Случилась однажды с одним знакомцем моим Петькой Ефимовым история, хоть и познавательная, конечно же, но при этом чрезвычайно неприятная. Было это давно, и исполнилось Петьке на момент этой истории чуть-чуть больше восемнадцати годков. Совсем немногим больше. А потому, раз уж так с возрастом приключилось, почти незамедлительно по окончании средней школы, осенью того же года, родимый военкомат прибрал Петьку в ряды Вооруженных сил Советского Союза, нисколько не смущаясь его недавним школьным прошлым. Произошло это по той причине, что Петька наш октябрьский. Под самое завершение этого прекрасного осеннего месяца мама его ко всеобщей радости когда-то родила. В аккурат в один день с тогда еще существовавшим и в полную силу здравствующим ВЛКСМ. Со Всесоюзным ленинским коммунистическим союзом молодежи то есть. С комсомолом, если уж совсем по-простому.

Ну и вот, родился он, значит, под занавес осени, и вроде бы ничегошеньки в этом страшного нет, но потому как у нас начало календаря учащегося или дошкольника какого-нибудь с первым днем осени совпадает, образовался в Петькином жизненном ритме некоторый диссонанс. Всем, кому уже очередной годок стукнул, при наступлении Дня знаний нужно в следующий класс или более старшую группу на воспитание и обучение следовать, а у Петьки нашего к тому самому первому сентября по «пачпорту» еще нужного возраста не наступило! Всем первоклашкам, на торжественной линейке бантами и белыми рубашками сверкающим, уже по семь, а он, бедолага, еще почти два месяца в шестилетках ходить должен. Да-а-а-а… Ситуация! Нет, ну в детский садик его, конечно же, приняли без оглядки на возраст и дату рождения. Там вообще всех берут. Берут и, лишь на косвенный признак прожитых лет опираясь, по разным возрастным группам распределяют. Ну а потому как они, дошкольники эти, лет и зим еще не сильно много прожили, то делить их сравнительно просто, и групп таких, как правило, много не бывает.

Так и Петьку в детсад взяли, когда ему «чуть больше трех» стукнуло, и в группу с такими же, которым «где-нибудь около трех», определили. И дальше все как по писаному: с каждым новым первым сентября Петька со своими одногоршечниками по карьерной лестнице дошкольного учреждения в рост шел. До тех пор шел, пока под самый финал подготовительной группы с необходимостью в первый раз в первый класс сходить не столкнулся. Вернее, это даже не он, а мама его, замечательная женщина Надежда Алексеевна, со всей красотой и неизбежностью возрастного казуса лоб в лоб встретилась. И дело тут в том, что всем без исключения одногруппникам, с которыми Петька за три года детсадовской жизни почти сродниться успел, на момент выпускного утренника полновесных семь лет стукнуло или уже летом стукнуть обещало, а вот Петька по причине своего осеннего дня рождения все еще сопливым шестилеткой по закоулкам детсадовского корпуса шастал. И даже больше, к первосентябрьскому букету ему так семи лет и не наступило бы, как ни старайся.

И выходило тогда по законам неумолимой природы, что Петьке, если на то воля его мамы случится, в школу не возмужавшим семилеткой, а малость недозревшим шестилеткой идти следовало. Самого Петьку и сотоварищей сей факт не сильно смущал, а вот мама малость засомневалась. Не в том засомневалась, что Петька физически школу не потянет, нет. Петька, хорошей наследственностью одаренный и богатым южным климатом обласканный, вырос мальчуганом рослым и вполне себе крепким. На голову выше своих сверстников, с розовой, блещущей задором и бодростью рожицей. Здоровеньким, одним словом, мальчуганом вырос Петька. Тут не в габитусе все дело, нет. Задумалась Петькина мама о том, что неокрепший мозг розового шестилетки очень сильно уступает в своей мощи зароговевшей психике возмужавшего семилетки. Очень сильно об этом Петькина мама задумалась. А тут еще и воспитательница сердобольная, которая в Петьке души не чаяла, убедительно сообщила маме, что «дополнительный годочек детства еще никому вреда не приносил» и что «успеет еще по школе-то помыкаться, горемыка». Мама с аргументами жизненно опытной воспитательницы согласилась полностью и потому решила Петьку еще на один год в подготовительной группе оставить. Для того чтобы в двойном повторении уже пройденного курса «молодого дошколенка» смог Петька как следует к суровым школьным будням подготовиться.

Вот по этой самой причине и пошел наш Петька в школу пусть и семилетним малышом, но вполне себе сформировавшимся восьмилеткой, отстав от своих детсадовских закадык прошлых лет аж на цельный год школьного обучения. И не имело бы это никакого значения, если бы не приказ министра обороны СССР, товарища Устинова Дэ Фэ, повелевший в осень 1985 года взять за микитки всякого, кому на тот момент восемнадцать годков исполнилось, и со всей отеческой заботой и максимальной нежностью в ряды Вооруженных сил препроводить. На цельных два года препроводить. Бегать от армии тогда у большинства мужского населения было не принято, и потому потянулась в военкоматы нескончаемая вереница призывников свое здоровье на медицинской комиссии доказать и на пару лет из дома по государственным делам отъехать. И хоть министр «Под ружье!» в сентябре приказал, когда Петьке все еще семнадцать лет исполнилось, от армии его это все равно не уберегло, потому как длилась призывная кампания три полноценных месяца, и в самый ее разгар свершились-таки Петькины искомые восемнадцать. Тогда свершились, когда эта самая кампания только-только свой разбег набрала. Ну а потому как в советских военкоматах всякий гражданин, за ружье держаться способный, на обязательном воинском учете состоял, его, сердешного, если он особых противопоказаний к тому не имел, в установленное время и в установленном порядке призывали Родине послужить и накопившийся гражданский долг вернуть. Желательно – с процентами.

Не минула и Петьку чаша сия.

В аккурат между торжественным салютом в честь его дня рождения и общегосударственными праздниками в ознаменование Великой Октябрьской социалистической революции принесли Петьке, вчерашнему школьнику, клочок серой бумажки с пугающим названием «Повестка», пропечатанным по самому верху типографским шрифтом. Сообщалось в ней, в этой самой повестке, что областного военкома, целого полковника, не сильно беспокоит тот факт, что Петька всего четыре месяца назад на выпускном вечере белого вина почти что допьяна напился, а еще полгода назад озорным школьником с портфелем на занятия бегал. Нисколько его, военкома, это не интересовало. Исполнилось, мил друг, восемнадцать? Исполнилось! Не поступил в высшее учебное заведение? Еще как не поступил! Хворей хронических, контузий головного мозга или еще каких-нибудь противопоказаний в виде инвалидности не имеется? Совсем не имеется! Ну а в таком разе чего кота за хвост, будто он резиновый, тянуть и время понапрасну тратить? Нет в том никакого смысла. Так что будь любезен, Петька, позавчерашний школьник, в сегодняшние солдаты «ша-а-а-а-агом, а-а-а-арш!».

Не сильно сопротивляясь велениям судьбы и приказу министра обороны, Петька, вооружившись трехдневным запасом пищи, чистым нижним бельем, зубной щеткой и новой расческой, в аккурат на День милицейского работника убыл из родимого дома для исполнения почетного долга каждого мужественного гражданина СССР. О том, как доехал и как его приняли в дружной семье военнослужащих, рассказывать не буду, потому что коротко все это, скучно и не интересно. Скажу только, что более ранние романтические представления Петьки о службе в армии практически не оправдались, а вот смутные предчувствия предстоящих невзгод и рассказы старших парней о «тяготах воинской службы» реализовались аж троекратно.

Оказавшись в чуждой и временами неоправданно агрессивной среде, растерялся наш Петька поначалу, и честно нужно сказать, в первые месяцы несения своего армейского повиновения вид от этого имел весьма близко напоминающий велосипед, на который натянули солдатский мундир, торчащий во все стороны неопрятными складками. Настоящего солдата, коему вид иметь следовало бравый и залихватский, в том Петьке можно было распознать только по погонам и кокарде, а розовое, почти детское личико еще долго выдавало в нем недавнего школяра. Взгляд его был слегка растерянным, а на лице круглыми сутками отражалось мучительное желание скушать чего-нибудь из съедобного, и желательно – сладкого. Поверх всей этой картины, ярко живописующей юного призывника-первогодка, хорошо читались две основные мысли. Первая: «Блин! Да за что же мне все это?!» и вторая: «Мама моя, роди меня обратно! До дембеля-то еще целая вечность!» Причем вторая мысль терзала Петьку куда как сильнее первой.

Будучи мальчиком начитанным, о гражданском долге каждого мужского человека в СССР и законе «О всеобщей воинской обязанности» Петька знал хорошо, и потому ответ на первую терзающую мысль он давал сам себе: «Не „за что“, Петя дорогой, а „почему“! А потому, дружище, что Родина так повелела!» Ну а получив вразумительный и, что самое главное, совершенно логичный ответ, Петька от неопределенности причины наступившего черного периода расстался полностью и расстраиваться перестал. А вот горечь от предстоящей вечности в ожидании славной демобилизации ясного и логического ответа и обоснования под собой не имела и посещала Петьку по три раза на дню все первые месяцы службы. Шесть месяцев, если быть точным.

И если с необходимостью отдавать свой гражданский долг он хоть как-то мог смириться, то с вечностью что-либо сделать было решительно невозможно. Тянулась она, как тугая патока, и ускоряться не хотела ни в какую! Каждое утро дней до дембеля по-прежнему оставалось несколько сотен, и это, согласитесь, когда тебе не сильно нравится в армии, факт совсем не радостный. Ну а через шесть месяцев, пообтершись и научившись правильно носить ХБ, морду приобретя хитрую и молодцеватую, часто задумываться о бренности бытия и предстоящей вечности Петька перестал. И даже если вспоминал о том, что ему тут еще год с хвостиком мытариться, то только в тех случаях, когда от родителей или от закадычного друга Ильхама, с которым еще со времен их ползункового детства дружил, письма с описанием событий его родного двора получал.

Важно сказать, что вырос Петька в сильно южном городе. Настолько южном, что вся остальная страна, в нарушение непреклонной географической логики и неумолимых законов физики, всегда располагалась строго на север. Солнечных дней в этом городе странным образом было больше трехсот шестидесяти пяти в год, а снег выпадал на пятнадцать минут два раза за зиму, ну, просто так, чтобы о нем как о природном явлении не забыли. В январскую «стужу» Петькина мама, собирая его в школу, настойчиво увещевала надеть пиджак, потому как: «На улице сегодня сильно холодно – всего плюс десять!» И, надев тот самый пиджак, добежав до школы за несколько коротких минут, умудрялся Петька по пути замерзнуть до синевы на губах и окоченения в пальцах всех своих конечностей. Февральские же плюс двадцать казались всем жителям того города благословением Господним и долгожданным потеплением после долгой, аж в целую неделю продолжительностью, и изматывающе лютой зимы с неимоверными морозами в плюс пять градусов. Плодородие же в этих краях было такое, что, к примеру, лопату, в землю воткнутую, надолго так оставлять нельзя было ни в коем случае. Черенок корни пускать начинал и свежими ветками обрастал, зараза! А уж фруктов и овощей всевозможных там в таком изобилии произрастало, что почти круглый год их прямо с грядок и веток от пуза и немытыми руками кушать можно было.

И еще одна радость была в том городе: со стороны сопредельного государства, носящего скромное название Афганистан, хорошим таким, жирным потоком лилась контрабанда всевозможная, в себе материальные блага загнивающего Запада несущая. Промышляли этим благородным ремеслом все без исключения, кто хоть какую-то возможность имел на законных основаниях через пограничную реку переправиться и там, в дуканах афганского городишки с красивым названием Хайратон, капиталистическим ширпотребом отовариться. И водители автотранспортного предприятия, которые по межгосударственному соглашению в соседнюю республику ежедневно фурами материальную помощь от дружественного советского народа возили. И работники речного пароходства, которые по реке, границей между государствами служащей, баржи и иные кораблики в нуждах народного хозяйства сопредельной страны гоняли. И всевозможные работники торговых представительств и внешнеторговых банков великого на тот момент и еще сильно могучего СССР. Да и сами пограничные стражи, чего уж тут греха таить, в этом дружном оркестре изворотливых индивидов отнюдь не последнюю скрипку играли.

По этой причине гражданам, проживающим в Петькином городке и имеющим достаточно средств, чтобы заплатить за иностранный ширпотреб, не составляло никакого труда шляться по улицам в настоящих Levi's и Adidas, а дома с упоением рассматривать видеофильмы о крикливом Брюсе Ли на японском видеомагнитофоне, купленном, правда, за половину стоимости двухкомнатной квартиры. Ну а дальше, после того как удовлетворялся спрос местных горожан, все это заграничное богатство, естественно прирастая в цене, расползалось по необъятным землям Советского Союза, обогащая неимоверно всякого Петькиного земляка, который это иностранное барахло из сопредельного Афганистана умудрялся привозить.

Однако, если сказать по правде, Петькина семья финансовым избытком почти никогда обременена не была и похвалиться пресыщенностью на бытовом уровне попросту не могла. Не на все и не всегда денег хватало. Тем не менее и у него годам к восемнадцати уже были свои собственные фирменные джинсы, а в доме имелся пусть и старенький, но все-таки двухкассетный магнитофон, произведенный на свет известной японской компанией в славном японском городе Кадома, что раскинулся в не менее славной префектуре Осака. Поэтому, будучи облагодетельствованным прекрасным звуковоспроизводящим прибором, обменявшись кассетами со всеми знакомыми и незнакомыми раз по десять, мог Петька на слух, уверенно и безошибочно, отличить Сьюзи Кватро от Фредди Меркьюри. А альбомы «Битлз» мог перечислить по названиям и годам выхода, даже если его с этим вопросом посреди ночи ведром холодной воды разбудить.

Вот в таких вот замечательно интересных условиях и вырос наш Петька. Свободным, как южный ветер афганец, и крепким, как мореный саксаул. Горести бытия и жизненные невзгоды пропускал он через себя, не сильно кручинясь, проявляя при этом истинные и лучшие качества преданного ученика древнегреческого товарища Зенона Китийского. Согласитесь, ну ведь не повод же это вовсе, руки заломив, в трагедию уходить и в душевные терзания пускаться, если тебе от отца за разбитый радиоприемник, к примеру, или за карбидовую бомбу, во дворе звучно взорванную, экзекуция ременная светит. Чего тут в мучительных предчувствиях терзаться, катастрофического исхода ожидая? Не нужно вовсе, потому как лишнее все это. Совсем ведь не сложно из дома на пару-тройку дней удалиться, дабы рассерженному прародителю гневные очи не мозолить. Всего и делов-то! Поспал на уличном топчане под тенистым виноградником, тем же виноградом с утра подкрепился, и вперед – нас ждут великие дела! Месить босыми ногами пыль улиц и мутить деяния, близкие по тяжести с уже разбитым приемником и взорванной бомбой. А через пару дней и возвернуться можно, потому как и про приемник уже забывать начали, и по Петьке уже малость заскучали. В общем, не жизнь, а сказка. Оттого, такой сказочной жизнью взращенный, представлял собой Петька яркую и насыщенную смесь из любознательного пионера, почти отличника времен социалистического общества и пронырливого беспризорника Гавроша, проживавшего некогда в Париже времен Июньского восстания. Замечательный и примечательный мальчик, одним словом.

Сейчас-то Петька, конечно, мужчина хоть куда! Отец семейства и уважаемый гражданин. Взгляд грозный, голос командирский, поступь тяжелая. Что ни на есть орел! Теперь-то на нем то самое ХБ, а то и «парадка», свободный крой гражданского костюма имеющая, не только пуговицами не сойдутся, нет, они на его внушительную фигуру, за сто двадцать килограмм перевалившую, теперь просто-напросто не налезут. Из него теперь, если весь нынешний вес поровну поделить, почти двух прежних Петек сделать можно. Да и Петькой его теперь мало кто называть отважится. Он теперь для всех Пётр Сергеевич. С уважением и причитающимся пиететом, понимаешь! Но всякий, кто с ним, как и я, лично знаком, может непосредственно из первых уст выведать, что в этой истории не вру я ни одним, даже самым маленьким словом и что все оно так и было на самом деле.

Ну и вот… Такой вот свободолюбивый и музыкально продвинутый Петька ровно в срок, на то положенный, отправлен был служить в ряды, тогда еще Советской армии на два действительно длинных года. Как это на его внешнем виде и мировоззрении отразилось, я уже выше сказал. Не так чтобы радостно и лучезарно, если честно, отразилось. Но тут удивляться нечему. С ними, которые в свои восемнадцать лет стукнувшие Родине служить отправлялись, тогда почти со всеми так было. Первые полгода службы все как один кислые и нескладные «Петьки», в тоске по родимому дому изнывающие и тот факт, что Родине задолжали и время пришло долг сполна отдавать, от всей души порицающие. А вот в последние полгода служения Отечеству, когда уже шесть пар сапог до дыр заносят и близость встречи с домашним очагом почувствуют, смотрятся вчерашние мальчишки уже никак не хуже, а может быть, даже и получше, чем киношный Джон Рэмбо, с его здоровенным ножом и раскрашенной физией. Ну прямо боевые тигры, безропотно переносящие все без исключения тяготы и невзгоды! Казарма уже как дом родной, кроме как строем, ходить уже не умеют и при дембельском расставании горючими слезами горько рыдают, в вечной дружбе до самой гробовой доски друг другу клянясь.

Нужно, однако же, сказать, товарищи дорогие, что, когда военком для Петьки род войск выбирал, в котором ему, Петьке, честно и самоотверженно послужить предстояло, сфартило нашему герою-призывнику значительно. Побродив остро заточенным карандашом по списку возможных мест службы, от холодных причалов Северного флота, где славному Петьке, ставшему матросом, не два, а целых три года служить пришлось бы, до «уютных» бараков строительного батальона, расположившегося в глухой лесотундре Дальневосточного военного округа, военком, пребывавший тем днем в бодром здравии и добром расположении духа, ткнул куда-то в середину длинного перечня войсковых частей и, удовлетворенно хмыкнув, сказал: «Ага-сь…»

Хмыкнул и отправил Петьку не абы куда, к черту на кулички, а в целую ставку Южной группы войск СССР. А это, товарищи дорогие, не шутка вовсе! Это главный штаб и центр управления аж тремя военными округами! Это совсем немножечко пониже Министерства обороны будет. Круто, помпезно и престижно. Да и город, где этот штаб располагался, среди народонаселения считался южным и теплым, куда как более пригодным для несения воинской повинности, нежели какой-нибудь Оймякон, предположим.

Южным? Ой, мамочки мои, ну смешно же! Он, город этот, на полторы тысячи километров севернее Петькиной малой родины расположился и, на Петькин взгляд, был морозной северной Тмутараканью, хоть и имел статус столицы большой, тогда еще совсем советской социалистической республики. Впрочем, обращать внимание на Петькины представления об истинно уютных городах в то время вовсе не стоило. Совершенно не стоило. Он настолько любил свой маленький городишко, самым загадочным образом одновременно утопающий и в густой пыли, и в пышно цветущей зелени, что не променял бы все чудеса Монмартра и величие острова Манхэттен на местечковый уют своих родных улиц и закоулков. По правде же говоря, город, в котором расположился ставочный штаб, был настолько древним, что в момент его основания даже бумагу еще не изобрели, чтобы факт сей в письменном источнике задокументировать. А архитектурой своей, как старинной, так и новейшей, кухней национальной, богатейшей и многообразной, а также теплым гостеприимством местного народа город этот, как тогда, во времена стародавние, так и теперь пленяет и восхищает всякого, кто в него приехать удосужится. Ему, городу этому, в свое время даже Михаил Боярский в роли неуемного Д'Артаньяна хорошо поставленным голосом благодарность воспевал. Именно так! Скачет на лошадке, плюмажем на голове потрясывает, ус крутит и во все горло «Мерси, Баку!» орет.

Хороший город, одним словом. Заслуженный.

Ну так вот, штаб этот самый, ставочный, в котором Петьке послужить надлежало, в самом центре этого прекрасного города располагался. Располагался и территорию при этом занимал огромнейшую, на всякий случай пятиметровым забором от гражданского населения отгороженную. Но при всем при этом, вопреки ожиданиям всякого гражданского, взиравшего извне на почти тюремный забор и в вопрос не посвященного, внутреннее пространство штаба выглядело вовсе не как военный полигон или, положим, внутриказарменное пространство, нет. Выглядело и благоухало это замечательное пространство как богатый дендропарк, в многообразии растительности практически не уступавший тайскому тропическому саду Нонг Нуч. Очень сильно не похож был этот почти круглогодично цветущий рай на объект военной инфраструктуры. Совсем не похож. Ни тебе бетонных кубов штабных многоэтажек, ни казарм солдатских, ни плаца разлинованного, ни суеты круглосуточной. Исключительно аллеи тенистые, в растительном богатстве утопающие, клумбы да розарии всяческие, яркими розами цветущие и ароматами своими, как парфюмерный магазин, благоухающие.

Ну а потому как климат тут был, действительно, теплый, да еще и мягкий, морю прилегающему благодаря, богатство растительности в ставке было по-настоящему поразительным. Неустанными стараниями многих поколений садовников, с самого основания штаба здесь над зелеными насаждениями радевших, утопала территория ставки в представителях флоры практически всего земного шара. Привычные клены, тополя и березы перемежались с не менее привычными елками и соснами, но тут же богатыми мазками разбавлялась эта идиллия смешанного леса средней полосы уже незнакомыми рододендронами, кипарисами и бугенвиллеями. А в некоторых, особо солнечных местах произрастали даже пальмы, магнолии и остролистные агавы.

Поговаривали, что где-то в самой глубине, в самом что ни на есть укромном уголке ставочной идиллии, существовал фруктовый сад, дарящий столу верховного командования и сочные яблоки с грушами, и наполненную сахаром черешню с вишней, и горящий пламенем благородных рубинов гранат. И даже такой, тогда мало кому известный плод, как фейхоа, на стол командования из этого сада прибывал. Кусты же, цветущие и нецветущие, в разнообразии своем вообще никакому учету не поддавались. Много их тут было. Самых разных форм, расцветок и наименований. Так много, что и не перечесть. Рай, одним словом, а не военный объект союзного значения.

В раю же этом, в отличие от обычных строевых частей, где от бравого ефрейтора до целого полковника еще восемь видов воинских званий бултыхалось, в основном два вида кадровых офицеров всего-то и служило. Генералы да прапорщики. Ну а потому как еще Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин справедливо заметил, что генералов без мужика ну никак не прокормить, а прапорщики от роли простого народа всегда ловко уворачиваются, в ипостась неустанно трудящихся мужиков в том штабе определили обычных солдатиков, вынужденных пару лет любую службу, какую Родина прикажет, нести и не возмущаться. Вот в это-то удивительное место Петьку служить и отправили, потому как генералам рядовой солдатик очень полезен и необходим.

Генералы же, в этом прекрасном раю в служении Отечеству утруждавшиеся, как им это и положено, высокую военно-стратегическую ответственность на себе несли. И от ответственности такой обязаны были генералы, все как один, выглядеть сурово и отважно, потому как и пост, и доверие возложенное, и положение высокое обязывают! Идет, бывало, такой генерал по тенистым аллеям, из корпуса в корпус по неотложным военным делам неторопливо следуя, и сразу видно – большой и совершенно ответственный чин перед тобой. Осанка, выправка! Взгляд суровый и испепеляющий! Мастодонт, а не человек! Глыба! У него фуражка такая, что под ней песочницу детскую от дождя укрыть можно, а лампасы на штанах в два раза Петькиной ноги шире, к примеру. Да и лампасы-то всё разные: и синие, и красные, и зеленые! Особенно васильковые хороши. Не лампасы, а феерия цвета! Залюбуешься.

А как мундир парадный такой генерал наденет, так диву даешься, какую неимоверную физическую силу человек внутри этого мундира обретает. Такой вес золота в шитье и бронзы в медалях поднять, да еще и уверенно на себе нести только два вида людей себе позволить могут: штангисты и генералы. Да такой генерал у любого встречного «не генерала» вызывал дрожь в коленях, слабость в кишечнике и жгучее желание куда-нибудь поскорее спрятаться. Ну а потому как войн в стране, слава Богу, уже давно не было и, еще большая хвала Всевышнему, в ближайшее время не предвиделось, генералам тем только и оставалось, что парой вещей заниматься: проводить всевозможные учения, а между учениями, в ознаменование успешного окончания оных, дружественные встречи и междусобойчики организовывать.

Учения проводили грандиозные. И в полях, и в лесах, и в пустынях разнообразных, и даже на морских, речных и океанских просторах те учения устраивали. В общем, в любых ландшафтах, коими страна наша и по сей день богата. Нагонят, бывалоча, войск и техники, заставят их в дыму и грохоте друг за другом с радостными воплями носиться, а сами в штабах над картами глубокомысленно склонятся и линию генерального наступления разноцветными карандашами рисуют. Стратегически мыслят, понимаешь. Ну а потом, как сами вдоволь накомандуются и войска под самые гланды учебной войной утомят, за успешные учения и высокие показатели воинской подготовки друг другу по медальке выдадут. Заслужил, генерал, носи с честью.

Ну а как с первым занятием с большим успехом управятся, так тут же без промедлений ненужных ко второму ключевому занятию приступают. Нужно же как-то и былое вспомнить, и недавние учения в деталях обсудить, и новые учения обязательно спланировать! Да и свежую медаль «обмыть» обязательно требуется, а то носиться не будет. Да мало ли у генералов поводов и причин найдется, чтоб в кругу себе подобных приятно время провести? Завсегда найдется. Оттого и проводили они множество свободного времени в тех самых посиделках в самом разном составе и в самых разных местах. Когда в штабе, когда на даче какой или, положим, на кордоне охотничьем, а когда, глядишь, и в баньке. Ну, а поскольку генералы за долгие годы службы многие вещи самостоятельно делать отучились и праздничные «чаепития» самостоятельно проводить уже затруднялись, на такой случай в штабе как раз прапорщиков полно присутствовало. Нет, не офицеров, что пониже генералов будут, а именно прапорщиков.

Прапорщик, он ведь какой? Он неуничтожимый и вечный! Он в любой среде прижиться может и в любой ситуации чем свое домашнее благосостояние увеличить найдет. Найдет, домой принесет и дальше искать пойдет, потому как нет предела совершенству. И уничтожить прапорщика практически невозможно. Все ему нипочем! Хоть взрыв ядерный, хоть гнев генеральский испепеляющий. Восстает из пепла практически мгновенно. Глядишь, ну вот только что в пыль и прах втоптан был и вдруг ра-а-аз – бодр и весел! Опять что-то такое, как муравьишка усердный, бойко в сторону своего жилища тащит. Но при этом так грамотно тащит, что и вверенное ему, прапорщику, хозяйство каким-то чудесным образом напрочь не разваливается и функционировать продолжает. Хоть ты такому прапорщику гаражное, хоть подсобное хозяйство поручи, а хоть и банный комплекс в управление передай, все одно – и транспорт поедет, и поросята завизжат, и пар отменный к нужному времени в парную подан будет. И не важно совсем, что бензина с мясом дома у того прапорщика кратно больше, чем в родной части. Главное, чтоб работа работалась и служба шла.

Ну вот и сложился у генералов с прапорщиками симбиоз. Эти, большие, те, что с лампасами, дела великой военной важности вершат, а другие, те, что мелкие, но юркие до невозможности, этим первым полное жизнеобеспечение оказывают. Ну а солдатики вроде Петьки для дел совсем уж мелких или неприглядных требуются. Ну, не станет же целый прапорщик машину ассенизаторскую водить, баньку собственноручно протапливать и после бурной генеральской встречи эту самую баньку усердно драить? Или, к примеру, бассейн какой от водорослей и инфузорий всяческих тщательно отмывать? Для этого завсегда солдатик найдется. Он животная бессловесная и все, что ни прикажешь, в обязательном порядке исполнит, а потом тихонько в казарму на ночную подзарядку уползет. Незавидна, одним словом, роль и участь простого солдатика в этом, как сначала могло показаться, раю земном.

Петьке же нашему, однако, повезло еще раз.

Тут, если поглубже разобраться, Петька наш – большущий везунчик. Боженька его постоянно по головке гладит и щедростью своей одаривает, даже теперь, когда он повзрослел и заматерел порядком. Сфартило ему и тогда, в годы армейской юности. Его, когда в это высококомандное учреждение служить взяли, на кодировщика секретного отучили и в специальном секретном отделе, где всякие генеральские приказы зашифровывались-расшифровывались, на постоянной основе служить оставили. Ну а потому как приказы и распоряжения генеральские, каковые обязательно шифровать и кодировать требовалось, круглые сутки непрерывным потоком лились, Петьку на хозяйственные работы или в наряд какой, по кухне, допустим, отправить никак невозможно было. А оно и верно, пойди-ка попробуй кодировщика на свиноферму или в прачечную отправь. Да пока он там с лопатой и корытами возится, столько нужных приказов незакодированными и неотправленными останутся, что вся армия в один миг в ступор впадет и погибнуть ни за грош может. Потому никак нельзя кодировщика от его шибко тайных машинок отвлекать. Пусть уже сидит себе и про хозяйственные работы не мечтает даже. Ну он и сидел, и не мечтал. Оттого и получалась у Петьки не служба тяжкая, а почти что малина. И не просто малина, а малиновое варенье, со сгущенным молоком в равных долях замешанное и на творожное кольцо толстым слоем намазанное. Служи – не хочу! Да только так получилось, что сам Петька этот поток везенья глупостью своей оборвал решительно и бесповоротно. И вот как оно все произошло.

Был у Петьки, как у всякого нормального рядового и как тому в каждой армии быть положено, свой собственный командир. Звали командира ротный прапорщик Богдан Миронович Загоруйко, по прозвищу Картофан. И в душе своей, и в большинстве поступков своих Загоруйко был человеком неплохим и временами даже где-то добрым. В самодурстве неуправляемом или из извращенного удовольствия, чтоб самолюбию потрафить, солдатиков Богдан Миронович никогда не третировал и иногда даже сынками своими в глубине души считал. Новеньких же типа Петьки иногда подкармливал домашними разносолами, а по ушедшим дембелям время от времени скучал. Тайком от всех и не по каждому, конечно же, но таки скучал.

Родился Богдан Миронович на благодатной Западной Украине сразу после Великой Отечественной и за годы детства своего насмотрелся всякого. Единственное, что не коснулось его тонкой детской психики и неокрепшего организма, так это голод и недостаток пропитания. В местах, где Загоруйко вырос, из-за плодородия и необычайной щедрости природы вопрос дефицита пропитания никогда не стоял. Что покушать было в неисчерпаемом количестве и в изумительном качестве. Всегда. Так что вырос из мелкого мальчишки Богданчика здоровенный детина почти в два метра ростом и ровно столько же в ширине плеч. Призыв его для службы в Советской армии открыл перед ним широкий и необъятный мир, где, как оказалось, кроме родного села и областной столицы, славного города Луцка, существует целая цивилизация, в которой люди говорят не только по-польски, а городов с населением аж в сто тысяч куда как больше, чем три.

В дополнение ко всем этим открытиям выяснил Загоруйко, тогда еще ефрейтор срочной службы, что родная армия настолько богата, а учет этому богатству настолько слаб, что человек, в определенных упражнениях умелый, немного от того богатства отщипнув, практически не рискует ничем и даже напротив, пользу Родине приносит. А все от того, что вместо имущества, домой ловко умыкнутого, в родную армию обязательно нового в двойном размере привезут, и стало быть, промышленность работает, заводы гудят, а советские труженики вовремя заработную плату получают. Ну чем не красота? Красота. Одного только в этой стройной и логичной схеме Загоруйке не хватало – собственного дома, куда все, изнуряющим трудом добытое, принести можно было бы. Ну не понесет же ефрейтор Загоруйко честно добытый ящик гвоздей в солдатскую казарму, где ему, военнослужащему срочной службы, с остальными такими же солдатиками в тесном дружеском кругу обитать положено. Ну, может, и понесет, конечно же, но только смысла в этом никакого.

Проблемка, однако же, оказалась незначительной и решалась легко и виртуозно. Нужно было в специальной школе малость поучиться и, звание прапорщика получив, в непомерно богатой армии навсегда служить остаться. И тогда обязательно квартиру служебную выдадут, и вещевым довольствием не обидят, и, вот ведь богатеи и расточители, еще и зарплату, вполне себе приличную, платить станут. Правда, в армии это называется денежным довольствием, но, как ни крути, все одно – зарплата. Ну вот согласитесь, друзья мои, что это замечательное и элегантное решение. Для государства, как мы уже сказали, экономически необходимое, а для Загоруйки материально обеспечивающее. Оттого не особо долго раздумывая и быстро жизненные планы, в которых он допрежь себя исключительно передовым механизатором и мужем агрономовой дочки видел, перекроил Загоруйко в пользу служения Отечеству и в прапорщики подался.

Прапорщиком он как и был, так и на пенсию в конце концов вышел, вполне себе справным. Не хуже и не сильно лучше остальных. И даже потому, что чувством жадности Боженькой обделен был и чрезмерным скупердяем не считался, в среде офицерской долгое время уважительно Мироновичем поименовывался. А вот в Картофаны ему окреститься не повезло из-за старинной армейской забавы – солдатиков, положенный срок сполна отслуживших, домой по демобилизации на все четыре стороны распускать. Как такая именная трансформация случиться могла и причем тут солдатики с корнеплодами семейства пасленовых, не у всякого в голове сразу в стройную конструкцию сложиться может. Да ни у кого, если всю историю в деталях не рассказать, сложиться не может. Но вы не переживайте, я сейчас все по порядку и в подробностях расскажу.

Для начала же, прежде чем я к картошке и Загоруйке полностью перейду, всем и каждому следует понимать, что в армии, как, впрочем, и на «гражданке», прозвища сами по себе не рождаются и к людям, до того момента собственными именами и фамилиями поименованным, ни с того ни с сего не прилипают. Для зарождения прозвища особые условия требуются. Вот назовут, к примеру, человека Кривым, а он ровный, как жердь сосновая! И что, вы думаете он до конца дней своих в Кривых проходить сможет? Это вряд ли. А вот если он по жизни прямой, как лазерный луч, но в дополнение к этому фамилию Криволапенко, например, имеет, так все очень даже может быть – Кривым на всю жизнь в общественном сознании останется.

Да вы для наглядности хоть близкого друга нашего Богдана Мироновича возьмите, такого же прапорщика, не совсем гордо, но все-таки носящего прозвище Нюх. Прапорщиком Нюх был не таким славным, как Петькин Загоруйко, и потому солдаты его не очень-то жаловали. Нюху же любовь и уважение рядового состава не требовались, поскольку был он человеком нелюдимым, замкнутым и на всякий вопрос имел собственное мнение и ответ. В общем, так себе, нелюдимый человечишко. Был он удивительно тощим и искривленным в нескольких местах своего длинного тела. Длинного, потому как эту худую штакетину, на которой форма любого, пусть даже самого маленького размера, болталась, как старый пиджак на огородном чучеле, называть «рослой» язык просто не поворачивался. Длинной – всегда пожалуйста, но рослой никак невозможно. Лицо Нюха, вытянутое в сторону огромного, заострившегося носа, больше напоминало морду любознательной крысы, которая в вечном поиске чего-нибудь полезного рассматривала всякий предмет вокруг себя как потенциальный объект кражи и присовокупления к своему домашнему хозяйству. Крал же он практически непрерывно и абсолютно все, что не было прикручено насмерть или не несло на себе отметки «совершенно секретно».

Оправдать такой образ жизни и служения Отечеству было нельзя, но понять вполне-таки можно. Все дело в том, что несчастный прапорщик обладал семьей неимоверных размеров. Детей у него было то ли семь, то ли девять. Назвать точное количество, если честно, затруднялся и сам Нюх, потому что, будучи вовлеченным в нескончаемую карусель служебного воровства, он сильно уставал и, придя домой, не всегда имел силы и желание пересчитать по головам эту шуструю массу детишек, которых в военном городке называли не иначе как «нюхи». Жена же его, женщина, изможденная нескончаемой беременностью, называть точную цифру отпрысков отказывалась из вредности и вместо числительного ответа всегда требовала денег. Еще немного денег. В конечном счете и сам Нюх, и его сослуживцы утеряли интерес к точным цифрам и всех Нюховых отпрысков именовали ротой. Ну или бандой, что по сути и смыслу было ближе к тому, что эта дружная ватага в военном городке вытворяла.

В дополнение же к постоянно растущему количеству наследников в семействе Нюха имелась еще теща, как-то приехавшая с внуками посидеть, но так и засидевшаяся, дочь этой тещи, сестра Нюховой жены, приехавшая вслед за тещей, потому как «маму одну оставлять нельзя и ей помогать нужно!», двое собственных детей тещиной дочери, каковых она, конечно же, не могла оставить одинокими, и ее же муж, который этих детей на свет народил и вместе со своим, сравнительно малым семейством прибыл на помощь всем взрослым и детям, перечисленным выше. Вот это-то неимоверное семейство, насчитывающее то ли пятнадцать, то ли семнадцать человек, это смотря как считать маленьких нюхов, висело тяжеленной плитой на кошельке прапорщика, потому как теща была уже пенсионер и на ее пенсию не очень-то разгуляешься, а свояченице со свояком найти работу в военном городке было достаточно затруднительно. Ну а раз затруднительно, решили родственники, то и пробовать не нужно. Неэффективная трата времени, понимаешь.

Теперь, я надеюсь, вы сами понимаете, по какой причине несчастный прапорщик, имевший вполне себе достойное денежное содержание, все-таки вынужден был превращать государственно-армейскую собственность в денежные знаки, принадлежащие исключительно ему? Все окружающие, зная такое бедственное положение несчастного главы семейства, негромко осуждая вороватого прапорщика, все ж таки с некоторым пониманием относились к вороватой форме его существования, лишь время от времени задавая ему два вопроса.

Первый: «Когда же ты, придурок, родню по домам отправишь?»

И второй: «Зачем ты, бедолага, столько детей настрогал и, по всему судя, останавливаться не собираешься?»

Про родню Нюх рассказывал, что выпроводить ее он пытался не один десяток раз, но эти, которых он вчера самолично на вокзал отвозил, каким-то самым непостижимым образом к вечеру следующего дня вновь оказывались в его коттедже, выделенном совестливым командиром эскадрильи, и радостно щебетали при его возвращении со службы. Явлению кормильца радовались, паскуды! Ну а на вопрос про количество детей Нюх, пожимая плечами, сообщал, что дети ему не очень нравятся. Ему сам процесс нравится, а дети – нет. И потому, видимо, до тех самых пор, пока его мужское здоровье позволяет ему этот процесс реализовывать, всем в городке следует вполне оправданно ожидать появления новеньких, громко орущих младенцев, грозящих пополнить собой Нюховую роту.

Проживая в непрерывной борьбе за существование, прапорщик Нюх был человеком нелюдимым и, сторонясь человеческой дружбы, товарищей не имел. Ну, может быть, за исключением Богдана Мироновича, с которым подружился он немного позже повествуемой истории. И то только затем подружился, что имел Богдан Миронович безграничную клиентскую аудиторию среди местного населения, в которую все уворованное Нюхом проваливалось мгновенно и без остатка. Как кирпич, брошенный в Марианскую впадину. Богдан Миронович, имея от этой «коммерции» пусть и скудные, но все ж таки дивиденды, товарищества с Нюхом не сторонился, но и в близкие друзья многодетного прапорщика никогда не стремился. Так что, по совокупности всего вышеперечисленного, нелюдимого и вороватого Нюха никак по-другому, кроме как этим самым прозвищем, не называли и, кажется мне, самоё имя с фамилией его запамятовали. Нет, ну кадровики, начальник штаба и особист, те, конечно же, истинное ФИО Нюха и знали, и помнили, но использовали крайне редко и в основном для написания в рапортах и приказах.

И вот ведь что во всей этой истории главное, товарищи дорогие, Нюх стал Нюхом отнюдь не в Петькином штабе, немного загодя до того, как с Богданом Мироновичем на ниве легкой наживы дружбу свел.

Служил тогда прапорщик, у которого на тот момент и имя, и фамилия в общении с товарищами использовались, в авиационном полку, предназначенном как раз для обеспечения средствами передвижения тех самых генералов, что в ставке войск служили. Самолетики там всякие, вертолетики. И даже летающая лодка Бе-12 там имелась. В поисково-спасательную службу входила. Странный, надо сказать, самолет. Выглядит он так, будто к большой лодке приделали крылья, изогнутые кверху на пример крыльев чайки, а для большей потешности через всю длину фюзеляжа, насквозь, здоровенное бревно с размаху вставили. Бревно выдалось длиннее лодки на пару метров, и потому что спереди, что сзади из воздушно-плавучего самолета на улицу по целому метру торчало. На самом же то деле это, конечно, не бревно никакое! Это выходы радиолокационного оборудования, с помощью которого эта летающая лодка все окрестности осматривает и ощупывает. Но выглядело смешно, если честно, и все время мучил вопрос, с какой именно стороны в Бе-12 это бревно поначалу вставляли.

Ну так вот, прапорщик Нюх на этих самых Бе-12 на военном аэродроме поначалу и служил. То ли по электрической части, то ли по механической, теперь совершенно не важно. Детишек у него тогда еще не больше четырех было, и теща, живущая в благословенной дали, еще не горела мечтами облегчить в его семье воспитательный процесс. Это, однако же, совершенно не мешало прапорщику тащить в сторону своего дома любой предмет, который можно было бы продать или выменять на иной предмет, более нужный в домашнем обиходе. Перечислять все богатство и ассортимент вещевого обеспечения Советской армии не имеет никакого смысла, потому как всего, и нужного, и того, без чего можно было бы обойтись, в армии было вдоволь и даже с некоторым избытком. Потому упереть домой, скажем, авиационный аккумулятор и потом его на три автомобильных перебрать сам Бог велел, потому как у родной Красной армии не убудет! Нет, ну не велел, конечно же, и даже, согласно восьмой заповеди, запрещал категорически, но что тут поделать можно было, если эти самые аккумуляторы целыми штабелями, почти никому не нужные, по всему складу расставлены, а ты, прапорщик, приказом командира части к ним смотрящим приставлен? Или как можно спокойно мимо авиационного керосина и дизельного топлива прогуливаться? Никак невозможно спокойно мимо керосина прогуливаться! Обязательно нужно несколько канистр отлить и потом по выгодной цене местным азербайджанцам продать.

Но лучше всего продавался спирт.

Спирта на аэродроме было не просто много, а неприлично много, потому как применялся он там в самых разных целях. И в обслуживании тонкой электроники для тщательного промывания контактов, и в заправке самолетов для антиобледенительных систем непосредственно. На промывку электроники спирту, как правило, требовалось немного, а вот в самолеты его заправлялось порядком. Инженеры-электронщики, которым чистейший, как слеза, спирт выдавался для промывки плат и чувствительных контактов, к полученной амброзии относились крайне рачительно и потому чистку вверенного оборудования предпочитали производить сухой тряпочкой, предварительно дыхнув проспиртованным дыханием на очищаемую поверхность. Получалось неплохо. Советская электроника, особенно военная, хоть и выглядела неказисто и так, будто ее из цельного куска металла топором вытесали, работала годами и вполне себе исправно, даже в адских условиях эксплуатации и при таком замечательном «обслуживании». Однако то количество спирта, которое электронщиками при такой сухой чистке «экономилось», не шло ни в какое сравнение с тем объемом, каковой заправлялся в антиобледенительные системы самолетов. Главкомовский Ту-134, в простонародье – «ТУшка», за расчетный час полета использовал столько спирта, сколько груженый КАМАЗ солярки на сто километров пробега сжигает. Среди пилотов и товарищей, близких к авиации, этот самолет помимо уже знакомого вам наименования «ТУшка», еще и второе неофициальное имя имел – спиртовоз.

Ну а потому как главком летал часто и далеко, только на нужды его комфортабельного лайнера спирта расходовалось столько, сколько на хорошей ликеро-водочной фабрике за пять рабочих смен по бутылкам разливалось. И это не говоря про все остальные летательные аппараты, коих на этом аэродроме было в достатке. Ну а раз летающей техники на аэродроме в достатке, то отчего же у офицеров и прапорщиков, на этом аэродроме служащих, в том спирте нужда должна быть? Ни в коем случае! Не должны ни в чем не повинные офицеры и прапорщики при таком спиртовом изобилии в нужде и худости прозябать. Ну а раз не должны, так и тащил этот самый спирт во все стороны каждый в силу своей наглости и живости ума. Кто в бутылочках из детской кухни скромно грамм по двести в каждый карман укладывал, а кто и бидон молочный, совершенно не стесняясь и открыто, в сторону дома волок. «Вот, типа, посмотрите, граждане дорогие, каков я семьянин замечательный! Сам с боевого дежурства еле ноги волочу, некормленый, непоеный, но о семье своей прекрасной забочусь и ни на минуту беспокоиться не перестаю! Молочка вот прикупил…»

Нюх же, понимая всю валютную ценность «огненной воды» и будучи человеком малопьющим, в нуждах своего личного хозяйства таскал ведрами, и денег, полученных от реализации военного спирта, ему с лихвой хватало на обеспеченную жизнь многодетного отца. Одно только его расстраивало и время от времени портило планы – спиртом, в отличие от аккумуляторов и гаечных ключей, заведовал не он. Другой прапорщик заведовал. А тот, вот ведь вредина и гадина, не всегда спирт на солярку менять соглашался. Наверное, потому не соглашался, что курс «один к одному», предлагаемый Нюхом, его мало устраивал. Знал спиртовой прапор, что литр солярки в нефтяном Азербайджане стоит примерно столько же, сколько литр газированной воды без сиропа, и что за литр спирта Нюх должен был бочку соляры приволочь, а не трехлитровой банкой перед его носом трясти. Нюха же предложение подобной пропорции оскорбляло до глубины души, и он после таких отказов в честном бартере обзывался «козлом» и обещал страшно отомстить.

Ну он и отомстил в итоге.

Спирт, которого было действительно много, в целях хотя бы частичной его сохранности, хранился в сорокафутовом морском контейнере и надежно запирался на ночь. Три висячих замка, надежно запирающих ворота, вкупе со стальными стенами контейнера не позволяли проникнуть внутрь ни злоумышленнику, алчущему халявного алкоголя, ни его дурным мыслям этим алкоголем завладеть. Да что там алчущий с его мыслишками? Ни мышь, ни крыса, ни даже очень мелкий комар не проскочат! Сохранно все и надежно хранимо, как в золотовалютном резерве швейцарского банка, одним словом.

Но и на старуху бывает проруха.

Случилось однажды так, что, на беду спиртового прапорщика, его очень срочно и очень требовательно призвал к себе командир эскадрильи, прогуливавшийся ради повышения собственной информированности по авиастоянкам. Уж чего там комэску именно от спиртового прапора потребовалось, то истории доподлинно не известно, но только чесанул военный Бахус на зов командования так быстро, что свою алкогольную пещеру Аладдина ни закрыть, ни запереть не удосужился. И ровно, как на беду какую-то, Нюху именно в этот злосчастный момент мимо тех полураспахнутых ворот в неизвестном направлении проследовать понадобилось. Идет он, значит, идет, никого вокруг себя не замечает, в мыслях своих что-то там такое про светлое будущее думает и вдруг видит – батюшки, а спиртовая-то не заперта и без пригляда на произвол судьбы брошена. Это ли не удача?! Это ли не везение?! Да они самые, что ни на есть! Пруха, так сказать, в ее самой полной и неприглядной выраженности. Абсолютная и бесповоротная пруха!

И вот что, по-вашему, нормальный, в меру жадный и немного мстительный человек в такой ситуации сделал бы? Думаете, ведро до краев из ближайшей бочки набулькал и смылся бы? Полагаете, всю бочку целиком в свои собственные закрома укатил бы? Ну-у-у, все может быть… Я бы еще такой вариант предположил, когда чрезмерно мстительный жадина сразу две бочки укатил бы. Но это сложно. Это силушку нужно иметь богатырскую, а ее у Нюха не было. По ночам всю растрачивал, да и с богатырем, если честно, его разве что служение Отчизне малость роднило, не более. Однако же она ему, силушка эта, и не потребовалась вовсе от того, что не таков был наш Нюх, чтобы на всякую мелочь типа ведер с бидонами размениваться. Умнее он был, да и мыслил масштабнее. Ну а поскольку Нюх образование имел малость техническое, масштаб сообразительности, наложенный на инженерную науку и помноженный на смекалку вороватого ума, породил на свет Божий совершенно неожиданное решение: он использовал сварочный аппарат. Да, да, вы не ослышались, именно его – сварочный аппарат. Тот самый, который с электродуговой сверкалкой и россыпью раскаленных искр из расплавленных ошметков.

В этот момент всякому, кто не знаком с конструкцией контейнерных дверей, станет совершенно непонятно, при чем тут спирт, бочки, бидоны и сварочный аппарат. Как вообще пожароопасный электроприбор может совмещаться с летучей и чрезвычайно легко воспламеняющейся жидкостью в едином пространстве цельнометаллического контейнера? На самом же деле все объясняется чрезвычайно просто: гайки. Гайки и болты. Те самые гайки с болтами, которыми стальные воротины контейнера к здоровенным петлям насмерть прикручиваются. Ну, не так чтобы совсем уж насмерть, если честно. Болты, торчащие своими шестигранными головками на улицу, если к ним нужный ключ подобрать и недюжинную силу приложить, конечно, как это и положено болтам, немного проворачивались. Это правда. Но вот гайки, каковые изнутри контейнера к этим самым болтам присобачены, приржавев малость от морской сырости, вертелись вместе с болтами, не ослабляя своей хватки даже на половину витка резьбы. Не отворачивались, одним словом. Ни в какую не отворачивались.

Нюху сей факт был хорошо известен, потому как он уже несколько раз пробирался к воротам в вечерних сумерках и, не убоявшись суровых часовых, которые при случае и пристрелить могли, эти самые шестигранные головки болтов гаечным ключом вертел во все стороны. Идея его была незамысловата и проста, как все гениальное: если уж ворота заперты на три амбарных замка и отворить их по причине запертости возможным не представляется, то отчего бы обе воротины, надежно сцепленные охранными устройствами, не снять целиком? Снять, необходимое количество спирта из бочек нацедить и потом на место прикрутить, тем самым факт своего присутствия и небольшой утери спирта от спиртового прапора скрыв. Все чинно, все красиво, все благородно!

Тут главное – не встретиться с каким-нибудь ответственным и бдительным часовым и изо всех сил постараться не быть им убитым при попытке расхищения социалистической собственности. Тут да, тут определенные риски были, конечно же. Но Нюх, человек по природе своей настолько же настойчивый, насколько и бестолковый, учитывая всю возможную доходность алкогольной операции, с таким риском смириться смог. Смог, и время от времени заявлялся с гаечным ключом проверить, не разболтались ли гайки и не пришла ли уже светлая возможность открутить ворота настежь. Но нет. Соленая влажность близлежащего Каспия, несущаяся на аэродром непрерывными волнами морского бриза, покрыла резьбу болтов плотным налетом ржавчины и сцепила гайки, так же малость приржавевшие, с этой резьбой насмерть. И оттого казалось, что с экспериментами по откручиванию можно было бы и закончить, махнув на идею рукой и похоронив ее, такую светлую и замечательную, под немилосердным натиском погодных условий.

И он уже было так и поступил, но вдруг на тебе – такая удача! Ворота не заперты, а спиртового Цербера за какую-то неведомую провинность командир фейсом по бетону вертолетной площадки возит. Не зная латыни и потому, совершенно не ведая смысла фразы Fortis fortuna adiuvat[1], Нюх проявил невиданную смелость и решил немедленно воплотить давнишний план с гайками, молниеносно дополнив его некоторыми техническими деталями, коих в более ранней версии не существовало. Умчавшись пыльным галопом в сторону своих мастерских, вернулся он оттуда буквально через несколько минут, волоча на своей тощей спине небольшой сварочный аппарат, работающий от обычной электрической сети. Аппарат был произведен в Советском Союзе и потому весил, как промышленный трехфазный сварочник, произведенный в какой-нибудь экономной Японии. Спина Нюха хрустела, а сам он, пунцовый от напряжения, обливался потом, стекавшим с него бурной Ниагарой. Прапорщицкий китель взмок не только под мышками, но и по всей своей поверхности, поменяв из-за этого цвет со светло-зеленого, выцветшего хаки на грязно-бурый цвет нильского крокодила, а бегущие по щекам капли размером со среднюю вишню оставляли на нечистом лице Нюха светлые полосы омытой кожи.

Но это было неважно. Совершенно неважно! На это не стоило обращать внимания и терять драгоценные минуты на протирание обильной влаги. Нужно было действовать, потому как командирский задор в отношении метилового сторожа мог завершиться в любую минуту и тот, взбодренный, но не поверженный, грозил возвернуться к боевому посту в любой, самый неожиданный момент. Скинув сварочный аппарат со спины, Нюх одним движением размотал длинный провод питания и, юркнув внутрь контейнера, пахнущего дырявой канистрой из-под водки, вставил вилку в розетку, о местоположении которой он, так часто сюда захаживавший, конечно же, знал доподлинно. Выскользнув на улицу юркой змейкой и вцепившись в держак сварочника, где уже красовался электрод «двойка», в пару десятков безошибочных движений Нюх приварил приржавевшие гайки непосредственно к плашкам воротных петель. Робот-сварщик на сборочной линии «Тойоты» не справился бы так чисто и так быстро! Напортачил бы где-нибудь робот, к бабке не ходи! А Нюх – нет, прихватил совершенно одинаковыми каплями, не срезав ни одной гайки и не насыпав на пол предательских «соплей». Мастер, одним словом! И зачем оно ему надо? – спросите вы. А затем, друзья вы мои дорогие, что в таком положении гайка, намертво приваренная к неподвижной петле, шансов вместе с болтом покрутиться более не имела. А раз не имела, так и сам болт, получается, теперь снаружи полностью выкрутить можно совершенно легко и беспрепятственно. Ну согласитесь, гениально же? Гениально и элегантно.

Исполнив таким образом задуманное, прапорщик так же молниеносно смотал провод питания, взвалил сварочный аппарат на спину и, ласково помахав бочкам со спиртом на прощание, широкими скачками умчался в расположение, к коему он был приписан служебными обязанностями. Ну а поздним вечером Нюх вернулся с гаечным ключом и двумя молочными бидонами. Но только не с такими, с которыми меня в розовом детстве бабушка за молоком отправляла и в которые не больше трех литров питательной жидкости входит, а с теми, в которых это самое молоко с ферм и коровников на грузовике привозят. Заявился Нюх с алюминиевыми флягами, вмещающими в себя по сорок литров жидкой фракции. При каждом его шаге фляги негромко позвякивали расшатавшимися замками, вызывая в Нюхе справедливое опасение возможной встречи с вооруженным часовым. Но, как я уже и говорил, новомодное определение «Слабоумие и отвага» не только хорошо подходило двум мультяшным бурундукам, но и в полной мере живописало психофизический портрет Нюха, а потому, матерясь сквозь зубы на дезавуирующие фляги, до контейнера он все-таки добрался.

Далее, подставляя фляги под ноги, кряхтя и вновь обливаясь потом, выкрутил прапорщик болты сначала из верхних, а потом уже и из нижних петель, дав тем самым контейнерным воротам право выбора: остаться стоять в створе контейнера или вывалиться на улицу, предоставив тем самым прапору свободный доступ к внутренностям спиртового богатства. Ворота выбрали первое. Зажатые в распор твердыми резиновыми уплотнителями, они, ворота, даже не подумали сдвинуться хоть на миллиметр, предоставив тем самым алчущему Нюху доступ к объекту его вожделений. Стояли так же монументально и не менее надежно, как стояли до этого, будучи прикрученными к толстенным петлям парой десятков болтов на восемнадцать.

Но это ничего! Это же нестрашно. Близость желанной цели придала Нюху еще большей решимости и физических сил, кои он и приложил к застрявшим воротам. Ухватившись обеими руками за вертикальные штанги, идущие снизу вверх по каждой из воротин, он начал дергать их на себя с остервенением Отелло, трясущего несчастную Дездемону за тонкую шейку. И они не выдержали! Сдались. Чмокнув на прощание отошедшими резиновыми уплотнениями, ворота медленно вывалились-таки из проема и отделились от контейнера. Таким образом, выдернув ворота из створа и чудом увернувшись от их немалой массы, с грохотом рухнувшей в пыль, Нюх наконец-то получил неограниченный доступ к спиртовому источнику, обещающему скорое и безмерное обогащение его карманов.

Наполнив оба молочных бидона по самые горлышки, успев в уме посчитать, какую прекрасную прибыль ему сулят полученные восемьдесят литров, прапорщик решил, что на сегодня хватит и что жадничать не след, потому как теперь, при такой удачной конструкции контейнерных ворот, он сюда захаживать сможет сколь угодно часто. Вот только теперь сущая мелочь осталась: ворота обратно вставить и болты на место прикрутить. Ну чтобы потом, в следующий раз, когда новые финансовые поступления потребуются, заявиться сюда и, не особо утруждаясь, их вновь открутить.

Но тут стала очевидна неполная проработка такого, как это ранее казалось, гениального плана. Стали очевидны и половинчатость мышления Нюха, и некоторая несостоятельность разработанной стратегии. Когда-то тщательно продумав комбинацию с извлечением ворот и последующим наполнением семейного бюджета алкогольной продукцией, совершенно не подумал Нюх о том, что две цельнометаллические воротины, скрепленные нерушимыми замками, весят никак не меньше башни от танка Т-72 и вернуть их на место можно либо с помощью подъемного крана, либо благодаря усилиям пары десятков бойцов из роты охраны. Одинокому Нюху с полутора тоннами распластавшегося в пыли железа было ну никак не справиться.

Заблаговременно оттащив бидоны, наполненные спиртовой благодатью в дальние кусты, попытался он было эту стальную стену, павшую ниц, в вертикальное положение восстановить и следы своего присутствия надежно скрыть прикрученными на место болтами. Ничего не вышло, однако. Он и с правой стороны брался, и с левой натужно кряхтел, но воротины, отрывавшись от бренной поверхности всего на пару-тройку сантиметров, возноситься дальше, в сторону своего привычного местоположения, не желали ни в какую. При этом падшие створки громыхали так сильно, что у Нюха возникали реальные шансы в самом скором времени встретиться с теми самыми бойцами из роты охраны. Со всеми двадцатью. Только прибыли бы они, и это совершенно однозначно, не в помощь слабосильному прапорщику, а для четкого и полного исполнения положений Устава караульной службы. Такое служебное прилежание и педантичное исполнение грозило Нюху обретением дополнительных, но совершенно ненужных отверстий по всей поверхности тела. Нюх, как старательный военнослужащий, назубок знающий уложения того самого Устава, прирастать новыми отдушинами на своем теле не пожелал и, прекратив неравную борьбу с воротинами, скрылся в кустах, волоча за собой честно уворованные декалитры. Декалитры влажно плескались в бидонах и, лаская слух предприимчивого прапорщика, обещали ему все блага будущего века в самом скором времени и, что самое важное, еще при его жизни.

Утром причиненный ущерб, конечно же, обнаружили. Взволнованный Клюэрикон местных спиртовых хранилищ после того, как и сам втихаря отлил из початой Нюхом бочки, взорвал мирный покой воинской части настолько звучной тревогой, будто это не сотню литров спирта некто неизвестный скрал, а как минимум танковую колонну с годовым запасом ГСМ цыгане в лес увели. Прибывшее по тревоге командование и несколько заинтересовавшихся прапорщиков, включая самого Нюха, долго почесывали в затылках и пытались проникнуть в глубь представшей перед ними загадки. Напрягая зрение, мозг и дедуктивные способности, прибывшие тужились понять, кто же это так отважно и совершенно бессовестно порезвился на государственном спирте. Военный Бахус, некогда приставленный к охране контейнера, суетился вокруг командования и причитал о том, что: «Выкрали-таки, мазурики позорные, ну никак не меньше тонны, а то и двух…», вызывая тем самым в осведомленном Нюхе два чувства одновременно:

Первое – справедливое негодование таким передергиванием фактов.

И второе – восторженное восхищение изобретательностью и талантом собрата-прапорщика.

При этом Нюх, еще ночью до копейки посчитавший собственные доходы от предстоящей реализации восьмидесяти литров благоприобретенной влаги, молниеносно представил денежный водопад, каковой в скором времени польется на смышленого хранителя хмельных запасов. От полученной цифры Нюх немного заскучал и закомплексовал от мелочности собственных масштабов.

В конечном счете проведенное командованием расследование явного злоумышленника не выявило, а Нюх, в явном желании еще больше запутать дознавателей, вслух предположил, что спирт выпили питоны. А что? Вполне себе логично. Два извилистых следа, оставленных вчера уволакиваемыми канистрами, совершенно однозначно указывали на то, что в ночи от контейнера отползали две гигантские анаконды. Следы были неровно извилистыми, временами прерывались, превращаясь в четкие отпечатки бидонных днищ, и это совершенно точно указывало на тот факт, что змеюки были не трезвы.

Начальник штаба, офицер, хорошо образованный и знавший о живой природе практически все, сообщил, что у гадин рук нет, и потому они болты открутить никак не могли, а потому Нюх очевидный дурак и неуч. А еще и потому Нюх дурак, что во всей прилегающей к острову Артём округе, вблизи которого аэродром и располагался, одновременно двух анаконд такого размера сыскать возможным не представляется. Это начальник штаба знал доподлинно и потому без всякого риска мог за этот факт партийным билетом поручиться. Ну а раз так, то ему, Нюху, надлежит немедленно пойти в Ж..У и не мешать следствию своими непродуманными версиями.

Нюх, приняв указующий вектор движения за безоговорочную команду непосредственного начальства, немедленно убыл в неизвестном направлении, от всего сердца надеясь на то, что следы нетрезвых пресмыкающихся в конечном счете не приведут следственную группу именно к его скромной персоне. Но нет, не привели. Командование посчитало за лучшее списать две с половинной тонны спирта на естественные усушку и утруску, дать по шее спиртовому прапору за утерю бдительности и для полной очистки совести провести служебное расследование над начальником караула, в ночь дежурства которого произошло это немыслимое преступление. Начальник караула, который доказал, что действовал строго по Уставу, от необоснованных притязаний почти отбился и, свалив все на солдатиков караульной роты, отделался легким испугом.

Но однако же, товарищи дорогие, Нюх стал Нюхом не в тот раз, в совершенно другой. Но и там, однако, без спирта не обошлось.

А все дело в том, что после такого дерзкого ограбления вверенной ему части комэск приказал охрану спиртового Клондайка усилить, а надзор за расходованием вожделенной влаги возвести в один ранг с контролем за соблюдением государственной тайны. Спиртовой прапор, каковой благодаря своей смышлености еще некоторое время оставался щедрым фонтанчиком пьянящей радости, исчерпав благоприобретенные тонны, в конечном счете живительным родничком бить перестал и вожделенный спирт начал расходоваться именно на те цели, для которых его сюда, на аэродром, и привезли. То есть для безвозвратной и совершенно бесполезной погибели в утробе антиобледенительных систем авиационной техники. Согласитесь, совершенно глупое и нерачительное использование такого ценного ресурса. Многие этим возмущались, а некоторые даже негодовали, но поделать с этим что-либо уже было решительно невозможно. Финита ля комедия!

Ну вот как раз во времена этого «сухого закона» и получил наш прапорщик, утерявший в прошлом свои нормальные имя и фамилию, неприглядное прозвище Нюх, прилипшее к нему крепче собственной кожи.

К моменту того славного тезоименитства два ранее украденных бидона исчерпались полностью, и местная клиентура прапорщика, из недели в неделю получавшая отказ от поставки алкогольного ректификата, начала медленно расползаться в разные стороны, недовольно ворча и, что самое обидное, унося в своих карманах вожделенные деньги. Прапорщик терзался. Терзался по двум причинам. Ну, во-первых, как я уже и сказал, денюжки, на которые он рассчитывал как на свои собственные, бесследно пропадали за туманным горизонтом, избежав его кошелька, а во-вторых, в случае какого-либо торжества или просто при наличии более-менее подходящего повода прапорщику приходилось пить банальную водку, купленную в гарнизонном военторге, вы только подумайте, какой ужас, за собственные кровные. Второй факт синергетически усиливал первый, и они оба, многократно помноженные друг на друга, рвали душу и сердце бедного Нюха на мелкие клочки, истекающие кровью праведной скорби.

Вот в таком неуравновешенном душевном состоянии и жесткой ностальгии по государственному спирту ссудила Судьба несчастному прапору поучаствовать в техническом сопровождении ночных тренировочных полетов, заменив им, прапорщиком, обычного солдатика, какового в этот день для исполнения рутинной работы по какой-то причине не нашлось. Задача была простой – заправлять летающие машины спиртом. Что за самолет подкосил мамой и папой даденное поименование Нюха, я не знаю, но это была явно не главкомовская «ТУшка», спирт в которую по причине прожорливости последней заливали непосредственно из спиртовоза, применяя для этого толстенный шланг и заправочный пистолет. Тут, видимо, самолет был поменьше, и потому заливать нужно было относительно немного, а вместо спиртовоза обойтись можно было простым солдатиком, взгромоздившимся на стремянку. Так оно обычно и бывало. Летающее средство, сиречь самолет, отлетавшее полетное задание, присаживалось для осмотра и дозаправки, если в том возникала потребность, полученный уход и дозаправку получало, после чего вновь улетало в небеса нарезать бесконечные тренировочные круги, не удаляясь от аэродрома больше чем на полсотни километров.

Дозаправлять, как правило, требовалось именно спирт, потому как топлива в леталке было с избытком и сжечь его все за полтора часа кружения над родным аэродромом возможным не представлялось. В таких случаях к подрагивающим от возбуждения и желания взмыть в небеса крыльям подкатывали высоченную стремянку, и рядовой боец технической службы, взобравшись по ней до самого верха, балансируя там, как макака на спине скачущего во весь опор пони, вливал через широченную горловину специального бака положенные литры антиобледенительного спирта.

Но, как я уже сказал, юркого бойца в этот день по какой-то причине не нашлось, а регламент между тем выполнять все одно требовалось. На то он и регламент. Команда обслуживания, решив, что Нюх, будучи самым худым и пронырливым, как бы он этому ни противился, просто обязан исполнить роль авиационного виночерпия и реализовать полагающуюся спиртовую дозаправку. Нюх начал было отнекиваться и взывать к совести сослуживцев, мотивируя свой отказ тем, что у него на содержании масса иждивенцев, коих он не имеет права оставить сиротами, что не его это должностные обязанности, а также тем, что ему просто-напросто страшно. Оттого страшно, что, свалившись с такой высоты, он какую-нибудь важную часть организма обязательно повредит. В этом он, Нюх, совершенно уверен. И в том, что упадет, и в том, что повредит. Боевые товарищи клятвенно пообещали его, с высоты снисходящего, обязательно поймать и ни в коем случае телесных травм не допустить, а вот если он, Нюх, прямо сейчас и немедленно на крыло не полезет, так эти самые телесные травмы у него, у Нюха, даже без всякого падения возникнут всенепременно.

Выбор был невелик, и он таки полез.

Влез, на верхней ступеньке стремянки угнездился и бережно переданную снизу канистру в трясущиеся руки принял. Мелко дрожащими ножками в стремянку ненадежно уперся, канистру к груди прижал и, немного в разные стороны раскачиваясь, о своем коротком будущем задумался. Ну, то есть к заправке самолета изготовился. А раз уж изготовился, так и не откладывай на века, дорогой товарищ прапорщик, знай себе лей, технический регламент неукоснительно соблюдая. Он и полил. Полил широким потоком, причмокивающим размеренными «бульками» у самого горлышка канистры. Бульк, бульк, бульк… Булькало ровно так же, как булькает из вожделенной бутылки водки, предварительно на сутки уложенной в морозильник и теперь исторгающей из себя в хрустальную рюмку тугую, как растительное масло, водку, замерзшую до температуры минус десять. Ровно так же булькало, но значительно громче. Ну а вслед за этими, услаждающими слух звуками до обонятельной системы прапорщика донеслась густая волна испаряющегося спирта. Донеслась, по ноздрям вдарила и воскресила в воспоминаниях прапорщика те славные деньки, когда его собственные бидоны, откупориваемые для изъятия небольшой доли благодати, дарили его таким же радостным запахом и предвкушением предстоящей прибыли либо неменьшим ожиданием скорого праздника алкогольного опьянения.

Забывшись в сладких воспоминаниях всего на несколько секунд, заметался наш Нюх в объятиях неразрешимой дилеммы. Ну вот же он, спирт вожделенный, радость пьянства и денежной выгоды в себе несущий, берет и безвозвратно утекает в недра неблагодарного и неплатежеспособного механизма, ему, прапору, на прощание даже лапкой не помахав! А он, бедолага несчастный, при себе даже фляжки банальной не имеет, чтобы хоть толику малую себе на пользу заполучить. Ни фляжки, ни бутылки какой-нибудь невразумительной. А спирт между тем все утекает и утекает, и уже совсем скоро грозит в канистре полностью закончиться, ему, прапору, о себе только грустные воспоминания оставив. Вот ведь беда-то какая! Как же тут быть бедному человечку?! Так же совсем рассудка от расстройства лишиться можно. Отливать же срочно нужно!

Ну он и отлил.

Не имея подходящей посуды, но имея строгих контролеров в лице офицерского состава, расположившихся где-то в темноте у подножия стремянки, не нашел наш Нюх ничего лучшего, кроме как отлить максимально возможное количество спирта непосредственно в себя, в прапорщика. Отхлебнул, что называется, во все горло от щедрот предоставленных, высоко запрокинув голову и возведя почти пустую канистру над собой подобно статуе горниста из пионерского лагеря. Остатки спирта в количестве трех литров ринулись в ущелье разверзшегося рта и, не полностью в нем поместившись, окропили всего прапорщика густо пахнущей жидкостью. На секунду замерев в благоговейном восторге от того, что дилемма была-таки решена, прапорщик вдруг выпустил уже пустую канистру из лапок и, немного поколебавшись на вершине стремянки, рухнул за ней следом.

Отчего это произошло, каждый может представить себе самостоятельно. То ли от того, что такое замечательное количество алкоголя, интегрированное в организм одним решительным движением, привело этот организм в состояние полного опьянения практически мгновенно, то ли по той причине, что чистый спирт – это вам не халва с изюмом и не йогурт с малиной. Он, этот чистый спирт, даже в меньших количествах, нежели в том, каковое прапорщик одним глотком потребил, к ожогам гортани и других слизистых привести может. Такая уж у него химическая планида и парадигма. А может, и сразу оба аргумента сработали, кто же его знает, но только не удержался Нюх на стремяночной вершине спиртовой власти и сверзился вниз вслед за канистрой с шумом и грохотом, той канистре совершенно не уступающими. Как говаривал некогда товарищ Новиков Борис Кузьмич: «Загремел под фанфары!»

Боевые товарищи, которые до этого обеими руками крестились и на партийных билетах клялись, что они прапора, случись чего из неприятного, обязательно на лету поймают и нежно, ни в одном месте не ушибив, на землю-матушку поставят, клятвы своей не сдержали. Просто немного в стороны расступились, чтоб их самих пикирующей канистрой не пришибло, и с интересом на происходящее смотреть стали. Ну а того, что следом за канистрой и прапорщик прилетит, никто же и предположить не мог, а потому напрягаться и ловить все, чему с неба свалиться заблагорассудится, им, понятное дело, никакого резону не было. Оттого и не поймали.

Прапорщик, все еще находящийся в сознании, завершив схождение и окончательно сроднившись с жесткими реалиями земной поверхности, обозвал своих сослуживцев множеством обидных слов и жалостливо попросил доставить его в медсанчасть для выяснения полученного ущерба. Жалостливо, но настойчиво попросил. Офицеры же, затаив ненадолго обиду за ругательные слова на прапора, но опасаясь, что полученные повреждения все-таки имеются, потащили последнего в сторону дежурного УАЗика, волоча несчастного военного за руки и за ноги.

В автомобиле уже начавший пьянеть прапор продолжил громко материться на клятвопреступников, часто поминая мужчин нетрадиционной сексуальной ориентации, присовокупляя к лексическому определению таких мужчин название самца домашней птицы. Три сопровождающих офицера и водитель, в корне не согласные с тем, что они петухи, в виде весомого контраргумента решили ушибленного, но непокоренного прапора дальше не везти и выгрузить в том месте, где именно теперь проезжали. А проезжали они как раз мимо казармы, где в тот момент на крылечке, пользуясь вольницей ночных полетов, мирно покуривала половина рядового состава, на их удачу к тем самым полетам не привлеченная. Благодушествовали, одним словом, солдатики.

Процесс выгрузки окончательно захмелевшего прапора только прибавил к их расслабленному мировосприятию дополнительных красок и эстетического удовольствия. Ну согласитесь, это ли не занимательное зрелище: три раскрасневшихся от натуги и оскорблений офицера выволакивают за ноги уже почти ушедшего в пьяную нирвану прапора и кучкой изношенной ветоши с размаху сбрасывают на приказарменное крыльцо. Если кто видел черно-белую хронику парада победы 1945 года, когда наши деды, дай им Бог здоровья и светлая память тем, кто уже ушел, с гордостью победителей над фашизмом бросали к стенам Кремля десятки знамен и флагов уничтоженной фашисткой орды, тот вполне может себе представить, как потомки тех самых победителей метнули опьяневшего Нюха к ногам покуривавших солдат и сержантов. Нюх же, пролетев в пространстве энное количество метров второй раз за сегодня, опять же повторно рухнул всем телом на жесткую поверхность. Будучи «в уматину» пьяным, а потому, в строгом соответствии с непреложной истиной «пьяного Бог бережет», он не повредил совершенно ничего и, кажется, даже не заметил того, что кафель крыльца жесток и неприветлив. Свалившись на этот самый кафель кучей бесформенного тряпья, Нюх, уже окончательно убывая из сознания, громко икал и пускал противные пузыри одновременно и ртом, и обеими ноздрями. Некоторые неразборчивые звуки из него еще вырывались, но связать их в единую конструкцию, несущую смысловую нагрузку, возможным уже не представлялось. Кончилось все тем, что дежурный офицер, ответственный и строгий майор, вызвал патруль из комендантской роты и приказал отправить «дурака» на гауптвахту, предварительно завезя «лишенца» в медсанчасть, дабы убедиться в том, что на «губу» везут все еще живого арестанта.

Ну а уже потом, через неделю, когда Нюх пришел в себя и его со всего размаху воспитывали комэск с замполитом, он слабо отбивался и уверял отцов-командиров в том, что он даже одного глоточка из той злополучной канистры не отпил, потому как он, прапорщик, уважаемый отец семейства, а не пьянь и позорная, и подзаборная единовременно. В свое оправдание прапор рассказывал абсолютно правдивую историю о том, что под командирский гнев и дисциплинарное взыскание подвели его погодные условия и высокое качество производных советской спиртовой промышленности. Оказывается, причиной того, что прапор пал так низко, были нестерпимая жара, нещадно палившая в ту ночь всю округу, и удивительно прекрасный и чистейший спирт, который из-за своих выдающихся качеств при нагреве немедленно испарился и начал витать в воздухе. Сошлись, так сказать, два жутких стечения обстоятельств, подкосивших несчастного, но очень благонадежного и совершено правдивого прапорщика.

В изложении Нюха случилось следующее: канистра, не вынеся жары окружающего пространства, в считаные секунды нагрелась до температуры кипения спирта, а тот, сидючи в канистре еще во вполне себе жидкой фракции, неожиданно вскипел и выплеснул в него, в прапора, тугую и насыщенную струю спиртового пара. Прямо в лицо с носом, понимаешь! При таком раскладе ему, прапорщику, не осталось абсолютно никакого иного выбора, кроме как эту самую струю полными легкими понюхать. Он уверял, что в полной мере осознавал возможные последствия таких полувоздушных ванн и даже, будучи ответственным офицером и порядочным человеком, опасался своего опьянения при непосредственном исполнении служебных обязанностей. Опасался и всеми силами, как это и полагается настоящему мужчине и прапорщику, старался этих последствий избежать. Но не дышать всю оставшуюся жизнь он себе позволить никак не мог, потому как это привело бы к его незапланированной кончине, а оставлять сиротами комэска, замполита и жену с детьми он в этот раз не решился. Не решился и одновременно с глубоким вдохом был вынужден понюхать плотную струю спиртовых испарений. Ну а дальше организм честного человека, не привычный к крепкому алкоголю, потому как не пьет прапор «вот те крест!», немедленно окосел и сдался на милость пагубному опьянению.

