© из журнала "Уральский следопыт" №№1,2 2008 г.
1.0 — создание файла mezinskiy
Когда-то я замечательно умел спать в машине, а потом вдруг перестало получаться. И теперь всю ночь напролёт жгу костёр, лежу на старом полушубке, гляжу на звёзды, размышляя об одном и том же: есть ли там Кто-нибудь, а если есть, думает ли Он обо мне лично, а если думает, то - что?..
Да-да, не смейтесь, ведь если Он есть и если думает, то непременно - о каждом лично, ибо Он - по определению - не начальник, не вождь, оперирующий людской массой и мало кому доступный, и Ему мы интересны все без исключения, притом не в совокупности, а строго индивидуально
Озеро вздыхает и перебирает тростник, словно чётки, невидимые рыбины то и дело выпрыгивают из воды и шумно падают обратно - возможно, их тоже волнуют эти непостижимые звезды, и рыбинам хочется достать хотя бы одну. Вот дуры. Впрочем, и я не лучше.
- Разрешите к вашему огоньку? - вдруг доносится из темноты, отчего я слегка вздрагиваю - ну, нельзя же так подкрадываться по воровски, если нет у тебя воровских намерений, приличный человек к другому человеку никогда не должен подкрадываться.
- Чего тебе? - резко подбираюсь на своей лежанке, даже не думая скрывать недовольство непрошеным гостем, кто б он ни был
- Да ничего особенного, простите великодушно. - Передо мной нескладный человек весьма потрепанной наружности и не поддающегося определению возраста, он смущён и в принципе не может быть опасен, и мне уже слегка неловко от моей не спровоцированной, пожалуй, свирепости. - Однако я бы с удовольствием посидел тут с вами немного, если вы, разумеется, не против.
- Я не против, посиди, раз пришёл, только в другой раз не подкрадывайся, за это и побить могут. Садись, тебе говорят, уху хлебать будем, чай пить, а насчёт другого извини - не держим.
- Вот спасибо, честно говоря, я только об этом и мечтал, хотя почти совсем не рассчитывал! Я, видите ли, как раз голоден, как собака. А за то, что тихо подошёл, простите, ради бога, привычка такая с некоторых пор сама собой выработалась.
И он садится, как-то по-особому сгруппировавшись, будто в этой жизни его каждый день бьют, становится невероятно маленьким, как циркач, зарабатывающий на жизнь тем, что приучил своё тело умещаться в немыслимый для нормального человека объем.
Я наливаю в миску моей фирменной, очень наваристой ухи, в сущности, это уже не уха, а как бы рыбное рагу с незначительной примесью картошки, слегка поколебавшись, добавляю внушительный бутерброд с полукопчёной «краковской», но колеблюсь я вовсе не от жадности, а потому только, что всё ведь, вообще-то, рассчитано.
- Вот, как говорится, чем богаты... Да что ж ты спрессовался, скомкался весь, сядь по людски, а то мало ведь поместится!
- Ничего, достаточно поместится, вот увидите, - гость улыбается чуть-чуть, чуть-чуть распрямляет плечи. И принимается-таки за еду.
И пока он насыщается, я довольно бесцеремонно разглядываю его. Занятый едой, он, конечно же, чувствует мой взгляд, но, судя по всему, аппетит у него от этого не портится.
Спохватившись, я ставлю на огонь покрытый ядрёной копотью чайник - нарочно не чищу, чтоб солидно смотрелся - чайник почти сразу закипает, потому что кипел совсем недавно. А мой гость уже,слышу, шкрябает ложкой по дну посудины. Он весьма резво приканчивает основное блюдо, даже рыбных косточек не остаётся почти, берётся было за бутерброд, но, вспомнив про чай, с видимым усилием приостанавливает работу челюстей.
А чай уже и готов. Наливаю ему, а заодно себе, придвигаю поближе к парню баночку с сахаром, он кладёт две ложечки и пытливо смотрит на меня, я, разумеется, жестом поощряю, валяй, мол, гость удваивает дозу и передаёт инструмент мне, а я уж своей рукой черпаю для него из моей сахарницы дважды. Потом мы сосредоточенно предаемся чаепитию, смачно прихлёбываем да потеем, созерцая отражающиеся в кружках созвездия
А потом гость идёт к воде мыть посуду - свою и мою - а я, развалившись на тёплом лохматом лежбище, задумчиво изучаю его костлявую спину, пытаясь по ней, а также прочем, что ещё удаётся различить в колеблющемся слабом свете прогорающего костра, сочинить судьбу этого незнакомого человека. Но ещё, разумеется, умиляюсь собственному великодушию, неизвестно перед кем мысленно оправдываясь: «Пустяки, так на моём месте поступил бы каждый...»
Да что, думаю я, в его судьбе может быть замысловатого: ханыга и ханыга, каких немало было на Руси всегда, но нынче особенно расплодилось, в давние времена, вероятно, способный к какой нибудь незамысловатой работе, а теперь абсолютно не способный ни на что. Не исключено также, что в одной из окрестных выморочных деревушек есть у него полусгнившая избёнка, далёкими предками построенная, а в избёнке дебильные дети и жена-тварь, тоже алкашка, но ещё и не дура подраться, да потом призвать на подмогу соседей, всю вину за инцидент свалив на эту вот самую бессмысленную немочь, что, разумеется, в общем смысле так и есть, но в конкретном - отнюдь...
А гость между тем возвращается к огню, стряхивая воду с рук и посуды, снова компактно устраивается возле меня, и я, легко угадывая сокровенное, протягиваю сигареты. И мы молча закуриваем. И меня, честно признаться, уже тяготит его общество, мне хочется, чтобы он поскорей убрался, и чтобы вернулось ко мне излюбленное элегическое настроение, и очень скоро я ему это скажу, поскольку данные существа в ситуациях, когда уже ничем не поживишься, крайне малосообразительны.
Нет, будь он рыбак, я б с удовольствием побеседовал с ним о рыбалке, послушал бы о старинных удачах и сам порассказал, поскольку настоящее на радости чрезвычайно скупо, грядущее их ещё меньше сулит, и лишь о старинных удачах осталось сладострастно вспоминать.
Но этот приблудившийся в ночи отнюдь не рыбак, и хотя он, скорей всего, при своих обстоятельствах с радостью любой разговор бы поддержал, но болтать с дилетантом о святом - распоследнее ж дело.
Однако вдруг чувствую, что не могу молвить этак хамски-шутливо - проваливай, мол, опостылел вконец - тогда как в иных случаях совсем мало затрудняюсь, играть же в молчанку вовсе тягостно, и заинтересованность неуклюже имитирую:
- Как хоть звать-то тебя, сирота?
А он - с готовностью и радостно:
- Владимир! Притом, что совсем уж забавно, Ильич.
Ан по разговору-то, кажется, не местный, хотя, разумеется, разговор в наше время - вещь обманчивая, и в совершенстве овладеть стилем какого нибудь телеведущего - да хоть Познера самого - дело не такое уж хитрое.
- В честь того, что ли?
— Конечно.
- Ну, ничего, не ты один так пострадал - многие. До сей поры наверняка в честь этой «поп-звезды» младенчиков нарекают..
- Однако фамилия моя..
- Тоже «Ульянов»?! Или даже...
- Нет-нет. Вы не о том подумали. Моя фамилия - Брегман. Вы как - к нашему брату?
- Да, в общем, в процессе жизни по-всякому было, но сейчас, пожалуй, - нейтрально. Однако фамилия для данного места-времени и обстоятельств - впрямь.. Так что я даже несколько заинтригован, уважаемый Владимир Ильич.
Мне вдруг действительно становится любопытно настолько, что я приподнимаюсь с любимой лежанки, сажусь поудобнее, уже вполне готовый принять к сведению занятную, пусть и не особо оригинальную, историю о превратностях судьбы. Ибо, начитавшись и самолично насочиняв несметное множество разных фантазий, пришёл в конце концов к твёрдому и бесповоротному убеждению: не-е-т, ребята, слабо нам всем в отдельности и даже скопом супротив даже самой рядовой, но реальной одиссеи!
- Итак, как же тебя, нерусский человек, угораздило?
- Это, вообще-то, довольно долгая история...
- Мне показалось, что ты не очень торопишься..
- Совсем не тороплюсь. Но ваша рыбалка...
- До рассвета, небось, успеем!
- Можем не успеть.
- Так не теряй времени!
- А вы не будете перебивать?
- Буду нем как рыба. Но если надоест...
- Не надоест.
Я раскрыл было рот. чтобы напомнить о скромности, но Вова Брегман уже начал повествовать И я перебивать, помня обещание, не стал, реплику насчёт скромности на потом приберёг, но она не пригодилась.
...Первое воспоминание моего детства - душераздирающий крик с лоджии шестого этажа:
- Вови-и-к, да-а-мой!
Наверное, он, этот крик, и не был душераздирающим, но для меня он тогда звучал, как гром небесный, как глас самой судьбы. И я, не чувствуя ни малейшей возможности противиться судьбе, покорно плёлся домой, громко рыдая, размазывая по щекам слёзы и сопли. И долго ещё не мог успокоиться дома, пугая моих милых родителей, в такие моменты всерьез полагавших, что их единственный сын болен ужасной болезнью души, поскольку не может нормальный ребёнок убиваться так из-за ничтожного, на взгляд взрослого человека, повода.
Но, вероятно, всё тогда и началось, когда мои милые родители стали бесцеремонно подавлять первые ростки моего характера. Может быть, также, если бы они тогда решились показать меня психиатру, всё сложилось бы иначе. Но вы же знаете, как в нашей стране относятся люди к психиатрии...
А впрочем, я ни о чем особо не жалею, я даже уверен, что кое в чём мне повезло гораздо больше, чем миллионам соотечественников. Да-да, можете смяться, видя моё нынешнее состояние и положение, но это так!...
Надо сказать, наш двор был своего рода заповедником среди нынешних безликих московских дворов. В таком или примерно в таком сам Окуджава рос, в нём вовсю бурлила настоящая дворовая жизнь, воспетая классиком. Как эта пресловутая жизнь могла сохраниться в отдельно взятом дворе - загадка, которую я никогда не пытался разгадать и принимал как данность.
Населявшая двор публика была самой что ни на есть разношерстной, ибо разношерстными были дома, составлявшие собственно двор. Теперь-то состоятельные люди селятся отдельно, чтобы не замутить ненароком свою бесценную генетику - правда, не ясно пока, что из этого выйдет - а во времена моего детства ещё безраздельно царило социальное братство в жилищном строительстве. И рядом с обшарпанной башней - у нас в Москве, если случайно не знаете, все многоэтажки башнями зовут, может, по аналогии с кремлёвскими -вполне могла соседствовать внешне очень похожая, но весьма отличающаяся внутри.
Я, как вы уже, наверное, догадались, родился и рос в условиях улучшенной планировки. Отец мой занимал весьма внушительную должность в одном министерстве, мама усилено двигала вперёд неведомую мне до сих пор науку в секретном институте. И я был у родителей единственным, горячо любимым ребёнком, на которого, как водится, возлагались надежды.
И возможно, я эти надежды со временем оправдал бы - ну, пусть частично - однако вмешалось в нашу идиллию одно обстоятельство, наверняка казавшееся родителям ничтожнейшим пустяком - лет в десять от роду влюбился я первый и, как оказалось, последний раз в жизни, что уже само по себе примечательно, не правда ли?
Влюбился я в девочку, которая была старше меня на два года и происходила, что называется, из неблагополучной семьи. У неё не было отца, в смысле, она его не знала, а мама крепко выпивала и отличалась известной неразборчивостью. Словом, не бог весть какая редкость в нашем с вами отечестве...
Как вы уже наверняка догадались, любовь моя в те годы была абсолютно безнадёжной и безответной. По общему мнению двора, девочка считалась самой прекрасной на всём белом свете, и у других девчонок, «прикинутых» гораздо лучше неё, имевших много дорогих и редкостных предметов туалета, не было ни малейшего шанса затмить признанную королеву нашего двора.
То есть в тот период все потенциальные рыцари окрестных башен, движимые стадным инстинктом, имели один на всех предмет любви и поклонения. Я же, в силу моего несколько запаздывающего созревания, стал одной из последних жертв любовной эпидемии. И проявил, между прочимы, не свойственную мне, в общем-то, скрытность.
На наше счастье, девочка, а звали её Светой, очень долго не отдавала предпочтения никому, благодаря чему сложилось у нас тогда довольно своеобразное братство влюблённых. Хрупкое, конечно, братство, ведь стоило нашей королеве задержать на ком нибудь внимание, и тотчас вспыхивала жгучая агрессивная зависть к счастливчику.
Но обыкновенно такого внимания не было, и мы ходили за Светкой гурьбой, следя, чтобы кто-нибудь не пересек стихийно определившихся невидимых границ, однако время от времени общим решением отправляя кого-нибудь как бы на проверку незыблемости рубежа.
Словом, нам хотелось и, одновременно, не хотелось, чтоб она сделала свой однозначный выбор. Хотелось, потому что каждый в глубине души лишь себя ощущал имеющим реальный шанс, а не хотелось, поскольку тогда перед всеми, кроме одного, разверзалась бы бездна...
Я же, как лицо по общему убеждению априори нейтральное, время от времени посылался к Светке с чужими объяснениями в любви. И должен сказать, всегда честно исполнял такого рода поручения, всегда совершенна искренне сочувствовал, возвращаясь с отрицательным и порой довольно насмешливым ответом. И ни разу не попытался даже намёком высказать собственное отношение к прелестнице. Ну, сами посудите, такая огромная разница в возрасте, унизительно маленький рост и хлибкое телосложение...
Знаете, меня тогда вполне устраивала некая особая доверительность, установившаяся между нею и мной - незаинтересованным как бы лицом. И мне было жутко представить, как она вдруг каким-либо образом узнает, что и я - тоже...
Конечно, такое, как говорят физики, "безразличное равновесие" не могло сохраняться долго. И однажды наша общая возлюбленная не явилась на ежевечернюю дворовую тусовку без уважительной, как мы подумали, причины. Но вскоре мы узнали, что причина такая как раз, наоборот, была - Светка начала «ходить» со взрослым парнем, которому никто из нас не мог ничего существенного противопоставить. И распалась наша дружная компания. И не стало того, что называлось емким словом «двор».
К тому моменту мои родители уже не кричали из окна лоджии своё излюбленное «Вовик, домой!», потому что, во-первых, я стал старше, во вторых, что более существенно, стал сам являться домой вовремя и абсолютно добровольно, а во двор вечерами ходил лишь затем, чтобы просто проветриться и ноги размять, но не с целью поучаствовать в опасных сборищах испорченных детей.
И ни одна душа в мире не знала, что, выходя вечерами на улицу, я прогуливался, то и дело украдкой поглядывая на заветное окно - не покажется ли в нём бесконечно дорогой лик, не прозвучит ли чарующий голос: "Подожди. Вовец, я сейчас!"...
А между тем шли года. И мои бывшие приятели, бывшие товарищи по несчастной любви, благополучно переболев детской болезнью, заводили романы с другими девчонками, порой даже, объективно говоря, более красивыми, чем Светланка, и уж наверняка - более благонравными. Хотя, наверное, по меркам вашего поколения благонравных молодых людей нынче вовсе нет. Однако вы не можете не понимать, насколько относительно само понятие благонравия..
Изредка, сплайна встречаясь с кем нибудь из ребят во дворе, мы, конечно, вспоминали наше романтично-рисковое детство, делились опытом взросления, беспрестанно и демонстративно не таясь взрослых, смолили американские сигареты, случалось нам тогда уже покуривать и нечто другое.
Приятели, ничуть не смущаясь подруг, рассказывали о вещах, известных вашему поколению разве что благодаря порнофильмам, рассказывали, привирая, конечно, однако, вне всякого сомнения, это не было стопроцентным враньем. Каюсь, я тоже нёс что-то о моих вымышленных похождениях в мире квалифицированного секса, но старался не особо загибать. И мне, пожалуй, верили...
За те годы, что отделили детство от юности условными, разумеется, границами, я Свету почти не встречал. А если видел изредка - то лишь издалека. И мы довольно приветливо улыбались друг другу. Увы, она взрослела всё стремительней, соответственно, разница в возрасте не сокращалась, а, наоборот, ещё росла.
И такие мимолётные встречи на многие дни выбивали меня из колеи, по которой я катился, почти убедив себя в том, что, наконец-то, слава богу, вырос из неприлично затянувшейся детской влюблённости, что свободен, наконец-то, как все нормальные свободные люди. А тут какой-то ничтожный миг - и снова заходится сердце, снова вибрирует дурацкая восторженная душа...
Однако, с другой стороны, если «визуальные контакты» долго не случались, но при этом бесперебойно узнавал я о моей возлюбленной всевозможные гадости, ничего страшного со мной не происходило, а, напротив, я ощущал некое мстительное удовлетворение и говорил себе наставительно: «Радуйся, Вовка, что не вышло у тебя ничего со Светкой, и нет теперь тебе ни какого дела до приключений этой отпетой биксы...»
