Ту сферу археологии, которая занимается изучением античных цивилизаций – древнегреческой и римской, – традиционно принято именовать классической археологией.[1] Из всех разделов археологической науки именно этот имеет самый почтенный возраст, исторически именно он возник первым. Можно даже сказать, что его истоки в какой-то степени лежат в самой античной эпохе, когда спорадически проводились раскопки.

Так, еще в начале VI в. до н. э. (более двух с половиной тысячелетий назад!) по инициативе выдающегося афинского государственного деятеля Солона были раскопаны древние могилы на острове Саламин. Зачем это потребовалось делать? Саламин был спорной территорией между Афинами и соседними Мегарами, оба города предъявляли на него претензии, неоднократно вели войны. Как афиняне, так и мегаряне, естественно, искали аргументы в свою пользу.

А раскопки, проведенные Солоном, показали: древние жители острова хоронили своих умерших по афинскому, а не по мегарскому обряду. Следовательно, были выходцами из Афин. Иными словами, вступало в силу так называемое историческое право. Когда афино-мегарский спор был вынесен на третейский суд, арбитры приняли довод Солона во внимание и передали Саламин Афинам.

Но, конечно, если Солона и можно назвать «первым археологом», то все-таки ясно, что им двигали политические, а не научные мотивы. Временем же зарождения классической археологии как научной дисциплины следует считать эпоху Возрождения. И это не случайно: ведь европейский Ренессанс, как известно, характеризовался резким возрастанием интереса к античности.

Разумеется, на первых порах археологические знания находились в зачаточном состоянии. Раскопки тогда еще не проводились; прибегали только к изучению и описанию тех античных памятников, которые не были скрыты землей. Например, в первой половине XV в. итальянский купец и гуманист Кириако из Анконы совершил путешествие в Грецию, находившуюся под турецким владычеством. Он видел Акрополь в Афинах, руины Дельфийского храма и многое другое, а затем подробно рассказал обо всем этом в своих записках.

Большой вклад в становление классической археологии внесла практика коллекционирования. Любители антиквариата активно собирали добываемые разными путями предметы античного происхождения: монеты, геммы (резные камни), статуи, надписи на каменных плитах и др. Артефакты из этих коллекций вводились в научный оборот, исследовались учеными.

В частности, именно с описанием и изучением коллекций «антиков» была во многом связана деятельность великого немецкого искусствоведа и археолога Иоганна-Иоахима Винкельмана (1717–1768).[2] Винкельман значительную часть жизни провел в Италии, где доступ к античным памятникам был, понятно, намного легче, чем в его родной Германии. Его труды оказали колоссальное влияние на представления европейцев об античности. Именно Винкельман провозгласил древнегреческое искусство высшим достижением культурной истории человечества, выделил в качестве его главных черт «благородную простоту и спокойное величие».

В XVIII в., когда жил Винкельман, археологические раскопки уже проводились, но тогда еще только в Италии, а не в Греции, то есть они давали в основном материал по истории Древнего Рима. Даже и сам Винкельман изучал древнегреческую скульптуру не по оригиналам, а по римским копиям, поскольку только они ему и были доступны.

В следующем столетии ситуация изменилась. Уже в его начале Греция освободилась от турецкого владычества, стала независимым государством. Да и в самой Турции власти стали более терпимо относиться к прибывавшим в страну европейским ученым, позволяли им проводить исследования. Таким образом, подлинное начало археологического изучения Древней Греции имело место именно в XIX в.

Из крупных археологов этого периода большинству читателей, несомненно, лучше всего известно имя Генриха Шлимана (1822–1890). Ведь именно он открыл руины Трои, первым раскапывал древние Микены… Однако нужно сказать, что Шлиман, бизнесмен по своей основной специальности, смог (в том числе с помощью умелой саморекламы) сделать свои раскопки событием сенсационным, таким, о котором писали на первых страницах ведущие газеты мира. Собственно же научные достоинства этого самоучки, не получившего систематического образования, были более чем скромными. Не обладая археологической компетенцией, он исследовал памятники «как попало», допуская грубейшие ошибки. Лишь со временем ему пришла мысль о том, чтобы пригласить себе в сотрудники профессионального ученого – Вильгельма Дёрпфельда.

Справедливости ради следует сказать, что в XIX в. вполне уже умели вести и правильные, квалифицированные научные раскопки. Именно так работали немецкая археологическая экспедиция в Олимпии, основанная Эрнстом Курциусом, французская экспедиция в Дельфах.