То есть выходило так, что ничего предосудительного он, прапор, не делал, а всего лишь нюхал. И то не по собственной воле нюхал, а лишь в силу сложившихся обстоятельств. Командир с замполитом, переглянувшись, полностью согласились с ранее присвоенными «дураком» и «лишенцем», грустно покачали головами и, разрешив наконец-то проваливать, окрестили несчастного прапора Нюх-Нюхом. С этого самого момента уже больше никто не звал его ни по имени, ни по отчеству. Исключительно Нюх-Нюх. Ну а потом, немного позже, когда благодаря не менее яркой, но совершенно иной истории в эскадрилье завелся лейтенант с прозвищем Наф-Наф, Нюх-Нюха, дабы не смешивать в единую семью поросят двух совершенно разных людей, в поименовании немного сократили и стали называть просто Нюхом.

Ну так вот, это к чему я вам все так подробно рассказал? А к тому, чтоб вы сами убедились в том, что прозвища на Руси абы кому и абы так не выдают. Повод нужен. Обязательно серьезный повод требуется. Ну а уж если такой повод случился и прозвище все ж таки присвоили, то деваться от него будет уже некуда. Так и будешь дальше жить, медленно, но уверенно имя, родителями даденное, напрочь забывая. Нюх же, даже когда из эскадрильи в ставку войск для службы со всем своим семейством переведен был, помимо кучи детей, тещи и удостоверения личности приволок с собой как самый ценный багаж и свое прежнее «погоняло». Как уж оно вслед за ним без всякой записи в личном деле на новое место пробралось, мне не известно, но только и на новом месте никто его, кроме как Нюхом, не называл никогда.

Итак… Покончив с предварительным многословием, поясняющим, откуда пошли прозвища, вернемся все ж таки к нашему Богдану Мироновичу и к тому, как его славное имя в пасленовое наименование превратилось. И для того чтобы абсолютно понятно стало, отчего уважаемый человек картофельное имя получил и как это с вольнораспущенными дембелями связано, прежде всего нужно пояснить тем, которые пол имеют женский, а также тем, которым не повезло в армии послужить, кто такой «дембель» и что такое «дембельский аккорд».

Первый – это счастливый солдатик, уже оттоптавший просторы родной воинской части энное количество лет, но теперь по милости товарища министра обороны, а также волею его приказа об очередной мобилизации, где в самом укромном уголке прописано, что теперь и демобилизация возможна, форму с погонами все еще носит и по родному гарнизону вышагивает, но де-юре уже человеком гражданским считается. Счастью такого солдатика нет никакого предела и единицы измерения, потому как ждут его вскорости дальняя дорога к родному порогу, возможность ходить туда, куда ноги несут, и при этом совершенно без строя, а также возможность просыпаться по утрам самостоятельно, а не под радостные вопли дневального: «Рота, подъем!!!» Дневальные так радостно вопят, друзья мои, оттого что в соответствии с Уставом они, еще с вечера на боевой пост большой ответственности заступившие, всю ночь не спали и хрупкий сон своих товарищей старательно берегли. А теперь-то, в час, поименованный уставом «Подъем», имеют полное право этих, которые храпели тут всю ночь, понимаешь, разбудить, чтоб им жизнь сказкой не казалась.

Ну да ладно, я про дембелей…

Эти почти уже совсем невоенные люди своей будущей судьбе, конечно же, сильно радуются и прелести гражданской жизни изо всех сил уже вожделеют, но маленькая загвоздочка тут, как назло, все ж таки присутствует. Они, товарищи демобилизованные, радостей этих полным ртом только тогда зачерпнуть смогут, когда их непосредственные командиры своему собственному начальству доложат, что вот, дескать, теперь-то рядовому Иванову, а то и сержанту Гаврилову вновь призванная замена с гражданки прибыла и их, Иванова с Гавриловым, теперь к мамке на пирожки вполне отпустить можно. Ну а до того момента – ни-ни! Сиди себе, дорогой товарищ, приказом министра в гражданские люди назначенный, в родной казарме и хочешь не хочешь, а по старой армейской традиции жить продолжай. Ну, то есть служи себе дальше, сынок.

Вот тут-то как раз на свет Божий второе обстоятельство и выползает. «Дембельский аккорд» во всей красоте своей и беспринципности. Тут ведь как получается? Тут ведь так получается, что, полноценной замены с воли ожидая, можно в родной Советской армии еще месяца три переслужить, почти до следующего министерского приказа в казарме просиживая. Вот тогда – да, тогда отпустят и больше в армейской неволе держать не станут. Даже еще, может быть, и пенделя отеческого на КПП для ускорения выдадут. Лети, сокол ты наш ясный, в распрекрасную гражданскую жизнь и ни в чем там себе не отказывай! Но это же три, целых ТРИ месяца, в которые вместо карамелек замечательных, коими гражданская жизнь полна и насыщена, по-прежнему ноги в портянки кутать нужно и на завтрак строем ходить требуется, разудалые песни хором распевая. Это кто же такое выдержать сможет?! Да почти что и никто. Но спасение все ж таки присутствовало. Обязательно присутствовало! Во спасение и для значительного приближения горестного дня расставания с армией можно было со своим непосредственным командиром по душам потолковать и выяснить, что же такого, весьма важного и чрезвычайно ценного собственными руками сделать нужно, за что и армия облагодетельствованная, и непосредственный начальник, таким добрым поступком обрадованные, этого славного уже не солдатика больше удерживать не станут и волю ему таки выдадут. Вот такой вот поступок, как правило ручками на свет производимый, как раз и называется «дембельским аккордом».

Ну и вот…

Было так, значится, в стародавние времена, но не известно мне, как с этим теперь в современной армии, где все на откуп коммерческим фирмам отдано, дела обстоят. Теперь-то коммерсанты изворотливые, к армейским бюджетам присовокупиться желающие, за денежки армейские любую хозяйственную прихоть сотворят. Хоть тебе новых казарм понастроят, хоть банно-прачечных заведений и свинарников намастырят, а хоть и ракету стратегическую глазом не моргнув спроворят. Прямо вместе с тем, что в той ракете на месте прибытия взорваться должно, и спроворят. Во времена же Петькиной службы, да и пораньше малость, щедрой радости такой коммерциализации не было, и потому сообразительные командиры понимали, что в своем неуемном желании встретиться с отчим домом любой солдатик не просто горы, на пути возникшие, свернет, он их, эти горы, в порошок мелкий разотрет и по ветру, если сильно мешать станут, непременно развеет. Так ему, сердешному, домой хочется!

Так что отцы-командиры, у которых по хозяйственной или еще по какой другой части оставались вопросы незакрытые, эту энергию молодецкую в собственных интересах использовали. Не всегда с большим успехом, конечно же, потому как солдат, два года отслуживший, такой богатой смекалки и изворотливой хитрости ума набирался, что каша из топора для него – это так, плюнуть и растереть. Самая мелкая задачка на сообразительность. Так что любому солдатику, к дембелю изготовившемуся, смекалки и изворотливости благоприобретенных хватало с хорошим запасом на то, чтобы порученный аккорд исполнить с наименьшими затратами сил и в самые короткие сроки с большим успехом.

Поручи, допустим, в свое время Фердинанд де Лессепс нашим дембелям Суэцкий канал в виде аккорда прокопать, так они бы ни в коем случае одиннадцать лет в грязи ковыряться не стали, нет. Да и экскаваторов со взрывчаткой им почти не потребовалось бы. Три лопаты, шесть часов, и плывите себе, дорогие танкеры наливные и контейнеровозы пузатые, из Красного в Средиземное. Однако же по той причине, что нашими отцами-командирами при поручении прощальной работы материальные средства и производственная база, как правило, практически не выделялись, продукт, полученный в результате дембельского радения, не всегда оправдывал возлагаемые на него надежды и ожидания. Нет, ну в названии и внешнем виде почти всегда оправдывал, а вот в функциональной пригодности и последующем долголетии – практически никогда.

Тут едва ли не всегда и почти без всякого исключения с результатом этих прощальных работ история случалась ровно такая же, как со всем известной обезьяньей лапкой, самые заветные желания исполнявшей. Загадаешь себе у этой сушеной конечности «мильон денег», замок на Ривьере и жизнь бесконечную, загнет та пятерня свои скрюченные пальцы, и на тебе все как по писаному: живешь себе вечной жизнью в прекрасном замке и непомерному богатству радуешься. И все бы ничего, но только сильно та лапка от нашей Емелиной щуки, которая, почитай, за простой шанс сковороды избежать желания практически безвозмездно и без всяких дополнительных условий исполняла. Лапка та, от обезьяны неведомой породы полученная, как только до пяти своими пальцами сосчитает, так тут же расплату за предоставленные услуги со счастливого долгожителя взыскивать начинает. И расплата многократно больше, чем какое-то недоразумение в виде вечной жизни и квадратных метров, построенных в Средние века и потому существующих без парового отопления и центральной канализации.

Впрочем, если кому эта история с обезьяной и ее сублимированной ручонкой в деталях интересна, пусть сам одноименный рассказ, славным Уильямом Джейкобсом написанный, перечитает и в правдивости мною сказанного убедится. Я же сейчас не про приматов и иных, по деревьям ловко лазающих, я сейчас про то, что дембельские аккорды, исполненные вчерашними мальчишками, два года в армейском заточении пробывшими и домой не просто всей душой, но и каждой клеточкой своего тела стремящимися, результат приносили ровно такой, как та самая лапа от обезьяны: вроде все прилично и ровно так, как договаривались, но потом приходит расплата. Обязательно приходит. Так что бойтесь, отцы-командиры, лихих дембелей, свои аккорды приносящих!

В иллюстрацию этого утверждения вспоминается мне случай один.

Такой случай вспоминается, когда молодую энергию почти отслуживших «бойцов» и их же неуемное желание поскорее домой сбежать, войсковое командование в собственных интересах корыстно поиспользовало, а потом некоторое время в растерянности затылок расчесывало. Дело это в осенне-зимнюю призывную кампанию состоялось, когда по осени одних мальчишек в армию забирали, а других, которые уже два года честно отслужили, по домам распускали. Произошло это событие в Сибири, в окрестностях населенного пункта, расположенного много севернее зоны благоприятного земледелия. В дополнение к мирным жителям стоял там испокон века воинский гарнизон и, я на это искренне надеюсь, еще многие века там простоит, покой и благоденствие страны обороняя.

Ну так вот, командир одной из рот этого гарнизона, в звании майора пребывающий и при этом сильным частнособственническим инстинктом наделенный, воспользовался необъятными просторами родины в этой части глобуса и на окраине гарнизона себе огородик разбил. Небольшой такой огородик, складненький. Всего-то пару гектаров государевой землицы под собственные нужды и занял. Если честно, в тех краях даже с десяток гектаров в своих интересах умыкнуть – это все одно, как если в подмосковном Дмитрове под собственными окнами полтора квадратных метра муниципальной землицы под клумбу занять. Никто не заметит и возражать не станет. Для чего ротному такой огород в зоне рискованного земледелия потребовался, совершенно не понятно. По тем климатическим условиям, где этот чудесный край расположился, не только помидоры с патиссонами, но и картошку со свеклой сажать вполне себе рискованно. Это не просто зона рискованного земледелия, нет, это зона почти что полного отсутствия земледелия. А он – два гектара! Ну да ладно, не суть… Была такая возможность, вот и присовокупил бравый военный к своей неучтенной собственности дополнительный кусочек земли, на котором две деревни при желании разместить можно было бы. Присовокупил и в каждое короткое лето туда всей семьей на трудовую повинность согбенного дачника выезжал, в том неимоверное удовольствие получая.

Но со временем начал задумываться майор о том, что земельная собственность, не обнесенная надежным забором, теряет всякий флер и красоту, а также рискует оказаться в руках еще какого-нибудь землепашца в погонах, решившего, что раз забора нет, значит ничье. А раз ничье, то брать не просто «можно», а даже «нужно». Заселилось это крамольное опасение в майорской голове и не давало ему спокойно кушать в обед и спать по ночам. Мучило и терзало яркими картинами о том, что вот прямо сейчас ползет по его землице какой-нибудь капитан Захарьев и, радостно улыбаясь, его родимые сотки в свою капитанскую собственность захватывает. И вздрагивал майор, просыпаясь посреди ночи, а потом, придя утром на службу, с подозрением и даже некоторой ненавистью косился на Захарьева, спинным мозгом чувствуя, что замышляет капитан. Совершенно точно – замышляет!

В конце же концов, устав от болезненных терзаний в ожидании горькой утраты, майор решил закрыть вопрос раз и навсегда. Забор он решил поставить. Ну не вкруг всего участка, конечно же, а хотя бы там, где Захарьев и иже с ним частенько по кустам шастают и чего-то там выискивают. В общем, в тех местах, где живой люд частенько прохаживается. На надежное каменное сооружение майорского денежного довольствия, конечно же, не хватало, а ждать, когда, до генерала дослужившись, деньжат побольше получать можно будет, у него времени не было. Потому, потратив почти месячный доход семьи, накупил майор березового пиломатериала, из которого, собственно, возводить забор и запланировал. Штакетины и рейки блестели свежими спилами и пахли непередаваемым ароматом еще совсем недавно живого дерева. Свалив пять кубометров березовых палок на ближнем к дороге краю своего необъятного участка, майор осознал, что с задачей ограждения родимой пашни он в одиночестве будет справляться ровно до пенсии. Это было очень долго, и ему не понравилось. Нужно было срочно что-то придумывать.

И в этот момент очень удобно приспело время очередного дембеля. Приспело оно как раз к моменту горестных раздумий майора о том, как же долго он будет эти палки в землю втыкать и друг к другу приколачивать в надежде крепкое заборное сооружение получить. И тут, ну это же просто праздник какой-то, очень удачно вышло так, что целых двадцать пять здоровенных лбов, два года на армейских харчах себе морды отъедавших, теперь в его подчинении дослуживают и в нетерпении копытцами землю роют, домой аж бегом бежать готовые. Только отпусти! «А что? И отпущу. Отпущу как миленький», – подумал майор и радостно потер руки. «Только пусть для порядку, чтоб дембельский аккорд как положено исполнить, забор огородный построят и мне потом его во всей красе предъявят», – еще раз подумал майор и пошел отбирать заборных строителей.

Заработать скорый отъезд в сторону отеческого дома ударным строительством забора набралось с десяток пламенно желающих. Набралось и на место возведения заградительного сооружения строем выдвинулось. Но вот что важно сказать, друзья мои, места те в начале ноября по своим климатическим прелестям совсем не курорты Краснодарского края в середине августа, а промерзшая березовая рейка – это вам не липовая планка, в которой дырку пальцем проковырять можно. Береза, если вдруг кто не знал, дерево не самое мягкое. Я даже больше скажу, древесина ее, березы этой, как раз одной из самых твердых в науке считается. Она, береза эта, по твердости своей не сильно дубу мореному уступает, и почему майор именно березы на забор закупил, а не елки какой-нибудь, еще одна загадка, на которую у меня ответа не имеется. В любом случае березу майор купил, и из нее, родимой, огородно-дачный забор дембелям возводить предстояло. Без выбора и вариантов.

Однако рейки березовые, на десятиградусном морозе с пару недель пролежав, к своей обычной плотности и прочности еще и гранитную крепость замерзшей в них влаги прибавили. И теперь, ударь кто-нибудь по ним молотком, звенели они, совсем как кусок стального рельса. Такими забронзовевшими рейками легко можно было в рыцарском турнире биться или мамонта по голове до смерти с одного удара зашибить. Сталь и чугун, а не березовые палки! Понятно, что по этой причине вбить в такую штакетину гвоздь или шуруп какой-нибудь закрутить можно было, только если в ней предварительно победитовым сверлом отверстие насквозь просверлить. А по-другому никак. По-другому гвозди гнулись, звенели и отлетали в сторону, а дрели и шурупов у бойцов попросту не было. В такой патовой ситуации задача виделась неразрешимой, и любой другой человек, суровых будней срочной службы не прошедший, на то, чтобы духом пасть и мыслями прокиснуть, все права имел бы. Ну как, посудите сами, промерзшие рейки одну к другой приколачивать, если в них гвоздь ни под каким видом забиваться не желает? Но на то солдат и есть солдат, чтоб трудности всякие успешно преодолевать и решение тем задачкам находить, с которыми в гражданской жизни еще не всякий даже встретиться сможет.

Вспомнив о мокром языке, который к железной дверной ручке в мгновение ока прилипает лучше, чем клеем «Момент» приклеенный, решили бойцы огородного фронта поставить живительную влагу на службу человечеству. Ну то есть конкретно себе и майору-землеосвоителю. Сгоняли быстренько в солдатскую столовую за огромным алюминиевым чайником, из которого во время приема пищи два десятка солдатиков чаю напиваться умудрялись, пустили несколько штакетин на жаркий костерок и, наполнив чайник снегом, через некоторое время получили прекрасную альтернативу гвоздям и шурупам.

Ну а далее все пошло как по писаному.

Выливаем, значится, немного горячей водицы на места будущего соприкосновения штакетины с горизонтальной рейкой, молниеносно прижимаем ту штакетину к рейке и ждем пару-тройку минут, произнося про себя известное всему миру заклинание: «Сим-салабим, абра-кадабра!» Мороз-воевода горячую воду быстренько переводит в ипостась твердого агрегатного состояния, крепкого, как сталь, и «Вуаля!»: штакетина намертво примерзает к предназначенному ей заборостроителем месту. Ближе к вечеру и по истечении одиннадцати чайников алкаемое майором фортификационное сооружение, а по-простому – забор, гордо возвышалось над горизонтом, надежно отделяя майорский надел от ничейных просторов.

Радости военного фасендеро не было никакого предела. Забор! Как есть замечательный забор! Да так быстро. И, главное, ровненько-то как! Залюбуешься. И даже гвоздей почти полное ведро осталось. В общем, заслужили, дорогие товарищи дембеля, оперативную выписку со службы и скорую встречу с домашним очагом. Всенепременно заслужили! Ну а раз заслужили, то тут все по-честному – отпустил майор бывших подчиненных по домам с теплыми воспоминаниями о совместной службе в сердце и прекрасным, свежевозведенным забором в личном пользовании. Отпустил и огородные мечтания до будущей весны отложил.

Ну а по весне наступил час истины. Как только солнышко температуру окружающей среды до положительных значений довело, рухнул тот забор оземь, практически одновременно всеми своими штакетинами и рейками глухой стук произведя. Разве что только столбики стоять остались, которые тогдашние дембеля, а теперь уже гражданские лица, той глубокой осенью кое-как в мерзлую землю вколотить умудрились. И пока майор в растерянности метался и березовые палки в кучки собирал, надеясь новый забор соорудить, пронырливый капитан Захарьев, вот ведь выжига, у него половину гектара все ж таки умыкнул.

Да-а-а…

Но что там рейки и мерзлота, товарищи дорогие? Что там солдатики, лично мне совершенно незнакомые? Немного вперед забегая, скажу, что такой аккорд, как этому и положено, по истечении двух служебных лет нашему Петьке в том числе исполнить поручили.

«Иди, говорят, и делай. А то поедешь домой, славный кодировщик, не в октябре месяце, сразу после того, как уважаемый товарищ министр обороны тебе подобных демобилизовать прикажет, а под самый занавес декабря, когда уже первые нетрезвые граждане по улицам шляются и Новый год радостно встречают». Так себе перспективка, это всякому понятно. А они, которые про «иди и делай» уже высказались, будто этого мало, новые неприятности рассказывать продолжают: «И вот если не хочется тебе, Петька дорогой, по сугробам домой возвращаться, пару лишних месяцев в гостеприимных рядах ВС СССР переслужив, иди и сделай, предположим… Ну-у-у-у… Скажем… О! Пожарный щит с ящиком для песка и всем причитающимся пожарным инвентарем у самого входа в штаб вынь да положь! А как только вынешь да положишь все, только что тебе продиктованное, так сразу и домой дуй, товарищ дорогой. С чистой совестью и верой в светлое будущее». Это Петьке не иначе как сам начальник штаба приказать изволили.

За долгих полтора года совместной службы так и не смог Петька с начальником штаба общего языка найти, потому и придумывал тот для Петьки финальное служебное поручение в долгих и мучительных размышлениях. Ну прямо как царь-батюшка, который некогда на стрелецкую жену вожделеющий глаз положил и все никак не мог придумать, куда и за какой надобностью ее благоверного понадежнее в командировку заслать, чтобы самому, значится, в адюльтерные отношения со стрелецкой супругой впасть. Ну в итоге у обоих, и у царя, и у начальника штаба, вроде как получилось. Царствующая особа про «туда, не знаю куда» и про «то, не знаю что» под напором нахлынувших гормонов удумала, а начальник штаба, не сильно в географии преуспевавший, в фантазиях своих дальше пожарного щита не продвинулся.

Но и щит, если взять в расчет реалии, в которых Петька службу заканчивал, тоже задачей не архипростой выглядел. Дослуживал Петька в небольшом гарнизоне, который свое расположение в жарких прикаспийских степях раскинул, и чтобы там на каждом углу доски ненужные да багры с ведрами и топорами пожарными валялись, так нет, там такого точно не бывало. Не имелось в Петькином распоряжении бесхозных пиломатериалов и пожарных девайсов. А начальник штаба знай себе стоит и, ишь ты, морда золотопогонная, во все зубы улыбается. Улыбается и пальцем в ничем не занятый пятачок у штабного крыльца тычет: «Вот тут, мол, на этом самом месте, друг мой Пётр, ежели сильно пораньше домой попасть хочется, изволь к утру щит пожарный во всей его алой красе предъявить. И смотри ж мне, чтоб песочек в коробе обязательно чистенький и без окурков был! А иначе все! Иначе не приму такой бездарной работы и замусолю тебя, харю ленивую, в рядах ВС СССР до самой твоей пенсии, а то и до самой гробовой доски. На веки вечные то есть».

Высказался начальник штаба про щитовую задачу, на каблуках начищенных развернулся и в свой родной штаб торжественно ушел. И что вы себе думаете? Загрустил наш Петька и встречу с домашним очагом в туманное и неопределенное будущее переносить начал? Да ни в раз! Нормального солдата во все времена служба такой сообразительностью и умением круглое переносить, а квадратное перекатывать наделяла, что нерешаемая задача забесплатно кубометр досок посреди засушливой степи найти – это так, мелкое недоразумение. Задачка про «два плюс два». И не задачка вовсе, а так, разминочка смекалки и сообразительности. Справедливо это утверждение и в отношении Петьки нашего. Приказ начштаба внимательно выслушав, репку, за сто дней до приказа до зеркального блеска выбритую, почесал, два раза «м-да-а-а-а…» в задумчивости протянул и в конце концов, широко заулыбавшись, куда-то вглубь гарнизонных сооружений галопом умчался.

В конечном счете и трех дней не прошло, как порученное противопожарное сооружение стояло на отведенном ему начштабом месте. Наскоро сколоченный из планок овощных ящиков, коих на продовольственном складе было в избытке, и прапорщик, за тот склад отвечавший, только порадовался, когда Петька часть ненужной тары в неизвестном направлении уволок, блестел ярким кумачом свеженькой краски, добытой в гараже гарнизонного автохозяйства. Краской поделились такие же дембеля, на тот момент исполнявшие свои собственные трудовые повинности и оттого отнесшиеся к чаяниям Петьки с чувством и пониманием. Противопожарный инвентарь, умыкнутый Петькой в нужном количестве и ассортименте с других пожарных щитов, также свежеокрашенный в цвета Октябрьской революции, дополнял собой радостную картину полной готовности к пожарным неприятностям. Была, правда, у Петьки небольшая сложность с огнетушителем, но и его Петька добыл, выменяв на литр клея ПВА у двух братьев-дагестанцев, сосланных для бессменного дежурства на дальний посадочный привод по причине их суровых и неуживчивых характеров. И даже песок в ящике был кристально чист и стерилен, словно только что привезли его с белоснежного пляжа Анс-Лацио на Сейшелах. Ровно таким, как допрежь начальник штаба возжелал.

По-настоящему не повезло только со столбиками. По всем требованиям инженерной науки для того, чтоб тяжеленный щит мог на себе ведра, ломы и огнетушители надежно держать и при этом на пару метров над землей возвышаться, должны столбики, к которым такой щит прикручивается, из трубы стальной делаться и никак не меньше трех метров в длину быть. Так, чтобы, надежно в землю на метр углубясь, потом два метра, наружу торчащих, на протяжении долгих десятилетий всему миру демонстрировать. Петьке же столбиков длиннее, чем «два с хвостиком», добыть ну никак не удалось. «Хвостик» одной трубы составлял чуть больше сорока сантиметров, а у второй и вовсе до тридцати сантиметров недотягивал. Задачу по вкапыванию это, конечно, сильно облегчало, но надежности и устойчивости пожарному щиту не придавало вовсе. С таким неглубоким залеганием фундамента противопожарное сооружение не грохалось оземь лишь по причине безветренной погоды и еще потому, что Петька привязал его к тяжелому ящику с песком жесткой сталистой проволокой. Проволоку Петька также покрасил в красный цвет. Для порядка.

Удовлетворенный начальник штаба, похлопавший по огнетушителю ладошкой для проверки его подлинности и поковырявший ногтем овощные доски в тех же целях, подписал-таки Петькины бумаги на увольнение, и тот радостно убыл в родные пенаты. Ну а позже, когда начался сезон штормов на Каспийском море и мощные, напоенные соленой влагой ветра долетали до гарнизона, почти не утратив своей силы, Петькин пожарный щит все ж таки рухнул. И вот что самое интересное: рухнул он именно на начальника штаба, который в тот момент за ним от ветра прятался и табачные изделия курил, сбрасывая пепел и окурки в приснопамятный ящик с песком. Придавленный противопожарным сооружением и сильно ушибленный красным ведром в самоё причинное место, начальник штаба орал недуром и обещался Петьку найти и самолично расстрелять. Но все это уже было лишь пустыми словами и никчемными угрозами…

К чему я все это? А к тому, чтобы истинная причина, по которой уважаемый прапорщик Загоруйко вдруг Картофаном стал, всякому ясна и понятна стала.

Случилась эта нарекающая история не осенью, как это с заборным майором произошло, а как раз наоборот – в весенний призыв и, соответственно, весенний же дембель. Загоруйко, как я уже и говорил, к солдатикам относился с некоторой теплотой душевной и отеческой строгостью, но и он не избежал того, чтоб дважды в год от увольняющихся мальчишек исполнения трудовой повинности требовать. С волками же жить – по-волчьи, стало быть, выть. Ничего Загоруйко супротив всеармейского правила о прощальной работе поделать не мог. Ну, ведь не просто же так их, лбов здоровых, домой отпускать, в самом деле?! Обязательно чего-нибудь потребовать нужно! И отчего, скажите на милость, не потребовать, если уж так испокон веку заведено, а они, морды отъевшиеся, под ногами крутятся и сами на «дембельский аккорд» напрашиваются. Ну не совсем же он глупый, он же прапорщик. А прапорщики – это центр мыслительной изворотливости и хитрой сообразительности всех Вооруженных сил. Так что, не сильно радея за штабное имущество, как это Петькин начштаба делал, а больше к улучшению собственного хозяйства стремясь, решил Загоруйко весенние работы на своем приусадебном участке так провести, чтоб ни ему, ни жене его спины ломать и три ведра пота проливать не пришлось.

Ну и вот…

Собрал Загоруйко вокруг себя шестерых дембелей и говорит: «Ровно как огород вскопаете и картошки мне на нем по всей поверхности высадите, так в тот же миг и свободу гражданскую обретете. А дотоль, пока корнеплодов в землю не зароете, про дальнюю дорогу забудьте, потому как о мамкиных пирожках да разгульности гражданской вы аж до самого июля в родной казарме мечтать будете. Аж до самого до тридцатого июля, понимаешь!»

То есть, если вещи своими именами называть, потребовал Загоруйко от дембелей свой собственный огород в его частнособственнических интересах вскопать и картошку в персональных нуждах его семьи высадить.

Парни те славные, пока к ним Загоруйко со своей аграрной идеей не пристал, по гарнизону без дела слонялись и уже во всех красках себя не совсем трезвыми в поезде на пути к дому предвкушали. И тут на тебе: иди и сажай личную Загоруйкину картошку, а иначе домой никак не раньше, чем к новому урожаю яблок приедешь! Нет, они, конечно же, против прощального салюта в честь родной войсковой части совсем не возражали, если уж порядок такой. Они даже ремонт какой в казарме или штабе по-быстрому спроворить полностью готовы были. А то и нужник, если потребуется, на вертолетной площадке соорудить. Но так, чтобы их, заслуженных дембелей, парней гордых и уже практически вольных, взять да в собственных нуждах поиспользовать?! Как первогодок зеленых?! Это же уму непостижимо! Где же такое видано, товарищи дорогие, чтобы дембеля, соль земли солдатской, лопатами в плодородном слое ковырялись и, как духи бестелесные, офицерские корнеплоды для размножения в грунт зарывали?! Да никогда же такого не бывало! Это же позор и унижение, как ни крути. Стыд и позор!

Ну вот от этих стыда и позора и обозлились дембеля на Загоруйку.

Обозлились, но аграрный «аккорд» таки сделали! Вышли вшестером, лопатами заточенными и лицами одухотворенными вооруженные, в ладони поплевали погуще и ну давай землицу азербайджанскую рыть и пот с раскрасневшихся лиц смахивать. Рыли и сажали, сажали и рыли от самой утренней зорьки до полного захода солнца. И огород, говорят, образцово-показательный получился. Ни травинки тебе, ни соринки. Каждый комочек земли, что покрупнее грецкого ореха, в мелкую пыль вручную размололи. Всякую растительность, которой на огороде быть не полагается, не просто из земли вырвали, но еще и до самых кончиков корней докопались и в буквальном смысле слова искоренили. Всякий камешек, который почвой по своим физическим характеристикам не являлся, тщательно отобрали и с огорода вынесли, большую кучу гравия на огородной границе соорудив. А грядки, пользуясь длинным шнуром, из казармы принесенным, спланировали так ровно, что по ним, по грядкам этим, можно было бы колонны торжественного парада в честь Дня Победы или очередной годовщины Октябрьской революции выстраивать.

В общем, красота получилась несказанная, а не огород. Ну и картошку, конечно же, высадили. Все двадцать ведер семенного фонда, что Загоруйко им самолично привез, высадили и пустую тару прапорщику в целостности и сохранности возвернули. Посмотрел на все это растроганный Загоруйко, отческую слезу пустил и в умилении душевном, а также в радости телесной парней к дому с миром отпустил. «Езжайте, – говорит, – сынки, с Богом! А я уж, – говорит, – тут трудов ваших не подведу и по осени урожай „сам десять“ собрать обязуюсь». Парней три раза просить нужды не было, и, радостному прапорщику глубоко здоровья и семейного счастья пожелав, разъехались бывшие военнослужащие по родным домам уже на следующий день.

Ага. А Загоруйко наш, значит, в своем приусадебном вагончике сидит, в окошко за этой волшебной красотой наблюдает и прекрасных всходов свежей ботвы с нетерпением ждет. И не подвели они, всходы эти. В положенное время дружно на свет Божий свежей зеленью поперли. Но как-то не совсем привычно поперли. Не по всему огороду ровным зеленым ковриком, как это на пасторальных картинках рисуют, а почему-то только в середине огорода небольшим зеленым островком проклюнулись. Загоруйко поначалу подумал, что это некая особенность ирригации и специфика солнечного освещения его приусадебного хозяйства. Так, согласитесь, бывает. А может быть, оттого все это, что питательные вещества под землей не совсем равномерно распределены или, скажем, поля магнитные свою плодотворную роль играют, и потому именно в самом центре картофельная природа первой ожила. Ну так в том же ничего страшного! Нужно просто по краям огорода водичкой полить как следует и еще пару дней подождать.

Он так и сделал.

Сидит себе еще пару дней, чаек из блюдца вприкуску попивает и окраинных всходов в дополнение к срединным ожидает. Но нет, напрасны ожидания, не всходит картошка ни в каком другом месте, окромя как в самом географическом центре загоруйковского огорода. Но зато как всходит! Одним большим деревом картофельная ботва ровно посредине огорода из земли прет и к небу аж с треском стремится! Прямо на глазах дециметр за дециметром прирастает и в считаные дни аж по самый Загоруйкин пояс вымахала. А остальной огород между тем девственно чистым остается. Даже сорняк какой-нибудь незначительный не проклевывается, потому как неделями ранее извели его, сорняк этот, добросовестные дембеля. Вот ведь пассаж какой!

И что тут с природой произошло, а также по какой причине этакое неровное распределение зеленых насаждений случилось, объяснить не было никакой возможности. Загадка и тайна, понимаешь. У Загоруйки даже мыслишка проскочила, что он, заслуженный прапорщик, по велению Судьбы владельцем уникальной природной аномалии стал и потому нужно срочно ученых звать. Не ниже, чем из Академии наук! Капицу с Ландау. Никак не меньше! Вот пусть приедут ученые мужи, приборов специальных и ассистентов в виде докторов наук с собой привезут и досконально редкостное явление изучат. Изучат, в научных трактатах тончайшие детали разобъяснят и его, Загоруйку, как владельца уникальной природной деформации, на весь мир прославлять и восхвалять станут.

«А что, может быть, даже и Нобелевскую премию дадут», – подумал Загоруйко и постарался вспомнить, сколько та премия в швейцарских деньгах составляет и каков нынче курс обмена швейцарского франка к советскому рублю. Получалось очень много денег. На ГАЗ-24 точно хватит и даже еще на кооперативную квартиру останется. Но потом Загоруйко вспомнил, что расположение авиагородка, который непосредственно к аэродрому примыкает, служебной информацией является, и потому о нем, городке, первому встречному, будь он даже заслуженным академиком, раскрывать не следует, по недополученным франкам взгрустнул и о причинах растительной аномалии сам догадаться попробовал.

А ларчик-то просто открывался!

Как немного позже выяснилось, дембеля, будучи унизительным характером «дембельского аккорда» малость оскорбленными, Загоруйке за свою поруганную честь отомстить решили. Проявив лучшие качества графа Монте-Кристо, изобретательные дембеля, совершая отвлекающий маневр в виде ударного труда по созданию идеального огорода, ровно посредине того огорода одну здоровенную яму вырыли и туда всю семенную картошку высыпали. Говорят, еще и удобрили как следует. Тем удобрили, чем вчера в солдатской столовой ужинали – хорошо сбалансированным рационом военнослужащего Вооруженных сил. Все шестеро удобряли. Оттого-то все двести килограмм картофельных семян, будучи как следует питательной средой снабженными, по зову природы и весеннего тепла в установленные сроки к жизни пробужденные, ровно из той ямы и поперли.

В общем, так стараниями мстительных дембелей получилось, что взамен ожидаемой лепоты прет у Загоруйки на огороде картофельный баобаб. Шикарное картофельное дерево прет и, как в одной чудесной сказке про волшебные бобы повествуется, в самом скором времени до небесного замка с великаном внутри дорасти обещает. Загоруйко плодов такой оригинальной посадки и встречи с рослым жителем заоблачного домовладения дожидаться не стал, решил это чудо-растение искоренить от греха подальше. Взял топор и, с полчаса попотев, мощный картофельный ствол срубил-таки.

Но соседи-офицеры всех воинских званий, которые эту картофельную драму от самого начала и до момента лесоповала со своих собственных участков наблюдали, над Загоруйкой еще года полтора смеялись и на этой самой почве ему корнеплодное прозвище присвоили. Так что с тех пор никто Загоруйку, кроме как Картофаном, и не называл. Ну и я тоже никак по-другому не стану.

М-да… Ну да ладно, я к нашему герою вернусь и по сути продолжу.

Попал, значит, наш Петька по командной иерархии в непосредственное подчинение к Картофану и до самого окончания своей славной службы Родине с ним, как с родным отцом, бок о бок жить и служить должен был. Ну а по части службы непосредственно, как я же уже и говорил, так Петьке повезло, будто он не только с серебряной ложкой во рту и в рубашке до самых пят родился, но еще и корону императорскую при рождении на своей головенке имел. Пристроиться кодировщиком, да еще в таком славном заведении, как ставка войск, это вам не фунт изюму! Это все одно, что на улице забесплатный лотерейный билет найти, а потом по нему ВАЗ-2106 цвета сафари выиграть. А «жигуль» выиграв, чтоб комплект счастливой удачи совсем уж полным стал, еще и домик в окрестностях Большой Ялты по наследству от ранее неизвестной бабушки получить.

Так практически никогда не бывает. Ну разве что один раз в миллион лет. А вот Петьке сфартило и повезло-таки несказанно. Призвали и после шестимесячного обучения в специальной учебной части именно в этой рай земной и именно на эту должность служить определили. Служи себе, друг-солдатик, секретным кодировщиком, в дела которого практически никто носа сунуть права не имеет, ходи без всякого строя по тенистым аллеям паркообразной ставки и теплому климату приморского города круглый год радуйся. В общем, замечательно комфортные условия для службы Судьба ему преподнесла. И будь он малость поумнее или хотя бы немного постарше, распорядился бы этим замечательно и с приятной истомой оставшиеся полтора года «службу тащил» бы. Но нет, ни старше Петька, ни опытнее, ни даже мало-мальски умнее в свои полные восемнадцать лет пока еще не был, и потому неприятность с ним все ж таки произошла. По чистой глупости произошла.

И вот как оно все случилось…

Отправил как-то Картофан Петьку, как непосредственный начальник на это все права имеющий, на ответственное задание: ночью у большого генерала в кабинете военный порядок и гражданский лоск навести. По-простому, тщательно убраться то есть. А чтобы всю глубину и трагедию предстоящей работы понять, вы, товарищи дорогие, должны знать, что у большого генерала и кабинет большим быть обязан. Ну как большим… Огромным! Он же генерал, он же не управдом какой-нибудь. Ему же, генералу, по громкости звания и высоте ранга помещение для службы абсолютно сообразное этому самому званию полагается. Ну не могут генералы себе позволять в клетушках «три на три» ютиться и в таких сжатых и убогих условиях великую военную стратегию обороноспособности страны вершить. Не помещается оборонная парадигма в маленьких помещеньицах! Никак не помещается.

Вот и у этого, к которому Петьку, как горничную, прибираться отправили, кабинет был совершенно не маленьким. Многие жители страны по тем временам в квартирах поменьше и поскромнее жили, чем тот кабинет генеральский. Раза в три поменьше и поскромнее. Его, кабинет этот, если как следует присмотреться, и кабинетом-то назвать было бы затруднительно. Слово «кабинет» – это так, общепринятое определение помещения, из четырех стен, одного потолка и, как правило, из одного пола состоящего. На самом же деле там, где Петьке чистоту и порядок наводить предстояло, кабинетное помещение не в единственном числе присутствовало. Там на самом деле комнат во множестве было.

Помимо самого кабинета, где Петькин генерал за дубовым столом неимоверных размеров заседал и чрезвычайной военной важности дела вершил, была тут и приемная, деревянными панелями в человеческий рост обитая, со столом важного ординарца-секретаря и множеством кресел для бедолаг, на прием по приказу генеральскому прибывших и в томительном ожидании изнывающих. И отдельная гардеробная комната присутствовала, где генерал свои парадные мундиры, белоснежные сорочки да цивильные костюмы на случай гражданских променадов в чистоте и порядке хранил. И спаленка укромная была, дорогим по тем временам кондиционером снабженная и двуспальную кровать уставшему генералу предлагающая. А еще и отдельная комната неофициальных встреч и заседаний, где за уютным столом, на мягких стульях сидючи, можно было генералу в кругу друзей звездно-лампасных какой-нибудь государственный праздник встретить. Ну или просто посиделку задушевную в богатом застолье провести.

В этой задушевной комнате как раз ни одного окошка не было и стены ни с чем, кроме как с помещениями проверенными, не граничили. Так что тут можно было, в честь наступившего торжества как следует алкоголем нагрузившись, развязанных языков и последствий от вольнодумия и крамолы, вслух произнесенных, не опасаться. Ну разве только если кто из «посидельцев» потом по каким-то своим соображениям на всех остальных не решит «рапортичку» кому надо и куда надо настрочить. Но это такое, это дело частное… Вот эта самая комната приятельских компаний Петькину планиду в тот раз и подпортила. По его же собственной глупости подпортила.

Удивительной уютности была та комната, друзья мои! Небольшая, но при этом чудесно благоустроенная. Весь пол, умелыми мастерами из штучных дубовых паркетин выложенный, покрывал мягкий ковер с удивительно красивым орнаментом. Что ты! Не ковер, а произведение искусства! И не так чтобы Петька раньше ковров никогда не видел, нет, видел, конечно же. И во множестве видел. У них самих, то есть в квартире Петькиной, ковров аж два было. Красный и зеленый. Синтетическими нитями не самого лучшего качества по жесткой джутовой основе тех ковров был выткан совершенно идентичный узор. Вот только на один побольше красной синтетики пустили, а на второй – побольше зеленой. Такие коврики тогда во множестве семей были, потому как особого разнообразия ни промышленность ковроткаческая, ни кошельки рядовых сограждан себе позволить не могли.

И еще деталька: коврики эти, две трети цветовой гаммы светофора в себе содержащие, как правило, не на полу лежали, как это приличным коврам положено, а на стенах яркими пятнами располагались. Ну, потому как ковер – это дефицитная ценность и яркое выражение благосостояния семьи, а кто же в здравом уме и трезвой памяти семейные реликвии по полу разбрасывать станет? Никто! Совершенно никто. Вот и висели на стенах, как правило, над диванами в больших комнатах, гордо именуемых «зал», эти узорчатые коврики «два на три», радуя глаз и годами аккумулируя в себе пыль. А этот, генеральский, тем Петьку в самую глубь мозга поразил, что, во-первых, был он соткан из удивительно мягкой шерсти и длина ворса у этой шерсти была даже немного больше, чем волосы на Петькиной голове, во-вторых, цвет ковра был удивительно мягко-бежевым и красноты какой-нибудь или, положим, зелени в его замысловатых орнаментах не просматривалось вовсе. Ну и в-третьих, ой, мамочки мои, вы только подумайте, что за ересь и преступление, он не на стене висел, а прямо по полу, под самыми ногами свое узорчатое сокровище раскинул.

Ну и мебель. Мебель в том тайном кабинетике вся, что ни на есть, дорогой и очень удобной была. Мягкой кожей цвета любимого Петькой сливочного пломбира обитой. У Петьки дома диван был, на котором он всю свою детско-юношескую жизнь провел. Хороший такой, зеленый. Качественной рогожей обитый и крепкими нитками не совсем ровными строчками прошитый. Петька на этом диване с малолетства по ночам спал, а днем, развалившись уютно, в черно-белом телевизоре замечательные мультфильмы рассматривал. И мал тот диван Петьке начал становиться только тогда, кода он в девятом классе своего собственного отца размерами роста обогнал. Ну так вот, даже кресло в той генеральской комнате, у полированного журнального столика стоящее, было и больше, и удобнее Петькиного дивана. А столы со шкафами и полками всяческими? Это решительно чудо какое-то! Петька по малости лет и узости кругозора тогда еще не знал, что бывает мебель ручной работы, и потому, когда эту, генеральскую, воочию улицезрел, подумал, что делали ее на какой-то волшебной фабрике и не иначе как аж в самой Москве. Да что там в Москве. Наверняка в самом Ленинграде делали!

Нужно честно сказать, что каким-то особым благосостоянием и чрезмерным материальным достатком Петькина семья не блистала и бытовой роскошью с излишествами похвалиться особо не могла. Правда, и бедностью в их доме тоже никогда не пахло, а потому считались они вполне себе среднедостаточной, совершенно типовой в плане финансового благополучия советской семьей. В тогдашние времена отношение к богатству как к таковому было несколько иным, и народ, на коммунистической идеологии взращенный, больше мечтал о научных открытиях и полетах в дальний космос, нежели о дворцовой роскоши собственного жилья. Хотя чего же греха-то таить, мещанские мечтания о «красивой жизни» и «неимоверном богатстве» сидели где-то в глубине каждого строителя коммунизма. Не обделены были этими стяжательскими чувствами и Петькины родители. Откладывая и накапливая рублик к рублику месяц за месяцем, с большой помпой и тожеством закупали они потом имущество, призванное служить подтверждением того, что и их семья вполне себе может пожить красиво. Будь то новый телевизор, бытовой кондиционер или даже немножечко подержанный мотоцикл «Восход-2М».

Одним из объектов такого бытового богатства Петькиных родителей был набор хрусталя, с гордостью и пиететом выставленный на всеобщее обозрение за сдвижными стеклянными витринами серванта. В не самый богатый набор входили в том числе две лодочки-салатницы, огромное плоское блюдо с резными краями, полусферическая чаша непонятного назначения, несколько стопок разного калибра, рюмки в виде остроносых стрелецких сапожков и шесть фужеров на длинных и изящных ножках. У двух фужеров, правда, эти самые ножки были сломаны в середине, и потому их прятали позади всего остального, радужно переливающегося великолепия, соединив ножку в месте разлома резиновой трубкой. Трубку за тарелками и салатницами видно не было, и потому вся экспозиция смотрелась вполне себе прилично. Так было в Петькином доме. Но Бог ты мой, что за хрустальная роскошь и феерия творилась в зеркальных шкафах генеральской комнаты задушевного отдыха! Глядя на это радужно переливающееся великолепие, можно было совершенно точно поверить в то, что весь город Гусь-Хрустальный работал на эту выставку достижения стекольного мастерства никак не меньше двух месяцев. Всем народонаселением и всеми имеющимися фабриками!

Именно в этой комнате генеральского уединения Петька впервые понял, что холодильники бывают и больше коробки из-под телевизора, а сами телевизоры могут быть цветными и их можно, вы только подумайте, какое чудо, без помощи плоскогубцев с канала на канал переключать. Все увиденное, конечно, сильно поразило Петьку, и смотрел он на эту роскошь, как первобытный папуас с затерянного острова на жестяную банку из-под кока-колы, вынесенную на берег морским прибоем. С замиранием сердца и трепетным благоговением смотрел. И хотя, конечно же, друзья мои, все это великолепие по своим физическим качествам и хрупко, и к поломкам склонно, все ж таки не поломка какая по неосторожности и не утеря товарного вида чего-либо из ценного генеральского имущества Петьку под монастырь подвели, нет. Вовсе не угробленное имущество сгубило Петьку.

И вот что на самом деле произошло.

В нише одного из шкафов дубовой стенки, что монументально в задушевной комнате у стены возвышалась, уютно расположился проигрыватель «Эстония-110-стерео», а рядом, как тому и положено, на ребро выставленная, пристроилась целая стопка виниловых пластинок, выпущенных замечательной компанией «Мелодия». Петька наш, все время, что пыль с полированных поверхностей протирал и полы надраивал, взгляда от этого замечательного акустического набора оторвать не мог. Очень он его заинтересовал, значится. Покончив с наведением порядка немного за полночь, добившись того, что генеральские помещения засверкали ослепительным блеском тестикул усердного кота и пришли в идеальный порядок адмиральской яхты, Петька, опасливо озираясь по сторонам, несмело прикоснулся к музыкальному прибору самыми кончиками пальцев. Ощупав холодную поверхность проигрывателя со всех сторон и убедившись в том, что проигрыватель не мираж и совершенно реален, Петька перешел к винилам. Оставшаяся половина ночи ушла у него на разбор этого богатства сказочной пещеры Аладдина, окажись тот невзначай не жадным до денег пронырой, а истым меломаном.

Нужно сказать откровенно, музыкальная коллекция генерала формировалась и пополнялась никак не за счет идеального слуха и вкусовых предпочтений высокорангового аудиофила, а опираясь исключительно на мощь финансовых возможностей и широкий круг знакомств генерала в кругу работников советской торговли. И чего там, в этой виниловой залежи, только не было, товарищи дорогие! Были там в великом множестве и Юрий Антонов с «Песнярами», и Полад Бюльбюль оглы с Кобзоном, и даже Пугачева с Муслимом Магометовичем Магомаевым. Был там и большой хор Советской армии с «Самоцветами», но также, к Петькиному удивлению, были там и БГ с АВВА, и Boney M вкупе с совсем недавно выпущенной пластинкой «Поет Джо Дассен». В общем, было в той огромной стопке все, что выпускалось мною упомянутой «Мелодией» в ограниченным тираже и распродавалось исключительно между «своими», так и не успев доехать до полок фирменных магазинов и музыкальных отделов ЦУМов и ГУМов.

С трепетом душевным и дрожью в руках разбирал Петька цветастые конверты винилов, изучая в мельчайших деталях яркую обложку очередного альбома, и замирал в священном благоговении от обретенной возможности прикоснуться к тому, о чем только слышал. Вздыхая в сладкой истоме закоренелого любителя музыки, дорвавшегося до центрального хранилища Гостелерадио, брал он в руки очередной конверт генеральской музыкальной коллекции, и волна эмоций, сопровождаемая дрожью нервного возбуждения, накрывала его. Добил же Петьку альбом «Вкус меда» от буржуйской, но при этом всемирно известной группы The Beatles. Он вожделел эту пластинку еще до армии. Вожделел искренне и чисто, жаждал владеть ею до дрожи в суставах и боли в голове. Он видел ее в своих мечтах и даже готов был продать любую свою почку, лишь бы иметь немножечко денег на покупку этой замечательной пластинки. Почку, однако же, у Петьки никто не покупал, а папа его десять рублей на покупку диска у спекулянтов категорически не давал. «Ты сдурел?!» – спрашивал он проникновенно. «Червонец на такую дрянь?! Да я лучше пропью!» – сказал так и вправду пропил…

И вот оно свершилось! Лежит это счастье тут, в его руках, и, судя по всему, пласт из конверта до того даже не вынимали! Нет, он не смог решиться и вот так, совершенно банально и обыденно, просто достать девственно-чистый черный диск из конверта и ничтоже сумняшеся подставить его под иглу острую проигрывателя. Никак не смог! Это все равно как если при покупке нового телевизора сразу пульт из пакетика вынуть, а сам пакетик в ведро мусорное выбросить. Чистейшее святотатство! Тут же все не просто так, тут же целое священнодейство требуется. С предварительной очисткой души и совести, приведением тела в энергетическое равновесие, выравниванием дыхания и произнесением мантры «ом мани падме хум» не меньше четырех раз. Тут все должно быть торжественно и запомниться на веки вечные. Как первая брачная ночь.

Потому со скрежетом душевным и болью в сердце поставил Петька вожделенный пласт на место, надеясь на то, что рано или поздно наступят лучшие времена. На то надеясь, что Картофан его как-нибудь еще раз генеральскую штаб-квартиру убирать отправит и уж тогда-то он, Петька, придет совершенно одухотворенным и чистым в помыслах своих и, будучи совершенно просветленным и к такому торжеству подготовленным, замечательный альбом обязательно из конверта нежно извлечет и даже, очень может быть, прослушает. А пока что, водрузив на себя многочисленные мешки с мусором, собранным им в процессе уборки генеральского компаунда, на трясущихся ногах ушел он в казарму бредить и мечтать о повторной встрече с музыкальной сокровищницей командного состава.

Утром за сбалансированным солдатским завтраком Петька с упоением и в красках рассказал об увиденном парочке своих закадычных сослуживцев, под страхом смерти повелев им хранить услышанное в секрете. Рассказчиком Петька и тогда был, и теперь, кстати, остается замечательным. Он не просто рассказывал, нет, он изливал! Он живописал увиденное и излагал свои впечатления в ярких, как хвост павлина, красках. Он устраивал пантомиму с применением такой мимики, которой позавидовал бы сам великий Марсель Марсо. Он потратил все без исключения эпитеты русского языка и даже придумал несколько новых. Он задыхался от восторга, но даже на сбившемся дыхании ни разу не позволил себе ошибиться в списке несказанных богатств тайной пещеры товарища генерала. Особенно в музыкальной ее части. Он был так заразителен, что к двум его закадыкам присоединились еще четверо любознательных сослуживцев, и все шестеро тут же воспылали непреодолимым желанием чистить до блеска кабинет большого начальника. Так и сказали почти хором: «Мы готовы, наш военный брат Петька! Хоть сейчас готовы! Будем драить, пока руки по локоть не сотрем! Веди нас вперед, славный Петька!» Петька пообещал вести, но попросил малость охолонуть, потому как подождать и потерпеть нужно, пока нужное время не придет. Ну, то есть пока день очередной уборки помещений не наступит.

И однажды этот день настал. Генеральская резиденция вновь малость замусорилась, и вопрос наведения девственной чистоты назрел остро и актуально. Я уж не знаю, какими стараниями и какими аргументами у Петьки получилось убедить Картофана, что теперь с ним еще шесть человек пойти должны, но только получилось и убедил-таки, и в положенное время все семеро дружным септетом отправились в пределы генеральской вотчины. Пришли, и вместо того, чтоб за тряпки да швабры обеими руками ухватиться, как они того Петьке ранее пообещались, все, самого Петьку включая, прямиком в комнату задушевных компаний ринулись. А оно и верно, ну не полы же они сюда драить пришли. Да и полы-то, если по совести разобраться, почти что чистые. Мытые, одним словом, полы. Совсем недавно мытые.

Само помещение и все его содержимое очень Петькиным сотоварищам понравилось. Они, также как и Петька до этого, на пару минут с полураскрытыми ртами замерли и, вокруг озираясь, все как один про себя подумали: «Не соврал Петька! Нет, не соврал!» Ну совсем как оленеводы-передовики, руководством колхоза за ударный труд туристической поездкой в город Ленинград премированные и в один прекрасный день в греческом зале Эрмитажа оказавшиеся. Ну а потом, когда за благосостояние генерала нарадовались и вдоволь увиденному наудивлялись, тем занялись, за чем сюда, собственно, и пришли – пластинки замечательные на не менее замечательном проигрывателе прослушивать стали.

Для затравки и придания нужного настроения первым поставили БГ. Ивана Бодхидхарму, идущего к северу. Под тантрические звуки струнного ситара дружно головами пораскачивали и в конце нестройным хором про деревья и столбы немножечко Борису Борисовичу подпели. Далее, для разнообразия и душевного баланса, прослушали нетленную композицию про белый пароход, бегущий по волнам. Юрий Антонов, как всегда, не подвел, и музыкальное настроение сильно наладилось. Ну а потом, вольготно развалившись по кожаным креслам и диванам, даже не думая приступать к своим клининговым обязанностям, вся дружная ватажка наперебой требовала друг у друга поставить то шведскую АББу, то афроамериканскую Боню Эм, а то и, как это ни странно, наших советских «Песняров».

В конечном счете, удовлетворив все разнообразие вкусов и предпочтений, добрались-таки военные полотеры до вожделенного Петькой «Вкуса меда», каковой и был со всей причитающейся торжественностью из картонного конверта извлечен и на резиновый круг проигрывателя водружен. Это было что-то! Джон Леннон в душевном надрыве изливался в своих чувствах к девушке, одетой во все черное, Ринго, незабываемый и великий Ринго Старр, своим волшебством превращал банальные барабаны в божественные тамтамы, бьющиеся в унисон разгоряченным сердцам слушателей, а Пол Маккартни в дуэте с Джоном по фамилии Харрисон извлекали из своих гитар такие божественные звуки, что ангелы, заслушавшись и замерев в полете, пачками валились с небес. Это был праздник! Настоящий праздник эстетического наслаждения доморощенных меломанов.

Ну а потом один пытливый ум, проголодавшийся от прилива нахлынувших чувств, отправился на поиски пропитания и вместе с куском докторской колбасы и банкой балтийских шпрот нашел в холодильнике замечательный графинчик емкостью в полштофа, наполненный под самую пробку абсолютно прозрачной жидкостью. «Не иначе как вода», – подумал добытчик и для верности отпил небольшой глоток прямо из горлышка графина. Оказалось, совсем не вода. Да оно и верно, кто же в графине воду хранить станет? Нет, ну оно, конечно, бывает, если председателю какому или там начальнику партийному, на собрании уже третий час про основополагающую линию партии распаляющемуся, попить срочно потребуется. Тут ему, понятное дело, водички в том самом графине принесут. Принесут и вместе с чистым стаканом на двадцать две грани на трибуну под самую правую рученьку и подставят. Но это такое… Это этикет и порядок общепринятый. А тут на тебе – не на собрании вовсе, да еще и в холодильнике.

В общем, боец, который емкость в одну двадцатую ведра в холодильнике нашел, сам сильно порадовался, что очень скромным глотком решил пробу снять, потому как в графине не иначе как чистый спирт оказался. Настоящий! Вполне себе питьевой. Прокашлявшись и вновь обретя дар речи, сообщил окрыленный боец своим верным закадыкам, в музыкальном экстазе утопающим, что концертная вечеринка теперь имеет все шансы засверкать и заискриться совершенно новыми гранями и обрести куда как более богатую палитру красок телесной радости.

Ну а дальше под веселое и полное радостных предвкушений похрюкивание рядовых Советской армии пошли в дело те самые шикарные хрустальные рюмки, после чего вечер действительно заиграл всполохами ярких, доселе неведанных эмоций и ощущений. Заискрился вечер яркими сполохами, одним словом! Тоску по дому и накопленное чувство поруганной справедливости, привнесенное в их организмы притеснениями старослужащих товарищей, как рукой сняло. И это только после первой! После второй по чреслам разлились сказочное тепло и алкогольный уют, ну а после третьей рюмки неразбавленного спирта у каждого участника возлияния образовались чрезвычайная легкость бытия и удивительная гибкость тела. И когда Леннон в очередной раз протяжно заголосил на незнакомом языке про вкус меда и про что-то там еще такое, все они, и Петька в том числе, поняли, что вот оно, счастье, а кое-кто даже немного всплакнул. В общем, вечер, полный алкогольной радости и качественной музыки, вполне себе удался.

В самом финале, уже сильно ближе к полуночи, все ж таки малость за собой прибравшись, «чтоб не спалиться», семь счастливчиков вернулись в казарму, опьяненные в буквальном смысле этого слова. Вернулись упоенными и счастливыми, наполненными светлым предчувствием и верой в то, что рано или поздно генералы в этом славном помещении опять сильно намусорят и им вновь убираться нужно будет. С этими прекрасными чувствами и приличной долей алкоголя в крови военнослужащие ребятишки спать в родной казарме и улеглись.

А через три дня Петьку к себе вызвал Картофан. Срочно вызвал.

Летел к нему Петька на крыльях надежды и полный радостного предвкушения аж по самую свою коротко стриженную макушку. Очень он от этого вызова новой встречи с музыкальной сокровищницей ожидал. Ожидал и надеялся. Но, однако, нет, не случилось. Картофан встретил Петьку угрюмым взглядом Тараса Бульбы, взирающего на своего сына-иуду Андрия, и, не дожидаясь Петькиного доклада о том, что он по приказу товарища старшего прапорщика таки прибыл, назвал его дураком в кубе. Ага, так и сказал: «Ты, Петька, не просто дурак! Ты еще и адиёт и кретин. А это значит, что ты тройной дурак. То бишь кубовый». Петька в школе математике учился усердно и начал было спорить, что это всего лишь «дурак, помноженный на три», но никак не «дурак, возведенный в третью степень», но в ответ получил лишь злобный рык, содержащий приказ бежать бегом и собираться, потому как его, Петьку, прямо теперь и незамедлительно в строевую часть подальше, в глубь, в деревню переводят. Малость от такого зигзага судьбы ошалев, Петька, уже почти полгода отслуживший и потому приказы научившийся исполнять, а не обсуждать, на каблуках через левое плечо развернулся и в сторону каптерки бодрой рысцой проследовал.

Сами понимаете, солдату в путь-дорогу собраться – все одно, что голому короткой веревочкой подпоясаться. И часу не прошло, как был собран и упакован наш орел Петруха и совершенно готовым стоял на плацу с небогатым своим скарбом, в полном недоумении вертя головой в разные стороны, будто стараясь рассмотреть ответ на терзающий его вопрос: «Да что такое, блин, произошло-то?!» Тут и Картофан пришел его в подъехавший УАЗик подсадить. Пришел, посмотрел на Петьку грустными глазами и говорит: «Эх, сынок, сынок, зачем же таких глупостей делать-то было, а?! Все ж не от ума, все ж от дурости и пустоты в тумкалке, понимаешь!»

Сказал так, вздохнул горестно и для прояснения ситуации наскоро рассказал Петьке историю о том, как их родимый генерал вчера в вечеру, почитай, на следующий день после приборки помещения, со своими двумя почти боевыми товарищами день Военно-воздушных сил СССР отметить изволил. О том рассказал, как собрались «наш» и еще два лампасоносца в той самой комнатке неисчерпаемого уюта и, всеми фибрами своих душ отечественному преимуществу в небесах радуясь, за богатым столом это самое преимущество отметить решили.

Нужно сказать, что из троих собравшихся генералов один бронетанковыми войсками каждый день командовал, второй, тот самый, что в васильковых лампасах козырял, вообще в КГБ служил, и потому, понятное дело, оба отношения к авиации не имели вовсе. «Наш» же генерал хоть и обладал под командованием большим самолетом, но назывался тот «Воздушным командным пунктом» и по большому счету боевым истребителем не являлся, а служил альтернативным штабом главкому, который той упомянутой ставкой войск командовал. Он, главком этот, на самолете командном в случае несчастном, если вдруг, упаси Боже, вся ставка на земле в ядерном пожаре до пепла выгорит, в небеса вознестись должен был и военными действиями из-под самых облаков командовать. «Нашему» же генералу в том летающем штабе устойчивую связь и секретное кодирование главкомовских приказов обеспечить поручено было. Ну и правильно поручено, потому как «наш»-то как раз генералом от секретной связи и являлся. Кодировщикам начальник, шифровальный командир… Ну, то есть так же, как и те двое, танкист с особистом, совсем не авиатор. Но генералы по этому поводу сильно заморачиваться не стали и, потому как до Дня связиста или, допустим, Дня танкиста еще Бог знает сколько, а восемнадцатое августа – вот оно, туточки, решили, что авиация – это все одно родные Вооруженные силы СССР, а потому такой светлый праздник грех не отметить.

Кагэбэшному же генералу, который к Красной армии отношения по признаку исполнения служебных обязанностей и порученных заданий не имел, но с этими двумя издавна дружбу водил, разницы существенной, будь то бронетанковый праздник или День ВДВ, допустим, значения не имело никакого. Главное – это повод и хорошая компания. Компания и вправду подобралась хорошая, а повод совершенно подходящий она же, компания, ему предложила. Так отчего же в таком замечательном случае уважаемому блюстителю государственной безопасности не отметить этот, пусть и не его, но все-таки вполне себе прекрасный праздник? Нет к этому отрицательных поводов! Совершенно отсутствуют. Ну а раз так, прибыл он в ставку строго ко времени оговоренному, дабы со своими невоздухоплавательными товарищами славный день ВВС в уютной обстановке отметить.

Ну и вот, собрались, значит, генералы в установленное время у «нашего». В официальном кабинете за огромным совещательным столом на минутку присели и меж собой парой незначительных фраз в преддверии торжества обменялись. Поговорили для порядка и тут же, ни секунды не медля, порешили непосредственно к празднованию перейти. Ну, то есть в ту самую комнату душевного времяпрепровождения перебраться и за крепкое здоровье товарища маршала авиации Ефимова Александра Николаевича, а также всех красных соколов ВВС СССР как следует выпить и порядочно закусить чем-нибудь вкусненьким.

Ну а там, в комнате этой, ординарцем генераловым уже все давно к торжеству изготовлено. И салатов разных, в офицерской столовой по специальному заказу нарубленных, в хрустальных салатниках горками во множестве разложено и колбаска докторская, до того в холодильнике лежавшая, теперь кружками нарезалась и по блюду разлеглась, и шпроты, что допрежь в оливковом масле томились, из жестяной коробки извлечены и на хрустальном же блюдце хвостиками внутрь улеглись, и осетринка каспийская, у браконьеров на Яшыл Базаре из-под полы закупленная, на тонкие ломтики настругалась и теперь средь всего этого богатства особняком лежит и прозрачной слезой янтарного жирка истекает. И даже не поленился ординарец за пределы штабные в город сбегать, чтобы к и без того роскошному столу мясных деликатесов, каковые азербайджанские мастера с большим искусством приготовляют, прикупить да лавашей с пылу с жару к самому началу торжества приволочь и вместе со свежей зеленью и прочими «памидорами-шмамидорами» живописно по всему столу разложить. Не стол, а торжественный гимн греховному чревоугодию и древнегреческому гедонизму!

Рассаживаясь за столом, генералы довольно щурились, смачно причмокивали и, улыбаясь от уха до уха, предвкушали истинное торжество вкусовых рецепторов, а также фонтаны кулинарных наслаждений. Потирая ладошки, генерал от бронированных монстров, ошибочно полагая, что именно эта песня относится к доблестным ВВС, начал напевать:

совершенно упустив из виду, что вторая часть куплета, адресованного, по его ошибочному мнению, крылатым «орлам от авиации», взывает к воинственному духу обычного пехотинца и совершенно не по-воздухоплавательному утверждает:

Впрочем, генералу, каковой по роду войск был все ж таки ближе к той самой пехоте, подчиненная техника которого летала только в том случае, если ее с обрыва высокого столкнуть или, положим, с того же самолета с парашютами скинуть, эта смысловая ошибка была совершенно простительна. За что тут генерала краснолампасного корить? «Соколы» в песне есть? Есть! Взвиться им предлагается? Еще как предлагается! Так чего же вам еще, лишенцы, требуется? Слушайте себе и получайте удовольствие. Но с удовольствием, если честно, не совсем хорошо получалось. Музыкальным слухом танковый генерал не обладал совершенно, и в дополнение к каждой, трижды перевранной ноте, стараясь вытянуть призыв к отречению от горя громкостью выдаваемого звукового ряда, срывался он в фальцет, и горевать от этого почему-то хотелось особенно сильно.

Положение немного сгладил «васильковый» генерал. Офицеров КГБ много и усердно учили самым разнообразным вещам, которые на долгом и неизведанном пути службы Отечеству вполне себе могли пригодиться. И языкам всяческим усердно учили, и этикету застолий, и искусству светские беседы томно вести, и культуре как общемировой, так и отечественной со всем тщанием и усердием обучали. Оттого, понимая, что танкист сейчас вовсе не о крыльях Родины в душевном порыве солирует, подключился кагэбэшный генерал и хорошо поставленным баритоном влил в музыкальную часть застолья:

Бронетанковый генерал осекся и замолчал, перестав причитать о том, что: «Строй на строй пойдет стеною, и прокатится „Ура!!!“», а «наш», извлекая в этот момент из холодильника главное украшение стола в виде хрустального графинчика, на пару секунд заслушался и одобрительно покивал. В конечном счете все благочинно разместились вкруг богатого стола, в самую середину которого и был водружен запотевший графинчик, содержащий в себе полновесный повод для завтрашнего похмелья.

«Наш» генерал, пользуясь правом гостеприимного хозяина, с изысканной аккуратностью и невероятной грацией налил из графина по половине хрустальной рюмочки и предложил танковому генералу произнести первый тост, каковой откроет сие славное заседание, посвященное радостному и светлому празднику крыльев Родины.

Долго и уж тем более повторно себя уговаривать танкист не позволил. Подхватив огромной дланью рюмку, блеснувшую яркой радугой на своих хрустальных боках, украшенных филигранной резьбой, он встал в горделивую позу римского оратора и торжественно провозгласил тост. Он предложил выпить. Выпить за все и всех сразу. Было такое ощущение, что танкист готовился к сегодняшней посиделке загодя и сильно заранее, понимая, что продлиться она может никак не менее трех часов, и потому припас добрый десяток тостов, каковые он и выдавал бы равными долями на протяжении всего многочасового марафона алкогольного возлияния. Однако по какой-то неведомой причине, получив право начать и высказаться первым тостом, он все свои заготовки смешал в одну-единственную здравницу и высказал ее нескончаемой чередой фактов, фамилий и исторических событий.

Среди прочего многообразия поводов, вложенных им в первый тост, танковый генерал предложил выпить, к примеру, за:

• приснопамятных братьев Монгольфье, которые пусть и не были советскими людьми, но таки смогли преодолеть земное притяжение и воспарить, так сказать, над бренной поверхностью и мирской суетой, применив лишь собственную смекалку и хорошо разогретый воздух;

• не менее родственных друг другу товарищей с иностранной фамилией Райт, каковые, к глубокому сожалению, также не относились к передовым строителям коммунизма, но умудрились-таки без всякой руководящей роли партии и надежного командования со стороны Министерства обороны придумать устройство, возносящееся в небесную высь в окончание непродолжительного разбега по первой в мире взлетно-посадочной полосе;

• вечную память товарищу Чкалову, доказавшему, что рискованные пролеты под мостами не только укрепляют воинский дух и боевую подготовку летного состава Красной армии, но и доказывают всему миру, что наши самолеты – самые самолеты в мире;

• за неисчерпаемый гений товарищей Туполева, Ильюшина и Микояна, а также за крепкое здоровье всех работников авиапредприятий, которые этот гений в крылатом металле воплотить смогли. При этом он не преминул покрыть позором товарища Сикорского, променявшего вечную и нерушимую любовь к своей советской Родине на сытный кусок американского хлебца.

Также в своей нескончаемой тираде он упомянул: безвременно усопшего Икара, гордую птицу высокого полета под названием «кондор», чистое небо над нашими головами и лично товарища министра обороны, Устинова Дмитрия Фёдоровича.

Два заскучавших слушателя уже начали было поклевывать носами, а государственно безопасный генерал в мыслях своих готов был перейти от вопроса: «Когда же он закончит?» – к вопросу: «Когда же он, блин, сдохнет?!», но тут танковый генерал, произнеся «и в завершение…», политически корректно предложил выпить за руководящую роль партии и богатырское здоровье вновь назначенного первого секретаря, Михаила Сергеевича[2]. Оба прокисших было генерала, вдохновленных финальной частью танкового панегирика, лихими пружинами взметнулись со своих мест и, выпятив грудь колесами среднеазиатской арбы, вид приняв залихватский, с одухотворенностью и верой, полыхнувшей в трезвых пока еще глазах, прокричав оратору троекратное «Ура!», наконец-то выпили залпом уже изрядно нагревшееся содержимое своих радужных рюмок. Одним решительным глотком выпили, запрокинув сосредоточенные лица к потолку, потому как спирт неразведенный по-другому пить никак не возможно. Иначе всю гортань пообжигаешь и такая же неприятность, как с прапорщиком Нюхом, из канистры отхлебнувшим, случиться может.

Ну и вот, «жахнули», стало быть, генералы.

И тут началось! Танковый генерал, вогнав в себя полновесную рюмку, вдруг вернул голову из запрокинутого положения в исходное и, широко распахнув удивленные глаза, выпустил изо рта фонтан мелких брызг, громко шлепая мокрыми губами. Выглядело это так, будто перед танкистом сейчас был вовсе не праздничный стол, плотно уставленный закусками в честь отважных авиаторов, а здоровенная гладильная доска, на которой в полный размер разложен шелковый парашют, и его, парашют этот, генералу тщательно погладить поручили. Поручили, а утюг дали без отпаривателя. Старенький такой утюг вручили, который для горячности на газовой плите греть следует. Вот и брызгает теперь генерал так богато и обильно, чтоб в парашюте том дырок невзначай не напрожигать.

Петькин генерал, единовременно со всеми остальными полновесную рюмку заглотивший, ровно через секунду побагровел лицом и закашлялся так, будто ему, бедолаге, в широко раскрытый рот расплавленного свинца ливанули. Глаза его, в которых предвкушение сладостной встречи с алкоголем явственно прочитывалось, одним махом наполнились чувством глубокого недоумения. При этом они самым необъяснимым образом увеличились в размере больше чем в три раза и почти выпали из орбит. Из этих, практически вывалившихся глаз по багровому генеральскому лицу бурным потоком полились крупные, как виноград, слезы. Со всего маху рухнув на диван спиной подобно подпиленному дубу, «наш» генерал начал громко откашливаться и со всей дури колотить себя в грудь кулаками, будто стараясь выбить из организма не только то, что он секунду назад в себя проинтегрировал, но еще и собственные легкие. А также желудок вместе с пищеводом.

И только «васильковый» генерал, приученный любые невзгоды и неожиданности мужественно переносить и огорчения своего, если оно вдруг всей мощью неожиданно нахлынет, никоим образом не проявлять, стоял с каменным лицом Феликса Эдмундовича и рентгеновским взором сверлил противоположную стену. Через долгую минуту он гулко глотнул содержимое рюмки, загнав его в самую глубь своего организма, и, помолчав с минуту, к «нашему» генералу обращаясь, бархатистым баритоном произнес:

– Ох, и гнида же ты, Петрович!

«Наш» генерал, который, как мы все теперь понимаем, был в свое время рожден от отца своего, Петра, с таким обидным утверждением не согласился и, малость откашлявшись, предположил, что гнида, скорее всего, не он, а совершенно наверняка ординарец, каковой теперь сидит в приемной и домой поскорее улепетнуть мечтает. И раз уж он, ординарец, та самая гнида и есть, а в этом Петрович абсолютно уверен, то улепетнуть ему позволить никак нельзя и нужно, на месте удержав, множество наводящих вопросов ему задать. Для полного прояснения случившегося недоразумения, так сказать.

Однако ординарец, вызванный для детального дознания и с самого порога той самой «гнидой» громко обозванный, в низменности собственной натуры признаваться ни в какую не желал и свою непричастность доказывал тем, что ну никак он не мог, вот те крест. Якобы у него, у ординарца этого, совсем недавно на любовном фронте небольшой конфуз со здоровьем случился, и он уже две недели как об алкоголе только мечтает, потому как антибиотик, в его организме неустанную борьбу с грамотрицательным диплококком ведущий, употреблению Spiritus vini[3] сильно противится и неприятными последствиями сулит.

Кожевенный доктор, который ординарцу курс лечения прописывал, так ему и сказал. «Ты, – говорит, – капитан, бухать даже не вздумай, а то сдохнешь ни за грош. Помрешь, как собака хворая. И на эти свои бля. ки пока ходить не моги, – говорит. – Охолони чутка! Не порть нам статистику по заболеваемости! А вот как только пролечишься, – говорит, – и срамной болезнью народ стращать прекратишь, так всегда пожалуйста – дуй до горы, слабостью слабого пола в свое удовольствие пользуйся. Скотина…» Так что, не столько судьбы собачьей опасаясь, а скорее о новых сексуальных похождениях мечтая, к полуштофу ординарец не прикасался как минимум последние две недели. Да и вообще, не далее, как неделю назад, сам генерал почти в том же составе День физкультурника отмечал, и никаких претензий к напитку тогда не возникло. Точно не возникло! Так что он, ординарец, вовсе не виноватый, и истинную причину нужно в другом месте поискать.

В общем, разошлись генералы неудовлетворенные, с ординарцем на всякий случай за руку не прощаясь, а генерал Петрович еще долго в одиночестве сидел и тихо грустил, потому как незаслуженно присвоенное звание «гнида» с него до тех пор, пока полная ясность не наступит, «васильковый» генерал снимать напрочь отказался.

Вот какую удивительную историю поведал Картофан Петьке, начавшему понимать, куда родимый ротный клонит, и оттого зардевшемуся ярким пламенем лопоухих ушей.

«Ну посидели себе тихонько, ну музычки малость послушали, – продолжил излагать Картофан в философской задумчивости. – Так что ж с того? Дело понятное, молодое. Разве кто супротив или спрос какой за музыку учинил? Да ни Боже ж мой! Слухайте себе, сынки, сколько влезет. Только чтоб потом и порядок, и полный ажур были! Да и за графинчик тот тоже спрос невелик. Кто вообще за графинчики переживает? Вы бы его, как только до донышка допили, вообще выбросить могли. Генерал-то решил бы, что никакого графинчика и не было вовсе, что память его подводить стала. Приказал бы, и ему враз три новых поднесли бы. Полных, по самое горлышко. Аж бегом поднесли бы! Ну так нет же ж, вы же ж, дурни глупые, совсем с умишек своих посходили! Вы зачем, баламошки кривобокие, генералу в графин замест спирту замечательного обычной воды из-под кранту туалетного набулькали?! А?!!!»

Спросил и внимательно Петьке в глаза заглянул, будто там ответ на свой вопрос рассмотреть понадеялся. В Петькиных глазах, налившихся кровью от нахлынувших чувств, ясно читалось только одно: «Ой, мамочки-и-и-и!!!», и потому Картофан, не дождавшийся ответа на свой, больше риторический вопрос, просто махнул на него рукой.

«Так что теперь из-за водицы туалетной и глупостей ваших у генерала нашего авторитет сильно подорванный, и остальные генералы в него пальцами тычут и слова неприятные о нем друг другу рассказывают», – продолжил он. «А все отчего? А все от глупостей и скудоумия, понимаешь», – философски умозаключил картофельный прапорщик.

«Ну а теперь-то чего уж? Теперь-то и ничего. Хорошо хоть только в дальний гарнизон сослать приказал, а то ведь и расстрелять мог бы. А что? И расстрелял бы! Как есть расстрелял… Глазом не моргнув. Он таков, наш Петрович! Так что, почитай, повезло тебе, сынок, и потому поезжай теперь себе с Богом и уму разуму от всей души набирайся. Нерасстрелянный…» Закончил Картофан на этом, перекрестил Петьку, через левое плечо кругом развернулся и ушел. В историю Петькиной жизни ушел.