Гладя в зеркала - а я когда-то не чурался этого занятия, не то что сейчас, когда стараюсь без крайней нужды не попадаться себе на глаза - я в общем и целом бывал удовлетворён увиденным. В детстве, как вы помните, меня не устраивали хилое телосложение и недостаточный рост. Но с годами эти недостатки мало помалу исправились сами собой. И превратился я в молодого человека весьма приятной, интеллигентной наружности, чему сейчас, увы. невозможно, пожалуй, поверить, правда, атлетическим сложением не отличался никогда.
И с моими детскими комплексами выходило сложнее. В зеркало глядел и наполнялся уверенностью в себе, но, уходя от зеркала, уверенность оставлял там же. И чувствуя это, девушки на меня, прямо скажем, «не вешались» И я приходил к выводу, что либо ни черта не смыслю в мужской красоте, либо дело отнюдь не в ней. Потом понял - действительно не в ней. Впрочем, это любой взрослый человек понимает, а уж женщины - особенно...
Итак, несмотря на то, что со Светланкой мы в те годы практически не встречались, мне в общих чертах всё было известно про нее. Я знал, что мать у неё в конце концов умерла от цирроза, болтали, что сгубила женщину некачественная самодельная водка - она тогда только-только начала появляться - но я полагаю, что если ежедневно до упора накачиваться самым лучшим коньяком, то результат выйдет не менее печальным.
Мать увезли в морг, откуда никто её тело не востребовал. И оно, по видимому, бесследно исчезло в печи крематория. И дело не только в том, что Светланка была никудышной дочерью, а мать - никудышной матерью, хотя никудышными они, разумеется, были обе, но главным образом дело в том, что у Светки, естественно, не было денег на приличные похороны. Откуда им взяться...
Оставшись одна, владелица отдельной, хотя весьма запущенной, квартиры унывать не стала, а продолжила жить, по возможности, весело. Она, ничуть не колеблясь, бросила осточертевшую школу, которую бросила б и при живой матери, и стала вести жизнь вольную, рисковую и бесшабашную, временами где-то работая - то в больнице санитаркой, то в супермаркете уборщицей, то в киоске продавщицей, то иными незатейливыми способами пробавляясь.
И довольно долго такая беспутная, в общем-то, жизнь на внешнем виде Светланки никак не сказывалась. Наоборот, девушка становилась всё привлекательней, всё, ей-богу прекрасней. Впрочем, разумеется, я не могу быть в данном случае беспристрастным ценителем.
Более того, думая про Свету, я мысленно сочинял для себя оправдательную сказку про глубоко - до лучших времён - упрятанные порядочность и чистоплотность человека, волею роковых обстоятельств ввергнутого в болото потомственного беспутства.
И ещё я думал, что, может быть, однажды обстоятельства сами собой всё таки сложатся так, что Светлана поймёт вдруг, в ком её счастливое спасение. И призовёт меня. И я спасу её, вырву из этого болота, в конце концов, кто-то должен спасать заблудших и падших - почему не я?
И грезилось мне в самых завиральных моих грёзах, как идём мы с моей возлюбленной, что называется, рука об руку по Арбату, нет, не идём, а тихонько едем в роскошном автомобиле - пусть там никто давно не ездит, но ведь это ж грёзы - а гуляющая публика узнаёт нас, будто мы звёзды театра и кино, радостно приветствует. И никто на всём белом свете не помнит, чем была моя блистательная дама когда-то, пока я её не спас...
В общем, представьте только, какие раздирали меня противоречия: с одной стороны, я радовался, что измучившая меня любовь понемногу отступает, с другой - предавался фантастическим мечтам, как некоему постыдному пороку...
А с моей благополучной семьёй происходило между тем вот что.
Стремительно менявшиеся времена для большинства менялись, как известно, отнюдь не в лучшую сторону, но для нас - совсем наоборот. Наша семья стремительно шла в гору, мы становились новыми российскими буржуа - «новыми русскими», как стали нас всех несколько позже именовать. То есть мои интеллигентные предки обнаружили вдруг удивительную хватку, которая, разумеется, присуща всему нашему племени, но, согласитесь, в очень разной степени - я лично знаю многих евреев, которые впали в нужду ничуть не меньшую, чем бывшие советские колхозники.
Уж не ведаю, каким образом - нет, ей богу, не ведаю, потому что не занимало меня это никогда - пала мой вдруг из малоприметною советского чиновника превратился в президента процветающею банка, мама, забросив к чертям секретную науку, внезапно переставшую кого-либо интересовать, в том числе, похоже, и «потенциального противника», вдруг сделалась видным политическим деятелем - не слишком видным, как мне кажется, весьма влиятельным, поскольку всякая очередная администрация находила для нее выгодное и престижное дельце. Всё же истинная учёность - вещь никогда не лишняя.
Замечу однако, что, если бы не случились с нашей бедной страной эти роковые перемены, позволившие многим успешно порыбачить в мутной водичке, мама теперь непременно была бы академиком, отец, весьма вероятно, министром. И «пятая графа» их не оставила б, мне сдаётся...
То есть если вывести за скобку способности таланты и вести речь лишь о трудоспособности да умении устраиваться в жизни при любом политическом климате, то мои родители, разумеется, не промах. Но что в этом плохого, если мир сконструирован так, если состоит он и состоять будет не столько из классов и наций, сколько из меньшинства и большинства.
Кстати, среди русских чиновников, насколько я вижу, тоже никто не пропал, никто не последовал вместе с идеалами на свалку истории. И на митингах дерут глотку не они, а те, что при любом раскладе обречены оставаться в дураках, будучи даже не дураками в классическом понимании этого слова.
Вы со мной согласны?...
Итак, моя семья пошла в гору, мы уехали жить, как все, на Рублевку, где за высоким забором встал наш родовой замок, и школу я заканчивал уже не ту, общенародную, политехническую, трудовую и пр., а другую, элитную. Не в том, конечно, смысле, что в ней мелкосерийно производили вундеркиндов, хотя, само собой, усиленно делали вид, а в том смысле, что в ней избавляли детей состоятельных родителей от дурного влияния.
Так что учились в нашей школе не только дети более-менее респектабельных банкиров и генеральных директоров ЗАО, но и отпрыски крупных бандитов, тоже потянувшихся к респектабельности.
Впрочем, чьи дети генетически лучше, однозначно не скажешь, все, притворяясь дома паиньками, в компании себе подобных курили, причём не только американские сигареты, но и среднерусскую коноплю, охотно употребляли пиво и более крепким алкоголем не брезговали, случалось, по крупному играли на деньги, влезали в большие долги и тянули из дома разные ценности, по древней традиции сваливая все грехи на несчастную челядь.
И уж тем более никто не чурался сколько нибудь упорно «революционной романтики». Это я сексуальную революцию имею в виду...
Я тогда, отделённый от моей возлюбленной целым мегаполисом, о ней почти совсем не вспоминал. Далеко находились и прежние общие знакомцы, прежде снабжавшие меня информацией. И однажды у меня наметилось даже нечто вроде романа с одноклассницей. Лишь по чистой случайности мы не продвинулись с ней далеко. Просто как-то не возникло ни одной «революционной ситуации». Однако если бы ситуация возникла и мы с подружкой сумели ею воспользоваться, то, став, конечно же, событием этапным, определяющим судьбу событием она бы не стала точно...
А после школы ждал меня заграничный университет. Само собой, из самых престижных. Но тут -случай. Тот самый - желанный и пугающий. Но, может быть, -неизбежный?...
В общем, гуляли мы с моими «элитарными» школьными приятелями однажды, были, по обыкновению, не вполне трезвыми, вздумалось нам ещё по баночке пива накатить, подвалили к ближайшему павильону, а там - Светка. И такой обалденный макияж у неё для привлечения покупателя - просто глаз не оторвать. И я впрямь обалдел - господи, ведь мы ни разу не разговаривали с ней с того момента, как я перестал рассказывать ей о чужих чувствах!...
До сих пор изумляюсь, до чего легко потом всё у меня получилось. Ни один из моих «элитарных» собутыльников, как ни странно, не усомнился в моих эксклюзивных правах на незнакомую смазливую продавщицу, приятели мои в один момент исчезли куда-то все, а я остался. И Света, подавая мне пиво, сказала протяжно и, как показалось, зазывно:
- Вовец, с ума сойти, какой ты стал! - И добавила, совсем уж игриво: - Может, угостишь девочку «джинчиком» да прикольной сигареткой, а то нам плотят так мало..
Этим своим «плотят» она меня почему-то особенно растрогала, даже умилила. Хотя умиление моё, как вскоре выяснилось, было преждевременным, поскольку эта странная девушка, благодаря диковинному нынче среди большинства молодёжи пристрастию к чтению серьезной литературы, обычно изъяснялась на приличном родном языке, одновременно в совершенстве владея сленгом, а также и стилизуясь под настроение.
Светлана с лязгом открыла стальные засовы, и я оказался внутри. Как в буквальном смысле, так вскоре и в фигуральном...
И я пробыл с ней в её железном ящике с товарами всю ночь. При этом Светланка даже не подумала прекращать работу, она умудрялась как ни в чём не бывало обслуживать редких ночных покупателей, непринуждённо и с лёгкостью приостанавливая наши страстные занятия, а потом так же непринуждённо возвращаясь к ним и начиная с тога самого места, где мы остановились.
Помню, как била меня поначалу крупная дрожь, как это явление изумило и потрясло мою возлюбленную, как призналась она, что впервые ей достался такой уникально свежий экземпляр.
Нет, разумеется, полуночникам-покупателям не было сквозь узкую амбразурку видно, чем столь увлечённо занимаемся мы в тёмном и тесном закутке. Однако многие всё же догадывались, отпуская свои незамысловатые шуточки. Впрочем, шуточки были скорей сочувственными, нежели язвительными. А то б я, в припадке неуместного донкихотства, мог и драку учинить.
А под утро мы со Светкой внезапно вырубились, непостижимым образом поместившись вдвоем на узенькой лежанке из пивных ящиков, покрытых довольно тонким поролоном. И разбудила нас Светина сменщица, такая же ослепительно раскрашенная и неотягощённая комплексами, весёлая и абсолютно бесцеремонная, сразу с порога объявившая, что будет принимать товарные ценности по факту, в смысле, вместе со мной. Однако, получше присмотревшись, согласилась принимать товар согласно накладным - после фантастической во всех смыслах ночи я, очевидно, товарного вида не имел и подлежал списанию.
Но «мечта моя осуществлённая» сменщицу встретила довольно прохладно, шутливый тон не поддержала, а на ее весьма поблекшем за ночь лице читалась явственная досада. И я догадался, в чём дело, лишь тогда, когда перед уходом, не без труда преодолевая гордыню, Света заискивающе обронила: «Надеюсь, Тенгизу то не настучишь, подруга?...»
Конечно, эти слова больно резанули моё благородное сердце, но я всё таки смолчал, помня условие, выдвинутое и с лёгкостью принятое ночью: «всё, что было раньше с тобой и со мной, ни малейшего значения не имеет, ведь правда?..»
А сменщица лишь фыркнула в ответ: «Какой базар - могила!» Но мне лично было очевидно: настучит, непременно наступит. И хорошо, потому что порывать с прошлым, особенно мрачным, надо одним махом. Чтобы больше никогда ничто не отягощало душу.
Потом мы со Светой шли по родным с детства местам, правда, это был не Арбат, но тоже ничего, вошли во двор, где я впервые увидал мою королеву и обомлел на всю жизнь, проследовали в «королевские покои», притворяющиеся однокомнатной хрущёбой, неплохо ухоженной, хотя, понятно, убранством не блистающей.
Мы проследовали, а вечно неувядаемые соседские старухи глядели нам вслед и шептались. И одну, по крайней мере, фразу я расслышал совершенно отчётливо: «Этот жидёнок дождался таки своего часа и думает, что победил, дурачок. А это ещё одна небесная кара всему ихнему отродью...»
Слова насчёт «отродья» не произвели на меня особого впечатления, но потрясло то, что старая ведьма знала моё самое сокровенное. И даже будущее не являлось для неё большой загадкой. Впрочем, насчёт будущего я тогда ей не поверил, конечно...
Мы зашли в «покои», имея при себе большие запасы еды, курева и питья, мы заперли дверь на оба замка, хотя сама дверь была хлипкая, советская, она не выдержала бы пинка пятилетнего ребёнка.
За Светлану не скажу ничего, но я в тот момент чувствовал себя ветхозаветным Адамом, на которого обрушилась вдруг величайшая из когда-либо стоявших перед человеком задач - зачатие человечества. Да - да, не смейтесь!...
Я начисто утратил чувство времени, думал, что и Света его тоже утратила, но когда минуло трое суток, она в один момент сделалась деловитой и стала собираться на работу.
То есть трое суток кряду, временами впадая как бы в оцепенение, мы занимались любовью. Конечно, что-то временами, не разбирая вкуса, ели, точнее, пожирали, когда совсем иссякали силы, изредка вместе забирались в тесную советскую ванну и открывали настежь окно, чтобы смыть с себя и выветрить вон характерный для таких страстей густой, жизнерадостный и липкий дух псины. Но и в ванне мы не давали друг дружке покоя, и на подоконнике. Ну, мне то, начинающему любовнику, такое озверение простительно, а с ней-то, со Светкой, что вдруг приключилось?
А ещё, знаете, ведь я заметил, что мои слова «предавались любви» вас явно покоробили. Очень вас понимаю, поскольку тоже считаю, что заниматься любовью, это всё равно, что заниматься надеждой и верой. И в прежние времена великий наш целомудренный язык не знал такой словесной конструкции.
Но думаю, что даже и теперь талант любить даётся людям ничуть не реже, чем в «галантном» веке. А вот в будущем не столь уже отдалённом... В будущем, боюсь, будет некому и некого любить - наши постоянно развивающиеся потребности приведут к тому, что мы будем только потреблять друг друга, пока все всех не употребят...
Конечно, я не был абсолютно несведущ по части достижений современной сексуальной технологии, уже тогда порно по видео насмотрелся всякого. Но за трое бурных суток прошёл полный практический курс.
Забавно, однако в минуты отдыха мы со Светкой несколько раз включали видак, который, в отличие от многих других предметов, уже тогда был в её квартирке, как и соответствующие кассеты, хотя говорят, что женщины обычно равнодушны к порно. Это нам уже собственной фантазии не хватало, и требовалась шпаргалка. И мы хохотали над несчастными артистами, видя их чисто механические затруднения - трудно всё же заниматься любовью в присутствии многочисленной съёмочной группы, громадный профессионализм потребен. Что, кстати, лишний раз говорит в пользу нашего русского понимания любви не как процесса, но как состояния души...
Когда после всего безумства я появился в моём тихом и благопристойном во всех отношениях доме, оба родителя встретили меня натуральной истерикой. Оказывается, за время моего отсутствия они не только милицию на ноги подняли, но и мобилизовали на поиски пропавшего чада целое сыскное агентство, что влетело, разумеется, в немалую копеечку.
И меня ухе почти нашли, поскольку был разыскан тот самый Тенгиз, хозяин забегаловки, где трудилась Света. Но тут я явился сам.
Тогда я не был ещё окончательно потерявшим совесть блудным сыном, и сердце мое разрывалось от жалости к родителям. Так что я сразу обо всём им рассказал, и мы вместе поплакали, а после и посмеялись над моей такой странной в наш век любовью. Родители были твёрдо убеждены в том, что мы, евреи, в силу нашей этнической древности, давно не способны на безрассудную любовь, а я это убеждение вдруг опроверг, чем возвысил родной народ в наших же глазах, но, одновременно, и принизил, наверное.
И несколько дней я без моей Светланы, как ни странно, ничуть не страдал. А вспоминал о ней как об изнурительно-сладостном сне. И родители начали думать, что это было у меня просто бурное такое проявление юношеского рефлекса.
Я снова, как ни в чём не бывало, стал ходить в школу, где на ехидно-завистливую бесцеремонность приятелей и приятельниц отвечал невозмутимо-цинично, это успешно заменяло реликтовую романтичность, так что я на какое-то время даже сделался интересным для тех, кого прежде абсолютно не интересовал.
Но понемногу ходить ежедневно в школу опять опротивело, увлекло же, напротив - ни за что не догадаетесь - чтение русских классических романов не целиком, правда, но где - про любовь. Однако заграничный университет я при этом изредка всё же вспоминал, убеждая себя, что мечтаю о нём даже. Но, если честно, эта мечта и прежде-то была не слишком мускулистой, а теперь уж точно при смерти находилась.