На протяжении значительной части XX в. самые громкие археологические открытия были связаны с самой ранней эпохой древнегреческой истории, с доантичными цивилизациями бассейна Эгейского моря. Можно упомянуть многолетние раскопки Артуром Эвансом Кносского дворца на Крите; повторное изучение Трои Карлом Блегеном, в результате которого удалось наконец воссоздать археологическую историю города, и обнаружение тем же ученым в Пилосе архива глиняных табличек с надписями слоговой письменностью; работы Спиридона Маринатоса на острове Фера – очаге природной катастрофы, погубившей критскую культуру, и др.

А вот в последней трети недавно истекшего столетия выявилась новая тенденция, существующая и поныне: воистину «передним краем» классической археологии становится изучение истории и цивилизации эллинов первой половины I тысячелетия до н. э. Это так называемая ранняя Греция, включающая в себя несколько периодов: «Темные века», геометрический и архаический периоды. Именно на этом поприще в основном работают крупнейшие классические археологи наших дней: Энтони Снодграсс,[3] Иан Моррис,[4] Джон Николас Колд-стрим,[5] Джон Бинтлифф,[6] Джон Кэмп[7] и др. В результате всё более обширными и подробными становятся наши знания об этой эпохе, скудно освещенной в письменных источниках и поэтому ранее остававшейся малоизвестной. А ведь эпоха, о которой идет речь, исключительно важна: именно на ее протяжении, так сказать, Эллада становилась Элладой, выковывался облик античности. Очень большое значение, в частности, имели раскопки на Эвбее, в ходе которых выяснилось, что реальная роль этого острова на первых этапах формирования античного полисного общества была воистину огромной, о чем раньше даже и не догадывались.

Одним из «знамений времени» в классической археологии ныне является также увеличение значения недеструктивных методик – имеется в виду археологическое исследование без проведения раскопок, только путем очень тщательных разведок. Обо всем этом и о многом другом подробнее будет рассказано в дальнейших главах.

Бо́льшая часть перечисленных выше тенденций, имеющих место в археологическом изучении античности на современном этапе, связана с возникшим в 1970-х гг. течением «новой классической археологии». Его основателем является выдающийся исследователь Энтони Снодграсс. В дальнейшем к этому течению присоединился ряд других видных специалистов: И. Моррис, Дж. Бинтлифф, с некоторыми оговорками – Дж. Н. Колдстрим, Дж. Кэмп и др. Основные их работы указывались чуть выше.

Каковы основные методолого-теоретические устои данного научного направления? Его представители определяют свою позицию, если говорить кратко и, может быть, несколько упрощенно, следующим образом. Классическая археология в ее традиционном понимании была ближе к античной истории и другим дисциплинам, изучающим античность (в частности, к искусствоведению), нежели к остальным областям собственно археологической науки. Она являлась, можно даже сказать, одной из вспомогательных или специальных дисциплин антиковедения; ее в полушутку называли служанкой истории, а о классических археологах иронически говорили, что их дело – «статуи, храмы и надписи, атрибуция произведений искусства их творцам и реставрация шедевров для целей рынка».

С подобным положением и решилась покончить вышеупомянутая группа ученых. «Новые классические археологи» подчеркивают, что та сфера, в которой они работают, – не какая-нибудь вспомогательная дисциплина, а независимая наука, отрасль археологии, имеющая свои собственные права, в том числе право на собственный предмет исследования, на собственные методики, на собственные выводы. Иными словами, они как бы уходят из-под эгиды или патронажа историков.

Описанная ситуация несет в себе как «плюсы», так и «минусы». С одной стороны, археологи, занимающиеся античностью, стали гораздо ближе и теснее общаться со своими коллегами, изучающими первобытные общества, перенимать у них передовые методики, активнее пользоваться техническими достижениями точных и естественных наук, как отмечалось выше. С другой же стороны, отрыв археолога от историка-нарративиста – процесс вряд ли конструктивный. Им бы гораздо лучше работать в кооперации, поскольку нарративист, как правило, не способен полноценно интерпретировать данные археологических раскопок, а из археологов (даже классических) мало кто в должной мере знает древние языки.

Проиллюстрируем негативный эффект, о котором идет речь, хотя бы вот каким примером. Представители «новой классической археологии» очень активно обратились к исследованию так называемой «ранней», или «доклассической», Греции (до V в. до н. э.), особенно архаической эпохи. И они подчас пишут историю этого периода исключительно на основании археологических источников, а данные письменных попросту отбрасывают. На словах – потому, что не считают их достаточно достоверными (действительно, среди письменных источников немало поздних, не современных событиям), а на деле, возможно, и потому, что эти источники они не слишком хорошо знают. И ясно, что такой подход не идет на пользу реконструкции целостной комплексной картины жизни античного общества на том или ином этапе.