И сгинул наш Петька по глупости своей безвестно и аж до самого дембеля в обычной строевой части где-то в окрестностях острова Артёма свой воинский долг сполна Родине возмещал. Так и прослужил еще полтора года обычным рядовым солдатиком до того самого пожарного щита.

А ведь при больших-то штабах да генералах великолепных служачи, глупостей каких не допусти, и до ефрейтора вполне себе дослужиться смог бы.

Вот вы говорите, самая древняя профессия… Самая что ни на есть первая работенка Homo sapiens, которую со спокойной совестью «профессиональной деятельностью» окрестить можно было бы. Уважаемым и почетным ремеслом, несущим радость окружающим и служащим объектом гордости ее обладателя. Не привычка в носу до первой крови ковыряться, не умение большой палкой одним броском побольше бананов с дерева сшибить и не ловкое умение той же палкой корней питательных из грунта наковырять, нет. Я имею в виду то действие, каковое создает ценности всевозможные и само по себе как ценность большая по наследству в виде обучения может передаваться. Сегодня народ, разными профессиями во множестве владеющий, без остервенения, конечно же, но все ж таки спорит иногда, кто же из них, от праздного шатания в непрерывный рабочий процесс углубившись, именно свою профессию номером «один» для всего человечества сделал. В основном, конечно, строители в таком присвоении первенства усердствуют. Строители и проститутки.

– Мы, – говорят строители, – строили, строили и наконец построили! Первую пещеру, – говорят, – построили, чтоб австралопитек какой или, допустим, неандерталец шкурку свою лохматую в природных катаклизмах не отморозил да чтоб головушку его буйную первобытным солнышком до смерти не напекло! А потому, – говорят, – честь нам и хвала, и мы, строители, первыми профессионалами тогда были и сейчас таковыми остаемся!

И в этом большущая доля правды, конечно же, присутствует. Пещеру они, само собой разумеется, не рыли, потому как ее до них Природа-матушка в земле выковыряла, а вот входную дыру камешком тяжелым заслонить – это, безусловно, они сами придумали. Уют, стало быть, создали. А уж потом предкам нашим в тиши и уюте родной пещеры так свободное время проводить понравилось, что они на улице жить наотрез отказались, и тому догаде, который входную дыру булыжником заслонил, звание «первого строителя» присвоили. Присвоили – и новые пещеры дальше искать, ну, возводить то есть, всем сообществом наказали.

Есть, правда, еще такие гражданки, у которых социальная ответственность ниже полового плинтуса располагается и которые на безбедную жизнь манящими изгибами своих изящных тел зарабатывают. Так вот эти вот самые гражданки всем своим сообществом уверяют, что это как раз они самые и есть первые профессиональные работницы. В нечастых спорах со строителями уверяют они, что умение заднюю ногу страуса на пропитание получить путем предоставления некоторых частей собственного тела в краткосрочную аренду они-то как раз и придумали. Придумали и в жизнь воплотили куда как раньше, чем первый строитель своих соплеменников в сырое подземелье увлек. Спорят, и вот ведь, морды размалеванные, всю эту «историю про дырки» от строителей выслушивая, головенками, лишь наполовину наполненными, в разные стороны покачивают и саркастически улыбаются. Улыбаются, строителям глазки строят и «Ну, ну…» говорят.

Тут нужно быть совершенно честными – это чистейшая правда. Это именно они, проститутки, со своим сервисом сильно до первой грунтовой ямы в обществе объявились, и на самом-то деле именно их первыми профессионалками считать требуется, но все ж таки тут одно важное требование не исполняется. Никак это горизонтальное ремесло по наследству передаваться не может. В основном по двум причинам. Первое – ну сами посудите, как такое антисоциальное поведение может от не совсем благочестивой мамаши розовому карапузу пола женского с профессиональными наущениями передаваться? Это вряд ли. Под такие деяния уголовная статья предусмотрена. И второе – случись, даже такое отвратительное действие и навыки в наследство по злому умыслу переданы-таки были бы, как следующему поколению «работниц» своими трудовыми традициями и фамильным наследием рабочей династии гордиться? Чем?! Тем, что еще ее прапрапра- (и еще много раз «пра») бабулька на африканском баобабе, откуда есть все человечество пошло, своими первобытными чреслами за бананы и кокосы приторговывала? Тем, что это именно ее старушка-пращур во времена первого ледникового периода короткую шубу из пятнистого леопарда в оплату за неустанный труд приняла и с тех пор это частью униформы сделала? Это вряд ли. Ну только если в полголоса и строго между своими.

Так что тут, в споре равных, так получается, что честными профессионалами на свет Божий все ж таки строители первыми выпростались. Правда, от сырых пещер по качеству жилья мы с тех древних пор очень сильно вперед продвинулись. Да и строители современные на того бедолагу, которому в земляном отверстии жить куда уютнее, чем на раскидистом баобабе с проститутками, показалось, сейчас очень сильно не похожи. Но все одно: даже по прошествии тысячелетий помнят благодарные потомки подвиг того самого безымянного героя-архитектора, которому признательные соплеменники еще при жизни бивнем носорога на спине номер «1» нацарапали. Помнят и гордятся. А что? Полное право на это имеют!

А еще в эти редкие перепалки проституток с каменщиками время от времени пытаются вклиниться то учителя, то повара, а то еще и политики себе пальму первенства урвать норовят. Но я с ними со всеми не согласен. Совершенно. У меня свое личное мнение по этому поводу имеется.

Я вам так скажу, товарищи дорогие, самой первой профессией была, конечно же, охота. И никак по-другому! С нее, родимой, все как раз и началось. Ну, вот вы сами своими светлыми головами подумайте, как оно вообще по-другому-то быть могло?! Да никак. Вот как бы, к примеру, те самые грациозные гражданки на коммерческой основе вычурные позы принимать могли бы, не будь у их пользователей в собственности тушек кабаньих и мехов от тушканчика, чтоб за такую приятную услугу расплатиться? А про строителей? Они-то как смогли бы с покупателей за метр квадратный в однокомнатной пещере в Капотне без капитального ремонта и унитаза целое стадо мамонтов в уплату просить? Да не будь охотников, которые предварительно за этими мамонтами с суковатыми палками по прериям бегали, так и платежного средства не было бы. А значит, что? А значит, никакого строительного бизнеса. Да и со всеми остальными представителями древних, но, увы и ах, не первых профессий все совершенно понятно. Не будь свеженького кусочка бизона, только что охотниками добытого, или еще какого-нибудь убиенного крокодила, так всем им ни готовить, ни кушать стало бы нечего. От голода и скуки все как один поумирали бы. Так что, как ни крути и каких только аргументов ни придумывай, а охотник, который всех вокруг досыта кормил, как раз и есть самый первый профессионал и ответственный работник.

Хорошо. С этим, стало быть, как-то разобрались, и других предложений не имеется…

Ну а раз он, этот самый охотник, первым профи на весь белый свет является, то получается, что в геноме человеческом и привычках разнообразных он свой профессиональный след уже не один миллион лет оставляет. И такой этот след глубокий и неизгладимый, что желание на охоту сходить и какую-нибудь часть живой природы до смерти убить в нас по сей день живет и на психику действует похлеще некоторых врожденных инстинктов. Не во всех, правда, но ведь действует.

И это в наше-то время, когда за мегалоцеросом каким-нибудь с самодельным копьем, из кривой палки сделанным, по всему лесу носиться не нужно, а для того чтоб нахлынувший голод удовлетворить, достаточно просто до холодильника доползти. Во времена, когда Человек разумный не тем зверьком питается, которого ловким броском булыжника пришибить смог, а тем питательным продуктом свои гастрономические изыски удовлетворяет, который для него изворотливые торгаши из любой точки земного шара привозят. Только заплати, друг дорогой!

У нас теперь с этими торгашами и продвинувшейся цивилизацией явление «сезон – не сезон» значение в принципе иметь перестало, и к нашему удовольствию да за наши «кровные» хоть бананов приятно зрелых в конце февраля припрут, а хоть и мандаринов к новогоднему столу за полярный круг доставят. В общем, в наших современных реалиях нет никакой потребности по кустам с заточенными колышками лазать и вкусную животную к обеденному столу добывать. Из всех рисков сгинуть от голода остался разве что риск к закрытию супермаркета не успеть и замороженной котлетки по-киевски на ужин не купить.

И все ж таки, как бы просто в наше время свои пищевые потребности удовлетворить ни представлялось бы, жива еще в народе привычка и непреклонная тяга по природе – с оружием погуливать в нее, в природу, из двух стволов поочередно постреливать. И не привычка даже, а, как я раньше сказал, инстинкт. Инстинкт, так глубоко в подкорку охотничьего индивида засевший, что календарь охотника у такого человека, как родовая память, в самую глубину мозга вшит, и как только, допустим, под теплый конец августа утка пошла, он уже ни о чем другом и думать не может. С затуманенным взглядом по квартире бродит, принадлежности охотничьи из всех уголков и закоулков в одну кучу складывает и все время в манок дует. Селезней да уток для смертоубийства приманивает! Даже во сне дует.

Ну а потом, когда все нужные девайсы по квартире отыщет, в порядок и боевую готовность их приведет да нужную лицензию выправит, мчится наш бравый охотник в ближайшие камыши, надеясь, что вот тут-то как раз он с полдюжины птиц и возьмет. И ведь что вы себе думаете? Возьмет же, снайпер хренов! Три патронташа потратит и два раза сам в том болоте чуть не потонет, но пяток несчастных птиц настреляет и с довольным видом об этом потом всем подряд рассказывать станет.

И только то нашего с вами современника, на охоту во всеоружии выползшего, от нашего же с вами предка, который с куском кремния за живой природой в одних меховых трусах бегал, отличает, что современный охотник не всякую животину, им изведенную, в пищу употребляет. Настреляет наш, допустим, бобров с десяток, ровным рядком почивших грызунов уложит, с ружьецом наизготовку в позе Джеймса Х. Сазерленда пару селфических фотографий сделает и ни от одного из бобров даже кусочка не отъест. Не отъест, потому как дома наверняка его борщик горяченький, котлетка из нежного фарша да непомерный ломоть свежего хлебушка под заиндевевшую рюмочку ожидают. Так что зачем ему при таком натюрморте жесткого бобра грызть или от убиенной утки окорочок отъедать? Незачем вовсе. Вот и получается, вся разница в том, что наш за зверем по лесам из чистого удовольствия шатается. Просто так. Пострелять всласть да поубивать маленечко. М-да…

Но кто бы и что бы ни говорил и как бы оно там ни было, все ж таки велика в нас сила зова предков. Ой как сильна! Хоть за пропитанием, а хоть и просто из пустого любопытства, а все же мчит наш современник в леса, болота и прочую природную локацию эту самую первую профессию в жизнь реализовать. Поохотиться, значит. Сам-то я ни к охотникам, ни к рыболовам, ни к каким-нибудь иным энтомологам никак не отношусь, потому как в убийстве живой природы привычки не сделал, но знакомых, которые таким хобби к самой первой профессии присовокупились, имею, конечно же. Вот про их-то перипетии охотничьи сегодня как раз и расскажу.

Есть у меня товарищ, назовем его Егором, который в силу своей профессии дома практически не сидит. А профессия у него редкая и не самая распространенная. По нынешним временам представители этой профессии практически перевелись и закончились, потому как времена нарождения первичного капитализма в стране, можно сказать, закончились. Буржуйские теоретики от большого бизнеса называют человека, который такой профессией занят, одним емким словом – startupper. В буквальном переводе с их английского языка на наш русский «подниматель старта» получается. Ну, или «задиратель». Кому как больше нравится. Мне же наше, русскоязычное значение больше импонирует, поскольку и звучит куда как приятнее, и смыслу выполняемой работы героического пафоса придает. По-русски я это называю «первооткрыватель».

И суть тут вот в чем: наделен мой друг Егор удивительным талантом на пустом месте из пустого и бесполезного «ничего» действующий бизнес создавать. Ну, то есть в новый и неосвоенный город какой-нибудь или даже в страну чужую приехать и через полгодика-годик из своих рук в руки компании, его для этого трудового подвига нанявшей, готовенький филиал, а то и целую компанию передать. Во всей красе и финансовой успешности! И потому в успешности, что работать этот филиал будет как швейцарские часы, поражая своих благоприобретателей жирным потоком торговой выручки и дружностью персонала.

Понятное дело, чтоб такую компанию в одиночестве построить, «первооткрывателю» знать и уметь нужно много всего. Ой как много! От методики продаж товаров и услуг до хитросплетений бухгалтерского и налогового учетов. А еще и психологом нужно быть, и рекрутером, и юристом, а еще и ишаком, который на своем горбу все это тащит без выходных и перерывов на обед. Также, помимо знаний, во всех смежных и несмежных областях между собой пересекающихся, должен такой тягловый открыватель плевать с высокой колокольни на бытовой комфорт и быть готовым к тому, что в родном доме он бывать будет крайне редко, нечастыми наездами наскакивая, и, не больше недели погостив, вновь «в поля» уноситься.

Но потому как характер у Егора непоседливый, и даже до первых седых волос дожив, он в теплом семейном гнезде дольше полугода сидеть не умеет, нанимают его для таких вот «первооткрывательских» работ по-прежнему часто. Похвалился он мне как-то, что посчитал надысь, сколько же он компаний и филиалов за свою карьеру по всему миру наоткрывал. Получилось больше шестидесяти. И гордился он в тот момент не их количеством вовсе, а тем, что практически все из им созданного и построенного по сей день работать и процветать продолжает. Надежно, одним словом, построил!

Ну а поскольку специалистов таких теперь по пальцам всего двух рук пересчитать можно, а опыт, за три десятка лет накопленный, из Егора в деле «первооткрывательства» не просто профессора, а целого академика сделал, в любом месте, куда бы он со своей работой ни приезжал, к нему очень уважительно и почтительно относятся. А то как же? Редкий человек приехал завод новый на пустыре построить или компанию, невиданные услуги и товары предлагающую, в их краях организовать. Ну а потому как Егоровы наниматели не просто через самый край богаты, но еще и связи удивительно широкие по всему белому свету имеют, на месте развертывания Егоровых талантов у него по нынешним временам ни с финансами, ни с общением на самых верхах человеческой пирамиды недостатка не возникает.

Это по первости, когда бизнес в нашей прекрасной стране только затевался и региональные филиалы себе даже сапожные мастерские и колхозные рынки заводить норовили, мотался Егор по городам и весям с тремя сотнями долларов в кармане и все нужные контакты и связи своим умом и изворотливостью налаживал. Теперь же, по сегодняшнему времени, нужды жить по принципу «постель воина набита камнями и железом» у него нет никакой, и потому работа его теперь куда как приятнее и комфортнее стала. Но, впрочем, не про работу его я сегодня.

В совсем недавнем прошлом случилось так, что пригласила Егора одна очень влиятельная семья, ни властью государственной, ни деньгами не обделенная, построить для их бизнесовой империи новый кусочек на берегах славного озера Байкал. И что уж там такого спроворить нужно было, то ли соляной разрез вместе с кирпичным заводом отгрохать, то ли торговую сеть для сбыта резинотехнических изделий по всему краю наладить, мне про то доподлинно не известно. Может быть, и первое, и второе, и третье, вместе взятые, в короткие сроки сотворить требовалось, не суть важно. Важно то, что, обо всех деталях договорившись и нужными инструкциями его снабдив, отгрузили наниматели Егора в бизнес-класс «Аэрофлота» и, на дорожку перекрестив, отправили в Иркутск свое и без того немалое богатство преумножать. Сам глава семейства, Егору работенки подбросивший, родом и корнями практически из этих самых мест был и деятельность свою надзорную именно тут когда-то очень давно начинал. По этой причине друзей тут у главы клана было видимо-невидимо, и потому необходимую поддержку и комфорт для прибывшего «первооткрывателя» организовали на самом высоком уровне.

А комфорт бытовой ему, конечно же, требовался, потому как прибыл Егор в Сибирь для исполнения поставленной задачи сразу после Нового года. То есть в самый что ни на есть пик январской стужи. Хоть и рассказывают многие бывалые, что в Иркутске из-за сухости воздуха морозы куда как приятнее переносить, чем, скажем, в том же Санкт-Петербурге, но вы хоть до идеальной сухости весь воздух вплоть до самой Монголии выжмите, а минус сорок пять есть минус сорок пять. Холодно, однако!

Но Егора нашего местное олигархическое сообщество с положенным его миссии пиететом встретило и в трехэтажном коттедже элитной части города с романтическим названием Ерши поселило. В распоряжение ему водителя выдали, а чтоб тому водителю было для чего такое название носить, присовокупили здоровенный японский джип последней модели черного, как антрацит, цвета. В общем, кум королю, брат министру! Работай, дорогой наш Егор Батькович, и ни в чем себе укороту или дискомфорту бытового не ощущай. Ну он и работал. Но еще раз скажу, не про работу я, работа была привычной и особых сложностей в реализации не предоставляла. Я про те недолгие минуты перерывов, в которые себе всякий утруждающийся отдохнуть и расслабиться позволить может. Про выходные и праздники то есть.

Местный природный колорит и широченная душа сибирского человека, объединенные в едином и нерушимом монолите, создавали удивительно богатый в своем выборе ассортимент культурного времяпрепровождения. Выбрать, действительно, было из чего! От подледного погружения в кристально чистые воды Байкала до многонедельного заезда на квадроциклах по маршруту, проложенному практически по всему краю и захватывающему часть Монголии. Однако некоторые обязательные элементы всенепременно присутствовали практически в каждом из всех видов такого разнообразного отдыха местных богатеев и властей предержащих. Обязательными константами были: большая компания, баня и неимоверное количество алкоголя с еще большим количеством всевозможной снеди. С некоторой периодичностью к этим константам добавлялись переменные в виде охоты, рыбалки и бильярда. Так что, применив незамысловатые правила комбинаторики, даже из этих семи составляющих можно было сформировать богатый на события календарь «мероприятий» ну никак не меньше, чем в пару месяцев почти ежедневных гуляний.

При этом, учитывая широту и богатство души сибирского олигарха, в дополнение ко всему прочему имеющего еще и непомерную широту и богатство кошелька, мероприятия такие проводились с должной помпой и размахом. С таким размахом, что со стороны могло показаться, будто это не местные бизнесмены с городским головой День взятия Бастилии празднуют, а вся армия Чингисхана победу над русским войском в битве при Калке отмечает. Причем я совершенно убежден в том, что один миллион празднующих монголов упьется и утихомирится гораздо раньше дружного коллектива прибайкальских собутыльников. Дня на три раньше. Я это теперь ответственно заявляю, друзья мои, потому как по тем краям также попутешествовал и в одном из таких мероприятий на том самом озере однажды поучаствовать сподобился.

Что тому празднику непомерного возлияния поводом послужило, мне теперь уже и не упомнить, но и неважно это, потому как праздник завсегда важнее повода будет. Пользуясь прекрасной летней погодой и наличием большого количества воды под боком, решили те прекрасные люди, с которыми меня тогда Господь свел, этот то ли День эколога, то ли День моряка, что скорее всего, на водной поверхности Байкала отметить.

В собственности одного из участников задуманного мероприятия имелась посудина класса «Озерный москвич», в простонародье именуемая «омик», переделанная им в прогулочное судно с размахом купца Паратова, который некогда свою «Ласточку» в плавучий дворец превратил. «Омик» назывался «Титан», и всякий, кто входил на его борт впервые, одну и ту же шутку про льдины и Ди Каприо отпускал. Отпускал и на всякий случай окрестные воды внимательно осматривал. Не плывет ли случаем айсберг какой по близости.

Ну да ладно, про «омик» продолжу.

Огромного граммофона, лакированного рояля и столового серебра в кают-компании, как это на «Ласточке» в свое время присутствовало, на «Титане» почему-то не было, но натуральной древесины и дорогой мебели тут было не просто в достатке, а, может быть, даже в переизбытке. В любом случае внутренности «Титана» смотрелись ничуть не хуже убранства приличного отеля, имеющего четыре полноценные звезды. Кухня «омика» была оборудована по последней моде поварского искусства, а кладовые и холодильники имели такой внушительный размер, что их содержимого, набей их под самую завязку, на полтора кругосветных путешествия наверняка хватило бы.

Владел всем этим местный предприниматель, торгующий не меньше десятка железнодорожных цистерн солярки и мазута собственного производства ежемесячно. При этом, что интересно, ни нефтеносных скважин, ни маломальских нефтеперегонных заводов этот углеводородный Крез не имел. Загадка природы – нефти нет, а солярка есть. Ну да ладно, не суть. Команда «Титана» состояла из доброй дюжины матросов и обслуги, а во главе был поставлен самый настоящий капитан, отдавший долгие годы своей жизни работе в Восточно-Сибирском речном пароходстве.

Вот как раз на этом плавучем средстве и решено было встретить такой знаменательный день, который просто так пропустить и его явление не отметить было бы недопустимым преступлением. Участников набралось больше двух десятков, и в установленный день к причалу, где пришвартованный «Титан» загружался снедью и выпивкой, один за другим начали прибывать здоровенные Land Cruiser-ы, поблескивающие черным лаком бегемотообразных боков. Меня лично в таком же черном крузаке прямо к самой причальной стенке доставили, и я стал свидетелем преинтереснейшего процесса: на «омик» грузили алкоголь. Вернее, грузили всего-навсего небольшую его часть – самогон. И сам по себе этот факт вряд ли поразил бы меня, друзья мои. Ну что я раньше самогону никогда не видывал, что ли? И видывал, и даже потреблял, а потому ничего новоявленного для меня в этом процессе, как мне казалось, быть уже не могло. А раз не могло, то и удивляться мне, наверное, в этом процессе совершенно нечему. Однако же ошибался, удивиться было чему.

А вот вы хоть и сами, товарищи дорогие, припомните, какую ассоциацию у вас это самое слово «самогон» вызывает? Я не про сивушный привкус и невероятную крепость накрученного градуса, не про запах и дрожжевую муть, я про внешний вид упаковки. Тары, так сказать. Вспомнили? Представили? Именно так – вам, как и мне, вскормленному киношными стереотипами, упаковка самогона представляется не иначе как здоровенной бутылью литров на тридцать, наполненной мутноватой жидкостью и для верности заткнутой половинкой кукурузного початка. Емкость бутыли от индивида к индивиду может разниться, а початок может заменяться стандартной пробкой, огарком свечи или даже простой тряпочкой, но общий облик самогонной бутыли все ж таки остается неизменным – здоровенная стекляшка с мутным дымом угарного пойла вовнутрях.

Но не тут-то было: из кузова грузовой газельки, припаркованной на пирсе у трапа «Титана», пара матросов, словно дружные муравьи, перетаскивала на борт ГРЕЧЕСКИЕ АМФОРЫ. Амфоры имели классическое острое донышко, ажурные ручки по бокам, а пробки, коими горлышки амфор закупоривались, для надежности были еще и воском запечатаны. На глаз емкость каждой амфоры составляла ну никак не меньше двух литров, а их самих было ну никак не меньше полутора десятков. На мой вопрос: «Чегой-то?», доставивший меня товарищ вкусно облизнулся и сообщил: «Это Анатольевич, вот ведь душа человек, на общую поляну от себя маленечко попить проставляется».

И дальше мой товарищ рассказал о том, что этот самый Анатольевич, промышляющий то ли древесиной к китайцам, то ли байкальской водицей к японцам, но, скорее всего, и тем, и другим одновременно, страсть как не любит выпивать крепкие напитки, произведенные кем-то другим. Пусть это будет даже производитель с мировым именем и заслуженной репутацией. Никак не верил Анатольевич в то, что какой-нибудь «Кристалл» или Jack Daniel в состоянии произвести напиток, каковой его, Анатольевича, не просто своей органолептикой поразит и порадует, но еще и не потравит метиловым спиртом к чертовой бабушке. Не доверял Анатольевич по той причине, что в близлежащем городке, гордо несущем во второй половине своего названия географическое определение своего же местонахождения – «Сибирское», самого «настоящего» армянского коньяка, к примеру, производилось даже больше, чем в самой Армении. Я уж не говорю о напитках типа водки, при изготовлении которых в водно-спиртовой раствор пищевой краситель добавлять не требовалось. Качество этого пойла, разлитого в разнообразные бутылки под броскими этикетками мировых производителей, было таковым, что редко кто из выпивающих не становился козленочком, уже первого копытца до дна не допив.

Один из участников сегодняшней водной феерии, будучи постоянным членом сего скромного мужского клуба, это самое производство в том самом Усолье то ли организовывал в свое время и теперь им почти полностью владел, то ли «крышевал» настолько надежно, что все тонкости и подноготные сибирского бутлегерства знал в деталях. Знал и потому на вопрос сотоварищей, его или не его бутылка «Гжелки», которую ему теперь под нос для экспертизы тычут, лишь стеснительно улыбался и, становясь на некоторое время философом, предлагал признать весь мир иллюзорным, а потому конкретно не определенным. При этом сибирский виночерпий старался спрятать руки за спину и на стекле «Гжелки» отпечатков не оставлять, а дотошным товарищам предлагал на всякий случай экспериментов с бутылкой не ставить.

По этой причине, имея практически все шансы испить продукт от искусных «виноделов» из Сибири, с ловкостью производящих на свет всевозможные алкогольные напитки при помощи старой ванны, пары пластиковых бочек и деревянного весла, прикладываться к крепкому алкоголю, купленному в местных алкомаркетах, не решался не только Анатольевич, но и вся дружная компания. За исключением разве что тех случаев, когда крепкий алкоголь закупался в серьезном супермаркете с не менее серьезным названием «Цезарь» и владелец этого элитного магазина на икону божился, что именно эти бутылки только вчера из Москвы привезли. Владелец «Цезаря» ни по финансовому состоянию, ни по социальному статусу до сегодняшних «водоплавающих» недотягивал и потому с ними ни в озерных заплывах, ни в таежных посиделках никогда не участвовал. Не приглашали, понимаешь. И потому искать его и каждый раз с пристрастием расспрашивать, тот ли алкоголь сегодня прикупили, было и обременительно, и скучно. Выход нашел Анатольевич, который с самого раннего детства химию очень уважал и любил.

Первый жизненный опыт прикладной химии он получил, наблюдая за тем, как старшие ребятки, уже посещающие химические уроки в школе, продемонстрировали, что смешение двух простых субстанций, а именно: перманганата калия и жидкого нитроглицерина, может привести к удивительной реакции самовозгорания. Причем горела эта мешанина розово-фиолетовым пламенем и дымила при этом не хуже довоенного паровоза, шипя и разбрасывая во все стороны раскаленные капли продуктов горения. Это же просто чудо какое-то!

Спалив дома весь запас марганцовки, а заодно и кухонный стол, маленький Анатольевич воспылал к великой науке такой страстной любовью, что поспорить с ним в крепости этой любви могли разве что господин Менделеев, всем известную таблицу придумавший, или Альфред Нобель, который, между прочим, тоже химиком был и нахимичить на досуге что-нибудь этакое очень уважал. Так что ему, Анатольевичу, всем сердцем отдавшемуся науке о веществах и их превращениях, ставшему взрослым и чрезвычайно придирчивым к качеству окружающего алкоголя дяденькой, реализовать небольшой кусочек химической лаборатории под названием «перегонный куб», было так же просто, как вам, к примеру, поутру яичницу скушать. Построив этот девайс профессионального «муншайнера»[4], Анатольевич и для себя, и для сотоварищей вопрос алкогольных сомнений решил раз и навсегда.

Будучи человеком достаточно хорошо обеспеченным, я бы даже сказал – богатым, Анатольевич под благородный процесс самогоноварения отвел пару строений своего загородного имения, раскинувшегося на десяти гектарах первобытной тайги. Строения были срублены из кругляка сибирской лиственницы, и это придавало производимым здесь напиткам еще большей чистоты и органичности. При производстве «божественного напитка» ингредиенты использовались исключительно природные, только наилучшие и самого что ни на есть высокого качества, а широта ассортимента этих ингредиентов удивила бы даже китайского травника, постигшего секрет бессмертия.

Отринув банальную ржаную или кукурузную муку, Анатольевич экспериментировал и с рисом, и с гречневой крупой, и даже с привезенным из-за границы маисом, совсем не подозревая, что этот маис как раз и есть та самая кукуруза. Сусло будущего самогона настаивалось и на кедровых орехах, и на таежном меде, и даже на женьшене, который ему присылали друзья-товарищи с Дальнего Востока. Самогонный аппарат, который своим внешним видом больше напоминал «машину времени» из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», ему спроектировали на кафедре прикладной химии местного университета, а произвели, собрали и отладили в цехе местного авиационного завода. Из тех же материалов произвели, из каких современные авиалайнеры строят. Шкаф управления температурными и технологическими процессами спроворили на одном из оборонных заводов, и потому контроль за рождением «первака» управлялся автоматикой с неменьшим тщанием, нежели присмотр за полетом баллистической ракеты.

Учитывая все вышесказанное, стоит ли удивляться тому, что плодами работ неутомимого искателя Анатольевича были и удивительно ароматная «Гречишная на рябинке», и незаменимая для укрепления иммунитета «Кедровка на маисе», и даже «Специальная мужчинская», настоянная на каком-то тайном наборе трав и работающая куда как эффективнее хваленой «Виагры».

Будучи человеком тонкой и чувствительной натуры, разливать все это жидкое золото по банальным стеклянным бутылкам Анатольевич позволить себе никак не мог. Оно и понятно! Стеклянная четверть, в какую деревенская бабка своего «картофельного, вонючего» по самое горлышко заливает, для выстраданных шедевров Анатольевича ну никак не подходила. Нужно было что-то иное. Что-то возвышенное, что ли… Возвышенное нашлось в учебнике по истории, который сын Анатольевича по всему дому разбросал. На картинке, подвернувшейся под ногу Анатольевичу, красовалась великолепно стройная и в то же время удивительно мощная греческая женщина, нареченная гордыми, но художественно одаренными греками кариатидой. Женщина была мраморной, и, помимо достоинств в виде крохотной туники и внушительного четвертого размера, углядел Анатольевич сосуд, каковой эта белокаменная обольстительница держала в руках. Это была амфора. Здоровенная такая пуля из обожженной керамики с длинным горлом, в которую древние греки при желании по полтора ведра своих мавродафни и рецины за раз заливали.

И сама форма амфоры, и стоящая за ней история пленили Анатольевича до глубины души, и, решив, что тридцать литров в одну тару будет многовато, заказал он где-то в Грузии три десятка амфор вместимостью два литра. Почему именно в Грузии, непонятно. Возможно, где-то в глубине памяти хорошо образованного Анатольевича теплилось воспоминание о том, что Колхида – это единственное место, где вино производят не в деревянных бочках, а в огромных кувшинах-квеври, и потому к кому же еще, если не к грузинам, за производством глиняной посуды обращаться. А может и так быть, что мысль образцами грузинского гончарного искусства обрасти в голове его просто так, без всякого основания народилась, неважно.

Грузинские же мастера, привыкшие делать классическую винную посуду исключительно с плоским дном, первую партию именно таких застольных кувшинов для Анатольевича и налепили. Кувшины выглядели более чем аутентично и вполне подходили под те цели, которые им Анатольевич предопределил. Однако же, твердый в памяти и еще более твердый в исполнении принятых решений, Анатольевич, получивший в скором времени керамическую посылку из Мцхеты, посидел пару минут над картинкой с кариатидой, сравнивая полученные кувшины с истинно греческой посудиной, и пришел к выводу, что в грузинском изделии что-то не так. Вырвав из учебника страницу, послужившую ему музой вдохновения, он отправил ее в Грузию, присовокупив рукописной запиской: «Вот! Вот таких мне сделайте! А за те я платить не стану, потому как не то это вовсе».

Ну нет, заплатил, конечно же. Потому как не принято в кругу сибирских купцов и деловых людей от своих слов отказываться. А он заплатить обещал. Оттого грузинские мастера, посчитав, что судьба прислала к ним еще один прекрасный заказ, быстренько накрутили три десятка этих миниатюрных потомков греческих пифосов и к удовольствию Анатольевича во глубину сибирских руд отправили. Ну а потому как грузины в широте души своей никому в мире не уступают, они такому славному клиенту к его заказу еще и три здоровенных кувшина домашнего вина присовокупили, прикрепив на каждый записочку: «Тебе, дАрАгой!» Подарок Анатольевич со товарищи благосклонно приняли и, единым махом все три кувшина продегустировав, справедливо признали, что вино отличное и что французишки со своими совиньонами да божоле в подметки не годятся, но один недостаток у него все ж таки имеется: по градусу слабовато будет. Не подходит градус киндзмараули или саперави для сибирских морозов. Никак не подходит. Ну а сами двухлитровые амфорки, с душой и сердцем грузинами произведенные, с тех пор использовались Анатольевичем как единственная и исключительная посуда, в которую он самогонную амброзию, собственными руками изготовленную, после перегонки нежно и аккуратно разливал.

Вот как раз полтора десятка таких амфор с «живительной влагой» при мне на борт «Титана» и загружали. Понимая, что в плавание идем отнюдь не на одни сутки и идет туда никак не меньше двух десятков здоровенных мужиков, можно было бы предположить, что тридцати литров отменного первака вполне достаточно, чтобы по самую макушку залиться, и хватит с запасом для того, чтоб во второй раз в магазин за добавкой не бегать. Ни больше, ни меньше. Ну а потому как при несложном расчете получалось по цельной амфоре «с хвостиком» на одного брата-мореплавателя, такое количество «огненной воды» было уже почти что перебором. Но нет же! Каждый из прибывающих, следуя старинной русской традиции не ходить в гости с пустыми руками, являясь на пирс, тащил из необъятного багажника своего джипа как минимум одну коробку крепкого алкоголя, либо купленную в том же «Цезаре» под честное слово владельца, либо привезенную на заказ из более западных городов нашей необъятной родины. Принесенного на борт алкоголя хватило бы на свадьбу арабского шейха, разреши шариат употреблять алкоголь и пригласи тот шейх на свое бракосочетание тысяч пять родных и знакомых. И родных знакомых, и знакомых знакомых, и даже всю без исключения родню знакомых знакомых. И ведь все три дня свадьбы отгуляли бы, ни разу недостатка в выпивке не почувствовав! Вот какое количество крепкого алкоголя на борт «Титана» загружено было.

Но нужно отдать должное, закусить тоже было чем. Фактурные дядьки, весящие больше ста килограммов каждый, судя по их красномордому виду, покушать любили и могли. Было очевидно, что даже в будние дни, когда не до застолий особо, кушали эти дяденьки такое количество калорий, какого шахтеру, привычному к тяжелому физическому труду, хватило бы на пару суток непрерывной работы отбойным молотком, а экзальтированного москвича разорвало бы в клочья. В праздники же, когда этикет обязывал выпивать и закусывать поболее обычного, будничного, кушать предписывалось несколько больше. Намного больше. Ну, потому как и повод замечательный, и настрой нужный, и время приятное для этого имеются в избытке. Оттого снеди самой разной, описывать которую не имеет смысла, потому как там было все, и даже немного больше, чем все, на «Титан» отгрузилось столько, что «омик» просел в осадке на две ладони ниже ватерлинии. Уже тогда у меня зародились сомнения в том, что фраза «Три дня погуляем и вернемся…» в полной мере и честности отражает истинную суть и обозначает настоящую продолжительность предстоящего мероприятия. С таким запасом можно было бы сходить в две кругосветки, совершенно ни в чем нужды не ощущая, а по возвращении к родным пенатам остатки пития и продовольствия еще недели полторы уже на берегу докушивать и допивать!

Поднявшись на борт и пройдя в кают-компанию, занимавшую практически всю верхнюю палубу, я обнаружил, что привезенный рацион уже активно поглощается гостями, прибывшими немного раньше меня. В центре большого зала кают-компании стоял огромный дубовый стол персон на сорок, а сама кают-компания была отделана и украшена в стиле лучших приемных комнат в богатых усадьбах купца второй гильдии, сибирского золотопромышленника Хромова Семёна Феофановича. Паркетный пол, застланный пушистыми коврами, манил не просто пройтись по нему, а может быть, даже прилечь и понежиться в теплом уюте толстенного ворса. Огромные окна, остекляющие кают-компанию по трем сторонам от самого пола до потолка, почти как в теплице, занавешивались тяжелыми бархатными портьерами глубокого малинового цвета. С потолка свисали несколько хрустальных люстр, богатством своим не уступающих кристальным водопадам концертного зала Большого театра. Вдоль стен были расставлены буфеты с посудой и кожаные диваны, размеры которых были таковы, что в типовой однокомнатной квартире такой диван не поместился бы. Не кают-компания, а плавучий ресторан «Яръ», густо замешанный на роскоши будуара Марии Терезии.

Ну и вот, во всем этом великолепии за тем самым столом восседала добрая дюжина уже прибывших гостей. Сам стол был богато заставлен всевозможными закусками, потому как до горячего дойти еще не успели. Разгрузка же только-только идет. Но и закуски в виде толстенных ломтей ветчины, тончайше нарезанной рыбы всех возможных пород и форм приготовления, груздей, богато замешанных с луком и сметаной, свиного сала ну никак не меньше трех видов засолки и копчения, а также пирамид свежего хлеба и не меньших пирамид свежайших овощей уже за глаза хватило бы на новогодний корпоратив большой фирмы. Батарея разномастных бутылок и парочка амфор от Петровича дополняли собой этот живописный натюрморт аперитивного стола. Дюжина гостей чинно сидела за столом, лишь немного раскрасневшись от выпитого при радости дружеской встречи, и, неспешно закусывая, вела степенные беседы обо всем на свете. Ну а поскольку у дальнего конца стола в специальном ящике для пустой тары уже красовались две пустые амфоры, я сделал вывод, что пятнадцать штук на три дня может и не хватить. После такого вывода для меня стало очевидным, что каждый, кто с собой алкоголя привез, совершенно точно знал, что и зачем он делает.

В конечном счете плавание продлилось не три и даже не четыре дня, а все восемь. И всю эту неделю с придатком два десятка мужчин заседали в бурных застольях, иногда отскакивая от стола либо в баньку, которая на «Титане», конечно же, была, либо на бильярде «пулю расписать», либо поспать маленько. Пили при этом шумно, придумывая все новые и новые тосты, выпивая и за женщин, и за мужчин, и за родителей, и за детей родителей. И даже однажды за Карлсона и его пропеллер тост подняли. В общем, было весело и познавательно.

Ну а по возвращении к родной пристани, изрядно уставшие от такого отдыха, разъехались «водоплавающие» по своим собственным наделам, горячо наобнимавшись перед расставанием и даже взгрустнув напоследок. Правда, через три недели меня вновь позвали поучаствовать в водной феерии, но я, от недавней еще не совсем оправившись, с признательностью и благодарностью отказался.

Вот ровно в такие же дружеские объятия сибирского гостеприимства и угодил наш Егор. Примерно в тех же самых краях. Только, в отличие от меня, Егора в тот раз, когда эта история стряслась, не на рыбалку в увеселительной пароходной прогулке позвали, а на зимнюю охоту. И не потому на охоту, что типа зима и Байкал весь во льдах, как черепаха в панцире, вовсе нет. Зимой оно, может быть, даже и сподручнее порыбачить будет. Местные бурятские парни, в изворотливости своих умов ну очень проворные, специальные рыболовные избушки на эту надобность придумали. Натуральная бревенчатая избушка на здоровенные салазки устанавливается и по всему Байкалу стареньким трактором в любое место, какое уважаемый гость-рыбак укажет, перетаскивается. Ну а в полу той избы люк «полтора на полтора» устроен, и тем самым люком эта избушка как раз над лункой устанавливается. Лунки эти буряты заранее бензопилами выпиливали и рыбачков, желающих из них порыбачить, всячески заманивали. Вместе с избушками. И сидят себе счастливые любители зимней рыбалки чуть ли не в исподнем над этой лункой, печку в избе жарко топят и закусками разными стол в три слоя накрывают. А если вдруг чего пожарче захочется, так ты только позвони в телефон, и тебе вмиг еще и баньку натопленную приволокут. Отдыхай, товарищ дорогой!

Так что, как видите, проблем и на рыбалку сходить у приглашающей стороны не было вовсе. Ну просто в этот раз решили, что охота будет немного предпочтительнее. На кого поохотиться, в тех краях, конечно же, было в достатке. Сибирь, как ни крути! Не смешанный лесок в ближнем Подмосковье, нет. Тут зверья всякого носится – только успевай уворачиваться. Здесь тебе и косуля трепетная, и кабан кучерявый, и даже олень с лосем в положенное на то время человеку с ружьем на себя поохотиться возможность представляют. А уж птиц и рыб всяческих так богато, что и вовсе счету не имеют! Но потому как гость столичный, то есть Егор наш, по местным понятиям статус имел близкий к княжескому, то на банальную свинью, пусть и неприлично лохматую, охотиться ему было бы сильно ниже его великокняжеского достоинства. И это не Егор, это местные так решили.

«Невозможно, – говорят, – чтобы гость наш уважаемый, ажно из самоей столицы к нам пожаловавший, как дурачок деревенский, с рогаткой за утками по болотам носился или лося губошлепного из засидки, как в тире, стрельнул! Это, – говорят, – пониже всякого амператорского достоинства будет, потому как сурьезный человек на солидного зверя сходить должон. На медведя – и никак не меньше!»

А медведь и вправду такой фактурный зверь, что кого-то повнушительнее в тех краях попросту не существует. Еще волки, правда, серой шантрапой по тайге иногда шляются. Но эти все время дружным коллективом носятся, и случись что, не авторитетом, а количеством берут. Михайло же Потапович – зверь большой и презентабельный. Да и нравом крут, и на расправу быстр. Чуть ты что-либо не по его сделал или на беду свою к Мишкиному обеденному перерыву во время прогулки на его берлогу неудачно набрел, так тут сразу и все – конец твоему резюме! Совершенно точно в хроники без вести сгинувших попадешь и, будучи всеядным хищником переваренным, через некоторое время станешь ту самую тайгу своими останками удобрять. Жуткая животная! Хозяин тайги, одним словом. Ну вот на этого самого хозяина, дабы высокому гостю из столицы потрафить, местные как раз поохотиться и решили.

Нужно сказать, что Егор, будучи характера цельнометаллического и от пацифистов отстоящий так же далеко, как Гегель от Бабеля, зверье направо и налево убивать все ж таки не очень-то любил. То ли инстинкт охотничий к нему от предков не передался, то ли просто зверье без надобности пачками убивать ему не сильно нравилось, но только не жаловал Егор ни охоту, ни рыбалку, ни еще какое-нибудь хобби, со смертоубийствами связанное. И не просто не жаловал, нет, он в них изо всех сил старался не участвовать. А потому ни охотничьих навыков, ни оружия с приспособлениями всяческими у Егора отродясь не бывало. Правда, с оружием он еще со времен службы в армии обращаться худо-бедно умел, но своим собственным никогда не обладал, да и не стремился. А уж в чем радость обладания «вертикалкой» ТОЗ-34 или в чем удовольствие двухчасового выбора нужной лески, крючков, блесен и прочих девайсов, он и вовсе понимать отказывался. Одним словом, мирный обыватель, никоим образом на истребление дикой фауны не нацеленный.

Он и тут, будучи приглашенным «на Мишку сходить», попытался отказом ответить. Руки в стороны развел и головой в разные стороны качать начал, тем самым показывая, что никак он сегодня на охоту не может, потому как руки его девственно чисты и нужного вооружения не имеют. Приглашающих же это не смутило вовсе. На пятнадцать человек охотников у них в распоряжении имелось четыре десятка самых различных ружей и карабинов с неисчислимым количеством патронов к ним. Тот скорбный факт, что у Егора нет и никогда не было охотничьего билета, а передача оружия во время охоты третьему лицу категорически запрещена, никого не смутил ни на грамм. Среди будущих медведедобытчиков присутствовали местные правоохранительные начальники, которые, внимательно осмотрев Егора, сказали: «Можно!» Ну а раз можно, так и собирайся, дорогой Егор, да и поехали не мешкая, потому как до того медведя еще не меньше пятисот километров добираться нужно.

В принципе, пятьсот верст для тех краев – вовсе не расстояние. Тут, на территории, куда Францию с Андоррой, Австрию с Голландией и Бельгию со Швейцарией целиком разместить можно, обычные законы физики и пространственной перспективы почему-то не работают. Для среднестатистического жителя средней полосы России одна тысяча километров, к примеру, это практически бескрайний простор, преодолеть который можно, только как следует собравшись с духом и заранее озаботившись билетами на самолет. Но вот сесть в свое собственное авто и просто так, без всякого предварительного проектирования будущих событий, взять да и поехать в эту даль дальнюю за какой-нибудь малозначительной надобностью такой среднеполосный житель вряд ли отважится. Тут же, в Сибири, смотаться за шестьсот километров в аэропорт какого-то дальнего родственника близких друзей встретить – никакая не проблема. Сел да поехал. И самым странным образом такой сибирский путешественник эти тысячу с гаком километров преодолевает одним днем, не заморачиваясь поиском придорожных отелей для многочисленных ночевок. Так что проскакать пятьсот верст до места будущего упокоения невинно убиенного медведя – это просто легкая прогулка. Сели да поехали.

Просто сесть, однако же, да и поехать не получилось.

А все дело в том, что на охоту съездить – это вам не до поселка Зима и обратно одним днем смотаться, для такого смешного путешествия даже термоса с чайком горячим не прихватывая. Тут специальная подготовка требуется. Тут, даже если до места охоты километров триста всего-навсего, а то и двести, без внушительного запаса провианта ну никак не обойтись. Да и вообще, кто в здравом уме и светлой памяти на охоту с чайным термосом и парой бутербродов в кармане поедет? Тогда это не охота получится, а смертоубийство какое-то. Что, вот просто так в лес приехали, животинку в свое удовольствие убили и, хлебушка пожевав, уехали? Не-е-е-ет! Не по-человечески это! Не по-душевному… А посидеть? А поговорить? Без этого ну никак невозможно! В этом вся суть и истина настоящей охоты. Это еще великий русский художник Перов правильно понимал. Понимал и потому охотников своих на привале написал, а не то изобразил, как эти замечательные мужчины по зверью из своих ружей залпами азартно пуляют.

Ну а где же еще можно охотникам умелым посидеть и по душам о жизни да обо всем прочем про между собой поговорить, как не в застолье дружеском? Только в нем и можно. Ну а застолье, вы это и без меня прекрасно понимаете, никаким застольем и считаться не могло бы, если бы действительно за столом не происходило. Ну а раз за столом, так и антураж у него соответствующим быть повинен. Не просто чистой скатеркой и полупустой солонкой такой стол накрыт быть должен. Обязаны на нем и закуски всяческие, и основные блюда, сиречь супы с горячим и десерты всевозможные, в достаточном количестве присутствовать. И что крайне желательно – не в один слой. Ну то есть покушать на таком мероприятии должно быть многим больше, чем попить.

И стало быть, по этой причине и для такой надобности, как охотничий ужин в кругу товарищей, все свободное пространство в багажниках бегемотообразных джипов заполнялось будущими охотниками как съестными припасами, так и припасами сугубо алкогольными. Объемы загружаемой снеди были несколько меньшими, нежели провиантский запас, виденный мною на «омике» «Титан», но все ж таки немногим меньшими. Запаса загруженной снеди хватило бы для прокорма армейского батальона на недельном марш-броске.

Все это закупалось и затоваривалось каждым из охотников самостоятельно и отдельно от остальных, без какого-либо списка и плана, с упором лишь на собственные вкусы и потребности. А еще на желание своим товарищам угодить и чем-нибудь вкусненьким накормить и обязательно напоить. Потому, встречаясь в том же «Цезаре», толкая перед собой перегруженную продуктами тележку, каждый из них с любопытством заглядывал в тележку будущего охотника-соартельщика и тщился рассмотреть, что же в самом ближайшем будущем он и кушать, и выпивать станет. Бывало так, что после таких встреч каждый из собирающихся на охоту разворачивался на сто восемьдесят градусов и торопливо шел менять ассортимент собственной продуктовой телеги, потому как выяснялось, что тележки их по составу своему схожи до состояния неразличимости. А зачем нам дубль? Нам дубль не нужен! Повторяться не к чему. Тем более что номенклатура «Цезаря» позволяла производить самые разнообразные комбинации и наборы из пищи и пития. В конечном счете, потратив на это никак не меньше пары дней, безразмерные багажники крузаков забили под завязку, и далее, не имея никаких оснований к промедлению, вся дружная ватага охотников, прихватив с собой Егора, выдвинулась в тайгу. На охоту.

Ехать в этот раз решили немножечко подальше, нежели упомянутые мною ранее пятьсот километров. В места, где природа тиха и невинна, а медведи экологически чисты и не испорчены тлетворным влиянием цивилизации. Располагались такие места никак не ближе, чем восемьсот верст от Иркутска, и потому ехать нужно было отнюдь не двадцать минут. И даже не час, нет. Дольше нужно было ехать. Но, как я уже и говорил, в этих дивных краях соотношение расстояния и времени совершенно иное, нежели в какой-нибудь Калининградской области или в Республике Адыгея, предположим. Это там, в субъектах, безусловно уважаемых, но размерами своими не блещущих, сотня километров – расстояние, не поддающееся осмыслению, и в такое «изнуряющее» путешествие лучше вовсе не пускаться. Здесь же, в Сибири, все совсем не так. Тут, как только вы выезжаете за пределы населенного пункта, время и пространство меняются местами, и бег километров под колесами начинает укладываться в такие сжатые временные рамки, что поверить в это порой бывает сложно. Вот, казалось бы, вы еще пару минут назад были на окраине какой-нибудь Слюдянки, и тут бах – и вы уже двести километров отмахали, даже трех анекдотов попутчикам рассказать не успев. Я же говорю – волшебство.

Ну ровно таким же макаром и с этой поездкой произошло. Егор, узнав, что ехать по местным понятиям всего ничего, оттого что меньше тысячи километров, малость приуныл, потому как из его жизненного опыта следовало, что восемьсот километров – это все равно что всю Австрию насквозь проехать и еще половину Бельгии на пути к Брюсселю проскочить. А такой международный вояж, по его представлению, должен по времени в двое суток укладываться и непременную ночевку посредине пути иметь. Но волшебство сибирских просторов сработало и на этот раз. Выехав к месту охотничьего отдохновения длинной кавалькадой угольно-черных джипов сразу после четырех часов утра, к охотничьей заимке во глубине сибирских руд прибыли часам к пяти вечера, пояснив Егору, что в этот раз не очень-то и спешили.

Про заимку, кстати, пару слов требуется сказать отдельно. Обязательно требуется. Некогда, во времена стародавние, заимка эта была небольшой охотничьей избушкой, поставленной здесь на то, чтоб охотник, по тайге уже который месяц шастающий, мог под крышей и в тепле поспать и над печкой портянки подсушить. В общем, чтоб в его нелегких трудовых буднях небольшой выходной наступил. Избушка была срублена из местной лиственницы, и потому время над ней было не властно. Лиственница, она же такая! Чем дольше в срубе лежит, тем крепче становится. Вода ее не берет, а из-за прочности древесных волокон червяк-древоточец или еще какой жук зловредный ее кушать не желают. Не желают, потому как в желании прочную лиственницу потребить челюсти вывихивают, и если даже получается крохотный кусочек от серого бревна откусить, то переваривать его нужно будет крайне долго и нудно, как ни старайся. Так что, кто и когда тут избушку срубил, даже в те стародавние времена загадкой было. Но это и неважно. Важно то, что, руководствуясь принципами нерушимого охотничьего братства, каждый из них, в гостеприимном тепле переночевавший, обязательно и запас спичек пополнял, и дровишек новых взамен сожженных приносил, и крупы какой, если в избушке уже совсем ничего не оставалось, от себя на полку в туесок берестяной отсыпал. Пользуйся, друг дорогой, товарищ охотник, который опосля сюда отдохнуть забредет! Ну а если в том нужда возникала, так и в самой избушке что-нибудь, да подправит. Ставню разболтавшуюся на место пришпандорит или на крышу, которая подтекать вдруг начнет, нового дерна натаскает. Так что жила себе и жила эта заслуженная избушка, из века в век приют и уют страждущим охотникам, а также и другому люду, кто по тайге погулять задумает, предоставляя.

С течением веков как самих охотников, так и простого невооруженного народу не в пример больше становилось, и избушка, в богатом на зверье районе расположившаяся, все больше и больше гостей к себе привлекать начала. А с наступлением эры победившего гегемона, в советские времена то есть, избушку на баланс местного лесничества поставили и ответственным работникам лесного хозяйства за ней следить поручили. Те и следили. Сугубо по назначению ее использовали – для охотников. Правда, почему-то так повелось, что охотник к той избушке съезжался специфичный: власти предержащие эти места и угодья для своего раздольного отдыха сильно полюбили. Приедут почти всем составом обкома, райкома или еще какого-нибудь «кома», расстреляют годовой запас патронов, накушаются вдоволь дичины, заранее для их надобностей егерями подготовленной, и по служебным кабинетам разъедутся важные трудовые обязанности исполнять.

Ну а как только на смену победившему социализму пришел загнивающий капитализм, место это очень быстро коммерциализировалось и за нескромные деньги тут начали отдыхать новые скоробогатые, половину из которых как раз те самые функционеры всевозможных «комов» и составляли. Ну а где бизнес и деньги, там, дело понятное, в угоду персоны, за все чистоганом платящей, вся округа расти и развиваться начинает. Вот ровно так и с заимкой произошло. Очень быстро скромных размеров избушка из-за многочисленных перестроек превратилась в почти альпийское шале, а вкруг нее выросло несколько домиков конструкцией попроще. Конструкцией – да, но никак не удобствами. Было в каждом из них тепло и уютно, и даже туалет, блещущий чистотой фаянса, внутри каждого отдельного строения имелся, навеки похоронив своим присутствием «объект системы „эМ“/„Жо“», ранее стоявший во дворе и продуваемый всеми ветрами. Непосредственно к этой группе уютных строений примыкала просторная поляна, заменявшая собой парковку, тщательно очищенная от снежных наносов даже в самые снежные зимы, готовая принять дорогих гостей в свое лоно в любую минуту.

Вот как раз на эту лужаечную парковку по прошествии двенадцати часов езды от Иркутска кавалькада джипов-сундуков и прибыла. Малость притомившиеся охотники покинули уютные недра своих люксовых внедорожников и, с хрустом и удовольствием потянув малость затекшие спины и чресла, под радостные всхлипывания и полупоклоны встречающих егерей принялись размещаться. Разгружаться то есть. Ну не сами, конечно! Самим-то при таком наличии услужливого персонала рученьки перетаскиванием коробок утруждать не с руки, конечно же, вы уж простите за двусмысленность. В таких условиях только руководить остается, важно вокруг лакированных грузовиков похаживая и, куда что тащить, указывая. Они так и делали…

В конце концов, разгрузив съестные припасы в недра большого гостевого дома, стоящего теперь на месте той самой, первой заимки, все безоговорочно порешили, что сегодня по вечеру никаких банкетов и зажигательных вечеров быть не должно, потому как завтра на зверя идти нужно. А на него, на зверя этого, непременно со свежей головой и, что более важно, со свежим дыханием ходить необходимо. Потому как у зверя нюх удивительно острый, и он перегар даже раньше жены благоверной или работника ГИБДД от тебя учуять может. Сильно раньше! Оттого банкет запланировали на вечер следующего дня, когда наверняка будет что отметить и о чем поговорить. Ну а раз зажигательного пьянства не планируется, так и делать в сплоченном коллективе особенно нечего и нужно спать идти, потому как завтра ни свет ни заря на медведя подниматься потребуется. Разбрелись, малость с бытовым обустройством посуетились и в конце концов, угомонившись, в крепкий сон погрузились. К завтрашней охоте сил набираться отправились.

Ну а с утра, как оно и планировалось, попросыпались все к часу установленному и к большому гостевому домику сбрелись. Рекогносцировку охотничью на карте местности цветными карандашами разрисовать и в памяти отложить.

Выглядели охотники самым воинственным образом. Качеству и красоте их вооружения, коим они с ног до головы были увешаны, позавидовали бы даже мастера известного оружейного дома Purdey-Beesley и лично товарищ полковник Томас Торнтон, который в свое время в Европе половину живности поизвел. Оружие, своей суммарной стоимостью превышающее годовой бюджет такого города, как Суздаль, например, блестело идеальной чистотой и светилось таким качеством, что какой-нибудь хваленый Remington выглядел бы рядом с ним поделкой дворового мальчишки, соорудившего самопал из куска заборной доски и отрезка водопроводной трубы. Ржавой водопроводной трубы. Боеприпасов же на каждом из охотников пребывало так много, что могло показаться, будто они не на одного-единственного медведя идут, а как минимум Сталинградскую битву выиграть вознамерились. Много, в общем, было и оружия, и огневого боеприпаса к этому оружию.

И только Егор, пусть и хорошо в теплую охотничью амуницию экипированный, стоял среди этой воинственной толпы совершенно безоружным и по непонятной причине радостно улыбался. Ружьишка какого, даже самого плохенького, у Егора не было не то чтобы здесь, потому как он в эти края работать, а не охотиться приехал, но и вообще, за всю свою жизнь он ни одного и нигде не поимел. Потому, наверное, и радовался он теперь, что за неимением амуниции тащиться на встречу с наверняка недовольным медведем ему сегодня не придется, но галочку в списке достижений напротив «Побывать на охоте» он в этой командировке все-таки поставит, потому как приехал же на эту самую охоту, как ни крути. Однако такая обезоруженность Егора в других охотниках вызвала недоумение и беспокойство: «Это как же наш уважаемый Егор Семёнович охотиться станет? – спрашивали они друг у друга. – А ну как мишка мимо него пробежит, а ему даже и пульнуть-то не из чего. Так ведь и убежит Потапыч, ни разу не пульнутый. Непорядок это. Ой непорядок!»

Порывшись в запасах оружия, которых, как выяснилось, с собой привезено было куда как больше, нежели теперь на них навешено, охотники отобрали удивительной красоты немецкий Sauer. Вручив его Егору и присовокупив целый патронташ поблескивающих свежестью патронов, все вместе порадовались тому, что: «Вот теперь-то точно не промахнется!»

Ну и вот, собравшись наконец-то и с духом, и с амуницией, вся решительная когорта охотников двинулась к месту будущего медвежьего ристалища в будоражащем предвкушении богатого трофея. Егерям, терпеливо ожидавшим завершения общего сбора, было дано строгое указание столичного гостя, взяв того нежно под белы рученьки, препроводить в наилучшее место засидки. Дабы тот, для кого, собственно, все это мероприятие и затевалось, как можно больше удовольствия от охотничьей забавы получить смог. Три специально обученных работника лесного хозяйства, по роду службы призванные не только организацией охоты, но и повседневной жизнедеятельностью лесной животины заниматься, обступили Егора со всех сторон и стали его в самое распрекрасное место засидки с вежливостью швейцара в Эмпайр-стейт-билдинге приглашать. Приглашать и в полупоклоне указывать, куда тому теперь идти следует. Идти же следовало в сторону глухой таежной чащи, которая ему, с ног до головы вооруженному, в ответ ничем прелестным не светила. Неуютной, одним словом, выглядела эта чаща.

Немного растерявшись от вида негостеприимного леса, Егор сообщил егерям, что не очень-то ему сегодня и хочется. Что он, видите ли, по природе своей человек мирный, больше созидать приученный, нежели из оружия все вокруг рушить. Что он, понимаете ли, так «миру мир» любит и уважает, что в пять раз добрее и миролюбивее папы римского, мамы Терезы и Махатмы Ганди, вместе взятых, будет. Да что там папа и мама?! Он охоту так же не понимает, как и его старинный товарищ по имени Роман. А Рома – это вам не Махатма! И, улучив минуту, в которую егеря, живо заинтересовавшиеся Ромой, его в сторону леса тащить перестали, Егор вкратце поведал им историю, в которой его собственная неосведомленность в охотничьих тонкостях на чужом примере совершенно доходчиво пояснялась. И как уже сказано было, случилась она, история эта, с человеком, которого Романом звали.

Человеком Роман был пожившим и этой жизнью нещадно со всех сторон потертым. Потому, будучи с самого раннего возраста совершенно самостоятельным и теперь имея в руках надежную профессию, да и сами руки имея совершенно золотые, славился он среди своих друзей-товарищей человеком толковым, суровым, но справедливым и душевным. Будучи здоровенным дядькой внушительных размеров, характер Рома имел равномерный и не сильно-то злобливый. Поговорить «за жизнь» и пошутить Рома умел, но предпочитал больше помолчать и, весело улыбаясь в густые и усы и прищурив умные глаза, других послушать.

Рыбаком Роман был заядлым, потому как привычка на водоемы за пропитанием ходить передавалась в роду Романа из поколения в поколение еще со времен ледникового периода, а вот с охотой у него не заладилось. То ли звероубийство настроение в его душе не то создавало, то ли десятками километров по лесу бродить ему, мужчине весомому, было куда как неприятнее, нежели на бережку с удочкой посидеть и только к застолью время от времени передвигаться. Не знаю… Но только с товарищами своими, которые и из ружья, ежели что, шарахнуть могли, Рома все больше на рыбалку выбирался, а вовсе не за зверем по лесу побегать, что они, товарищи его, конечно же, любили и уважали. Хотя вру, хаживал Роман пару раз на охоту, хаживал. А может быть, даже и не пару, может быть, даже и побольше, чем пару, но один из таких случаев всему мировому сообществу подтвердил, что Роман не охотник вовсе. Рыбак – это да, но нет, никак не охотник.

Случилась эта история под осень, когда Росприроднадзор сезон на промысловую птаху в Подмосковье открыл и из всего имеющегося оружия каждому, у кого охотничий билет имеется, палить в нее позволил.

Нужно сказать, что северная часть Подмосковья, где Роман со товарищи как раз и проживал, еще не совсем задушенная урбанистическим строительством и не затоптанная жадными до природы дачниками, имела достаточное количество лесов и болот, куда не только грибов и ягод насобирать можно было сходить, но и на зверя какого-нибудь поохотиться. Зверей тех, правда, было уже куда как меньше, чем охотников, и потому с каждым новым поколением умение маскироваться и прятаться у этого зверья нарастало в геометрической прогрессии. В охотничье межсезонье бродило и летало в этих лесах такое количество зверья, что некоторых из них иногда даже в населенные пункты выпирало, но стоило только сезону охоты начаться, и леса в ту же секунду вымирали полностью.

Куда девалось все зверье, каковое еще вчера тут табунами бегало, сказать было сложно. То ли в норы подземные уходило, то ли, подобно древним драконам, для маскировки жизнесберегающей в камни и деревья превращалось. Неизвестно. Но только пропадала куда-то трофейная живность почти в полном составе. Одни только комары, которых в природе и так с избытком, плотными тучами по этим лесам летали и на охотников же ради собственного пропитания охотились. Нет, ну разве что забредет по незнанию с совсем уже дикой территории Тверской губернии лось какой, ну или кабан носатый оттуда же приблудится. И ходит тогда по подмосковной чаще неместное животное, головой в недоумении вертит и полному отсутствию своих сородичей удивляется. Удивляется, но вкусную травку кушать не забывает. И тут уж наши местные охотнички ну давай всей оравой с ружьями наперевес за бедной животинкой до тех пор бегать, пока до смерти не загоняют или из тех самых ружей окончательно не застрелят.

То же самое и к птицам промысловым применимо и совершенно справедливо. Вот вроде косяками несметными летит себе утка, в последний предсезонный день собой половину неба прикрывая, но как только полночь пробьет, так сразу тех уток и не становится вовсе. Будто нырнули все разом на дно прудов и болот и сидят там, жабрами, вмиг отросшими, дышат и окончания охотничьего сезона терпеливо ожидают.

Так что в те недели, когда охота разрешалась, поохотиться как раз особо и не на кого было. Но когда охотника, друзья мои, отсутствие дичи от охоты отворачивало и от похода в лес отвращало? Никогда! Он, охотник настоящий, начала сезона, как дачник прихода весны, ожидает и ни за что на свете его не пропустит. Подхватит ружьишко, еще загодя до блеска начищенное, выведет собак из загона, так же загодя не покормленных, обвешается запасами всевозможными и девайсами разнообразными и ну давай по лесам да болотам километры нарезать, великому писателю Тургеневу уподобляясь. И даже если не добудет никого такой последователь гениального литератора, все равно очень и очень жизнью доволен останется и в последующем в красках о такой замечательной охоте каждому встречному и поперечному рассказывать станет.

Ну и вот, Роман наш, общему поветрию повинуясь, а больше настояниям друзей уступив, тоже себе охотничий билет выправил и даже кое-каким ружьишком обзавелся. Ну а раз обзавелся, так, стало быть, и будьте любезны, милостивый государь, пройдитесь как-нибудь на охоту. Обязательно пройдитесь! А иначе общественность не поймет. Ну он и вышел пройтись… В очередной сезон охоты на болотную птицу решил к своим закадыкам-охотникам присоединиться и к имеющейся у него рыболовной доблести еще и охотничью страсть присовокупить.

Собрались почти тем же составом, что раньше рыбалить ездили, и в места, для звероубийства отведенные, воодушевленной толпой выехали. Тут, благо дело, ехать далеко не пришлось, потому как область она хоть и Московская, столичная, но совсем не Техас и не ЯНАО. Небольшая такая область, если в глобальном масштабе рассматривать. Потому всего-то с полсотни верст от дома и отъехали. Отъехали, машины на лесной опушке оставили и в сторону болот двинулись.

Дело происходило осенью, друзья мои, и, стало быть, на болоте в этот раз разрешено было и в утку с гусем, и в бекаса какого-нибудь, и даже в птицу со странным названием «дупель» от всей души пострелять. И если уж про дупеля с бекасом говорить, то, руку на сердце положа, во что там стрелять, мне совершенно непонятно. Что бекас этот самый, что дупель, странно поименованный, к одному подотряду куликов относятся и размерами своими не сильно от обычного воробья отличаются. Такая птица, если ей вдруг фантазия в голову взбредет, вся целиком в ствол охотничьего ружья влезть может и там с полным комфортом разместиться. А они – охотиться! Нехорошо! Не по-джентльменски, товарищи дорогие! Ну да ладно, не суть… Это еще предки наши решили, что на куликов охотиться можно, а нам такая странная привычка уже по наследству досталась. Тут рассуждать не приходится, сказано – на дупеля, значит, на дупеля.

Но вот ведь неудобство какое случилось: не знал Роман, как этот самый дупель в живой природе выглядит. Курицу или утку знал, конечно же. И даже фламинго от павлина отличить, не особо вглядываясь, с легкостью мог, а вот как это чудо, названием своим больше на толстый строительный гвоздь похожее, на самом деле выглядит, для него полной загадкой было.

– Ты, Рома, чудак-человек! – удивились сотоварищи. – Неужто на самом деле настоящего дупеля никогда не видывал и жаркое из сочного кулика, в сметане запеченного, отродясь не пробовал? Эх ты, темнота!

Рома с грустью признал факт собственной темноты и кулинарной неосведомленности и попросил сотоварищей про такую замечательную птицу ему в мелких деталях рассказать.

– Ну-у-у-у… Он такой… Серенький, – начали подробное описание товарищи бывалые охотники. – Клювик у него еще такой, вытянутый. Как шило. Длинный! И ноги длинные. Очень ноги у дупеля длинные. Он на них по болотам шастает и разных червячков своим клювом из тины вылавливает. Тем и сыт бывает.

Он еще звуки затейные произносит, – припомнили они. – Будто кто в вологодскую свистульку воды налил и изо всех сил туда дует. Долго так дует.

– Буль, буль, буль… Клю, клю, клю… Фить, фить, фить… – изобразил один из охотников, по всей видимости, знакомый с дупелем ближе всех остальных. Изобразил и для наглядности руками, как крыльями, по воздуху помолотил.

В общем, по всему получалось и именно так в голове у Ромы сложилось, что дупель – это какой-то среднерусский страус в миниатюре, вооруженный длиннющим клювом, бродящий по талдомским болотам и сотрясающий воздух душераздирающими воплями похлеще хваленой собаки Баскервилей. А на такую жуткую зверюгу и поохотиться было бы не грех.

Рому, который сразу же отказался пешком по болоту шастать, усадили «в номер» на самой опушке леса, где та с болотом соприкасалась, и наказали, ежели дупеля увидит, немедленно того застрелить. Рома немедленно застрелить клятвенно пообещал и, выбрав кочку посуше, устроился на ней в ожидании банкета, который в ознаменование успешной охоты каждый раз бывает, конечно же. Присел, задумался, в нирвану будущего застолья мыслями погрузился, и охота прошла мимо него.

Все же остальные охотники где-то там по болоту дружной гурьбой носились и во все движимое и недвижимое кто с упора в плечо, а кто и с бедра чуть ли не очередями палили. К несчастью, в этот раз у них кого-нибудь убить не вышло. Как я уже и рассказывал, местные утки и бекасы, хорошо знакомые с календарем охотничьих сезонов, еще с прошедшей полуночи укрылись в недоступных человеку местах и теперь, сидя в бобровых хатках, заячьих норах и беличьих дуплах, заговорщицки друг другу подмигивали и ехидно хихикали над неудачливыми охотниками. Охотники, конечно же, расстроились, но не до конца, не до полного упадка духа. Ведь оставался же еще торжественный банкет на охотничьей завалинке, где, развалившись вальяжно и приняв «пятьдесят для сугреву» (куда же без этого), можно было уподобиться персонажам картины великого художника Перова и от всей души поведать друг другу многочисленные истории о других, более удачных охотах. И даже о рыбалках. Удачных таких рыбалках, где на японскую леску «ноль четырнадцать» была выловлена гигантская щука, на днях сожравшая сельского теленка, опрометчиво зашедшего в речку водицы попить. И будет от героев картины незабвенного Василия Григорьевича наших охотников отличать такая маленькая и незначительная деталька, как отсутствие добытой дичи. Но азарта в глазах и вооружения, вокруг них разбросанного и разложенного, будет куда как больше, чем в перовских «Охотниках…» Оттого и двигалась ватага друзей-охотников к месту привала пусть и немного расстроенная, но все ж таки возбужденная от предвкушения будущего пикника на пленэре.

Путь их пролегал как раз мимо засидки Романа, и в планы входило его, Романа, с собой забрать, сообщив тому: «Все, Рома, отстрелялись! Суши весла». Ровно с этой целью, весело переговариваясь, как раз на место засидки Ромы и вышли. Роман, заскучавший от отсутствия хоть какого-нибудь движения и желая немного скрасить время непривычного для него действа – охоты, сидел на березовом пеньке, расположившемся у самой границы леса и болотины. Ружьишко свое, тщательно начищенное, но так ни разу и не стрельнувшее, положил он на колени и, уперевшись в него локтями, задумчиво курил. Судя по окуркам, разбросанным вокруг пня, курил Рома уже не первую, и даже не вторую сигарету. Глубоко затягиваясь едким дымом, Рома задерживал его на некоторое время внутри организма и потом неспешно выпускал изо рта плотной струей. Впрочем, в том, как и что курил Роман, было совсем не главным в той картине, которая привела всех остальных охотников в оторопь и недоумение. Нет. Другое заставило оцепенеть охотников.

Напротив Ромы, на расстоянии полутора вытянутых рук, потряхивая смоляными перьями, запрокидывая голову и клокоча горлом, гоголем ходил здоровенных размеров глухарь! Да что там гоголем? Да для того чтоб одного этого глухаря вылепить, потребовалось бы не менее десятка пусть и симпатичных, но все ж таки небольших размерами морских уточек с таким привычным названием «гоголь». Гоголь – он что? Так себе, мелочь водоплавающая, ну никак не больше килограмма мяса в себе содержащая, а глухарь, что теперь перед Ромой тем самым гоголем расхаживал, судя по размерам, ну никак не меньше десяти килограмм живого веса в себе содержал. И это не считая перьев, клюва и когтей!

Ну и вот расхаживает, стало быть, этот птичий царь среднерусского пернатого царства и что-то там такое на своем глухарином языке кудахчет и квохчет. А Рома из себя струи дыма пускает, на него с нескрываемой скукой смотрит и никаких охотничьих инстинктов не проявляет. Вот эта-то картина как раз и заставила всех охотников разом остолбенеть и некоторое время в глубокой задумчивости эту парочку рассматривать.

Странными тут были оба. И Рома, и глухарь. Он же, глухарь этот, птица, хоть слухом и обделенная, а все ж таки за тысячи лет эволюции выживать приученная, и беду, которая его из жизненных объятий вырвать может, всегда за три версты чувствовать должен! Это он разве что на току, когда перед другими петухами своим умением громко поорать хвалится, может быть, бдительность и теряет, ну так это же не всегда, это же только один раз в году и бывает. И то только в дружном мужском коллективе. А тут бродит себе один-одинешенек, что-то там себе в клюв щебечет и перьями черными поблескивает. И сезон-то вроде совсем не матримониальный, чтоб из-за серой курочки рассудок и осторожность полностью потерять, и Рома на другого глухаря, перед которым боевые пляски устраивать нужно, не похож вовсе. Да и разит от Ромы табачным дымом так, будто где-то поблизости семь гектаров тайги горит.

А зверь лесной и птица дикая, как вы сами понимать должны, сильно не любят, когда лес горит, и потому от запаха дыма обычно подальше уйти стараются. За исключением некоторых медведей, которые очень человеков кушать полюбили. Те как раз напротив, как только дымок костра, туристами на привале разведенного, учуют, так сразу считают, что им сегодня к ужину редкий деликатес припасен, и сразу к источнику приятного аромата прийти норовят. Но это редко. Это исключение из правил. Но глухарь же не медведь! Он же человеческими жертвами не питается! И потому, как всякий разумный житель лесного хозяйства, от запаха дыма аж бегом скрываться должен. Ан нет, не бежит. Рома в него чуть ли не кольца пускает и целой табачной лавкой всю округу провонял, а этому хоть бы хны. Нюхает и приплясывает. Не убегает, зараза.

Это уже потом, когда ситуацию по косточкам раскладывали и случившееся анализировали, в отношении глухаря несколько версий на свет Божий произвели. Была мысль, что глухарь этот прожил так долго, что, помимо отсутствия зрения, чем его природа при рождении наградила, он по старости лет еще и слух полностью потерял. А запаха дыма он не чувствовал, потому как у него нежданно инфлюэнца случилась и, в носоглотке микробами размножившись, нос, сиречь клюв, ему полностью заложила. Потому и не видела птица несчастная, не слышала и унюхать ничего не могла. Беззащитное животное, одним словом.

Была также идея, что глухарь этот, скорее всего, птичий самоубийца. Да-да, самоубийца. А что, у птиц нервных срывов или психики неуравновешенной случиться не может, что ли? Наверняка может. Кто же его знает, что у этого конкретного глухаря в его непростой жизни произошло? Может, его на днях жена глухариная бросила? Или того хуже – яйцо черного цвета в семейное гнездо снесла. А может, он в карты так проигрался, что все, его предками за много поколений нажитое, в один вечер в пух и прах спустил? Да мало ли по какой причине нервные глухари в петлю лезут. Вот и с этим, видать, что-то такое приключилось, что он на своей никчемной жизни раз и навсегда крест решил поставить. Ну, а так как веревки и рук у него не имеется, а потому петлю связать у него не из чего и нечем, решил он либо утопиться, либо охотнику под ружье кинуться. Понятное дело, в болоте ему утопиться сложновато было, вот он под Ромино оружие как раз и вышел. Вышел и ну давай круги нарезать, Рому в себя пальнуть прельщая.

В общем, теорий про глухаря хватало. Только подтвердить или опровергнуть ни одной не получилось, потому как глухарь, все ж таки каким-то чудом большую толпу охотников почуяв, экзерсисы свои немедленно закончил и с громким шумом в лес умотал. Не догонишь его теперь и не расспросишь. Рому же, в отличие от глухаря, потому как он никуда не упорхнул и не убежал, обо всем расспросить, конечно же, можно было. Его и расспросили.

– Ты чего, – говорят, – штафирка гражданская, даже при оружии будучи, такую славную промысловую птицу вместо того, чтоб к собственной славе и общему удовольствию в неравной борьбе как охотничий трофей добыть, как слона в зоопарке, рассматривал?

– Что же ты, – говорят, – тюха-матюха вислоухая, такой прекрасный шанс упустил и друзей соохотников своей удивительной удачей не порадовал? Блэт!

– Тебе же, – говорят, – михрютка сиволапый, туточки даже и стрелять-то не нужно было!

– Ты, – говорят, – петуха этого и вовсе прикладом пришибить мог бы! Взял бы покрепче свое прекрасное ружьишко за самый что ни на есть ствол да и треснул бы ему по башке со всей строгостью пролетарской ненависти! И был бы нам всем тогда и трофей, и дружеская радость за тебя, такого славного зверолова.