Тем не менее, в эти, может быть, последние безоблачные в моей жизни дни я даже дал родителям твёрдое обещание никогда больше их подобным образом не волновать и сам себе тоже поверил. Мне искренне показалось, что наконец-то свершился некий важный этап, произошёл-таки переход мой на какой-то иной уровень, освободился я от тайны, удушавшей меня много лет, и теперь я вольный казак.
Родители, вполне удовлетворились моим торжественным обещанием, но, как я позже догадался, видимо, не ожидали, что добьются его легко, и готовили на крайний случай спец, так сказать, аргумент, который отец по завершению разговора и выложил, чтобы добро, как говорится, не пропадало.
- А ещё, Владимир, знай, - сказал с улыбочкой отец, будто произносил нечто особенно приятное, - если тебе захочется нарушить наш уговор, то последствия будут самыми радикальными.
- В смысле?! - изумился я, поскольку прежде в нашей семье чьи либо обещания не подвергались сталь откровенному сомнению.
- В том смысле, что если мы с мамой уличим тебя в обмане, то твоя девушка исчезнет совсем, без следа.
- Как?! - совсем уж растерялся я, никогда не слышавший от моего добрейшего и благороднейшего родителя ничего подобного.
- Обыкновенно. Физически. - пожал плечами отец и даже ухмыльнулся неведомой мне прежде зловещей ухмылкой, - существует масса способов, красочно описанных в коммерческой литературе, и, честно говоря, меня не интересует, какой именно изберет профессионал, которого я найму, если будет нужда. Или ты, сынок, думал, что я сам возьмусь за столь неэстетичное дело?
- Н-е-е-т... - выдавил я кое-как.
Разумеется, ничего такого я думать не мог, более того, я и предполагать не мог, что мой папа, прежде не способный муху обидеть, совершил за последние годы такую эволюцию. Но, с другой стороны, банкиров убивали часто, а мой отец благополучно здравствовал...
А пару дней спустя, после школы, я, сам не поняв как, вдруг очутился возле знакомого до боли павильона. И по стечению обстоятельств, Светлана как раз на работе была. И под глазом её темнел слегка закамуфлированный фингал, который её ничуть не портил, наоборот, придавал лицу трогательный оттенок мученичества и, я бы даже сказал, страстотерпия. Возможно, вам хочется возразить, что данное слово к постельным страстям отношения не имеет, однако если учитывать последующие события, то...
И сразу с новой силой полыхнул мой пожар в груди, и первый порыв был - немедленно убить, изничтожить ненавистного азиатского деспота Тенгиза, однако вся сила порыва вскоре пошла на то самое, на что вообще уходит большая часть всей мужской энергии, в каких бы каменоломнях вы ни трудились сорок часов в неделю.
Впрочем, на сей раз мы с моей возлюбленной постарались быть осмотрительней. И я был бесцеремонно выдворен из служебного помещения за полчаса до пересменки. Однако дома-то я опять не ночевал, и скрыть этот проступок от родителей не представлялось возможным. Тем более невозможно было что-то убедительное соврать.
И отец заявил, что его намерение решить проблему радикально было прежде предварительным, а теперь стало окончательным и бесповоротным.
А я сказал:
- Папа, ты не сделаешь этого.
- Сделаю, - возразил папа.
- Не сделаешь! Не сделаешь, иначе....
- Иначе-что?
- Я тоже умру.
- Ерунда. Кишка тонка.
- А для этого толстой кишки вовсе не требуется, потому что "шлёпнуть себя каждый дурак сумеет..." - крикнул я запальчиво и сквозь слёзы.
- Нашёл кого цитировать, сам он дурак, твой Островский!
- Скорей уж - твой. Вашего поколения образец.
- Не важно. Важно, что у него тоже была кишка тонка, вот и возомнил себя незаменимым писателем.
- Ну, тогда я заявлю на тебя в милицию!
- Куда-куда?! В милицию?! Ха-ха-ха! — вот насмешил, сыночек, так насмешил, спасибо, давно так не веселился!
- Тогда я тебя самого убью, бандюга! - выпалил я, полностью теряя контроль над собой, и это, наконец, произвело нужный мне эффект.
Мои родители только рты в изумлении открыли и так, безмолвствуя, лишь переглядывались выпученными плазами, а потом, так и не издав ни звука, покинули мою комнату. И могильная тишина установилась в доме. А потом к нему с воем подкатила неотложка.
А я завалился спать и моментально уснул сном праведника. Проснувшись, поел с аппетитом, взял с палочки денег, которые в нашем даме не было принято от кого-либо прятать. И был таков. И даже не поинтересовался, зачем вызывали доктора.
Я догадывался, что Светку трудно застать дома, поскольку ведет она весьма активный образ жизни, но дверь оказалась не запертой, и я сам её тихонько запер. И на цыпочках прокрался в кухню, выгрузил там купленные по дороге припасы, а больше уж опять терпеть не мог - опять била крупная дрожь, унять которую можно лишь единственным способом, и было не до полноценного завершения сюрприза.
Хорошо ещё, что не разделся догола прямо в кухне, что-то остановило вовремя, заставила прежде глянуть одним глазком.
В общем, как вы уже, наверное, догадались, моя возлюбленная была в постели не одна. С ней был какой-то «горилла», сплошь покрытый курчавым чёрным мехом, который ворковал ей на ухо что-то наверняка гнусное и скалил огромные кривые зубы.
Будто ошпаренный, я кинулся прочь, но запертые мною же замки почему-то не поддались, сломать ветхую дверь одним ударом ноги мне как-то не пришло в голову, и я опять очутился в кухне, совершенно лишённый возможности соображать. И дрожь меня била по прежнему, только это была уже, наверное, иная дрожь. А потом рука сама собой потянулась к большому кухонному ножу.
«Зарежу сейчас этого Тенгиза, и будь что будет.» - заполошно метнулось в голове.
И тут, наконец, моё противозаконное, вообще-то, присутствие в квартире было учуяно. Ритмичные звуки в комнате резко прекратились, потом послышался шорох, и через мгновение моя неверная возлюбленная предстала передо мной в едва накинутом халатике. Но я не смятение увидел в её блудливых глазах, не ужас тем более, но только изумление, кокетство, с трудом удерживаемый смех.
- Вовка, откуда ты взялся?! И почему такой взъерошенный, надутый? - Она при этом подошла ко мне вплотную, как бы автоматически вынула тесак из моей руки, но прятать или зашвыривать его подальше не стала, а просто пожила на стол, будто знала наверняка пределы моей агрессивности.
И я, почти парализованный, даже не сразу понял, что вершить правосудие мне стало уже нечем.
- Так ты чего, милый?
- Этот твой Тенгиз. Этот «вампир бухарский». Дай сюда ножик - я убью его!
- Какой Тенгиз? При чем тут Тенгиз! Это совсем другой человек!
- Дру-угой?! Так, значит, ты... Тогда я тебя сейчас...
- Ну-ну, «отелло» хреново! Явился без предупреждения, не постучал даже... Заруби себе на носу: я - девушка свободная, и никаких обязательств у меня ни перед кем нет.
- Но ведь мы с тобой в прошлый раз... В прошлый раз мы так... Какие ещё нужны обязательства?
- Ну, бывают же какие-то... - И вдруг она, будто ничего ужасного, ничего непоправимого не случилось, заставила меня сесть на массивный старомодный табурет, сама взгромоздилась ко мне на колени, при этом одна половинка халата как бы нечаянно сползла, обнажив умопомрачительную загорелую ногу до самой... И губы блудницы этой уверенно приблизились к моим плотно сжатым губам.
Но я, помня о том, что ещё несколько минут назад этот рот целовал «гориллу» и, весьма вероятно, делал кое-что ещё, нашёл в себе силы отстраниться. На прежде успел уловить запах того мохнатого чудовища, что затаилось в комнате и готовится к броску...
Однако «чудовище» вовсе не затаилось. Потому что из комнаты вдруг послышался отчётливый бархатистый храп умиротворенного, всем довольного самца, не ощущающего за собой даже ничтожной вины, что вновь всколыхнуло мой праведный гнев: «Они оба прекрасно понимают, что нанесли мне смертельную рану, однако совершенно не принимают меня всерьёз!»
- Я хочу, чтобы он немедленно ушёл, - вот всё, что я смог внятно произнести.
Возможно, в этот самый момент я и пропал окончательно. Если, разумеется, не считать момент моего появления на свет. До того еще была хотя бы призрачная возможность проявить мужскую твердость и принципиальность, но, произнеся жалкие, рабские слова тогда, когда нужно было, как говорится, стукнуть кулаком по столу, я стремительно поплыл вниз по течению туда, где ждали меня бесчисленные водопады и водовороты немыслимой для нормального человека жизни...
- Ишь ты! - так отозвалась на мою смиреннейшую просьбу моя потаскушка. - А он, наверное, хочет, что бы ушёл ты. И как мне быть? А может, испробуем третий или нулевой вариант?
- Какой ещё «третий-нулевой»?
- Эх, ты, потёма! - Светка беззаботно расхохоталась и снова полезла целоваться.
И я не смог противиться ей. Мы поцеловались. Бр-р-р...
- Замечательный вариант, Вовка! Мы смогли бы порезвиться втроём. Я один раз пробовала - классно! И можешь за меня не беспокоиться, я - сильная!
И снова я онемел. Но не надолго. На мгновение лишь. Ведь был просто щепкой, ни на что не годным сором, затянутым в водоворот.
- Да-а-а... Можно было предвидеть даже и это.. - произнёс я тоскливо, - ты многому научила меня в прошлый раз, не приходится сомневаться, что это была не вся учебная программа... Однако втроем я не могу. Никак. Я лучше пойду отсюда к чёртовой матери. Нет, я лучше здесь тихонько посижу, пока вы не закончите. Не возражаешь?
- Ну, ты, Вовец, тоже... Извращенец! Хотя - сиди. Тем более что мы, в принципе, закончили.
- Да кто хоть он? - спросил я даже не из любопытс тва. а просто чтобы не молчать, как возле гроба с по койником.
- Какая разница! Человек. Мужчина. Как говорится, «кавказской национальности». Но он заплатил. Не слишком щедро, как всякий кавказец, у которого в основном - понты, однако - сходно. И я была бы последней дурой, если б отказалась. Мы ведь с тобой должны как-то существовать.
А я только и жаждал какой нибудь «соломинки»! И на сей раз уже я кинулся целоваться.
«Вот оно! - просияло в бальном мозгу, готовом как угодно обманываться, лишь бы не взорваться от ужаса, - вот в чём суть! Эта юная русская женщина - есть сама жертвенность! Она ради меня пошла на панель, не ведая, что в этом нет никакой необходимости! А я то, болван...»
И я пал на колени посреди маленькой кухни, забормотал безумно и страстно:
- Любимая! Глупенькая моя! «Коня на скаку...», «В горящую избу...» - да ведь это же всё - про тебя! Но больше никогда никогда не делай этого ради денег - нет никакой нужды! Если ты станешь только моей, навсегда моей, я подарю тебе весь мир! Ну, если не весь, та изрядный кусок...
На дорогом лице при моих последних словах мелькнула недоверчивая, ироничная усмешка, что ещё больше меня раззадорило.
- Будто ты не знаешь, кто мои родители?
- Шишки какие-то. Как и все евреи. Были когда-то шишками.
- Не только были, но и есть! Они дико богаты, а я - их единственный сын!
- Что ж ты сразу об этом не сказал, дубина! - В голосе теперь, пожалуй, была и обида, словно девушка впрямь только из-за жестокой нужды решилась торговать телом.
- Так повода не было.
- Эх, ты, «Вовка-дурак, курит табак!» А ещё еврей. - Обида в момент исчезла, взамен неё вступила неслыханная ни разу прежде нежность. - Если не врёшь, тогда это многое меняет. Сейчас же прогоню клиента. В конце концов, его паршивые копейки я с лихвой отработала. Если не врёшь, я, пожалуй, и вправду постараюсь быть только твоей, хотя это, наверное, будет чертовски скучно. Но, вообще-то, дорогой, по моему, ты неправильно всё воспринимаешь, старомодно, А секс - это всего лишь приятная такая физкультура. И тот, кто это понимает, живёт долго, счастливо, безо всяких проблем. Однако пока ты преодолеваешь свою старомодность, я обещаю терпеть, только не слишком долго...
Может быть, в тот момент она была искренна и верила сама, что способна к сколько нибудь продолжи тельной верности?...
Света пошла, решительно растолкала храпевшего «гориллу», тот что-то недовольно бурчал, он особо не сопротивлялся. Прежде, чем уйти, он, сволочь, заглянул в кухню, нагло подмигнул и показал оттопыренный большой палец. Будто я тоже клиент. Будто без него не знаю Светкиных талантов.
Скажете, что, по сути дела, я и был клиентом, при-чём пообещавшим заплатить за всю жизнь вперёд? Но в таком случае, разве большинство добропорядочных мужчин не такие же клиенты?...
И стали мы со Светланой жить, как настоящие муж и жена. И целых четыре дня мы так жили - не улыбайтесь, это очень большой и не только для нас срок - изо всех сил демонстрируя друг другу основательность отношений. Так, я за три дня собственными руками починил выключатель, чего ни разу не делал, ни до этого, ни после, а она постирала мне рубаху и уверяла, что ей стала гораздо понятней душа рачительной домохозяйки
А в конце четвёртого дня Светлана вдруг увидела за окном знакомую машину. И сделалась бледная как снег, - это Тенгиз со своими головорезами нагрянул я наше тихое гнёздышко.
Но только мы успели представить в общих чертах, что с нами сейчас будет, как знакомую машину за окном увидел я. Это была папина машина. И он - в сопровождении людей внушительной наружности.
Папа всё и уладил в один момент. А нам через занавеску эта замечательно было видно. Кто не знал, в чём дело, мог бы подумать, что случайно повстречались двое добрых знакомых. Но если бы оба босса не выехали лично на разборку, то совсем без крови вряд ли обошлось.
В итоге Тенгиз, которого я никогда больше не видел, сел в машину и уехал, кинув на занавешенное окно полный тоски, как мне показалось, взгляд. А папа, оставив свою "Security" во дворе, позвонил в дверь. И на вид это был мой всегдашний отец, невыразимой мукой во взгляде и тихим, скорбным голосом напоминающий самого Христа.
И, не удостоив Светку даже взглядом, сказал:
- Ну, хватит же, блудный мой сын. Потерял постылую невинность, и довольно. С каждым это случается, но потом приходит время взрослеть и умнеть. Я полагаю, что девушка не будет в обиде, если я дам ей сейчас определённую сумму, и мы расстанемся навсегда. Кроме того, я же только что выкупил ее из рабства, а свобода вообще бесценна.
Только после этих слов папа, наконец, счел возможным глянуть на мою возлюбленную и даже произнести нечто, отдалённо напоминающее комплимент.
- А вы, Света, и впрямь красавица. Хотя, пожалуй, на любителя. Ну, подумайте, на кой вам сдался наш дуралей? Поверьте слову старого еврея: жизнь с нашим братом скучна и пресна, мы совсем не склонны к житейским бурям и катаклизмам, нам дороже всего устоявшийся быт и размеренность существования. И вы, такая яркая да эффектная, очень скоро затоскуете с Вовой. К тому же он - маменькин сынок, если что, имейте а виду, может даже сесть вам на шею, наплевав на свои сегодняшние рыцарские будто бы принципы. Впрочем, он, кажется, уже на них наплевал.
И тут Светка вдруг обоих нас ошарашила.
- Но я люблю вашего сына, - произнесла она с бесконечной кротостью на лице и в голосе, - он меня тоже любит... Да вы, Илья Семёнович, сами всё прекрасно знаете...
И дальше, по-моему, разговор стал развиваться в непредвиденном для отца русле. Тогда мне впервые пришла в голову мысль о том, что моя возлюбленная -самая настоящая ведьма Только это исчерпывающе объясняет вообще всё и со всех, кроме, разумеется, самой ведьмы, снимает всякую ответственность.
- Но как вы представляете дальнейшее, девушка?! - словно бы моментально забыв обо мне, вдруг с несвойственной ему страстностью воскликнул мой всегда предельно рассудительный родитель. - Или вы о нём, как и Вовка, совершенно не думаете? Ни за что не поверю!
- Правильно. - сказала Светлана невозмутимо, - я думаю о дальнейшем. Но, боюсь, моя расчётливость напугает вас ещё больше.
- Расчётливость - самая уважаемая мною человеческая черта, хотя желательно иметь что-то в дополнение к ней.
- Тогда... В общем, я знаю, что Володя скоро поедет учиться в Европу. И пусть едет - никто не должен ему мешать. А когда мы оттуда вернёмся, то официально поженимся. Если никто не передумает, конечно.
- А ты тоже хочешь - туда?!
- Да мне то и здесь нормально. Однако дело не во мне. Дело - в нём. Он же дня без меня не протянет в той загранице.
- Понятно, - отец вдруг разом успокоился, - в общем, ты считаешь, что надо пустить дело на самотёк и ждать, когда всё само собой образуется. Куда, говоря по-русски, «кривая выведет».. Но что я скажу матери?! Вовка, болван, что я маме скажу, ведь у неё - сердце!
- Так и скажи, - промямлил я, не поднимая глаз, - что я ее по прежнему люблю, но ничего не могу с собой поделать, потому что - заболел. И никто не сможет меня вылечить. Разве что - время. А мы со Светой тут пока поживём. Дозреете - позовёте. Чтоб там ни было, я же пока не стал законченным наркоманом и алкоголиком, не заразился проказой и спидом, не умер.
- Ладно, - тяжко вздохнул папа, - попробуем дозреть. В конце концов, наша мама - член депутатского комитета по делам молодёжи. Кому, как не ей, знать предмет не понаслышке... Хотя человек сам по себе так устроен, что если даже умеет хладнокровно разбираться с человеческими бедами, так только с чужими..
Как я уже сказал, от гангстера твоего, Света, я откупился. Кстати, с ним можно иметь дело, жаль, что пришлось свести знакомство при иных обстоятельствах Но всё же оставлю я вам свой сотовый - себе другой куплю... Может, ещё пистолет?.. Да нет - лишнее...
И родитель мой. погруженный в тяжкие думы, уда лился. А мы остались. И немедленно бросились в объятия друг друга. И снова меня колотило...
А чуть позже Светка сказала, что мой отец произвёл на нее весьма благоприятное впечатление. И я, ничего плохого в том не усмотрев, промолчал о планировавшемся когда-то отцом «радикальном решении проблемы».
Вечером отец явился снова и объявил нам решение, насквозь пронизанное духом тяжкого компромисса. Нам предлагалось незамедлительно прибыть в лоно семьи и там оставаться без определённого пока статуса.
И мы поехали, прихватив немудрящие Светины пожитки, легко уместившиеся в одной объёмистой сумке. Разумеется, содержимое квартиры было более значительным, но, во-первых, в нашем необъятном доме имелось всё необходимое для комфортного проживания, по меньшей мере, двух десятков человек самого разного возраста; во вторых, Светланин скарб, если бы нам вздумалось притащить его с собой, внёс бы в наш интерьер слишком сильный диссонанс; а в-третьих, и это самое главное, какой смысл опустошать жилище, в которое при случае можно моментально отступить, как на заранее подготовленную позицию...
А на пороге нас встретила мама. Вот чудачка, она держала в руках какие-то цветы - хорошо хоть не хлеб-соль - но лицо ее и даже фигура выражали такое беспредельное страдание, что я содрогнулся. И подумал, что мама выглядела бы точно как, если бы я внезапно трагически погиб.
Мама попыталась нам что-нибудь соответствующее сказать и даже растянула губы в мучительной улыбке, но тут самообладание оставило ее, и она неудержимо разрыдалась, кинулась прочь, уткнув лицо в злополучный букет. А мы остались стоять на пороге. Даже отец не сразу сообразил, что делать дальше.
В конце концов, он плюнул на заранее разработанный сценарий, легонько подтолкнул нас в спины, и мы вошли в дом, молча, не гладя друг на друга, разделись в прихожей, прошли через необъятную гостиную, поднялись наверх, где ждал нас небольшой, но шикарно сервированный стол, да только не было что-то аппетита нм у кого.
- Садитесь, ребята, - сказал отец попросту, - вы - дома. Кушайте. Без мамы. Она, очевидно, приняла лекарство.
- Но, может, мне следует... - робко начала было Светлана.
- Ничего тебе не следует, - сурово оборвал ее отец.
И мне никогда не суждено было узнать, что хотела сказать Света и о чём подумал отец.
- Давайте, что ли, - с усилием продолжил папа, - отпразднуем хотя бы чисто символически вашу... Наше... Тьфу, не придумаю, как и назвать... А назову-ка, пожалуй, "эксперимент на уживаемость", если не возражаете. Чтоб он был удачным! Ну, по крайней мере, минимально невыносимым...
Мы не возражали. И выпили. За «минимально невыносимый эксперимент» - небось, такую формулировочку сочинит не каждый...
А потом мы выпили еще и ещё, однако напряжение, витавшее в воздухе, так и не рассеялось. Мы сидели, вяло закусывая, время от времени выдавливая из себя ничего не значащие куцые фразы, отец то и дело порывался встать из-за стола, по видимому, его подмывало сбегать к маме, поделиться каким-нибудь очередном жгучим соображением, но он снова и снова подавлял это желание, щадя жену. Наконец, он всё-таки поднялся. И сказал:
- Ладно, ребята, веселья у нас не выходит. И хватит уже нам себя мучить. Давайте вместе уберём со стола, поскольку всю прислугу мы с мамой сегодня отпустили пораньше.
Мы не заставили себя ждать, по быстрому убрали со стола почти не убавившиеся деликатесы - я рад был, что по отношению к ним Светлана проявила столь мужественную солидарность со мной и отцом - помыли посуду. И отец, когда все эти дела были сделаны, произнёс, наконец, мучительно подбирая слова:
- Знаете, мы с мамой так и не смогли принять определённое решение... Точнее, мы бы, конечно, смогли, если б дело было только в нас... Словом, вам приготовлено две комнаты.. Только не смейтесь, но для нас с мамой было бы почти радостно, если бы Света согласилась пожить у нас в качестве как бы приёмной дочери...
Понимаю, насколько глупым это может со стороны показаться, но, во-первых, такие уж мы с матерью старомодные, и не совсем бессердечные люди должны с этим считаться, а во вторых, я обязан напомнить тебе, Света, что Владимир формально пока не считается совершеннолетним со всеми вытекающими, так сказать...
- Впрочем, - вдруг испугался мой бедный предок, почуявший вполне возможную бурную реакцию на свои последние слова, но даже в такой ситуации не способный изменить своей привычке всё расписывать по пунктам, что, мне кажется, и сделало его процветающим банкиром - впрочем, простите ради бога, я совсем не то говорю и.... Да поступайте, как знаете! Спите, где хотите, вот что я хотел вам сказать! Чёрт подери, никак не думал, что когда нибудь окажусь абсолютно беспомощным перед обстоятельствами...
Последняя фраза отца, кажется, вовсе не для нас предназначалась, а для кого-то там, внизу. Или же, наоборот, - наверху...
- Извините, Илья Семёнович, - подала вдруг голос Светлана, второй раз подряд демонстрируя рассудительность, которой вроде бы вовсе неоткуда было взяться, - извините великодушно, однако нам не хотелось бы начинать с лицемерия. Мы будем спать вместе, потому что - и вы это прекрасно знаете - уже много раз делали это, и глупо было бы сейчас... Представьте только: мы с Володей будем тайком бегать друг к дружке, а вы мучительно прислушиваться. Но утром станем делать вид, будто мы не знаем, что вы знаете, что мы знаем...
И она властно взяла меня под руку.
- Ну которая комната теперь наша, милый? Где наши раздельные туалет и ванная? Нам ведь, Вовчик, вполне достаточно всего этого в одном экземпляре, правда?
И мы пошли, а вконец измучившийся папа остался стоять посреди кухни с полотенцем на согнутой руке, будто официант, получивший скромные чаевые, но жестоко просчитавшийся при суммировании съеденных клиентом блюд..
И началась наша странная «семейная жизнь». И очень скоро стало совершенно очевидным многое из того, что было неочевидным поначалу. Однако не стану забегать вперёд, ведь время, кажется, позволяет...
Наутро, впрочем, это было уже далеко не утро, мы услышали робкий стук в дверь. Это была мама, словно бы проснувшаяся после изнурительной ночи перед похоронами На ней, даже в сравнении со вчерашним, не было лица. Однако на сей раз ей хватило-таки самообладания, чтобы не власть в истерику при виде нас, лежащих в одной постели. Наверняка утро потребовало мужества даже больше, чем вечер, но она это мужество в себе нашла, мобилизовалась, как никак - депутатская и прочая закалка, а также - «утро вечера мудренее». Хотя, разумеется, среди «народной мудрости», как в самой Библии, можно отыскать премудрости на любой вкус.
Мама опять, как накануне, улыбнулась, будто мёртвая, однако смогла заговорить:
- Доброе утро, дети. Извините, что беспокою, однако времени уже много, и вы, наверное, проголодались.
- Конечно, еще как проголодались, мама! - заорал я с явно преувеличенным энтузиазмом, поскольку мне было ужасно неловко вот так лежать при матери, хоть и под одеялом.
- Вы очень вовремя вошли, мама. - сочла нужным подать голос и Светка, особо подчеркнув слово «мама», что мать явно покоробило, - мы с Вовой как раз только что закончили, в смысле, проснулись.
Лицо моей несчастной мамочки от этого уточнения мгновенно пошло красными пятнами. Конечно же, она весьма верно поступила, постучав, но стоило, пожалуй, ей дождаться разрешения войти, хотя надо учесть и то, что прежде никогда она в мою дверь не стучала...
Мама не грохнулась в обморок, не закричала, не схватилась за сердце, она только ещё раз вымученно улыбнулась и ушла, высоко подняв голову. А Светка расхохоталась, не пытаясь даже скрыть торжества. По сути дела, она была в чём-то, возможно, права, но могла же ведь оставить своё «фи» при себе. Хотя бы на первых порах. Но, быть может, она считала, что «первые поры» были накануне и накануне же закончились...
Мы встали, привели себя в порядок и спустились в нижнюю столовую, где принято было завтракать. Наша экономка Вера уже хлопотала там, но, как и подобает хорошей прислуге, она и бровью не повела при виде новой обитательницы дома. Не сомневаюсь, что по поводу наших домашних дел эта женщина до сих пор держит язык за зубами.
Мама, однако, снова уединилась а своей комнате, хотя наверняка планировала посидеть с нами за столом, да только поведение «приёмной дочки» в один момент заставило изменить первоначальный план. И этому я, к стыду своему был скорее рад, нежели наоборот. Мы неспешно позавтракали вдвоём, сполна утолив накопившийся за два беспокойных дня голод, а потом целый день смотрели видики, вдохновлённые ими, резвились в постели, спали, утоляли новый голод, чем придётся, обед же, на который два раза приглашала чопорная и невозмутимая Вера, проигнорировали, предпочтя полноценному питанию всевозможные чипсы, шоколад, сок, копчёную курятину.
И даже пытались мы играть в шахматы, но в этой игре мудрецов я оказался против Светланы, как начинающий против перворазрядника - она сперва играла со мной без ладьи, потом без ферзя, а потам вообще без всех тяжёлых фигур поставила мат на тридцатом ходу, после чего я повалил её на пол, и мы продолжили поединок там, в котором я был уже почти равен ей.
Так и прошёл день. А потом ещё не то два, не то три...
А хорошо всё таки иметь большой дом. Те, кто имеет большой дом или даже дворец, не только с жиру бесятся. В большом доме при общем согласии можно неделями ни с кем не встречаться. А в небольшом доме наша жизнь, думаю, с первого дня была бы сущим адом...
Лишь где-то на четвёртый либо даже пятый день вечером, когда пришёл отец, мы, наконец-то, впервые сели за стол все вместе. Говорили мало и о несущественном - политике, стихийных бедствиях, охвативших весь мир, о жутких происшествиях на дорогах, о террористах, взорвавших очередной жилой дом. Но, когда пили чай, отец сказал таки:
- Вот что, молодёжь, мы с мамой считаем, что не время сейчас, да и оснований формальных нет, чтобы устраивать полновесный медовый месяц. Надо всё же заканчивать школу, глупо бросать её сейчас, тем более что у вас обозначились некоторые семейные обязанности. Да и в университеты Европы, тем более наши, не принимают без документа о предыдущей жизни...
Чёрт возьми, отец был, как обычно, совершенно прав! Я за последние дни впрямь ни разу не вспоминал о школе. А тут я словно бы плюхнулся с небес на землю. Или в ледяную воду. Но в который уже раз выручил быстрый житейский ум моей возлюбленной.
- Разумеется, Илья Семенович, - ответила она за мен,. - завтра Вова идет в школу. И будет очень прилежен, чтобы наверстать пропущенное. Карьера - дело святое. Я, кстати, если вас интересует, тоже не намерена сидеть на вашей шее. Завтра пойду вместе с Владимиром. Он - в школу, я - устраиваться на работу. Опытные реализаторы всегда нужны. Конечно, много я заработать не смогу, но себя всем необходимым обеспечу. А если что - так и нас обоих...
Еще бы не произвести ей впечатление на моих предков, в чём-то страшно умных и даже хитрых, а в чём-то очень наивных. Даже мама поглядела на ненавистную соблазнительницу и стерву ехидную как-то мягче, если уместно это слово. Или, может, она вообще впервые за всё время на неё поглядела.
А отец даже стал возражать:
- Ну, что ты, Света, нет никакой нужды возвращаться тебе к прежней профессии, ты лучше немного отдохни ещё, может, я придумаю тебе какое-нибудь занятие в моём банке или лучше тебе бы тоже чему-нибудь стоящему поучиться на каких-нибудь хотя бы курсах, сейчас так много всяких курсов и бухгалтерских и...
Но Светка вдруг заартачилась:
- Спасибо за доброту и участие, дорогие пала и мама, но я мою профессию люблю, и она, между прочим, не такая уж простая, а учиться... Нет уж, дорогие мама и папа, я ещё в четвёртом классе возненавидела учёбу и всевозможных учителей, боюсь, с этим ничего не поделать.. Да, вам. может быть, неприятно, что я вас так называю?
- Что ты! - с невероятной поспешностью отозвался отец. - Совсем наоборот, только, пожалуй, несколько непривычно... Пока...
Ничуть не сомневаюсь, что отец за минуту до того не ожидал от себя подобных слов. Так, наверное, и мама подумала, ибо впервые в её глазах за последние дни помимо беспредельной скорби мелькнуло крайнее изумление, она даже хотела, кажется, вслух возразить отцу, но удержалась.
И на следующий день я пошел в школу с таким чувством. будто я там год не был. Там, как поначалу показалось, никто не усомнился в том, что все эти дни я тяжко болел, поскольку вид мой подтверждал это весьма убедительно. Однако это было ошибочное ощущение. Потому что в первую же перемену на меня обрушился вал ничем не сдерживаемого любопытства.
- Брег, ты, говорят, женился?
- С законным браком тебя!
- Или пока еще - с незаконным?
- Да вы чо, в натуре?! - попытался я извернуться.
- Да вся школа знает!
- Значит, у всей школы крыша едет!
- Не гони, дятел! Ты привёл домой ту биксу из павильона, и она теперь зовёт твоих предков мамой и папой!
- Ага, и вы трахаетесь с ней у них на глазах!
- Точно, и у мамани твоей от этого «шоу» досрочный климакс наступил, а у папика - наоборот...
- Ну, трахаемся! И - что?! Только вовсе не на глазах - комнат, что ли, мало? А про мать если слово еще скажет кто... И Светка вовсе не бикса!
- Бикса, её вся Москва знает!
- Заткнись, овца, сама ты бикса! И вы все - биксы! И голубые, и розовые, и серо-буро-малиновые.
Так что пришел я из школы в тот день с распухшим носом и разбитой губой. А Светка вернулась весёлая и беззаботная - завтра ей уже надо было на целые сутки окунаться в свою любимую стихию. Не соврала - опытные реализаторы, понятия не имеющие о трудовом законодательстве, требовались везде. Впрочем, не исключено, что работодатель учёл и «смежную» Светкину профессию.
Она. увидев мой нос, сразу всё поняла.
- Ага, и ты пострадал за любовь! Я рада - не всё мне отдуваться, миленький. Вот интересно, не в коммуналке живём - в особняке, а сразу все обо всём узнают. Как так?
- Очень просто, - сразу вступил в разговор отец, неслышна вошедший в дом следом за мной, - страна у нас такая. Коммунальная. Такая большая-пребольшая коммуналка. Прихожу утром в банк - все поздравляют. Да ехидно так, будто гнева моего ничуть не страшатся. Хотя обычно - побаиваются, совки...
А вскоре и мама пришла, приняв в третьем чтении какой-то закон. И сообщила, что её в Комитете поздравили тоже, сволочи. Однако ясно видно было, что мама уже почти оправилась от потрясения, чему мы все молча порадовались.
А когда сели кушать, то мало-помалу выяснилось ещё одно благоприятное обстоятельство: ехидная людская молва сблизила нас гораздо больше, чем всё иное. Буквально сплотила. И обстановка за семейным столом была почти дружественная, отец много и удачно шутил, мама, хотя и отделывалась пока односложными репликами, улыбалась часто и совсем не вымученно.
То есть время уже начинало оказывать своё терапевтические действие. Правда, не совсем в том направлении, что было для родителей наиболее желательным. И спустя несколько дней уже никому не казалось непереносимым наше житьё. Я, но, может, и не только я, уже начал подумывать, что рискованный «эксперимент на уживаемость» можно считать удачно завершившимся.