И заметьте, все одновременно говорят. Порицают, в общем, Романа, хотя сами за четыре часа беготни по болоту даже воробья не добыли. Роман же, от пня не отрываясь, докурил спокойно, внимательно весь этот поток возмущения выслушал и, откинув в сторону ненужный теперь окурок, истинную причину своего бездействия бывалым охотникам сообщил.

– Вы, – говорит, – тут на меня орать заканчивайте. Ишь разошлись, понимаешь! Как объяснять правильно, так они в два слова цельную птицу уложили и аж бегом сбежали, а потом сами же ходют тут и всех наподряд критикуют! Вы, лишенцы, на кого охотиться сказали? На дупеля? На дупеля! А дупель – он по вашим рассказам какой? А дупель по вашим рассказам махонький, серенький, клювик и ножки у него длинные, и он тем клювиком «фьють-фьють-фьють» произносит. Это не я придумал, это вы сами меня научили. А этот каким был? И ноги у него короткие, и клюва почти не видно, так еще и бурчит че-то, как чайник закипевший, и никакого тебе «фьють-фьють-фьють» от него не добьешься. Так что вы, товарищи дорогие, не орите тут и не расстраивайтесь, а в следующий раз получше объясняйте и учите как следует!

Сказал так, рукой на природу махнул и предложил больше не распаляться и времени зазря не терять, а немедленно к банкету перейти.

В общем, из рассказанного следовало, что Егор наш, как и товарищ его Роман, если и пригоден к охоте, потому как ружье в руках держать умеет, то все одно толку от него на той охоте, по причине миролюбия и слабых знаний в части природоведения, совсем маловато будет. И потому, заканчивая свое повествование об охоте на подмосковного дупеля, Егор предложил сибирским егерям особенно по его поводу не заморачиваться и пойти на увеселенье в одиночестве, а его тут, так же в одиночестве, в ожидании банкета оставить. Егеря, выслушав рассказ, махнули на Егора рукой как на безнадежно лишний груз, но предложили поставить его «в номер» сильно в стороне от охоты, остерегаясь того, что уважаемый столичный гость медведя с сенбернаром перепутает и статистику охот без происшествий им сильно подпортит. Егора такая альтернатива устроила, и, достигнув таким образом необходимого компромисса, они все вместе выдвинулись в надежное и безопасное место.

Безопасное, по мнению егерей, место нашлось на дне распадочка, образованного двумя крутыми склонами достаточно невысоких сопок. Распадочек оказался более чем уютным. Сформировали его, как я уже и говорил, два склона небольших сопок, расходящихся из одной общей точки большой латинской буквой V. Высота склонов была никак не больше двадцати метров, но и этого хватало на то, чтобы на дне распадка царила безветренная благодать, навевающая покой и умиротворение. Снег, улегшийся пока еще нетолстым слоем, укрывал склоны белой скатертью банкетного стола и блестел на ярком солнце не хуже запасников Алмазного фонда. Половина распадка, та, которая в угловой части латинской буквы расположилась, поросла свежей березовой рощицей, а широкая часть выходила своим раскрывшимся зевом как раз на юг, откуда ярко и тепло светило зимнее солнце. В общем, райское место для охотника, который не за смертоубийством на охоту приехал, а в обнимку с первозданной природой некоторое время провести.

Один из егерей, доведших Егора по вершине левой сопки до места засидки, указал пальцем на границу березовой рощицы и открытого пространства распадка, сказав, что Егор может спокойно там посидеть и ни о чем особо не беспокоиться. «А можно я там курить буду?» – спросил Егор и, получив в ответ добродушное: «Мо-о-о-о-ожно!», собрался неспешно спуститься и занять свою охотничью позицию в указанном распадке. Егерь же, назначенный местными охотниками главным для того, чтоб москвич случаем не сгинул, будучи тезкой хозяина тайги, перед своим убытием Егору все очень доходчиво разъяснил. По мнению егеря Михаила, Егору, который к охоте не сильно расположен, такое место засидки самым удобным будет. Самое оно! Ну, во-первых, потому что охота малость в стороне происходит, Егор, косвенно оставаясь ее участником, все ж таки может спокойно сидеть в сугробике и в елейной тишине окружающей природой любоваться. А во-вторых, случись какое чудо и выйди медведь на егоровский «номер», так он непременно верхами по сопкам от погони уходить будет.

– А все потому, – авторитетно заявил Михаил, – что передние лапы у Потапыча сильно короче задних будут и он с горки бегать не шибко-то и любит, потому как в положении таком, когда попа сильно выше головы, он о передние ноги спотыкается и мордой в грунт упасть норовит. Это тебе не ягуар какой, – с авторитетом пояснял егерь Михаил. – Он, Михайло Потапыч, хоть бегать, конечно же, и горазд, но чтоб так, где все мордой в грязюку требуется, – нетушки. Ни за что! Не может он себе такого позора позволять. Оттого и пойдет макушками, где ему и дорога поровнее, и побегать посподручнее будет.

В доказательство полной верности своего утверждения егерь Михаил ткнул пальцем в макушки окружающих сопок, и в глазах его светилась полная уверенность в том, что медведь никакого иного пути не знает.

– И то, – продолжал Михаил, – это если только его, сердешного, остальные раньше не порешат и у него, бедолаги, до сих пор добежать получится. Так что, дорогой московский начальник, сидите себе здесь в безопасности, охотой наслаждайтесь и свежий воздух нюхайте. Ну а как мы его, стало быть, загоним, так в ту же секунду вас обратно позовем, – сказал он. – А теперь пойдем мы. Недосуг нам тут с вами.

Сказал и, развернувшись на каблуках, умчался в сторону основных охотничьих действий.

В медвежьей физиологии Егор разбирался слабо и предпочел поверить на слово местному и оттого наверняка умудренному в этом вопросе жителю. Потому с совершенно спокойной душой и сердцем Егор неспешно спустился в распадочек и расположился ровно там, куда ему было пальцем указано. Сухой мороз никак не больше десяти градусов, яркое синее небо с не менее ярким солнцем в зимнем зените и поэтический пейзаж белых берез на девственно-чистом снегу уволокли мозг и нервную систему Егора в глубокий минор и полное умиротворение. Он присел на корточки, прислонившись спиной к березке толщиной ну никак не больше лопатного черенка, уложил ружьишко на колени и закурил. Жизнь казалась прекрасной, и далекие звуки начавшейся охоты только укрепляли его в радостном восприятии бытия. Достав вторую сигарету, Егор подумал: «Наверняка скоро прибьют! Вон как расшумелись», – и мысленно поблагодарил егерей за такое прекрасное место, выбранное ими для его участия в охоте.

Но неприятность все же случилась.

Медведь, поднятый ото сна настойчивыми и бесцеремонными охотниками, спросонья кинулся не в том направлении, которое ему в своих планах люди напроектировали. Не туда, где его десяток стволов смертоносных поджидал, а совсем в другую, охотникам не нужную сторону. А что? Медведь тоже право на ошибку имеет! Он, может быть, во сне что-то приятное рассматривал и до весны с этим приятным расставаться не планировал, а тут на тебе – понаехали и давай на весь лес орать, палкой ему в берлогу тыкать и тем самым ото сна отвлекать! Вот он, со сна злой и заполошный, и попутал направления: не ровной пулькой из берлоги в сторону охотников вылетел, а как-то странно изогнувшись и верхний сугроб над берлогой проломив, в обратную от смерти сторону размашистым аллюром поскакал. Как раз в сторону Егора и понесся.

Понесся и через десяток минут по вершине одной из сопок к благодушествующему Егору как раз и заявился. О том, что медведь с горы из-за коротких передних лап бегать не любит, Егору рассказали. Ага, молодцы, понимаешь. А медведю-то не рассказали! И потому он, не будучи в таком вопросе осведомленным, по уклону сопки не хуже заправского спринтера в сторону Егора припустил. Не хуже боевого скакуна в резвом аллюре! И заметьте, друзья мои, он, медведь, вопреки предсказаниям своего егерского тезки, при этом ни одного разочка о передние лапы не запнулся и даже попытки мордой о землю треснуться не предпринял. И вот непонятно, то ли егерь Михаил в своих знаниях о медведях был неглубок, а в прогнозах будущего опрометчив, то ли медведь в этот раз попался нестандартный. Равнолапый какой-то.

Ну а дальше законы неизменности течения времени, высеченные в граните, неожиданно дали сбой, и события, на самом-то деле уложившиеся в десяток секунд, по ощущениям Егора растянулись на добрую неделю. Все происходило не просто как в замедленном кино, а так, будто кто-то сидит и смотрит замедленное кино в замедленном кино. События разворачивались плавно, тягуче и почти что без звука. Егору казалось, что медведь спускается с холма на скорости беременной улитки и с неотвратимостью девятого вала. Искрящийся снег, плотным облаком окутывавший лохматую громадину, и дикая, первозданная сила, просто хлещущая в каждом движении косолапого, могли бы написать восхитительную картину, захватывающую дух и восторгающую взгляд любого зрителя, ставшего свидетелем этого удивительного снисхождения медведя с горы. Любого при одном-единственном условии: он, этот любой, со стороны, а лучше в телевизоре на это дело смотреть будет.

Егору же, на которого с холма больше полтонны живой ярости лохматой лавиной накатывалось, было не до эстетической услады и утонченного любования удивительным зрелищем. Адреналин, выработавшийся в таком количестве, что практически полностью заменил собой всю кровь в организме, хлынул в мозг и, взорвавшись там атомной бомбой, оглушил и парализовал Егора, превратив его в деревянный тотем с отвисшей челюстью и выпученными глазами. Желудок и кишечник взбурлили волной перистальтики, предшествующей одноименной с медведем болезни, и с громким звуком выбросили в мир зычную волну залпов метеоризма. Где-то в глубине парализованного мозга Егор порадовался тому, что сегодня ничего еще покушать не успел, и округу окатили исключительно звуковые и ароматические волны, не покрепленные элементами твердой фракции.

Медведь же, обладающий одним из лучших обоняний в мире, даже запнулся на миллисекунду, столкнувшись с плотной стеной амбре адреналина, круто замешанного на кишечных газах и несущейся от Егора со скоростью звука во все стороны, как от эпицентра взрыва атомной бомбы. В какое другое время медведь, получивший такое ароматическое сообщение, вполне справедливо решил бы, что настало время ланча и нужно срочно найти источник, дабы сытно перекусить. Но теперь, когда у него самого были все риски стать не просто шкурой на полу, но и гастрономической редкостью, украшающей стол охотников-гурманов, медведь с перекусом на ходу решил повременить и просто в лесочке березовом от греха подальше спрятаться.

Березы в тех местах, кстати, растут совсем не так, как в Тульской или, допустим, Тверской области. В средней полосе исконно русское дерево прет из земли одним-единственным стволом, который со временем утолщается до полноценного обхвата, и к нему начинают бегать восторженные поэты и неугомонные лесорубы. В Сибири картина другая. Тут нормально, если из одного корня сразу три, а то и пять-шесть белесых стволиков прорастает, и потом такой здоровенный розан в шесть стволов березой в единственном числе называется. И растут потом эти отпрыски единого корневища в виде тонких, но длинных рахитов, достаточно долго друг с другом за пространство и полезные соки конкурируя. Вымахают, как правило, этакими жердинами метров по пять в длину, но толщины в стволах своих при этом не больше руки взрослого мужика нагуляют.

Для подмосковного дачника, к классической березке привыкшего, такой лесок молодой березовой поросли будет казаться густым чапыжником, поросшим какими-то березообразными мутантами. У местных же вид такого нарождающегося березового леса нареканий и удивления не вызывал, а медведю думать о странностях природы и вовсе недосуг было. Он в таких условиях родился, это его родина, товарищи дорогие. А родину, как известно, не выбирают!

Ну и вот, спустился-таки медведь к подножию сопки и понял, что теперь-то он под ярким январским солнышком как на ладошке и в него не то что из ружья, в него просто камешком, от руки брошенным, ни в коем случае не промахнешься. Ни в какую не желая бежать к открытому пространству широкой части буквы V, сформированной сопками, решил медведь к спасительному лесочку сбегать, надеясь в нем от настигающей погони скрыться. Решил и со всего маху в сторону такого спасительного лесочка огромными скачками понесся. Но на пути его в позе истукана бога Велеса замер Егор, ярко красящий округу волнами запахов гормона страха и вчерашнего ужина.

Адреналин, друзья мои, он же ко всему прочему еще и положительную сторону имеет. Он нам природой-матушкой даден на то, чтоб в критических ситуациях чресла наши кровью одним махом щедро снабдились и тем самым мощь их многократно увеличилась. На короткий, правда, срок увеличилась. Кому для того, чтоб в ответную атаку ринуться, нападающего супротивника своей скоростью и мощью поразив, а кому для того, чтоб удрать как можно быстрее и как можно дальше, по пути скорость звука в три раза превзойдя. А еще адреналин этот вместе с кровушкой в мозг столько кислорода и глюкозы приносит, что он начинает работать с такой мощью и скоростью, что хваленый суперкомпьютер Fugaku от такого мозга по всем показателям ровно в шесть раз отстает. А все для того, чтобы в таких опасных ситуациях мозгу можно было очень срочно придумать, как из жизненной перипетии организм желательно целиком вывести.

Так что нахлынувшая волна гормонов заставила Егора припомнить, что он все ж таки на охоте и у него целое ружье теперь в руках без дела пылится. Также услужливый мозг подсказывал Егору, что он этим самым ружьем этого самого медведя может хоть стволом в пузо затыкать, хоть прикладом до потери чувств забить. Но лучше все же стрельнуть. Непременно стрельнуть! И тогда совершенно наверняка страшный медведь мгновенно погибнет, а ему, Егору, только и останется сделать фотографию охотника с заслуженным трофеем, задрав на него правую ножку.

Но, хвала Всевышнему, мозг у Егора не только в идиотско-самонадеянном отделе оживился. Та часть, которая за логику и критическое мышление отвечает, тоже свою порцию энергии получила и теперь свои умозаключения со скоростью света выдавала. И из этих умозаключений следовало, что ни приклад, ни пулька, в сторону медведя выпущенная, в данной ситуации особой радости и удовлетворения ну никак принести не смогут. Глядя на то, как на него со скоростью спортивного «феррари» надвигается гусеничный бульдозер, обтянутый шкурой мамонта, Егор совершенно справедливо предположил, что ружье для него теперь совершенно бесполезный аксессуар. Не возьмешь теперь косолапого из такой крохотной пукалки, никак не возьмешь.

Соображая теперь удивительно шустро, Егор представил, что бы он сделал на месте медведя, стрельни кто в него в такой ответственный момент его жизни. Ружьишко, завязанное в плотный морской узел и вставленное в самое неподходящее место в организме охотника, выглядело самой безобидной фантазией из всех, что представились Егору, на миг превратившемуся в медведя. Ну а поскольку иметь чужеродное ружье частью собственного организма Егору не захотелось, то стрелять он не стал и, грустно вздохнув: «Чего уж теперь!», просто отдался на добрую волю непредсказуемой Судьбы.

Медведь в Судьбу верил слабо. С младых медвежонкиных когтей он привык строить свою жизнь самостоятельно, и, дожив до уважаемого возраста матерого медведя, он вполне понимал, что человек – это не только вкусно и питательно, но еще и смертельно опасно. По этой причине разбираться с индивидом, замершим у него на пути с железной палкой в руках, он не стал. Просто принял чуть влево и нырнул в березовую рощицу, все же одарив напоследок Егора оценивающим взглядом опытного кулинара.

Вы все, друзья мои, конечно же, видели наших родных бурых мишек в зоопарках. Потешные увальни, с удовольствием валяющие дурака на радость достопочтенной публике. Валяется себе в пыли этакий хомяк-переросток и с покрышкой от автомобиля борется. А то еще на задние лапки привстанет, передние умоляюще ладошками в лодочку сложит и конфеточку себе, забавному, у детишек пришедших выпрашивает. Ну прелесть, что за зверушка! Ну прямо из народных сказок сюда это добрейшее существо привезли и всему миру предъявили: «Нате, любуйтесь, какой он есть, наш замечательный Михайло Потапович!» И ходит народ, любуется и часами напролет со всех сторон рассматривает. И это только в зоопарке.

А насмотревшись в том же цирке, как косолапый по арене круги на мотоцикле нарезает, верить начинает наш легковерный обыватель в доброго лесного великана, который слабого никак обидеть не может. Не может и из-за неуклюжести своей разве что спелыми морковками и медом питаться способен. Ага! Щаз! Эта бурая штуковина в дикой природе вегетарианцем просто для кулинарного разнообразия и собственного развлечения становится, во все остальное время охотой на живую дичь промышляя. И если уж он, в туше своей не меньше пяти центнеров имея, оленя на бегу догнать может, то вам от него со своей одышкой и лишним весом дальше соседней опушки точно не убежать. Догонит, обязательно догонит и настоятельным тоном, не терпящим ни отказов, ни возражений, к себе в берлогу на обед или ужин пригласит. Жуткая зверюга, одним словом.

Вот такая вот страшная животная как раз и пронеслась мимо Егора, недобрым взглядом оценив его калорийность. Самое удивительное, что, размерами своими почти не уступая слону, медведь как бежал почти беззвучно, так в рощу березовую, плотной стеной белых черенков позади Егора стоявшую, и нырнул, ни единого звука при этом не произведя. Так тихо и бесследно, будто просто в березовых стволиках растворился.

Егор посмотрел вслед лохматой горе, которая, убыв в неизвестном направлении, в доказательство своего существования разве что эти самые следы на снегу и оставила. Каждый след был похож на отпечаток валенка сотого размера, и, судя по расстоянию между этими следами, медведь был ростом никак не меньше трехэтажного здания. Проводив медведя взглядом, Егор в считаные секунды в мельчайших деталях и красочных подробностях рассмотрел всю прожитую до этого момента жизнь. Жизнь Егора до встречи с медведем была бурной и богатой на события, так что калейдоскоп картинок, пронесшийся перед его внутренним взором, выглядел широкой Ниагарой цветастых воспоминаний.

Самым удивительным образом ему вспомнились даже те моменты его жизни, о которых ни один нормальный человек в здравом уме и твердой памяти, конечно же, помнить не может. Вспомнилось ему, к примеру, и доброе лицо акушера, принявшего его на свет Божий из чрева его достопочтенной матери, и первый глоток свежего воздуха, который он вдохнул собственными легкими, и, кажется мне, вспомнился ему даже тот короткий период его жизни, когда был он лишь белесым сперматозоидом с длинным и юрким хвостиком. Пронеслись перед его глазами и школьные годы чудесные, и вольница университета с любимой Наташкой, и целый строй друзей и врагов в самых разных жизненных историях и ситуациях. В самом же конце этой череды приятных, не очень приятных и совсем неприятных воспоминаний, заслонив собой все десятилетия прожитого, всплыла огромная голова медведя. Голова была размером с хороший воздушный шар, и над широко распахнутой пастью, полной острых зубов в три ряда, адским пламенем полыхали два злобных глаза, каждый размером с суповую тарелку. Широко разевая пасть и меча искры и пар из ноздрей, медведь как бы предупреждал и заодно анонсировал свои будущие действия, громогласно возглашая: «А вот я тебя ужо!!!» Жуткое зрелище, от которого Егор постарался избавиться, изо всех сил тряся головой в разные стороны.

Выйдя наконец-то из оцепенения, но продолжая кипеть адреналином, Егор рявкнул короткое матерное слово и рванул в сторону, обратную ускакавшему в небытие медведю. И не просто как-то там банально побежал, нет, он помчал! Птицей по имени страус полетел, почти не касаясь пушистого снега ступнями. Географическим кретинизмом Егор не страдал и потому четко помнил, где и в каком направлении находится охотничья заимка, с которой все они в сей славный поход отправились. Понимая, что, гонимый страхом за свое будущее, бежит он не в совсем нужную сторону, Егор заложил плавную дугу и, не сбавляя скорости, влетел на ту самую сопку, по которой еще пару минут назад медведь к нему в гости пришел.

Промчавшись еще метров сто, он врезался в густую толпу взмыленных преследователей, которые изо всех сил поспешали по мишкиному следу. Надо признаться, что такой подлости, как побег в ненужную сторону, никто из них от медведя не ожидал. Все надеялись на его правильный выбор направления, который позволит провести охоту быстро и победоносно. А он, зараза такая, взял и в обратную сторону рванул! Сволочь несознательная! Вот бегай теперь за ним по всей тайге, понимаешь. И тут, добавляя красок к и без того ярким эмоциям взмыленных и уязвленных в лучших чувствах охотников, на скорости, близкой к звуковой, в них врезается Егор. Из-за того что двигался он со скоростью пули, заранее усмотреть надвигающееся столкновение у охотников не получилось, и потому вступление Егора в общие ряды охотящихся было неожиданным и бескомпромиссным. Сбив на полном ходу двух охотников и одну собаку, Егор, которому при встрече со своими могло бы малость и полегчать, виду, однако, что ему теперь поспокойнее стало, не подал вовсе и, не делая пауз, помчал дальше. И кажется мне, помчал даже немного быстрее.

Одним из сбитых оказался тот самый егерь, славный охотовед и знаток медвежьей физиологии по имени Михаил. Поднявшись из сугроба, куда его силой встречного удара отбросило, Михаил поправил шапку и, стряхивая с себя снег, поинтересовался у окружающих, что же это такое на самом деле было. Никто из окружающих истинной природы произошедшего налета не ведал, и потому решили, что это может и обождать, потому как медведь, сволочь такая, уходит и, пока тут стоять и обо всякой ерунде рассуждать будешь, уйдет окончательно. Потом, после того как с медведем посчитаются, с причинами этого скоростного феномена разберутся, решили они. Егерь Михаил, вылезший из сугроба, согласился с тем, что «можно и потом», натянул шапку на ее законное место, и вся орава вновь ринулась вслед бурому виновнику торжества.

Егор же все шесть километров, отделявших его от заимки, преодолел много быстрее известного негритянского спринтера Усэйна Болта, пробежавшего стометровку меньше чем за десять секунд. Да что там за десять! Не мешай ему ружье, которое Егор из рук так и не выпустил, так он бы эти стометровки за семь секунд преодолевал. Каждую! Но ружье он бросить никак не мог, потому что не оцепеневшая часть мозга нашептывала ему крамольную мысль о том, что медведь в этом лесу наверняка не один. И хотя встреча с первым из многих ничего, кроме позорного бегства не принесла, надежда на то, что с другим-то медведем он таки не сплохует и таки пульнет, его не покидала. Ровно так же, как и он не покидал ружье.

Взметая за собой клубы снежной пыли, подобно курьерскому поезду, мчащемуся заснеженными равнинами Казахстана в январе месяце, он влетел во двор заимки меньше чем через двадцать минут, если вести отсчет от момента его дружеской встречи с медведем. Совершенно не сбавляя курьерской скорости, промчался Егор к двери добротной бревенчатой избушки и сильно порадовался тому, что двери в Сибири во многих местах по-прежнему запирать не принято.

Ворвавшись в теплое нутро натопленного охотничьего привала, он отбросил от себя теперь уже не нужное ружье и, ухватившись обеими руками за здоровенную медную ручку, изо всех сил потянул дверь на себя. Краснея от натуги и упираясь для верности ногой в дверной косяк, он тянул дверь на себя с такой силой, что открыть ее с уличной стороны не смогли бы все медведи, живущие в радиусе ста километров от избушки. Потянули бы, потянули и так ничего и не вытянули бы. Махнули бы лапами и по берлогам разошлись, решив, что сегодня и вчерашним зайцем поужинать можно.

Через некоторое время, когда под воздействием теплого уюта жилого помещения адреналин разложился на составляющие, а чувство тревоги за собственную целостность улеглось на дно души, Егор понял, что дверь так сильно на себя тянуть больше не нужно и что будет достаточно, если он просто все засовы на двери задвинет и кочергу, больше на ломик похожую, в дверную ручку для надежности проденет. Тогда, наверняка и совершенно точно, ни одному медведю просто так не прорваться! Молниеносно проделав задуманное, Егор на ватных ногах прошел к столу и уселся, вперив взгляд еще выпученных глаз на батарею бутылок, выставленных тут в ожидании триумфального возвращения остальных охотников. Для того расставленных, чтоб по завершении очередной победы науки и техники над глупой природой событие это по исстари заведенной традиции многочасовым застольем отметить.

– Во-о-о-от… – промычал про себя Егор и, отыскав взглядом бутылку водки, одноименную большой речной рыбине, одним движением скрутил с нее пробку. Дальше, приняв позу горниста из пионерского лагеря «Беш Булак», где ему в радостном детстве отдыхать посчастливилось, Егор прямо из бутылочного горлышка проинтегрировал в себя почти две трети ее содержимого. Он с легкостью и до конца допил бы, не помешай ему вдруг вспыхнувшая мысль о том, что ружья-то в его руке и нету! Пошарив глазами, он нашел его совсем рядом с собой и для успокоения души крепко ухватился за вороненый ствол левой рукой. В правую руку он подхватил здоровенный бублик краковской колбасы, лежавшей тут же для будущего ознаменования славной охоты, и со смачным хрустом натуральной кожицы откусил огромный кусок, разделив тем самым круг колбасы на две, почти равные части.

Первая порция водки и кусок качественной колбасы вкупе с тактильными ощущениями от ружья вернули Егору успокоение и веру в завтрашний день. Решив закрепить достигнутый успех и окончательно утвердиться в собственной безопасности, он вылил остатки водки в граненый стакан и выпил, уже никуда не спеша, театрально оттопырив мизинец в сторону.

Медведя охотники все-таки добыли. Добыли и, разделив на составные части, часов через несколько вернулись на заимку для реализации ранее запланированного праздника. Однако же не тут-то было! Дверь, запертая Егором изнутри, не поддавалась никаким усилиям и стояла насмерть, даже не шелохнувшись, что бы с ней ни делали. Пинки и мощные удары плечами не помогали вовсе и лишь заставляли дверь вибрировать и гудеть густым баритоном. В конечном счете это бессмысленное состязание с толстенными досками из сибирской лиственницы надоело всем, и половинкой недопиленной на дрова березы, принесенной из дровяного сарая, взявшись за нее с двух сторон, подобно атакующим викингам, охотники с разбегу высадили неподатливую дверь.

Честно скажу, не с первого раза высадили. С третьего, если быть честным. Здоровенный кованый засов, произведенный на свет деревенским кузнецом лет семьдесят назад, ни на миллиметр не согнувшись, с мясом вырвал из дверного косяка шурупы, его там удерживающие, и с пронзительным звоном улетел куда-то вглубь заимки. Летел он с такой скоростью, что оставил за собой инверсивный след вскипевшего воздуха. Кочерга, кстати, запиравшая собой дверную ручку, оказалась не такой качественной и, согнувшись пополам, удерживать дверь мгновенно перестала.

Ворвавшись в душное тепло избушки, охотники обнаружили Егора. Он лежал на широкой лавке, приставленной к столу, и спал. Подложив под голову шапку, он крепко сжимал обеими руками ружье, которое, судя по всему, так ни разу и не выпустил. Что ему в этот момент снилось, было неизвестно никому, но только Егор, лежавший на лавке в позе эмбриона, часто вздрагивал всем телом и периодически всхлипывал, дергая ногами подобно щенку, которому снится погоня. На столе лежали хвостики доеденной краковской и поблескивали стеклом две пустые бутылки водки.

Двое последующих суток, проведенных Егором в жутком абстинентном синдроме, отвлекли его мозг и тело от страшных воспоминаний о встрече с хозяином тайги. По возвращении домой он с головой окунулся в работу, и со временем острота произошедшего затерлась почти до нуля. Тем не менее, как бы ни улеглись его воспоминания, далее, вплоть до самого завершения командировки, на любое приглашение поохотиться Егор реагировал крайне бурно и от такого удовольствия, конечно же, отказывался.

А вы говорите, охота на охоту!

Но еще вот какой логический казус бывает, товарищи дорогие: зачастую сам процесс сбора на охоту или рыбалку, а также события, во время охоты и рыбалки произошедшие, бывают куда как важнее и интереснее результата, полученного от этой охоты или рыбалки. Так бывает, что зверье пришибленное и рыбы пойманные являются лишь небольшим поводом для того, чтобы в застольях похваляться размерами и качеством добытого трофея, и не более того. Нет, ну рассказы о том, как единым выстрелом была изведена половина мирового поголовья серой утки, или о том, как с расстояния в две сотни километров был поражен левый беличий глаз, вызывают, конечно же, священный трепет и уважение всякого, слушающего эти правдивые повествования. Или, например, демонстрация размеров недавно пойманной щуки без вывиха плеч редко обходится, но все одно, при всей правдивости и приятности этих повестей, именно события, происходящие в перерывах между азартной стрельбой в зверя и не менее азартным вываживанием рыбы, в последующем являются поводом для многочасовых рассказов в самых ярких красках и самых мельчайших подробностях.

И вот эти-то самые рассказы, которые к непосредственному процессу вытаскивания зверя из леса или рыбы из воды не сильно много отношения имеют, зачастую бывают куда как интереснее и познавательнее. Ну, например…

Одни мои знакомые, собравшись как-то порыбачить на большом водохранилище под вечернюю зорьку, прибыли туда чуть раньше назначенного часа и решили в машине немного обождать. В машине, потому что на креслах сидеть куда как удобнее, чем, положим, на песке или коряге какой, да и мошкара не кусает. Ну а просто так сидеть и в окошко на приближающийся вечер пялиться скучно и бессмысленно. Это же столько времени псу под хвост! Потому во избежание нерациональной траты такого ценного ресурса, как время, решили они наступление рыболовного часа приблизить, по «пятьдесят на брата» неспешно приняв. Это уже давно замечено: ничто так не ускоряет неумолимого бега времени, как пятьдесят, а может быть, даже и все сто грамм крепкого алкоголя, принятые внутрь организма.

Ну, приняли, стало быть, молчат, по-прежнему в скуке вечерней зорьки ожидают… После второй полусотни грамм разговор, как ему и положено, оживился, а к концу второго литра уже никто не обращал внимания на то, что в багажнике удочки с закидушками дождались-таки своего заветного часа, потому как ожидаемый закат успешно наступил и даже закончился, и уже часа три как вполне себе рыбачить можно было бы.

Практически вся ночь для автомобильных рыболовов прошла незаметно по той причине, что три литра крепкого алкоголя на четверых вполне достаточно не только для неимоверного ускорения течения времени, но и для богатырского, практически здорового сна. Проснувшись с рассветом от проникшей в машину зябкой и противной сырости, жадно напившись водички непосредственно из водоема, в котором так и осталась плавать не выловленная ими рыба, они загрузились в авто и убыли восвояси с первыми лучами восходящего солнца. И что? Вы думаете, кто-то из них переживал, что не удалось тогда толстолобика или сазана трофейного выловить? Кто-то посчитал, что водка – враг спортсмена и рыбалка не просто не удалась, а с треском провалилась? Кто-то потом прятал глаза и предпочитал отмалчиваться на вопросы о такой неудачной вылазке? Да нет же! Нет! Все как раз наоборот. Этот прекрасный выезд на вечернюю зорьку потом с хохотом и теплотой душевной вспоминался при каждом удобном случае и пересказывался сотни раз, обрастая все новыми и новыми подробностями. И никто даже на грамм не расстроился от того, что рыбы-то и не привезли вовсе.

Или вот вам еще один похожий случай.

Один мой очень близкий товарищ, считай родственник, на рыбалку, которой он беззаветно предан, со своими собственными сотоварищами однажды отправился. И уж что там на той рыбалке происходило, мне не известно, но результат ее – вот что в этой истории главное. А результат таков, что вернулся этот мой родственник с той рыбалки, как это ни странно, с рыбой. Да, изрядно уставший и плохо стоящий на ногах, да, сильно пахнущий алкоголем и с трудом ворочающий языком, но таки с рыбой! Со здоровенной такой семгой! Выпотрошенной и обезглавленной. А еще до каменного звона замороженной. Жена родственника, женщина добрая, но в ихтиофауне совсем не разбирающаяся, атлантическую рыбину, которая в дубненском водохранилище водиться ну никак не может, к себе в хозяйство с радостью приняла и супруга своего возлюбленного «добытчиком» поименовала.

На самом же деле, как это потом в виде байки по всем знакомым растеклось, Серёжа, так моего родственника зовут, два дня на рыбалке за прекрасными застольями провел и в ловле рыбы себя особенно не утруждал. Ну бывает так! Рыбалка как явление вроде бы и есть, а вот настроения удочками размахивать никакого. При таких оказиях и несуразицах ничего иного, кроме как у воды посидеть и в хороших застольях приятно время провести, несчастному рыбаку и не остается. Слава Богу, так не всегда случается, и чаще все ж таки ловят и пьют, чем пьют и не ловят.

Ну и вот, возвращается, стало быть, Сергей с такой нескладной рыбалки, и по пути к дому в глубине уставшего мозга у него логическая цепь потихоньку складывается: «Вот я теперича, предположим, с рыбалки же еду, а значит, и рыба при мне быть должна. Обязательно должна! А то как же? Всегда была, а сегодня что, нету? Непорядок! Исправляться срочно требуется». По карманам на всякий случай похлопал и сам себя на отсутствие водной живности перепроверил. Не-а, не было рыбы, хоть ты плачь. И с этим нужно было срочно что-то делать.

И может быть, в какие-нибудь иные времена пришлось бы домой с пустыми руками идти и сбивчиво объясняться, рассказывая, что вся рыба на дно спать залегла или что ее всю до единой селедочки другие дядьки выловили, но не в наше время. На то у нас и век победившего капитализма, друзья мои, чтоб за свои потом и кровью заработанные денежки в любое время и практически в любом месте все, чего только душенька твоя не пожелает, получить можно было. Хоть тебе автомобиль класса люкс, из Германии привезенный, а хоть и рыбу, в любом ее состоянии и в каком угодно мировом водоеме выловленную.

Приблудившись по дороге к дому в большой магазин, у которого в названии зачем-то подземный транспорт присутствует, родственник мой долго выдумывать не стал и в рыбных залежах выбрал самую большую. Почему он к аквариуму с живыми не пошел, а из морозильного ларя решил рыбки наловить, мне не известно, но факт остается фактом – прихватил Серёжа метровое бревно красной рыбины под мышку и прибыл домой гордым кормильцем семьи, приволокшим именно то, за чем он третьего дня из дома еще трезвым уехал. И долго потом эту рыбу ели и про мороженую семгу, в Подмосковье на спиннинг взятую, шутили и до слез смеялись. Вот именно о таких случаях я как раз и говорю, товарищи дорогие. Вот вроде бы рыба не та, да и нет ее зачастую, а все равно рассказы про рыбалку будут. И так часто о таких событиях потом вспоминать и о них друг другу рассказывать станут, как ни про одного сома трехметрового не вспоминают. Я же говорю, сплошной парадокс и антиномия.

Именно такие события, про которые потом дольше и подробнее, чем про саму рыбалку или охоту, вспоминают, с одним спаянным коллективом ценителей дикой природы однажды и произошли. Про них-то сейчас и расскажу.

Жили эти ребята, да и теперь живут, в северном Подмосковье. В той его части, где мать-Природа еще не совсем погибла, раздавленная катком урбанизма, каковым с лихим гиканьем правит жгучее желание неугомонных девелоперов застроить каждый пустырь панельными многоэтажками. Доказывала природа свою жизнеспособность частым подсовыванием лосей под колеса местных и не очень жителей, а также наличием достаточного количества иной живности, за которой все еще можно с ружьишком по лесам и болотам походить. Жители столичного города, правда, и эти благословенные места своими дачными поселками заляпали, а отходами своего отдыха обочины и остановки завалили, но значительная часть фауны тут еще уцелела. Количество же водоемов, рыба в которых из-за стесненности на берег, конечно, не лезла, но еще водилась, зашкаливало все разумные пределы.

Потому традиция с ружьишком по лесу побродить да с удочкой на берегу посидеть и какую-нибудь ихтиофауну на потребу собственному удовольствию из воды вытащить жила и живет в этих ребятушках с самого, почитай, раннего детства. А все оттого, что на лоне почти дикой природы выросли. Дети лесов и просторов, понимаешь. Правда, ребятами их теперь называть сложно, потому как давно уже перешагнули они границы не только отроческого, но и юношеского возраста, и будучи теперь совершенно взрослыми дядьками, и уважение в народе имеют, и на излишнюю молодость пожаловаться совсем не могут. И все ж таки, как в свое время справедливо выразился Остап Ибрагимович Бендер о гендерной принадлежности Кисы Воробьянинова, схожего по возрасту с этими ребятишками: «Типичный мальчик. Кто скажет, что это девочка, пусть первым бросит в меня камень!» Так что, как сами видите, дяденьки девочками не были, и потому лично мне ничего не мешает их и дальше ребятами и парнями называть.

Но продолжим…

Городишко, в котором они выросли и по сей день проживают, от деревни отличается только тем, что там на сто человек больше живет и одна маленькая улица исключительно из кирпичных девятиэтажек состоит. Был там еще, правда, в советские времена завод, каких на весь Союз всего два существовало, но теперь там вместо завода бетонный Шанхай, разодранный на всевозможные склады и полуподпольные производства разнообразного ширпотреба. И не было бы счастья, да несчастье помогло. Завод этот, когда при советской власти на полную мощность работал, не только всех местных жителей работой и достойным благосостоянием обеспечивал, но и всю окружающую природу своим шибко химическим производством травил до состояния лунной поверхности, помноженной на пустынные барханы.

Водозаборные пруды, к примеру, были наполнены водой ярко-лазоревого цвета с фиолетовым отливом. Все равно как кто-то в ликер «Блю Кюрасао» чернил для крепости плеснул бы. Трава заканчивалась за шесть метров до берега, а сам берег был гол и стерилен, как хорошо отмытая коленка. Говорить о какой-то живности в этом озере светлой памяти великого химика Менделеева не приходилось совсем. Рыба, раки, комары и стрекозы, которым в воде развиваться и резвиться полагается, в прудах этих погибли уже давно, а новые все никак заводиться не желали. В тогдашнюю летнюю жару местная ребятня предпочитала купаться в проточной водице канала имени столицы нашей родины, протекающего в трех километрах от городишки, а заводские пруды использовала исключительно для того, чтоб камень в них какой бросить или нужду малую справить. Хуже-то все равно не будет!

Но с приходом праздника освобождения трудового народа от зверской кабалы плановой экономики Советского Союза и с наступлением просвещенной эры свободного предпринимательства времен вечно пьяного президента завод погиб быстро и бесповоротно. Все, что можно было выдрать с мясом и продать, было выдрано и продано, а то, что не выдиралось и хорошей цены не имело, было поломано и искалечено. Ну просто так, из любви к искусству. Даже странно, как там железнодорожные рельсы уцелели. Вот только рельсы да неразборные бетонные стены, почитай, и остались.

По понятной причине после такой рьяной экспроприации коптить небо своими высоченными трубами и заливать всю округу остатками химических реагентов завод престал так же мгновенно, как и разворован был. То, что народ без куска хлеба остался, это тема другая. Не о ней я сейчас. Я сейчас о том, что матушка-Природа, получив такой неожиданный подарок, власть свою и первозданность в течение нескольких лет в тех местах восстановила. Будто бы и не травил ее никто тут в течение последних пятидесяти лет. Вода в прудах очистилась и таблицей Менделеева вонять перестала, растительность вокруг тех прудов очнулась и густыми зарослями берега окружила, а в самих прудах не просто рыба и раки членистоногие появились, но и бобры на дальнем конце себе хаток понастроили. Откуда что только берется?! На одном из берегов сердобольное поселковое начальство пляж приказало спроворить, и вместо вонючего отхожего места появился в городке объект культурного и приятственного отдыха.

М-да…

Герои наши, будучи теми самыми мальчишками, которые на проточный канал в свое время купаться бегали, с того же самого детства по всем окружающим лужам с бамбуковыми удочками бродить привыкшими были. Привычка эта – из воды какую-нибудь живность тащить – прошла с ними через года и ко взрослому возрасту укрепилась в них самым надежным образом. Только теперь, когда каждый из них и возмужал и социального статуса с финансовым благополучием набрался, привычка эта реализовывалась посредством невообразимого количества дорогих снастей и приспособлений, а также самой широкой географии проведения рыбалок. Местные пруды, прудики, озера и водохранилища они знали наизусть и потому круг приложения своих рыболовных навыков непрерывно расширяли. Облазано и обловлено было все, что хоть немного содержало в себе воду.

Однако, как вы сами понимаете, путешествия эти требовали не только самого разнообразного инвентаря для вылова рыбы, но еще и средств передвижения, которые до самой воды даже в непроходимой глуши Карелии довезти смогут. Вот про одно такое средство, а вернее, случай, с тем средством произошедший, я и расскажу.

Средство это на самый первый, поверхностный взгляд выглядело как банальный автомобиль Ульяновского автозавода, имеющий вместо героического имени собственного «Патриот» или, допустим, «Хантер» банальный порядковый номер «469». Но это только на первый взгляд. Владелец его, будучи человеком обеспеченным и даже два созыва депутатом в поселковом совете отсидевшим, с инженерным гением ульяновских конструкторов не согласился и решил немного денег на доработку отечественного внедорожника потратить.

Для начала было решено усилить подвеску и изолировать кабину от окружающей природы, убрав сантиметровые зазоры в дверных проемах. Ну и шумоизоляцию какую-никакую поставить, чтоб попутчиков хоть немного слышно стало. Для работы над мотором и подвеской УАЗик отправили в лабораторию МАДИ, и головастые автодорожники от науки взялись за работу со всей ответственностью и рвением. Подвеска получилась изумительной! Комфортной, как у немецкого «Гелендвагена», и надежной, как у отечественного Т-14 «Армата». Катайся себе, товарищ дорогой, хоть по столичным асфальтам, а хоть по непролазной грязюке, все она, подвеска эта замечательная, сдюжит и все превозмочь сумеет. С мотором, правда, не очень получилось. Мотор этот, как мне кажется, еще до времен научно-технической революции братья Черепановы изобрели, и пытаться в нем что-либо модифицировать – это все равно что к воздушному шару реактивный двигатель приделывать. И красиво, и эффектно, а толку все одно – решительно никакого.

Ну да ладно. На этом бы и остановиться. Ну что тебе еще нужно, дорогой автолюбитель? УАЗик уже нестандартный? Еще какой нестандартный! По городам и весям без сквозняков в кабине наяривать возможно? Да всегда пожалуйста? Так еще ко всему прочему и подвеску переделали, а мотор до блеска отмыли! Но, как всем известно, аппетит приходит во время еды.

Богатые лаборатории и бедные доценты Автодорожного института могли предложить изысканному гурману тюнинга настолько широкий ассортимент доработок, что остановиться на простом усилении рессор владелец авто, которого, кстати, тоже Сергеем звали, уже никак не мог. Приехав за УАЗиком через пару недель, Серёга понял, что подвеска усиленная, но не отлифтованная – это вопиющий нонсенс, и с этим нужно что-то срочно делать. Да и вообще, при таком-то звукоизолированном кузове использовать его в военном окрасе грязно-зеленого цвета – это все равно что «роллс-ройс» оранжевой краской из баллончика покрасить. А вот изумрудный металлик, да еще и под тремя слоями лака – это именно то, что нужно взыскательному автовладельцу. И диски. Диски поменять нужно. Обязательно нужно диски поменять! И шины сюда обычные не подойдут, потому как тут не меньше чем американский эксклюзив на сорок один дюйм требуется. Никак не меньше! И акустику нужно поинтереснее, и салон заменить, и кенгурятников навешать… Да еще много чего можно и обязательно нужно сделать, без чего бедному УАЗику в его переделанном виде ну никак не обойтись. Все это, и еще маленечко сверх того, автодорожные гении Сергею предложили и для полной убедительности сообщили, что без такой переделки на УАЗиках только председатели колхозов ездят. И то исключительно бедных колхозов. Почти прогоревших.

Сергей, являясь обладателем пусть и среднего, но хорошо разветвленного бизнеса, в средствах совершенно не нуждался и потому, будучи зараженным идеей «супер-пупер-УАЗика», с грандиозным проектом согласился и денег автодорожным доцентам отсыпал самой щедрой рукой. Отсыпал столько, что на «отсыпанное» совершенно спокойно можно было купить подержанный американский внедорожник в приличном состоянии и с небольшим пробегом.

В итоге по прошествии нескольких месяцев довольные и малость насытившиеся доценты выдали ему действительно «супер-пупер». Возвышаясь на огромных колесах с самым злым протектором, какой только можно было сыскать, поблескивая изумрудно-зелеными боками, УАЗик перестал быть чудом ульяновской инженерии, некогда изобретенным для комбатов и председателей колхозов, и превратился в нечто совсем непередаваемое. Ну нет, «Рендж-Ровером» он, конечно же, не стал, но по своему брутальному виду и приобретенным теперь техническим характеристикам УАЗик сильно опережал любой внедорожник, сделанный умелыми японцами на их японских заводах. Значительно опережал. В довершение образа дерзкого вездепроходца на УАЗике красовались хромированные кенгурятники, сваренные из толстенных труб и надежно прикрученные вместо переднего и заднего бамперов. Ну а для той нужды, если УАЗик все-таки найдет на планете место, где он своим ходом проехать не сможет и безнадежно застрянет, и спереди, и сзади к кенгуринам были не менее надежно прикручены изумительной красоты лебедки, произведенные в США. Судя по надписям на них, каждая из лебедок могла тянуть три с половиной тонны, и потому хоть по самый пояс в гвинейских болотах застрянь, а все одно такими лебедками на свободу извлечен будешь. Хочешь – вперед, а захочешь, так и назад.

В общем, замечательный получился автомобиль, хоть и малость дороговатый. Но это на совести доцентов и производителей запасных частей, и не об этом сейчас речь. История сейчас о том, как с этим самым УАЗиком однажды на рыболовном выезде неприятная оказия произошла.

Оказия случилась, когда в очередной раз было принято решение на рыбалку за рыбами съездить. Решения такие принимались парнями достаточно часто, почти каждый день, но нужно честно сказать, не всякий раз они в жизнь воплощались. Всегда риски имелись, что какое-нибудь важное дело приспеет и от принятого решения отказаться придется. В этот же раз ничего важного не случилось, и, собрав весь необходимый скарб, рыболовная артель убыла в поисках ихтиологических развлечений. В новое, доселе неизведанное место убыла.

Место действительно новым, ими ранее не изведанным, и в дополнение к своей приятной «терраинкогнитости» имело оно такую маленькую деталь, как огромный дуб, каковой в судьбе УАЗика и в нашей истории свою роль еще сыграет. А уж как они на этом самом месте, под этим самым дубом оказались, я вам немного ниже расскажу. Вы все сами поймете. В общем, оказались они под тем самым дубом приснопамятным, и история со всей энергией закрутилась.

Дуб рос на речном берегу еще со времен царя Гороха и вымахал в лесного патриарха со стволом в четыре обхвата и раскидистой, как пивной павильон Октоберфеста, кроной, способной прикрыть густой тенью половину футбольного поля. Располагаться под ним было уютно и практично, потому как, случись дождь какой, крыши надежнее во всей округе не сыскать. Крона была настолько широкой и раскидистой, что в ее тени не только мангал и банкетный столик рыболовов разместились, но и автомобили, на которых они сюда приехали, в той тени уютно припарковались. Как под надежной крышей добротного гаража.

Расставленные снасти сигналов о рыболовной удаче не издавали, да и время было не совсем для рыбалки урочным – немного за полдень. Жара стояла несусветная, и потому надеяться на то, что вот прямо сейчас карась какой или другая нужная рыба на крючки косяками кидаться начнет, не приходилось вовсе. А значит что? А значит, что наступило время дружеского застолья. Вот оно, то самое застолье, в моменте как раз и проистекало. Памятуя, что домой ехать не раньше, чем послезавтра, отказывать себе в паре-тройке рюмочек крепкого алкогольного напитка смысла не имело никакого. Ожидать богатого улова для того, чтобы из него приличную закуску сделать, также не требовалось, потому как покушать с собой в изрядном количестве привезли. Покушать привезли достаточно, чтобы половину зимовки на Северном полюсе пережить и никакой нужды в пропитании не испытывать. Так что ихтиофауна и представители рода человеческого, не сильно-то друг по другу скучая, занялись своими делами. Рыбы собрались занырнуть туда, где поглубже и попрохладнее, не желая кушать по причине отсутствия аппетита, а Хомо сапиенсы, анорексией не страдая вовсе, наладились пожарить шашлыков и позволить себе «по маленькой». Что все они, и люди, и рыбы, с большим удовольствием и успехом проделали.

Дальше, чтобы малость понятнее стало, как все последующее случиться могло, я небольшую ремарочку сделаю. И вот в чем ее суть. Стандартное застолье мужского коллектива, выбравшегося на природу с приличным количеством закуски, описывать не стану. Напомню только, что процесс алкогольного опьянения, как и всякий сложно-физический процесс, настоянный на изрядной доле химии и физиологии, делится на четко разграниченные стадии.

Стадия первая – «Погнали!»

Наступает с первым же глотком алкоголя, проникшего в организм. Это когда теплая волна вскипевшей крови отскакивает от желудка и прошибает мозг навылет, требуя признать константой простое правило: «между первой и второй промежуток очень мал». Ну а раз правило непререкаемое, в этой первой, по сути своей еще совершенно трезвой стадии участники любого мужского банкета стремятся лишь к одному: расстрелять ЖКТ пулеметной очередью, состоящей из первой, второй и третьей рюмок, практически не делая между ними перерыва и всеми силами стремясь перейти во все следующие стадии.

Вторая стадия называется: «Хорошо пошла!»

Во время этой стадии каждый из участников застолья, затихнув на пару минут после третьей, а может быть, даже и после четвертой, прислушивается к спектаклю, разворачивающемуся внутри его организма. Прислушивается к тому, как обжигающая жидкость, по сути своей являющаяся ядом, просачивается в глубины его пищеварительной системы и несет за собой бодрящее тепло и желание громко крякнуть: «Ух! Хорошо!» При этом у вслушивающихся в самих себя участников желания и времени для внешней коммуникации почти что не имеется, и потому по завершении «Хорошо!» над столом, как правило, нависает недолгая тишина. В разных компаниях такая информационная пауза наступает в разное время, но важно, что наступает в обязательном порядке.

Ну а потом приходит фаза «А вот однажды…», в которой, помолчав и удовлетворившись качеством воздействия алкоголя на собственные организмы, участники застолья начинают наперебой пересказывать друг другу все последние и предпоследние события, как личные, так и глобальные, делиться впечатлениями от всего на свете и передавать друг другу весь тысячелетний опыт человечества. При этом важно отметить, что в фазе «А вот однажды…» соучастники еще слышат и слушают друг друга, потому как пока что все очень и очень интересно. Гвалт в этот момент над столом стоит невообразимый, и пожелай какой-нибудь автор в такой момент идеек для новых книжек нахватать, набрал бы тут материальцу на несколько томов сразу.

Затем наступает фаза – «Ну я же лучше знаю!»

В этой фазе истинная правда, поведанная в предыдущей фазе «А вот однажды…», начинает подвергаться жесточайшей критике и остракизму, потому как в фазе «Ну я же лучше знаю!» каждый из участников застолья становится абсолютно полным экспертом совершенно во всех областях человеческой жизни. За столом неожиданно образуются литературные критики и непревзойденные мастера боевых искусств, умудренные опытом политики и маститые экономисты, умелые военачальники и совершенно гениальные инженеры. Всё и обо всем в этой фазе знают люди, сидящие за столом. И вот что важно – абсолютно всё и абсолютно обо всем, как правило, знает каждый из них, не растрачивая себя на узколобый профессионализм лишь в какой-нибудь одной области глобальных навыков и умений. Подкрепляя и усиливая свои глобальные знания все новыми и новыми рюмочками, эти уникальные специалисты и непризнанные гении вступают в высоконаучные перепалки, потому как каждый из них всех остальных присутствующих считает полными неучами и нахальными выскочками.

Дальше может последовать фаза «Пойдем выйдем!», плавно перетекающая в фазу «Все люди братья!», когда взмыленные и немного помятые недавно «вышедшие», помутузив друг друга в уличной пыли и нанеся друг другу незначительные телесные повреждения, сидят в обнимку и пьют на брудершафт «мировую», клянясь друг другу в вечной любви и уважении.

И в конце концов вслед за мелкой чередой подфаз типа «Ой, что-то мне плохо! Я сейчас вернусь…» и «Налива-а-а-ай!» наступает наконец фаза «Занавес», знаменующая собой окончание банкета.

Ну так вот, событие, мною живописуемое, произошло в момент фазы «Ну я же лучше знаю!» Рыболовы-собутыльники, согретые изнутри разрушительным действием алкоголя и ему же благодаря познавшие истинную суть всего сущего мироздания, уже десять минут громко обсуждали какую-то мелочь навроде преимущества атомной подводной лодки перед автомобилем «жигули» пятой модели. Один из участников застолья, которого звали Роман, увлеченный глубоким инженерным анализом обеих конструкций, озирая окрестности в поиске доказательств своей правоты уже начавшим мутнеть взглядом, вдруг вперился им в Серёжин УАЗик. Что ни говори, а посмотреть тут было на что. УАЗик являл собой выдающийся образец инженерного искусства, очень далеко ушедший от вазовской «пятерки», и потому заинтересованность разгоряченного технологическим спором Романа такой прекрасный механизм вызвал незамедлительно.

– А что, Серёг, – спросил он, задумчиво разжевывая хвостик черемши, вот ты на УАЗе лебедки и спереди, и сзади понавешал, а они вообще как? Они вообще работают?

И далее Рома, на некоторое время оставив спор между «подводолодочниками» и «жигуляшниками», разразился тирадой о том, что американский производитель настрогал этих лебедок в неимоверном количестве, понаписал в технических паспортах «Грузоподъемность три с половиной тонны» и разным лопухам типа Серёжи, которые в буквы больше инженерного гения Романа верят, по всему миру понапродавал. А лопухи и рады стараться – ну давай эти штуковины к своим авто прикручивать и свято верить, что, случись беда какая и застрять в хлябях земных Господь сподобит, так эта лебедка, глазом не моргнув, даже танк из болотной жижи вытащит.

– А вот и не вытащит! – уже орал новоявленный гений инженерии и ниспровергатель американского обмана Роман. – Ни в раз не вытащит! Потому как моторчик на ней как у бритвы электрической и редуктор махонький и ненадежный!

При этом, изображая маленький и ненадежный редуктор, Рома почему-то свернул из собственной длани дулю и выразительно тыкал ею в сторону Сергея.

– И это хорошо, – продолжал орать он, – если эта катушка хлипкая велосипед по асфальту протащит! А вот джипа типа УАЗика даже и пошевелить-то не сможет! Вот те крест – не сможет!

При этом, будучи воцерковленным человеком, Рома в подтверждение своих слов перекрестился. Из уважения к Господу Рома перекрестился левой рукой, потому как дулю он пока не распустил и по-прежнему продолжал целить ею в Сергея.

Сергей, уязвленный в лучших чувствах, сначала спокойно и почти без мата попытался объяснить оппоненту, так страстно бичующему иностранный тяговый прибор, что американцы в своих расчетах ну никак ошибиться не могли. Они, американцы эти, так замечательно технику строят, что ею весь мир пользуется и даже, бывает, этих американцев от всей души благодарит. И уж если у них, американцев, получилось целую кучу ракет в просторы Вселенной запустить, то уж лебедку на три с половиной тонны они завсегда сделать способные. На такие умозаключения сомневающийся Рома высказался в том плане, что это мы в космос первыми полетели, а с американской высадкой на Луну еще как следует разобраться нужно бы. И что мы тоже трактора такие строить умеем, что упаси Боже, но наша, отечественная лебедка, если на ней тяговитость в три тонны прописана, размером как раз с сам УАЗик будет. А эта что? Эта не больше катушки к спиннингу! Да и выглядит так же. Не потянет, как есть не потянет!

Обида за американскую инженерную науку и инвестиционный пакет в двадцать тысяч долларов, вложенный в перерождение УАЗика, вскипела в крови Сергея праведным гневом и воззвала к сатисфакции. Однако, поскольку застолье к фазе «Пойдем выйдем…» еще только медленно приближалось, до мордобития дело не дошло. Мордобитию по всем физиологическим законам предписано было случаться немного попозже, и потому мирным путем было решено проверить справедливость утверждения «Грузоподьемность 3,5 тонны» на практике. То есть застрявший УАЗик данной лебедкой из грязевой неволи вызволить, тем самым всему миру и неверующему Роману доказать, что и цифра на лебедке правильная указана, и сам тягловый механизм на передний бампер совершенно не зря прикручен.

Решили-то, конечно, решили, но случилась, однако, мелкая неприятность – лето на дворе стояло. Самый разгар. Солнышко почти круглые сутки висело в самом своем зените, грозы с дождями уже неделю как отгремели, и потому непролазной грязюки не было в принципе. Нет, ну наверняка она где-то была, конечно же. Ну ведь не бывает у нас так, чтоб ра-а-аз – и никакой тебе грязи! Страна у нас для этого слишком огромная. Обязательно в каком-нибудь краю бездонная лужа или грязевая ванна размером с Техас сыщется. Но от рыбаков, такой высокотехнологичный эксперимент поставить задумавших, ее, грязи этой, в радиусе трех километров точно не наблюдалось. Ни тебе даже половиночки ведра!

По этой несуразной причине эксперимент грозил не состояться, и ко всеобщему удовольствию спор должен был вот-вот разрешиться предложением: «А давай еще по одной?!» Но неугомонный правдолюб от инженерии задумался на минуту и предложил альтернативу грязевым ваннам.

– Сколько? – спросил он, строго глядя в глаза Сергею. – Сколько твоя тарахтелка весит?

Слегка оскорбившись «тарахтелкой», Серёга с надменным видом сообщил, что сей прекрасный внедорожник в полном снаряжении и с заправленными баками весит ну никак не меньше двух с половиной тонн. Ну, то есть весомый и внушительный автомобиль, а не тарахтелка какая-то, понимаешь.

– Ага-а-а-а-а! – радостно заорал разрушитель механических мифов. – Две тонны всего! А это же что значит? А это значит, что лебедушка твоя, если по цифуркам на ней судить, УАЗик энтот от земли целиком отрывать должна и при этом даже не гудеть от натуги!

Почесав в затылке и произведя несложный расчет «три с половиной минус две с половиной», Серёга согласился с тем, что Роман в чем-то прав. Роман же, удостоверившись в том, что Сергей досчитал формулу до конца, с видом Цицерона, победившего на дебатах, сообщил всем, что беспристрастная математика никогда не врет и что он прав окончательно и бесповоротно. Должна лебедка вытянуть и даже не задымиться. Обязательно должна.

– Тогда вешать! Вешать давай! – потребовал Рома, понимая, что час его окончательного триумфа уже достаточно близок. – Или что, сдрейфил?

Предложив кровожадное действие, порицатель подъемных механизмов указал пальцем на здоровенный дубовый сук, отросший в сторону от ствола за последние сорок лет и утолстившийся до такой степени, что больше отдельное дерево, к дубу приросшее, напоминал. Впрочем, по всему нижнему периметру дуба таких суков было с десяток – выбирай любой. Этот же был удобен тем, что произрастал как раз над УАЗиком, припаркованным в благодатной тени. Да и невысоко до сучка было. Нужно было лишь на крышу УАЗика взобраться и тяжелый крюк лебедочного троса метра на два подкинуть, чтоб он, через сук перелетев, петлю на тросе спроворить позволил.

Сергей, решивший, что одна тонна, явившаяся ему результатом несложного математического экзерсиса, является достаточным запасом для того, чтобы ни он, ни лебедка не опозорились, действо с завязыванием петли произвел сам. Единственная поблажка, которую решено было дать лебедке, – мотор УАЗика должен быть заведен, потому как аккумулятора может и не хватить, и тогда лебедка тут будет совершенно ни при чем.

Запустив двигатель и выйдя из кабины, Сергей вынес оттуда длиннющий моток провода с пультом управления на одном из концов. Пульт управления выглядел большой черной коробкой, на которой присутствовало всего две кнопки: «1» и «2». Ну то есть по-русски кнопка «1» означала «тяни как следует», а кнопка «2» – «да тяни же ты уже!». Изворотливые американцы, когда эту лебедку изобретали, продумали все до самых мелких мелочей, пройдохи хитроумные! Они этот пульт на тот случай изобрели, если кому-то в гордом одиночестве по грязям и болотом раскатывать потребуется. В таком случае этот одинокий естествоиспытатель, после того как обязательно в грязище по самую макушку застрянет, без всякой посторонней помощи из встрявшего авто выйти сможет и с такого пульта свою машину вызволить, за всем происходящим со стороны любуясь. Удобно!

Ну вот и Сергей, заявив, что он «вовнутрях ни в жисть не останется», этот незамысловатый девайс к лебедке в нужном месте подключил и, в сторонку отойдя, кнопку «тяни как следует» большим пальцем притиснул. Обороты двигателя в УАЗике малость присели, но лебедка, плавно смотав свободно висевший трос, без особой натуги принялась задирать передок УАЗика к небесам. Медленно, но уверенно. Сначала она выбрала длинный ход передних амортизаторов, позволяя колесам по-прежнему касаться бренной земли. При этом морда УАЗика уже гордо взирала ввысь, демонстрируя небесам радиаторную решетку, украшенную эмблемой острокрылой чайки в круглом ободке.

Немногим позже передние колеса, оторвавшись от земли, начали взмывать ввысь вслед за радиатором, знаменуя этим фактом почти полную победу американской лебедки над русским неверием. Затем УАЗик, установленный на «нейтралку», подкатился задними колесами ближе к дубу и изготовился расстаться с бренной поверхностью всем своим тельцем. Двигатель гудел по-прежнему ровно, снабжая лебедку нужным количеством электричества, а вот она, лебедка, нагруженная уже тремя четвертями веса отнюдь не маленького автомобиля, начала издавать натужное гудение, формируя тем самым предпосылки к радостной победе инженерного критика Романа.

Понимая, что спор может быть проигран, со словами «Ничего, ничего!» Серёга изо всех сил отжал кнопку номер два, тем самым добавив лебедке каких-то тайных, до того не использованных ею сил. Натужно гудеть лебедка не прекратила, но в процессе отрыва УАЗика от земли совершенно очевидно явилась какая-то новая мощь, которая ни на секунду не давала сомневаться в том, что лебедка таки справится. И она справлялась! Отработав всю длину задних амортизаторов, огромные катки сорокового радиуса сначала несмело, всего на пару миллиметров, оторвались от поверхности, но потом, не прерывая своего плавного движения ввысь, сантиметр за сантиметром начали возноситься в небеса.

И вот тут, наверное, как раз и следовало бы остановиться. Ну куда уже больше-то? Ну оторвал от земли на дециметр, и хватит! Доказал же, что не зря деньги на это американское чудо потрачены. Утер же уже нос сомневающемуся спорщику. Ан нет, победа должна быть полной и безоговорочной. Чтоб не говорил потом, что всего-то на чуть-чуть и приподнял. А чуть-чуть, как всякому известно, совершенно не считается! Потому, улыбаясь широкой улыбкой олимпийского триумфатора, Серёга жал и жал на обе кнопки поочередно, продолжая задирать УАЗик все выше и выше. В конце концов ульяновский внедорожник взмыл почти что до облаков, оторвавшись от земной поверхности больше чем на метр. Можно было бы, конечно, и выше, потому как длины кабеля у пульта хватило бы на то, чтоб задрать УАЗик до уровня десятиэтажного дома, но сук неумолимо приближался к переднему бамперу, и доводить автомобиль до столкновения с толстенной веткой совсем не хотелось.

Отпустив кнопки пульта и с удовлетворением оглядев подвисший УАЗик, Серёга победно и слегка высокомерно посмотрел на оппонента, поинтересовавшись тем, есть у него еще хоть какие-либо сомнения и кто из них теперь «лох». Вопрос прозвучал риторически, поскольку кто теперь «лох», УАЗик, висящий на дереве, удостоверял окончательно и бесповоротно. А висел он, надо сказать, совершенно эпично. Всякий здравомыслящий человек понимает, что нормальное положение для автомобиля – это когда он всеми своими колесами в твердую поверхность упирается. Всякие прыжки с трамплинов и кувыркания через крышу в расчет не берутся, и их можно отнести на слабость ума водителя или неприятное стечение обстоятельств. Во все остальные времена автомобили от грунта отрываться не привыкли. И уж если решаются на такой трюк, как в воздухе своими колесами свободно побултыхать, то исключительно для ремонта, будучи на надежный подъемник поднятыми. Да и то строго в горизонтальной плоскости, чтоб, упаси Боже, на бок не завалиться и с того подъемника эпично не сверзиться. А тут что? Огромная туша изумрудно-зеленого бегемота, поблескивая отмытыми и отполированными боками, повисла на тоненьком стальном тросике и, утробно урча все еще работающим двигателем, медленно, очень медленно вращалась вокруг собственной оси. Картина, своим сюрреализмом и полной фантасмагоричностью достойная кисти какого-нибудь Босха или Дали.

Восторженные рыболовы, признав полную и безоговорочную победу Серёги, УАЗика и лебедки, решили такое знаменательное событие отметить и непременно за здоровье американских инженеров «полтинничек принять». За тем и двинулись к столу, на время утерявшему своих посидельцев. Серёга же остался у зависшего автомобиля, в растерянной задумчивости рассматривая своего верного мастодонта, подвешенного на дереве как непомерных размеров новогодняя игрушка. Рыболовная артель, уже было дошедшая до места возлияния, поняв, что Сергей выпивать за победивших американцев не желает по причине своего отсутствия, вопросила у последнего о том, чего он там замер, как три тополя на Плющихе.

– Не разматывает, – сообщил им медленно бледнеющий Серёга.

– Что не разматывает? – спросили его рыболовы, где-то в глубине сознания начиная догадываться о причине надвигающейся трагедии.

– Лебедка, мать-перемать, не разматывает! – взвыл Серёга и выронил пульт из рук.

И вот в чем тут дело, товарищи дорогие: лебедка американская таким образом была построена, что, на свою катушку трос наматывая, такую силу в себе развивала, что, как мы видим, УАЗик в небеса вознести смогла, а вот в обратную сторону тот самый трос с таким же плавным усилием она разматывать не умела. Был там маленький такой рычажок, повернув который вы катушку от всяких редукторов отсоединяете и ей свободно вертеться позволяете. Ну, чтоб, время особо не теряя, случись беда какая, с застреванием связанная, к ближайшему дереву с тросом в руках свободно добежать, а не полезное электричество жечь, ожидая, пока лебедка всю длину троса размотать изволит. Да и то верно, она же, лебедка эта, для того и построена была, чтоб с огромной силой тянуть, а не чтоб с такой же огромной силой из себя трос выдавливать. Незачем ей, понимаешь, выдавливать! И получается теперь, что, утвердив свою полную победу плавным вознесением УАЗика, эта прекрасная лебедка тот самый УАЗик на земную поверхность с такой же плавностью вернуть ну просто конструктивно не могла. Не было у нее для этого никакой возможности.

Оттого и замер Серёга в тягостном предчувствии нехорошего будущего. Довершая трагическую картину происходящего, двигатель, до того момента мерно урчащий, умолк и внес в окружающий мир оглушительную тишину и покой. Оно и понятно, для бензобака УАЗика находиться в таком положении, в котором он теперь оказался, конструктивно не только не предусмотрено, но и категорически противопоказано. Бензин, повинуясь неумолимой силе тяжести, скатился в нижний край бензобака и насос, который двигатель бензином снабжал, без пропитания оставил. Ну, то есть не стало насосу бензина для поддержания дальнейшей работы двигателя хватать. Оттого, жадно допив последние капли топлива из топливопроводной системы, двигатель умолк, и в наступившей тишине стало отчетливо слышно, как под непомерной тяжестью повисшего УАЗика потрескивает дубовый сук.

В общем, ситуация приблизилась к катастрофической. Это и все остальные участники рыбалки, не обделенные инженерным гением, поняли сразу после Серёгиного: «Не разматывает!» Теперь УАЗик, зависший между небом и землей, больше напоминал зеленого слона, безвинно убиенного через повешение за шею. Какая-то полная безнадега сквозила от автомобильной туши, уже почти замершей в своем вращении и умолкшей мотором, как теперь всем казалось, во веки вечные.

Если кто из вас, товарищи дорогие, по причине того, что к технике отношения не имеет, не совсем понял, в чем суть, так я вам непременно растолкую. Тут вот в чем закавыка и метафизика, безграмотные вы мои: из-за неумения лебедки трос из себя плавно разматывать УАЗик теперь на землю опустить можно было, исключительно этот трос просто-напросто освободив, тот самый рычажок-фиксатор против часовой стрелки повернув. И тогда трос, от непомерного натяжения освобожденный, непременно размотается со скоростью света, а ни в чем не повинный автомобиль всем своим немаленьким весом о землю треснется. Очень эпично треснется!

И надеяться на то, что после такой встречи с грунтом УАЗик весело от него отскочит и, как теннисный мячик, без малейшего вреда и урона своей целостности в сторону поскачет, не приходится совсем. Скорее всего, и в этом совершенно не стоит сомневаться, УАЗик, приземлившись всеми своими тоннами на корму, к такому повороту событий не готовую, примнет эту самую корму настолько, что сам всенепременно потеряет в размерах и сократится в длину никак не меньше, чем на треть. Гарантировать, что в таком усеченном состоянии он еще сможет самостоятельно передвигаться, не мог решительно никто. Скорее всего, не сможет.

Перспектива иметь приплюснутый автомобиль, способный передвигаться исключительно в виде металлолома, загруженного в кузов какого-нибудь КАМАЗа, Сергея не радовала вовсе, и радость от недавней победы в эпическом споре полностью сошла на нет. Забылась радость совершенно и бесповоротно.

Все рыболовное сообщество, вернувшееся с половины пути к застолью, сгрудилось возле повешенного УАЗика и, почесывая затылки, изобретало методы вызволения вездехода из такого затруднительного положения. Одним из первых и, надо сказать, наиболее верных предложений было сбегать в соседний колхоз и кран подъемный в мехколонне на некоторое время ангажировать. Краном тем можно было нежно и аккуратно УАЗик приподнять и по той причине, что у нормального крана лебедки в обе стороны с тяговитым усилием крутятся, плавно и без членовредительства его на землю-матушку опустить. Но кто-то из присутствующих напомнил, что «после кустов кран не дадут», и все, припомнив недавнюю трагедию с кустами, от механизированной помощи отказались.

И вот где тут собака порылась, друзья мои…

Дело в том, что рыболовная артель на этом месте, ну или в окрестностях этого самого места, в этот день рыбалила не впервые. Уж шибко места вкруг этой реки были красивы и первозданны, а благодаря тому, что из цивилизованной живности в виде человечества на всю округу только бывший колхоз «40 лет Октября» имелся, к своей красоте река еще и хорошим количеством рыбы дарила. Добираться до этих мест было сложно, потому как асфальт на дороге, ведущей к райцентру, погиб еще в советские времена, а новоявленные власти наступившей демократии денег на новую дорогу то ли не нашли, то ли на что-то более нужное потратили. Сами же жители бывшего колхоза, у которых денег действительно не было, постоянно в районный центр мотаться ни стимула, ни нужды не имели, и потому грунтовые колеи, по которым, случись что, на тракторе вполне себе проехать можно было, их совершенно устраивали.

Месторождение этой первобытной природы отыскал кто-то из рыболовных сотоварищей, внимательно изучая карту местности, выпущенную еще в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Колхоз там значился большим скоплением квадратиков, изображающих многочисленные постройки, раскинувшиеся в излучине широкой реки, петляющей среди колхозных полей и почти первобытных лесов.

– Нужно ехать! – решило рыболовное братство и, упаковавшись всем необходимым, в назначенный день выехало в сторону забытого Богом края коллективного сельскохозяйствования и неисчислимых косяков судака и леща.

Пробраться к реке удалось исключительно тому благодаря, что транспортные средства рыболовов мало того, что по конструкции своей внедорожниками считались, но еще и каждый из этих славных автомобилей был к полному отсутствию дорог специально подготовлен. Навроде Серёгиного УАЗика. В общем, проскреблись, пробрались, слава Богу! И оно того стоило, вы уж поверьте! Вырвавшись наконец из сумрачной прохлады леса, где они по разбитой дороге со скоростью пешеходов не меньше трех часов тащились, и добравшись до вожделенной реки, рыболовы поняли, что все было не зря. Река разливалась голубой лентой шириной в добрые полста метров, где-то вдали пасторально маячили постройки бывшего колхоза, а воздух пах первозданной чистой без малейшего признака удушливой гари цивилизации. Напротив, в небе ярко светило незамутненное городским смогом солнышко, в прилегающих кустах о чем-то щебетали неизвестные пичуги и в воде время от времени всплескивала рыба, за которой они сюда, собственно, и приехали. Ну рай же, как ни крути!

Ситуацию немного подпортил тот факт, что выехали они на правый берег этой прекрасной реки. А почему это нехорошо, спросите вы меня. А я вам и отвечу: каждому школьнику, товарищи дорогие, известен тот факт, что благодаря силе, открытой незабвенным профессором Кориолисом, у каждой без исключения российской речки правый берег завсегда круче и выше левого будет. Ну а левый из-за того, что вся крутизна на правом скопилась, своими пологими пляжами и для купаний всяческих, и для рыбалок всевозможных обязательно приятнее и пригоднее правого будет. Так уж угловая скорость вращения нашего голубого шарика и инерция водных масс распоряжаются. Прижимает инерция воду к восточной стороне речки и непрерывно от берега грунт отмывает, крутизну его год за годом увеличивая. Так и получается, что у речек наших, которые по воле сложившихся традиций текут строго на север, восточный берег, то есть правый, над западным, сиречь левым, всегда возвышается и своей крутизной всякого прохожего неприятно удивляет.

И так уж получилось, что дорога лесная рыболовов наших на правый, крутой берег привела, и теперь, на вожделенную воду с высоты пяти метров посматривая, думали они и решали, что со всем этим делать. Просто на бережке сидеть, ноги с кручи свесив, и на то надеяться, что хотя бы карась завалящий на мелководье клюнет, было не по-спортивному и вовсе не по их характеру. На противоположный берег переправиться можно было бы, конечно, но напрягаться и весь свой скарб в надувных лодках перетаскивать желания не возникло. Оттого решили ввериться судьбе и поискать подходящий для рыбалки бережок на правой стороне, куда безжалостное провидение их своим капризом забросило. Решили просто немного проехаться, и, может, Господь сподобит отыскать местечко не такое крутое и более для рыбной ловли пригодное.

Проехав вдоль реки каких-то пару километров, такой подходящий берег нашли-таки. Небольшой овраг, ну очень мелкий овраг, но все-таки овраг, расположившись строго перпендикулярно к речному руслу, каждую весну выносил в этом месте к реке мелкий ручеек талых вод. Год за годом вот уже полсотни лет выносил. И растекаясь на выходе из овражка, эта талая водица не просто уклон крутого берега подмыла, но и, добавив к размытому берегу песка и глины, с собой принесенных, прекрасную пологую пойму сформировала. Можно сказать, пляж! Пологий такой пляж метров десять шириной, плавно спускающийся к самой кромке воды. Ну чем не райский берег для притязательного рыболова? Он самый как раз и есть. Да и до деревни, лишь недавно переставшей быть колхозом, отсюда было рукой подать, и стало быть, случись какая нужда, так и до магазина бежать далеко не пришлось бы.

Единственная дискомфортная деталька, каковая портила всю пасторальную радость от благоприобретенного бережка, – кусты. Да-да, кусты. Молодые и не очень поросли ивняка и вербы достаточно плотно заселили этот замечательный береговой пятачок. Было им тут хорошо и вольготно. Солнышка хватало с избытком, от ветра своей крутизной прикрывали окружающие берега, а ручей, возрождавшийся каждую весну, приносил с собой массу питательных веществ, вымытых им из грунта на долгом пути к этому пятачку. Почему все эти заросли не вымахали в здоровенные деревья, было непонятно, но факт остается фактом – весь прекрасный пляж был плотно занят двухметровыми прутьями и ветками. По большому счету, если как следует вдуматься, такая разросшаяся благодать рыбалке помешать ну никак не могла. Продраться сквозь густые, но все-таки вполне проходимые заросли было более чем возможно, а полоска берега шириной в метр-полтора была совершенно пустынной, потому как из-за своей повышенной влажности ивам и вербам расти на себе не позволяла. Так что положа руку на сердце следовало безоговорочно признать, что всеобщее недовольство кустами было не более чем капризом избалованных рыболовов.

Но капризы или не капризы, а от кустов решено было избавиться.

Сначала попробовали их из земли повыдергивать. Силушки богатырской им всем было не занимать, а решимости очистить вожделенный пляж у каждого имелось более чем в избытке. Однако, после того как на один-единственный кустик ушло сорок минут времени и семь тысяч килокалорий совместных энергозатрат, рыбаки быстренько подсчитали, что весь пляж они не смогут расчистить даже к следующему лету, потому как все без исключения помрут от голода и усталости уже к осени текущего года. Потом решили рубить. Процесс виделся куда как проще предыдущего, но также не вызвал энтузиазма. Рубить нужно было много, и тратить на это половину дня, которую на благородное искусство рыбалки можно употребить, было и нерачительно, и попросту жалко.

И тогда вспомнили про деревню. Перестав быть колхозом, но еще продолжая заниматься благородным делом возделывания почвы, этот населенный пункт совершенно однозначно должен иметь малую, среднюю и всякую другую механизацию. Ведь наверняка там трактор какой-нибудь сыщется, применив который с ненужной растительностью расправиться одним махом можно было бы. Прихватив с собой пол-литра универсального платежного средства, двое самых шустрых вскочили в машину и умчались в сторону деревни.

Механизированная колонна в деревне действительно была. Поизносившись за три десятилетия бесхозяйщины и уже почти почив бозе, это гаражное хозяйство еще теплило в себе остатки жизни, и несколько образчиков советского машиностроения все еще время от времени заводились и использовались по прямому назначению. Самым уважаемым и почетным членом этого гаражного хозяйства был бульдозер. Купленный некогда колхозом по разнарядке, теперь он использовался гораздо чаще имеющегося автокрана и грузового ЗИЛ-130. А все потому, что утраченную в годах дорогу до районного центра что зимой, что летом время от времени требовалось подправлять скребком этого самого бульдозера. И не будь этого уставшего трудяги, пробиться зимой сквозь снежные наносы, а летом по колеям метровой глубины, которые безжалостные лесовозы накатывали, было бы в принципе невозможно, и деревня тут наверняка уже давно закончилась бы. Так что бульдозер тут холили и лелеяли, а бульдозерист Степан Петрович имел статус если не Спасителя, то совершенно точно благодетеля всей деревни.

На удачу рыбаков, Петрович к их приезду находился на рабочем месте и как раз в своем родном бульдозере гаечными ключами ковырялся. То ли чинил чего, то ли просто для профилактики подтягивал и промасленной тряпочкой дизельные внутренности протирал, тем самым ему, кормильцу, свою любовь и уважение демонстрируя. Выслушав описание предстоящей работы и покосившись на предложенную плату, Петрович сослался на то, что теперь точно не сможет, потому как чрезвычайно занят и вообще… Потом, не отрывая взгляда от стеклянного блеска платежного средства, задумчиво почесал в затылке и потребовал две. Вторую ему пообещали по завершении работ, и, хлопнув с возрадовавшимся Петровичем по рукам, умчались парни в сторону рыболовного пляжа поджидать спасительный бульдозер. Прибыл он минут через сорок, не ранее. Ну а чего вы хотели? Он же вам не джип какой, он же по полям резвым кабанчиком скакать не умеет. Да и Петровичу как следует в дорогу собраться нужно было. Тут ведь главное не время. Тут ведь главное что? Тут главное, что вообще приехал.

Прибывший бульдозер навис на краю склона над пологим пляжем, и из него вывалился Петрович, густо пахнувший полученной час назад оплатой. Глаза его радостно блестели, а рабочий настрой, подогретый алкоголем, просто полыхал лесным пожаром. Осмотрев небольшой пятачок, который следовало зачистить, Петрович, подумав про себя: «Да тут и за стакан делать нечего!», порадовался своей коммерческой жилке, благодаря которой он так ловко выторговал с городских плату сверх всякой разумной меры. Скомандовав рыболовам: «А ну-кася, робяты, разыдись!» – он вжал педаль газа в пол и со скоростью беременной черепахи пополз на кусты. Через пятнадцать минут все было кончено. В четыре захода все зеленые насаждения были снесены в речку, и свету Божьему предстала совершенно ровная площадка, великолепием своим не уступающая московской Красной площади. Все-таки профессионалом был Петрович!

Рассчитавшись за предоставленную услугу второй пол-литрой и помахав ручками вслед гусеничному мастодонту, рыболовы спустились к берегу, понимая, что вот теперь-то для счастливой рыбалки у них есть все без исключения. Отпихнув ногами остатки некогда богатых зеленых насаждений в сторону речной стремнины, они удовлетворенно констатировали тот факт, что теперь-то совершенно точно вся рыба их будет, потому как некуда ей деваться, и с такого прекрасного бережка они, рыболовы, всю ее без остатка поперевыловят. К бабке не ходи!

И все бы оно так действительно и случилось, видит Бог! И рыба была бы поймана в неимоверном количестве, и благодушно посидеть на расчищенном от зелени пляже да под свежую ушицу, да под костерок вполне себе стряслось бы, не случись один маленький, но крайне неприятный казус – кусты уплыли. Уплыли они по течению, как тому и положено, почти полностью погрузив свои длинные прутья под воду и оставляя за собой след мутной воды, загрязненной остатками почвы, смываемой с оголившихся корней. И казалось бы, факт сей рыболовов ни радовать, ни расстраивать не должен. Ну уплыли кусты и уплыли. Пусть плывут себе с Богом в сторону, как я уже и сказал, Северного полюса. Может быть, им там лучше будет? Кто же их знает? Факт сей для рыболовов нейтральный по своей значимости. Ну мало ли что по нашим речкам плавает? Всякому мимо проплывающему «Г» не нарадуешься, да и не нагрустишься тоже. Но не тут-то было!

Кусты, повинуясь законам гидродинамики и следуя за вальяжным течением реки, через некоторое, сильно непродолжительное время всем своим погибшим сообществом прибились к деревенским мосткам. Мостки эти тут испокон веку стояли и местным жителям служили еще со времен царя Александра Третьего Миротворца. Нет, ну тут вам, конечно же, не Африка какая-нибудь, друзья мои, где свая из железного дерева, в воду заколоченная, потом пятьсот лет в той воде стоит и не гниет вовсе. Нет, конечно же. Тут с железным деревом дефицит большой. Все больше березу да елку для своих древесных нужд народ использует. А у тех, погрузи их в сырую водицу, срок службы африканскому дереву раз в десять проигрывает. Потому, понятное дело, мостки эти были не из тех же самых досок, что еще при папе Николя II, всю Российскую империю просравшего, тут мужики некогда к сваям приколотили, нет. Чинились и перестраивались мостки многократно, но сути и функции своей не меняли и не теряли веками. Какие бы геополитические и геологические пертурбации в мире ни происходили. Год за годом служили они и причалом, к которому местные рыбачки да прочий водоплавающий люд свои лодки надежными веревками привязывали, и трамплином разгонным, с которого местная детвора по летней жаре чуть ли не до самой середины реки сигала. Даже банно-прачечным комбинатом эти мостки работали, свои доски местным дамочкам, желающим бельишко по старой доброй традиции в проточной воде прополоскать, предоставляя. Очень нужная конструкция, одним словом.

И вот теперь представьте себе, товарищи дорогие, что на этот объект высокой социальной значимости река неспешно, но с неизбежностью надвигающегося заката несет несколько тонн еще недавно произраставших кустов с большими комками грунта в корнях, еще не успевшего как следует размыться. Да и Петрович, если уж быть окончательно честным, когда площадку ровнял, несколько кубометров ни в чем не повинной землицы в речку спихнул. Чтоб, стало быть, с планировкой участка особо не заморачиваться и с выступающими неровностями не изгаляться. Срезал и срезал. Тут и делу конец. И вот теперь все это богатство, больше напоминающее густо сваренное какао, из которого во все стороны торчат мокрые прутья неизвестного происхождения, с неспешным и неумолимым течением реки прибыло как раз к тем самым мосткам, за которые я вам немножечко уже рассказал. Получив неожиданное боковое давление, мостки негромко хрустнули в самой своей середине и немного накренились вслед убегающей реке.

Местные красавицы, в тот момент полоскавшие кто чего из домашнего скарба, успев вовремя извлечь из воды отстиранное бельишко и глядя на грязный затор из переплетенной растительности, справедливо предположили, что постирушкам теперь долго не состояться. Мальчишки, до того загоравшие на дальнем конце мостков, повскакивали на ноги и, развернувшись спинами к древесно-кустовому наплыву, грустно рассматривали мутный коричневый след, бегущий по реке вдаль. Они так же, как и упомянутые прачки, загрустили, понимая, что с водными процедурами на сегодня наверняка покончено. Пара же лодок, пришвартованных со стороны набегающего течения, была плотно прижата к доскам мостков всей массой несостоявшегося леса, и на то, что хоть одна из них теперь в целостности останется и не повредилась вовсе, гарантий дать никто не мог. В общем, случился коллапс местного значения, граничащий с беспощадным и бессовестным геноцидом.

Местные мужики, оповещенные о случившемся мгновенным деревенским телеграфом, обладая природной смекалкой и благоприобретенной сообразительностью, практически сразу сообразили, что проблема могла приплыть исключительно сверху. Потому, вооружившись праведным гневом, непреклонной решимостью и штыковыми лопатами, двинулись мужики вверх по течению, дабы причину такой неприятности сыскать и по возможности устранить.

Далеко идти не пришлось, потому как рыболовный пляжик наши ребятушки всего-то в паре километров от приснопамятных мостков себе сообразили. Сообразили и теперь в благодушном настроении о чем-то важном в полголоса переговаривались, рыбку удили и на яркое солнышко не без удовольствия щурились. Приятность и усладу, одним словом, получали. И, может быть, мимо прошли бы деревенские искатели справедливого возмездия, может быть, даже порадовались бы за людей, так приятно время проводящих, но только глубокие следы от бульдозеровых гусениц им этого сделать не позволили. Следы-то были глубокими и свежими, а их количество ясно говорило, что бульдозер здесь не просто так один раз проехал и природе никакого вреда не нанес, нет. Следы, которых тут во множестве по поверхности разбросано было, явственно указывали на то, что совсем недавно Петрович тут на своем стальном бегемоте разные кордебалеты устраивал и ту кустово-грунтовую напасть на их голову в речку наскреб. А посему выходило, что дальше идти и правду-истину разыскивать смысла нет никакого. Именно тут вся беда и произошла. Спустившись дружной толпой к рыболовам, местные жители, почти лишившиеся объекта культурного наследия, интеллигентно поинтересовались у последних причиной их внезапного появления в столь неурочный час.

– Робяты, а чёйт вы тута, ась? – спросили мужики.

На самом-то деле вопрос был не столь лаконичен. На самом деле слов в нем раз этак в семь побольше присутствовало, но потому как в приличном обществе таких слов вслух не произносят, то и я, как человек, безусловно, интеллигентный, слова эти ни говорить, ни тут прописывать не стану.

В ответ на свой вопрос заинтересованная сторона услышала, что любой дебил, обладающий зрением и имеющий в голове хоть немножечко мозга, а не сплошной вакуум, если напряжет первое и пошевелит вторым, сам сможет увидеть, что здесь и сейчас в самом разгаре происходит процесс извлечения представителей ихтиофауны из среды их естественного обитания. Ну, рыбалка то есть происходит. Местные жители, в принципе себя дебилами не считавшие, немного смутившись и малость оскорбившись, одним махом утеряли миролюбие и, ощетинившись лопатами и длинными штакетинами, высказали свое мнение, в том смысле, что приезжие сами никак не меньше, чем те самые дебилы. А еще, если судить по глупости и социальной безответственности их проступка с прибрежной растительностью, понаехавшие рыболовы, скорее всего и никак не меньше, ярко-выраженные представители сексуальных меньшинств. Теперь очередь оскорбиться несправедливым причислением их к чуждой социальной группе населения наступила для наших рыболовов, и со словами «Кто пид…с?!!!» они побросали удочки и двинулись в сторону деревенской фаланги. Несправедливое оскорбление, нанесенное словом, кипятило мозг рыболовов и требовало немедленной сатисфакции.

Местные правдоискатели, поняв, что малость перегнули с эпитетами и определениями, небезосновательно предположили, что уж теперь-то драка точно состоится, и сгрудились еще плотнее, выставив навстречу оскорбленным рыболовам свое нехитрое вооружение. Строй «черепаха», организованный сельскими жителями, ощетинился лопатными черенками, самими лопатами, длинными жердями и обломанными штакетинами. В одном месте даже грабли торчали.

Если кто видел фильм великого Эйзенштейна об историческом Ледовом побоище, какое наш славный князь Александр псам-рыцарям на Чудском озере в 1242 году устроил, так тот наверняка вспомнит локацию, где наши мужики от наступающего немецкого воинства заточенными палками обороняться собираются. Стоят, морды решительные и бесстрашные, потому как за Русь-матушку повоевать вышли, и по всему видно – не сморгнут. Не сморгнут и не отступят по той простой причине, что всякий, кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнуть обязан! Ну или от жердины березовой, коей новгородский мужик по шлему рыцарскому ведрообразному со всего размаху и со всей пролетарской ненавистью четыре раза кряду треснет. Обязательно четыре, оттого, что с первых трех до рыцарей, бывает, и не доходит. Да я вам честно скажу, до них, как потом выяснилось, и с четвертого-то раза не доходило. До того тупые и короткопамятные эти самые рыцари, что, даже по жбану неслабо выхватив, они все одно потом к нам приходили с завидной регулярностью почти каждые сто лет лишь за тем, чтобы той же жердиной по башке еще получить. Придут, огребут по полной, домой шибко побитые возвратятся и все равно через некоторое время в нашу сторону зубами щелкать начинают. Тугие люди, одним словом. А что вы хотите? Европейцы!

Но я не об этом.

Наши рыболовы, нужно сказать, тоже парни совсем не робкого десятка, да и с габитусом у каждого из них все более чем в порядке. Тот же самый Серёжа землю с высоты двухметрового роста рассматривал, а кулак его по размерам своим голове сельского колхозника не уступал. Да и драка как таковая каким-то новым явлением ни для одного из них не была. Не пугала их, одним словом, драка. Но однако же вид стены, ощетинившейся кольями, состоящей из противника, сплошь превосходившего их числом, слегка умерил их воинственный пыл. А потом, когда из задних рядов деревенских вырвался юркий хлопчик и препровождаемый советом: «Бежи, Петька, быстро бежи! Всех наших зови!» – умчался в сторону деревни, решимость затевать неравную битву у рыбаков почти что полностью отвалилась. Добравшись до частокола шанцевого инструмента, рыбаки, малость подрастерявшие боевой настрой, перешли к словесной перепалке и, дабы уравнять нанесенное оскорбление, обозвали деревенских теми самыми меньшинствами не меньше восьми раз подряд. В ответ из-за оборонительного частокола неслись опровержения и обещания скорого смертоубийства.

В конце концов, как это всегда бывает на Руси, в долгом диалоге, состоящем сплошь из ненормативной лексики, причины и повод для предстоящего, но еще не состоявшегося побоища вполне прояснились. Рыболовы, будучи людьми совершенно совестливыми, признали собственную неправоту, но уравняли счет повинностей с деревенскими тем, что привели бульдозериста Петровича как аргумент собственной почти что невиновности.

– Ну ладно, – говорили они, – мы-то не местные, и нам про мостки ваши и любовь к экологии знать не полагается. Но вот Петрович-то ваш чего? Он же отродясь местный! Да судя по харе его, он не просто местный, он и есть сама местность! Он же тут из семечка проклюнулся как раз в те времена, когда ваши дедушки те самые мостки строить начинали! Он же, мать-перемать, тумкалкой своей понимать должОн! А он таки – нет! Не тумкает и не понимает. А может, и вовсе понимать не хочет! Променял, понимаешь, совесть свою человеческую и их, земляков своих первородных, на целый литр «беленькой», уничтожил природу родного края и покой соплеменников, а теперь и в ус себе не дует! Дрыхнет, небось, где-нибудь, в свершении своем даже малой толики преступления не чувствуя!

Усов у Петровича, правда, отродясь не было, но в данный момент он действительно пребывал в малосознательном состоянии, растянувшись во весь рост на продавленной панцирной кровати в своей избушке. На столе стояла наполовину опустошенная бутылка из состава «окончательный расчет», а где-то под столом валялась совершенно пустая часть ранее полученной предоплаты. Порожняя банка килек в томате и половинка буханки черного хлеба, расположившиеся тут же, на столе, говорили о том, что Петрович не абы какой алкоголик и красиво посидеть умеет. Однако же в любом случае в такой физической консистенции привлекать его в живые свидетели либо у него пояснений выспрашивать было бы совершенно бессмысленно и бесполезно. Да никто, собственно, и не собирался.

Тем временем деревенские жители, осознав, что практическим реализатором экологической катастрофы с кустами стал их собственный земляк, остроту и накал ситуации малость сняли и ярость претензий к «понаехавшим» рыболовам отменили. Высоким договаривающимся сторонам стало совершенно очевидно, что драки сегодня не будет и что как-то нужно расходиться. Зачехлив свое смертельное вооружение и расстроив железный порядок оборонительной фаланги, местные согласились на ничью, а с Петровичем пообещали разобраться самостоятельно. Рыбакам же они посоветовали удочки сворачивать и ехать куда подальше, чтоб чего неожиданного чуть позже не случилось. И потому как со стороны деревни уже неслась толпа красных от ярости мужиков, поднятых по тревоге быстроногим Петькой, неожиданность с неприятностью вполне себе могли приключиться. Так что, пообещав собраться в пять минут, уже через полчаса наши рыболовы двинулись вниз по течению в поисках иного места для ловли рыбы. Ну и в самом деле, не домой же возвращаться из-за такой мелочи!

Деревню они объехать никак не могли, потому как дорога была всего одна и шла она как раз посреди бывшего колхоза, протекая изношенным асфальтом мимо памятника павшим воинам, деревенского клуба и бывшего колхозного правления. Местные жители, уже осведомленные о произошедшем в малейших деталях, кавалькаду рыболовных джипов провожали взглядами задумчивыми и недобрыми. Парни в машинах в полной мере прочувствовали ощущения британских бобби[5], патрулирующих на свою голову окраинные районы Ольстера в День святого Патрика.

Но ничего… Обошлось. Проскочив деревню, перекрестившись и выдохнув, двинулись парни дальше в поисках лучшего рыболовного местоположения. В конечном счете удачное место для рыбалки нашлось в нескольких километрах ниже деревни, в том самом прилеске, где история с дубом и случилась.

Так что, как вы теперь сами видите и, конечно же, понимаете, друзья мои, после истории с кустами к деревенским за краном или все тем же бульдозером идти не только смысла никакого не имело, но и попросту опасно было. Нужно было как-то самим выкручиваться. УАЗик между тем, продолжая изображать недозревшую грушу космических размеров, висел на дубе, плавно покачиваясь и медленно, очень медленно, вращаясь вокруг собственной оси.

– Днище антикором перекрыть нужно, – участливо посоветовал один из рыбаков, указывая пальцем на те места автомобильного кузова, которые всенепременно требовали антикоррозийной защиты.

– И пыльники на шрусах порвутся вскорости, – добавил второй знаток механики, тыкая при этом для наглядности длинной палочкой во вполне еще свежий пыльник.

– Ага. И раздатка подтекает, – участливо сообщил Роман, радуясь тому, что тягостное молчание прервалось и теперь можно хоть ненадолго отвлечься от раздумий о том, как же все-таки выйти из зависшего положения.

– Раздатка, раздатка… Хренатка! – вспылил Сергей, понимая, что этими досужими рассуждениями о незначительных неисправностях проблему нисхождения УАЗика с небес было не решить.

Но, нужно честно сказать, товарищи дорогие, что в пытливости ума и изворотливой изобретательности ни одному из рыболовов отказать было нельзя. Непростая жизнь советского мальчишки и последующая, не менее сложная жизнь взрослеющего мужчины во времена перестроечного лихолетья выплавила из них мужиков, способных сварить кашу из топора и, если вдруг потребуется, починить «мерседес», имея при себе лишь ведро гаек, ключ на тринадцать, молоток средних размеров и рулон изоленты. А если такому умельцу еще и моток проволоки добавить, то он совершенно спокойно мог бы и «феррари» не просто починить, а до состояния «совершенно новый автомобиль» восстановить. Особенно сообразителен и умен в таких вопросах был Дед. Пусть и был он старше всех остальных, но совершенно не выглядел человеком престарелым, и по какой причине ему такое прозвище присвоили, мне совершенно не известно. Может быть, внуков у Деда было уже предостаточно, а эти, «молодые», все еще со своими детишками, не очень-то и взрослыми, хороводились, не знаю, но только никто и никак Деда по-другому не называл.

Была у Деда собственная автомобильная мастерская, где он, проявляя чудеса изобретательности и демонстрируя ослепительный блеск своих золотых рук, как раз те самые «мерседесы» и «феррари» каждому страждущему починял. Мастерская была спроворена из двух, примыкающих друг к другу гаражей, и, несмотря на вечный творческий беспорядок в виде разложенных тут и там инструментов, а также парочки полуразобранных авто, приволоченных сюда для ремонта, было в ней удивительно уютно и тепло. Особенно зимой было приятно в этой мастерской. Дед, наплевав на все правила пожарной безопасности, растапливал приличных размеров буржуйку, стоявшую в дальнем углу мастерской, и от раскаленных боков печки шли волны мягкого тепла, а от треска березовых дров, жарко полыхавших внутри нее, становилось тепло и уютно не только телу, но и душе, и сердцу. По этой причине захаживать к Деду в мастерскую, особенно зимой, любили все рыболовы без исключения. Особенно по субботним дням. Когда завтра на работу не нужно и можно «пропустить по пятьдесят» в тепле и уюте Дедовой хоромины. У него для этих целей даже стол специальный был предусмотрен, вокруг которого стояли несколько разномастных стульев и пара замасленных и до блеска отполированных попами сидельцев лавочек.

Ну вот скажите честно, что вообще может быть лучше этого? Сидеть с друзьями, которых знаешь со времен молочных зубов, и неспешно закусывать богатой снедью, которую в обязательном порядке приносил каждый, млеть от тепла потрескивающей буржуйки и жара проваливающегося в живот «полтинничка», слушать неспешные разговоры обо всем и ни о чем сразу и понимать, что завтра еще только воскресенье и можно будет отоспаться. И вокруг удивительно так гармонично был разложен и разбросан хорошо знакомый каждому инструмент, так замечательно пахло смесью запахов масла, бензина и сварочной гари, что места роднее и уютнее для каждого из них в тот момент просто не существовало. И посреди всего этого – Дед. Царь, бог и император этого маленького царства мужского уединения. Всегда спокоен и уравновешен, не добр, но вовсе и не сердит, рассказывает что-нибудь интересное и, пользуясь положением старшего по возрасту, этих «малолетних недорослей» жизненным мудростям наущает. Нет! Решительно нет! Ничего лучше быть не может.

Ну вот теперь, под дубом, этот самый Дед, постояв в сторонке и молча оценив ситуацию, напомнил всем остальным, что у УАЗика есть и вторая лебедка и что ежели от второй лебедки трос как следует отмотать и к соседнему дереву притянуть, то УАЗик можно в растяжку выставить, тем самым его вертикальное положение во вполне себе приличное горизонтальное превратив. И тогда-то, как только такого положения многострадальный автомобиль достигнет, сразу обе лебедки от натяжения одним движением избавить нужно. И вот тогда-то УАЗик не на заднюю дверь и запаску, к ней прикрученную, с грохотом и потерей достоинства рухнет, а на все четыре колеса, амортизаторами подпружиненные, с небес снизойдет. А амортизаторы и пружины на то и рассчитаны, чтоб под тяжестью жизни прогибаться и от такой мелочи смерти своей не принимать. Не то что дверь задняя, которая, случись несчастье какое, обязательно погнется и придет в полную непригодность. Ну гениально же, а?! Как есть гениально! Сам Пифагор со своими треугольниками и углами, такой изобретательности и глубокому знанию геометрии от всей своей греческой души порукоплескал бы. Так и стоял бы в кожаных тапочках, в тунике, больше на банную простыню похожей, с венком из их греческой лаврушки, на седую голову водруженным, и радостно овацию выдавал бы.

– Μπράβο! Μπράβο στον λαμπρό παππού![6] – орал бы он во все горло и, может быть, даже трос до соседнего дерева тащить помог.

Ну а так как старика Пифагора рядом не оказалось и хвалебные панегирики «гениальному дедушке» на греческом языке орать было некому, феноменальности предложенного решения скромно порадовались лишь рыболовы, высказавшись в том смысле, что «дед-то наш – голова!».

Трос с задней, а теперь, если по ее положению судить, нижней лебедки размотали достаточно быстро, и длины его хватило на то, чтоб до соседней березы дотянуться, каковая никак не меньше чем в пятнадцати метрах от раскидистого дуба находилась. Ну а далее, обмотав вокруг березы трос для надежности двойной петлей, ни минуты не мешкая, приступили к исполнению операции «сумма квадратов катетов». Заводить УАЗик не стали, потому как сделать это без бензина, теперь в нижней половине бака плескавшегося, все равно возможным не представлялось. На мощь и надежность аккумулятора понадеялись, потому как вариантов других все равно не было.

Задняя лебедка, ничуть не уступающая в мощи передней, мерно загудела и начала наматывать на себя березовый трос. Выбрав слабину, лебедка малость напряглась, но мотать при этом не перестала. УАЗик, подтверждая теоретические выкладки Деда, медленно, но уверенно начал менять свое строго вертикальное положение на малость горизонтальное, потянувшись кормой в сторону березы. Победа холодного разума и точной науки над суровыми силами природы хоть и медленно, но уверенно надвигалась.

И тут совершенно неожиданно выяснилось, что, помимо законов математики и геометрии, в природе существуют еще и непреклонные законы физики. УАЗик, бампера которого были поближе к земле, нежели к крыше, прикручены, центр тяжести имел гораздо выше тех самых бамперов и лебедок. Весть цельнометаллический кузов и здоровенный мотор конструктивно над теми самыми бамперами располагались, и потому, как только УАЗик свое положение во Вселенной из висячего в стоячее изменить попытался, при этом колесами в землю не упираясь, вся эта верхняя тяжесть по законам физики вниз устремилась. В сторону центра Земли, куда ее неумолимая сила гравитации влекла. Ну то есть начал УАЗик медленно заваливаться набок, приняв теперь уже два троса, растягивающих его в разные стороны, за благодатную ось вращения.

И не среагируй все без исключения молниеносно, не кинься они всем своим коллективом на ту сторону, в которую УАЗик вальяжно заваливаться начал, и не упрись двумя десятками сильных, натруженных рук в зеленый бок внедорожника, так он непременно бы завалился и кверху колесами повис. И тогда совсем было бы сложно. Совсем непонятно, как автомобиль из такого положения выручать.

Но нет, не дали, успели! Уперлись в борт и орут друг другу о том, что неплохо было бы уже заднюю лебедку и выключить, потому как им всем под таким весом и не сдюжить вполне возможно. Не сдюжить, бросить роль архитектурных атлантов, отскочив в сторону, и позволить УАЗику вертеться, как ему самому захочется. Впрочем, ровно через минуту орать о необходимости остановки тяглового механизма нужда отпала сама собой, потому как аккумулятор, из которого лебедка пожирала последние запасы электричества, как похмельный верблюд воду из лохани, очень быстро сдох, и лебедка, прогудев в последний раз, замерла на веки.

В наступившей тишине миру предстала сюрреалистическая картина: образчик российского автопрома висел растянутым между двумя деревьями теперь уже под углом, близким к сорока пяти градусам, и слегка заваливался на левый бок. С того самого, левого бока десяток дюжих молодцов, кряхтя и потея, упирались в автомобиль и изо всех сил не позволяли последнему воздеть свои колеса к небесам. Судя по нарастающему давлению на рыбаков, занять позицию «кверху пузиком» УАЗику ну очень не терпелось, и он всем своим весом к этому положению стремился. И все это происходило практически в полной тишине, прерываемой лишь пением пташек Божьих и кряхтением раскрасневшихся атлантов.

Непривычного давления на организм первым не выдержал Дед и, все еще не отпуская УАЗик, сдавленным голосом предложил его бросить. Потому как «Ну его на хрен!» и «Сдохнем же все!» И я вам так скажу, многие из присутствующих с Дедом были полностью согласны. По крайней мере, с первым его утверждением. Единственным, кто в корне не соглашался ни с Дедом, ни с законами физики, был Серёжа. Он увещевал и Деда, и всех остальных потерпеть еще пару минут, потому как он, Сергей, как раз над сложившейся ситуацией глубокомысленно рассуждает и вот-вот ему на ум придет светлое и совершенно гениальное решение такой нетривиальной задачи. Но и через пару обещанных минут, и даже через три тягостные минуты решение не пришло. Никакое не пришло. Ни гениальное, ни совершенно бездарное, и потому положение в очередной раз спасла инженерная смекалка Деда. Уже осипшим от напряжения голосом он приказал самому юркому из них лезть на передний бампер УАЗика и переднюю лебедку отпускать.

– Пусть уже приземляется! – добавил он юркому в напутствие.

Юркого звали Эдуардом, и, будучи спортсменом чуть ли не с детского сада, тело Эдик имел жилистое и легкое. Взметнув его ввысь, он в пару секунд оказался на наклонной теперь решетке радиатора УАЗика и, понимая, что рухнуть вместе с авто будет обязательно и больно, и неприятно, для надежности ухватился рукой за дубовую ветку, на которой УАЗик висел. Свободной рукой он повернул стопорный рычажок на лебедке, и благодарный ему механизм, избавившись от адской нагрузки, терзавшей все его шестеренки, радостно взвизгнул и выпустил трос на волю. УАЗик, прочертив в воздухе идеальную дугу, рухнул оземь почти всеми четырьмя колесами единовременно. Пару раз подпрыгнув на рессорах, взметнув клубы пыли и разметав удерживающих его рыбаков, УАЗик замер в полной тишине, и теперь все выглядело так, будто и не было вовсе никакого спора и приключений с лебедками.

Нужно отдать должное нашему отечественному инженерному гению, автомобиль был спроектирован с тройным запасом прочности и изготовлен из прекрасной стали и надежного чугуна. Будь на его месте тот самый хваленый «гелик», так, видит Бог, от немца бы и мокрого места не осталось! Поотстреливало бы колеса в разные стороны к чертовой бабушке, а кузов на сто мелких частей развалился бы. Точно-точно, развалился бы! А наш-то и нет! Наш со всего маху о землю-матушку приложился и ничего, стоит почти как новенький. А даже если и погнулось или отвалилось чего, так это же и не беда вовсе. У них же с собой и молоток, и ключ на тринадцать, и даже моток проволоки имеется, и стало быть, нет такой поломки, которую с таким богатым набором инструментария устранить невозможно было бы. Тем более на нашем родном УАЗике. Не «роллс-ройс», поди, какой-нибудь!

Они и устранили. Быстро так устранили. И двух часов не проковырялись. И все, что со своих родных мест поотскакивало да поотрывалось, на место прикрутили, и двигатель, малость в его внутренностях поковырявшись, завели, и даже тросы ожившими лебедками на их законное место намотали. И потом УАЗик целых двести километров своим ходом до дома ехал. Разве что всю дорогу Серёга изо всех сил руль вправо тянул, потому как УАЗик из-за чего-то там внизу погнувшегося все время сильно влево тащило.

Они даже рыбы тогда наловили. Хорошей такой рыбы, качественной. Да в таком достойном количестве, что об этом еще полгода потом можно было бы рассказывать. Рассказывать и руки на полную ширину плеч разводить в попытке размеры пойманных трофеев продемонстрировать. И действительно, это самая что ни на есть чистейшая правда – была в тогдашнем улове парочка таких здоровенных рыбин.

Но не про них, не про чемпионских щук да судаков потом разговоры да воспоминания были. Нет. Потом, да и теперь иногда, долго, в красках и деталях ту рыбалку вспоминая, рассказывают они друг другу и в смехе заходятся, как российский внедорожник на российском же дубе ради установления правды-истины всей своей тушей однажды повесился.

Вот такие вот дела чудесные иногда на охотах да рыбалках происходят, друзья мои. И я больше чем уверен, что всякому из вас, улыбнувшись широко и «А вот у нас однажды так случилось…» произнеся, будет что к парочке мною описываемых событий добавить. И будет добавленное, конечно же, и интересным, и поучительным, и удивительно захватывающим.

Но в таком случае ни остановить эту повесть, ни закончить ее будет решительно невозможно. Распухнет она до размеров полного собрания сочинений В. И. Ленина, и этот объем лишь небольшим вступлением станет!

И это, как ни крути, товарищи дорогие, только подтверждает мою мысль, что на охоту да рыбалку не всегда за трофеями и богатым уловом ездят. Не всегда животинка убиенная да рыбина выловленная как раз и есть цель да суть таких походов. Они, рыбалки да охоты эти, не случайся таких вот интересных происшествий, может быть, и не сильно нужны были бы. А так нет – собирается народ и едет. Едет народ и потом годами не про лосей, кабанов, кроликов и прочую изведенную живность вспоминает, а про то, с каким весельем и с каким глубоким содержанием время на природе провел.

Оттого, наверное, и охота мужскому народонаселению на охоту. Сильно охота!

Видимо, для этого наконец-то время пришло, и я вам, друзья мои, не только про каких-то совсем незнакомых людей расскажу, но и про себя самого немного правдивых фактов поведаю. Видимо, уже и про меня нужно, а то тут на днях заявили мне в одном уважаемом месте: «Ты, – говорят, – Семёныч, человек, конечно, заслуженный и сильно уважаемый, но в историях своих исключительно рассказчиком выступаешь, и потому ты для литературного читателя субъект больше обезличенный и почти что эфемерный». Это я-то эфемерный? Это я-то обезличенный?!! Да если хотите знать, я субъект очень даже весомый и вовсе не собирательный. Мамой и папой на свет произведенный. Давно, правда, но таки произведенный. И для того чтоб ни у кого сомнений в моей осязаемости не возникало, я вам сегодня историю про себя собственного расскажу. Ничего не скрывая, совершенно честно и правдоподобно. Ровно так, как я всегда это делаю.

Вот она, слушайте себе на здоровье.

Слушать-то вы, конечно же, слушайте, но я вас заранее предупредить должен, друзья мои, история эта по сути своей сильно ужасная. Не очень приятная история, если честно. Началась же она, как это ни странно, с замечательной хорошести. С того она началась, что я как-то опять курить бросил. В пятый раз уже, если не ошибаюсь. Как говаривал некогда великий Марк по фамилии Твен: «Бросить курить вовсе нетрудно. Я сам это проделывал тысячу раз». До его тысячи раз с моими пятью попытками, конечно же, далековато, но вот с простотой процесса я полностью согласен.

Он, процесс этот, мною во все предыдущие подходы до мелких деталей был отточен и даже немного нравиться начал. Потому тошноту, головокружение, сухость во рту и непрекращающийся психоз в пятый отказ от табакокурения начинаешь узнавать в лицо и встречать как старых друзей, давно не заходивших в гости. Со стоической улыбкой и почти чистосердечно радуясь. Мазохизм в миниатюре, конечно, но тот, кто сам без греха, путь первым кинет в меня камень и обругает матерно, праведным гневом полыхая. Однако таких, во всем совершенно праведных, если и есть на нашем земном шарике, то очень и очень немного, и они совершенно точно не в наших широтах обитают, а где-нибудь в тибетских монастырях подвизаются, и из-за дальности расстояний я для их словесного порицания и прицельного камнеметания практически не доступен.

Но, впрочем, не об этом я сейчас.

При отказе от табака, если кто не знает, через три-четыре месяца отсутствия вредного дыма в организме ко всей благодати в виде аппетита прекрасного, репродуктивной системы взбодрившейся и обоняния, до состояния собачьего обострившегося, еще такая нечаянная «радость», как лишний вес, прямехонько в тело прилетает. Благодати, про которые я повыше сказал, не радовать не могут, конечно же, слов нет. Ну а кто ругаться станет, если в одно прекрасное утро он, на работу через парк идучи, понимает вдруг, что мир вокруг не серый или фиолетовый, а сильно цветной, да еще и пахнет замечательно? Травой и листьями, землей и выхлопными газами, цветами и даже снегом, если он в это время вместо цветов на газонах расположился. В общем, прекрасно так пахнет. Ровно так, каким ты его, мир этот, еще в детстве запомнил. Тут для тебя от радости такой, в организме нечаянно случившейся, даже солнышко светить по-другому начинает. Ярко и приветливо. Даже тогда ярко и приветливо, когда по небу тучи к дождю нагоняет. Все равно, зараза такая, греет и сверкает!

А пища? Она же, по очухавшимся рецепторам всем своим вкусовым богатством разгуливая, после каждой ложки банального борща в гастрономическом экстазе громко охать и ахать заставляет. И сидишь ты такой за столом, котлетку за котлеткой в себя непрерывным потоком интегрируешь и тому радуешься, что теперь нежный крокет из кролика, допустим, от диетического биточка куриного на вкус при первом же укусе отличить можешь. И тому радуешься, что помидоры теперь не кусок влажного и соленого пенопласта напоминают, а поистине томатное наслаждение в твой пищевод несут. И так, друзья мои, дело с каждым съедобным продуктом без всякого исключения обстоит! И потому кушаешь ты теперь безостановочно не для того, чтобы свой желудок, и так уже по самое горло заполненный, еще чем-нибудь укомплектовать, а затем лишь, чтоб еще немножечко этой вкусовой феерией насладиться и новым органолептическим ощущениям порадоваться.

Про репродуктивную функцию, подобно птице Феникс из угасающего пепла неожиданно воспрявшую, я вообще молчу. Что-то там такое в организме мужчинском с отсутствием никотина происходит, что эта система, включая все ее органы и члены, бодрится и на дыбы становиться начинает, а в работоспособности своей к агрегатному состоянию двадцатилетней давности откатывается. Как минимум. Нет, ну не настолько, конечно же, чтобы возможность заиметь, подобно медведю из известного мультика «Вершки и корешки», который на пенечной щепе, как на якутском варгане, дребезжащие мелодии наигрывал, некоторыми своими органами так же музицировать. Так, как у медведя, конечно же, не будет. Но все ж таки согласитесь, что «смогу, когда получится… потом как-нибудь…» и «смогу, когда сам захочу… вот прямо сейчас…» – это две большущие разницы. Ну о-о-о-о-очень большие! Вы уж мне поверьте. Уж я-то знаю.

Так что радостей для организма и людей, его окружающих, как вы сами можете видеть, товарищи дорогие, при табачном отказе куда как больше, чем целый вагон и еще маленькая тележка. Но… Всегда найдется какое-нибудь не очень приятное «но». Обязательно из какого-нибудь потаенного угла, где до поры до времени гадкие сюрпризы прячутся, выползают такие «но» и всю предыдущую радость и салют своим неприятным появлением портят и рушат. Вот и тут, в процессе этом антитабачном, без такого «но» совершенно никак не обходится. И вот в чем тут дело: лишний вес к вам приходит и тельце ваше значительно утяжеляет. Вместе с котлетками куриными, с ребрышками свиными и отбивными говяжьими, а еще и с супчиками наваристыми и тортиками изумительно сладкими этот самый лишний вес в вас заселяется и непрерывно площадь своего проживания расширяет с самого первого дня вашего совместного существования.

И не так чтобы слово «лишний» тут очень хорошо подходило. Не так чтобы в ванной комнате, у зеркала стоя и на расширившиеся бока глядя, «м-м-м-м-м… а тут у меня немножечко лишнего подросло…» про себя размышлять. Не так чтобы весы, на которые поутру взгромоздился, свою стрелку по часовой почти незаметно вправо сдвинули или теперь джинсы с легким натягом застегивать нужда пришла. Тут все по-другому. Тут такая метаморфоза случается, что ты не просто малость щечками прирос и ребра сквозь футболку не видны стали или, допустим, в приятного пухляша и веселого толстячка переродился, нет. Ты от всего в неимоверном количестве сожранного, а еще и по той причине, что организм твой теперь с калориями по-другому дружит, банально ну о-о-о-о-очень жирным становишься! Прямо по-настоящему жирным. Настолько жирным, что олешинские толстяки ничтоже сумняшеся тебя за своего легко приняли бы и на грязное судилище над бедной девочкой Суок четвертым заседателем пригласили бы. И еще не известно, кто за тем судейским столом большей горой возвышался бы. В общем, это очень неприятное «но» при всем многообразии радостных трансформаций с вами почти обязательно произойдет.

Со мной точно произошло. На все сто двадцать процентов!

А меня ведь и без того Господь размерами замечательными облагодетельствовал. Я же ведь и так не мелкий! За это моим маме с папой большое спасибо сказать нужно. Так удачно они меня народили и выкормили, что рост и габариты получились просто замечательные, почти что выдающиеся. Но вот ведь что поразительно, друзья мои, сами-то они, родители, мною любимые, к удивлению моему, выдающимися размерами или какими-то поражающими габаритами не сильно из окружающего человечества выпирают. А маму так и вообще скорее миниатюрной следует называть, потому как она даже метр шестьдесят не сильно переросла. Папа, правда, был мужчиной крепким и основательным, в ширину и в длину столько же пространства занимавший, что и ввысь, но это тоже совсем не два метра было. С трудом сто семьдесят восемь. Правда, во всех трех измерениях сто семьдесят восемь. Богатырь, как ни крути! А я-то тогда откуда такой взялся? Вот ведь вопрос. Ну да ладно… Это такое… Тут, видимо, неисповедимые пути генеалогии свою роль сыграли, а может, и вдохновение родительское, с которым они меня когда-то на свет Божий производили.

Одно только скажу, что и до отказа от табака вредоносного, и до жирно-гадкого «но», этому отказу сопутствующего, я уже основательными габаритами и весомыми брутто с нетто обладал. Нет, ну не настолько, конечно же, чтобы мне магазин «Богатырь» для одежного вопроса обязательно нужен был, но всякая шмотка ниже пятьдесят шестого размера мне непременно мала была и во всех местах организма неприятно жала. Я, например, каждый раз, как на диван садился, ему риски быть пополам поломанным с собой приносил, и он, диван этот, при моем на него приземлении своим мебельным матом жалобно скрипеть начинал. Переживал сильно. Товарищу, который в самолете кресло передо мной занимал, спинку назад откинуть оттого не получалось, что кнопку заело или, к примеру, самолет на посадку идет, а потому только, что я позади расположился и все свободное пространство занял. Да ко мне в Японии, если хотите знать, любознательные старушки и веселые школьники фотографироваться приходили. Глазки от радости округлят, где-то там внизу суетятся, ручками меня со всех сторон хватают и ну себе: «Охаё годзаимас, Годзила-сан! Охаё!!!»[7] – во все горло щебечут. Это по-ихнему, японскому: «Очень сильно вас в наших краях видеть рады и всем нашим японским народом вас непременно уважаем, гражданин хороший» – означает. Ага. Ровно все так оно на самом деле и было. У кого хочешь в Японии спроси, всякий тебе мою правду подтвердит.

Ну да ладно, вернемся к табаку.

Ну так вот, как-то очередным прекрасным днем и в очередной раз надоело мне табаком травиться. Изрядно надоело! Сколько же еще, думаю, я рабом этой сильно вредной привычки свое жалкое и не очень здоровое существование влачить буду?! Это же ужас какой-то, а не жизнь! Это же надо не надо, с поводом или совсем без повода, а все одно, как соску незаменимую, палочку эту дымную весь день напролет в рот тащишь! Это же все пальцы желтые, зубы коричневые, физия красная, и слава тебе, Господи, за то, что не видно никому, как у меня вовнутрях легкие выглядят! Это же вечная головная боль, высокое давление и сердце, так колотящееся, будто к спасению через горло пробиться надеется! А кашель? Это же не кашель, это же непрерывная канонада надсадных залпов, в окончании которых только и ждешь, что сейчас следом за хриплым и надрывным рыком из тебя ко всеобщему удивлению твои собственные бронхи на свежий воздух выскочат. А уж что из тебя с этим кашлем летит, если бронхи решили временно на месте остаться, так о том лучше не тут, а в учебниках медицинских писать. Для патологоанатомов учебниках.

В общем, баста, – решил я. «Надоело! Не буду больше! Ни за что! Вот только сейчас эту, самую последнюю, докурю и абсолютно ни одной больше не буду. Не буду, потому как бросаю!»

Докурил, волю в кулак собрал, взял да и скомкал пачку сигаретную, слову своему бескомпромиссным властелином будучи. Как герой мифический, отважный и решительный. Скомкал, оземь со всего размаху бросил и для надежности сверху ногами попрыгал, а то, что от растоптанного осталось, со словами «да пропади ты пропадом!» в мусорное ведро выбросил. Титан воли, гигант непоколебимых решений и адепт самоотверженных поступков, одним словом. И от содеянного гордость меня ну прямо неимоверная взяла. Вон я каков, товарищи дорогие! Все на меня смотрите и блеском моим лучезарным обязательно любуйтесь! Как сказал, так и сделал. И неважно вовсе, что уже в пятый раз. Неважно! Сделал же, и это тут главное.

Ну вот, стало быть, скомкал я табачное изделие, в прах втоптал и живу-поживаю себе дальше совершенно не курящим. Каково это по ощущениям и вообще, я вам потом при случае отдельно расскажу. В деталях и с подробностями, потому как оно того стоит. Вы мне, главное, напомнить не забудьте. А пока что живу, хлеб жую. Изрядно так хлеба жую. То с маслом жую, то с колбасой, а иной раз и с маслом, и с колбасой одновременно. А иногда и с пельменями хлебушка пожевать не поленюсь. Хорошо же ведь. Вкусно же ведь очень! И про те самые котлетки, из разнообразных животных сделанные, конечно же, в том числе не забываю. По нескольку раз на дню не забываю. Жую себе, щерюсь весело и сыто и в общем-то беды какой или подвоха неприятного совершенно не ожидаю. И тут, ну чисто как гром среди совершенно ясного неба, на тебе – еще тридцать килограмм чистого жирка по всему периметру и без того внушительного тельца ровненьким слоем укладывается! Практически одним днем. Ну, как одним… За три месяца укладывается, если честно. Но в целом тут не в календаре дело. Тут дело в избыточности телесной массы, которая на меня со всех сторон толстым слоем налипла и мою поведенческую модель напрочь поменяла.

Это, я вам так скажу, вообще отдельное удовольствие и образ жизни.

Ну, во-первых, носки. Ну не сами носки как изделие легкой промышленности, а то, что их каждый день на ноги обувать требуется. Этот, до недавнего времени совершенно безобидный процесс, который у меня раньше менее минуты занимал и на который я не всегда даже внимание обращал, теперь, когда живот вырос до состояния большого географического глобуса, повернутого к миру пупком Северного полюса, превратился в подобие казни египетской. В той ее части, где про кровавые реки, засохшую кукурузу и дохлых крокодилов речь идет. А все от того, что для этого, казалось бы, несложного процесса человеку не просто руки в рукава продеть нужно и пару пуговиц застегнуть, а ровно пополам согнуться требуется и в таком неустойчивом положении на ступни те самые носки натягивать.

А они же, ступни с носками, заразы такие, в дополнение ко всему прочему по какой-то загадочной причине с наступлением повышенной жирности друг другу соответствовать перестают полностью. Это раньше на мою ногу сорок третьего размера носок сорок первого надевался так, будто я картофельный мешок на спинку стула накидываю – легко, непринужденно и совсем без сопротивления. Хоп! И стульчик в мешочке. Ну, ступня то есть в носке. Да что там сорок первый на сорок третью? Иной раз и тридцать седьмой носок, если своих чистых поутру не нашел и у жены по цвету подходящие тихонько умыкнул, пусть и с некоторым натягом, но таки надевался, и при этом инсульт с миокардом в моем организме случиться не обещали.

А теперь что? Теперь ужас и трепет! Согнуться, к примеру, так, чтобы кистями рук до кистей ног дотянуться, теперь получается далеко не с первого раза. Да и то совсем не гарантия, что, как следует разогнавшись, хотя бы с третьего раза получится согнуть свое дородное тельце в такой угол, чтобы верхние и нижние конечности смогли-таки встретиться и поприветствовать друг друга дружеским рукопожатием. Совсем не факт. А силы-то уже потрачены! Голова-то уже ниже линии горизонта опущена и выпученными глазами в пол смотрит. Носки-то уже в лапках зажаты, и до стоп уже меньше полуметра остается. И что тут делать, сдаваться, да?

Оно, конечно, если уж на то пошло, и сдаться можно было бы, но мысль о том, что, разогнувшись и пять минут воздух ртом похватав, тебе всю эту экзекуцию по новой повторять придется, решимости все до конца довести добавляет и разогнуться не дает. А иначе, как ни крути, два раза на дню в носки обуваться придется. А то и все три, если во время второй попытки выжить получится, а носки так ненадетыми и останутся. В общем, такой сложности теперь этот процесс, что находишься ты в этом изысканном положении, попу необъятную всему миру демонстрируешь и где-то там внизу умирающим мозгом думаешь, что даже второго захода не переживешь и потому с носками нужно заканчивать вот прямо сейчас.

И хрипишь предсмертными звуками, с трудом выдавливая остатки воздуха из сдавленных со всех сторон легких. Тянешься изо всех сил своими пухлыми ручонками к не менее пухлым стопам, напрягая утонувший в жиру пресс и плечевые суставы стараясь выставить, дабы длину конечностей хоть немного увеличить. А кровушка твоя собственная, как в том египетском Ниле во времена мстительного Моисея, широченным потоком по всему организму разливается, но большей своей массой почему-то в мозг попасть норовит. Так норовит, что жилы на шее почти в руку толщиной раздувает, а сам мозг под таким давлением до размеров грецкого орешка сжимается. Сжимается и жалобно стонет, умоляя поскорее с этой невыносимой жизнью покончить и его, сердешного, больше таким давлением не истязать.

Однако ж на то он и мозг, чтоб умным быть и всякие хитрые решения для собственного спасения находить. Он и находит. Он почти всю кровушку, которую я своим земным поклоном к нему под черепную коробку загнал, берет и в глазные яблоки с ушными раковинами отправляет. Одним махом отправляет. Как он это делает, для этого специальных мышц и других девайсов, к тому предназначенных, не имея, я не знаю, но факт остается фактом – отправляет. И она, кровушка, мозгом в нужное ему русло направленная, в не менее многострадальные ушки и глазки бурным девятым валом как раз и прилетает.

И если ушам краснеть – дело ординарное, то глазам, которые к трем литрам лишней жидкости не всегда привычные, процесс этот особой радости не доставляет. Уши-то что? Ничего! Висят себе алыми плюшками, окружающий мир пунцовым сиянием заливают и всего-то трехкратно в размере увеличиваются. И ничего вовсе, что они в этот момент окружающего ландшафта не слышат. Оно им нужно в такой ответственный момент на посторонние звуки отвлекаться? Да не в жизнь! Да и что тут вообще услышать можно? Как сдавленный организм последний хриплый салют перед уходом в Вечность отдает? Как их хозяин, мордой покраснев и глаза выпучив, прощальное «Бли-и-и-и-ин!!!» предсмертным шепотом хрипит? Как позвонки, изнутри южным полушарием живота наружу выдавливаемые, со своих насиженных мест соскакивают и хрустят немилосердно? Неинтересно же. Так что совершенно не страшно, что ничего, кроме гулкого барабана надрывающегося сердца, они в такой момент и не слышат. Не переживают они, одним словом. Знай себе революционным кумачом рдеют и инфракрасные волны, как раскаленное железо, во все стороны испускают.

С глазами совсем иной коленкор. Неприятный очень. Они же, глаза эти, форму округленьких яблок имеющие, и без того практически из одной жидкой консистенции состоят. Так только пленочками тонкими да хрусталиками разными от растекания сберегаются. Им, глазам этим, дополнительная жижа совсем противопоказана, потому как в них с той лишней жидкостью давление поднимается и зрение на корню закончиться может. Но беда-то в том, что, как только я в желании носки на ноги натянуть в земном поклоне к тем самым стопам склоняюсь, мозг изворотливый в глаза всю оставшуюся кровушку, которая в уши не поместилась, как раз и загоняет. А они, несчастные, как уши, в размерах увеличиваться не умеют и потому в прямом смысле этого слова с белым светом прощаются, готовые вот прямо сейчас от нахлынувшего давления полопаться. Ну то есть я ими совсем видеть перестаю и что такое конец света воочию удостовериться могу.

А еще легкие.

Тем совсем нехорошо. Я же себе на передней мембране вместо кубиков пресса накачанного теперь здоровенный кубик из плотного жирка завел. И даже не кубик, а хороших размеров шар, который, как я уже говорил, и наружу из меня выпирает, и внутрь организма своим вторым полушарием укореняется. Вот этим-то вторым полушарием в моей согбенной позиции обувающегося мои же легкие в тоненькую лепешку как раз и сжимаются. В такую тонкую, что, по всему организму вширь распластавшись, легкие практически существовать перестают. Ну а раз легких у меня теперь, почитай, все равно что и нет совсем, то и воздух с живительным кислородом организму более не положен. Браться, понимаешь, неоткуда.

Вот в такой вот ад, товарищи дорогие, простая процедура надевания носков превращается. И это только на одну ногу! Если вам, окажись вы в таком же состоянии, что и я, курить бросивший, самостоятельно второй носок, а потом еще и туфли надеть удастся, так, значит, вы герой и про вас легенду слагать нужно. У меня же не всегда получалось, и, как сами понимаете, легенду обо мне никто сложить не удосужился.

Ну вот… Это про организм, значит, и это всего лишь «во-первых».

Во-вторых, которое следом шествует, весь гардероб настолько в размерах уменьшается, что, в принципе, им теперь только любоваться можно, но на себя натянуть никак не получится. Не налезает. Из всего многообразия гардеробного, что еще на мою раздавшуюся тушку натянуть получалось, остались разве что те самые носки да еще, пожалуй, трусы. И то потому только, что и те и другие эластичными куплены и на шесть размеров во все стороны растянуться могут. Остальные же вещички, как бы я ни пыжился и богатырскую силу ни прикладывал, на мой новый образ ложиться напрочь отказывались и по швам разойтись угрожали.

Только, пожалуй, джинсы не угрожали. А все потому, что их, если они настоящие, из такой качественной тканины шьют, что как-то один еврейский дяденька, который эти самые штаны когда-то и придумал, ими двух откормленных лошадей чуть до смерти не замордовал. Привязал к каждой штанине по отдельности и заставил коняшек в разные стороны расходиться, надеясь, что штаны его фирменные парнокопытным далеко друг от друга отойти не дадут. И прав оказался замечательный человек с хорошим еврейским именем Ливай, но странной фамилий Страусс[8], больше для названия африканской птички подходящей, не ушли лошади в дальние дали. Не смогли.

Ну, по крайней мере, так официальная легенда гласит. Типа уперлись копытами в твердую калифорнийскую почву, гривами трясут, носами от напряжения сопят и крупными градинами потеют, но штаны, тогда еще коричневые, располовинить, чтоб наконец-то разойтись с миром, ну никак не могут. А подручные Ливайсовские знай себе плеточками их приободряют и с интересом на штаны, в напряжении потрескивающие, посматривают. Порвутся или, как уважаемый адони Ливай пообещал, даже не подумают? А штаны, в которые потом весь мир одеваться начал, знай себе натянутой струной звенят, в некоторых местах желтыми нитками похрустывают и на две равные половины рваться ни в какую не желают. А сам адон неподалеку, на пригорочке, стоит и во всем увиденном замечательный гешефт предвкушает, отчего улыбается и радостно, и приветливо.

В общем, не вышло тогда ничего у лошадей.

Об этом славном событии теперь поучительная картинка, на кожаном лейбле нарисованная и к каждым штанам пришитая, в деталях рассказывает. Всякий, такие штаны с себя сняв и интермедию на кожаном прямоугольнике рассмотрев, в истинности события сам убедиться может. А лошади что? Да, собственно, ничего. Устали лошади. С полчаса жилы в бесцельных стараниях понадрывали и устали. Синхронно тянуть перестали, на помогаек страусиных с укором посмотрели, тупыми дебилами их обозвали и, у висков копытцами покрутив, бок о бок на лавочку присели, чтоб пот с морд обтереть и дух перевести.

Так что, как вы сами понимаете, если уж лошадям здоровенным джинсы порвать не удалось, то куда уж моей тушке, пусть и изрядно увеличившейся, такие замечательные «брУки» повредить? Даже стараться не нужно. Ну я, собственно, и не старался. Повредить не старался, а вот на себя натянуть изо всех сил надеялся. И оттого, что качество в них непревзойденное, а надежность больше двух лошадиных сил пережить смогла, натягивались они, конечно же, на телеса мои раздавшиеся. Но не так чтобы легко и непринужденно, нет, а с трудом и скрипом, с прыжками и словесной мотивацией самого себя, на самом нецензурном языке высказываемой, натягивались. И вроде как хорошо все, вроде как желаемый результат достигнут, и штаны, теперь на три размера меньше, чем нужно, на мою фигуру в конце-то концов надеты, но тут крохотная неувязочка случается.

Нет, ну слов и претензий, конечно же, не имеется, стою я весь из себя такой стройный и необычайно длинноногий, сам себе глубоко симпатичный и в неотразимости своей уверенный. Формами идеальными, благодаря мастерству модельеров и закройщиков, когда-то фасон для таких замечательных штанов придумавших и из твердой парусины вырезавших, любуюсь. И все бы хорошо и замечательно, но только штаны-то не застегнуть! И оттого не застегнуть, что хоть и налезли они на меня, но против законов физики и геометрии никто в этом мире пойтить права не имеет. Тут ведь как получается? Тут ведь так получается, что, когда я, как паровоз во всю сигаретами дымящий, эти штанцы в фирменном магазине примерял, окружность бедер моих сильно меньше одного метра была, и потому джинсы, которые в поясе как пятьдесят четвертый размер значились, пусть и в натяг, но на попе моей сходились и на фирменную пуговицу легко застегивались. А теперь-то что? А теперь, когда я в пользу ЗОЖ от табака отказался, так получается, что джинсы, до того мною малость растянутые, на нижнюю часть тельца хоть и натягиваются, но не лопаются исключительно благодаря Страуссовым лошадям.

Натягиваются ничуть не хуже, чем в тот ипподромный день, нитками на швах треща, и такое в них изнутри давление образуется, что немного похожее только на дне Марианской впадины имеется. И пуговица. Пуговица в таком новом положении вещей теперь от застегивания так же далека, как, положим, мой собственный дом от Запретного города в Пекине. Далеко, в общем, пуговица от проймы располагается, и на то, чтобы их вместе свести, силушка нужна по-настоящему богатырская. Но зато, тем самым закройщикам благодаря, ноги мои в этих барабанно натянутых штанах опять стройными и замечательно длинными выглядеть начинают. Так, будто и не прилетало в организм одной трети центнера в виде дополнительного веса и объема.

Но по строгому и неумолимому закону сохранения массы, который мы все еще в восьмом классе усердно зубрили, так получается, что если той самой массы в одном месте убавится, то в другом месте ровно столько же появиться всенепременно обязано. А иначе полный разброд и шатание! Так что все те объемы, которые замечательные штаны из моих сосисочных ног и откормленного тухеса в сторону наименьшего сопротивления выдавливали, как раз во второй половине организма, сиречь в верхней, и оказывались. И если я до того вид имел пусть и тумбообразный, но все-таки пропорционально громоздкий, то теперь в прекрасных синих штанах имени адона Страусса смешно получалось. Так это выглядело, будто меня из двух разных Семёнычей слепили, где-то в районе брючного ремня хорошенько склеив.

Нижняя половинка, жесткой опалубкой качественных джинсов надежно скованная, вид приобретала вполне себе приличный. Не атлет-марафонец, конечно же, но и не слон, отеками нижних конечностей страдающий. И даже попа, до того внешний вид бабушкиной подушки имевшая, будучи в прокрустово ложе штанов упакованной, форму приобретала вполне удобоваримую. Но вот все, что, по мнению штанов, лишним оказалось и в их архитектуру не укладывалось, ими же в верхнюю надстройку организма и выдавливалось. А дальше так получалось, что торс мой, и без того на тучных нивах до размеров бочки с квасом откормленный, дополнительного объема, почти себе равного, в плюс к уже имеющемуся прибавлял. Прибавлял и от состояния квасного бочонка немедленно ко внешнему виду средней цистерны переходил, во все стороны над ремнем жировые навесы развесив. В общем, так себе зрелище. Так выглядело, будто верхнюю часть Пантагрюэля на нижнюю половинку Рудольфа Нуриева водрузили. И смешно, и неловко одновременно.

Со всем остальным гардеробом таких неуютных проблем не было, конечно же. И потому не было, что большая часть гардероба на меня просто налезать отказывалась, а та, что на свою беду на это соглашалась, о таком опрометчивом поступке сразу же жалеть начинала. Пиджаки, например. Этим по своей конструкции на всё и вся легко надеваться положено. И рукава у них широкие, и крой таким придуман, чтоб ремней и поясов лишних не иметь и оттого не приспособлены они, пиджаки эти, для того, чтоб где-нибудь в районе талии продолговатость тела невзначай половинить и за разные телесные выступы своей конструкцией при надевании цепляться. Да и расстегиваются пиджаки по всей этой замечательной длине настежь, позволяя владельцу своему, если у него в том нужда будет, в пиджак, как в пледик уютный, завернуться, просто фалды запахнув. Но не в моем случае, нет. В моем случае просто так натянуть да запахнуться не получилось, хоть и пробовал я это проделать неоднократно. Мне бы подвох сразу почувствовать, еще тогда, когда у меня руки посреди рукавов застряли и наружу выходить наотрез отказались. И не потому застряли, что запонками за подкладку зацепились, или оттого, что я кулак, в котором бутерброд недоеденный держал, разжимать отказался, нет. А оттого именно, что руки мои теперь диаметром своим малость ноги полугодовой давности превосходить начали и им теперь больше не рукава, а штанины широких брюк, подходят.

Ну и это ничего.

Я же настойчивый, я же полумерами ограничиваться не привык. Протолкнул ручонки свои, теперь больше на батоны докторской колбасы похожие, в рукава до самого финала, как бы слабая ткань ни сопротивлялась. Протолкнул и борта пиджачные постарался на пузе свести, чтоб хотя бы одну пуговицу, как это по этикету положено, застегнуть. И тут совершенно очевидно стала понятной разница между американскими джинсами и итальянским пиджаком. Ну, во-первых, джинсы не приталенные, а во-вторых, итальянцы то ли лошадей не имели, то ли конерастяжный тест с пиджаком проводить когда-то поленились. Мне сие не известно, но только стоило мне плечи немного вперед свести, как славное изделие апеннинских кутюрье, на спине в звонкий барабан натянувшееся, хрустнуло прощальным вздохом и по шву, почти во всю длину того шва, разошлось. Так разошлось, что, почитай, только на вороте две равные дольки пиджачные и задержались. В общем, как сами видите, это «во-вторых» меня, как я и сказал, практически в одних трусах и носках оставило, что, согласитесь, не очень практично.

Ну и в-третьих.

Я в кои-то веки вместо ремней замечательных для закрепления брюк на месте, где раньше талия с бедрами находились, начал допотопные подтяжки носить. А все почему? А потому, что на таком пузе ремень пытаться затянуть – это все одно что мяч баскетбольный, хорошо так накачанный, ременной петлей заарканить: ремешок обязательно или вниз сползет, или поверх залезет. И в обеих этих позициях неприятность для организма наступает непередаваемая. Вот когда он, ремень этот, вниз, к примеру, сползает, так тут все излишество габитуса моего всему народу на обозрение, как в витрине Елисеевского, что на Тверской, демонстрируется. Штаны где-то между коленями и пупком свою позицию занимают, и оттого рубашке обыкновенной роста ее, чтоб ваши телеса по-прежнему своей белизной прикрывать, конечно же, хватать перестает. Она теперь, непреклонной волей ремня больше не сдерживаемая, неравномерными складками поверх животного глобуса собирается, и так получается, что в прореху открывшуюся северное полушарие, редкой растительностью, как саванна слоновой травой, покрытое, начинает свои немалые размеры на весь белый свет демонстрировать.

Ну а ежели волею судьбы ремень по пузу не вниз, а вверх соскальзывал, что не один раз со мною бывало, то штаны, где-то там внизу как следует натянувшись, некоторые части моего мужского организма так резать и давить начинали, что я каждый раз жалел о том, что девочкой не родился. Так что тут как ни крути, а на предмет одежды барменов и заслуженных пенсионеров взамен ремня переходить пришлось. Ага.

И даже это, товарищи дорогие, если честно, не совсем все. Много там еще разных «но» в виде «в-четвертых», «в-пятых», «в-шестых» и так далее. Но я-то сегодня не про то! Я-то сегодня совсем про другое. А потому про это самое другое и продолжу.

Ну так вот, когда я при всех прелестях безникотиновой жизни до «в-десятых», где затраты на еду в три раза все остальные превышают, докатился, укоренилась во мне устойчивая мыслишка, что пора с этим что-то делать. Может быть, даже и худеть. А что? Чем черт не шутит? Глядишь, и поможет похудание. Наверное, попробовать стоит. Сигналом же, однако, окончательным и бесповоротным к тому, что от избыточного веса нужно срочным образом избавляться, как горн, в атаку зовущий, протрубила история, в которой я на переговорах визави своего из пуговицы чуть было не застрелил. Ага. Ну так себе, не история даже, а событие, каковое, не будь у меня пуза огромного, вполне себе обыденным посчитать можно было бы.

А дело все в том, что мне, как человеку ответственному, вопросы чрезвычайной важности решающему, время от времени с такими же важными дядьками встречаться требуется и те самые вопросы обсуждать, верша дальнейшую судьбу бизнеса. Это теперь, когда жуткая инфекция с порядковым номером 19 приучила все человечество улыбки за марлями прятать и от кашляющих индивидов не оглядываясь бегать, народ деловой все больше по бездушной видеокамере друг с другом по важным делам общается. Ну или писульки какие в мессенджерах новомодных, великий и могучий коверкая и смайлики невразумительные вместо слов вставляя, «архиважные» сообщения друг другу в режиме онлайн шлет, над телефонными экранами сгорбившись.

Мне же, как мастодонту, медленно, но верно в даль прошедших эпох уходящему, такие новомодные поветрия понимать невозможно! Я же живой мамой на свет был рожден и с живыми людьми всю жизнь глаза в глаза общаться привык! Мне же с настоящим человеком, а не с его изображением, о делах разнообразных пообщаться требуется. И потому, хоть и приходится этими новомодными штучками все больше и больше пользоваться, все ж таки находятся еще люди, мне подобные, которые о делах и хлебе насущном в патриархальном стиле пообщаться желают. Вживую, сиречь.

Ну так и тут произошло. И уж не помню я теперь, с кем и о чем поговорить и какое именно негоциантство сотворить мы тогда должны были, а может, просто-напросто называть и говорить не хочу, но только помню совершенно отчетливо – важно это для меня было. Очень важно! А все потому, что и дело обещало чрезвычайно доходным получиться, и дяденька на стороне контрагента авторитетным был до неимоверности. Чрезвычайно авторитетным. Настолько, что одно только слово его открывало доступ к неисчерпаемым жизненным благодатям, а уж подпись, под договором поставленная, все одно что «Сим-сим, откройся!» была. Любую пещеру со сказочными богатствами с первой попытки отомкнет и мне туда беспрепятственный путь организует. Ох и повезло же мне, я вам так скажу, с тем, что извилистые жизненные пути привели меня наконец-то к такому дядьке и он, кормилец и поилец, соблаговолил-таки со мной жизнеобразующую бумажку подписать! Удача, как ни крути.

Я, понятное дело, на такое важное для моего кошелька мероприятие в джинсах, туго натянутых, и в футболке шестьдесят четвертого размера заявиться никак не мог. Охрана не пропустила бы. Побирушкой и нищебродом обозвали бы, головой в сторону остановки общественного транспорта развернули бы и, пендаля для ускорения придав, восвояси отправили бы. А потому как не положено! Неча тут, где договоры про мильёны подписываются, в униформе либерального студента шляться. Ты, мил друг, у себя в общежитии среди себе подобных в таком виде шляйся и важных людей своим недоразумением от дел государственных не отвлекай. Ну, а так как до дел государственных и до мильёнов особенно я тогда ну очень охоч был, а про пендели не мечтал вовсе, полез я в гардероб в поисках чего-нибудь, под что нормальный галстук повязать можно.

И нашел-таки! Нашел прекрасный синий костюм в изумительную меловую полоску, сшитый трудолюбивыми бюргерами в их немецкой отчизне. И вот что тут важно и вот что тут нужно понимать: фигуры немецких товарищей, на замечательном пиве и баварских сосисках взращиваемых, от фигур наших среднестатистических тружеников практически ничем не отличаются. Наши, равно как и немчура, на рульках отъевшаяся, и ростом «выше среднего», как правило, выдаются, и талию на картошечке с салом и салатах оливье, в майонезе утопших, такую наедают, что начинается она где-то под мышками, а заканчивается в аккурат к началу коленей. Это вам не французики какие субтильные или итальяшки худосочные, на пиренейском солнышке до состояния смуглой щепки закопченные. Это они, модники тщедушные, с недоеду пиджачки в виде песочных часов себе позволить могут. А немцам, как, впрочем, и нашим, пиджак зауженный противопоказан, потому как у такого пиджака, на немецкую фигуру натянутого, пуговицы с проймами никогда в жизни не встретятся. Так и будут в неизбывной тоске от разлуки вечной друг другу через необъятный океан живота приветы слать и грустно улыбаться. Вот потому и шьют швабы костюмы, кроем своим больше бегемотикам со слониками подходящие, в которые французиков с итальяшками, мною упомянутых, по семь штук за раз завернуть можно.

Для чего я себе такой костюмчик некогда приобрел, сказать точно не могу. Ну приобрел и приобрел. Хорошо же, что приобрел! Есть же теперь в чем на важные переговоры сходить и путь к обеспеченной старости одним росчерком пера проложить. Накинул на себя это чудо немецкой легкой промышленности, плечами повел и удовлетворенно констатировал: не порвался. Только нитками качественными на швах хрустнул маленько, но нет, не порвался. И сел так складно, что нужды его утюжить у меня не возникло вовсе. Натянулся по всей своей сложной поверхности ничуть не хуже Страуссовых джинсов и все складки и помятости в один миг расправил, изнутри моим тельцем разглаженный. И так чудесно впору пришелся, что даже застегнуть получилось. С трудом правда, на пальцах кожу сдирая и от натуги кряхтя, но все ж таки удалось. Вид, конечно, вышел не ахти какой. Не Джеймс Бонд ни разу. У того застегнутый смокинг в разные стороны от пуговиц не разъезжался и в прорехи образовавшиеся рубашкой с галстуком не светил. А вот у меня светил. При этом галстук, которому, по идее, вертикально висеть полагается, по животной поверхности в горизонтали расстелился и из-под пуговицы в нижнюю прореху своим треугольным концом выглянул. Будто бы стрелка путеводная, дорогу в светлое будущее указующая. Забавно, одним словом, получилось.

Но, в принципе, на улице лето стояло, и потому застегиваться под горло в надежде тепло сохранить нужды не было никакой. Да и этикет, если кто в этом разбирается, тот точно знает, совершенно спокойно позволяет не все пуговицы на пиджаке застегивать. Только верхнюю, если уж быть точным, нужно в обязательном порядке застегнуть, и тогда все условности этикетные, которые пиджачных пуговиц касаются, соблюдешь и культурным человеком выглядеть станешь. Ну и я исключительно верхнюю застегнул, в зеркало на себя посмотрел внимательно и решил, что лучше уж малость некультурным выглядеть, но пиджак вовсе не застегивать. А все потому, как в таком однопуговично застегнутом состоянии очень я на Чарли Чаплина стал похож, если бы тому в район живота три здоровенных подушки к телу приделали. Очень похож. Вот только тросточки и котелка не хватает, а так – вылитый Чарли. В общем, насмотревшись вдоволь, решил я в конце концов, что пойду нараспашку.

С сорочкой же, как с пиджаком, поступить никак невозможно было. Приди я в сорочке, которая только у самого горла на верхнюю пуговку застегнута, смеху бы было года на три. А вот контракта-то точно не было бы. Потому сорочку, кстати, теми же самыми немцами сшитую, застегнуть пришлось полностью. Зрелище получилось, я вам скажу, други мои, не для слабонервных! Если кто сможет себе докторскую колбасу размерами с меня представить, так тот поймет, почему это так эпично выглядело. Пуговицы, на свои места чуть ли не рыболовной леской пришитые, от ткани, по крепости своей костюму не уступающей, отрываться не хотели, и потому, мною из последних сил в прорези заведенные, рубашку горизонтально на ровные секции поделили. Поделили и тем самым из фигуры моей тот самый колбасный батон, шпагатом перетянутый, как раз и сотворили.

Но это же неважно! Важно то, что рубашка застегнулась-таки и белоснежными манжетами из рукавов качественного пиджака ровно на положенный сантиметр выглянула. Ну а прорехи, из которых мое замечательное тельце проглядывало, можно и галстуком прикрыть, специальным зажимом к рубашке где-нибудь пониже пришпилив. В общем, изготовился, благодаря дружественному немецкому народу, и, стараясь не дышать, на те самые переговоры двинулся. И не дышать старался, и пресс все время напрягал, чтобы животное полушарие хоть немного внутрь организма втягивалось и массой своей рубашку с пиджаком по швам раньше времени распустить не грозило. Так почти не дышащим до места и добрался.

Всяких подробностей о тех переговорах я вам рассказывать не стану, потому как не очень-то и интересно. Я вам лучше сразу про финал расскажу. Он, финал этот, чрезвычайно занимательным получился.

Мы с моим сопереговорщиком долго и обстоятельно о всяческих деталях предстоящего сотрудничества поговорили. Часа полтора, не меньше. Он все это время меня иначе как «молодым человеком» не называл, хотя мне, отцу троих детей, которым, по идее, уже и своих детей поиметь пора бы, человеком значиться вполне пристало, а вот молодым я быть перестал где-то сразу после перестройки. Ну да ладно… Дядька все равно меня на хорошо так старее, так что пусть себе зовет, как ему заблагорассудится.

В общем, сидим, разговоры разговариваем, бизнес-идеями и взглядами на политическую обстановку в мире обмениваемся, беседой двух умных людей наслаждаемся. В конце концов где-то между вопросами о нехватке посевных площадей в Республике Замбии и эмбарго на добычу чего-то там очень полезного в Северном Казахстане посмотрел он на меня добрыми глазами белой акулы и без всяких экивоков деловое предложение сделал, от которого я отказаться никак не смог бы.

– Вы, – говорит, – Игорь Семёнович, очень замечательный молодой человек. По вам, – говорит, – сразу видно, что вы не мимозыря и баламошка какой или даже подрыватель традиционных устоев, толераст либерастический. Вы, – говорит, – сильно лучше! Вот в таких вот замечательных юношах, – говорит, – все великое будущее нашей матушки-России, как в соли земли русской, и заключается. По вашему костюму замечательному, – говорит, – сразу видно, что вам не только честь и славу Родины доверить можно, но даже самое святое в ваши руки вверять позволительно!

Это он про деньги, конечно же.

Ну а дальше этот большой дяденька, в меня, как в сына родного, поверивший, юристу своему, в сторонке на уголке кресла худосочной попой примостившемуся, приказал такие кондиции в наш договор включить, что я себе такого лазурного счастья даже в самых смелых снах и фантазийных мечтаниях позволить не мог. Такие это были замечательные кондиции, что я по условиям договора в возможностях своих где-то на один уровень с архангелом Гавриилом возносился.

Ну тут я и не вынес. От предложения замечательного и фантастических перспектив моего персонального будущего вдохнул я восторженно и тем самым объема дополнительного к тельцу своему прибавил. Прибавил и замечательную рубашку, уже без того как на турецкий барабан натянутую, еще немного вширь раздать попытался, совсем того не желая. Не умышленно, конечно же, я это сделал, а оттого, что воздуху, от восторга нахлынувшего, в моих легких прибавилось. Натянулась рубаха на животном полушарии, крепче чем спинакер[9] в восьмибалльный шторм, нитками такого напора радости не выдержала и отстрелила пуговку, в аккурат у самого пупка до того находившуюся. Все равно как из ружья бахнула! Пуговка та бойкой канарейкой свистнула и в сторону моего благодетеля со сверхзвуковой скоростью умчалась. Хорошо хоть краем прошла. А ведь могла бы и в глаз!

В глаз, слава тебе, Господи, я в тот раз не попал, но вот интерьер переговорного дворца малость повредил. Пуговица эта, от рубашки отскочив и мимо глаза моего визави удачно пролетев, со всего размаху в картинку, которая на стене висела и что-то деревенско-пасторальное изображала, врезалась. Неизвестный художник, вдохновившись красотой родной природы, изобразил замечательную поляну на опушке леса в самом начале осени, где уже начавшая седеть первой желтизной листва все еще бодрится летними воспоминаниями и тычет в набегающую осень большими зелеными пятнами. Также в полукружье лесной стены имелась просека, сквозь которую явственно можно было видеть дальнюю даль, а над пасторальной лужайкой раскинулось бесконечной глубины синее небо с тучными облаками-баранами. И, как вишенка на торте, для полноты лесной сказки посреди всего этого зелено-желтого буйства художником был изображен здоровенный лось, с любопытством взирающий на каждого, эту картинку рассматривающего.