Пожалуй, в иные времена подобная «уживаемость» и вовсе была б невозможной - вездесущая настырная общественность наверняка лезла б в нашу жизнь куда основательней, чем теперь, даже возможно. милицию подключила б. То есть не только нас со Светланкой разогнали б по разным «исправдомам». Но и бедным родителям испортили бы остаток жизни, повыгоняв из партии, ещё откуда -нибудь. Или, считаете, не так всё сурово было в иные времена?.. А потом общественность словно бы вымерла, почти совсем не стало про неё слыхать, молчит даже тогда, когда на её глазах страна погибает.
Но, главное, уже тогда случались во многих более, чем наше, известных почтенных семействах скандалы гораздо шумней и порой даже с пролитием крови. Куда уж там нашему банальному, совершенно бескровному скандалишке.
А мне скоро стало даже приятно носить по «элитной» школке ореол особости моей. Институт семьи как таковой считался моими приятелями давно порушенным до основания, и мне нравилось молча и даже немного скорбно опровергать это заблуждение растленных масс.
Уже многие мои однокашники не могли обходиться без дозы, почти все, достигшие половой зрелости, более или менее регулярно переживали «радости секса», имея такой опыт и мастерство, какие предыдущими поколениями не достигались за целую жизнь. Но состоящим в официальном, государственном, можно сказать, браке был я один. (Так ведь и не знаю, почему именно это чьё-то враньё получилось столь живучим, что его невозможно стало опровергнуть.) Хотя на самом деле..
На самом деле разговор о подобающем оформлении отношений в нашем доме и впрямь заходил не раз. И не мы со Светкой его затевали. Нам было это, как говорится, «по барабану», но мы не перебивая слушали родителей только потому, что произносит они весьма забавные вещи.
Так, они даже заспорили при нас, чего прежде никогда себе не позволяли, каким обрядом нас правильней всего сочетать. Отец полагал, что мы должны оформить наши отношения в синагоге, поскольку это, как он выразился, более конвертируемо, а мама, как общественный деятель, склонялась к православному венчанию, ибо нам выпало жить в православной стране, где это воспринимается общественностью благожелательней всего прочего.
И опять Светлана потрясла всех рассудительностью, а также и великодушием:
- Дорогие папа и мама, вы, конечно, вправе давать нам подобные рекомендации, мы не посмеем вас ослушаться, но если вас интересует наше мнение, то мы бы не спешили. Теперь с этим делом вообще никто не спешит. Зачем? Вдруг мы скоро разочаруемся друг в друге, вдруг зарубежные университеты не принимают женатых абитуриентов. Ведь университеты, надеюсь, не отменяется?Кстати, я передумала тащиться вместе с Владимиром в Европу, пожалуй, это было бы не сметь уместно, как вы считаете?
А у меня от таких ее слов в очередной раз болезненно сжалось сердце. Несмотря на мою сумасшедшую любовь, шестые чувством я отчётливо различал признаки дьявольской игры во всём поведении подруги, явно и небезуспешно усыпляющей бдительность моих далеко не наивных предков.
- Ну, давайте хоть небольшой вечерок устроим, а то общественность ждёт. И назовём это дело, к примеру, помолвкой. Ну, ребята, приличия же требуют - не на облаке живём! - таков был предложенный родителями компромисс.
- А что, это, пожалуй, было бы прикольно! - с энтузиазмом согласились мы. - Только не надо собирать большой шалман, мы с Вовой своих друзей вообще звать не будем, потому что нет у нас настоящих друзей, верно, Вов?
- Ага...
И через неделю в нашем доме состоялось мероприятие, которое даже попало в светские хроники. Разумеется, отнюдь не первой строкой. Что и требовалось. Отец позвал своих деловых партнеров, чтобы, думаю, щегольнуть перед ними широтой взглядов, мама - своих соратников и, в каком-то смысле, оппонентов по Комитету и вокруг него - очевидно, с похожими целями. Ну, и некоторые наши родственники притащились, как же без них, ведь мы родство чтим не меньше самых диких азиатов.
В общем, народу набралось все-таки изрядно, работала бригада поваров-официантов да бригада музыкантов, и надо уж было устроить это дело в каком-нибудь публичном месте, чтоб не выделяться. Впрочем, родители, кажется, поняли и сами свою промашку, да уж ничего нельзя было изменить.
Зато Светке у знаменитого кутюрье пошили фантастическое по красоте и цене платье, украшения купили с виду простенькие, но страшно дорогие, сделали потрясающую причёску и макияж в одном из самых престижных салонов. Мой же прикид был, наоборот, подчёркнуто банальным, на что я хотел сначала обидеться даже, однако вовремя осознал особую многозначительность такой как бы «несправедливости», причём самостоятельно, без чьей-либо подсказки. Отчего совсем не комплексовал рядом с моей попавшей-таки на бал «золушкой», сразившей всех без исключения. Особенно, пожалуй, состоятельных дедушек, которые стали состоятельными сравнительно недавно и, очевидно, очень досадовали на судьбу из-за того, что невозможно уже в достаточной степени насладиться этой самой состоятельностью...
На этом вечере нам со Светланой был подарен новенький «БМВ», обещана уютная квартирка в хорошем районе - мы всё ж не азиаты, чтобы по четыре поколения собирать под одной крышей, а решения за всех принимать одному самому древнему аксакалу - когда мы официально распишемся хоть в синагоге, хоть в церкви, хоть в мечети, хоть просто в обычном загсе.
- Ну, захотелось им! - разглагольствовал подвыпивший отец. - Ну, созрели! Ну, в конце концов, секса хочется, который в наше время, согласитесь, всего лишь разновидность гимнастики. Что можно поделать?! Но тут, братва, ещё и редкостная в наше время любовь - не сойти мне с этого места!
Возможно, папик ещё продолжал бы в том же духе, умиляясь беспределу своей доброты, но Светка при слове «секс» вдруг густо покраснела, потупилась, гости на отца неодобрительно посмотрели, и он свой «манифест» стремительно закруглил, тоже несколько смешавшись, несмотря на немалое количество выпитого.
И это была незначительная единственная накладка. А так-то все в этот вечер играли свою роль старательно, слова не путали - настолько воспитанные гости подобрались, что умели играть в любую игру по любым правилам. Именно так и выразился некий ведущий раздела светской хроники, объясняя, почему, на его взгляд, мероприятие вышло излишне чопорным и оттого скучноватым. Этот журналюга правильный вывод сделал, только вряд ли знал, что особого веселья и не планировалось...
Когда мы с моей теперь уже как бы официальной невестой оказались, наконец, в постели, ей вдруг вздумалось говорить со мной про машину. Мне-то на машину было абсолютно наплевать, я никогда не проявлял большого интереса к самодвижущимся экипажам, хотя все мои одноклассники их давно имели, но Светлана, как выяснилось, питала жгучую страсть к блестящим, мощным, дорогостоящим и опасным игрушкам.
Я мечтал поскорей вырубиться, пахнущее патентованными благовониями Светкино тело и то не соблазняло меня после напряжённой вечеринки, а она пристала как банный лист, - сколько стоит наш «БМВ» в условных, разумеется, единицах, чьей он сборки, какие имеет «опции». Господи, уж а чем-чём. а в «опциях» я точно ни бельмеса не понимал. Слово то такое впервые от неё, кажется, услышал...
- Брег, - журчал в моем ухе жаркий, чуть кисловатый от алкоголя шёпот, - я лет, пожалуй, с трех тащусь от машин! Я была бы рада любой советской тачке, но «БМВ»... Брег, я люблю твоих родителей больше, чем тебя! Особенно папу люблю Не ревнуешь?
- Не-а...
- Молодец. Становишься современным. И продолжай в том же духе, понял?
- Понял. Давай спать, глаза слипаются натурально. Осточертели эти гости, этот жениховский мундир, весь этот старомодный балаган. «Тишины хочу, тишины!»
- Подожди, успеешь переночевать, завтра весь день твой. Скажи только, а то я до утра не усну, как ты считаешь, предки возникать не станут, если я тоже на водителя выучусь?
- Да чего им...
- А я боюсь - станут. Ещё как.
- Говорю же - не станут! Потому что я вовсе не собираюсь учиться еще и на водителя, я лучше на бакалавра чего-нибудь буду Так что если кому и рулить - то тебе...
- Тогда я тебя, Вован, обратно больше родителей люблю! Дай хоть поцелую куда - нибудь...
Да уж, с её талантами она точно могла поднять и мёртвого
А после - снова:
- А скажешь предкам сам, чтобы они меня на курсы отправили?
- Скажу, раз хочешь.
- Завтра же?
- Завтра, так завтра.
- Напомни, что тебе ещё восемнадцати нет, а мне - есть.
- Сколько можно по всякому поводу об этом на поминать?
- Вов, а ты знаешь, на кого тачка оформлена?
- Так на меня, наверное, на кого ж ещё...
- Вот это - совсем не факт. Это не так просто... Надо поглядеть!
Она вскочила, как подброшенная, врубила мощную люстру и, не слыша мой протяжный стон, похожий на стон умирающего от невыносимой боли, бесцеремонно расшвыряла по углам подарки, кучей сваленные на столе.
- Слушай, какой всё таки молодец у тебя папик - он действительно оформил на тебя! Сейчас же пиши доверенность...
- Ни за что - лучше убей!
— И убью - пиши.
- Совсем озверела - курсы-то закончи хоть!
- Пиши...
Что ж, она умела добиваться от людей, тем более от меня, и большего, а не то что паршивой доверенности на паршивую тачку среди ночи. То есть написал я некий документ, почти не видя букв, как только гаишники после в нём не усомнились ни разу, впрочем, любой гаишник в первую очередь - мужик в соку.
- Ладно, спи, чёрт с тобой, - это последнее, что я услышал в ту ночь.
А Светка, наверное, и впрямь до утра не слала - ворочалась, беспрестанно вставала то пить, то по нужде, то покурить
Кстати, мы тогда ещё пытались скрывать от родителей, что оба курим как черти. Будто можно такое скрыть от некурящих людей. И родители делали вид, что ничего не замечают, мирились как с наименьшим из зол. Думаю, что если бы пороку предавался я один - мама с папой меня б запилили. И отвязались бы не скоро. Но Светку поучать не решились. А вскоре стало вовсе не до подобных пустяков...
Отец, ни словом не возразив, оплатил Светкину учёбу на самых краткосрочных в мире курсах, она училась с восторгом и все экзамены запросто сдала - может, талант имела водительский, есть, говорят, и такой - полетела по Москве и окрестностям - «только шуба заворачивалась».
Она сразу и категорически перестала ходить пешком., я домучивал свою подтверждаемую документально «зрелость» на своих двоих - впрочем, чтобы попасть в школу, нужно было только улицу перейти, а она гоняла в свой павильон, что был в трёх кварталах, исключительно на «БМВ». И этот «БМВ» всю ночь торчал возле, внушая дикую зависть не только покупателям и коллегам, но также самому работодателю, который делал себе бесплатную рекламу тем, что врал, будто Светка с его зарплаты такая зажиточная...
Школу я домучил-таки кое-как. И кто-то мне сказал на выпускной попойке, что вот я тут оттягиваюсь один, а моя невеста официальная тоже не скучает. Изменяет, дескать, направо и налево. А я не поверил, отмахнулся, но домой пришёл и на всякий случай решил спросить. Напрямик. И был совершенно уверен, что даже если оно имело место разик - ну трудно же разом сложившийся образ жизни изменить, - то Светка ни за что не сознается.
И она действительно обрушила на меня своё искреннее негодование. Однако не совсем такое, какое я ожидал.
- Изменяю?! - вскричала она. - Если я раз-другой перепихнулась с кем-то в машине, так сразу - измена, предательство!
- А разве - нет? - потрясённый и уязвлённый до самых печёнок возвысил голос и я.
- А разве - да?
- Но это же элементарно, тебе любой скажет!
- А меня вовсе не интересует чьё-то протухшее мнение. И я - не элементарная, я - сложная, пора бы это понять! И однообразие для меня хуже смерти, ты когда -нибудь это поймёшь, Вовец?
- Прекрати называть меня «Вовец»! - И я первый раз, в полном исступлении, залепил ей оплеуху.
- Ах, так! - Глаза моей возлюбленной мгновенно потемнели, в них заблистали молнии - Ладно, Вовец! Уверена, ты сильно пожалеешь, ух, как же ты пожалеешь!
И рванула на моём «БМВ» - только гравий брызнул из под колёс. Не хватило принципиальности в припадке негодования кинуть мне под ноги ключи и - гордо - пешком. А я, помнится, ещё хорохорился, орал ей что то вслед...
Понимаете, за то время, пока мы, если можно так выразиться, душа в душу обретались под родительской крышей, я так расслабился, что о превратностях судьбы начисто позабыл. То есть всевозможные сомнения и опасения хотя и жили со мной постоянно, но они как бы спали.
«Погоди, закончится у тебя бензин, вернёшься как миленькая, умалять ещё будешь!» - бубнил я, продолжая по инерции себя распалять, но маленький камешек на сердце, образовавшийся одновременно со звуком звонкой - от всей души - оплеухи, быстро увеличивался в размерах, словно был сперва на горизонте, а теперь придвинулся вплотную...
Однако я даже заблокировал ворота, чтобы она не смогла потихоньку поставить машину и пробраться в дом как ни в чем не бывало, но стоило мне очутиться одному в нашей спальне, где столь многое напоминало о моём в одно мгновенье рухнувшем счастье, так сразу слетела с меня вся спесь. Я ничком кинулся на кровать и громко зарыдал.
В этот момент я совершенно отчётливо понял, что моя ненаглядная потаскушка, если мне не удастся вымолить прощение, не вернётся ко мне никогда. Разумеется, её заработков в павильоне не хватит даже на бензин, но разве такой пустяк заставит поступиться гордыней человека, знающего себе цену, а также иные способы заработать, которые, помимо заработка, ещё и удовольствие доставят...
В этом состоянии и застали меня родители. И, узнав, в чём дело, стали пытаться утешить обычными для подобных случаев родительскими словами. Но такие слова, конечно же, не возымели должного действия на мою попавшую в беспросветное рабство душу, и пришлось моим бедным предкам искать иные, более понятные мне словесные обороты.
- Ну, хочешь, - предложил папа, - я завтра же разыщу и доставлю ее сюда, где бы и с кем бы она ни была?
- Она не пое-е-дет!
~ Куда денется! Захочу, так заставлю на коленях просить у тебя прощения!
- Не-е-т, только не это!
- Но ведь она с тобой не церемонится.
- Как вы не понимаете, мне надо, чтобы она меня люби-и-ла!
- Ну, это уж... - развёл руками папа. Он помнил, что такое любовь, и понимал, что даже его могущество не распространяется столь далеко, - однако есть хорошая народная мудрость: «стерпится - слюбится»
- Не-е-т!...
- А тогда давай добудем тебе «мисс Баклушин»! - ошарашила вдруг мама. - Я познакомилась с ней вчера, это милая, малоиспорченная пока девушка, вполне, как мне кажется, способная именно тебя полюбить, притом чистой любовью, узнаешь, что это такое, уверяю - тебя за уши не оттащишь!
- Не хочу никакую «мисс». Светку-сучку хочу-у!
И папа с мамой тихо удалились в глубокой задумчивости. А через несколько минут - посовещавшись, наверное, - отец вернулся.
- Значит, ты, Вовка, будешь просить прощения у неё. Так тоже бывает в жизни: просит прощения невиновный у виноватого, правда, мы с мамой впервые с этим сталкиваемся, раньше лишь читали где-то либо слышали. Словом, я её разыщу, но так, чтобы она ничего не знала. А ты как будто сам её найдёшь. И тогда уж - по обстоятельствам. М-м-да, что то в последнее время в нашем доме сплошные морально - нравственные патологии, к чему бы?...
Может. Светке надо просто дать перебеситься? Терпеливо поносить рога... Чёрт, сам никогда не носил, насколько оно тяжело - судить могу лишь теоретически... Но надёжней, слышь, Вовка, ребёнка вам родить! Ранние дети, считается, здоровей и талантливей. Вот только будет ли ребёнок гарантированно нашим - вопрос... Зато - самое сильное средство!
И ты, сын, выше нос, может, потом когда-нибудь ещё сполна отыграешься за свой, да и за наш позор!...
Ночь в одиночестве и самых невыносимых фантазиях показалась бесконечной. И утром я попросил отца провести обещанные розыскные мероприятия как можно оперативней. Что он исполнил. Так что к середине дня я знал, куда бежать...
Совершенно не соображая, я вломился в какую-то паршивую коммуналку, где нашёл мою девочку в лапах самца ужасающей наружности. И кинулся на него с кулаками, ибо кухонный нож под руку не попал.
Чем бы это для меня кончилось, не представляю, но предусмотрительный отец, как обычно, подстраховал. И в тот момент, когда самец намеревался спустить меня в пролёт лестницы с шестого, что ли, этажа, перед ним, будто из воздуха, материализовался некто ещё более ужасающий. И одним ударом отключил гада. И тотчас растворился. Будто, ей-богу, джинн из лампы Аладдина.
Так что Светка его не видела, вышла, едва накинув на себя что-то, а я уже - победитель. И вроде как право имею. Однако даже ничтожной попытки не сделал я, чтобы возникшее с доисторических и даже более древних времён право это реализовать хотя бы в незначительной степени. Куда там - я просто рухнул на колени посреди заплёванного пола и разрыдался. Потом почувствовал её ладонь на моей голове.
- Ну, перестань, не плачь, ты ведь почти взрослый уже мальчик! Ну, прости меня, Володя, что поделаешь, если я такая... Ведьма.
- Нет, ты не ведьма! Ты - святая! Только святость твоя - особая! И это ты меня прости, ведь ещё отец говорил - просто спорт, физкультура, да я и без него давно знал, но я обещаю преодолеть свой атавизм, чего б ни стоило!
- Вот и умничка, теперь надеюсь, что и впрямь преодолеешь. Значит, всё у нас теперь будет безоблачно, ведь я же только тебя, дурачка, люблю, ты у меня - единственный, а другим я даже в глаза не смотрю, когда с ними бываю, потому что только ты, любимый, всегда передо мной!
- Правда?
- Клянусь!
- Пошли отсюда тогда?
- Пошли.
Мы опять вошли в коммуналку, хотя ноги мои отказывались туда идти, Светлана не спеша оделась - мне хотелось её поторопить, но я не решился - мы вновь вышли на площадку, где в этот момент начал подавать первые признаки жизни тот ни в чем не виноватый, вообще-то, мужик.
- Здорово ты его! - почему-то шёпотом восхитилась Светка,
- Ага, сам удивляюсь, - тоже шёпотом ответил я, мысленно уговаривая мужика чуток повременить.
И он повременил. И мы беспрепятственно вышли из подъезда, сели в нашу машину - господи, по ней, конечно же, отец и вычислил беглянку, - поехали. А следом за нами всю дорогу шла другая машина, лишь под конец отстала. Вероятно, в ней ехал тот спаситель - джинн...
В день, когда мне исполнилось восемнадцать, мы, по Светкиной инициативе, тайком от всех расписались в загсе. Каждый при этом остался при своей фамилии, хотя мне мечталось, чтобы была - общая. Не обязательно моя. Я бы с полным удовольствием сменил и фамилию, и заодно национальность. Мне бы это пошло, если русские и впрямь настолько безоглядны в чувствах, как думают про них евреи.
Но Света распорядилась иначе. Что лишний раз подтверждало - нет, не корыстный, коварный интерес движет ею. Во всяком случае, не только он...
С том поры, если кто-то сообщал, что мне изменяет жена, я отвечал со всей возможной беззаботностью:
- Ну и что? Подумаешь, великое дело! Я тоже изменяю ей - жизнь коротка и сурова, глупо отказывать себе в маленьких, ни к чему не обязывающих радостей. Да и не называем мы это изменами, делимся впечатлениями, советы даем, потому что любим друг друга по-настоящему, без формализма. Главное ведь - быть преданным близкому человеку душой, а плоть, что ж, она грешна по определению...
И знакомые, обсуждая наши со Светкой отношения, говорили промеж собой:
- Вот она, сексуальная революция в натуре. Но быть настоящим пламенным революционером не всякому дано. Однако Вовка Брегман, пожалуй, из таких. Вот бедолага. Или - наоборот...
Но в действительности, когда жена с юмором и тошнотворными подчас подробностями рассказывала мне о своих похождениях, я сильно страдал. Хотя изо всех сил старался не подать вида. То есть преодолеть атавизм не удалось. И теперь я понимаю, что это никакой не атавизм, а важнейший элемент человеческой программы. Но вся эта боль со временем притуплялась. Сжившись с нею, без неё я, возможно, не чувствовал бы себя вполне живым человеком...
А вот расслабиться на стороне, про что я хвастал доброжелателям, мне действительно иногда доводилось. Причём благодаря усилиям всё той же Светланы, по-своему заботившейся о справедливости. Она подкладывала мне своих подружек, подружки были, конечно, под стать ей, но ничем не ограниченный разврат для них всё же не являлся целью, а только средством. Потому что в минуты передышки то одна, то другая предлагала мне бросить мою ведьму и создать крепкую русскую семью в лучших традициях домостроя. И некая Инна, кажется, влюбилась в меня по настоящему.
Но всем моим временным партнёршам я отвечал одинаково:
- Рад бы, но не могу.
- Почему?!
- Светку люблю - дня без неё не проживу. Такой уж я, по-видимому, урод неизлечимый...
Случалось даже, что жена приводила в дом сразу двоих сексуальных работников - мне и себе. Доводилось бывать в постели одновременно с нею самой и её подругой. Изнурительное, доложу вам, дело. Но на однополую «любовь» подбить ей меня всё-таки не удалось. Сама идея внушала мне такой неподдельный ужас, что даже ведьма моя сжалилась, спасибо ей за это. Ведь она наверняка с удовольствием поглазела бы, как меня будет трахать какой-нибудь любезный её сердцу «орангутанг». Впрочем, я видел ясно, что лесбийские утехи тоже не доставляют ей особого удовольствия и прибегает она к ним исключительно под влиянием моды...
Однажды, будучи в твёрдой памяти и здравом рассудке - относительно здравом, подумаете, наверное, вы, - я решился-таки:
- Слушай, Свет, я не раз слышал, что семейной жизни иногда придают очень существенный смысл дети. Да и ты, наверное, слышала... Отчего бы и нам .. Мои предки бы, думаю, не возражали. Даже - наоборот. И, если вдруг нам не понравится быть родителями, есть на кого свалить обузу. А?
- Что?!
- А что?
- Чушь несёшь - ты ж сам ребенок, причём крайне избалованный, ни к чему неспособный, порочный! Хочешь ещё таких наплодить?
- Да уж, тебя б кто посторонний послушал. Хотя, возможно, пару месяцев назад я бы полностью с тобой согласился. Однако благодаря тебе я быстро взрослею. И сегодня мысль сделаться отцом не кажется мне таким уж абсурдом...
- Нет, - с лёгкостью раскусила меня моя ведьма, - ты не оставляешь таки надежду привязать меня к стойлу.
- Ни боже мой! - решил я стоять насмерть, но не сознаваться в самом страшном - по Светкиным меркам - грехе.
- Врёшь.
- Да не вру я! Интересно же, как бы оно было. И опять же - разнообразие, которое для тебя превыше всего....
- Но ты ведь понимаешь, насколько проблематично именно твоё авторство?
- Понимаю, но, во-первых, если ты меня любишь, то могла бы на какое-то время поступиться самой малостью, любовь, говорят, предусматривает некоторые жертвы. А во вторых, если жертва тебе представляется непомерной, я готов любить чужого ребёнка как часть тебя.
- Не болтай, ты не можешь заранее знать.
- Пожалуй... Но всё-таки - отчего не попробовать? Или - неспособна? При твоём образе жизни это немудрено. Хотя очень жаль, если это так.
- Я?! Не способна? Я на всё способна - заруби себе на носу!
- Прекрасно, однако объясни: как получается, что ты никогда не пользуешься противозачаточными пилюлями и от партнёров своих этого не требуешь, за что они тебя в основном и любят, - этот ехидный намёк, честное слово, вышел совершенно случайно, и счастье, что Светлана пропустила его мимо ушей, - но ты ни разу, насколько я знаю, не делала аборт?
- Секрет фирмы!
- И всё таки? - на миг мне показалось, что наконец-то я нащупал её слабое место, которым иногда не грех пользоваться ради, если можно так выразиться, социальной справедливости. Но только - на миг...
- Мой любознательный еврейчик Но - так и быть. Я, как ты уже знаешь, волшебница. Ведьма, если это слово тебе кажется более точным. И забеременею, когда пожелаю. День в день. Прочитаю про себя специальное заклинание и зачну. Хоть от ветхого дедушки, у которого сто лет не маячит. К примеру, от папы твоего. Не желаешь ли убедиться?
- Мой папа вовсе не ветхий! - отозвался я, как бы в шутку слегка обидевшись, однако сердчишко ёкнуло отчего-то. - Мой папа ещё орёл. А дедушка, у которого не маячит - не представляю, чисто технически.
- Хорошо, - сказала Светлана, всем своим тоном давая понять, что разговор подошёл к концу, и разговор был пустопорожним, - оставим в покое дедушку и прочее. Недосуг мне. Но. возможно, мы к этой теме вернёмся ещё.
В те дни в аккурат пришла пора определяться с моим дальнейшим образованием конкретно. А я продолжал быть совершенно безалаберным и лишённым каких-либо устремлений существом. И ни помолвка, ни женитьба даже официальная не оплодотворили меня сколько-нибудь вразумительной жизненной целью. Другими словами, я полностью полагался на волю обстоятельств и родителей, которых могло утешить лишь одно - приятели мои по «элитарной» школе в основном были не лучше. Меня то хоть любовь делала полным ничтожеством, а приятели были ничтожествами сами по себе.
И пришли родители к неутешительному для себя, а по мне, так наилучшему выводу, что, в связи с не очень нормальными семейными обстоятельствами, выпускать меня в самостоятельное автономное плавание никак нельзя. Лучше, хотя и намного хлопотней, держать на глазах. Тем более что Светка больше ни разу не повторила своё обещание не тащиться за мной в Европу, наоборот, она вела себя так, будто наш совместный выезд за рубежи - вещь давно и бесповоротно решённая.
То есть родители постановили отдать меня в наш российский университет. Самый, правда, лучший. Я и не подумал возражать. Светлана ненадолго надулась, но тоже промолчала. Помнила, видать, своё обещание.
Однако семейные обстоятельства вдруг стали так стремительно развиваться, что дальше отдания моих документов в приёмную комиссию дело не пошло. Эти документы, вероятно, всё ещё ждут меня там, но, скорей всего, не дождутся. Раз за долгие годы не возникло в них нужды, та теперь уж и не возникнет...
Был я тогда на какой-то дурацкой консультации в университете, будто собирался со всеми наравне сдавать вступительные экзамены, утомился что-то, сорвался пораньше домой, а Светка с моим отцом - в «джакузи». И энергично занимаются тем, что некогда очень презиралось не только на Руси, но и в остальном мире, а теперь - лишь в мусульманских да ещё некоторых странах.
И со мной случилась дикая истерика, я ж начисто забыл о той шутливо зловещей фразе, хотя, наверное, не должен был забывать, с отцом же прямо тут, в воде - обширный инфаркт. И мне же неотложку пришлось вызывать, истерично рыдая в трубку. Хотя «сердце», если вы успели забыть, было не у отца - у мамы. Вот, стало быть, какими иногда бывают уколы совести. Или стыда...
Дело было посреди дня, мама, к счастью, отсутствовала, прислуга тоже, отца отвезла специализированная «скорая», и мы с ним, слава богу, избежали каких либо объяснений. А то ведь могло дичайшее побоище у нас выйти..
Отец скончался, не приходя в сознание, хотя для его спасения было доставлено медицинское светило аж из Швейцарии. И никакие особые капиталы не успели пригодиться. Но, может статься, отец сам не хотел быть спасённым?...
Однако пока отец ещё немножко дышал в больнице, мы с моей ведьмой поговорить успели. И не я начал этот разговор, а она, когда я ещё оставался в прострации, будто какой-то новобранец, а не закалённый боец. И повела она себя, как всегда, наступательно.
- Ты что же натворил, дубина?!
- Я?! Но....
- Ты! Именно ты будешь виноват, если отец твой умрёт! Кто позволил тебе слинять с жизненно важной консультации, разгильдяй?
Этот напор, сперва чуть не добивший и меня, спустя минуту, наоборот, позволил мне одолеть мою истерику. Хотя ещё минуты две я не мог произнести ни звука, только таращил глаза на это сломавшее нашу тихую жизнь чудовище и даже, кажется, хотел сотворить крестное знамение, хотя и - нехристь, но руки ко лбу поднести не смог, потому исчадие ада не сгинуло.
- За что ты с нами так, Светка? - выдавил я шёпотом.
- Тебе хотела доказать. А го сомневаться он вздумал! Забыл про наш спор?
- И ради дурацкого спора....
- Не дурацкого - принципиального! Иначе - на фига бы мне твой ветхозаветный «орёл»?
- Слушай, мы ж тогда начали с ребёнка!
- Я прекрасно помню, с чего мы начали и чем закончили.
- Уж не хочешь ли ты сказать, что....
- Ага. Я беременна. От папика. У меня даже - токсикоз. Твоя мать сразу засекла и больше меня побледнела. Так что будет тебе кого любить.
Как не взорвалась в тот момент моя голова, ума не приложу.
- То есть уже...
- Четыре недели.
- Месяц, значит....
- Ага, четыре недели, беременность в неделях считают.
- Стало быть, вы с ним уже, как минимум, месяц... Но, чёрт возьми, для победы в споре достаточно одного раза!
- Чего тут непонятного - я жалела твоего отца. Он же всерьёз влюбился. И я не могла сказать ему, что всё кончено, то же самое бы вышло. Я хотела - постепенно. А ты, дурак, всё испортил!...
Вот вы, посторонний, явно вменяемый человек, что можете сказать об этой истории? У вас нет слов? Да, такого диалога ни в одном сумасшедшем доме не услышишь. А у нас к тому моменту все диалоги в доме были примерно такими, значит, был наш дом самый сумасшедший, но самый комфортный из всех сумасшедших домов мира.
В конце концов, мы со Светкой условились ничего не говорить маме о том, почему приключился у отца инфаркт. Мог ведь и сам по себе приключиться. И позвонили ей, сообщив только голый факт. Мол, во время принятия ванны... Более голым факт, пожалуй, просто не может быть.
Мама, разумеется, тотчас бросила свою молодёжную политику и метнулась в больницу. А там уже готова была для неё роковая весть. Нам домой позвонили только минутою раньше...
Похороны были пышными - так только банкиров да бандитов хоронят. Ну, может, ещё кой-кого. На них присутствовал весь тот контингент, который на нашей помолвке присутствовал, а также много незнакомых людей. И Светка ревела громче всех, она одна отважилась поцеловать мертвеца в губы, чего наверняка прежде не делала ни разу. Впрочем, чего только не перецеловали эти губы...
Данный факт, конечно, многих простаков умилил и растрогал - вот невестка, так невестка, - но многих, несомненно, на размышления навёл, о которых не всегда и не всем скажешь вслух. К тому же я-то простился с отцом весьма прохладно, а мама, что насторожило и меня, - ещё прохладней.
Когда после роскошных похорон и поминок мы наконец остались в огромном доме втроём, мама бесцветным голосом сказала вдруг, ни на кого не глядя:
- Уже пошли слухи. Людей в нашей «коммуналке» не проведёшь.
- О чём ты, мама? - От ужаса я похолодел.
Светка, по моему тоже перепугалась, хотя прежде я ни разу не замечал, чтобы она кого-нибудь или чего-нибудь боялась.
- Ты знаешь, о чём. И она, - небрежный кивок а сторону нашей растлительницы, - знает. И я, представьте, тоже...
- Да ничего мы не знаем! - вскричал я, от волнения пустив даже «петуха», чего не бывало давненько, тогда как Светка делала мне отчаянные знаки, чтоб молчал.
- Я могу ещё поверить, что ты... Да и то - не слишком-то убивался по отцу... Впрочем, если не врёшь - изволь, порадую. Если тем самым нанесу тебе рану - ничего, залижешь, не впервой. Не обессудь, но что-то мне ничуть не жаль тебя сегодня. В конце концов, кабы не твоя шизофреническая любовь... В общем, сын, твой покойный палочка изменял мне с твоей этой.... Тебе, соответственно, - рога...
- Так ты тоже заставала их?! - вырвалось у меня само собой.
- Бог миловал. Но разве обязательно заставать? Хотя ты ещё молодой и не представляешь, насколько хорошо можно узнать человека за двадцать лет. А теперь скажите мне, детки дорогие, как мы с вами дальше будем?
И взяла слово тогда виновница всех наших несчастий. Впрочем, ещё не всех.
- Я понимаю вас, Софья Борисовна, понимаю, что вы испытываете ко мне. И вы, очевидно, правы. Просить прощения - а я бы его попросила - смысла нет да и выйдет пошло, поэтому скажу так: по давно уже названным причинам мы обречены быть вместе. Что бы ни случилось. Вы, конечно, поддавшись эмоциям, можете меня прогнать, но это было бы неразумно.
А Илью Семёновича надо простить Он был чистый человек, но что поделать, если у меня такая аура, над которой я сама - хотите верьте, хотите нет - не властна. Эта аура, по счастью, действует не на всех, но уж если на кого действует... А он был отцом своего сына, значит, тоже уязвимым...