Всякому взирающему на этот шедевр, сотворенный прилежным последователем русской пейзажной школы, становилось очевидным, что художник, это начертавший, совершенно точно не один раз видел в натуральном виде и березу, и дуб, и даже несколько елок в самые разные времена года, а потому изобразил лес очень правдиво, тщательно прописав каждое пятнышко на березовых стволах и четко соблюдая пропорции елок по отношению к дубам. Но вот с лосями у художника было плохо. Не повезло ему, видать, и он ни с одним из них в живой природе не встречался. Разве что в розовом детстве в зоопарке, где его мама с папой выгуливали, парочку рассмотрел и с тех пор о них не самые точные воспоминания сохранил. Видимо, в тех воспоминаниях лось сохранился смутно и фрагментарно, и потому, выписывая представителя лесной фауны, руководствовался художник исключительно собственными представлениями о лосях как таковых и их экстерьере в частности. А еще и то, видимо, подкачало живописца, что всю свою фантазию и большую часть вдохновения потратил художник на выдумывание богатой растительности средней полосы России, сверкающей в лучах пока еще яркого солнышка конца сентября.

На лося, утерявшего свои точные очертания где-то в глубинах детской памяти художника, воображения осталось немного, и потому решил он рисовать лося подобным такой животной, которую видел часто и помнил хорошо. Судя по всему, здравого смысла на то, чтобы лося в виде собаки или кошки не изобразить, ему все-таки хватило, а рыбки с хомяками на роль натурщиков не очень-то подходили, и потому лось на картинке больше корову напоминал. Молодецкая стать лесного великана, возвышающегося над бренной землей на длиннющих ногах и грудь имеющего настолько широкую и мощную, что он ею легко мог молодые березки в стороны раздвинуть, волею слабопамятного художника переродилась в экстерьер буренки голштинской породы. И только огромные рога, старательно выписанные над массивной головой, имеющей добрые глаза и большой мокрый нос, выдавали в этом животном, больше напоминающем микроавтобус, поставленный на четыре толстые опоры, гордого повелителя среднерусских болот и перелесков. Масть, правда, была подобрана верно, и потому буро-коричневое животное с лопатообразными рогами над головой и большими добрыми глазами тамбовской буренки по совокупности признаков все ж таки выглядело лосем. Пусть и странным, но все-таки лосем.

Ну вот в него-то как раз, сердешного, я той самой пуговицей и зафинделил.

Свистнув у самого лица моего собеседника, пролетела она добрую половину комнаты в полсекунды и, разбив тонкое стекло, защищавшее картинку от окружающей среды, впилась в самую серединку коровообразного тела сохатого. Лось, нужно отдать ему должное, даже не вздрогнул. Ну дырка и дырка, подумаешь! Одной больше, одной меньше… Не встрепенулся даже! Чего о моем собеседнике не скажешь. Он, болезный, своего счастья по-прежнему о двух глазах оставаться не понимая, занервничал очень сильно и с дивана, на котором супротив меня для переговоров уселся, в один миг на пол скатился и тушку, ничуть не меньшую моей по размерам, под этот диван засунуть постарался.

Диван был невысоким, и потому под него даже швабра, дабы пыль вековую вытереть, не пролезала. Чего уж про дяденьку упитанного говорить? Он так же, как и швабра, пыль из-под дивана извлечь не мог ни в какую. Как ни старался. И даже пред лицом очевидного факта, что он в этот зазор не помещается, попыток своих мой уважаемый визави не оставил. Лезет под диван и звонко так «Охрана!!!» орет. На помощь зовет, стало быть, а вот для чего, не понятно. То ли за тем, чтобы ему диван немного приподняли и он в прохладной сени вольготно понежиться смог, то ли оттого, что решил уважаемый, будто на него вот прямо сейчас огнестрельное покушение произведено было. Я так думаю, в тенек ему очень захотелось, потому как второе маловероятно.

Охрана у этого большого товарища удивительно юркой и расторопной оказалась. И десяти секунд не прошло, как прибежали сразу три огромных амбала в черных костюмах и ну давай во все стороны пистолетами тыкать и своими накачанными телесами орущего поддиванника от интерьера прикрывать. Обороняют, значит. А тот, убедившись в том, что живой и что сегодня уже по-другому не будет, в себя малость пришел и на меня охрану свою напустил.

– Вот этот вот, – говорит, – жуткое преступление супротив моей персоны задумал и тайное оружие скрытно на переговоры с собой принес!

Говорит так, глазами в гневе сверкает и в меня все время пальчиком тычет.

– Его, – говорит, – по голове стукните немедленно и в милицию вместе с оружием сдайте, дабы в порядочных людей стрелять больше неповадно было!

Ну а они что? Они парни подневольные. Меня, от произошедшего сильно обескураженного и немного дар речи потерявшего, ухватили с двух сторон и давай на мне тайное оружие искать. Юрко так, профессионально… Ну и, как того следовало ожидать, не нашли ничего.

– Нету, – говорят, – товарищ кормилец ты наш, у супостата этого никаких вооружений. Даже ножичка, – говорят, – перочинного у него с собой не обнаружилось, и потому в милицию его сдавать ни резону, ни поводов у нас пока что нету.

Сказали так и меня из мощных объятий на свободу выпустили.

Тем успокоившись, что оружия на мне не найдено было, мой сопереговорщик с пыльного ковра поднялся, брюки, малость запачкавшиеся, отряхнул и учтиво сообщил мне, что в сложившихся обстоятельствах продолжение нашего негоциантства представляется туманным и довольно-таки затруднительным. Так и сказал: «Хрен тебе, а не сделка!» – на самом деле употребив вместо слова, обозначающего корнеплод, иное, емко умещающееся всего в трех буквах.

Ну, хрен так хрен, подумалось мне. Хорошо, что хоть самого не убили. А ведь могли! Парни вон какие решительные. На все способные. Подумал, макушку в задумчивости почесал и, в пояс всем четверым поклонившись, побрел на выход, прикрывая выпавшее из рубашки пузо портфелем, в котором так и не оказалось заветного контракта.

Вот какой случай произошел, товарищи дорогие, после которого я внутренние диалоги на тему «а может, не надо?» и «может, само рассосется?» категорически прекратил и, уже ни одной секунды не медля, решил: нужно срочно худеть, потому как это наверняка и для здоровья пользительно, и для кармана не так убыточно.

Задумался я, метод похудения выбирая, и немного в растерянность впал. Их же, методов этих, вон разнообразие какое! Пойди разберись, какой из них мою раздавшуюся тушку в границы 1988 года вернет. Что из всего арсенала средств, человечеством для похудания придуманного, для достижения моих персональных целей и лучше подходит, и быстрее всего сработает?

А быстрее действительно нужно.

Потому как, если бы так и дальше пошло, пришлось бы мне не только костюмы и сорочки новые покупать, но и машину поменять всенепременно. Старая в плечах жать начала, понимаешь. Я уже очень близко к тому подошел, чтобы процесс моей погрузки в любимое авто стал похож на то, будто не сажусь я в автомобиль с грацией Джеймса Бонда, элегантно позвоночник выгнув, а пыхтя и потея, угловатую и тяжелую шубу на себя натягиваю. В жаркое июльское пекло натягиваю. И по всему видать, шуба в некоторых местах – под мышками, например – уже потихоньку маловатой становиться начала. Так что хочешь не хочешь, а решаться на что-то время приспело и, дабы не усугублять, прямо сейчас с методикой похудения определяться нужно.

Ну, нужно так нужно. Я же и не против вовсе.

В затылке немного для прояснения в уме почесал и к осознанному выбору приступил. Подумал маленько и к закономерному выводу пришел, что как ни крути, а основных методов, которые гарантированного результата добиться позволяют, всего-навсего с парочку и будет. Тут и спорить даже не приходится. Так уж физиология у человека испокон веку устроена, что для худощавого телосложения всего-то-навсего и нужно, что меньше кушать и больше двигаться. Или больше двигаться и при этом мало кушать. Ага, именно так – и ни больше ни меньше.

Все мои други-сотоварищи, которые внимательно за моей весовой эволюцией наблюдали, так мне прямо и говорили: «Ты, – говорят, – Семёныч, жри поменьше, а то уже сильно бегемота из московского зоопарка напоминать начинаешь. Особенно в профиль. А еще, – говорят, – ты двигаться начни, а то попой в кресло врастешь, и ноги отвалятся к чертовой бабушке. За ненадобностью». Бывало так, что и по десять раз на дню одно и то же говорили, зануды!

Ну, это они, я так думаю, из зависти. Я в этом доподлинно уверен. Смотрят на мою лучезарную физию, щеками уши заслоняющую и здоровым пурпуром окружающую атмосферу озаряющую, и завидуют. Однако и так еще может быть, что не завидуют, а, напротив, о здоровье моем пекутся и советы всякие, вполне себе разумные, как следует подумав, мне выдают. Но советы советами, а жизнь-то – она одна! Ну как же так может быть, товарищи вы мои дорогие, чтобы жить и при этом не кушать вовсе? Это же получается, что ни одной котлеточки с ломтиком ситного или, там, рульки свиной с картошечкой, до хрустящей корочки поджаренной, теперь ни-ни? Ни одного шашлычка, соком истекающего, или стейка грамм на шестьсот теперь, получается, не употреби ни разу? И даже плова прекрасного в паре с косушкой лагмана наваристого ни в коем случае не покушай?

Да это же нонсенс, друзья мои! Абсурд и обструкция! Так нормальный человек жить ни за что не должен. Ни один нормальный человек такого зверства над собой не заслужил! Да что там нормальный, так даже мне жить не полагается! Я же таким макаром совсем голодный и расстроенный стану, а это очень вредно для меня и сильно опасно для окружающих. Вы сами-то поостереглись бы, советчики хреновы. Над последствиями подумали бы как следует и поостереглись.

Ко мне же, сильно оголодавшему, в кабинет входить куда как опаснее, чем по весне к медведю в берлогу лезть, предварительно тельце свое питательным салом с ног до головы измазав, и тому медведю, каковой спросонья глаза продирает, дулями в нос тыкать и громко: «Накося выкуси!» – выкрикивать. В таком ракурсе в моем кабинете «разрешите доложить» только до слога «ши» договорить успеете. И что? Оно вам надо? Оно вам не надо.

Так что уж увольте, милостивые государи-диетологи, не мой это метод, ох, не мой. Я от кусочка тортика да под чаек с сахарком в угоду превратному общественному мнению про бегемотов – ошибочному, я так думаю – отказываться никак не буду. Не дождетесь! Уж лучше я тогда побольше двигаться стану. В три раза больше обычного. В прямом смысле слова живота своего на это не щадя, но процесс «как следует покушать» на паузу ни в коем случае ставить не стану.

Тем паче, что активно телом двигаться мне и не в новинку вовсе.

Вы же, наверное, не знаете, но я же, когда молодой был, так был спортсмен. Что вы! Я изумительный спортсмен был. Подвижный и разносторонний. Такого вида спорта не было, чтоб я им как следует не занялся. И футбол, и баскетбол, и шахматы, там, разные с бадминтонами, и даже из лука спортивного стрельнуть несколько раз удосужился.

И во всяком спорте я высот необычайных добивался. Невероятных, прямо скажем, высот. Кубков, правда, с медалями золотыми или званий каких заслуженных получить практически нигде не удалось, но много полезного я из тех спортивных занятий для себя вынес. От футбола, допустим, у меня не только добрые воспоминания и уверенность в том, что «„Пахтакор“ – чемпион!», остались, нет. У меня еще и футболок парочка, пусть и застиранных, и трусы спортивные, и гетры в полоску черно-белую от тех футбольных тренировок в материальной памяти сохранились. А еще стрелы разнообразные, яркими перьями обклеенные, сами перья, а также лук спортивный, почти что исправный, от многолетних занятий стрельбой из этого благородного оружия мне на долгую память достались.

Но выгоднее всего велоспортом позаниматься получилось. Два месяца прогулок журавлиным клином под громогласные команды неугомонного тренера, позади на мотоцикле «Урал» катающегося, и вуаля – почти новенький шестискоростной «Спорт» в моем собственном распоряжении у меня же дома в полезном остатке оказался. Правда, в отличие от трусов, гетр и лука, велосипед в моем полном распоряжении недолго прожил. Тренер мотоциклетный, как оказалось, за велосипеды, безвозмездно тренирующимся розданные, перед государством, все это из своего кармана оплатившим, персональную ответственность нес. Вплоть до расстрела за разбазаривание социалистической собственности и народного достояния, выразившееся в растрате вверенного спортивного инвентаря и имущества.

Потому где-то через полгода, когда ему за государственную собственность отчет держать время пришло, он в то, что я почти смертельно приболел и потому на тренировки приезжать ну никак не могу, верить перестал. Перестал и на своем зеленом моточуде, на каждой кочке пустой люлькой грохоча, ко мне за спортивным имуществом заявился. Ничего не поделаешь, пришлось отдавать. Отдал, но вечную память о своих спортивных достижениях на ниве велоспорта сохранил, конечно же. Так что, как вы сами теперь ясно видите, перспективы «активного образа жизни» и «здоровья в движении» меня, конечно же, не напугали ни разу.

В общем, собравшись с духом и придя к окончательному решению, что пора начинать худеть, я, не убоявшись физических активностей, еще раз задумался над тем, чего бы такого предпринять, чтобы излишние килограммы очень быстро сгорели в топке энергетических расходов спортивно утруждающегося тела. Думал, думал и в конце концов решил – бегать нужно. Обязательно бегать, не дожидаясь ста восьмидесяти килограмм на весах и своей собственной гравитации, из-за которой вкруг талии мелкие предметы, как искусственные спутники меня, по устойчивой орбите вращаться начнут.

Тут, если как следует вдуматься и на опыт человечества внимательно посмотреть, только одно и получается – от него родимого, от бега, вся польза и развитие современной цивилизации произошли. Ну, вот вы сами посудите, товарищи дорогие, что бы с нами такое стало, не умей наш древний предок от саблезубого тигра вовремя убежать и где-нибудь в подъезде от неприятного поедания себя спрятаться? А ничего хорошего и не стало бы. Только те и выжили бы, что на высоком дереве сидеть умеют и за ветки окружающие как следует хвостом держаться. Это, стало быть, для того, чтобы невзначай к тому самому тигру на обеденный стол с родимого дерева не свалиться. Ну, так они с тех пор практически неизменными и выжили. До сих пор по деревьям и лазают. Всевозможными бананами с орехами пробавляются и с удовольствием в зоопарках нам, тем, которые от интеллектуальных бегунов произошли, в вычурных позах свою радость встречи демонстрируют.

Или, предположим, что произошло бы, если бы те, которые от тигра смыться умудрились и потому выжили благополучно, за оленем высококалорийным для собственного пропитания промчаться навыка не имели? Да это же чисто беда и расстройство! Так впроголодь и жили бы, корешками да улитками свое несчастное существование поддерживая. Ан нет, умели же! Умели и бегали. И так исправно бегали, что не только оленя высококалорийного, но еще и лошадь скаковую с собакой напуганной догнать в свое время умудрились.

Лошадь, которую из-за сытости, от оленя полученной, кушать в тот день не стали и за неимением лучшего применения к другим хозяйственным нуждам приспособили. А собаку, как только догнали, сразу на веревку привязали и весело лаять заставили. Чтобы, следовательно, в домовом хозяйстве звуковой оповещатель присутствовал. И только потом, когда себе полную продовольственную безопасность за счет бегательных навыков обеспечили, к поеданию улиток, корешков и ни в чем не повинных собачек приступили. Но это такое… Все больше от необразованности так поступали да от жира бесились.

А вот еще пример, ко всем временам справедливо относящийся: за девушкой, с которой счастливые семейные узы заключить собрался, ой как побегать-поноситься нужно! Они же, девушки эти, для совместного проживания и примерного домостроя пригодные, не на каждом углу валяются, с каменным терпением претендентов на собственные руки и сердце дожидаясь, нет. Они по окружающему пространству непрерывно в разные стороны перемещаются, и, даже если тебе сильно повезло и ты такую заприметил-таки, бегать тебе, родимый, за ней еще и бегать! Затем бегать, чтоб ее внимание привлечь и постараться в ее представлениях с идеальным образом отца семейства совпасть, а уже потом и доступ к матримониальным процедурам получить. А у них же представления у всех вон какие! С небоскреб! Им же просто так, на диванчике полеживая или у компа просиживая, в душу не залезешь и в мужья не проберешься. Набегаешься, одним словом.

А вот, к примеру, у свободолюбивых жителей бескрайних степей такая красавица, к которой со всех сторон женихов поднавалило, еще и на коня, когда-то предками в пешей рысце догнанного, вскочит, «Ар-р-ри ви дерчи!» – претендентам на нерусском языке прокричит и в цветущую даль умчится. Только разве что пыль столбом взовьется. А ты типа догоняй, милый, шевели копытцами, а иначе не видать тебе семейного счастья под сводами родной юрты. И что тут делать? Догоняет, конечно же. Ну, не бегом, естественно, нет. Тут на втором скакуне вслед умчавшейся Гульмире, или Амине, или Балнуре, не менее прекрасной, в предвкушении радостей семейного быта шлепать требуется. А все потому, что в наши времена кони не в пример быстрее первобытных стали и их теперь на своих двоих догнать весьма затруднительно.

Ну и вот, догонит, значится, такой воздыхатель потенциальную невесту и по старой традиции прямо на скаку в щечку поцеловать прицелится. И тут ка-а-а-ак огребет камчой по башке! Да не раз! Да со всем усердием! Сюрприз, однако, получается. Но нет, вы тут ничего плохого не подумайте, это девушка так свою радость и восхищение выказывает. «Молодец типа, батыр! Быстро скачешь и многого, судя по твоим вожделеющим глазенкам, от семейного быта получить планируешь. А потому, будь любезен, получи фунт изюма и пять копеек на орехи в виде поощрения и обещания будущих благ и прелестей супружеского долга!» Но это мелочь. Это частность и традиция народная. Но от нее, однако же, ни в коем случае отходить нельзя, потому как национальную аутентичность запросто утерять можно. Ну вот и не отходят, так по всей степи пред свадьбой на конях с плетками и носятся. Не все, конечно носятся, но некоторые, из особо аутентичных, каковых еще в достатке осталось, в удовольствии таком себе никогда не отказывают.

А вы себе представляете, что такого случилось бы, если бы в свое время ни мы, люди замечательные, ни они, кони быстроногие, бегать не научились? Да повымирали бы к чертовой бабушке без малейшей надежды на размножение естественным путем! Так что, как вы сами теперь видеть можете, без трусцы животворящей ни человечества высокоразвитого, ни природы многообразной на земном шаре и не состоялось бы вовсе. Ну а уж если он, бег этот всемогущий, все сущее вокруг себя сотворить смог, то с моими лишними килограммами ему справиться – все одно что плюнуть и растереть. В один миг и плюнет, и разотрет!

Ну и потому еще именно побегать обязательно требуется, что ничего особенно новенького лично для меня в таком занятном времяпрепровождении нет. Как я уже сказал, в молодости своей замечательной я очень многими видами спорта занимался. Сильно многими. Да практически всеми, на тот момент физкультурному сообществу известными. И даже парочкой таких занимался, которые не просто в программу Олимпийских игр еще не попали, но для которых еще даже общепринятого названия не придумали и правил не утвердили.

Но в основном я бегал, конечно же.

Я очень хорошо бегал. Пыль по обочинам взметалась и птиц с веток сдувало, как я бегал! Я когда бежал, автобусы маршрутные к обочинам прижимались, на всякий случай останавливались и мне торжественно сигналили. А народ восторженный, на улицах в это время прохлаждавшийся, «Ура!» мне кричал и в воздух чепчики подбрасывал. Радовался народ тому, что такой бегун замечательный в их городе обитает и по их родным улицам триумфальные пробежки устраивает.

Да сам Абебе Бикила[10] моим беговым стилем восхищался и всем остальным бегунам говаривал, бывало, что он мне, мустангу быстроногому, немного белой завистью завидует. Да я так бегал, что, если на пробежку выходил, так меньше ста километров за раз не пробегал! А то и все сто десять! Однажды на бегу я так глубоко задумался и в мыслях своих счет километрам потерял, что только в Ташкенте остановился. Прямо посреди Красной площади, которая теперь Мустакиллик называется. Назад на поезде ехать пришлось. Почти сутки! Да-а-а… Это вот такой вот я славный бегун был, товарищи дорогие. Выдающийся!

Так что, ежели все человеческое прошлое и мой славный опыт вместе сложить и в расчет взять, получается, что мое похудевшее и стройное будущее совсем недалеко располагается. Только руку протяни. Вернее, только ногами пробегись. «Это же за две пробежки три килограмма сбросить можно, как Бог свят!» – подумалось мне. «А ежели так с недельку по улицам поноситься, да еще и каждый день, так все тридцать как с гуся вода!» – подумалось мне еще раз.

И, кстати, в беге трусцой в том еще мною польза дополнительная усматривалась, что на спортивный инвентарь тратиться нужды особой не было. Это тебе не «Формула-1» или королевские скачки в Дубае, где и болид, и конь примерно одинаково стоят – в два раза больше, чем годовой бюджет Республики Таджикистан. Причем каждый по два годовых бюджета. И это без учета стоимости летней резины и запасных подков.

Трусца – это вам не большой теннис, где для участия в Кубке Дэвиса тебе такую ракетку иметь нужно, что она в сложности производства сильно мудренее самолета «Боинг» будет. Ну и стоит она, ракетка эта, так же как тот самый самолет. Трусца – это даже не всенародно любимый хоккей, где на третьяках да овечкиных всякого дорогого, как на новогодней елке, по самую верхушку понадето! И это я еще про коньки не говорю, нет. Те коньки при желании на «Жигули» свежего года выпуска поменять можно. Я про их вещевую амуницию рассуждаю. Там на каждом парнишке, что по льду за резиновым кружочком с изогнутой палкой бегает, такое количество всевозможной одежи и защитных приспособлений напялено, что, ежели за каждую вещицу хотя бы по сто рублей выручить, так можно на приличный спальный гарнитур собрать. Иностранный. Чешский!

А тут, в беге животворящем, ну совсем же другая история! Кроссовки, коих по нынешним временам у каждого дома не одна пара сыщется, на ноги привычным движением натянул, футболку, которую насквозь пропотеть не жалко, на вершину организма напялил, шорты или трусы какие, которые на стринги не похожи, снизу поддел, и все – ты во всеоружии и полной готовности.

Нет, ну бывают, конечно, люди, которые к вопросу бегового одеяния вдумчиво и с кошельком, настежь распахнутым, подходят. Таких изысканных миллионщиков простыми сатиновыми трусами не удовлетворишь. Таким для утренней пробежки побольше специальной одежды обязательно требуется. Они, транжиры эти, так для спортивного бега прибарахляются, будто не по улице пробежаться хотят, а на прием к британской королеве сходить вознамерились или, на худой конец, сегодня вечером в Венскую оперу на собственном самолете летят. И потому никак им невозможно в обычном к королеве идти или в опере «Тоску» выслушивать! Это же «фу-у-у-у!» и «моветон!». Ну, а раз так, то нужно немедленно поехать и срочным образом все самое дорогое и самое спортивное-преспортивное прикупить, и только потом себе в этом по утрам бегать позволить.

И ведь едут!

Приедут и ходят между полок магазиновых, богатством спортивной амуниции манящих. Тщательно свой спортивный образ из обозреваемых предметов в уме складывают. Так тщательно, что иногда на это до трех дней уходит. А то и месяц. Легко! А как вы хотели? Чтоб вот так вот сразу пришел, увидел, прикупил? Так только бедные духом да обделенные вкусом поступают, а им, таким возвышенным и утонченным, так себя вести ни в коем случае нельзя. Потому и времени много тратится, что все тщательно взвешивать и продумывать требуется. И примерять. Обязательно примерять! А ну как вместо беговых кроссовок по неосмотрительности какие-нибудь повседневные купишь? Или еще того хуже – тапочки для фитнеса по случайной невнимательности приобретешь? И как потом в этих, для фитнеса предназначенных, грациозной ланью по парковым дорожкам носиться? Никак, получается. И это только про обувь. А теперь представьте себе, как тяжело и ответственно текстильную часть спортивного наряда выбирать. Там же вариантов не в пример больше. Раз в тысячу.

А еще этим людям, таким замечательным вкусом одаренным, помимо моделей подходящих, на фигуре как вторая кожа сидящих, нужно же и в цветовой гармонии ни в коем случае не ошибиться. А ну как впопыхах «светофор» приобретешь и будешь потом народ, за тобой, таким спортивным, наблюдающий, во все тридцать два зуба смешить? Такого позора допустить никак нельзя. Оттого и мучаются, сердешные, время и нервы тратят, но своего добиваются-таки. Денег кучку средних размеров потратят, несколько комплектов «на всякий случай» прикупят и только потом в погоню за здоровьем легким бегом припустятся. И это так, всего в двух словах обо всех и обобщенно. О том, как барышни к этому процессу подходят, отдельно нужно рассказывать, и я в каком-нибудь другом месте об этом вам попозже поведаю.

М-да…

Но ведь я-то не таков! У меня-то все есть. И кроссовки вполне себе подходящие, и синие трусы системы «семейные», и футболки в нескольких экземплярах чисто отстиранной стопочкой в шкафу своего часа дожидаются. Так что сплошная выгода и прекрасный вид спорта, к которому приступать нужно незамедлительно. «Побегу, – решил я, – обязательно побегу. Вот ка-а-ак встану завтра с утра пораньше и ка-а-ак побегу! Встану, во все чистое оденусь и побегу!»

Сказано – сделано. И встал, и оделся, и даже в таком спортивном виде на улицу вышел. А нужно сказать, что дело в самой средине весны происходило и на улице ранним утром еще не так уж и жарко было. Травка зелененькая уже плотным ковром газоны и пустоши укрыла, а вот яблони с вишнями цвести пока наотрез отказывались. По причине утренней свежести, которая иногда еще близко к нулю подбиралась, отказывались. Лужи, конечно, льдом уже не затягивало, да и сугробы практически полностью растаяли, но чтоб вот так, в одних трусах и футболочке на голое тельце, на открытом пространстве постоять, так это нет – это неуютно. И ноги мерзнут, и под мышками дискомфорт, и в носу малость пощипывает.

Я же, как истинный герой и самоотверженный спортсмен, этими природными катаклизмами стоически пренебрег и, как правильно ноги во время бега переставлять и руками помахивать, в памяти своей воскрешая, замер в паузе непродолжительной, туманную даль задумчивым взглядом рассматривая. Стою, в общем, мерзну. Минут через пятнадцать простоя сам себе думаю: «Если прямо сейчас не помчусь, то замерзну. Совершенно точно замерзну. Засну, как полярник средь бескрайних торосов Северного полюса, и помру, так о себе славной памяти в просвещенном человечестве и не оставив. Помру окончательно и бесповоротно. А потому, чтоб такой ненужной неприятности не случилось, теперь, блин, бежать нужно!» Подумал так, просвещенное человечество пожалел и побежал. Как миленький побежал.

И даже, как, в принципе, и ожидалось, уже с первого шага в организм радость от движения вливаться начала. А я знай себе бегу. Ноги застоявшиеся с правой на левую переставляю и каждой клеточкой ощущаю, как она, эта «радость в движении», тоненьким ручейком вливается и мне веру в худощавое будущее вместе с собой несет. «Вот, – думаю, – скоро, уже очень скоро останется от тебя, Семёныч, если уж не четверть прежних весовых достижений, то совершенно точно меньшая половина! И станешь ты, Семёныч, – продолжил я полет фантазийной мысли, – сам из себя такой весь стройный и звонкий, что ни в сказке сказать, ни пером описать. На Алена Делона или молодого Бельмондо со стороны похожий. Не отличить!» Тут главное – не лениться, тут главное – ноги переставлять и ручками в ритм покачивать, кулачки для надежности покрепче сжав, и тогда совершенно точно – и Делон, и Бельмондо. Ну, я-то так и делаю же! Я-то умудренный, мне-то кулачки на бегу сжимать не впервой, и потому тут дело только за Делоном с Бельмондо осталось.

Бегу…

Подошвами скромного сорок третьего о бренную землю со всего размаха шлепаю и радуюсь, что кроссовки современные – это тебе не сапоги кирзовые, где из всех премудростей сапожного дела только супинатор наиболее технологичным выглядит. В этих-то, прекрасных, и материалы тебе аэрокосмические, и дизайн умопомрачительный, и гели специальные, противоударные, в подошву закачаны. А сама подошва такую форму имеет, что, если ею вокруг земного шара протопать, так усталость в нижних конечностях только ближе к финишу наступит. А то и вообще может не наступить. Это от того зависит, как вы вкруг земли-матушки пойдете… А шнурки? Тут только за шнурки можно Родину продать! Да такие шнурки, если хотите, по музеям с надписью «Чудеса современности и непревзойденной техники, служащей во благо человечества» выставлять можно. Так они искусно связаны и такой замечательный вид имеют, что во времена оные многие цари да падишахи разные такими шнурками свои парадные мундиры с удовольствием украсили бы. В виде аксельбантов. В таких шнурках бегать сам Бог велел! Так что бегу, раз уж Боженька повелел, ноги, как уже сказано, в противофазе друг другу переставляю и чувствую, что волна повального здоровья если еще и не накрыла с головой, то уже совсем скоро это сделает, потому как она совсем уже близко, на подходе.

Но потом по какой-то невнятной причине, вопреки всем законам логики и физиологии человеческого организма, расправившиеся было легкие кислород из воздуха, их туго надувшего, впитывать перестали. Просто вширь, как баскетбольные мячи, раздулись, барабанную упругость приобрели и вот-вот на спине ребра сломать обещают, но кислород не впитывают. Ни капельки! И даже напротив, такое ощущение складывается, что ненавидят его очень, а потому из всего организма высасывают и за ненадобностью на улицу вышвыривают. Как нечто ненужное и совершенно чужеродное.

Но это, может быть, он, кислород животворящий, для легких чужеродный, а вот для всего остального организма он очень и очень даже нужный. Без него и мышца ногу не сгибает, и кулачок сжатым не держится, и мозг о том, в какую сторону всему организму дальше бежать, думать никак не может. Мозг без кислорода, если честно, думать совсем не может. Ни о чем. Только разве что медитирует, зараза такая. От глаз, ушей и носа отключается, в своем уютном подчерепном пространстве окукливается и всякую несуразицу сам себе представлять начинает.

Я так думаю, что первыми про такую его особенность когда-то древние индусы прознали. Прознали и по сей день на удивление всему миру используют. Как это у них получилось, я только предполагать могу, но есть у меня сильное подозрение, что на какого-нибудь йога, в позе Супта Баддха Конасана посреди пальмовой растительности на травке задремавшего, слон присел.

А что? Очень даже может быть. Спит себе смуглый дядька, на травке изумрудной вольготно развалившись, мирно носом пузыри пускает и никого из всей Индии даже пальцем не трогает. Ножки крендельком в сторону подмышек подвернул и на худеньком животе ручонки в надежном замочке сцепил. Спит и о несбыточном просветлении и полнейшем отрешении от всего мирского мечтает. Потому несбыточном, что не приходит оно к нему никак. И к нему не приходит, и ко всем его коллегам по йоговому цеху идти ни в какую не желает. Вот уже три тысячи лет в каких только позах ни утруждаются и каких только гимнов торжественных ни поют, а все не приходит к ним бодхи желанное. Ну, или нирвана какая-нибудь, пусть даже самая плохонькая, завалящая. Они уже и на такую с удовольствием согласились бы, но нет же, никак не идет. Гадина неприятная!

Оттого и расслабились они всем индийским кагалом, на безнадежное дело достижения просветления уже почти рукой махнув, а в такие важные моменты, как искривление тела в йоговых позициях, даже посапывать себе позволять начали. Вот и этот, в трусах из полотенца мирно на пленэре дрыхнущий, видимо, из тех самых безответственных и маловерных оказался – уснул прямо посередь производственного процесса. А еще, видать, и потому уснул, что тропическая жара сморила, да и поза, им принятая, честно сказать, не самая сложная и просветляющая, а потому к крепкому сну шибко располагает.

Это тебе не Йоганидрасана какая-нибудь, в которой с первого взгляда и не поймешь, куда это человек, в странный и с виду неприличный узел завязавшись, свою голову приспособить норовит, нет. В этой Конасане, в которой наш индус уснуть изволил, таких сложностей с вывихами суставов и разрывами связок, почитай, почти что и нету. Знай себе на спине полеживай, пальцами ног подмышки почесывай и в нирвану провалиться норови. Ну, вот он и норовил. Норовил, норовил и в конце концов притомился. Притомился и окончательно уснул, бедняга. И ничего ведь в этом страшного нет. Ну спит себе индийский человек, немного странно ноги подогнув, так и пусть себе спит. Ничего предосудительного. Мало ли кто чего во сне неловко подогнуть может. Так что спи себе, дорогой товарищ с исконно индийским именем Аштавара, и пусть тебе приснится крейсер «Аврора» в час, когда утро встает над Невой…

И ведь поспал бы, с боку на бок ни разу не перевернувшись, проснулся бы и совершенно свежим, с трогательными воспоминаниями о Северной Пальмире и революционном корабле к себе домой пошел бы. Ну, может быть, мелочь какая незначительная, на которую и внимания обращать не стоит, случиться могла. Мангуст, например, палец на ноге отъел бы, или кобра безобидная в середину туловища в виде шутки укусила бы. Так это же ничего! Такое, почитай, почти что каждый день случается. О таком уже к вечеру помнить перестают. А вот со слоном нет, со слоном не всегда оказия подвернуться может. Тут, что называется, под счастливой звездой родиться надобно. Такого счастья в их йоговом, но сплоченном сообществе за последние пару тысяч лет еще ни одного раза не случалось.

Ну а тут свезло наконец-то, и на их йоговую удачу нужный слон в аккурат рядом со спящим Аштаварой по окрестностям шастал. Этот ушастый от своего родного табуна с полгода назад отбился и теперь по окраинам деревень на мусорках пропитание добывал. Так оно проще, чем носом землю рыть и лбом деревья валить, чтоб потом корешков каких, не очень-то и питательных, или верхних листиков с поваленной акации пожевать. Ну и вот, бродит, стало быть, ушастый по деревенским околицам, хоботом чувствительным мусорные баки изнутри ощупывает и остатки недоеденных гамбургеров да позавчерашних борщей выискивает. Найдет, пару минут порадуется, да и жует потом все найденное в некоторой задумчивости. Дармовую калорию потребляет.

Ну а в этот раз ему особенно свезло – большая банка из-под майонеза в наследство досталась. Здоровенная такая, литра на три. И по стенкам с донышком соуса народного в виде остатка недоеденного еще на четверть тазика оливье размазано. Недоскребли деревенские жители. Ложки, видать, у них маловаты. Прапрадедушка ушастого Дамбо в банку заветную повнимательнее всмотрелся, ее богатый внутренний мир изучая, и сообразил, что и у него ничего путного не получится, поскольку его персональная ложка также короткий черенок имеет. Да у него, если честно, совсем ложки нету! И потому на то, чтоб остатки питательного майонеза кончиком носа из банки наковырять, ему где-нибудь уединиться нужно да в тишине и покое над процессом как следует попотеть. Ну, вот он, банку заветную под мышку прихватив, ровно для этого в сторону зеленых насаждений и побрел. Подальше от жилья человеческого, потому как эти, прямоходящие, заприметив, как он жирный соус на свет Божий извлекает, в зависти своей неисчерпаемой еще и отобрать могут. Ну их!

Прибрел и, продолжая банку в глубокой задумчивости рассматривать, попой на прохладный газон приземлился. Сидючи и думать, и в банке ковырять завсегда сподручнее. Но так, однако, случилось, что не только слону оголодавшему на этом пятачке уединенном с майонезом разбираться, но и йогу страждущему позы вычурные в упражнениях разнообразных принимать удобно было до невозможности. Оттого-то и встретились в единой пространственной точке мирно посапывающий Аштавара и грузная попа слона-отщепенца.

Говоря по правде, попа этой встречи поначалу не заметила даже. Мало ли на какие бревна и иные поверхности ее владельцу время от времени приседать приходится? Бывало, и баобабы попадались, и акации, и агавы всяческие, и даже кактусы иногда подворачивались. Все стерпелось, ко всему шкура огрубевшая привыкла и острые колкости от древесной растительности на свой счет принимать уже давно перестала. Так что это, скорее мягкое и податливое, нежели твердое и упругое, из себя никаких проблем или поводов для удивления не представляло вовсе. Ну, сели и сели. Сиди себе, лучший друг индийского махараджи, с майонезной проблемой не спеша разбирайся.

Про йога того же сказать совсем не получилось бы. Непривычный он был, чтоб ему слоны всяческие ровно посреди сакрально-ведического сна на всю поверхность тела присаживались. Нет, ну так чтобы орел или бабуинов парочка – такое, конечно, бывало. И не один раз. Но чтоб шесть тонн живого мяса, в пластиковую банку, как в телескоп, взирающие и для приличия хвостик в сторону оттопырившие, да со всего маху взяли и уселись, такого допрежь ни разу не происходило. Никогда. И вот случилось-таки: закаленное годами йогических камланий тельце гибкого и смуглого эстета в не очень чистой набедренной повязке, скрученной из полотенца отеля «Мумбаи Лакшери», столкнулось с хорошо откормленной массой тела самого большого млекопитающего. Сухопутного, конечно же…

«При чем тут кислородное голодание, индийское просветление и твой бег рысцой? Ты что, заговариваться уже начал, Семёныч?» – спросите вы. А я вам так отвечу: «Не печальтесь, товарищи дорогие! Тут все и при всем. Вы, если ругаться и глупостей говорить не станете, сейчас все сами доподлинно поймете».

Они же, йоги упомянутые, от славного воссоединения слоновьего филея с человеческим организмом много полезного в свое пользование получили. Они же, как я уже и говорил, до того момента уже несколько сотен лет путей, что к просветлению ведут, но желательно так, чтоб помирать необязательно было, искали, но никак найти не могли. А тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло – получите, распишитесь. То самое состояние нирваны и глубокого транса, до этого многими поколениями искомое, но так и не обретенное, к Аштаваре Кришнаитовичу вместе со слоновьей попой пришло ярко и незабываемо.

А дело тут в том, что иссушенное в неустанных постах тело йогического мудреца под давлением слоновьей массы не сломалось и не расплющилось, как того и следовало бы от нормального человеческого тельца ожидать, но лишь хрустнуло немного в районе седьмого позвонка и, будучи немножечко в лепешечку сдавленным, все ненужное из себя вытолкнуло. Все и без всякого исключения.

Ну, положим, нас остатки йогового обеда, из одного кокоса, полсвязки бананов и двух горсток орехов состоявшего, в данном контексте не сильно интересуют. И даже то не интересует, из какой именно части Аштаварового организма эта диетическая пища на волю раньше положенного срока выскочила. Нас газы интересуют. И то не все. А только те исключительно, которые в себе животворный кислород содержат. Ну, то есть только те, каковые до слоновьего приземления исключительно в Аштаваровых легких находились. Кишечник же и все его содержимое нам в принципе не интересны.

Ну, так вот, вылетел из Аштаваровых легких весь воздух без остатка, и для мозга его под давлением слонового авторитета в плане кислородного пропитания полный голод наступил. И не какой-нибудь банальный, когда через два часа после плотного обеда еще парочку бутербродов скушать очень мечтается, а такой, от которого в животе уже вторую неделю бурчит и даже сухая древесина пищевую привлекательность приобретать начинает. В общем, как говорят настоящие моряки, – амба.

А с таким голодом шутить не нужно. Его всеми доступными средствами не допускать нужно, потому как иначе разные непредсказуемые последствия случиться могут. С голодом, который по причине недостатка питательных калорий наступает, все понятно, он многим хоть и не знаком лично, но хорошо в мировой литературе описан и в художественных фильмах ни один раз продемонстрирован. Тут ничего удивительного и непредсказуемого – сидишь себе, кушать хочешь и медленно угасаешь. До тех самых пор угасаешь, пока бараньей ноги с гречневой кашей как следует не употребишь. А как, значит, употребишь, так больше и не угасаешь вовсе. Все просто, все понятно.

С кислородным голоданием непонятно.

Говорят, будто бицепс какой или даже, может быть, мускулюс глютеус[11] от недостачи кислорода в какую-то неведомую анемию погружаются и вроде как даже со временем сильно неметь начинают. Неметь и тенденцию к отмиранию приобретать. Лично я достоверно не знаю. Не проверял. Но даже если оно так и есть на самом деле, то все это не сразу происходит и на отмирание глютеусу никак не меньше недели потребуется, а то и больше. Это смотря каких размеров сам глютеус. А вот с мозгом все как раз очень странно и все очень необъяснимо. Он, сердешный, как только свежий кислород получать перестает, так почти мгновенно, глютеуса не дожидаясь, такие фортели выбрасывать начинает, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

В таком состоянии он, кислородно-оголодавший, все остальное тело без своего неусыпного контроля и мудрого руководства оставляет, а владельцу своему, по какой-то причине теперь дышать отказывающемуся, на внутренний взор такое «кино» гнать начинает, что режиссер Иньярриту со своим человеком-птицей нервно в сторонке покуривает. И не один покуривает, а в обнимку с Кастанедой. А рядом с ними еще и приснопамятный Босх «козьей ножкой» попыхивает, из его же собственного «Сада наслаждений» плотно скрученной.

И ладно бы он, мозг многострадальный, что-то из того, что ему доподлинно известно и много раз видено-перевидено, на этот внутренний экран глазных яблок демонстрировал. Так нет же! Гонит, подлец, такую «киноленту», содержание и смысл которой исключительно с помощью психологов, астрологов, нумерологов и еще семи видов – логов с трудом разобрать можно.

Вот, допустим, жил себе на свете человек. Самый обычный человек. Жил-поживал и, допустим, всю сознательную жизнь токарем на заводе проработал. По выходным выпивал иногда, но больше трезвый образ жизни вел. Примерный и похвальный. Жену со временем завел и потом от нее пару ребятишек на свет Божий народил. Кроме станков токарных и жены на кухне, два раза море Чёрное видел, с удовольствием Штирлица по телевизору рассматривал и на весь остальной мир глазами Сенкевича время от времени поглядывал. При чтении книг или каких-нибудь иных литературно-периодических изданий познавательной и научной литературе особого предпочтения не отдавал. Ну, разве что учебники в средней школе в рамках образовательной программы целиком и полностью прочел, передовицы газеты «Известия» из номера в номер практически наизусть заучивал, да еще, пожалуй, «Руководство по эксплуатации станка 1Е65М» от корки до корки вызубрил. Хороший, одним словом, гражданин, прекрасный друг и товарищ, надежная опора для общества.

И что вы себе думаете, ему мозг предъявил, когда с ним нечаянная оказия по воздушному дефициту сложилась? Не шпиндель, почти законченную деталь вращающий, не жену родимую и не диктора центрального телевидения, товарища Игоря Леонидовича Кириллова, и даже не Штирлица с бутылкой коньяка в руке, нет. Ему как наяву в полном цвете и трехмерном объеме, со стереофоническим звуком и острым запахом селедки явился мексиканский Кетцалькоатль верхом на давно вымершем трицератопсе. Явился и на хорошем английском языке потребовал от токаря никогда больше не переплывать Баб-эль-Мандебский пролив на полиуретановом плоту по четвергам. Гневно глазом из-под цветастых перьев сверкнул, кулаком токарю погрозил и для верности и убедительности головой в разные стороны покрутил. Правда, потом, перейдя на китайский, добавил, что в остальные дни недели переплывать разрешается, и, пришпорив рогатого ящера, ускакал в оранжевое небо.

Стоит ли говорить о том, что бедный токарь ни английским, ни китайским языками не владел, а имя Пернатого змея из латиноамериканского эпоса не смог бы выговорить даже под глубоким гипнозом? И то еще говорить не стоит, что название пролива, протекающего между Джибути и Йеменом, для нормального трудового человека, больше на русском языке говорить привыкшего, звучит как стыдное ругательство. Хотя, чего уж там греха таить, любил, конечно же, наш токарь во время производственных перекуров или возлияний на рабочем месте со своими товарищами по цеху об «бабэльмандебах» парочкой фантазий перекинуться. Но это уж не про пролив, это про другое…

Ну да ладно, не про токаря я сейчас. Я про историю возникновения кислородного голодания, если кто запутался и нить повествования из рук выронил, сейчас рассказываю.

Ну и вот, оказался, значит, просветления страждущий йог к своей удаче в аккурат на трапезном месте слона, отчего и случилась с ним такая полезная гипоксия. И нужно сказать, что для обогащения галлюциногенных фантазий голодающего мозга у йога этого знаний насчет всяких миров запредельных и войн божественных куда как побольше было, чем у токаря упомянутого. Да и откуда у токаря им взяться-то? Он, токарь, из всех индийских премудростей ничего, кроме Камасутры, не читывал, да и ту дальше первых двух глав не осилил, потому как в практических занятиях тазобедренный сустав вывихнул. А йог-то так нет! Он же и Веды, дабы здоровый образ правильно вести, от крышки до крышки проштудировал, и Упанишады с Пуранами, почитай, с любого места цитировать мог. А уж «Махабхарату» он буква в букву выучил, а «Бхагавад-гиту» даже во сне распевать мог. И мало того, что мог, он ее, гиту бхагаватову, достаточно часто во сне и затягивал. Жалостливо так. Фальцетом, ноты безжалостно перевирая. Но ведь пел же! Так что, как вы сами видеть можете, откуда фантазийного разнообразия черпануть мозгу йоговому было с избытком. Ну, вот он, видать, встречей со слоном окрыленный, и черпанул от всей души.

И так удачно черпанул, так позитивно, что явилась нашему индийскому товарищу картина, полная реальных подробностей и физических ощущений. Настолько реальных, что дальше уже и некуда, реальнее просто уже невозможно. Реальнее разве что большой молоток, на ногу уроненный. Там да, там все аспекты ощущений и мировосприятия настолько обостряются, что от радости даже поорать маленько хочется. А многие так даже и не стесняются, орут во все горло, нахлынувшим чувствам, стало быть, радуются. Но то молоток. Так себе, мелочь и несусветица. Нашему-то что посерьезнее прилетело. Цельный слон, почитай! Так что не до ора громогласного и не до воздыханий восторженных нашему йогу в тот момент сподобилось. Сильно не до них. Его, благодаря прекрасному стечению обстоятельств, а также кислородной недостаточности и мозгу, индийскими эпосами пропитанному, одним легким движением из нашей загаженной реальности в прекрасные поднебесные империи вознесло. Вот только что, всего-то пару мгновений назад, лежал себе человечек посреди индийских джунглей, ножки под себя крендельком подогнув, грязным тюрбаном из рваной простыни вокруг немытой головы обмотанный, служению Морфею предавался, и тут вдруг ра-а-а-а-аз – и на небеса вожделенные вознесся.

Стоит, вокруг себя удивленным взглядом окружающую реальность рассматривает. А она настолько реальна, что даже токарный Кетцалькоатль со своим динозавром просто размытой картинкой показались бы. Не реальность, а просто заглядение!

Тут тебе и облачные дворцы со сказочными замками во все стороны вдоль идеально ровных штрассе разбегаются, по обе стороны тех самых шоссе в порядке пронумерованных домовладений расположившись. И несть числа этим великолепным строениям! Многие, видать, из преставившихся при жизни своим праведным поведением и чистотой мыслей в загробных реалиях достойное жилье заслужили. Тут же, кстати, и ангелы, нашему йогу в его религиозных представлениях чуждые, вокруг этих замков на белоснежных крыльях парят, друг в друга из амурных луков постреливают и иногда в трубы конца света сигналы к отступлению трубят. А еще, что нашему индусу много ближе и понятнее, вместо тишины небесной, каковую в облачной среде услышать ожидаешь, негромко, но вполне явственно разливалось: «Джимми, Джимми, ача, ача!», служившее некогда музыкальным рефреном к монументальной киноленте «Танцор диско».

Ангелы же среброкрылые, в свои незатейливые игрища поигрывая в небесах, не только сновали между шпилями воздушных строений, но и от разнообразных виманов, заполонивших собой половину видимого пространства, юрко уворачивались. За штурвалами древнеиндийских воздушных судов восседали хорошо знакомые нашему йогу брахманы и брамины, а в одном вимане, самом замысловатом и блестящем, рассмотрел йог Вишну-хранителя, управлявшегося со штурвалом одной рукой, потому как вторую он согнул в локте и выставил в открытое дверное оконце.

Однако из всего этого великолепия нашего знакомца больше райские кущи заинтересовали, каковые в сторонке, в аккурат за ближайшим к нему дворцом, расположились.

Ну, во-первых, потому как они, кущи эти, как это ни странно, из сплошных представителей индийской флоры состояли, а во-вторых, потому, что в густой тени зеленых насаждений нашему Аштаваре его давний знакомец привиделся. Тот самый знакомец, который, если их йоговым словам верить: «Верховный бог, вечный и неизменный источник Знания, дарующий благо Освобождения, сопровождающий по Пути духовного самосовершенствования, устанавливающий правила и законы Вселенной и завершающий цикл космического Творения в преддверии наступления нового этапа существования». Уф-ф-ф-ф, еле выговорил, блин!

Ну да ладно… Если и дальше йогам и индусам на слово верить, так получается, что это он, Шива, самый, что ни на есть верховный, как раз о просветлении через духовные практики и медитативное камлание первым и задумался. Задумался, в небесную синь уставившись, четыре дня просидел и в конце концов глубокую философскую идею о просветлении изобрел. Изобрел и всему темному человечеству для гармонии и равновесия в безвозмездное пользование явил. Явил, а потом в глубине веков растворился, оставив после себя целые сонмы преданных последователей.

И тут на тебе – сидит себе, значится, уважаемый верховный бог, у которого, если кто не знает, не одно, а цельных сто восемь разных имен, под развесистым деревом бодхи и с товарищем из Египта, Амоном с известной фамилией Ра, в шахматы наяривает. А шахматы из себя хорошие такие. Можно сказать, великолепные даже. Те, что беленькие, из слоновьих бивней вырезаны и до зеркального блеска мягкой ветошью отполированы. Ну а черные, те, которые Ра по жребию достались, из цельного обсидиана искусно выточены и тоже ярко в лучах райского светила поблескивают. Так поблескивают, что без слез на доску не взглянешь – от шахматного сияния глаза режет. А этим двоим хоть бы хны, знай себе на клетчатую поверхность пялятся и до мельчайших подробностей многоходовые комбинации в голове продумывают. В свои гроссмейстерские мысли погрузились и ничего из вокруг происходящего замечать не желают.

Постоял наш слонопридавленный йог в сторонке с полчасика, поскучал, никем из присутствующих незамеченный, а потом, дабы на себя высочайшее внимание обратить, прокашлялся негромко, на всякий случай рот ладошкой прикрыв. Типа обрати свое внимание, товарищ дорогой, Шива солнцеликий, на последователя своего недостойного, вот уже которую минуту твоего милостивого взгляда дожидающегося. А тот возьми да и обрати. На шее массивной голову синекожую к йогу повернул и пару минут того задумчиво рассматривал. А потом, как насмотрелся, и говорит:

– Ну, наконе-е-е-е-ец-то! Догадалис-с-сь! А то мы тут в вас верить уже почти перестали. Уже с тысячу лет как перестали. А этот, смотри-ка ты, догадался! Догадался, как можно контрамарку в наши пенаты заполучить. Ай, молодца!

Сказал так, взглядом подобрел и Аштавару по худенькой спине массивной ладошкой хорошо откормленного божества похлопал. Так похлопал, что тот поначалу на колени припал, но быстренько на ноги подскочил и радостной улыбкой сквозь кучерявую бороду во все зубы засверкал. А Шива знай себе продолжает:

– И как ты, проныра этакая, сообразил, что нужно мозгу кислородный укорот дать? Что, – говорит, – ракалия ты продувная, такого учудил для того, чтобы со своим непосредственным начальством увидеться? Небось, – говорит, – голову в бочке с огуречным рассолом наподольше притопил? Или, может быть, дыхание старательно задержал, личиком в пуховую подушку как следует уткнувшись? Или, сознайся-таки, ты прямо сейчас в аутоэротическом удушении сладостные конвульсии организмом вытворяешь, будучи в стенном шкафу на галстуке за шею подвешенным? А?

Посмотрел на Аштавару еще внимательно, добрыми глазами улыбнулся и, ответа не дожидаясь, сообщил:

– Да, собственно, брат-йог, и неважно это на самом-то деле. Пришел и пришел. Смог и смог. Рассказывай, за каким таким рожном приперся и уважаемых божеств от решающей турнирной партии своим недоразумением отвлекаешь?

Поначалу йог наш растерялся, конечно же. Ну откуда он знать мог, что именно сегодня слону такая удачная банка подвернется и он своим седалищем чрезвычайно важные знания в аюрведическую науку привнесет? Не знал, конечно же, а потому и не подготовился. Не припас нужного количества вопросов и пожеланий, с какими непосредственно к САМОМУ обращаться следует. И потому стоял Аштавара, ножками священные небеса попирал и стеснительно помалкивал. Думал усиленно, о чем бы таком спросить, чтобы с ответами к нему просветление чрезвычайное пришло и его на всю оставшуюся жизнь хватило. Но от неожиданности незапланированной встречи найти ничего разумного для вопрошания не смог, кроме как разве что того самого просветления в чистом виде прямым текстом вымолить.

– Ты, – говорит, – великий Шива, все знаешь, все умеешь, всем повелеваешь, а потому, будь другом, не откажи и дай мне вот прямо теперь просветление, про которое мы там, на Земле-матушке, уже который год всем йоговым сообществом мечтаем, но достигнуть никак не можем.

Нет, ну некоторые, конечно, говорят, что уже достигли. Давно типа достигли. Говорят, а сами все время рожицы постные корчат, на вопросы не отвечают и тихонько через нос дышат. Типа отстаньте, заразы, не видите, что ли, что мы в нирване пребываем и с вами, желтыми земляными червяками, ничего общего иметь не можем? Да только не верим мы им. Почти всем не верим. А все потому, что эти нирванутые по ночам, как только все для ночевки по кельям расползутся и позасыпают, к холодильнику ползают и потихоньку сырые сосиски жрут. Без хлеба! А разве оно такое возможно, дорогой товарищ Шива, чтоб йог, в полнейшем просветлении пребывающий и пищей духовной насыщаемый, еще и сосисок по ночам вожделел? Я так думаю, что такого быть совсем не может.

Так что, – продолжил Аштавара, – ты теперича, как самый великий и всемогущий, дай мне такого просветления с озарением, чтоб я, значится, и носом замысловато дышать мог, с постной мордой на подушке восседая, и сосисок сырых при этом не хотел совсем и одной только праной насыщался. Чтоб, стало быть, смотрели все остальные на меня и тебя, такого великого и красивого, во все горло восхваляли.

Попросил так, глазки прикрыл и ручонки пошире развел, чтобы все, что сейчас великий и могучий Шива от щедрот своих отсыпать изволит, прихватить получилось.

– Ах да, – спохватился, – ты еще вот чего… Ты еще расскажи, кто чемпионом мира по футболу в 1994 году станет. Очень меня этот вопрос интересует и неизвестностью своей терзает.

Шива макушку свою всей пятерней почесал, задумчиво промычал: «Ну-у-у-у, это можно, наверное…» – и только было руки над Аштаваркой воздел, чтобы всем запрошенным преданного йога наградить, как все это представление закончилось. Просто растворилось в воздухе, даже следа за собой не оставив. Хлоп, и как будто не было кущей райских, дерева бодхи и грозного Шивы, желающего своего последователя просветить как следует. И Ра вместе с шахматной доской в неизвестном направлении исчез. Быстро и без остатка.

И вот в чем причина, друзья мои – слон приподнялся.

Остатки жирного соуса из банки выскреб, с довольным урчанием вовнутрь потребил, кончик носа, которым до того в банке ковырялся, как следует ртом облизал и решил сходить тот самый мусорный бак еще раз осмотреть. Повнимательнее. А ну как и вторая заветная баночка, им ранее не замеченная, лежит там теперь и его дожидается? Ну а как привстал, так, значит, на Аштавару своим авторитетом давить перестал, и тот, инстинктом выживания в светлое будущее влекомый, свежего индийского воздуха всей грудью чисто инстинктивно вдохнул. Ну а с кислородом, широкой волной в организм хлынувшим, мозгу его всякие странные картины выкаблучивать нужда отпала полностью. Чего уж теперь? Знай себе дыши и реальными событиями наслаждайся.

Йог, до того в половинке шага от заветного счастья находившийся, глаза с трудом разлепил и с некоторым трудом зеленые пятна, перед его взором плавающие, в единую картинку родных джунглей скомпоновал. А как скомпоновал, так серый силуэт слона-отщепенца, от него вдаль убывающий, и разглядел. Разглядел и как человек без двух минут просветленный об истинной причине своей судьбоносной встречи с Шивой-разрушителем догадался. Как, впрочем, и о причине такого резкого расставания с ним так же быстро сообразил. Обрадовался, конечно, что единовременно и выжить, и с верховным божеством своего собственного мировоззрения повидаться получилось, но и расстроился, безусловно, оттого что про футбольный чемпионат ничего узнать не успел. Но тут уж делать нечего, получилось так, как получилось.

Аштавара головой для прояснения мыслей малость покрутил, тюрбан при этом на землю сронив, в сторону убывающего слона сухоньким кулачком погрозил, сволочью и сукой его обозвал, полотенечные трусы на бедра как следует подтянул и к своим собратьям по йоге помчался. Новыми знаниями делиться.

Те, конечно, не сразу поверили.

– Врешь ты все, – говорят, – штафирка цивильная! Неужто, – говорят, – от банальной слоновьей попы простому трудовому человеку такое счастье привалить может? Да ни в жисть не поверим, – говорят, – пока сами на себе такой чудесной методы хотя бы раза по три не испробуем!

Ну и, понятное дело, пошли того самого слона искать, чтобы каждому на всевысочайшую аудиенцию хотя бы по разику смотаться. Нашли, конечно. Чего его искать-то? Он же завсегда у помойки городской крутится. Приходи и бери еще тепленького. Вот только не получилось тепленьким взять. Он, длинноносый, как только толпу худощавых йогов, к нему с выпученными глазами несущихся, углядел, так сразу недоброе заподозрил и хоботом в мусорном ящике шариться перестал. Перестал и задние ноги напружинил, на них присев немного, а уши, чтоб в случае побега с аэродинамикой все нормально было, к округлому тельцу как следует прижал. Это, стало быть, для того, чтобы, если вдруг случится какая неожиданность, он быстренько с места сорваться мог, а уши в таком разе своими парусами излишнего сопротивления с атмосферой не создадут и его стремительному бегу не помешают.

Но все ж таки сразу не сбежал. Решил кино с чернявыми индусами до конца досмотреть. Ну а уж когда сорок два человека в половинках простыней, на головы намотанных, его со словами «Моя прелесть!» за попу хватать начали, он конца дожидаться-таки не стал, нет. Ну, мало ли что в голове у этих немытых и нечесаных?! Тут до такого конца дождаться можно, что потом всю жизнь от позора не отмыться! Позора слону не хотелось, и потому, громко протрубив в нос сигнал к отступлению, он с места в галоп припустил и через несколько секунд скрылся в тени спасительного пальмового леса. Убежал, унеся с собой надёжное средство доступа верноподданных йогов в райские кущи и точную карту пути к полнейшему просветлению. Вот ведь зараза какая!

Те потом, когда дня через три в себя после расстройства пришли, решили, что нужно как-то по-другому пробовать. Ну и пробовали. И с бегемотом зазевавшимся пробовали, и друг на друга дружной толпой присаживались, и деревьями павшими добровольца малость придавливали, и даже огромным валуном однажды вместо слона воспользовались. Правда, тот, который под этим валуном полежать согласился, так глубоко в процесс бескислородной медитации ушел и так ему, видимо, у Шивы понравилось, что после того, как камешек отвалили, в наш бренный мир возвращаться не пожелал. Все остальные ему сильно позавидовали, но почему-то на новые каменные эксперименты больше не отважились.

В конечном счете, объединившись с последователями симпатичной богини Кали, которых хлебушком не корми, дай только кого-нибудь красным шнурком придушить, поняли, что лучше обычной бельевой веревки все равно ничего не придумать.

Я к чему все это вам рассказал, друзья мои…

А к тому я все это рассказал, чтоб вы доподлинно уверены были, что такая простенькая вещь, как недостаток кислорода, такие процессы в человеческом мозгу затевает, что «ах, Боже ж ты мой!». И чтоб у вас ни одного сомнения не возникло, что и мой организм, от индейского, да и от индусского, по конструкции не сильно отличный, мозгом своим в критических ситуациях почти такие же крендельки накручивать способен. А может быть, даже и на большее способен. Просто мне слоны на свободе ни разу не попадались.

Ну и вот, бегу я себе, значит, бегу, и у меня без слонов всяких в движении легкоатлетическом такая радостная сдавленность в грудях образовалась, что я и без индийского четвероногого мозг свой спортивный кислорода почти полностью лишил. Только, судя по всему, в мозжечке, который за координацию движений отвечает, самая малость притаилась, потому как тело вертикальное положение сохранило и ногами переставлять не закончило. Ну а все остальные полушария с их корками и подкорками в кислородное голодание целиком и полностью провалились и удивительными галлюцинациями меня дарить начали.

Результатом таких подарков заявился в мою голову Гарун, который в неизвестном направлении бежал быстрее лани. Заявился, вокруг меня четыре круга нарезал, а потом все ж таки остановился. Черкеску на себе поправил, сползшие голенища ичигов подтянул, на горный валун уселся и на меня внимательно смотреть стал. А как насмотрелся, так сразу советы давать начал:

– Не так, дескать, ты, Игорь Семёнович, ноги свои колоннообразные переставляешь, и не так, понимаешь, голова твоя для быстрого бега запрокинута. Так ты, дорогой мой бегун, быстрее оленя от орла ни в коем случае не убежишь. Тебе, – говорит, – ноги почаще переставлять нужно и на бегу, так же как и я это в свое время выделывал, орать погромче требуется.

Тоже мне, советчик!

Я, и без него в технике бега образованный, этого сомнительного персонажа, некогда товарищем поручиком Лермонтовым в олицетворение боевого духа горских народностей выдуманного, из головы изгнать постарался, для чего ей, сильно звенящей, из стороны в сторону помотал как следует. Помотал и для надежности постарался еще немного воздуха в широко раскрытый рот запихнуть. Воздуха еще немного запихнулось, но легче от этого не стало. Совсем не стало. Выдуманный Михаилом Юрьевичем персонаж времен межэтнических войн укоризненно покачал головой, высказался в том плане, что он-то как раз как лучше хотел, а я, скотина неблагодарная, на него светлым сознанием давить пытаюсь, махнул на меня рукой и со словами: «Не хочешь так не хочешь!» – растворился в туманной дымке тающего сознания. Ушел, и после него перед моим внутренним взором некоторое время никаких подозрительных картин не появлялось. Как на черном экране в самом конце какой-нибудь поучительной киноленты. Разве что надписи The End не хватало. Тишина и покой, одним словом.

И все бы ничего, все бы хорошо. Беги себе дальше, товарищ дорогой, потому как, судя по всему, мозг твой либо без кислорода жить научился, либо умер, и теперь телу твоему, с каждым шагом в физическом плане крепнущему, эта сероватая масса и не нужна вовсе, но нет. Мозг жить продолжил, и в отсутствие живительного О₂ картины почти что осязаемой реальности мне предъявлять продолжил. К удовольствию моему, взамен сбежавшего Гаруна пред мои ясны очи, теперь взирающие исключительно внутрь сознания, явилась очаровательная Сьюзи Кватро вместе со своей знаменитой гитарой и Джоном Ленноном в обнимку. Джон, к моей радости, в этот раз про Мишель завывать не стал и, галантно место гитаристке уступив, на том самом камушке, где до него горец восседал, примостился и в ожидании зажигательного соло на бас-гитаре замер.

И Сьюзи не подвела! Ох и зажгла же наша Сьюзи! Она мою любимую Rock hard так забабахала, что я, воздуха для этого в достатке имея, She never takes a chance, She doesn't need romance[12], – ей подпеть умудрился. И так ритм, бас-гитарой заданный, с моим собственным совпал, что гулкая поступь моих беленьких кроссовок идеально с ударниками, за спиной у Сьюзи бухающими, совпадать начала. И так мне от всего этого похорошело, что если бы еще и в йоговую нирвану, про которую уже рассказал, всем своим духом провалиться, то бежать можно было бы и бежать!

Да при таком-то раскладе, ежели по волнам музыки плыть и ее божественному ритму целиком и полностью отдаться, так до самой Америки, до славного города Нью-Йорка по дну атлантическому, как по гаревой дорожке, домчать можно.

Однако же в нирвану провалиться мне Сьюзин вид не позволил.

Я же, слух божественными напевами услаждая, еще и зрительный нерв замечательным зрелищем насыщал. А дело все в том, что явилась ко мне Сьюзи из тех времен, когда она еще сильно юной и замечательно очаровательной была. Из семидесятых годов прошлого тысячелетия явилась. Вся из себя улыбчивая и юношеским задором пышущая. И такие на ней замечательные кожаные штаны надеты, что залюбуешься! Прекрасные, я вам скажу, штаны, фигуристые очень. Где нужно, утягивают, а где нужно, и округляют, в выгодном свете необходимые полушария миру преподнося.

Ну и вот, наяривает, значит, почти белобрысая девица, ягодицами, в кожу обтянутыми, меня пленяет и музыкой, издавна полюбившейся, беговой ритм задает. Ну не чудо ли? Ну как есть – оно самое! Да от такого в нирвану только дураки да йоги, которым целибат по роду деятельности положен, уходят. А нормальному человеку, который жив еще и физиологические потребности имеет, от такого в нирвану можно только ПОСЛЕ уходить.

Ну да ладно, бегу я себе, бегу, с Ленноном, который Сьюзи изо всех сил аплодирует, полностью соглашаюсь и уже где-то в глубине сознания предвкушаю, что скоро свой сотый километр миную, и значит это, что наверняка уже совсем скоро пару десятков килограмм с себя сброшу. Недалеко, получается, до победного финиша и искомого результата. До свидания, так сказать, жирное пузо, здравствуй, стройное тело греческого олимпийца!

Но тут мозг, невзирая на все мои старания жить продолжающий, решил, что с концертной деятельностью пора заканчивать, и выкинул очередной фортель из разряда «неизвестное науке явление». Откуда-то сверху, с эфемерных небес воображаемой реальности, оттуда, где, по идее, должно скрываться такое количество всевозможных божеств, героев и полугероев, что для них на земле менее одного человека на каждого приходится, гаркнул вдруг зычный голос дорогого товарища Сталина: «Отставить безобразие!» Команда прокатилась громким эхом по всей известной Вселенной и улетела в сторону неизвестной, долго отдаваясь удаляющимся «…зие, …зие, …зие».

Инстинкты, полученные мною в наследство с голосом крови от дедушки и прадедушки, в бытность свою знавших, чем может закончиться небрежение командами Иосифа Виссарионовича, светлой ему памяти, быстренько отменили весь этот красочно-музыкальный балаган и команду «Отставить» исполнили беспрекословно – остановили мое движение решительно и бесповоротно. Также я понял, что друг всех детей и полярников Советского Союза, дорогой товарищ Джугашвили даже в вымышленном мире моего воспаленного воображения имеет авторитет непререкаемый и воля его исполняется безропотно и молниеносно.

Услышав исподнебесное громогласие с грузинским акцентом, Сьюзи смолкла на английском полуслове, испуганно округлив глаза и прижав к себе гитару, а Джон соскользнул за камень, подобно юркой ящерице в очках, и исчез там, не оставив после себя даже запахов. Хотя, по моему мнению и судя по тому, какие звуки от Джона все-таки исходили, запах остаться должен был. Сьюзи же, постояв секунду в обнимку со своим известным всему миру басом, вдруг схлопнулась в яркую сингулярность, которая, посветив еще несколько долей секунды, также растворилась в небытии. На этом череда вымышленных событий закончилась, и мозг мой, видимо, получивший необходимое количество живительного газа, вернул меня в окружающую реальность.

«Ну, хотя бы пробежался изрядно и похудел значительно, – подумалось мне. – Никак не меньше, чем на центнер похудел! А то, может, и на все полтора!»

И пока зрение после полной своей потери восстанавливалось и разрозненные кусочки картины реального мира воедино собирало, я, тот центнер живого жира в единицы энергии переведя, быстренько в уме посчитал, что если даже сотню калорий на километр сжигать, то так получается, будто я сейчас где-нибудь в окрестностях Парижа находиться должен. «На такси назад не поеду, – решил я. – Дорого очень. Электричками до дома добираться стану». Подумал так и, зрение назад в свое распоряжение получив, решил пройденные километры с восхищением обозреть. Ну, обернуться то есть. Обернулся и немного удивился. Никаким Антони или даже Буживалью с Булонью вокруг меня и не пахло. Никакие платаны вокруг меня тень не разбрасывали, круассанами не благоухало, и никто на то, что он «же не манж па сис жур» на языке Дидро и Дюма не жаловался.

И вообще, выяснилось, что я все эти приключения пережил, всего-то метров триста от родного очага отбежав. Недалеко, а как много всего удивительного за эти минуты произошло! Вы только подумайте! Ну не чудо ли?!

А еще ко всему тому, что с моим тельцем дыхательная и думательная системы вытворили, выяснилось, что из оставшихся систем разве что репродуктивная несильно пострадала. Ну, это-то как раз и понятно. Ей-то чего, системе этой? Она же в процессе бега непосредственно не участвует. Скрылась себе в глубине организма почти целиком, тем, что снаружи осталось, сушеными финиками прикинулась и знай себе не страдает. Все же остальное почти в полную негодность пришло. Сердце в груди колотилось так, будто хотело ребра изнутри проломить и наружу вырваться, а мышцы горели огнем седьмого круга ада, и было даже странно, как они при таких-то температурах еще не сгорели в пепел и по ветру не развеялись. Суставы хрустели и щелкали, даже в состоянии покоя находясь. Суставы пальцев рук в том числе. А позвоночник всей своей длиной, от основания черепа и до самого копчика, болел так, будто я всю ночь вагоны с углем штыковой лопатой разгружал, а потом обратно загружал. Три раза.

В общем, фантастическое состояние организма, товарищи дорогие!

Вот только жир никуда не делся. Он, мне так кажется, напротив, даже как-то приободрился и более ровным слоем по всей телесной поверхности распределился. От тряски, наверное. Но больше всего меня не это расстроило. Нет, не это. Я, когда под команду генералиссимуса вкопанным столбом замер и, от бега оздоровительного помирая, на дом родной в тоске обернулся, увидел, что от ног моих на дороге ямки остались. Хорошие такие ямки. Глубокие. В таких ямках обычно медведи таежные всей семьей селятся. Штук по шесть за раз. А еще к ним иногда Маша в гости приходит, и даже тогда им всем в таких ямках тесно не бывает, потому как они, почитай, трехкомнатными получаются.

Вот ровно таких ямок я и натопал. На целый медвежий микрорайон натоптал. «Нехорошо это! Ой, нехорошо! Не по-соседски, – подумал я. – У людей же туда персональные авто проваливаться начнут, и разговоров потом не оберешься. Да и медведей наверняка не все любят. А потому, дабы неприятностей избежать, нужно мне с бегом срочно заканчивать. Непременно нужно». Подумал так, в затылке почесал и в сторону дома на хрустящих ногах неспешно поплелся.

А с бегом все. С бегом как с не оправдавшим надежд, на него возложенных, покончил, ни одной секунды не сожалея. Да.

Немного погодя посидел я, еще раз о стройной фигуре, безвременно меня покинувшей, помечтал, в голове мыслями покрутил, метод ее возвращения придумывая, и наконец-то сообразил: гантели. Гантели же – вот соль и истина всякого похудения! Ведь не обязательно же как конь заполошный по родным просторам носиться, для того чтобы стройность молодецкую своему организму возвернуть! Можно же гантельками пожонглировать, гирьками в воздухе молодецки поиграть или на худой конец штангу от груди в жиме лежа в сторону неба потолкать. И бегать при этом не нужно же! Совсем не нужно. Это же все равно как утренняя гимнастика, к которой когда-то из каждого советского радиоприемника уважаемый диктор Николай Лаврентьевич Гордеев под бодрый фортепьяновый аккомпанемент всю нашу страну принуждал. Правда, если честно и по моему личному мнению, лучшей частью этих пятнадцати минут, в которых команда: «Сели – встали, сели – встали» – время от времени перемежалась требованием: «Ниже! Еще ниже, товарищи!», была фраза: «Зарядка закончена, приступайте к водным процедурам».

Но не это тут главное.

Главное то, что так получается, будто все триста миллионов жителей необъятного СССР здоровье свое прямо у себя дома и укреплять, и множить могли, на улицу для этой надобности не выбегая. Ну ведь не зря же гражданам эти команды товарищем Гордеевым каждое утро именно в радиоточку слались, которая метровым проводом к настенной розетке подключена была? С таким коротеньким проводком с ней по улицам не очень-то и побегаешь. Не бумбокс какой, японскими умельцами произведенный. Ее, радиоточку эту, даже в соседнюю комнату перенести было затруднительно. Ну если, конечно, в той соседней комнате своей розетки не было. А значит, так получается, что советские теоретики от спортивной медицины и физкультурной методологии все до самой мелкой мелочи рассчитали и тебе, дорогой советский труженик, ни в какие марафоны за стройностью ног убегать-то не нужно. Все же прямо на дому легко и непринужденно проделываться может. Ну а то, что для трех сотен человеческих миллионов, среди которых и я когда-то народился, хорошо, то и мне во всей красе и полноте смысла приличествует.

Так что тут велосипедов изобретать не нужно, дорогой товарищ Семёныч, тут к истокам вернуться нужно и, пользуясь наработанным опытом прошлых поколений, с большим успехом вернуть себе утраченную стройность. Ну а поскольку времена сильно вперед шагнули и цивилизация до невиданных высот взлетела, то прекрасное наследие советских спортсменов-надомников следует немного улучшить и к позиции «поднимите руки вверх, поставьте ноги на ширине плеч…» еще и гантельное утяжеление прибавить. В таком случае результат обязательно не в пример лучше будет. «Это же отличный вариант! – подумал я. – И что я с этим бегом пристал?! Вот же что нужно срочно делать! Нужно тяжести в руки схватить и, от родимого дома далеко не отбегая, в разнообразных гимнастических экзерсисах тело свое поутруждать. И тогда-то самоё тело, значится, от лишних килограммов очень быстро избавляться будет. И практично, и польза налицо, и легкие наверняка не взорвутся».

«Тяжелая атлетика – наше все», – решил я и по окружающему пространству глазом повел в надежде для той атлетики что-нибудь по-настоящему тяжелое подобрать. По непонятным причинам гантелей и штанг дома не оказалось. Вроде и дом приличный, и всего остального в достатке, а вот гантели и штанги не просматривались. Из тяжелого наличествовали разве что телевизор семидесяти пяти дюймов от роду, большущий диван, обитый бежевым флоксом, и мой собственный характер. Телевизором в поднятии тяжестей упражняться было несподручно, потому как широк он был и громоздок, а еще из-за скользкого пластика своего корпуса все время из рук выскользнуть норовил и на что-нибудь из нужного своим жестким углом приземлиться. На мою ногу, к примеру.

Диваном, в принципе, можно было бы и поупражняться, становую тягу в нуждах укрепления мышц спины порепетировав, но тоже не особо получилось. Потому не получилось, что опять же – логический диссонанс. Ну вот вы сами посудите как? Как можно тем предметом, на котором ты все больше вольготно полеживать привык, тяжелый физический труд производить? Тут либо лежать, либо производить. А не лежать у меня не получается. Я это даже супруге своей, женщине умной, но непонятливой и по этой причине постоянно меня вопрошающей, чего это я вечно на диване разлегся, доходчиво поясняю, что это я не разлегся вовсе, а как раз наоборот – это я его, диван наш драгоценный, от случайного хищения сберегаю. Охраняю то есть.

А что? Времена нынче неспокойные, и народу, до чужого добра охочего, по округе шастает столько, что из них хоть пруд пруди. Так и шныряют по городам и весям, глазом недобрым по сторонам зыркают и, чего бы такого ценного умыкнуть, непрестанно замышляют. Вот отойду я, предположим, по настоянию супруги моей в магазин растительного масла и немного спичек прикупить, а они тут как тут. Глазом хитрым бесхозное имущество осмотрят, ручки в радостном предвкушении потрут, ра-а-аз – и нету нашего ненаглядного диванчика на веки веков! А оно нам надо? Оно нам не надо! Так что, если я диван к полу своим солидным телом придавлю и зорко за его невредимостью следить стану, его почти гарантированно никто красть не будет и сохранится он в полной целостности и замечательной безутратности.