Давайте попробуем как-нибудь постепенно помириться. Всё же худой мир... Насколько я понимаю, надобность дарить нам с Вовой квартиру теперь отпала. Как до того - Европа. Дам огромный и совершенно пустой. И со средствами теперь, возможно, станет по хуже.
Впрочем, мы с Володей могли бы прямо сейчас вернуться в мою конурку, но ведь вы, Софья Борисовна, предпочли бы держать сына на глазах, как бы ни сложились обстоятельства, верно?
- Верно, Света. Ты на редкость рассудительна, от кого только научилась так говорить слова. Я тоже намеревалась сказать тебе кое-что, но твоя безупречная логика... Так что давайте убирать со стола. И всегда теперь будем делать это сами, потому что я дала расчёт нашей прислуге - посторонних в нашем доме больше быть не должно.
И мы стали жить, почти не встречаясь с мамой. Очень пригодился старинный метод общения - записки. Светка, в очередной раз поссорившись с очередным барыгой, безвылазно сидела дома, у телевизора, я занимался тем же, начисто выбросив из головы высшее образование и тому подобную муру насчёт смысла жизни. Мы, как и прежде, часто и где попало занимались нашей «физкультурой», но почти не разговаривали.
А мама, ни разу не вспомнив больше о своём больном сердце, наоборот, с головой ушла в работу, стала пропадать там даже в выходные, и я искренне мечтал, чтобы у неё, ещё молодой, в сущности, женщины, случился так называемый «служебный роман». Пусть даже с альфонсом каким-нибудь лет двадцати, каких немало ошивается в Комитете по их делам. Это была бы, во всяком случае, достойная компенсация обиды, нанесённой напоследок отцом. О том же примерно как-то обмолвилась и Светка, рассчитывая, может быть, меня позлить, а я - хоть бы хны.
Но ничего такого не произошло. И, как мне кажется, вовсе не потому, что мама как-то особо страдала об отце. А потому, что она возненавидела всем сердцем саму любовь. Во всех ее проявлениях. И эта ненависть стала быстро, на наших глазах, сжигать мамину душу, а заодно и тело.
На службе, как удавалось узнавать нам из более чем скудной информации, которая до нас доходила, несмотря на усердие и опыт успешного учёного, мамины дела шли всё и хуже, подошли новые выборы, и маминой фамилии не нашлось места в партийном списке. И новый мандат она не получила.
Вдобавок ко всему в это же примерно время бывшие соратники отца, компаньоны, подельники, если хотите, путём каких-то манипуляций или ещё как-то... Словом, однажды выяснилось, что мы к числу состоятельных семей больше не принадлежим. И продолжаем уверенно двигаться к полному краху.
Когда отцу по христианскому обычаю - а он всегда почему-то числил себя христианином, хотя в церкви, насколько я знаю, никогда не бывал - отметили сороковины, Светка, будто этого только и дожидалась, продолжила своё победоносное шествие по чужим постелям, мотивируя этого необходимостью заработка.
- Но не повредит ли эта твоему... Нашему будущему ребёнку? - счёл необходимым озаботиться я.
- Какому?! - она даже не сразу уразумела, о чём я речь веду, но тут же спохватилась: - Ах да, я совсем забыла тебя сразу проинформировать: не будет никакого ребёнка, можешь быть спокоен.
- Ты сделала аборт?
- Вот ещё - здоровьем рисковать! Я ликвидировала беременность волевым усилием, подумаешь - великое дело!
Да, так она и сказала. Вам, разумеется, сразу пришла мысль об элементарном бабьем блефе, но я, скорее, склонен был верить. Верю и сейчас. И, разумеется, не пытался её остановить. Во-первых, потому что - уговор, чёрт бы его подрал; во вторых, просто бесполезно; а в-третьих, представляете, я даже порадовался. Поскольку в дни вынужденного воздержания моя жена на глазах превращалась в какую-то совершенно бесчувственную, в том числе и в постели, куклу, ко всему равнодушную, вечно сонную и неприбранную. Как знать, может быть, во время распутства она и напитывалась некоей совершенно необходимой энергией. Если верить сказкам про ведьм, то у них это обычное дело...
А мама стала увядать на глазах. И вскоре у нее обнаружился запущенный рак лёгкого. Но я этому не поверил. Как он мог быть запущенным, если мать никогда в жизни не курила, но, главное, лишь недавно перестала пристально следить за здоровьем, а прежде аккуратно проходила всякие диспансеризации, причём не в заштатной районной больничке, а сами понимаете где.
Нет, это был не рак, врачи ошибались Но если всё-таки рак, то особый - такая как бы опухоль души, вызванная ненавистью к тому, что, по определению, является сущностью сотворённого некогда и потом спасённого мира..
В общем, через четыре месяца, не доставив никаких хлопот вновь приглашённой, только уже в качестве сиделки, Вере, мама отправилась к отцу. Мне показалось, что она торопила этот момент, отказываясь принимать какие-либо лекарства, кроме обезболивающих. То есть, она могла бы ещё некоторое время побыть среди нас, живых, но ей очень не терпелось отыскать за горизонтам мужа и поговорить о том, о чём не успела при жизни. Впрочем, это всего лишь мои фантазии...
Мама отправилась к отцу, ее похороны, на которые пришлось потратить даже деньги, заработанные Светкиным «трудом», окончательно разорили нас. Мы даже с тишайшей Верой не смогли расплатиться, лишь пообещали сделать это при первой возможности. В ответ на что Вера лишь презрительно фыркнула и, не проронив, по обыкновению, ни слова, плотно затворила за собой дверь. Это, как ни странно, задело Светку более, чем что-либо другое прежде, она, кажется, не спала всю ночь, как после покупки нам «БМВ», утром пепельница была полной окурков, но ещё весь день после этого Светкины губы безмолвно шевелились, будто она упорно пыталась что-то кому-то объяснить, однако вслух за целые сутки было произнесено всего лишь несколько слов, притом ничего существенного не значащих...
Дом пришлось продать, в сущности, за бесценок. И не потому, что мы совсем уж не представляли его истинной стоимости, а просто покупатель, изъявивший желание приобрести нашу недвижимость, был такой, с которым не поторгуешься. Этот бандит когда-то работал на отца, хорошо знал, что приобретает, ему, скорей всего, чрезвычайно льстила такая покупка, возможно, он долго ею грезил, и вдруг нежданно-негаданно пришёл его час...
А в общем, я с легкостью подмахнул все бумаги, взял то, что дали, и мы со Светкой на всё ещё шикарном автомобиле, правда почти с пустыми руками, съехали в её однокомнатную лачугу, стараясь не терять чувства юмора, мол, «с милым рай и в шалаше», но кто проверял истинность данной народной мудрости вот так буквально, чтоб из дворца - да сразу в хижину...
Я предполагал увидеть толстый слой пыли и прочие следы длительного запустения, но увидел, наоборот, вполне уютное и обжитое пространство, куда более уютное, чем я знал его раньше.
Впрочем, изумления своего я вслух не высказал - сразу понял: «Так вот оно, «рабочее место». Следовательно, «победоносное шествие по чужим постелям» начнется только теперь...
И мы продолжили наше фантастическое сожитие. И очень часто ночами, а то и днём мне места под крышей не находилось. И соседские старушки, не понимая тонкости наших со Светланой отношений, с болью глядели мне в глаза, порываясь сочувствовать и словами, но я поспешно убегал прочь, давно зная все возможные слова. На пришлось начать учиться жить в самых некомфортабельных местах, ибо мои немногочисленные приятели очень скоро перестали предоставлять мне кров, боясь заразы - если не физической, так духовной какой- нибудь...
Вы, наверное, думаете сейчас, почему я не пытался пойти работать, чтобы иметь хотя бы право голоса при формировании нашего семейного бюджета? Да нет, я пытался, и не раз. Впрочем, наверное, достаточной настойчивости не проявил. Однако, не имея ни малейшего навыка физической работы и попробовав один раз заделаться грузчиком на склад, я не выдержал и дня. И всё иное, что довелось испытать: сетевой маркетинг, рекламное агентство, агентство по продаже недвижимости и тому подобное, на поверку оказалось не работой, а чистейшим надувательством со стороны заманивавших и нанимавших меня людей. Или уж это я был абсолютно бездарен.
Эти так называемые работы не только не дали заработка, но даже наоборот. Вырываясь на волю из паучьих сетей, я расплачивался за мою несостоятельность деньгами, заработанными женой посредством тяжкого труда...
Как видите, я не скрываю ничего того, что меня, мягко выражаясь, не красит. Потому что, по большому счёту, меня вся моя жизнь не красит, а вызывает у приличного человека лишь гадливость. А вы, небось, думали, что я этого не осознаю? Осознаю, ещё как.
Но всё таки у меня, я думаю, есть смягчающее обстоятельство. Которое далеко не всякий примет. Но вы, мне кажется, принимаете. Иначе давно погнали бы меня прочь. А вы - терпите. Спасибо вам...
Наконец Светка, устав, по-видимому, наблюдать мои бесплодные потуги, предложила попробовать освоить её профессию. В сущности, как дед Каширин у Горького, может, помните: «Ну, Лексей, ты не медаль, на шее у меня тебе не место, ступай ка ты в люди...»
- Торговать в павильоне? - не сразу сообразил я.
- Куда тебе! Сразу проторгуешься, ты ж у меня полный лох.
- Тогда - что?
- То самое!
- Ни за что! Это ниже моего...
- Чего - твоего?
- Того самого!
Она хохотала минут пять, не меньше. А потом моментально сделалась серьёзной.
- У тебя «того самого» нет. никогда не было и не будет. О чём ты сам прекрасно знаешь. А не будешь приносить в дом хоть какие-то деньги - кормить не буду. Машина, которая жрёт больше нас обоих, да ты - «Боливар» уже не выдерживает..
- Во! Давай тачку продадим!
- Я же сказала: лучше продать тебя.
- Так ведь покупателей не найти.
- Найдём.
- Но моя внешность не такая уж...
- Не мачо, конечно. Однако не на мачо главный спрос.
- А на кого?
- Да вот на таких как раз изнеженных маменькиных сынков, каким ты почему-то до сих пор, несмотря ни на что, остаёшься. Сексуально озабоченные деловые дамы на таких непорочных, каким ты кажешься, мальчиков и клюют. Тем самым убивая двух зайцев, ведь сексуальная озабоченность часто мило уживается с нереализованным материнским чувством. Так что предвижу немалый твой успех. Серьезно. Не исключаю, что платить тебе будут щедрее, чем мне, смотри, не зазнайся потом, не забудь, кто тебя в люди вывел.
- Слышь. Светик, а как ты, вообще-то, мыслишь, будет ли какой-нибудь предел нашему падению?
- Ну-у, опять «старая песня о главном»!
- Да нет, просто любопытно.
- Это не падение. Это нормально для эпохи революционных преобразований.
- Даже так!
- Только так. Но ты, я вижу, согласен?
- Что ж... А получится у меня? Чисто технически? Всё же будут не одни красотки типа твоих подружек.
- Вообще-то, может не получиться, вы, мужики, уж больно нежные создания. Возможен брак на первых порах. Но по мере роста профессионализма... Надо пробовать.
И вскоре жена свела меня с первой моей клиенткой. Причём самой не пришлось уходить из дома, поскольку женщины, как выяснилось, предпочитают заниматься развратом на своей территории. По крайней мере, те, кому нужен беспорочный мальчик.
Моей первой клиентке было, наверное, под пятьдесят, но к этим годам она сумела сохранить умопомрачительную фигуру и весьма привлекательную внешность, так что проблем у меня никаких не возникло. Не считая того, что использован я был по максимуму и домой притащился едва живым. Вот баба - могла б иметь любого самца бесплатно, а ей субтильного юношу подавай! Абсолютно не поддаётся разумению...
Однако мне понравилось. А чего? Мне даже подумалось, что с помощью этой «творческой» работы я совершу невероятное - разлюблю Светку да и останусь жить с какой нибудь состоятельной дамой навсегда, как у Христа за пазухой.
Попом были разные женщины. Может быть, десятка два всего. И ни одного сбоя, потому что либо Светка так устраивала, либо оно случайно выходило, но непривлекательность клиенток нарастала постепенно. И я начал уже ощущать себя профессионалом.
Но тут моя Светочка чем-то будто бы встревожилась. Не исключаю даже, что проснулось в её сердце нечто, напоминающее ревность. И то сказать - меня на неё совсем уже не оставалось, я, как говорили в старину, просто горел на работе.
И мои клиентки резко переменились - сплошняком вдруг пошли старые грымзы да к тому же извращенки, которые порой требовали от меня... В общем, сами можете представить, что способна востребовать воспалённая женская фантазия, а я уж и дальше буду избегать натурализма. Только если никак невозможно будет избежать... Да нет, всё равно..
И, всё с большим напряжением исполняя обязанности. я стал роптать. А Светка лишь смеялась и говорила, что так всё и должно быть, что пока я был неопытным, она специально подбирала мне клиенток получше, а теперь, дескать, пора делать и черную работу, которая зато выше оплачивается.
Я тогда высказал пожелание, чтобы чёрная работа хотя бы чередовалась с белой, моя ведьма пообещала учесть пожелание, но дальше обещания дело не пошло. И однажды мой профессионализм разом пропал, я подумал - просто сбой, вернул полученные вперед деньги, извинился, но сбой повторился, я не на шутку перепугался, но старая мымра, при которой это случилось, вместо того, чтобы пожалеть мальчика, с которым вышел конфуз, побила меня шваброй и голым выставила за порог. И, притащившись посреди ночи домой, к счастью, у Светки был тогда выходной, я взмолился:
- Не могу больше - хоть режь меня!
- Ладно уж, так и быть, - неожиданно легко согласилась она. - иди ко мне - соскучилась.
И я пошел, надеясь, что вот сейчас с помощью моей колдуньи избавлюсь от комплекса, нажитого в процессе хищнической эксплуатации самого себя. Но - где там! И второй раз в жизни я увидел в глазах этой фантастической женщины нечто, похожее на страх. А мою душу обуял просто ужас...
Помнится, она тогда всю ночь гладила меня по голове, напоминая этим покойную маму, шептала ласковые, утешительные слова, и горячие капли изредка капали мне на макушку. Скорей всего, это были слёзы - что же еще, - но уверенности полной так и нет. Потому что Светкиных слёз не видел ни разу в жизни, если не считать тех, что она пролила на похоронах отца.
В общем, впредь она меня на работу не посылала. Более того, когда я, потихоньку оклемавшись, почти что заскучал о работе, она меня на неё со всей решительностью не пустила. А чтобы не скучал, ещё и припугнула, мол, хочешь сделаться неизлечимым импотентом в двадцать лет - иди, но имей в виду, импотента я в доме держать не стану.
«Любит, - подумал я, - всё таки любит!» И пережил очень редкое в моей жизни ощущение полновесного счастья. Очень редкое...
Однако денег на жизнь катастрофически не хватало. «БМВ», весьма к тому времени потрёпанный, пришлось таки продать, денег за него дали мало, и они кончились в один момент...
И тогда же примерно у Светланы начало развиваться явное психическое расстройство. Скажете, оно всегда у нее было? Вероятно. Но, значит, оно было не явным. Для меня, по крайней мере.
Словом, в те дни, когда не было денег даже на курево, Светлане начали приходить в голову различные финансовые проекты насчёт того, как нам сразу и навсегда разбогатеть. Проекты, едва родившись, ею же самой отвергались, но один имел далеко идущие последствия. Эго когда она решила принять участие и победить в конкурсе «Мисс - «чёрная дыра»».
Тут уж любому дураку и даже мне было очевидно: это - глюк. Хронический глюк. Светка отродясь не имела форм, соответствующих стандарту. Но это ещё бы ладно. Стандарт и красота - вещи часто несовместные. Однако резко снизились Светкины заработки, что явственней всего напоминало о возрастном характере профессии. Да и просто - разве победу в подобных конкурсах гарантируют даже самые феерические внешние данные?
Но Светка зациклилась на этом прожекте. И мой язык был малоспособным к произнесению настолько суровой правды...
Для достижения недостижимого был использован наш последний ресурс - мы загнали Светкину родовую хрущобу, купили умопомрачительные по нашим деньгам туалеты, косметику, ещё какую-то фигню. И остались не только без денег, но также и крыши над головой.
Зато когда моя «мисс» напялила дорогой наряд и накрасилась эксклюзивной косметикой, то преобразилась настолько, что я даже на момент усомнился в факте нашего знакомства. Ей-богу, это не метафора. Возможно, тут опять не обошлось без колдовства, да точно не обошлось - Светланка превратилась в настоящую королеву, и примет бурной, беспорядочной жизни как не бывало!
И легко прошла первый отборочный тур, потом второй, третий. А дальше уж было то, о чём теперь уж все, наверное, знают. То есть пошли в ход неспортивные, так сказать, приёмчики. Поскольку организаторы такого рода затей не то чтобы Божьего Промысла не признают, но и каких-либо ухмылок Фортуны нипочем не допустят.
И мне пришлось наблюдать очередное некрасивое, печальное зрелище - впрочем, некрасивые, печальные зрелища я в основном наблюдаю всю жизнь, - как мою Светочку силком утаскивали с подиума два дюжих «security», а она хотела остаться, дабы продемонстрировать публике ещё что-то, совершенно невиданное, неслыханное. Нет, я не ведаю что, многие, так сказать, «домашние заготовки» она держала в тайне даже от меня, однако вряд ли она рвалась выскочить голышом, ибо этим и тогда уже никого нельзя было потрясти, скорей всего, она хотела изобразить нечто исключительно своё, ведьмовское.
Светку волокли с подиума, она отчаянно сопротивлялась, кусалась, царапалась, ругалась матом, а я сидел в зале и сгорал от стыда. Хотя прежде мне казалось, что стыд я давно растерял весь. Или даже не было его у меня никогда....
Чуть позже я, как мог, утешал мою несостоявшуюся королеву красоты в каком-то закутке.
- Ты - моя королева! - повёл я страстный монолог, нажимая на слово «моя». - Ты на десять порядков лучше их всех, то подтвердит всякий, не имеющий отношения к этому грязному бизнесу. Но пойми, девочка, ведь тут кто подвизается? Ведь они - лишь с виду «крутые мэны» и стопроцентные мужики, а на самом-то деле импотенты неизлечимые, гомики да извращенцы! И вкус у них соответствующий, а потому шествуют бесконечным строем по всем подиумам мира кривоногие, вульгарные плоскодонки, с которыми истинно стопроцентный мужчина, которому на блудливую моду наплевать, ляжет в постель только за большие деньги да и то с содроганием!
И тут, как будто бы нарочно для подтверждения моих слов, протиснулся в наш закуток рыжий ражий детина, при виде которого мгновенно перестала реветь и материться несостоявшаяся «мисс-«чёрная дыра»».
- Как хорошо, что я нашёл-таки вас, Светочка! Я ведь обшарил весь этот идиотский «palace», а вы - вон где! Плюньте действительно на этих козлов, ваш сутенёр... О, exuse me? я хотел сказать муж, почти во всём прав, а не прав лишь в том, что нет в show-business настоящих мужиков, потому что я, ей-богу, -настоящий! И являюсь российским представителем журнала «Play Boy». Надеюсь, уровень нашего журнала сомнений у вас не вызывает?
Моим-то первым желанием было послать рыжего в известное место, но у Светки глаза враз вспыхнули зелёным огнём, тоски, тоски, переполнявшей их, как не бывало, она выскользнула у меня из подмышки и прямо-таки вцепилась в «представителя».
- Я готова на любые условия, я с детства мечтала попасть к вам в журнал, я, несмотря ни на что, всегда верила, что однажды/// Но где же вы так долго были?!
- Планета велика - улыбнулся он настоящей американской улыбкой и вздохнул, будто только что совершил пешком путешествие по этой самой планете. - Россия тоже не маленькая страна, зеленоглазых ведьмочек в ней не так много, конечно, однако и не мало, отыскиваем их, как иголку в стоге сена.
- And you speak Rushing good, - выдал я рыжему как-бы комплимент на своём кошмарном английском, с которым тем не менее намеревался жить и учиться в Англии совсем недавно, вот кретин, да? Однако данным «комплиментом» я надеялся уличить этого самодовольного «плейбоя» - во-первых, фраза, которую я насилу состроил, наверняка была безграмотной, и он просто обязан меня в этом уличить; а во-вторых, если он такой же американец, как я англичанин, то должен что-то отвечать, и тогда я его уличу...
- Так и должно быть, - ответил «представитель» с неожиданно доброй русской улыбкой. - я ж с Рязанской области родом, и зовут меня Степаном. Но. если угодно, можно - сэр продюсер Стив.
Этим он меня и разоружил. А Светка попросту сомлела.
- Сти-и в, - почти пропела она, жмурясь, - продюсер
- Однако ближе к делу. - Стёпка фамильярно потрепал Светку по заду, но, возможно, этот жест у них считается чисто дружеским, - знаете ведь нашу американскую деловитость. Вот моя визитка. Завтра к девяти ноль-ноль вам надлежит явиться по указанному в ней адресу. При себе иметь документы, личные вещи и сухой паёк на трое суток...
Последние слова меня вновь вооружили, я уже открыл было рот, чтобы вывести жулика на чистую воду, но рыжий продюсер вмиг исчез. Я за ним даже кинулся, но он, видать, направился в противоположную сторону.
Конечно, я очень старался Светку вразумить, ведь всё так очевидно, но она, всегда такая умная и порой коварная даже, ничего слушать не хотела. Будто на сей раз она угодила под действие чужих злых чар.
То есть клюнула моя Светланка, выражаясь близким вам языком, на пустой крючок. И я, кретин, помог собрать ей пожитки, безропотно позволил забрать последние копейки. Да и попробовал бы я не позволить...
И мы явились в указанное время по указанному адресу, а там даже таблички самой незамысловатой на двери не было. Нам открыл дверь какой то хрен в синей униформе охранника, увидев визитку, молча отступил в сторону немного, я хотел тоже проскользнуть внутрь, но, увы.
- Света, Светочка! - крикнул я в отчаянии.
- Я напишу тебе или позвоню - бросила она, даже не обернувшись на прощанье.
И массивная дверь бесшумно и наглухо затворилась. И остался я один посреди глухого неприбранного дворика, где если убьют, то даже труп недели две никто не обнаружит. И казался я себе единственным или последним человеком посреди необитаемой планеты. А в сущности, ведь так оно и было, потому что к этому моменту я не имел ни друзей - впрочем, я их никогда не имел, какой из меня друг - ни родственников, ни даже знакомых, которые бы со мной просто здоровались
Нет, я, конечно, и тогда помнил, что где-то в недостижимо далёком захолустном Челябинске живёт папин брат Лев Семёнович, мой родной дядя, а в Виннице - мамина семидесятилетняя, но, по рассказам, весьма энергичная тётушка Хася Лазаревна, но я даже не представлял, что могут однажды такие ветры подуть, которые занесут меня на Урал, тем более к самостийникам.
Все трое суток я и проторчал возле запертой двери, надеясь неизвестно на что. Время от времени я в эту дверь что есть силы колотил, но оттуда больше никто не выходил. Даже затем, чтобы дать мне по морде. Словно от этой двери вёл прямой подземный ход в Америку.
А видать, теплилась во мне крохотная сумасшедшая надежда, что в какой-то миг моя бедненькая ведьма как применит свою колдовскую силу, и всё пойдёт так, как ей и хотелось: трое суток изнурительных съёмок, еда всухомятку и не ощущая вкуса, но вот кончаются съестные припасы, кончается у фотографов вся плёнка, и дверь в огромный мир широко распахивается, и Светка выходит в него чертовски уставшая, но богатая, знаменитая и соскучившаяся по мне до смерти.
Спустя трое суток я вдруг обнаружил, что неприступная прежде дверь не заперта. Я спокойно вошёл в нее и увидел самый обыкновенный обшарпанный подъезд, самые обычные железные, а кое-где и по старинке обитые дерматином квартирные двери. Я позвонил в одну из них, и мне открыл какой-то заспанный дедок в майке. Разумеется, ничего толкового сказать он мне не мог, лишь при звуке «Play Boy» плотоядно ощерился малозубым ртом.
Так что всё в оконцовке оказалось предельно глупо, пошло, реалистично. Нас даже не сочли нужным одурачить как-нибудь красиво, с фантазией. С нами, русскими, всегда, очевидно, будут обращаться только так...
Совершенно не помню, как и где я прожил три недели, пока не было от Светки никаких вестей. Без существенного преувеличения можно сказать, что двадцать дней я был астральным телом. И хоть убейте, не помню, каким образом меня нашло её письмо без адреса, без марки, сложенное треугольником, как это делалось в незапамятные да притом военные времена. Вполне возможно, что несчастная возлюбленная моя самостоятельно заново открыла такой способ упаковки крика души...
Из этого послания я узнал, что там, где моя возлюбленная очутилась, когда продуктов, взятых в дорогу, уже не было дней пять, запрещены всякие контакты с внешним миром. Светлану вместе с другими русскими дурочками числом до полусотни поместили в какой-то полуподвал, единственное окно которого, забранное решёткой, выходило на пустырь, заросший высоченным бурьяном, на который, казалось, не ступала нога человека. Во всяком случае, ни одного случайного прохожего криком привлечь не удалось, зато, чтобы впредь было орать неповадно, Светку охранник так отметелил, что она, смертельно голодная, ещё два дня ничего в рот взять не могла.
Но, представьте, ей удалось как-то раздобыть бумагу, стержень и написать. И выбросить письмо в бурьян. И я его получил. Притом достаточно скоро. Уж не такому ли фантастическому стечению обстоятельств обязана жизнь своему появлению на Земле?...
И, не помня себя, я рванул в это мрачное «тридесятое царство» выручать мою «Светлану Прекрасную да Премудрую». Как Иван-Царевич. А скорее - Дурак... И как всегда в таких случаях - «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Но я уже был не тот недотёпа и тем более маменькин сынок. Нет, к чему-то общественно полезному по-прежнему способен не был, зато по части иного... Да человеческие джунгли уже были для меня домом родным, хотя до настоящего хищника я, конечно, не дорос, однако до существа, напоминающего хитрого, злобного, трусливого, но упрямого хорька - вполне, полагаю.
Я добыл некоторое количество денег самым простым для меня способом - разыскал одну свою бывшую клиентку, наврал ей с три короба, мол, не могу забыть, извёлся вконец, чуть дистрофиком на почве любви не стал, бедняжка клюнула, приютила, надеясь откормить, отмыть да и в хозяйстве своём использовать. А я, ни единого разу не пригодившись, улучил момент да и вынес из квартиры всё более-менее ценное, вплоть до алюминиевой утвари. Правда, этого хватило лишь на первые шаги по пути за «тридевять земель».
Добрался я до того города, где томилась в чёрной неволе моя Светлана Прекрасная, а её и след простыл. Ну, точнее, почти простыл. Покатилась она по белу светику дальше, уж не обессудьте, может, злоупотребляю русским фольклором, не имея на него никаких прав, как Колобок, только, в отличие от фольклорного Колобка, от неё, бедняжки, откусывали по кусочку все желающие. Хотя, казалось бы, ей самой палец в рот не клади.
Что мне оставалось - я покатился по следу, то теряя его, то чудом вновь находя. И продолжалась эта гонка без малого шесть лет. Где я только не побывал, чего только не натворил!
Впрочем, не пугайтесь - никого не убил, банки не грабил. Интерпол меня не ищет. За свои проделки, а это некрупные кражи, мелкое мошенничество, лёгкое вымогательство, проституция - я сполна отсидел в разных тюрьмах мира. Слава богу, сроки у них за пустяковые преступления тоже пустяковые.
Несколько раз я почти настигал мою возлюбленную. И настиг бы, если б она знала, если б чувствовала, что я совсем близко, что ищу её. Но знать это она не могла, чувства колдовские да и просто человеческие умерли от невыносимого существования. Хотя она обо мне вспоминала часто как о самом светлом в своей далеко не светлой жизни, вспоминала и думала, что я давно погиб, гоняясь за ней по свету. Но о том, что разлюбил и живу в свое удовольствие с кем-нибудь где-нибудь, Светка не думала ни разу....
Представляете, за шесть лет мы с нею совершили почти полное кругосветное путешествие! Извилистое, как сама наша жизнь. Вижу, что время нас поджимает, поэтому не стану расписывать его в подробностях И я настиг её - где б вы думали - в одном из заброшенных посёлков БАМа. Нашёл в полуразвалившейся котельной, возле которой, однако, лежала в достатке отличного угля, и можно было запросто зимовать, не опасаясь замерзнуть.
Любовь моя лежала под грудой грязного тряпья, умирая от ста болезней одновременно, главной из которых был неумолимый - недаром же его обозначают прописными буквами - СПИД. И окружавшие Светку бомжи да бомжихи уже прикидывали, как бы поскорей от нее избавиться, пока она всех не перезаражала.
Светочку мою было почти невозможно узнать, однако я узнал её сразу. И наша встреча была трогательной, как в кино. Мы плакали, целовались, по очереди кусали от плохо пропечённой чёрной буханки, сбивчиво рассказывали друг дружке о наших злоключениях, а присутствовавшие здесь же бывшие люди глядели на нас голодными злыми глазами, но не решались на открытую коллективную агрессию. Потому что у меня был пистолет.
Наевшись хлеба и попив водички, Света сделалась озабоченно-деловитой. Даже - возвышенно-деловитой. Она сказала:
- Милый Вовочка, я завтра, самое позднее - послезавтра, помру. Не возражай, я это чувствую и жду конца как избавления от моей отвратительной жизни. Но у меня есть последнее желание. Именно - желание. Однако если ты намереваешься жить на свете без меня - можешь его не исполнять. Я ничуть не обижусь...
- Нет! - вскричал я страстно, ни на мгновенье не усомнившись в правильности скорого выбора. - Я и туда последую за тобой!
И мы безоглядно отдались последней нашей страсти прямо в присутствии угрюмых соглядатаев, и это присутствие нас только дополнительно распаляло...
Да-да, именно так, вы всё правильно поняли. Я обречён, и мне уже немного осталось. По вашим глазам я вижу, что вам не по себе, но вы мужественный и великодушный человек. Должен сказать, что я не много таких встречал. И встречал только в России...
Не бойтесь, я не сделал сегодня ничего такого, чтобы вам навредить. Я за этим строго слежу. И ещё - каплю терпения, ибо я почти закончил...
Когда моя возлюбленная умерла, я засунул её переполненное грехом, но ставшее почти невесомым тело в топку и сжёг без особого труда. Кожа да кости - хорошее топливо. Потом я положил немного пепла в баночку от кофе, пистолет бросил в топку, чтобы им никто никогда не смог пользоваться, и ушел в ту сторону, где садилось солнце.
И вот я здесь. И мне осталась последняя сотня километров. Там, в Челябинске, я приду к дяде Льву Семёновичу, и он, не сомневаюсь, с радостью от меня откупится. Ведь я попрошу немного. Лишь бы одеться по-человечески и улететь на более-менее законных основаниях. Куда б вы думали?
В Землю Обетованную, вот куда. Я решил, что должен умереть там, в центре мира, где сходятся в точку все человеческие страдания и упования за тысячи лет.
Я там умру, и прах моей возлюбленной смешают с моим прахом. Не смейтесь, может быть, я тем самым увеличу число вечных символов человечества..
Между тем почти рассвело. Порядочные рыбаки уже давно занимаются делом. А я лежу, укутавшись в покрытый обильной росой полушубок, и как-то не слишком сожалею с пропавшей рыбалке, словно не ради нее притащился сюда за сто с лишком километров
Я жду, что непостижимый Вова Брегман скажет ещё что-то, но он молчит и молчит. И я начинаю осознавать, что его фантастическая история действительно окончена...
- Володя, а где банка?
- Вот она, - он достаёт из-за пазухи жестянку из-под паршивенького «Пеле». Таких полно на любой помойке и в любом киоске.
Но, разумеется, у меня не поворачивается язык попросить предъявить содержимое. Да и что бы это доказывало.
- Как же ты - до Челябинска?
- Подумаешь - сто кэмэ
- А а Израиль? Тебя же не пустят со СПИДом.
- Как-нибудь извернусь. С моим-то опытом...
- И то...
Мы одновременно поднимаемся, я подбрасываю в костёр хворост и ставлю чайник, но на моё предложение попить напоследок чайку следует вежливый, но твёрдый отказ. Спешить парню, конечно, особо некуда, у него ж вечность впереди, но если всё до последнего славо сказано, так что ж...
И мы расстаёмся. Без традиционного в подобных случаях рукопожатия. Это получается как то само собой, но ведь я старше и должен был бы, по идее, первым...
Впрочем, неловкость мучает меня недолго. Пора завтракать, но прежде надо как следует и с мылом сполоснуть в озере руки...
Разумеется, похожую историю доводилось мне читать. Не исключено, что Вовке Брегману - тоже. А люди с причудливой судьбой горазды на фантастические россказни...
Да ещё одна хорошая знакомая, «еврейский вопрос» изучавшая не по учебникам, уверяла, что евреи к безрассудной любви не склонны, чем, в частности, и спасаются уже не одну тысячу лет. Но всё же, полагаю, - услышанное-таки заслуживает быть преданным бумаге вне зависимости от степени достоверности. Не затем, чтобы, как говорится, «раздвинуть горизонты», а затем, чтобы просто напомнить...