Отсюда и дилемма – никак невозможно мышцы накачивать тем предметом, неотрывную часть которого ты сам и составляешь. Никак.

С характером же все еще проще: бесполезно мне моим характером мой же габитус улучшать. И вовсе не в тяжести тут дело. И железа зубодробительного, и гранита непоколебимого, и результатов пищеварительной деятельности в характере моем много больше, чем одному человеку требуется. Третьего особенно. Третьего и по объему, и весу своему, если из моего характера хотя бы половину выкачать, человек на семь с избытком хватить может. Так что вы, товарищи дорогие, не сомневайтесь, весу в характере моем больше, чем в трех бегемотах африканских, только что как следует отобедавших. Таким весомым характером всю школу олимпийского резерва тяжелыми предметами для усердных занятий укомплектовать можно. Еще и останется. Тонны три останется. Вот только в моем случае все это, к сожалению, бесполезно.

Тут ведь как получается? Тут так получается, что я как его единоличный владелец и властелин характер этот в себе полностью и постоянно ношу. Без перерывов на сон и приемы пищи. То есть, если он, этот отпрыск железа и гуано, меня тяжестью своей до сих пор до состояния камышового тростника не иссушил, так тут хоть упражняйся с ним, хоть не упражняйся, а результата все одно не будет. Так что пусть уже лежит себе и на роль спасительной штанги даже не претендует. Без него обойтись придется.

И так с тяжелой атлетикой выходит, что как ни изгаляйся, а так получается, что без инвентаря, на который денежков как следует потратить нужно, ну никак не обойтись. И если в юности прекрасной мы бесплатными кусками рельсов и самодельными штангами, из одного лома и двух канализационных люков спроворенными, вполне себе обходились, то теперь, при моем солидном социальном статусе, таковое было бы совсем непозволительно. И залихватским толканием пудовых гирь, стыренных с грузовой платформы на весовой станции элеватора, я теперь удовлетвориться просто права не имею. Мне теперь настоящий спортинвентарь положен. Мне обязательно всякие прекрасные девайсы нужны, с помощью которых великолепный Арни пять раз Мистером Вселенная становился, а гибкий в паху Ван Дамм так прекрасно выглядел, что всякий мальчишка о плакате с его изображением даже во сне мечтать не переставал.

В общем, настоящие атлетические тяжести нужны.

Нужны-то они, конечно, нужны, но вот где их взять-то? У меня же ранее такой зверской потребности в тяжелых железках не возникало, и потому, где они в избытке водятся, мне совершенно не известно. Идти же в качалку, которую теперь тренажерным залом называют, я по определенным причинам застеснялся. Ну, во-первых, меня там за мою шарообразность засмеют и пальцем тыкать в мою сторону станут, а во-вторых, и это, пожалуй, главное, я когда оттуда гантели и штанги домой тащить стану, меня же поймают. Наверняка поймают и стыдить начнут. Я, конечно же, не очень-то и застыжусь, потому как и не в таких передрягах бывал – и ничего, от стыда не сгорел, понимаешь, но вот быть пойманным – это, согласитесь, несолидно как-то. Несолидно, да и отберут ведь гантели наверняка. Они им, видите ли, самим очень сильно нужны, и потому навынос никак не возможно. Так что получить утяжеления в домашнее пользование через посещение тренажерного зала – задача плохо исполнимая, и, следовательно, ходить туда вовсе ни к чему. Бесполезная трата времени и денег.

Но, к счастью моему, да и ко всеобщему счастью, в современном мире теперь за информацией и знаниями никуда ходить не нужно. В мире теперь интернет существует. И не беда, что он больше чем на треть из непотребств всяких состоит! Оставшиеся две трети, почитай, все мировые знания в себе содержат, и всякому, кто к интернету подключиться может, он эти знания почти что забесплатно дарит. Бери себе, человек дорогой, впитывай. Даже те знания впитывай, которые еще на самом-то деле пока и не познали, а только-только придумывать начали. И ведь берут, и ведь впитывают! Так прекрасно впитывают, что, даже гангрену нижней конечности поимев, долго сами себе курс лечения с таблетками на просторах Сети выискивают. А у хирурга на столе в конце концов оказавшись, с ним, уже пилу изготовившим, долго спорят и орут, что зеленка значительно лучше ампутации. Так, мол, в интернете написано, а посему это чистая правда, и он, зануда из племени отстойных старикашек, родившиеся в прошлом тысячелетии, должен немедленно пойти и повеситься. Тоже мне, хЕрург!

А Ломоносов? Да будь во времена Михайло Васильевича интернет, разве пошел бы он вместе с мерзлой рыбой за сотни верст в пути киселя хлебать? Да ни за что! Сел бы у себя в прекрасной поморской избушке у монитора, изучил бы всю химию с физикой вдоль и поперек, стихов на всеобщее удовольствие по специальным сайтам поразложил бы, а потом, дабы полярной ночью не так скучно было, на «зажигательные» сайтики, которые приснопамятную треть интернета составляют, сходил бы. Чисто в познавательных и научных целях, не подумайте чего плохого! И это все дома, не отходя, так сказать, от стола с шанежками и самоваром. В общем, великая сила в этом интернете, друзья мои, вы уж мне поверьте!

Ну а уж коль скоро я, к счастью моему, не во времена Ломоносова М. В. народился и интернет в моем распоряжении практически весь, то с вопросом: «Где штангу-то купить?» – я именно туда и обратился. Так в поисковой строке и написал: хочу и сильно желаю штанг разнообразных с гантельками в придачу. Ой, мамочка моя родная, что тут в интернете том началось! Он мне и картинки в неимоверном количестве посмотреть предложил, и сайтов, где атлетические принадлежности продают, с миллион нашел, и статьями мудрыми, как из всего этого разнообразия правильно выбрать и о выборе своем потом не пожалеть, по самую макушку завалил. Даже парочку сайтов сталеплавильных комбинатов и пунктов приема металлолома для расширения моего мировосприятия на поверхность выудил.

У меня такое ощущение сложилось, что до меня штанги с гантелями в интернете никто не покупал. Никто и никогда. Да что там в интернете? Во всем мире я первым покупателем объявился. И так эти магазины, магазинчики и магазинищи моему явлению обрадовались, так от мысли: «Вот не зря сорок лет сидели и ждали!» – возбудились, что все разом на одного меня накинулись и во все стороны к своим кассам тянуть начали. Особенно один из всех выделялся. Названия сейчас уже и не упомню. Что-то там такое, сильно спортивное и очень-очень мастерское. Но не в этом суть…

Суть в том, что этот спортивный мастер каким-то хитрым образом место моего проживания определил и хорошо поставленным шрифтом мне с экрана заявил: «Вам, дорогой наш спортсмен, до нашего ближайшего магазина ехать не больше десяти минут потребуется, и штанги всяческие, те, которые вам особенно приглянулись, мы персонально для вас уже в креповую бумажку обернули и прямо сейчас поверх красную ленточку в красивый бант умело завязываем. Вы, замечательный наш, главное, кошелек не забудьте и приезжайте! А даже если и не приедете, так мы вам снаряды спортивные прямо к самому крыльцу привезти можем. К самому порогу, так сказать. Только за это, вы уж нас извините, доплатить придется».

Вот это «доплатить» меня как раз и добило.

«Эт-т-то что такое?! – сердито подумал я. – Опять платить?! Да я и так, ежели на ценники этого железа посмотреть, в такие траты вхожу, будто не пару гантелей прикупить собрался, а полный запас листовой стали для постройки ледокола „Ермак“ приобретаю. В комплекте с заклепками и штурвалом, блин!»

«Фигушки вам, товарищи торгаши! – еще раз подумал я. – Не видать вам моих кровных, как своих собственных затылков! Сам к вам приеду, сам все необходимое выберу и сам все до дома на своем персональном авто довезу, но вам, проныры загребущие, на моем горбу жировать ни в жисть не позволю!»

Подумал так, джинсы, те самые, лошадками некогда не надорванные, на себе с трудом превеликим застегнул и в десятиминутное турне до спортивного магазина отправился. И что вы себе думаете? Не обманули-таки выжиги жуликоватые, до моего кошелька охочие, ровно десять минут и ехал. На подземной парковке машину у самого лифта оставил и в кладезь спортивного инвентаря на лифте аж на четвертый этаж вознесся.

Кто вообще магазин, неподъемными конструкциями торгующий, выше первого этажа делает? Кто до такого додумался? Это хорошо, если я, к примеру, за батончиком протеиновым забежал или пластиковую бутылочку для велосипеда мимоходом приобрел. А то еще, может быть, носочками и трусишками спортивными для нужд первостепенных закупиться решил. Тогда да, тогда количество этажей над уровнем моря значения совершенно не имеет. Особенно если в здании лифты и эскалаторы имеются. При таких подъемных механизмах что к спорту возвышаться, что от спорта низвергаться – сплошное удовольствие и приятность. Езжай себе, купленное двумя пальчиками придерживай и всем ртом от счастья улыбайся. Но мне-то не за носками! Мне-то за штуковиной, которую чтобы носками перевесить, три смены на чулочной фабрике повкалывать нужно, и эту кучу носков для взвешивания к весам на здоровенном самосвале привезти потребуется. Как? Как, я вас спрашиваю, я со всем этим, звонко громыхающим и к земле пригибающим металлоломом по эскалаторам носиться стану? В общем, постоял я в дверях магазиновых, до самого верха наконец-то добравшись, расстроился немного и даже развернуться вознамерился, да только не вышло, потому как продавец ко мне подбежал.

Радостный такой, от встречи со мной возбужденный и в том возбуждении ногами крендельки пританцовывающий. Ну я же говорю: абсолютно очевидно, что я первый, кто в истории человечества на покупку штанги с гантелями отважился. Потому так и радуется, видать, что вместе со мной, впервые купившим, он как впервые продавший на веки вечные в исторические анналы войдет. Ну да ладно, Бог с ним, пусть себе радуется, я не жадный. Грейся себе, товарищ продавец, в знойных лучах славы, от меня ярким светом исходящих, я возражать не буду. А он и не против, он и греется. Щерится во все зубы, как кот Василий, целый бидон сливок втихаря умявший, и мне на мои сомнения о транспортировке про грузовой лифт рассказывает.

– Имеется у нас, – говорит, – специальное приспособление, где не только ваши гири с гантелями поместить можно, но и самим комфортно расположиться возможным представляется. И как только поместим и расположимся, помчит нас этот чудо-подъемник, он же чудо-спускатель, в нужном вам, дорогой вы наш покупатель, направлении. Хотите, в высь заоблачную помчит, а захотите, так и вниз, до самого вашего распрекрасного автомобиля, без шума и пыли доставит. Хотя, если уж по правде, вверх не сможет, потому как мы на последнем этаже находимся, но вниз – всегда пожалуйста, куда бы вы только ни пожелали, завсегда в лучшем виде доставит.

И чтоб совсем уж мои сомнения развеять, пообещал продавец, что он самолично все железо, каковое я только прикупить пожелаю, от грузового лифта к моей машине перетаскает, своего собственного живота ради меня не пожалев. Только заходи, товарищ дорогой, только покупай! Ну что тут сказать? При таких-то преференциях и технической оснащенности сомнения мои в пыль развеялись, а решимость в бодибилдеры податься только выросла и укрепилась. Предвкушая чарующее волнение, каковое при выборе из множества товаров к любому покупателю приходит, взял я продавца под локоток и предложил «пройтись в закрома», дабы с ассортиментом самолично ознакомиться и в его лицо посмотреть.

Лиц у товарного ассортимента оказалось во множестве. Я даже растерялся, если честно. В последний раз я столько хромированного железа видел только на выставке американских ретроавтомобилей. Да и то, я так думаю, выставка та до спортивного великолепия, теперь передо мной ярко сверкавшего, малость недотягивала. Маловато было хрома на тех «доджах» и «понтиаках». Но по большому счету дело тут даже не в блеске и сиянии. Тут, в магазине, меня еще и разнообразие форм, и количество калибров в задумчивость погрузили. Ведь что такое штанга в моем понимании? Это длиннющий лом или арматурина какая, желательно из хорошей стали изготовленная, чтоб под тяжестью жизненных обстоятельств не сгибаться, на которую с двух сторон младшие братья канализационных люков надеваются. И чем больше тех люковых братьев на тот лом надето будет, тем большая, стало быть, слава тебе и спортивный почет. Вот и все, собственно. Лом и комплект чугунных блинов, черной краской окрашенных, на каждом из которых «20 кг» выпуклыми буквами написано.

А вот и нетушки! Вот и не так все теперь! Про хром и сияние я уже сказал, а вот о формах и конструкциях хитроумных еще нет. Ну так вот, если бы всякий, кто последний раз штангу тогда видел, когда ее Жаботинский на Олимпиаде в Мехико под самый потолок закинул, сейчас на все это богатство посмотрел, то не в каждой железке штангу признать смог бы. А уж от гантелей, которые каждому, с мое пожившему, никак иначе, кроме как двумя чугунными шариками, между собой ручкой соединенными, не представляются, тут ничего не осталось от слова «совсем».

Странное и непривычное железо громоздилось ровными рядами. Совсем странное и совсем непривычное. Ну как, например, можно было бы за гриф от штанги принять железяку, на своем длинном теле изгибов имеющую больше, чем коленчатый вал авиационного двигателя Ил-2? А оказалось, что таки да, таки гриф. И его, сердешного, вовсе не при транспортировке с завода случайно погнули, нет. Он таким и задумывался. Чтобы, значится, спортсменам усердным при хвате кистевом за него, гриф, ручки свои натруженные под удобным углом держать и никаких проблем потом с суставами и сочленениями не возникало. Никогда не возникало. Это типа так на суперкомпьютере британские ученые смоделировали и на штанговый завод депешу отбили: «Гнуть! Всенепременно гнуть!» Ну вот и гнут теперь к вящему удовольствию штангистов и их запястий.

А блины? Какими же чудесными теперь стали штанговые блины! Это вам не те железяки, что на одном и том же заводе вместе с люками канализационными отлили, черной краской, не сильно в качестве покраски утруждаясь, измазали и в спортивную индустрию выкинули, нет. Это теперь совершенно другие изделия. Тут тебе и черные, если ностальгия замучила, и блестящие, хромом в три слоя покрытые, и даже пластиковые есть, в которые для весу сухого песочка засыпали. А уж по весу они друг от друга отличаются, как кабан от тушканчика, выбирай и подбирай. Хочешь – и двадцать килограмм, как оно в раньшие времена было, хочешь – десять, а если тебе, допустим, дробные веса нравятся, так тут тебе и на полтора килограмма и даже на полкило железка сыщется. А то, может быть, даже и на все пять. В общем, не выставка весовых принадлежностей, а ряды с орехами и сухофруктами на Алайском базаре Ташкента, нескончаемые в своем разнообразии! И сорта, и цвета, и размеры в таком великом множестве представлены, что всего перечесть никак не возможно.

А гантели?! Я вам ответственно говорю, это теперь не цельнометаллическая железка с двумя шарами, той же черной краской, что и штанга, густо измазанная. Их теперь, гантелей этих, в ничуть не меньшем разнообразии представлено, чем их старших товарищей. Тут тебе и уменьшенные штанговые копии, каковые так выглядят, будто взяли настоящую взрослую штангу и в неведомом приспособлении настолько высушили, что она в шесть раз ужалась, но блеск и пропорции все ж таки сохранила. Тут тебе и потомки черных чугунин, с которыми мы в детстве утреннюю зарядку делали. Только шары, в свое время советской промышленностью неряшливо отливаемые, теперь шестигранную форму приобрели, а саму рукоять, чтоб в руке поприятнее сидела и от пота не ржавела, теперь разноцветной резиной обтягивать стали. Красиво! Лежит такая вся из себя зелененькая гантелька, по полу никуда не катается и своим резиновым видом вас в заблуждение вводит. Возьми меня типа спортсмен и комплекс упражнений с небывалой легкостью проделай, потому как резиновая я вся и наверняка нетяжелая. Ну а к тем гантелькам, которые на штанговых детишек похожи, блинов и блинчиков также в великом разнообразии на продажу выставлено. Хочешь, так и на сто грамм найдется. Только плати.

В общем, далеко вперед шагнула спортивная индустрия, друзья мои, по части удовлетворения спроса на атлетические тяжести. Очень далеко шагнула. И, пожалуй, единственный недостаток, который вместе с такой спортивной эволюцией на свет народился, это выбор. Ну вот вы сами посудите, как во всей этой безграничной роскоши именно тебе нужное и подходящее подобрать? Тут же, как тот самый буриданов осел, с чувством полной неопределенности и сильно раньше положенного срока помереть можно! И я, если честно, уподобившись ослику, до самой смерти решавшему, от какой кучки травы первой откусить, так же замер в нерешительности и только глазами по атлетическому инвентарю шарил, уже скорый голодный конец осязаемо предвкушая.

Положение спас продавец.

Ему же по роду службы положение спасать полагается. Он, вот ведь молодец какой, как только мою растерянность и нерешительность в выборе заприметил, сразу же ко мне на помощь пришел. «Вы, – говорит, – не извольте сомневаться, человек вы наш дорогой, вам в обязательном порядке набор гирь нужен. Это для начала… Ну а оттого что вы весом такой знатный и ростом настолько удались, вам еще три штанги потребуется. И двадцать блинчиков к ним в комплекте для того сугубо, чтобы вы при жгучем желании весовые нагрузки на свои великолепные мышцы варьировать могли». Слово «варьировать» меня, как человека образованного, совершенно успокоило и убедило в том, что малый свое дело знает и процесс подбора нужного мне железа в правильном русле держит. Паренек, дай ему Бог здоровья, это одобрение в моих глазах углядел и ну давай дальше в интересах моего здоровья стараться!

«Вам, – говорит, – трех штанг с блинами и семи гирь с надписями не вполне достаточно будет, потому как даже невооруженным глазом всякому видно, какой вы атлет замечательный. Такую, – говорит, – атлетическую конструкцию, каковую ваш прекрасный организм из себя представляет, одними гирьками не проймешь! Такую мышечную громаду чем посерьезнее раскачивать требуется. И потому, – продолжает, – вам, миллионщик вы наш драгоценный, к тем штангам, которые вы уже, я так понимаю, купить совершенно готовы, нужно еще пять пар гантелей замечательных присовокупить. Три пары разборных и три в резину затянутых. Цельнометаллических».

На мое справедливое замечание о том, что три плюс три – это шесть, а никак не пять, продавец укоризненно покачал головой и напомнил мне народную присказку: «Одной больше, одной меньше», финализировав народную мудрость логическим заключением о том, что «больше» – это завсегда лучше, чем «меньше». На мой же вопрос: «А зачем мне три разборных, если и на одной можно разнообразные веса микроблинчиками комбинировать?» – продавец поведал, что одной парой только неумелые любители занимаются и у серьезных качков гантелей не меньше восьми пар бывает. Так уж во всем мире повелось. Положено так… Ну, положено так положено. Я же всего шесть беру. Я же не Маркус Рюль какой-нибудь, мне и шестью незазорно будет. Между тем мальчик продающий, мою податливость окончательно рассмотрев, решил, видимо, пятилетку за полчаса выполнить и с горящим зраком сообщил, что мне как человеку, которому в самом скором времени в замечательного Аполлона Бельведерского превратиться предстоит, для скорейшего достижения искомого результата нужно еще кое-что прикупить.

В «еще кое-что», по его мнению, должны были войти:

• специальная подставка для штанг и гантелей – две штуки;

• шведская стенка с турником – желательно тоже две, но если я жлоб и сам себя не люблю, можно обойтись и одной;

• лавочка для имитации ходьбы по ступеням – так уж и быть, одна штука;

• беговая дорожка – понятное дело, одна;

• грузоблочный тренажер со множеством тросиков и утяжелителей – всего-навсего один, потому как половинками они не продаются;

• специальные бутылочки для пития спортивного – не менее десятка;

• спортивные трусики, маечки, носочки – в неизмеримом количестве;

• и как вишенка на тортике – годовой запас протеиновых батончиков со вкусом ежевики и какао.

Вкус какао мне, конечно, нравится, но вот к ежевике я совершенно хладнокровен. Не очень-то я эту ежевику люблю, если честно. А потому, мозгом, задремавшим было в сладких мечтаниях о великом спортивном будущем, со всего размаху с неприятной ежевикой столкнувшись, я быстренько в себя пришел и решительно от предлагаемого «еще кое-чего» отказался. Указал продавцу, малость расстроившемуся, что заворачивать будем только штанги с гирями и гантелями и что лишнего мне отродясь не нужно было.

Продавец, промычав что-то типа: «Ну мы все равно вам рады…», полез в нагромождение спортивного железа и только что мне запроданное ближе к центральному проходу подтаскивать да подкатывать начал. Трудился он достаточно долго, потому как и выбрано было в изрядном количестве, и весило выбранное вполне себе внушительно. Через полчаса у обочины центральной аллеи магазина скопилась большая куча разнокалиберного железа, предусмотрительно сложенного у большущей штанги, предназначенной мне в покупки, каковая, к продавцовому счастью, еще до моего визита у самого края стального поля располагалась.

Взвесив на глаз все это великолепие, я, памятуя обещание продавца аж до самого автомобиля все, мною купленное, дотащить, эту самую процедуру ему проделать и предложил. Тут с продавца прежний оптимизм схлынул. Он, бедолага, и без того, в стальных залежах битый час ковыряясь, подустал малость, а тут еще и до лифта все это тащить! А потом и до автомобиля… Эдак совершенно из сил выбиться можно и все здоровье ради родного магазина ни за грош растерять! Так себе перспективка. По глазам его было видно, что здоровье он если и готов растерять, то за гораздо большую сумму, нежели указанный грош, но суммы такой я не предлагал, а родное предприятие таких денег ему никогда не платило. Понимая, что поступает против всяких правил и напрочь рушит данное им же обещание самолично все до лифта дотащить, а там еще и в машину погрузить, он таки превозмог себя и сдавленным голосом попросил моей помощи. Ну а поскольку я человек сердобольный и слабым продавцам в критические моменты их жизни отказывать не привыкший, пришлось мне упражнения с тяжестями значительно раньше запланированного времени начинать.

И если с гантелями, гирьками и прочей мелочью особых проблем при переноске в лифт не возникло, потому как ухватистые они и весят не так уж и много, то с большой штангой, которая мне особенно приглянулась, транспортные проблемы все ж таки случились. Это у Вовы Торсуева, когда он человекоподобным Электроником прикидывался, полноразмерную штангу от пола одной рукой играючи отрывать получалось. И не просто так, на плечо закинуть и потом от непомерной тяжести набок заваливаться и хрипло о пощаде просить, нет. Он же тогда, вот ведь истинная мощь, спокойненько так: «Куда ставить-то?!» – спросил. И ведь поставил. Отнес, прогулочным шагом дефилируя, и в уголок, чтоб не мешала никому, пристроил. Только блины тяжеленные друг об друга звякнули. Но я-то не Вова Торсуев и уж тем более не Электроник. Мне же такие тяжести поднимать еще не положено. Это, может быть, месяца через два, когда я невероятных успехов в тяжелой атлетике, конечно же, достигну, мышечную массу не хуже, чем у Арнольда Шварценеггера, наберу и штангу с улыбочкой на лице от груди не меньше тысячи раз за подход толкать буду, вот тогда да, тогда смогу. Тогда меня точно не остановить будет. И уж тогда-то я точно и пофактурнее мальчика в спортивных трусах выглядеть стану, да и штанга у меня на плече как минимум в три раза поболее Вовиной окажется.

А пока что нет, пока что штангу целиковую тащить меня не заставишь.

Не готовый я еще к этому. Даже если в нее, в штангу эту, на другом конце энергичный продавец вцепится и, фотокарточкой от натуги багровея, мне ее к лифту тащить поможет, я все равно не смогу и скромно от такого удовольствия откажусь. А продавец, вот ведь парень ответственный, в то время, пока я о своей немощности мысленно рассуждал, в штангу таки вцепился и в попытке утащить ее, как и положено, физией багровел старательно. Изо всех сил, нужно отдать должное, старался. Но так как я заранее знал, что не пришло еще мое время, и на своем конце штанги в процессе не участвовал, дабы спину, еще в тренировках не закаленную, не сорвать, усердный продавец, почитай, один только и работал над тем, чтоб два центнера железа к лифту переместились.

Я же, для того чтобы в процессе все-таки поучаствовать, самоотверженно принял на себя самую тяжелую часть работы. Я командовал. Командовал и руководил, а потому исключительно в этих целях за свою часть блестящего грифа придерживался. Это чтобы в нужный и ответственный момент штангу в правильном направлении зарулить. По полу ее волочь, кряхтя и поминутно штанговую маму поминая, это одно дело, это всякий сможет, а вот рулить ею в правильном направлении куда как ответственнее. А ну как из-за неграмотного руководства и неумелого управления заедет штанга в отдел женского белья или, того хуже, в кассу врежется? Это же визг и ужас! Это же финансовая катастрофа! А кто виноват будет? Да тот виноват будет, кто рулил-рулил, да не вырулил. Так что помощнику моему, спортивной торговлей в виде продавца предоставленному, почитай, самая простая часть работы досталась: тащи себе да тащи, никакого горя и груза ответственности не зная. Красота же!

Но он, вот ведь несознательный какой, тащил очень недолго. Мы с ним и на три метра в сторону лифта не сдвинулись. Максимум на один. Ну а потом через метр он заглох. Сел этот докер от спортивной индустрии на штанговые блины со своей стороны, ручки натруженные почти до самого пола свесил и, кажется мне, изо всех сил не умереть постарался. И ведь так усердно постарался, что у него получилось. Сидит себе живехонький, личиком взмокшим все оттенки алого на пути к привычному розовому проходит и даже самостоятельно дышит. Дышит, и по нему видно, что что-то там такое в своей голове думает. Мыслит! Ну, то, что он в своей голове про меня исключительно ненормативную лексику мылит, и так без всякого переводчика с человеческого мимического понятно было, но что-то еще в его голове, ко мне лишь косвенное отношение имеющее, в тот момент вертелось.

Однозначно первый закон торговли «Покупатель всегда прав!» вертелся, а иначе он бы весь словарь своих мыслей обо мне вслух во всеуслышанье выдал. А еще, я так думаю, схема эвакуации в чрезвычайных ситуациях ему явилась, отчего он во все стороны головой в поисках ближайшего выхода усердно вертеть начал, потому как, видимо, спастись захотел чрезвычайно. Однако, не найдя выхода, он, и это я понял по его дальнейшим действиям, явил своему внутреннему взору инструкцию по пользованию штангой. В инструкции той почти сразу за пунктами о том, что штанга – это объект повышенной травмоопасности и что в стиральной машинке ее стирать нежелательно, черным по белому было прописано, что сие изделие тяжелой промышленности в целях транспортировки и компактного хранения можно и нужно разбирать на составные части. И даже схемка наглядная прилагалась, где с хорошим художественным вкусом было тщательно прорисовано, в каком месте и какую гайку следует открутить, чтобы ломоподобный гриф от круглых блинов отключился. И так эта замечательная штанга разбирается, что каждую отдельную часть и нести удобно, и купить по отдельности возможным представляется.

Купить по отдельности уже не получилось бы, потому как я за всю штангу уже целиком заплатил. По той же причине не донести ее до моей машины всю без остатка вариантов также не было. Ну, разве что деньги мне назад вернуть. А где вы такое видели, чтобы добропорядочная Торговля с доверчивого гражданина деньги сначала получала, а потом вот так вот запросто ни с того ни с сего брала и возвращала? Да ни в жизнь! Продавец или менеджер какой, если он невзначай пупок надорвет или позвоночник, упаси, конечно же, Боже, в трех местах искривит, так в этом же ничего страшного для Торговли нету. Ну, если честно, немножечко страшного, конечно же, есть. Менеджер же – он не то чтобы совсем бесплатный, ему же худо-бедно платить приходится, а это, как ни крути, завсегда убытки. И оттого оно, может быть, даже и лучше, если менеджер из-за непомерной тяжести бытия на Торговлю обидится и в другое место жить и работать пойдет. Оно, может быть, даже и экономия. А вот если ты замечательные деньги, уже полученные и поглубже в кассу упрятанные, взял да и вернул, так какая же тут экономия? Это же не убыток даже! Это уже целая трагедия с разорением! А разорения Торговля себе никак позволить не может и потому деньги покупателям возвращает с трудом и неохотно. И то если к ней, к Торговле этой, заряженный револьвер приставить. А по-другому совершенно никак.

Ну так и со штангой моей – уплочено, и потому, дорогой товарищ продавец, тащи ты эту штангу с глаз магазиновых подальше, даже если для этого смертью храбрых погибнуть придется. И он, бедолага, во всей этой логике хорошо разбираясь, сидел и тому радовался, что инструкцию штанговую вспомнить сумел и теперь транспортную задачку с тяжелым металлом на раз-два решить сможет, ни разу при этом не умерев.

Лицом просияв и пот со лба утерев, он на своем конце грифа за здоровенную гайку ухватился и, натужно хрипя, провернуть ее попытался. Напрягся весь. Жилками на шейке вздулся и глазками слегка вылупился. Хрипит, и чувствуется, что в глубине души вновь непристойным матом на меня и штангу ругается. Но гайка-то ни в какую! Ни на миллиметр не стронулась. Тогда мальчик свою гайку в покое оставил и к противоположной, той, что на моей стороне грифа, отправился в надежде, что она не так сильно завинчена и что, если удача таки придет и она таки открутится, штангу хотя бы с половиной блинов уже кое-как перенести можно будет. Но нет, не свезло. И вторая гайка на все его потуги поддаваться не захотела. Отказывалась напрочь. Он еще три минуты пыхтел и почти кровавым потом обливался, а потом бросил эти танталовы муки и на меня жалостными глазками, от напруги на хорошем выкате расположившимися, посмотрел. «Ничего типа, дорогой ты наш товарищ, сделать не получается, и потому нужно ее, заразу такую, уж как-нибудь в собранном состоянии катить». Судьба, видать, такая.

Я, всю трагедию продавцовых страданий чистосердечно переживая, все ж таки предложил ему гайку против часовой стрелки покрутить попробовать, потому как то, что он сейчас с таким усердием вытворял, как раз-таки не «открутить», а «закрутить» называется.

Продавец, до этого, видимо, никогда с гайками, болтами и гаечными ключами дела не имевший, на меня недоверчивыми глазами посмотрел, но действие, мною предложенное, все же испробовал. И о чудо! Гайка легко поддалась, тем самым его шансы под весом штанги до смерти надорваться практически к нулю свела. И вторая, как это ни удивительно, тоже легко открутилась, и парень, в конце-то концов демонтаж закончив, с видом победителя республиканской олимпиады по математике широким жестом указал мне на разукомплектованную штангу. Типа вот, готово, можно уносить. Ну, уносить так уносить. Я от слов своих отказываться не привык и потому со всем старанием принялся продавцу помогать – железо, уже в мою полную собственность перешедшее, по одной единице к грузовому лифту перетаскивать.

В конечном счете по прошествии еще получаса почти все мною благоприобретенное мы вдвоем в лифт погрузили. Я, если честно, устал изрядно и уже даже начал сомневаться в правильности выбора вида спорта, который меня к небывалой стройности привести должен. Я даже пару секунд подумал, а не лучше ли вновь к бегу вернуться? Ну да ладно… Это, видать, секундная слабость нахлынула, а со слабостями настоящий спортсмен завсегда бороться должен! Бороться и побеждать. Паче того, до окончания погрузки всего-то пара железяк и осталась. Блин здоровенный, хромом, изумительно блестевшим, покрытый, и гриф, больше похожий на толстый лом с крупной резьбой на концах. Лом, кстати, тоже блестел.

Продавец обреченно вздохнул, лом в серединке ухватил, крякнул, в позвоночнике малость прогнулся и с трудом его на плечо взвалил. А взвалив, пошатываясь и напрягшимися сухожилиями хрустя, в сторону лифта побрел, теперь уже вслух матерясь. Ну, правда, пока еще шепотом. И добрел-таки! Смог! Вот она, настоящая воля к победе и выполнению плана продаж! Молодец, одним словом. Ну а там, в лифте, поскольку мы уже весь пол стальными принадлежностями заняли, взгромоздился он поверх железной утвари и, лом с плеча свалив, замер в блаженном ожидании меня, последний блин к лифту несущего. А я нес. Я уже, если честно, из последних сил нес. Я его, этот блин тяжеленный, к груди своей, как дитя родное, прижал, под углом в сторону лифта склонился и так, больше инерцией влекомый, эту остатнюю железяку на погрузку волок.

И все бы хорошо, но маленькая неприятность все же вышла.

Пальцы мои, до этого перенесенными тяжестями измученные, долго холодную железку весом в четверть центнера держать больше не способные, этого кузена танкового люка в конце концов не удержали и, даже не особо разжимаясь, хватку свою ослабили. От этого блестящий стальной диск с надписью «25 кг» обрел свободу и отправился в неконтролируемый полет. Летел он вниз почти по идеальной прямой, лишь немного уклоняясь от вектора свободного падения за счет того импульса, который я ему придал, пока изо всех сил в лифт затащить старался. Ну а потому как твердость рук и сила воли покинули меня практически на самом пороге этого вожделенного подъемного сооружения, задачу свою я, считай, выполнил почти что полностью. Пролетев вниз чуть больше метра и пару дециметров вперед, блин пересек-таки створки лифтовых дверей и успешно прибыл туда, куда я его, собственно, и волок.

Исполнение задуманного плана не могло не порадовать. По крайней мере, меня. Да и продавец, выбери он немного другую диспозицию внутри лифтовой кабины, тоже наверняка обрадовался бы, потому что железка, как это и задумывалось, внутри лифта оказалась, а значит, ее еще раз тащить и два раза одну и ту же работу делать теперь нужды никакой нет. Однако же не свезло. Потому не свезло, что весь остальной пол лифтовой кабины, как я и сказал, уже металлоломом заставлен был, и продавцу ничего другого не оставалось, кроме как у самого выхода, с ногами на железо взгромоздившись, расположиться. Вот это самое местоположение его радость от окончания погрузки как раз и смазало. Еще ничего не подозревая, стоял он у самого входа в кабину, двери руками придерживал и терпеливо ожидал, когда я последнюю тяжесть притащу.

Ну притащил. И что, легче стало?

Последний блин, запущенный мною в свободный полет, прочертив почти вертикальную прямую, своим жестким ребром и внушительным весом приземлился ровно на ногу блаженно улыбающемуся продавцу. Одну сотую долю секунды продавец, еще не верящий в случившееся, продолжал радостно лыбиться, предвкушая скорое окончание погрузо-разгрузочных работ. Но только одну сотую! Потом болевой сигнал, полученный в результате тесного знакомства пальцев ног, прикрытых лишь тонкой парусиной модных нынче кедов, с двадцатью пятью килограммами твердого железа, ворвался в его мозг и развалил окружающую реальность на миллион мелких осколков. В результате этой эпохальной встречи теплого с жестким менеджер заорал. Заорал так громко, что почти всякий, кто на тот момент в торговом центре променады за покупками совершал или в магазинах разнообразных таким же продавцом трудился, ор этот за сигнал пожарной тревоги принял и поскорее к выходу короткими перебежками поскакал, через плечо боязливо оглядываясь. Меня же не звуковая палитра и не децибелы больше всего поразили, нет. Что я, на самом-то деле, взлетающего истребителя никогда не слышал, что ли? И слышал, и видел – ничего удивительного. Тот, когда на взлете форсаж врубает, даже немного громче звучит. Незначительно, конечно, но все ж таки погромче. Так что ничего тут нового или до глубины души восхищающего. Меня другое поразило.

Это как же, товарищи дорогие, так сильно расстроиться можно было, чтоб рот свой, пусть и в совершенно оправданном крике, но так неприлично широко разверзнуть?! Ну некрасиво же! Я, который рядом стоял, в этот источник иерихонской симфонии заглянув, понял, что сейчас сразу трем специалистам без всякого труда можно было бы медицинский осмотр орущему продавцу сделать и о его физическом здоровье исчерпывающие суждения вынести. Это, понятное дело, стоматолог с гастроэнтерологом, для которых в разверзшемся отверстии для визуального осмотра их зон ответственности никаких препятствий не возникло, но еще и проктологу из-за особого усердия продавца в разевании рта было бы на что посмотреть и свои умозаключения о его здоровье сделать. Но этому третьему доктору фонарик понадобился бы, потому как освещение в лифте так себе и не все закоулки продавцового внутреннего мира без дополнительной подсветки рассмотреть можно. Мое же личное наблюдение состояло в том, что как же все-таки талантливо и кружевно народ наш русский материться умеет! Заслушаешься. Продавец, когда первую волну радости от знакомства с хеви-метал пережил и больше одной ноты из себя выдавить смог, этот самый мат таким богатым набором на меня полил, что я даже несколько новых слов и выражений познал. Я-то по ошибке думал, что все уже в этой жизни слышал и такими заковыристыми идиомами владею, что удивить меня нет никакой возможности, ан нет, удивил-таки продавец, удивил, соловей речистый! Не сильно, но таки да.

Поорав с пяток минут, поуспокоился малый и, нужно ему должное отдать, ничем из того, что по всему полу кабины разложено, в меня не метнув, сквозь зубы предложил такелажные работы продолжить.

Железа, мною купленного, по весу и объему на большой дорожный каток хватило бы, и потому продавец, носом шмыгая и от недавно перенесенного скупую мужскую слезу проливая, на подземном паркинге только из лифта все это богатство вынести согласился. До машины тащить не захотел, как я его ни уговаривал. Совершенно не понятно почему. Ну да Бог ему судья! Я же ведь и сам смогу. Походил я вокруг стальной Фудзиямы минут десять, подумал, с какой стороны сподручнее начинать будет, и железную гору, продавцом из лифтовой кабины вышвырнутую, потихоньку разбирать начал. А пока разбирал да по одной железяке, как муравей трудолюбивый, всю эту кучу к машине таскал, очень далеко по нелегкому пути бодибилдеров продвинулся. И широчайшие мышцы на спине от напряжения вширь раздаваться начали, и пресс от натуги всеми скрытыми кубиками заиграл, и даже бицепсы с трицепсами, как мне показалось, замечательно рельефнее стали.

В итоге привез я всю эту роскошь домой, еще полчаса на разгрузку потратил и в сладостном предвкушении к вечерней тренировке мысленно изготовился. Ну а как вечер пришел, начал я эти весомые железки толкать, отжимать и выжимать всячески. И я вам так скажу, очень неплохо пошло. Не соврал продавец ушибленный, ни одним словом не соврал. Гантели со штангой такие удобные попались, что тяжелым спортом с ними заниматься не труд вовсе, а одно сплошное удовольствие. Удобно очень. Можно стальной блин с нужным тебе весом к штанге барашком блестящим прикрутить, а то и открутить вовсе. Можно гантельку, мелкие блинчики перебирая, по весу необходимому набрать опять же. Хочешь – вот тебе и три килограмма, а хочешь – так и все шестнадцать сделать не проблема. Вот я и сделал. Сделал – и ну давай со всем этим весовым многообразием утруждаться. То вот так с одним весом попробую, а то и вот эдак с другим поупражняюсь.

Ну а для того чтоб все по науке было и к правильным результатам поскорее привело, я еще до начала стальных экзерсисов опять же к мудрости интернета прибегнул. Ну ведь не может же просто так быть, подумалось мне, чтобы дрыщ какой, рожицей своей иллюстрацию к болезни акне на 120 % представляющий, в такого прекрасного гиганта, как Ли Хейни, без всякого академического подхода превратился. Никак такого быть не может, а потому найди я, от прыщей в моем возрасте уже не страдающий, такую научную инкунабулу, где спортивные секреты качков расписаны, результатов добьюсь куда больших и всех остальных бодибилдеров своими размерам и габаритами затмевать стану. Нужно только поискать как следует. А где искать, если не в интернете? Ну не в Ленинскую же библиотеку за этими сакральными знаниями бежать? Да и нет их там наверняка, потому как посетители туда за другими познаниями приходят. В Академию наук за такой информацией обращаться тоже смысла никакого. Вы академиков видели? Вот и я видел… Ничего выдающегося. Я имею в виду в смысле размеров трицепса, четкости кубиков на прессе и проработки ленивых мышц. Ни того, ни другого и даже третьего у наших академиков не то чтобы нет, но, видимо, уже и не будет никогда, а значит, познания совершенно точно в другом месте поискать нужно. А где у нас теперь нескончаемая кладезь знаний располагается? Ну, конечно же, в нем, в интернете, неисчерпаемом источнике всяких мудростей и заклинательных видосиков.

Залез я в него, фразу «Комплекс упражнений с утяжелением» в поисковой строке на клавиатуре нащелкал и, более двух миллионов результатов получив, понял, что сколько качков, столько и мнений. Я, не надеясь когда-нибудь до двухмиллионного мнения дойти, с первого читать начал и до пятидесятого все-таки добрался. Внимательно изучив пять десятков разномастных наущений в том, как быстрее и правильнее стальными мышцами обрасти, я, если честно, только одного не понял: а когда все эти писатели, в научных выкладках по физической культуре утруждающиеся, сами-то, собственно, свои бицепсы и квадрицепсы накачивать успевают? Вон ведь, трудяги, сколько статей и новелл всяческих понаписали, времени своего совершенно не жалея! Ведь чтоб такое да в таком количестве накропать, нужно света белого не взвидя над клавиатурой сутками сидеть и лобик в научных измышлениях морщить. И тогда разве что лобик и уши накачаются, а вот пресс как раз напротив – ослабнет и обвиснет. То есть при такой литературной активности у этого спортивного «писателя» животное полушарие не хуже, чем у меня, отрастет. Да у меня, потому как я поменьше пишу, животина, может быть, даже и поскромнее будет! Но оттого что все статейки и спортивно-научные памфлеты были картинками и схемами богато снабжены, я все ж таки верить начал в то, что не врут умудренные писаки и за каждым печатным словом их собственный богатейший опыт стоит и что, вчитайся я как следует и буква в букву с железками в руках все это повтори, светит мне в самом скором будущем атлетическое телосложение и пятьдесят второй размер верхней одежды.

Однако вера – оно, конечно, замечательно, но программа упражнений все ж таки нужна. Я же за ней, за программой этой, в интернет как раз и пришел. Еще раз внимательно все прочитанное рассмотрев, сделал я вывод, что за многообразием слов и цветистостью картинок скрывается, по сути, одна и та же идея: бери железки и делай тяги. Нет, ну не только, конечно же, тяги. Там и приседаний, и шагов, и даже наклонов некоторое количество присутствует, но тянуть что-нибудь на себя предлагается в три раза чаще, чем шагать, и в шесть раз больше, чем приседать. Это я, как человек с математическим образованием, очень быстро в уме посчитал. Ну а раз так, раз пропорция явно в сторону тяглового времяпрепровождения склоняется, то и мне, собственно, противиться не стоит. Тянуть нужно. Хотя иногда, конечно же, и присесть не грех.

А еще, в третий раз научные рекомендации проштудировав, пришел я к выводу, что ребятушки-теоретики, скорее всего, статейки друг у друга переписывали. Оттого ко мне такой вывод пришел, что все эти тяги, хоть с Т-штангой в наклоне, хоть с гантелей в одной рукой в полунаклоне, а также все приседания с тяжестями на плечах и румынские подъемы у них в каждом тексте присутствуют. Просто по разным абзацам разбросаны. И только в том между авторами небольшая разница, что кто-то советует не больше двенадцати повторов совершать, а кто-то, напротив, утверждает, что всякий, кто меньше пятнадцати повторов делает, тот слабак и хилый недомерок, а потому таким в спорте делать совершенно нечего. Гнать типа нужно таких из сплоченного общества качков-бодибилдеров.

Ну и еще небольшая разница между авторами в том, кто и какие напитки с закусками, исключительно для спортсменов произведенные, рекламирует. У одного я в тексте об уже знакомые мне батончики со вкусом какао и ежевики пять раз споткнулся. Видать, в том же магазине, что и я, железками затаривался. Один на половину текста хвалебную оду изотоническим напиткам распевал, через слово упоминая всего два бренда, каждый раз пересыпая их эпитетами из разряда «великолепно», «изумительно», «потрясающе» и «феерично». Тем не менее, ежели человек какой нужной настойчивостью располагает, так он ни на что невзирая из всех этих качковых плевел золотые зерна истины все ж таки извлечет. Я, к примеру, всего за пару часов извлек. Легко и непринужденно! Извлек и в собственную программу занятий, каковая за три ближайших дня меня к идеальной фигуре привести должна, тщательно сложил. На бумагу всю эту методу крупным шрифтом пропечатал, не забыв порядковые номера упражнений проставить, и на принтерную печать запустил.

И я вам так скажу, товарищи дорогие, замечательная программа получилась! Спортивная. И бумага вся из себя такая белая, мелованная, аж блестит, и шрифт со вкусом подобран, и абзацы правильным интервалом между собой разнесены, и отформатировано все в лучшем виде. Ничуть не хуже теста в «Академическом вестнике войск МВД России» за номером четыре от 2013 года выглядит! И листов получилось совсем не один, а целых три. В общем, воленс-ноленс практически научная работа, красиво и со вкусом оформленная. Только переплета под мрамор и авторской подписи «Сие Семёныч изваять соизволил» не хватает. Ну, еще, может быть, и картинки не повредили бы. Но с картинками я мудрить не стал, времени пожалел. «И так обойдусь, – подумал. – Без ненужной визуализации моих будущих и совершенно скорых успехов как-нибудь обойдусь. Я лучше в зеркало смотреться стану и там замечательный прогресс час за часом наблюдать буду. А картинки – не, картинки не нужны».

Осмотрел я еще раз труды рук своих и подумал, что очень замечательная программа у меня получилась и, захоти я того, то очень даже легко смог бы эту программу для всякого начинающего спортсмена в интернете разместить. А если бы тех самых, которые батончики со вкусом какао производят, нашел и о стоимости рекламы договорился, так еще и денег немалых на такой публикации заработать смог бы. Наверняка смог бы. У меня даже крамольная мыслишка проскочила, что не тем я занимаюсь. Не то пишу. Вот же что писать нужно! Коучинги и курсы почти научные, а не байки всякие. В байках твоих вранье на вранье едет и враньем погоняет, а в программе спортивной и польза для здоровья, и общественное признание. А еще и денежек немножечко… Однако же от мыслишки крамольной я отмахнулся, полученную шпаргалку о том, что, как и куда толкать и тянуть нужно, к стенке канцелярскими кнопками пришпилил. Пришпилил и к непосредственному исполнению начертанного приступил. Железо качать начал то есть.

И я уж не знаю, по какой именно причине, то ли от того, что я силен изрядно, а может, и потому, что я почти с каждой из этих железок еще в магазине познакомился, показались они мне удивительно нетяжелыми и даже немного легкими. Первый десяток упражнений, как тому и положено, по пятнадцать повторений, я почти мгновенно выполнил и даже вспотеть по-человечески не удосужился. Так, малость испарины на лбу выступило, да и только. «Маловато, – думаю, – я упражнений в свою программу записал. Эх, маловато! Нужно в два раза побольше было. А может быть, даже и в шесть. С таким скромным набором упражнений да с такой невыразительной тяжестью снарядов я до Нового года с излишним весом не разберусь. А то и до самого Рождества проваландаюсь!» Такие сроки меня никак не устраивали, и потому решил я, что трех подходов в каждом упражнении будет маловато и следует не меньше пяти сделать. И везде по пятнадцать повторов исполнить. А приседания я и в семи подходах пережить смогу. Сказано – сделано. Гантели дергаю, штангу толкаю, приседания с повышенными обязательствами приседаю.

И эффект замечательный получился!

Жаром спортивного задора все тело полыхает, резиновая упругость в каждую мышцу вливается, и уверенность в том, что Ильич со своим: «Правильным путем идете, товарищи» – был удивительно прав и прозорлив, необремененное сознание по самую верхушку заливает. Хожу себе вокруг гантелек, по полу в творческом беспорядке разбросанных, эффективные весовые комбинации в голове прикидываю и знай себе железом позвякиваю, нужные кондиции своему телу придаю. Качаюсь, значит. Ну а через некоторое время, почувствовав окончательную победу меня над железом и не менее железную волю меня же к победе, я не постеснялся и на самый большой вес замахнулся. Взял и все имеющиеся блины, которые к штанге подходили, к ней же, родимой, и прикрутил. Тяжеленная такая штуковина получилась! Такой штангой, случись в том нужда, можно было бы десять тонн капусты под гнет поставить. Но я же не слабак и не сторонник полумер, я же и такую всю истолкал и изотжимал. Отлично все вышло, не сомневайтесь.

В общем, в этот вечер так получилось, что, ежели все, мною поднятое и от груди в небесную высь вознесенное, вместе сложить, выходило, будто я железного веса не меньше пятидесяти тонн отдомкратил. Вот это показатель! Вот и это цифирь! Да и результаты благовидны: бицепсы с трицепсами от нагрузок, правильной программой спланированных, раздуло, как у австрийского Арни, икроножные мышцы из-под кожи выглядывать начали, а живот из правильной полусферы в приплюснутую подушку, под которой железный пресс прощупываться начал, деформировался. Атлет, как ни погляди. Аполлон! Самсон, пасть льву разрывающий! Ну только разве что без позолоченного льва и петергофского фонтана.

Хмыкнул я удовлетворенно, на такого удивительного спортсмена в зеркало любуясь, и, легкоатлетических бегунов обидным словом «слабаки» обозвав, с довольным видом к водным процедурам перешел. И даже спалось мне в эту ночь удивительно легко и безмятежно. Сны снились замечательные, и на животе почти безнаказанно полежать удалось. Только через десять минут, почитай, с него на бок скатился, позволив, как и всегда, отдельной массой рядышком полежать. В общем, друзья мои, тем, которые, как и я, к бессмысленному бегу трусцой с пренебрежением относятся, я бы в тот день обязательно тяжелую атлетику порекомендовал. От всей души и сердца порекомендовал, потому как сам все радости и очевидные результаты в первый же день занятий на самом себе испытал. В общем, не спорт, а восторг и чистое наслаждение, понимаешь.

Но… Тут опять прилетело это самое «но»!

Выразились эти мерзкие буквы в утренней побудке на следующее утро, шествующее за моим эпическим восхождением на Олимп бодибилдинга. Проснулся я раненько и до тех пор, пока ни рукой, ни ногой не двинул, считал себя Аполлоном и профессиональным качком. С гордостью и самоуважением. Минуты три считал. Лежу себе, значит, восторженно солнышку улыбаюсь и свое будущее рельефного Геракла прозреваю. Радуюсь, стало быть. «Вот она, – думаю, – настоящая стезя истинного мужчины, каковой в решимости своей, а также при помощи железок, в замечательном магазине прикупленных, завсегда нужного результата добьется и весь мир своими поразительными кондициями в скором времени удивит». Думаю так, и еще шире в улыбке лицо растягиваю. Ну а потом маленечко пошевелился-таки, предвкушениями восторженного идиота до краев наполненный.

Мама моя! Мамочка моя родная, что тут началось! От незамысловатого движения, в котором я к будильнику повернуться решил, пронзила меня такая боль, будто во всем моем теле мышц в три раза прибавилось и каждая из них от жуткой боли изнывает! Так каждая из них болит, будто впрыснули в нее экстракт жгучего перца, молотком для отбивания мяса как следует отмутузили, а для верности и пущего эффекта еще и паяльной лампой сверху прижгли. Я допрежь такой радости в своей жизни ни единого раза не испытывал. Так и замер, своего любопытна относительно точного времени суток не удовлетворив. На полпути замер и от удивления даже орать не стал. Просто глаза пошире раскрыл и маму родную, свою программу тренировочную, всю спортивную общественность, а также магазин, магазинного продавца и его план продаж несколько раз подряд вспомнил. Про себя…

Однако в таком застывшем положении выяснилось, что болит и огнем полыхает исключительно в том случае, если этой самой мышечной массой в разные стороны двигать. А вот если не двигать, то вполне себе терпимо получается. Разве что только незначительный эффект перечного раствора остается, да и все. Это я быстро смекнул, потому как в позиции «корявая растопырка» молотки и паяльные лампы немного в сторону отступили. Смекнул, значится, и еще некоторое время без движения полежать решил. Лежу и думаю: «Блин, и чего это я тогда на пробежке не помер? Случись тогда это несчастье, так сейчас не в пример легче было бы!»

Но бесконечно валяться и про упущенные возможности сожалеть, сами понимаете, здравомыслящий человек себе позволить никогда не может. Такому человеку, если он, конечно, не царь или олигарх какой, деньгами по самую макушку упакованный, по утрам обязательно подниматься и на работу топать нужно, дабы немножечко средств к пропитанию себе добыть. А еще так бывает, что средства для пропитания не только ему одному надобны, но еще и жене его благоверной с несколькими ребятишками в придачу. Ребятишкам пропитание особенно требуется. Так что, хочешь не хочешь, товарищ дорогой, а поднимайся спозаранку и шагай радостным шагом с песней веселой. Но это только если этим утром выходной не случился. Вот тогда ты и царь, и олигарх. Можешь себе валяться сколько вздумается и всякими натруженными мышцами вовсе не шевелить. Но я-то не царь! Вы же меня знаете. Я же даже не олигарх обеспеченный, хотя, признаться, временами очень хочется. Я же простой труженик, которому хоть умри, но в каждое буднее утро ноги в руки и на работу. А в этот раз день выдался будний. Самый что ни на есть подходящий – понедельник.

В понедельник даже те, которые из-за бурной субботы воскресенье целиком пропустили и ничего из седьмого дня недели не помнят, по утрам в обязательном порядке из тепленьких постелей выползают и на встречу со служебными обязанностями, головы понуро свесив, квелым шагом неспешно плетутся. Скрипят, бухтят, пьют чего-нибудь для облегчения тяжести бытия, но все ж таки плетутся. Жалко этих несчастных людей. Мне, к примеру, по-настоящему и искренне жалко, потому как я их страдания в полной мере понять могу. Сам в таком состоянии парочку раз побывал. Так что тут уж, как ни крути и как бы им, беднягам, тяжело ни было, но они все ж таки бредут, на полный диссонанс с дискомфортом в организме наплевав и во главу угла долг перед обществом поставив. И ведь добредают, бедолаги целеустремленные! Вопреки всем болям и синдромам алкогольного отравления добредают! А я, совершенно ясно не только про воскресенье прошедшее, но и про последнюю половину века все отчетливо помнящий, лежу, понимаешь, и даже голову повернуть опасаюсь, потому как, видите ли, в таком случае шея лопнет и мгновенная смерть наступит.

И вот совершенно нечему тут смеяться или улыбаться, товарищи дорогие! Абсолютно спокойно лопнет, перед этим трещинами глубокими покрывшись, и утеряется моя буйная головушка, под кровать с глухим стуком закатившись. Такое уже бывало. Если кто помнит славный фильм про настойчивого терминатора, где уже не раз нами упомянутый Арни всем в скорости возвернуться обещал, так тот наверняка видел в этом кино такого незначительного персонажа, как жидкий. Жидкий терминатор. Да…

Я бы, к примеру, на месте аморфного механизма на такое прозвище малость обиделся. Я бы на его месте такими вот мыслями наполнился: «Что значит „жидкий“? Я вам что, супчик из заводской столовой, что ли? Или, может быть, я чаек, в известном анекдоте иудейским представителем общественности заваренный? Или, может быть, я стул? Фу, блин, прости Господи! Никакой я не стул! Я очень даже не стул! У меня, как у прирожденного терминатора, только вооружения на три мотострелковых роты хватит и батарейка атомная где-то под лопаткой пришита. А вы – стул! Ну да, ну жидковатый малость. Но я-то тут причем? Так конструкторы-архитекторы, меня когда-то на кульманах напроектировавшие, задумали. Я, может быть, в таком агрегатном состоянии через временны́е слои легче просачиваюсь и потом за никчемными людишками с большим проворством перемещаться могу. А вы – жидкий!» Вот так примерно, будь я тем самым, в любую форму легко перетекающим, думал бы и контраргументировал бы. И наверняка во множестве споров победил бы. Пока батарейка не села бы. Но это долго.

Ага, так о чем это я? Ах да, про скрип и страдания мышечные. Про жидкого и необидчивого терминатора.

Тот, если вы помните, в любой ситуации выкрутиться мог и, ртутным шариком немного попереливавшись, опять в Роберта Патрика[13] перевоплощался. Такому понедельничное похмелье – все одно что легкое дуновение майского ветерка. Такой прямо из жесткого бодуна, даже глазом не моргнув и личностью не поморщившись, к доменной печи прошел бы и, бодро улыбаясь, миллион тонн чугуна за смену выплавил бы. И это одной только левой рукой! Левой потому, что правой он в этот момент заводскую стенгазету про передовиков производства высокохудожественно рисовал бы. Вот такой вот замечательный робот. Но… И на самую умудренную старуху иногда приходится парочка прорух. Нашлась и на этого. Бегал себе, значит, бегал наш славный Т-1000, иногда блестящими частями тела радостно переливаясь, и до того момента добегался, где его монументальный Шварценеггер здоровенной цистерной с жидким азотом со всего размаху отоварил. Ну, по крайней мере, так в сценарии и на цистерне написано было. Лучше бы, конечно, жидким кислородом облил, потому как у того и температура замерзания чуть пониже, чем у азота, да и для природы немного кислорода глотнуть нелишним бы было. Ну да ладно, облил тем, чем облил. И азот со своими минус сто девяносто вполне сгодился.

Оттого сгодился, что те, которые Патрика в недалеком будущем проектировали, видимо, совсем не учли, что молекулярные связи в условиях сверхнизких температур ослабевают и оттого целостность клеточной структуры с большущим трудом поддерживают. С таким трудом, что тресни, положим, Арнольд Густавович по такому замерзшему изваянию из двустволки, так от целостности той самой структуры только теплые воспоминания да фонтан холодных брызг останутся. Отчего конструкторы будущего так недоработали, то для меня по сей день вопросом остается. Видимо, решили, что в климатических условиях планеты Земля ожидать того, что температура окружающей среды ниже двухсот градусов по Цельсию опустится, совсем не приходится и потому в Т-1000 дополнительный полярный пакет ставить вовсе не обязательно. То, что он, бедолага сердешный, в пламени бензовоза целых полчаса полыхать будет, они предусмотрели, а того, что он волею исполняемого задания куда-нибудь в район Оймякона забредет, они, видите ли, не предусмотрели! Вот пусть там у себя в будущем это замечательное кино еще раз пересмотрят и жидкому куда надо дополнительную спираль накаливания вставят. Со спиралью оно всегда понадежнее будет!

А так, без дополнительных нагревательных элементов, полный абсурд и диссонанс получились. Замерз, понимаешь! Замерз, бедолага, от самых пяточек до еще не облысевшей макушки. Только глазками, считай, и ворочает. В разные стороны зыркает, Арни, его цистерной огревшего, ненавидит и всеми силами заложенной программы убийственные действия продолжить норовит. И так эта программная сила велика, такую власть над несчастным роботом имеет, что он, даже гранитной скульптуре уподобившись, все одно моторчиками где-то у себя вовнутрях скрипит, тросиками напрягается, батарейку просаживает, но до супротивника своего с прежним упорством добраться норовит. Вот тут-то как раз и случилось то, к чему я все это рассказываю, – лопнул. Лопнул, бедолага, где-то в районе голеностопных суставов, но все ж таки на оставшихся половинках ног в атаку заковылял.

Так что, как вы сами теперь видеть можете, одной тонкой шее куда как не в пример проще отломиться, нежели двум толстым ногам пусть и жидковатого, но все ж таки робота. А состояние мое, вернее мышц моих, в простонародье крепатурой называемое, ничуть не хуже, чем у того, жидким хладагентом обработанного. А может быть, даже и лучше! Может быть, оно у меня такое, будто Арни для меня целых трех цистерн не пожалел? Может, у меня так мышцы скукожило и в такие болевые ощущения погрузило, что про все это не просто отдельную сценку в боевике снять можно было бы, а целую киноэпопею сотворить легко получилось бы. И я вам так скажу, эпическая эпопея получилась бы, друзья мои. Полная трагизма и человеческих страданий.

Но вернемся в мое прекрасное утро все ж таки…

Полежал я, подумал, сценарии трех первых серий эпопеи в голове покрутил и решил, что подниматься все же нужно. Ну, во-первых, потому как сценарии на бумажке записать требуется, а не то забудутся, а во-вторых, как ни крути, а на работу идти нужно всенепременно. Первое, конечно, было куда как важнее, и потому, стараясь заглушить крики умирающего тела мыслью: «А где же, блин, у меня ручки с бумажками валяются?», я медленно и не совсем уверенно начал возноситься над постелью.

Нет, шея не отвалилась. Хрустнула, правда, так, будто столетняя сосна в лютый мороз вдоль всего ствола лопнула. Причем сосна один раз лопнула, а шея так три раза подряд пальнула. А оно и понятно, шея тебе не сосна, шея всегда не в пример подвижнее будет. Да и мышцы у сосны никудышные, совсем непригодные к тому, чтоб так славно, как моя шея, хрустеть. Громко и многократно.

Ну а я от такого залпа в ременной и грудино-ключичных мышцах про вопрос о канцелярских принадлежностях вмиг забыл, но зато про нецензурные выражения вспомнил. Много выражений вспомнил. Даже парочку таких, которыми семь тысяч лет назад где-то в Месопотамии на давно умершем языке добропорядочные граждане шумеры между собой откровенными мнениями о своем правительстве обменивались. Ну а так как я человек воспитанный и даже где-то культурный, то я, конечно же, сдержался и на весь квартал своего громогласного суждения о сложившейся ситуации высказывать не стал. Так, поорал маленько в масштабах собственной комнаты, да и все. Только разве что пыль немножечко с потолка осыпалась. Ну так оно и во благо! Пыли на приличном потолке не место.

Ну и вот, значится…

Поорал немного про радость бытия, неординарные лингвистические таланты проявив, и решил, что судьбе вопреки нужно чем-нибудь еще, кроме шеи, малость подвигать. В виде эксперимента, так сказать. Ведь вполне может так случиться, что шея – это предательский отщепенец, который в единоличности решил поболеть, а все остальное тело бронзовой мощью налилось и, как раз таки наоборот, не болит вовсе. Ведь, по сути, если во вчерашних радениях разобраться, так получается, что шея-то как раз меньше всего за железки хваталась, хотя при исполнении качковой программы приуставала, конечно же. Она за железки вообще не хваталась, если честно, потому как у нее для этого нужных пальцев не имеется. Вот как раз, наверное, по этой причине она и побаливает так ненавязчиво. А все остальное: ноги, пресс или, к примеру, те же ягодичные мышцы – свою долю нагрузок целенаправленно получило и теперь наверняка в благодарность проявит несказанную упругость и работоспособность. В общем, двигаться нужно. Пробовать.

Ну я и попробовал.

Решил на кровати присесть, потому как, по идее, голова в сидячем положении, на болючей шее вертикальное положение приняв, не так громко и болезненно ею хрустеть станет. Ага, счаз-з-з! Так вот прямо взял да и присел! Если до этого я полагал, что матерные выражения на латыни и языке индейцев майя – это дальний край моих лингвистических познаний, то теперь, всего-навсего на край кровати присев, явил я миру из глубины веков идиоматические выражения, которыми неандерталец, на ногу каменный топор уронивший, некогда своды родной пещеры сотрясал. Да окажись в тот момент рядом со мной какой-нибудь заслуженный академик от филологии, он в три секунды материальцу на большой научный труд насобирал бы! Энциклопедических масштабов. Но академика не оказалось, и потому я просто так, без научной подосновы, во Вселенную давно утерянными словами поорал.

А поорать, друзья мои, вы уж мне поверьте, было от чего. Экстракт жгучего перца и паяльная лампа, которые мне допрежь немного в шее жить мешали, теперь, когда основная мышечная масса по моей воле в движение пришла, на удивительно дальний план отодвинулись. Вновь пришедшие ощущения походили скорее на то, как если бы меня всего смесью из толченого стекла и скипидара от пяток до макушки внутримышечно накачали, предварительно ее до температуры солнечной поверхности разогрев. Каждая отдельная мышца, каждое отдельное волокно в этой мышце и даже межклеточное пространство в каждом отдельном волокне возопили от боли и предчувствия своей скорой кончины. Мой мышечный корсет, утопший в бурных потоках молочной кислоты, уходил теперь в небытие и прощался со мной, посылая в мозг точки и тире болевых ощущений. В общем, адский ад, товарищи дорогие.

Но и этого оказалось мало, друзья мои!

И это еще не весь пережиток и не все последствия моего темного атлетического прошлого. Так оказалось, что в дополнение к палитре непередаваемых болевых ощущений в комплект, так сказать, добавилась еще и слабая управляемость собственными чреслами. Ну то есть чувствовать ты их можешь, а вот управлять – не особо. Не желает, к примеру, твоя собственная рука, где-то под лопаткой горячими углями рдеющая, ложку от тарелки к твоему собственному рту поднимать. Пальцами за черенок ухватиться может и даже в наполненном состоянии этот шанцевый инструмент удерживать умудряется, а вот до головы поднять – ни-ни! Мозг ей, руке, уже и команды всяческие шлет типа: «Поднимайся, палка корявая, а не то весь организм в голодных конвульсиях биться станет и до вечера не доживет! От голода и истощения загнется!», и уговорами уговаривает, и даже страшной карой с усекновением грозит, но только мало что помогает. Не желает рука от стола отрываться и в неведомую высь, куда-то туда в сторону головы возноситься. Будто между шестеренками у руки ржавчины понабилось, и она, мозгом понукаемая, вроде даже дергается, но больше, чем на сантиметр, от стола не отрывается. Ни в какую. Попробовал я ложку на вилку поменять, потому как инструмент все-таки с прорезями, а потому совершенно наверняка полегче будет. Ну-ну! Рука тебе что, дура, что ли? Она и вилку ввысь возносить с тем же успехом отказалась. И вилку, и чашку, и даже небольшой кусочек хлебца. Тот, правда, малость приподняла-таки. Ровно настолько, чтобы когда мне к нему всем задубевшим телом навстречу малость склониться удалось, крохотную крошку самими концами губ отщипнуть получилось. И это я только про завтрак рассказал. А что в ванной творилось, друзья мои, когда зубы, к примеру, чистить время настало? Да простят меня читатели, прожил я тот день с нечищенными зубами.

А ноги? Вы что себе думаете, ноги сильно от рук отличились? Может, вы так думаете, что они потолще и из-за этого не так сильно надорвались, а потому своей дееспособности не утеряли? Ну, то, что они у меня в пять раз рук потолще, так это факт, а вот то, что они от этого меньше рук болели, совсем не факт. Да даже и наоборот – с ногами все сильно хуже получилось. А все оттого, что мне же ими ходить, в пространстве перемещаться Природой назначено, а не ложками да вилками в разные стороны размахивать. А это куда как ответственнее и важнее. Вот только ходить, сиречь перемещаться, не выходило ни в какую. По той причине не выходило, что они вчера несколько сотен приседаний пережили.

Про болевые ощущения я уже сказал, так что повторяться тут смысла нет никакого, потому как ноги мои хоть и не рвались в болевые чемпионы, но и от всего остального организма ничем не отличались – болели так же сильно и настойчиво. Но была в ногах все ж таки небольшая разница, каковая их в невыгодном свете из всего остального организма выделала. Они, заразы такие, ко всему прочему фонтану болевых ощущений еще и сгибаться отказывались. Торчат себе снизу двумя березовыми бревнышками и каких-либо поползновений к шагательным движениям даже не предпринимают. И более того, при малейшей попытке этими столбиками шагнуть они в сотоварищи по мукам и страданиям привлекали мускулюс глютеус, уютно расположившийся в их верхней оконечности, и дружным дуэтом такой тарарам закатывали, что закачаешься. Поневоле получалась наглядная демонстрация ответа на загадку, из чего у человека ноги растут. А у некоторых и руки… Тот же мозг, который на уговаривание рук уже почти все свои силы потратил, никакими командами и сигналами ноги двигаться заставить не смог.

Ну и в довершение – грудь.

Вернее, вся передняя, фронтальная, так сказать, часть моего пока еще сильно пузатого торса. Жирового матраса в животном полуглобусе, как ни странно, совершенно не поубавилось, хотя, нужно сказать честно, малость приплюснутую форму он приобрел. От того ли, что вчера тонны и тонны мною переворочаны были, а может, потому, что на нем сегодня поспать маленько получилось, не знаю, но факт остается фактом: приплюснуло. И в какой другой раз это даже радости мне принесло бы и парочку минут себя в зеркале посозерцать заставило бы, но не сегодня.

Сегодня под наслоениями вечной мерзлоты застывших жировых отложений, где-то там в глубине, ближе к ребрам, а скорее всего, и в ребрах тоже, растекался океан жидкой лавы, полыхавшей жаром трех преисподних. И каждое мое движение, пусть даже самое маломальское, в этом океане такой девятый вал поднимало, что казалось, будто вот прямо сейчас брюшина с грудной клеткой насквозь прогорят и явят мой богатый внутренний мир ко всеобщему обозрению. На беду свою, пока я штаны на негнущиеся ноги натягивал, кашлянул невзначай. Что вы! Такое ощущение, что где-то под прессом атомную бомбу взорвали! Так рвануло, что я несложный процесс «вдох – выдох» на некоторое время забыл и еще на пару выражений антологию человеческого мата пополнил.

На работу я приперся в таком виде, будто на мне, как на пахотном тракторе, будущий первый секретарь ЦК КПСС всю целину поднял. А потом, когда Леонид Ильич с хлебородными казахстанскими просторами покончил и я трактором быть перестал, меня еще и БАМ строить отправили. Одного. Только топор и шило для этих нужд вручив.

Сослуживцы мои сердобольные, многие из которых это радостное упоение первой тренировкой на своих бицепсах и трицепсах некогда перенесли, мне сопереживали, конечно, но по углам между собой перешептывались и хихикали ехидно, заразы такие. Я же, первую половину недели за своим рабочим столом в виде восковой фигуры, прямые ноги из-под него выставившей, просидев, только к выходным понемногу сгибаться-разгибаться начал. Ну а когда начал, смог наконец-то руку повыше задрать и в затылке для улучшения мыслительного процесса пятерней поскрести. Для того поскрести, чтобы как следует задуматься о том, насколько мне нужны все эти достижения великих атлетов и бодибилдеров. Выходила дилемма. Так получалось, что достижения очень нужны, потому как за ними славная фигура и стройный габитус моей тушки маячат, а вот повторения третьего круга ада мне, все еще в состоянии живущего находящемуся, вовсе не хотелось. Рановато еще, понимаешь. Время еще не пришло.

В общем, подумал я малость, поразмышлял и как человек вполне здравомыслящий решил, что нужно других методов для похудения поискать. Понадежнее. И таких, чтобы не так больно было, но и результат положительный проявлялся.

Ну и пошел искать.

Так что, как вы сами теперь понимаете, товарищи дорогие, второго раза у меня со штангами не случилось, потому как с первого не задалось.

Ну а как только я подобно роботу Вертеру ковылять перестал, в суставах, как его дельный родственник, Железный дровосек, скрипеть закончил и от каждого движения восторженно орать прекратил, так сразу и решил: пусть штангами и гирями Жаботинский со Шварценеггером занимаются, а я нет, я больше не стану. Потому не стану, что ни в олимпийские чемпионы, ни в терминаторы я не рвусь и вполне себе без этих ненужных телодвижений обойтись могу. Ну а поскольку два основных метода сжигания ненужного жира мною уже испробованы и себя полностью дискредитировали, остался один – велосипед.

Ну вот же оно – прекрасное решение моей проблемы! А почему бы и нет? Ты себе катаешься, природой родного края любуешься, ароматами этого самого края легкие наполняешь, и у тебя при этом из-за активного передвижения жирность значительно понижается. И вот для чего, спрашивается, я раньше время и деньги на всякую ерунду тратил? Сразу нужно было велосипед покупать и мчаться на нем в здоровое и стройнотелое будущее.

Подумал я так и, ни минуты больше не медля, к покупке того самого велосипеда приступил. А что? Мне же кроме него, двухколесного экипажа, который меня в стройное будущее помчит, считай, ничего больше и не нужно. Кроссовки новые с носочками белыми и футболки разнообразные со штанами тренировочными в комплекте я еще на первой стадии своего спортивного просвещения купил. Еще в те давние времена, когда юркой рысцой позаниматься решил. С хорошим запасом купил, между прочим. И вот что интересно и немаловажно: ни на одной футболке или, положим, кроссовках не написано: «Для бега рысцой. В других видах спорта не использовать!» И нигде ведь не сказано, что спортивные штаны с лампасами только для пробежек подходят и в них под страхом смерти нельзя на велосипед взгромоздиться. А раз не написано и не сказано, так, значит, бери себе, спортсмен ты наш дорогой, купленные шмотки и используй по своему личному усмотрению. Хоть в пир, хоть в мир, хоть в добрые люди. А хоть и на велосипед! Так что с амуницией, как вы сами можете видеть, у меня, слава Богу, все хорошо сложилось, и дело только за веломашиной оставалось.

А с этим в наше время, к моей восторженной радости, проблем совсем нету. Их, правда, и раньше никогда не было. Приходи себе, дорогой товарищ строитель светлого коммунистического будущего, в любой магазин, где отдел «Спорт» имеется, и выбирай двухколесного друга из широкого разнообразия, в недрах советской промышленности произведенного. И, кстати, совсем неплохо произведенного. Я бы даже сказал, качественно произведенного. Вот чего-чего, а велосипедов советская промышленность производила в таком количестве, что всем привычное слово «дефицит» их не касалось совершенно. И колесили по городам и весям нашей необъятной родины легкодоступные «Мински», «Уралы», «Скифы», «Ласточки» и «Туристы», радуя советского жителя разнообразием цветов и конструкцией. Я, когда мальчиком среднеразмерным был и в своем собственном распоряжении юркого «Орленка» имел, с толпой своих друзей-закадык частенько в большой универмаг по соседству захаживал и на нескончаемый ряд продающихся велосипедов любовался. Любовался и с замиранием сердца мечтал о полноразмерном «взрослике» в ярко блистающем хроме, пахнущем свеженькой краской и резиной новеньких покрышек.

Ну а теперь даже и ходить никуда не требуется. Заглянул все в тот же интернет, быстренько все разнообразие перелистал, исключительно себе нужное выбрал, на кнопочку «купить» пальчиком ткнул и знай себе катайся, сколько твоей душеньке угодно. Но я, если кто меня хорошо знает, во всем до самых корней доходить люблю. До последней косточки, так сказать, докопаться, в суть процесса до самого донышка погрузиться и в каждую буковку внимательно вчитаться, чтобы все доподлинно разузнать и в правильности своего выбора логически убедиться. Чтоб потом не было мучительно больно за бесцельно потраченное время и деньги. Меня особенно бесцельно потраченные деньги обычно расстраивают. Ту часть моей крови расстраивают, которая мне от моих иудейских предков досталась. Как же она, горемычная, по этим бесполезно почившим средствам обычно грустит и убивается! Места себе не находит и мозг мой стирает в порошок нескончаемыми упреками и горькими стенаниями. Оттого, не сильно любя этот похоронный траур по денежному потоку у себя в голове, предпочитаю я заблаговременно со всем в деталях ознакомиться и, немного подумав, покупать только то, за что потом не придется расплачиваться с нудным голосом предков.

Ну вот и тут ровно так же.

Никак не мог я себе позволить просто так, наобум Лазаря, первую попавшуюся двухколесную машину в каком-нибудь малоизвестном интернет-магазине купить, всего лишь двумя картинками полюбовавшись. «Ну и что такого сложного в выборе велосипеда может быть?» – спросите вы. Езжай себе, дорогой Семёнович, в специализированный магазин, и там замечательные консультанты, они же продавцы, все тебе самым подробным образом разъяснят, в натуральную величину покажут и даже, если потребуешь, прокатиться дадут. Покупай, дорогой, ровно тот замечательный велосипед, который тебе очень нравится и исключительно для тебя предназначен.

Ну так я же так и сделал! Не нужно за меня думать как за совсем глупого и не умеющего Бернштейна от Брокгауза отличить. Я, конечно же, поехал в магазин. В тот самый, где до этого атлетические тяжести покупал. Это такой славный магазин, я вам скажу, что там для спорта совершенно все продается! Вам, если вы неожиданно в здоровую жизнь прогуляться собрались, но нужного инвентаря для этого пока не имеете, никуда больше мотыляться не нужно, потому как все спортивное тут в одном месте мастерски собрано и только вас дожидается. Хоть трусы спортивные купить возжелай, хоть штангу. Я вот, к примеру, велосипед возжелал, потому как штанга у меня, в этом самом магазине купленная, уже есть.

Ну и вот, поехал я, стало быть, в этот самый магазин. Быстро добрался, потому как дорогу к нему уже хорошо знаю. Продавец, который совсем недавно мне железные тяжести до парковки тащить помогал, как меня увидел, так глаза от радости выпучил, личиком покраснел, ручками в воздухе всплеснул и почему-то в сторону подсобки быстренько убежал, сильно на правую ногу прихрамывая. Бежал и на всякий случай на меня озирался. Беспокоился, наверное, чтоб я не ушел. Я ему вслед, как дальнему родственнику, от меня на поезде наконец-то уезжающему, помахал и, немного о своем тяжелоатлетическом прошлом погрустив, в отдел двухколесной техники проследовал. Авось и там хорошие продавцы найдутся.

И что вы себе думаете? Таки нашлись! И хорошие, просто замечательные продавцы нашлись. Аж сразу два. Время было буднее, и потому народ в магазин косяком не валил, все больше на своих рабочих местах прохлаждаясь, отчего в магазине на одного посетителя как раз по два продавца приходилось. Ну вот эти двое, мне причитающиеся, меня в велосипедном отделе с распростертыми объятиями и встретили. Обрадовались! Это же как славно, что теперь не только между собой со скучным видом «ни о чем» поболтать можно, но и с покупателем потенциальным обо всем на свете можно поговорить и что-нибудь из нужного ему обязательно продать!

И они, до моего слуха и внимания дорвавшись, продавали.

Ох и отличные были ребятишки! Гении продаж, таланты реализации! Они кланялись и улыбались шире Чеширского Кота, они повествовали о разнообразии велосипедных товаров и живописали их качество, они в два голоса возносили хвалу чудесным производителям велотехники и воспевали дифирамбы пользе от велоспорта для здоровья всего человечества. Они разве что за руки меня не дергали и чарльстона передо мной не вытанцовывали. Они даже рост мой жужжащей рулеткой замеряли. Выяснилось, и это для меня полным открытием стало, что длина моего тела в вопросе выбора велосипеда чуть ли не первостепенную роль играет, потому как только размеров велосипедных рам, на человеческие параметры рассчитанных, неимоверное количество существует и тут главное – не ошибиться. Так что, все тщательно с помощью рулетки измерив и на клочке бумаги шариковой ручкой расчеты расписав, они как раз и выяснили, что лично для меня рама в восемнадцать дюймов маловатой будет, а с рамы в двадцать два дюйма мне вниз смотреть будет неприятно. Высоко, и поэтому, что, скорее всего, на такой высоте голова кружиться станет. А вот двадцать дюймов – самое оно. Самое то, что нужно. И коленями о руль стучаться не буду, и акрофобия на такой раме мне грозить не сможет.

Ну, двадцать так двадцать… Я сильно спорить не стал.

Я, если честно, вообще спорить не стал. Поинтересовался только, а почему, собственно, у нас в стране, где еще дорогой товарищ Менделеев, на своем посту начальника Палаты мер и весов сидючи, всю Россию-матушку с фунтов да аршинов на метры и сантиметры перевел, такая никчемная единица измерения, как дюйм, при продаже таких прекрасных вещей используется. Тут продавцы, которым, видимо, до того таких вопросов никто не задавал и в подробностях не расспрашивал, встали на паузу и где-то в глубине мозга усиленно ответ искать начали. Ну ведь не оставишь же ты уважаемого покупателя неудовлетворенным и неинформированным. Не положено так! В конце концов один из них, который, по всей видимости, в школе малость получше учился, глазом просиял и радостно сообщил: «Китай!»

– Велосипед-то китайский, – пояснил он мне. – В дружественной нам КНР усердными рабочими в неустанных трудах произведенный, а значит что? А значит, и страна другая, и длина другой быть полное право имеет. Очень даже другой длина может быть! – торжественно закончил он.

Тот факт, что длина другой может быть, я оспаривать не стал. Я с этим согласился, потому как физиологи всего мира давно уже доказали, что у дружественного китайского народонаселения длина другая. Доказали, и потому с этим фактом давно никто не спорит. Но вот при чем тут дюймы, для меня по-прежнему непонятным оставалось. Если уж на то пошло, то размеры чистокровно китайского велосипеда в исконно китайских инях, цунях и фэнях измерять следует и дюймы тут все равно чужеродным недоразумением звучат. Продавцы мои, в дополнение к знаниям, в школе недополученным, про фэни, цуни и ли от меня послушав, синхронно сглотнули и хором спросили, буду ли я велосипед брать.

Брать я еще не готов был, потому как некоторый дефицит информации в организме по-прежнему ощущал. Нет, ну с дюймами, сантиметрами и иными типоразмерами мне более-менее все понятно стало. Да и к цифре «двадцать» я лично никаких претензий не имею. Двадцать так двадцать, давайте уже вашу раму. Но только так давайте, чтоб к ней руль был прикручен. И колеса. Колеса обязательно! Их вообще никак не меньше двух должно быть. На одном мне ездить несподручно будет, а потому обязательно два волоките.

И тут эти двое, из числительно-измерительного забытья вернувшись и от моего указания нести взбодрившись, вместо того чтобы за моим милым велосипедиком опрометью кинуться, заулыбались радостно, в ладошки моему выбору зааплодировали. Зааплодировали, ни на сантиметр в сторону складских запасов не сдвинулись и меня хором спрашивают: «А вам, дорогой вы наш Игорь Семёнович, какого типа велосипед сейчас хотелось бы?» Тут уже у меня культурный шок случился. Что, блин, значит: какого типа?! У вас их тут что, больше одного? У вас тут что, еще и трициклы с моноциклами в продаже имеются? Так даже и те, которые исключительно для клоунов в цирке сделаны, все равно велосипедами называются. Без всякой дополнительной типизации. Педали есть? Есть. Седло, которое больше на затупившийся кол похоже, наличествует? Обязательно. Мотора, который вместо тебя заднее колесо за цепь тянуть станет, нетути? Еще как нетути! Ну, значит, все, значит, велосипед. И как ни крути, тут новый тип придумать сложно. Разве что крылья к нему приделать. Так однажды сообразительный американец Стюарт Уинслоу аж в 1904 году сделать попытался. Мало чего хорошего тогда вышло. Нет, ну народ тогда, конечно, зрелищу порадовался и поржал громко, но дальше, чем крыло о кочку разбитое, дело так и не пошло. Не взмыл американский изобретатель в безграничные небеса. Всего-то полтора метра и пролетел, пока носом в земную поверхность не приземлился. Так что, дорогие товарищи продавцы, чего вы мне тут голову морочите и про какие-то типы велосипедов спрашиваете?

В общем, рассердили они меня маленечко.

Но оказалось, что таки нет. Оказалось, что таки да, есть у велосипедов и виды, и подвиды, и вообще градации всяческие, в которых разобраться можно, только докторскую степень имея или сорок шесть лет продавцом велосипедов отработав. У этих же на двоих, по всей видимости, не больше полутора лет рабочего стажа наскреблось, и потому они мне лишь про основные виды велотехники рассказали. Хотя и этих основных мне вполне хватило на то, чтоб понять, что наука у нас ой-ой-ой как далеко вперед шагнула. Напридумывала, оказывается, наука превеликое множество сортов и разновидностей двухколесных машин.

Тут тебе и шоссейные аппараты, стройные и поджарые, как гончие собаки у Собакевича. На таком по шоссе, а это из его названия следует, мчаться можно не оборачиваясь аж до самого города Пекина, и нигде тебе преград не будет!

Тут тебе и фэтбайки иностранно названные. У этих колеса такие, будто их у грузовика торговой марки КамАЗ позаимствовали и к несчастному велосипеду силком прикрутили. Для чего такие, ума не приложу. Может, по болотам и прочей хляби кататься? Не знаю…

Тут тебе и круизеры с чопперами, у которых рамы так замечательно выгнуты, что на них и дама в широкой юбке, если ей такая блажь в голову взбредет, прокатиться сможет, и дяденька солидный совершенно спокойно с важным видом по парковым аллеям в неспешных променадах наслаждаться будет.

Мне же, однако, самый обычный, тот, который они городским назвали, больше всех остальных глянулся. Напоминал он своей бесхитростностью советский велосипед «Урал», который когда-то в моем розовом детстве мне отцом со словами: «Иди катайся, только не мешай» – дарован был. Тот, конечно, таким блестящим лаком похвалиться не мог, но служил исправно и погиб лишь после того, как по нему, совершенно случайно на проезжей части забытому, неспешно проехался грузовик, груженный битым кирпичом. Нахлынувшие воспоминания согрели душу, и я, желая хоть иногда возвращаться в светлое прошлое, предположил, что именно этот, городской, мне очень сильно подходит.

Но тут эти двое моему предпочтению противиться начали и убедили-таки меня от своего выбора немедленно отказаться, тем аргументировав, что такому солидному человеку, как я, городская покатушка, на которой дедушки за хлебушком в булочную ездят, никак подойти не может. А оно и верно, в булочную я не езжу, потому как за меня этот процесс благоверная совершает, а дедушкой выглядеть мне еще не хотелось бы. Ну, может быть, чуть позже, лет через тридцать… Потому, с грустью оборачиваясь на современное воплощение приснопамятного «Урала», побрел я вслед за ними туда, где, как они в два голоса меня уверили, хранится именно то, что мне нужно.

Тем, что мне нужно, оказался горный велосипед. Горный! Вы только вдумайтесь, товарищи дорогие, – горный! Ну то есть, если по названию судить, для езды по Эльбрусам и Килиманджарам предназначенный. На мой вопрос об их серьезности и психологическом здоровье торговый дуэт дружно закивал и затараторил технические характеристики этого славного творения, а также статистику продаж за последние девятнадцать месяцев, каковую они помнили назубок. Ну а потому как их было двое, успехи в спортивной торговле и богатый перечень велосипедных звездочек, тросиков и цепей лились на мою несчастную голову с двух сторон одновременно в богатом стереофоническом эффекте.

Немного напрягшись и сосредоточившись, я уловил, что скоростей на этом славном изделии сильно больше, чем у спортивного «Феррари» – аж тридцать, а амортизаторы намного лучше и мягче, чем у хваленого «Бентли», известного плавностью своего хода. Продавцы уверяли, что на таких амортизаторах можно с разгона нырять в овраги и горные ущелья, но при этом ни вам, ни вашему велосипеду совершенно никакого вреда не случится. Настолько это замечательные амортизаторы. Маркетинговые же данные, статистикой продаж подтвержденные, четко указывали на то, что желающих сигануть в овраг на тридцатой скорости в два раза больше, чем поклонников просто по шоссе на банальном круизере прогуляться, и в сто раз больше, чем любителей на грузовой трехколеске по родным просторам продефилировать. Соотношение между любителями горных прогулок и поклонниками катания на цирковом одноколеснике измерялось тысячами, и цифру эту восторженные продавцы произносили с придыханием, широко распахнув глаза. В общем, так выходило, что из всех велосипедов, проданных за недавние десять лет, эти самые, горные, в общей массе велосипедной выручки заняли добрую половину.

И тут, друзья мои, я еще один раз глубоко в мысли погрузился.

Вот вы только представьте – половину! Не четверть и даже не треть какую-то неразумную. Половину! Это что же такое с ландшафтом в нашем родном Подмосковье творится, что для прогулок велосипедных обязательно горная машина требуется? Где тут у нас пики, в облака уходящие, и ущелья, Землю-матушку до самого центра раскалывающие? Где тут у нас тропы извилистые, по отвесным склонам проложенные, и зачем вообще кому-то по таким тропам на велосипеде ездить нужно? Да нету вроде у нас такого ландшафта. Отродясь не бывало. Хотя, может быть, где и есть и просто ты, Семёныч, о том ничего не знаешь, но при этом вопросы глупые задаешь? Вот ведь согласился же весь образованный люд, географию назубок знающий, что, даже при всей спорности такого утверждения, Москва все-таки портом семи морей является? Согласился и радостно об этом при любом удобном случае вспоминает. Типа: «Добро пожаловать, гости дорогие, в столицу нашей Родины, город-герой Москву! Средоточие всех мечт человеческих, а также порт всех без исключения морей, каковые на поверхности земного шара в данный момент присутствуют. То есть семи». Приветствуют так «понаехавших», а сами в воображении своем рисуют, что Индийский океан к столице где-то в районе Южного Бутова уже присовокупился и в населенном пункте Щербинка на своей поверхности гудящий порт титанического масштаба расположил.

Или вот еще пример.

Никто же спорить не станет, что Москва – это такое удивительное и потрясающее место, что в нем гранитные бордюры вдоль дорог за одну зиму в хлам изнашиваются и их ежегодно обязательно менять требуется? Не станет, потому как и впрямь изнашиваются, сердешные, и оттого местное начальство со всем тщанием и заботой о местных жителях меняет эти бордюры, а по-простому поребрики, практически ежегодно. То на бетонные заменят, а то и их, из никчемного искусственного материала отлитых, на натуральный гранит поменяют. С гранитом-то оно как-то посолиднее будет, ну согласитесь. В общем, чудесен край наш и загадочен. Так что вполне себе может так случиться, что гор со скалами, в небо упирающимися, в Подмосковье побольше, чем в Гималаях, найдется. Просто поискать нужно как следует, а не критику бездумную на головы совершенно честных людей наводить. Оттого, наверное, и нужен местному населению горный велосипед больше, чем свежий воздух.

А эти двое, моей минутной задумчивостью воспользовавшись, за дверь складской подсобки, из-за которой все время штанговый продавец боязливо на меня выглядывал, сбегали и уже тщательно собранный горный двухподвес приволокли. Приволокли, передо мной на подножку поставили и в шестьдесят четыре зуба радостно улыбаются. «Вот этот, – говорят, – вам больше всего подойти может. Потому как, – говорят, – и рама у него нужная, и амортизатор на заднюю вилку прикручен. А значит что? А значит, не каждая кочка к вам, дорогой вы наш велосипедист, жесткой отдачей в пятую точку прилетать станет! При таком-то амортизаторе, – говорят, – вам, чтобы попу по-настоящему ушибить, из самолета на этом велосипеде выпасть потребуется. Без парашюта. А главное, – говорят, – в этом велике то замечательно, что он таки и есть тот самый, горный, о котором вы только что так задумчиво мечтать изволили».

Мечтать я, конечно, изволил, но как-то так общо, о велосипедном спорте в целом, а не о высокогорной его части в отдельности. Ну да ладно, Бог с вами, приволокли так приволокли. Тем более такой важный аргумент, как попа, от немилосердных ударов спасенная, мне чрезвычайно важным и практически решающим показался. Да и цвет у велосипеда удачным выдался. Оранжево-желтый, перламутром переливающийся и свеженьким лаком блестящий. И еще колеса. Черные, злобными шипами покрышек ощетинившиеся и замечательно новенькой резиной пахнущие. В общем, именины сердца, а не велосипед. «Да на таком славном велосипеде я соточку в час выжимать буду и тыщу верст одним днем проехать смогу! К бабке не ходи!» – подумал я и милостиво приказал продавцам это горное чудо упаковывать. В такую же креповую бумажку упаковывать, в какую мне тут две недели назад никчемный металлолом заворачивали. Про бумагу сказал и в сторону гиревого продавца кулаком погрозил.

Вот так вот я экологически чистым механизмом обзавелся и к ударным тренировкам для обвального снижения телесного веса во всеоружии изготовился. Дело за малым осталось. Где мне спортивные достижения на ниве велопробегов достигать? Куда на таком славном велосипеде, для гор предназначенном, свои стопы направить? Да так направить, чтоб и здоровью полезно было, и велосипедному названию соответствовало? Гор, как я уже сказал, поблизости не было, а по асфальту на горном приспособлении кататься, сами понимаете, абсурд и несуразица. Этому гордому сыну китайского автопрома по его конструкции вершины Тибета преодолевать на роду написано, а не по обочинам Дмитровского шоссе гонять, где-нибудь в районе населенного пункта Яхрома пыль и грязь на себе собирая.

Это все одно что на двугорбом бактриане стометровку брасом в олимпийском бассейне плавать. Нет, ну доплыть-то он, конечно, доплывет, и даже в парочке мест брасом плыть наверняка сумеет, но кто же ему, двугорбому, справку медицинскую для посещения бассейна выдаст и потом, после заплыва, в душ пропустит? Не всякий на такое решиться сможет. И на справку, и на верблюде поплавать. Так что по обочинам оживленных автотрасс в поисках здоровья ездить – процедура очень и очень сомнительная.

Тут ведь что получается? Тут то получается, что, когда ты педали мускулистыми ногами усердно наяриваешь, так ко всеобщей мышечной активности еще и дыхательная значительно активизируется. Нет, ну не так, конечно, как при беге трусцой, еще недавно мною на корню отвергнутом, но все ж таки при велосипедной активности воздушных масс через организм не в пример больше проходит, нежели, скажем, во времена послеобеденного сна на уютном диване. Куда как больше!

А все потому так, что с диваном-то как раз все ясно. Лежишь себе, в плед по самые ноздри завернувшись, и теми самыми ноздрями в себя воздух вдыхаешь, а потом за ненадобностью через некоторое время выдыхаешь. Но это только если насморка нет или, допустим, нос каким-нибудь искривлением не поврежден. Так часто бывает, чтобы нос с искривлением в своей жизни столкнулся. То на базаре раздражительные люди за твое красивое имя Варвара и избыточное любопытство к тебе претензии предъявят, то при оживленном обмене мнениями с применением жестов и резких взмахов руками хрящики малость повредят, а то еще и так бывает, что защемят чем-нибудь. Дверью, там, или, скажем, рояльной крышкой. С роялем, конечно, не так часто случается, как с дверью или воротами, но все ж таки иногда происходит. Лично мне три случая достоверно известны. Вот тогда-то как раз нос, для вольного дыхания предназначенный, своими изогнутыми перегородками, а иногда и целиком набок свороченный, чистого воздуха в организм втянуть не может. По причине нарушения конструктивной целостности не может. Тогда ртом приходится. Разеваешь пошире и, зубы с языком иссушая, в себя замечательные воздушные массы интегрируешь. Но в целом техника и результат все равно одни и те же, что и на велосипедной прогулке.

Вдох – выдох, вдох – выдох…

И чем свежее в такой момент вокруг тебя экологическое состояние, тем, стало быть, крепче спишь и отдыхом свой замечательный организм насыщаешь. Но то лежа и под пледом. Там больше одного десятка вдохов, а потом, конечно же, выдохов за одну минуту ну никак не сделать, а тут, когда весь организм поверх стальной этажерки на бешеной скорости телепается, дышать не в пример чаще приходится. И вот теперь сами посудите, что тут вообще полезного может быть, если при такой активной гипервентиляции вместо свежайшего кислорода, азота и толики инертных газов полной грудью продуктов горения навдыхать? И соляркогорения, и бензиногорения, и даже иногда природного газа горения. Ну то есть всего горения, из чего мимо проезжающий транспорт энергию для своего движения добывает.

Сожжет такой транспорт какого-нибудь топлива в пламенных внутренностях своего ДВС, полезной скорости с вредной инерцией наберется и при этом в природу несколько тонн тех самых продуктов в виде дымной копоти выбросит. И ничего с этим поделать невозможно. Так уж человеческий прогресс устроен, что для движения вперед обязательно что-нибудь, да поджечь требуется. И это хорошо еще, что в наше время мы на ископаемом топливе остановились и больше ничего из нужного не сжигаем, как это, скажем, в прошлые времена происходило.

Жгли они там, в прошлых временах, если честно, не по-детски. Ну, оно и понятно, электричество еще не изобретено было, и потому ни телевизора посмотреть, ни в интернете посерфить у них никакой возможности не было. С этим электричеством только-только самые первые опыты в Древней Греции тогда проводить начали. Наберут палочек янтарных, доверчивыми кошками до появления искр натрут и ну давай друг в друга этими наэлектризованными стержнями тыкать. Радостно так. С детским смехом и незлобивыми шуточками. Ну а когда, значит, ближнего эллина с треском и голубой искрой высоким вольтом треснет как следует, они еще больше ликуют и во все горло на своем древнегреческом слово «ἤλεκτρον» орут. Это на нашем, общепонятном языке «электрон» означает. Правда, тогда у греков этим словом тот самый янтарь называли, а не элементарную частицу с отрицательным зарядом, но это теперь, по прошествии веков, значения сильно не имеет.

Но, однако ж, дальше чем своего ближнего янтарным электрошокером долбануть или клочков бумажки к органическому стержню примагнитить, греки к тому моменту не пошли, и потому телевизоры, к которым проводов с розетками еще никто не проложил, на задворках без всякого полезного применения валялись и радости в жизнь не несли. Просто пыль на себе собирали. Да и ноутбуки из-за той же проблемы с розетками зарядить негде было. Темнота и общее запустение в науках и кабельном производстве, понимаешь.

Но предкам-то нашим, особенно в Средние века, когда уже некоторые и писать, и читать научились, научный прогресс очень нужен был. А иначе скучно жить получалось. Скучно и бессмысленно. И тут, как ни верти, но для движения вперед, как мы уже предположили, срочным образом что-нибудь сжечь требуется. Вот вы для примерности хоть и на наши времена посмотрите. Мы же если едем, то бензины разные палим, если летим, так без керосина никак не обходимся, а уж если нужно парочку космонавтов на три сотни километров вверх подбросить, так у нас такое количество горючего вещества сжигается, что его в каком-нибудь семнадцатом веке на отопление всей Москвы хватило бы. На две зимы с хвостиком. А что в результате? А в результате благотворное продвижение науки, неуемное развитие прогресса и процветание всего человечества. Оттого что движение!

Ну а потому как наша мудрость и великие знания от наших же предков унаследованы, то так получается, что и они пусть и древними, но все ж таки не такими уж и тупыми были. Соображали кое-что. Соображали и всем своим сообществом понимали, что для достижения революционных результатов в развитии техники и социального строя что-нибудь обязательно жечь требуется. Газотурбинных установок у них тогда не было, двигателей Ванкеля и Дизеля купить было негде, а дровишки, в печке до золы спаленные, прогресс и науку вперед не шибко-то и двигали, так что жгли что ни попадя. То монголы, чтоб они медным тазиком накрылись, дай им Бог здоровья, для укрепления государственности и единения старорусских земель престольный град Владимир до состояния обугленных головешек испепелят. То рыцари разнокалиберные, за правое дело возвращения Гроба Господня живота не щадившие и уже в четвертый раз во всеоружии припершиеся, библиотеку константинопольскую в прах спалят. Для того спалят, понимаешь, чтоб потом на освободившемся месте новых научных трудов написать можно было, за отжившие постулаты и представления не цепляясь. О прогрессе думали! Думали и по мере сил и наличия керосина заботились, заразы такие.

А то еще и дальше шагнет человечество, к развитию и просвещению стремящееся, никого и ничего вокруг не жалея. Лишь бы прогресс с наукой и благоденствие человеческое в своем развитии ни на один день не останавливались и тупо на месте не топтались. Чекко д'Асколи[14] или Джордано Бруно[15] от всего этого, конечно же, не легче, но зато как познания в части построения Вселенной продвинулись и каким махровым цветом зацвели! Что ты! Залюбуешься!

Так что то малое, что теперь в наших ДВС сгорает, это лишь крохотная толика от того, что человечество для своего неустанного движения вперед безжалостно кислородному окислению предало. Да и я, собственно, как человек передовой и за цивилизацию всеми фибрами души переживающий против такого возражать никак не могу. Сам грешен. То на автомобиле до работы доеду, литров десять замечательного бензина из жидкого состояния в газообразный переведя, то в самолете комфортабельном на край света слетаю, за собой в атмосфере белый след сгоревшего керосина оставив. Жгу, в общем, не хуже отцов-инквизиторов. А все от того, что я за ради человечества на все готовый! За ради человечества – да, а вот за ради самого себя, персонального – не совсем. Выяснилось, что продуктами горения дышать мне не просто затруднительно, но и противно, а потому я их вдыхать решительно не хотел бы. Очень они запахом своим на французский парфюм не похожи, да и в части пользы, прямо скажем, не бланманже какое-нибудь. Если по-простому: и воняет изрядно, и питательности никакой. Один сплошной вред.

Особенно много вреда от тех продуктов, которые из больших грузовиков вылетают. Эти исключительно неполезные. У грузовиков этих пасти выхлопные иногда пошире, чем газопроводная труба «Северного потока – 2», будут, и то, что оттуда летит, не просто газообразную, но еще и твердую консистенцию имеет. Поверьте мне, вполне себе твердую. Копоть, она хоть и не сильно на кирпич или, положим, на наковальню по твердости своей похожа, но все ж таки не жидкая совсем, нет. Пить ее не получится. А вот вдыхать – всегда пожалуйста. А уж как вдохнешь один раз и щедро парочку килограмм по всем закоулкам дыхательных путей разместишь, избавиться от этой копоти только тогда можно будет, когда с кусками легких ее из себя выкашливать начнешь. И такая «радость», с позволения сказать, почти каждого ждет, кто за спортивными достижениями по обочинам междугородних трасс кататься станет.

Неприятный сюрприз, одним словом. Неподходящий.

Я же не за тем на велосипед взгромоздиться собрался, чтоб в результате упорных тренировок такие легкие получить, каковые по запасам углеводородных отложений побогаче Лебединского разреза будут. Мне же как раз наоборот – легкие чистенькими и ухоженными нужны, а иначе зачем я вообще всю эту канитель с бросанием курительной привычки затевал? Так что, как тут ни верти и как тут ни прикидывай, но так получается, что обочина шоссейная для оздоровительных велопрогулок – место практически не походящее. Ну, если только в самом крайнем случае. Это если только поблизости леса нет или гор, для велосипедных прогулок комфортно подходящих.

Гор, однако же, в их классическом представлении у меня в окрестностях не наблюдалось. И вот ведь что странно, друзья мои, гор не наблюдалось, а горнолыжных курортов аж целых четыре штуки расположилось. Отчего так, у меня в свое время понять не получилось, и я на поток столичных жителей, которые по зиме в сторону невысоких холмиков в стокилометровые пробки выстраиваются, просто как на неизбежное зло рукой махнул и замечать перестал.

Лесок, правда, у меня поблизости был. Но так себе лесок, урбанистический какой-то. Понаехавшими дачниками и иными желающими от живой природы кусочек урвать вдоль и поперек истоптанный и всяческим мусором по самую макушку загаженный. Правда, приятная прохлада и тенистая сень в нем еще оставались, но вот твердого покрытия в виде асфальтированных дорожек в этом лесочке напрочь не наблюдалось. А мне очень дорожки нужны! Я по ухабам и выбоинам, кривым тропинкам и извилистым дорожкам кататься несогласный! Я, может быть, по этой самой причине мысль про горы сразу отмел, потому как не нравится мне, когда тропинки и ухабы еще и под разными углами то вверх, то вниз упорхнуть норовят. Мне всегда по ровной и твердой поверхности ехать нравится. Так, чтобы ям поменьше, а лучше, чтоб вообще без них и чтоб из поворотов да изгибов на маршруте только один был – тот, на котором мне назад, к дому, развернуться нужно было бы.

М-да… Дилемма!

Такая поверхность, которая мне по всем параметрам потрафила бы, я так думаю, только на крылатском велотреке присутствует. Там из поворотов всего один. Сам велотрек – сплошной поворот, потому как все время по кругу едешь, а поверхность такая твердая, что упаси Боже о ту поверхность по неосторожности организмом удариться. Болеть потом две недели будет, а то еще и перелом конечности случиться может! Вот какая там поверхность твердая. Твердая и гладкая, мне по всем своим параметрам подходящая. Но вот ведь в чем загвоздка, товарищи дорогие: ехать до Крылатского далеко, да и на моем желтеньком «горняке» меня туда покататься вряд ли пустили бы. Конкуренции забоялись бы и не пустили. А потому даже пробовать не стоит.

Ну а первый вариант с твердой обочиной трассы я по причинам, теперь и вам понятным, сам немного раньше олимпийского велотрека отмел. Так что, где мне кататься, чтобы результата высокоспортивного достичь, но при этом в яму, полную дождевой воды, не провалиться, оставалось пока нерешимой задачкой. Ну, правда, недолго. До тех пор оставалось, пока я не вспомнил про велосипедную дорожку под незатейливым названием «Вело-1».

Тут все дело в том, что в радении о народонаселении, которое их к кормилу власти своим выбором приставило, решило как-то правительство блага всевозможные на головы избирателей бурным потоком ливануть. И уж какое это было правительство, городское, районное, а может быть, даже и федеральное, мне то неизвестно, да это и значения особого не имеет. Все они одним миром мазаны, и из всех них властная пирамида складывается, а потому неважно, кто придумал и на свет Божий произвести приказал. Главное – приказал.

Задумался этот кто-то о том, что здоровьишко народонаселения в последнее время ни к черту, и решил, что пора небольшую толику государевых средств на исправление ситуации направить. Средств государевых, которые для оздоровительно-спортивных нужд потратить можно было бы, после всех олимпийских объектов, как назло, не так уж и много осталось. На какой-нибудь помпезный дворец физической культуры и силы здорового духа в здоровом теле не очень-то хватало. Совсем не хватало. Так что, если бы на те оставшиеся денежки капитальное строение затевать, так дворца не вышло бы совершенно точно. Сарайчик небольшой вышел бы. На шестерых занимающихся. А шестеро индивидов, пусть даже стальные мышцы и крепкое здоровье имеющие, ситуацию с чахнущим народонаселением поправить не смогут. Ну хотя бы их восемь было, тогда да, тогда статистику по отдельно взятой области сильно поправить можно было бы, а при таком раскладе – ну никак невозможно.

Посидели, видать, в том правительстве, репки ногтями как следует почесали, стараясь более эффективный метод капиталовложений в спортивную индустрию изобрести, и что вы себе думаете – придумали. Придумали, руководители изобретательные! «А пускай они, – сказал самый изобретательный, – к нашим деньгам, которых мы теперь на них без всякой меры потратить собрались, своих собственных немножечко добавят и потом нашим спортивным объектом хоть забесплатно пользуются!» Слово «забесплатно» поначалу правительственный народ расстроило, но потом изобретательный все разжевал, по полочкам разложил и в самых мелких деталях разобъяснил. По его плану выходило так, что действовать нужно по принципу «одна недорогая удочка завсегда лучше десятка дареных рыб будет» и пусть потом голодающий, если он удочками питаться еще не научился, сам и наживки найдет, и лодку с веслами спроворит, и на рыбалку по утренней зорьке на середину моря сгоняет. Главное же у него есть! Удочкой замечательной он же вооружен. А без нее, без удочки, была бы эта рыбалка простой прогулкой по воде без всяких перспектив пополнения запаса калорий в организме. И выходит тут так, что удочка первую скрипку играет, а тот, кто ее почти забесплатно подарил, не просто главный во всем, но еще и спаситель.

Все остальные в правительстве, которые такого быстрого мозга не имели, тут же аплодировать начали и на бумажке подсчитывать, сколько удочек можно на имеющиеся деньги прикупить. Получалось много. Очень много удочек получалось. Так выходило, что, ежели даже по одной удочке каждому страждущему спортсмену раздать, все равно еще изрядный запас в виде излишков остался бы. А это непорядок! Дефицит – это порядок, а вот излишек… За такие шуточки и присесть можно. Выход, однако, нашелся так же быстро, как до этого количество денег на цену одной удочки поделили. Практически мгновенно. Особо рачительными и за народ радеющими было предложено цену на одну удочку в шесть раз поднять, закупить все это богатство через конкурсные процедуры в КНР, а лучше в Республике Намибии и половину доставленного на некоторое время у себя по домам сложить. И тогда совершенно точно получатся искомый дефицит и полный ажур при раздаче и, что вполне себе возможно, государственные награды вместо отсидки во глубине сибирских руд.

Однако же тот, который быстрее всех соображал и про денежное соучастие граждан в финансировании программы повального оздоровления придумал, всю эту околорыбную ахинею некоторое время молча послушав, всех остановиться и помолчать попросил, одновременно недалекими людьми обозвав. Сообщив, что удочка – это всего лишь аллегория, он потребовал от остальных включить мозги и придумать такое заведение, которое в строительстве обойдется недорого, народу в себя вместит больше шести человек и при этом всех, внутри находящихся, к тому побудит, чтобы побольше своего инвентаря принести и сильно радоваться, что такое замечательное строение к их пользованию теперь предоставлено.

Шестнадцать одновременно поступивших предложений о бесплатной общественной бане он отмел. Сообщил, что поначалу и сам о баньке подумал, но из расчетов выходило, что эксплуатационные расходы на подогрев воды, зарплату гардеробщице и ежедневную уборку влетят в копеечку и такую славную идею сведут к полному нулю. Не захочет, видите ли, народ, спортивными стараниями утруждающийся, в грязной баньке холодной водицей здоровья прибавлять. А потому нужно срочно что-то другое придумывать.

Ну и тут министр, а может, даже и заместитель его, который за качество асфальта во вверенной ему муниципальной единице по всей строгости закона отвечает, предложил дорогу построить. Ну не такую, конечно, чтоб по ней танки проехаться могли, только неглубокие царапины оставив, а самую обыкновенную, такую, чтоб дождем на третий год смыло. «Мы им, – говорит, – надежный путь в светлое будущее построим, бесплатно пользоваться позволим, а уж они пускай сами изобретают, как по этому пути в то самое будущее добираться станут. На лыжах ли, бегом ли, а то, может быть, и на велосипедах. На велосипедах-то они особенно далеко уехать смогут». Все обрадовались, еще раз в ладошки похлопали, сметливого дорожника от всей души похвалили и от радости нахлынувшей ему ту дорогу ежегодно ремонтировать позволили. Погорячились, конечно, но теперь уже ничего не поделаешь, потому как подарки не отдарки.

Спроворили ее, дорогу эту, достаточно быстро. А чего тянуть-то? И деньги есть, и воли хоть отбавляй, и правительственное решение за номером и гербовой печатью в наличии. Бульдозеров понагнали, людей понанимали и материалов разнообразных, в основном сыпучих, в несметном количестве навезли. И пошел процесс! Что ни день, то километр! А то и два… И года не прошло, как замечательная дорога вдоль канала имени столицы нашей Родины отгрохалась и к себе всех страждущих на прогулки и спортивные занятия завлекать стала.

Врать не буду, дорога получилась замечательная. Без асфальта, конечно же, но кому он на природном ландшафте нужен? Не трасса какая, для «Формулы-1» в Монако отгроханная. Ну да и ладно, тут же на болидах гонять никто не собирается. Тут люди в чистоте воздуха первобытной природы здоровьем заправляться будут, а потому разные песчано-битумные смеси экологической чистоты портить ни в коем случае не должны. Каменной крошкой серовато-розового цвета засыпали, тяжеленными катками утрамбовали, и вуаля – получи, товарищ гражданин, спортивный объект протяженностью в несколько десятков километров. Ну а чтобы гоночную преемственность сохранить и на родство с королевскими гонками и самим Монако намекнуть, славную дорогу «Вело-1» и назвали. Заодно для тех, кто поглупее и недогадлив, таким названием намекнули, что им самим ценного имущества для пользования дорогой прикупить требуется, поскольку к розовой дорожке велосипедов не прилагается.

И как на счастье мое или удачу чрезвычайную, проложили этот путь здорового гражданина совсем недалеко от моего дома. Каких-нибудь пара километров, и я на трассе, по которой грузовики чадящие не носятся и таксисты, к управлению автомобилями малопригодные, тебя сбить не норовят. Лепота! И в том еще радость от той дороги, напрямки к здоровью ведущей, что проложена она вдоль гидротехнического сооружения, являющего собой водный путь от самой столицы нашей Родины аж до самого Дубнинского моря, из которого, если того пожелать, и до самого Санкт-Петербурга водными путями добраться можно.

Но лично для меня не в этом истинное достоинство такого замечательного канала. Лично для меня достоинство его в том заключается, что он сплошь из воды состоит и по нему время от времени то баржи с грузами, то теплоходы с туристами туда-сюда шастают. Неспешно, конечно же, больше в прогулочном ритме, вразвалочку, так сказать, но ведь шастают же. А значит, потому как водному транспорту в резких поворотах шинами скрипеть и крутые уклоны в своем движении преодолевать не положено, течет себе канал без особых изгибов, горных вершин на своем пути не преодолевая. И, стало быть, мне на моем велосипеде по этой дорожке покататься сам Бог повелел. Езжай себе все время вперед, рулем нервно во все стороны не дергай и всего один раз глубокий разворот на своем длинном пути соверши. Это когда, десятки километров преодолев, решишь, что уже можно и к дому возвращаться. На половине пути то есть. Замечательное место, одним словом, эта велосипедная дорога, вдоль не менее замечательного канала проложенная.

Дело оставалось за малым – нужно было решить, как до той дорожки совместно с велосипедом сподручнее добираться.

Нет, ну расстояние, конечно же, не ахти какое, чтоб об этом вопросе как-то отдельно мечтать, но подумать хоть немножечко все ж таки стоило. Вот вы сами посудите, если уж эта самая замечательная дорожка исключительно для набора неисчерпаемого здоровья предназначена, так и начинать первый шаг, а в моем случае – первый оборот колеса в сторону этого самого здоровья, непосредственно на ней методически правильным представляется. И не так чтоб где-то там, в стороне от «Вело-1», просто так педали покрутить. Типа в магазин за хлебушком съездить или, предположим, на почту за телеграммой смотаться, нет. Это же не движение во благо здоровья получится, а банальное перемещение в собственных бытовых нуждах из точки А в точку Б. А если для бытовых, то какое уж тут здоровье? Тут, напротив, устать можно, запыхаться, вспотеть и часть крепости организма в трудах на благо семьи безвозвратно утерять. А потому я за хлебушком на машине езжу. Иногда… Жена все время ездит, если честно. Но ведь тоже на машине!

Или вот еще такое себе представьте: уважаемый Вячеслав Екимов[16], трижды олимпийское золото своим педальным умением завоевавший, на тренировку от своего дома до тех самых «Лужников» непосредственно на велосипеде мчится. Или в булочную… Ну не реально же! Не полагается так. По специально отведенным дорожкам и олимпийским объектам велосипедисту ездить полагается, а не по городским улицам за неуместными надобностями, высунув язык, носиться. Вот тогда и результатов чемпионских, и здоровья железного будет столько, что хоть большой совковой лопатой во все стороны отгребай. Ну а раз так полагается и этим даже многократные чемпионы всего на свете не пренебрегают, так чего же мне в таком случае кочевряжиться и устоявшимися порядками брезговать?

«Не стану, – подумал я. – Вот ни за что не стану к месту проведения спортивных мероприятий на спортивных же снарядах добираться! На персональном автомобиле поеду. Велосипед в багажник аккуратненько сложу, да и поеду».

И благо что стоянок автомобильных вдоль всей этой прекрасной дорожки разбросано во вполне достаточном количестве. Не один я, видать, такой разумный и логичный.

Логика, однако, вскоре была с треском порушена. Японским автопромом, который общего языка с китайской велопромышленностью найти не смог. Я уж не знаю, по какой причине, может, от того, что у японцев с китайцами линейки разные, или, может, потому еще, что не на всяком японском автомобиле багажник для перевозки велосипедов по умолчанию приспособлен, но только не помещалось мое двухколесное чудо в багажный отсек четырехколесного японца. То педалями за все подряд цеплялось, то рулем по ширине проходить не желало. Да и багажник, как выяснилось, в глубину оказался сильно меньше даже половины длины велосипеда. Так что, битых полчаса промытарившись и руль велосипедный в тенистую сень багажника все-таки пропихнув, я с горечью убедился в том, что в таком положении, когда на волю большая часть велосипеда торчит, куда-либо ехать не просто неудобно, но даже неприлично. Потому неприлично, что со стороны вся эта картина выглядела так, будто элегантный японский седан пытается испражниться чем-то неопределенным, вчера с аппетитом на ужин съеденным. Пытается, изо всех сил тужится, но только две трети вчерашней трапезы из себя выдавить смог.

На такой неприличной конструкции ехать на свидание со здоровьем, сами понимаете, я себе позволить никак не мог. Пусть уж лучше засмеют меня сограждане и плюнут в меня пренебрежительно за то, что я к спортивному объекту непосредственно на спортивном инвентаре добираюсь, но только не может мне моя тонкая и ранимая натура художника позволить на автомобиле с проблемами ЖКТ ездить. Никак не может! Ну а раз другого выбора нет, то и поделать с этим ничего невозможно. Садись на велосипед, дорогой Семёныч, и проезжай именно на нем три версты по обычной городской местности до спасительно-оздоровительной дорожки, наплевав на приличия и устоявшиеся правила.

«Ладно, – подумал я, – пусть так. Пусть падет позор на мою, уже начавшую седеть голову, но битый час велик в багажник запихивать и обратно выпихивать я ни под каким соусом не стану. Я раненько утречком, чтоб не сильно много прохожих по улицам шлялось, до велодорожки доезжать стану».

Ну а эти три километра, которые с позором по городскому асфальту проехать предстояло, решил я в зачет тех сотен, каковые по велодорожке проезжать собирался, не брать. Ну их, нездоровые они какие-то, а значит, и считать их в общей сумме благообразущих верст смысла не имеет.

Ну и вот… Определился я, значит, с местом своего спортивного времяпрепровождения и со всеми остальными мелочами, каковые с этим замечательным действом связаны, и так выходило, что далее откладывать уже смысла никакого не имелось и начинать следовало безотлагательно. Ну я и начал.

Раннее утро, как уже говорилось, для меня самым удобным временем казалось, и я, в пять без будильника проснуться не поленившись, на первую велосипедную гонку за тонкой талией ближайшим воскресным днем выкатился. И хоть на дворе дело уже вовсю к лету шло, свежесть утренняя еще бодрила и неосторожным спортсменам, которые в движении глубоко носом дышать станут, противным насморком угрожала. Сам же нос, кончиком своим моментально замерзнув, малость посинел и даже чуть-чуть похрустывать начал. Да и мурашки неприятные по коже, больше под одеялом поваляться мечтающей, вдоль позвоночника туда, а потом обратно морозным ознобом не один раз пробежались. Хорошие такие мурашки, размером никак не меньше тарантула!

Одним словом, холодновато еще в одних трусах, пусть даже и специальных, велосипедных. Нет, ну до смерти замерзнуть, конечно, не получится, чай не Таймыр какой, но решил я на всякий случай не рисковать. «Вечером буду кататься, – подумал. – И тепло, и светло, и целебный воздух у природы по вечерам однозначно пользительнее. Да и народу спортивного на велодорожке, чтоб мной повосторгаться, по вечерам однозначно побольше будет». Сказано – сделано. Развернулся, озябшими плечиками повел и, мелкой дрожью подрагивая, досыпать поплелся.

Ну а вечером, как сам с собой поутру договорился, выкатил чудо инженерной техники и велосипедной мысли на просторы родной улицы, за рулевые рога надежно придерживая, и в путь за правильным телосложением повторно ехать собрался. Сам весь из себя такой героический и замечательный! В штанишках специальных, с подкладками гелиевыми в тех местах, которым многие часы подряд об седло биться и тереться предполагается, в шлеме велосипедном, множеством дырочек для вентиляции головы снабженном, и в перчатках беспалых, умышленно для нас, умелых велосипедистов, предназначенных. Красавец! Стою весь из себя прекрасный и замечательный этаким горделивым дотракийским всадником, со всех сторон заходящим солнцем выгодно подсвеченный, с видом хозяина жизни окрестности озираю. Ехать в здоровое физкультурное будущее собираюсь. Стою собираюсь… Собираюсь и все никак решиться не могу. Сомнениями, значит, мучаюсь. И оттого мучаюсь, что я же с тех прекрасных времен, когда розовым карапузом по родным улицам на стареньком «Орленке» носился, тушку свою поверх узкого велосипедного седла уже, почитай, почти как тридцать лет не возвышал. Я же ее, тушку эту, даже в приснопамятном магазине, когда у двух проныр велотехнику приобретал, для пробного заезда в целях эмпирического познания правильности выбора не воздвиг, а просто на слово менеджерам поверил.

И что теперь получается?

А получается теперь, что и техника на работопригодность не проверена, и я, малость про физические движения подзабывший, к этой технике совсем не приспособленным оказаться могу. Подозреваю я, что может не получиться вот так вот запросто взять да и поехать после того, как я это упражнение последний раз тридцать три года назад проделывал. Вот с трусцой, к примеру, у меня таких жутких подозрений не возникало. И потому не возникало, что ходить-то я все эти годы ни на один день не прекращал. Пусть и понемногу, пусть и не по лестницам, но шагал же! Ножками двигал, коленки подгибал и тазобедренными суставами в полном объеме пользовался. Ну а ходить – это же все одно что бежать. Только ноги почаще переставлять требуется, да и вся недолга. Ну а тут-то совершенно другое! Тут же ехать требуется, а я в последние десятилетия в нуждах процесса «ехать» свое собственное тело использовал не больше, чем для нажатия на педальки газа и тормоза. А если в поезде, такси или в самолете каком, так и тем малым пренебрегал. Не нажимал ни на что и просто ехал.

В общем, заопасался я, что не выйдет ничего и придется мне по новой катанию на велосипеде обучаться. Вот только теперь папы, который сзади за седло придерживать будет и на бегу меня «мешком кривоногим» обзывать станет, к моему глубочайшему сожалению, не окажется и все придется делать самому. Взгрустнулось мне после этого. О папе больше, чем о велосипеде, но тут я вспомнил кое-что и образованности своей сильно порадовался. А вспомнилось мне о том, что среди физиологов и прочего сведущего народа бытует такое мнение, будто тот, кто один раз на велосипеде кататься научился, уже никогда, как это делается, забыть не сможет. Некая мышечная память у человеческого организма существует, оказывается. Это все равно как ложку держать, носом сморкаться и на своих двоих пешочком ходить. Ни за что мимо рта не пронесешь, пальцем мимо ноздри не промахнешься и, с какой ноги поход начинать, ни в жисть не забудешь. Ну, вернее, мышечная масса не забудет и, как только в том нужда случится, даже тебя не спросясь, сама в нужном месте сократится, а то, может быть, даже и растянется, и необходимое действо в полном объеме произведет. Тебе только и останется, что удивляться, как это без твоего контроля пальцы на ложечном черенке в правильную позицию завились, а правая нога поутру поперед левой первый шаг от кровати сделала.

Так что нечего мне тут опасаться. Просто нужно с разбегу в седло запрыгнуть, за руль покрепче ухватиться и вперед бодрым взглядом впериться, а дальше та самая мышечная память на свет Божий явится, седую пыль веков с себя стряхнет и должным образом мои ноги на педалях крутиться заставит. А заодно и тело мое, поверх седла расположившееся, таким правильным образом в пространстве разместит, что обретет оно несказанное равновесие и ни за какие коврижки от вертикальной позиции отклоняться не станет. Потому как не сможет. Мышцы вместе с памятью не дадут.

Но это в теории.

А на практике оказалось, что физиологические теории и народное мнение не совсем про меня. Оказалось, что мышцы мои либо полные маразматики и в глубокой амнезии пребывают, либо после той штанги еще в себя не пришли и прошлое вспоминать им сильно больно и абсолютно лень. Я, пока в седло громоздился, из-за такой потери памяти два раза вместе с велосипедом на газон прилег. В первый раз – потому как целиком на велосипед взобраться не получилось, и я, сбоку к нему тяжелой грушей прилепившись, всем своим весом и его, и себя в сторону земного притяжения увлек. А второй – это когда я ногу на раму закинуть-таки умудрился, но, на велосипедной вершине оказавшись, равновесия никакого не обрел и, немного в разные стороны поколебавшись, все-таки левой стороне предпочтение отдал. Туда, влево, и завалился. Велосипеду-то что? Он-то сверху, он-то на мягком, а я сильно пострадал, потому как телом о траву как следует ушибся.

В итоге, мышечную память «дурой обозвав» и как следует напрягшись, в седло я все-таки влез и вопреки этой амнезийной калеке даже равновесие поймать умудрился. Велик крякнул натужно и от удивления на обоих колесах восьмерки выдал. Рама, когда амортизаторы хваленые до конца сжались, в двух местах погнулась немного, но ничего, выдержала, не развалилась. Вот же техника! Вот это качество! Не зря продавцы, дай им Бог крепкого здоровья, так в ее живописании усердствовали. Практически ни одним словом не обманули. В общем, в конце концов взгромоздился я поверх велосипеда и, про себя помолясь, поехал. За крепким здоровьем и стройностью тела поехал.

На велосипедной дорожке, как только я до нее добрался и пару верст по ней прокатился, до меня дошло, что, в принципе, можно было велосипед не с тридцатью скоростями покупать, а с шестью, к примеру. Или даже совсем с одной. С самой тяговитой, но при этом самой легкой. Это когда ногами очень быстро бублики нарезаешь, как будто от старости без оглядки бежишь, но велосипед при этом практически на месте стоять продолжает. Сантиметра по три за час преодолевает, но мощь в нем такая кроется, что он не только по ровной поверхности катиться в состоянии, но и на стенку в случае чего заехать сможет. Хорошая, одним словом, скорость. Полезная очень. Вот как раз на этой единственной скорости, когда от ног усилий практически никаких не требовалось, у меня велосипедить и получалось, потому как, если скорость повыше ставить, так воспоминания о пробежках ярким пламенем жечь начинали. Ощущения в коленях и легких все те же, еще не позабытые, близкой смертью попахивающие. А еще, когда каким-то чудом у меня десять километров проехать получилось, собственной пятой точкой убедился я в том, что синяки от седла могут возникать даже на основательно толстой заднице, пусть и гелевыми прокладками защищенной. Болезненные такие синяки, я вам скажу.

Но я же не слабак какой! Я же трудности преодолевать с раннего детства приучен, и меня с пути избранного сбить мелочами смешными никак невозможно. Так что попа, синяками покрытая, меня от велосипедной решимости никак не отвратила. В сомнения, конечно, ввела, но волевого решения все дальше и дальше за стройной фигурой мчаться ни на грамм не убавила. Оттого, весь из себя до невозможности решительный, решил я дальше ехать, на сложности с побаливающим тухесом ни малейшего внимания не обращая. Просто пореже ногами вертеть стал да почаще для отдыха останавливаться. Ну, если честно, каждый второй километр останавливаться начал. С седла сползу, сам велосипед, чтобы набок не завалился, на подножку поставлю и на ногах-подпорках, которые в коленях сгибаться отказываются, вокруг него медленным шагом круги нарезаю. Для виду иной раз упражнения какие, которыми в утренней зарядке тело утруждают, исполняю. Это для того, чтобы всякий, кто в тот момент мимо проезжает, решил, что я не привал сделал, дабы от усталости не помереть, а, напротив, физические нагрузки увеличиваю и разнообразие оных наращиваю. Спортом по-взрослому занимаюсь то есть.

Ну и вот, так и еду, значится. Покручу – покряхчу, покряхчу – покручу. И все бы ничего, но вот только километр за километром времени на кряхтение в хороводном обходе вкруг велосипеда стал все больше и больше тратить, нежели его за усердным верчением педалей проводить. Больше прогуливаться начал, чем ехать.

Ну и еще несколько незначительных мелочей при первом же выезде выяснились, друзья мои. Это, к примеру, запасные части. Ну вот вы сами посудите, можно ли куда-то далеко на транспортном средстве системы «автомобиль» ехать, ничем, кроме бензина, не запасшись? Нет, ну, наверное, бывают случаи, когда можно. К теще на блины, я так думаю, однозначно можно. Но только лишь в том случае, если теща в соседнем доме живет, спаси и сохрани. А на «Дакар» какой или «Кэмел-трофи», которые уже закончились, к сожалению, баз баллонного ключа, баночки «Циатим-201» и запасного ремня генератора вообще никто не выезжает. А тут, в велосипеде этом, даже бензина нету! Тут простая мышечная масса, тем подзаправленная, что ее счастливый обладатель до выезда покушать успел. А если он не успел, тогда что? Если он перед выездом всего-то чайку сладкого, а то и просто водички из-под крана попил? Тогда и топлива-то практически нет. Кот наплакал. Маленький кот с веселым характером, не склонный к меланхолии и слезопролитию.

Ну да ладно, этот аспект меня не сильно беспокоил, потому как кушаю я часто и в количестве, достаточном для того, чтобы запасов подкожных на три велопробега вокруг земного шара без дозаправки хватило. Я про поломки механические говорю. А ну как в дальнем заезде колесо рванет? На гвоздь какой или другой колюще-режущий предмет наедет и рванет. Такое же сплошь и рядом случается. И что мне тогда делать прикажете? У меня же с собой ни запаски, ни ключа на тринадцать, ни домкрата не имеется! Как я, спрашивается, в таких стесненных обстоятельствах возникшую неисправность устранять стану? А никак, получается. Получается, нужно будет на обочине стоять и всем, мимо проезжающим, ладошкой просительно махать, технической помощи выпрашивая. И это я еще про банальный случай с проколом рассуждаю. А ну как что посерьезнее произойдет? Цепь, например, в шести местах порвется. Или в семи… Или обе педали, предположим, поотваливаются. Как тогда без нужных девайсов и запасных частей механизм восстанавливать и домой возвращаться? В таких условиях выявляется простая логика: нет инструментов – нет дома. Ну то есть при таком раскладе есть все шансы при помощи велосипедного пробега на веки вечные в небытие кануть. Так себе перспективка, согласитесь.

И еще насекомые. Ох уж мне эти насекомые!

Нет, ну я, конечно же, знал, что их на Земле много больше, чем всех остальных, проживает. Даже больше, чем нас, Гомо сапиенсов, и без того собой весь мир запрудивших. Знал, что некоторые из них, которые по земле на множестве ножек носятся, еще и крыльев себе наотращивали и в небеса воспарили, воздухоплавание в полном объеме освоив. Икары, блин! Многое я про них, насекомых, и знал, и до сегодняшнего дня знаю. Ну ведь не зря же университетское образование когда-то получил! И вот ладно бы, летали они где-нибудь вдали, своими делами занимались и честным людям своими полетами не мешали. Ну так нет же! Прилетят, как будто их тут ждут с нетерпением, и во весь голос к себе подзывают, над ухом прямо посреди сладкого сна крыльями прозвенят и носом своим, предварительно как следует заточенным, в какую-нибудь незащищенную часть кожной поверхности в гастрономических целях вопьются. Эти комарами называются. Они особенно противные!

Мне лично они потому особенно ненавистны, что в местах моего проживания вампиры эти, благодаря хорошим природным и экологическим условиям, за летний сезон размером с хорошего голубя вырастают. Такого просто так, ладошкой, не прихлопнешь. Об него всю руку отшибить можно! Они, собаки такие, если ночью на тебя поохотиться вылетают, то, как волки, стаей это делают. Штук по сорок единовременно! Ну, или втроем. Прилетят, одеяло с тебя бесцеремонно стянут и ну давай охотиться. Двое тебя за руки держат, к кровати своими тушами прижав, а третий в этот момент питается. Кровушку твою с насосными звуками в себя закачивает и время от времени причмокивает. Ну а потом они местами меняются, пока все вместе сытыми восвояси не уберутся. Я же говорю, страшные твари! За что их любить-то?

Ну а поскольку разнообразие природное у нас велико и неисчерпаемо, в краях наших не только эти, с острыми пиками на лице, по окружающему пространству парят, но и других, помельче, тоже в несметном количестве имеется. Мошка, если мне память не изменяет, им название. Эти из-за мелочности своей больше в кучки сбиваться привыкли и количеством своим, сиречь массой, на случайного прохожего наваливаться. Налетят черной тучкой небольших размеров, и всякий, куда его на тебя ветром принесло, в этом месте немного от тебя откусить норовит. Нет, ну не так, конечно же, как это где-нибудь в тайге происходит, когда эта мелочь пузатая лося до смерти заедает, а человека вообще до косточек обглодать может. У нас, чай, не Уссурийский край и не Ахтуба какая, у нас этого гнуса поменьше будет. Но вот у меня в чем вопрос: почему и для какой такой надобности они, эти мелкие гнусы и мошка, всем своим насекомым колхозом непременно именно передо мной в воздухе покружить мечтают и именно в тот момент, когда я на быстроногом велике промчаться выезжаю?

И вот ведь что интересно, едешь ты себе, едешь, никакой мошкары перед собой на ближайшие три километра не видишь и вдруг – баба-а-а-ах! – всем лицом в плотный мошкариный социум прилетаешь! Они что, в засаде прятались? Они меня специально поджидали, заблаговременно передовых разведчиков выставив? Они что, как только те вестовые радостно: «Еде-е-е-е-ет!» – проорали, всей толпой из кустов пред мои ясны очи бросились? Думается мне, что именно так все и есть на самом деле, потому как по завершении каждого велопробега физия моя выглядела не хуже лобового стекла автомобиля, который в июне через лесную чащу промчался. Вот только у меня «дворников» не имеется, чтобы эту погибшую биомассу на ходу с себя стирать.

И все бы тут ничего, со временем ко всему привыкнуть можно было бы. Ну, или приспособиться. Очки, к примеру, надеть или шлем мотоциклетный, с забралом прозрачным. Пусть себе бьются, мне не жалко! Но вот ведь какая неприятность – у меня вместе с глазами на лице еще и рот имеется, и эти мелкие летуны в этот самый рот, для активного дыхания во время движения широко разверзшийся, плотной массой забиться норовят. Набьются всем сообществом, до состояния гречневой каши утрамбуются и самопожертвенно съеденными быть желают.

Но я, друзья мои, и этот неприятный факт в своем стремлении похудеть пережить и перетерпеть смог бы. Перетерпел бы обязательно! Ну подумаешь, немного мошкары в ротовую полость приземлилось, ничего же страшного. Отплевался и поезжай себе дальше лишние килограммы сбрасывай. Ну так нет же, не с моим счастьем! По неосторожности то ли моей, то ли его я однажды с их мошкаровым императором самолично познакомился. Здоровенная такая особь! Все одно что королевская креветка. И размерами внушительными, и прочностью панциря практически ни в чем этот император океаническому жителю не уступал. Зверюга, а не насекомое! Меня даже гордость за родную природу взяла: «Вот каких летающих великанов наша окружающая среда на свет Божий порождает! Залюбуешься».

И окажись я в каких других условиях, научно-популярный фильм о мошкаре средней полосы России рассматривающим, к примеру, так я такому факту безусловно порадовался бы и многие годы потом гордился бы тем, что в моих родных краях такие замечательные индивиды из банальной мошкары вырастают. Но я же на тот момент в других условиях пребывал. Мне же его, этого мастодонта-насекомого, не со всех сторон рассматривать, а как раз наоборот – скушать пришлось. И не потому вовсе, что я гурман какой-нибудь, которому обычная картоха с мясом уже и едой не кажется. Которому на ужин обязательно что-нибудь удивительное вынь да положь. Тушеную ногу мамонта, например, под соусом из бамбукового гриба и корешков страстоцвета, лепестками того же цветка обильно посыпанную. Я же и картоху уважаю. Особенно если ее на сале пожарить и шкварками оставшимися как следует сдобрить. Но то же шкварки, а тут царь мошкары, по размерам своим креветке-богомолу не уступающий! Да я бы, вы уж мне поверьте, его и есть-то не стал. Ни в какую не стал бы, но только с законами физики никак не поспоришь. Очень строгие они, законы эти, и для всякого из нас, который во Вселенной теперь находиться вынужден, они непреклонны и непререкаемы. Ну и вот, значится, эта императорствующая особа теми самыми законами бессовестно и воспользовалась. Руководствуясь первым из них, который на нашу голову еще великий Ньютон придумал, эта питательная сволочь мне навстречу из засады вылетела и, непосредственно в ворота моей ротовой полости угодив, по инерции почти до самого моего желудка прошмыгнула. И только там замерла, посчитав, видимо, что искомый результат ею достигнут.

Если честно, друзья мои, мне за долгие годы жизни еще и не такой «прелестью» угощаться приходилось, так что скушанная мошка меня в смущение не ввела. Пусть даже это был левиафан рода мошкариного, я все одно не смутился. Я о другом подумал: «Что же это получается, товарищи дорогие? За что же мне такое внеплановое угощение? Вот если я сюда, предположим, вес скидывать приехал, а перед тем как ехать, в пище себе нещадно отказывал, так какого же результата я добиться смогу, если тут, по приезде, почти непрерывно питаться стану?! Это же абсурд и нонсенс получаются, друзья мои! Эдак вопреки всем моим устремлениям я на оздоровительных велопробегах жирка еще больше наберу!» Вот что я подумал и от поразительного умозаключения даже рот на некоторое время закрыл.

М-да…

В итоге по совокупности всех факторов выходило, что велосипедный спорт несет в себе риски быть безвозвратно потерянным в неизвестных далях, а если все-таки повезет и ты вопреки всему домой вернуться сможешь, то вернуться придется еще более сытым и упитанным, нежели из дома когда-то уезжал. То есть так получается, что для достижения максимального результата в похудении посредством велосипедного спорта этим самым велосипедным спортом заниматься нельзя ни в коем случае. Упаси Боже! Вот это вывод, вот это умозаключение! Это на что же тогда, товарищи дорогие, я столько времени и денег перевел? Особенно денег. Тех особенно жалко!

И все же отворотило меня от велосипеда не все вышеперечисленное, нет. В велосипедном времяпрепровождении, действительно, многое из задуманного и запланированного сбылось. И воздух чист, и легкие наполняются, и движения, для здоровья полезного, вполне достаточно. Знай себе педальки крути, по сторонам радостно озирайся и на все сложности непринужденно поплевывай. Во всей этой двухколесной истории меня совершенно другой аспект до глубины души расстроил. А дело все в том, что, на беду мою, по трассе «Вело-1», где на велосипедной технике носиться положено, еще и пешеходам прогуливаться законом не возбраняется. Ну а раз не возбраняется, граждане, которые на велосипед с высокой колокольни наплевали, по ней, по велосипедной дорожке, неспешным шагом дефиле устраивать в привычку взяли. Прогуливаться то есть.

И по одному прогуливаются, и по двое, а то еще и детишек с собой для оздоровительных прогулок прихватывают. Семейным, так сказать, променадом наслаждаются. И вот чего, спрашивается, им по домам не сидится, а? Чего по родным тротуарам вокруг собственных человейников не гуляется, если уж ногами походить нужда приспичила? Или чего, допустим, коль скоро так уж нужно ножками поперебирать, до магазина за стиральным порошком или за солью, опять же, не сходить? Иди себе, пешеход дорогой, и приятное с полезным совмещай. Ну так нет же! Им, видите ли, у раскрытого окошка дома не сидится, потому как на велосипедной природе воздух целительнее и дышать таким куда как приятнее, нежели выхлоп автомобильный в окошко нюхать.

Так мы и сами без вас знаем, что целительнее! Потому и приехали сюда, заметьте, на велосипедах покататься и этим воздухом как следует подышать. Не в трекинге и не в фольксмаркинге рекорды поустанавливать, а именно в благородном велосипедном спорте своего здоровья снискать. А эти – семейные прогулки со скандинавской ходьбой, понимаешь! Да кто это вообще придумал, что скандинавы в обязательном порядке с палками в руках по улицам шляются? Кто решил, что датчане с норвежцами и финны со шведами без двух жердей в руках и шагу ступить не могут? Кто это видел? Нет, ну Симена Хегстада по фамилии Крюгер, который алюминиевыми палками изо всех сил в снежное покрытие тычет, каждый в свое время в телевизоре внимательно рассмотрел. Но так он же на лыжах! Да и то исключительно во время Олимпийских игр. Вряд ли он на работу с палками в руках прогуливается. Неудобно. Во-первых, потому как портфель держать будет нечем и, во-вторых, лыжи об асфальт очень быстро в ноль сотрутся. Так что ерунда все это, друзья мои, обманули вас безжалостно, не ходят так наши скандинавские друзья. Никогда не ходят. Ну, разве что сами этому спортивному поветрию поддадутся и, алюминиевых палок в магазинах накупив, начинают по улицам без лыж разгуливать.

Ну да ладно, я продолжу…

Как я уже и сказал, из-за мягкости закона и скандинавско-палочных привычек, помимо молниеносных велосипедистов, по этой трассе здоровья в достаточном количестве еще и пешеходные граждане прогуливаются. То по одному прогуливаются, то по двое, а то иной раз, как я уже и сказал, дружными семьями за свежим воздухом на променад отправляются. Те, которые не больше одного или, допустим, парами по моей велодорожке шляются, мне особого расстройства или неудобства не доставляли. Ну поорал им в спину, чтоб дорогу быстренько уступили, объехал их, кого справа, кого слева, и дуй себе до горы на освоение бескрайних просторов. Меня из прекрасной велосипедной колеи одна семейная ячейка общества, из мамы с папой и их отпрыска состоящая, выбила. И не так чтобы вся семья целиком, нет! Именно их семейный ребенок, крохотный такой карапузик в виде человечка женского пола, поставил большую жирную точку на моей карьере великого велосипедиста. Ну, или поставила… Кому как больше нравится.

Ну вот, казалось бы, от горшка даже половины вершка не наберется, а такой колоссальный эффект на меня, дяденьку с размерами, равными моржу, и психикой, закаленной как сталь, эта маленькая козявка произвела! А все оттого, что девочка.

Вот вы вообще замечали, друзья мои, что некоторые девочки в розовом детстве особой противностью отличаются? Нет? А я замечал. Выскочит такое розовое облачко размером с небольшую птицу во двор, где уже с самого утра мальчишки свои войнушки и прятки горлопанят, и тут же все внимание и центр притяжения на себе сконцентрирует. Платьишком своим ничуть не хуже солистки театра «Ромен» взмахнет, бантами невероятный фурор произведет и, ни минуты не теряя, все вокруг под себя переделать норовит. И не просто норовит, а переделывает. И то ей не это, и это ей не так. То орут они, мальчишки, и громко, и неправильно, то ботинки у них у всех до омерзения грязные, а то и вообще: «Петька дурак!» И Петька, который до этого момента в дураках никогда не значился, мгновенно в него превращается. И будет этаким дураком еще довольно продолжительное время по двору шастать и всеобщее хихиканье над своей персоной вызывать. А все потому, что эта самая микро-Клара Цеткин его, Петьку, за какие-то никому неизвестные провинности так окрестила и на весь двор громко обозвала.

Хотя думается мне, товарищи дорогие, что это она, Светка, несчастного Петьку не обидеть или унизить как-нибудь по-особенному возжелала, а как раз наоборот, из всех остальных выделить захотела. Ну не умеет еще этот маленький женский скорпиончик свои симпатии нежными словами и полутомными взглядами выражать. Не научился еще ребенок «любовные» записочки с констатацией факта «Ты мне нравишься!» и предложением вечной дружбы писать. А Петька-то вон какой, на самом-то деле складный да симпатишный! И росточком вышел, и головенкой блондинист, и юрок, как кот дизентерийный. Не мальчик, а услада для девичьих глаз! В такого и влюбиться невзначай вполне себе возможно. Да и влюбится кто-нибудь наверняка немного попозже. Но теперь-то еще рано. Для него рано, потому как он мальчик и в этих делах совершенно ничегошеньки не понимает. Не то что она, Светка! Но никак не может она, глаз на него положившая, всему двору, то есть, почитай, всему миру, во всеуслышанье о своих симпатиях заявлять! Заявлять нельзя, а вот Петьке дать понять, что она к нему симпатии питает, нужно в обязательном порядке. Ну вот оттого-то Петька и «дурак». Все остальные так себе, а он нет, он особенный.

А еще, помимо разрушения сложившихся социальных отношений в среде дворового порядка в целом и мальчишеского социума в частности, легко и непринужденно разваливает такая пигалица все правила и законы этих самых порядка и социума. И всеми остальными, зачарованно ей внимающими, совершенно нелогично, но безапелляционно и непререкаемо принимаются за должное такие вещи и понятия, как:

• при игре в прятки ее, Светку, находить категорически воспрещается, и даже если ты по глупости своей усмотрел, как она в подъезде спряталась, ты в этот подъезд теперь пойдешь только под страхом смерти. Ну или если мама ужинать позовет;

• при коллективном резвлении в догонялки ее, Светку, догонять может только тот, кого она сама догоняющим назначит, а всем остальным, даже если они бегают не хуже олимпийских стайеров, бегать следует медленно и в противоположную от нее, Светки, сторону. В случае же если по какому-то несчастливому стечению обстоятельств в догонялках водить приходится ей, то всякий, а особенно «Петька-дурак», обязан не просто медленно бегать, но даже стоять на месте и терпеливо ждать своей запятнанной участи;

• при игрищах в военные действия она, опять же Светка, назначается главнокомандующим медиком над всеми воюющими сторонами, и потому с этого момента только она может определять, кто и насколько тяжело ранен, а кто и совсем убит;

• любое купленное мороженое или еще какое-либо лакомство, опрометчиво принесенное из дома во время Светкиного променада, в первую очередь отдается на пробу ей, потому как только главнокомандующий медик вправе определять пригодность продовольствия в пищу. Иногда, из-за сложности определения пищепригодности, мороженое или конфетка съедались целиком, но факт безопасности так и не подтверждался. В таком случае по всем новым правилам эксперимент следовало срочно повторить.

Интересно, что десятки таких «вечных» правил и нововведений рождаются у этой девочки незамедлительно по мере их необходимости, но мгновенно гибнут и забываются, как только потребность в них исчерпывается. В скакалки, к примеру, играть закончили, а значит, правило «Считать может только Светка» за ненадобностью упраздняется и списывается в архив. Но самое главное нововведение и непререкаемое правило «Все, сказанное ею, Светкой, является абсолютной истиной в последней инстанции» забыться не сможет никогда и какому-либо обсуждению не подлежит. А иначе – пожизненный «дурак»!

Ну а Петька наш что? Да ничего. Стоит малость в сторонке от остальных, потому как про свое умственное развитие неожиданное открытие сделал, и из носа мутноватой жидкостью истекает. Да вы и сами, друзья мои, если в своей детской памяти как следует пороетесь, такую Светку наверняка отыщете и со мной полностью согласитесь. И уж я не знаю, зачем именно подобным образом природа распорядилась, но именно так частенько и бывает. Могу только предположить, что немного погодя, лет этак через тринадцать-пятнадцать, вырастет эта вреднючая Светка в девушку прекрасную и очаровательную, капризы и закидоны которой подросшими мальчиками уже за счастливое благо восприниматься станут. Типа не капризы все это и не вредность природная, а жеманное заигрывание и театр любви с бурной игрой гормонов. А потому не нужно, как в детстве, недавно прошедшем, на все это обижаться и Светке рано или поздно по шее костылять, а как раз наоборот, радоваться нужно, что такая раскрасавица в своей привередливости на тебя вниманием снизошла.

Так что теперь, по прошествии десятилетий от моего собственного детства и по получении богатого жизненного опыта, думается мне, что все это было не иначе как тренировкой перед предстоящими гендерными игрищами, которую обе стороны будущего межполового диалога отыгрывали в полную силу, даже сами того не осознавая. И оттого не нужно, наверное, мальчишкам обижаться, потому как все это во благо и для них же самих делалось, да и сегодня делается. Так я думаю, так я предполагаю…

Ну да ладно, не все девочки капризны и не все мальчики полные «дурачки». Не об этом я сейчас. Я о том, что на моей дороге к велосипедному похудению как раз такая вот девочка встретилась, которая, по всей видимости, в очень нескором будущем должна будет превратиться в удивительной привлекательности девушку. А потому, если из моей теории исходить, она теперь, будучи не больше пяти лет от роду, во вреднючести своей, каковой еще только предстоит переродиться в привлекательный шарм, упражнялась не хуже олимпийского пятиборца. Многотрудно и непрестанно. Как уж это в ее в семейном быту выражалось, мне неизвестно, но, если судить по тому, что бантиков на ней было два, а грязи, столь пацанами любимой, на ней вообще не было, наверняка неслабо выражалось. Мне же, однако, это вовсе не важно, потому как я к их семейству не относился и от непрестанного измывательства со стороны самого маленького члена семьи был избавлен. Но выяснилось, что только не здесь, не на велодорожке.

На велодорожке же вот что произошло, друзья мои…

Тут все дело в том, что я, изо всех сил велосипедным спортом занимаясь, педали для облегчения собственной участи на самой низкой скорости накручивал и, хотя в быстроте передвижения терял значительно, мощь в велосипеде наращивал поистине тракторную. Так уж механика еще со времен Архимеда устроена – либо скорость, либо мощность. В моем же случае мощности получалось так много, что для скорости места практически не оставалось. Ровно столько той скорости сохранилось, чтоб в медленном движении равновесие удерживать и повторно набок не завалиться. Двигаться вперед у меня получалось настолько медленно, что это дружное семейство, маленькой девочкой возглавляемое, даже неспешным шагом прогуливаясь, меня практически каждый раз обгонять умудрялось. А когда они назад шли, с прогулкой покончив, я им всякий раз навстречу попадался – и так долго с ними пересекался, что мы, в принципе, за это время могли обменяться мнениями о новом фильме Никиты Михалкова и о погоде поговорить.

И вот что тут самое удивительное, други мои, не было такого дня, в который я, за здоровьем выехав, все это семейство ни одного раза не встретил бы. Каждый Божий раз эта не очень-то и пузатая мелочь в бантиках, своих собственных родителей на велосипедной дорожке выгуливающая, со мной глаза в глаза встречалась. Я, если честно, подозреваю, что эта мелкая, благодаря своим размерам и схожести повадок, легко находила общий язык с комарами и мошкой и ровно так же, как и эта крылатая биомасса, меня умышленно на дорожке поджидала.

Усядется где-нибудь на двадцатом этаже в своей уютной квартире, телескоп, папой на день рождения подаренный, в сторону моего дома развернет и, как только меня с велосипедом улицезреет, так тут же на всю квартиру орать начинает, что ей срочно погулять нужно. Непременно прямо сейчас и обязательно по велодорожке, потому как в иных местах от прогулки ее, видите ли, тошнит. Для чего это ей понадобилось, я сказать однозначно не могу, ровно так же, как и мотивы мошкары, норовящей на моем лице и во рту героически погибнуть мне совершенно не известны, но факт остается фактом – в любую мою поездку я с этим семейством, сиречь с мелкой врединой, в обязательном порядке сталкивался.

И вот как раз в эти самые минуты, в каковые Господь сподабливал меня с этим семейством встречаться, эта самая, еще очень маленькая, но уже изрядно противная девочка в мою сторону пальцем указывала и что-то такое обидное обо мне своим родителям рассказывала, очень громко при этом смеясь. Заливисто так. По всему видать, с чувством юмора у этой маленькой заразы было все прекрасно, а потому и родители ее вместе с ней и в унисон громко ржали и слезы, из глаз выступившие, кулачками протирали. А ежели рядом еще кто-нибудь из граждан оказывался, так и он широко улыбаться начинал и на меня, как на Олега Попова, с умилением посматривать. Веселились за мой счет на всю железку, заразы такие!

В общем, и девочка эта, немного неприятная, и ситуация со вселенским хохотом, ею надо мной творимая, пробили в моей толстой шкуре здоровенную брешь и, всколыхнув горькие воспоминания тех времен, когда вот такая же пигалица время от времени и меня «дворовым дурачком» назначала, шаркнули по оголенному нерву и на веки вечные похоронили во мне всякое желание и дальше на велосипеде кататься. Так уж получилось, что я, благодаря неожиданно нахлынувшей ранимости, далее ни с девочкой, ни с велосипедной дорожкой сталкиваться категорически не захотел. Вот оттого-то и покончил я с велоспортом. Навсегда покончил.

Так что как-то вот так вот, товарищи дорогие. Все я перепробовал, во всем себя превозмог, но так и не нашел такого вида физкультуры, при котором ни себе, ни окружающим навредить не смогу. И чтоб не потешался надо мной никто, мое стремление к физической красоте едко высмеивая.

В итоге, с горечью осознав, что дни моих спортивных достижений давно канули в Лету, а шахматы и домино нужного расхода калорий не приносят, я попробовал было себя в пище ограничить, чтобы тем самым свои внешние габариты хоть немного сократить. Постарался сладкого и жирного не кушать, а после шести вечера на пищу только смотреть и исключительно эстетическим удовольствием свой голод удовлетворять. Но, однако же, ничего путного из этого не вышло. После шести вечера совсем не кушать у меня получалось, конечно же, но ровно до наступления нового дня. Новых суток, если быть точным. Как только стрелка на часах за полночь переваливала, я с радостным предвкушением и осознанием того, что в наступивших сутках я еще ни разу не подкреплялся, пробирался к холодильнику и опустошал его под самый корешок. Полностью.

И вот еще что…

Если до начала жиросжигательных экспериментов я был просто толстый, то по окончании этих экзекуций, после того как я себя на ниве спорта больших достижений чуть в порошок не стер, толстым быть я не прекратил, но вот выносливости в организм прибавил значительно. Да и болевой порог у меня подрос изрядно. Уж не знаю, на что оно мне вообще в жизни потребуется, но факт остается фактом – я теперь толстый, выносливый и не боюсь молотком по пальцам треснуть. В итоге, определив велосипед в соседи к гантелям, чтоб тем в коллективе не так скучно пылиться было, со спортивной активностью я завязал.

Ну а костюмы с рубашками я себе новые купил. С запасом. Шестидесятого размера. Это чтобы мысли дурные про похудение через спорт в голову больше не лезли.