Оговорим, что в книге практически не будет затрагиваться археологический материал из Северного Причерноморья. Это делается вполне сознательно, поскольку именно вышеупомянутый регион античного греческого мира более чем достаточно освещен в отечественной исследовательской литературе. А нам все-таки хотелось бы привлечь внимание читателей к Элладе как таковой.

Также укажем, что – в плане хронологических рамок – мы завершаем работу IV в. до н. э. Эпоха эллинизма (III–I вв. до н. э.) в ней не освещается, поскольку автор не считает себя достаточно компетентным специалистом применительно к этому периоду истории Древней Греции (во всяком случае, в России были и есть гораздо более крупные специалисты данного профиля).

Общие вопросы античной археологии как научной дисциплины изложены в пособиях В. Д. Блаватского и И. Т. Кругликовой.[8] Для более основательного знакомства с новейшими подходами и проблемами классической археологии в ее взаимоотношениях с другими разделами антиковедения можно рекомендовать два недавно опубликованных коллективных труда.[9] Из работ, посвященных истории классической археологии, не утратила интереса увлекательно написанная книга А. И. Немировского,[10] выдержавшая несколько изданий; более подробное, проблемно ориентированное изложение важнейших страниц этой истории с древнейших времен и до современности можно найти в труде Л. С. Клейна.[11] Основные линии развития классической археологии в культурно-историческом и политическом контексте XIX–XX вв. рассмотрены в книге С. Дайсона.[12] В числе новейших обобщающих трудов по греческой части классической археологии стоит обратиться прежде всего к капитальному труду Дж. Бинтлиффа,[13] а также к монографиям М. Шенкса,[14] К. Ми.[15] О «новой классической археологии» можно получить наиболее адекватное представление из работ основателя этого направления – Снодграсса (о которых упоминалось выше, да и в дальнейшем не раз будет говориться).

Солон

Кириако из Анконы

И.-И. Винкельман

Э. Курциус

Г. Шлиман

В. Дёрпфельд

А. Эванс

К. Блеген

С. Маринатос

Бассейн Эгейского моря (Эгеида) – в полном смысле слова колыбель европейской истории. Именно на его побережьях и островах возникли первые в Европе цивилизации.[16] До недавнего времени их обозначали общим термином «крито-микенская цивилизация». Однако термин этот неточен и на сегодняшний день может считаться устаревшим. Речь следует вести не об одной, а именно о нескольких цивилизациях и культурах, существовавших в древнейшую эпоху в данном регионе и потому называемых «эгейскими». Они были созданы различными народами, имели в своей исторической судьбе как общие черты, так и особенности, достигли неодинакового уровня развития.

От всех этих культур сохранилось не столь уж и много материала, позволяющего полноценно исследовать их. Причем в основном этот материал получен именно в результате археологических раскопок. Самые ранние из культур Эгеиды вообще известны исключительно по данным археологии.

Причины такого положения дел заключаются в следующем. У греков, впоследствии живших в Эгейском регионе, сохранились лишь самые смутные воспоминания о своих предшественниках. Да и те в основном приобрели со временем мифологизированную, то есть сильно искаженную, форму. Изучать историю, скажем, древнейшего Крита или Трои по эллинским легендам весьма затруднительно, поскольку почти невозможно отделить истину от мифа. С другой стороны, письменные свидетельства, современные самой интересующей нас эпохе (и тем самым несравненно более достоверные), появляются только ближе к ее концу. Да к тому же они в принципе немногочисленны и не слишком информативны: освещают только отдельные аспекты жизни некоторых эгейских обществ. Речь идет прежде всего о глиняных табличках из Пилоса и Кносса (подробнее о них еще будет сказано ниже) и о документах из хеттского государственного архива. Кстати, ведь и все эти памятники тоже были открыты в ходе раскопок.

Итак, роль археологии для исследования ранних эгейских культур просто невозможно переоценить. А поскольку археология – научная дисциплина более молодая, нежели традиционная история по письменным источникам, то и культуры эти, естественно, стали изучаться позже, чем сменившая их античная греческая цивилизация. Как следствие, они в целом известны гораздо хуже, к ним не столь часто было привлечено внимание ученых и тех, кто просто интересуется прошлым.

И все-таки они заслуживают специального рассмотрения. Заслуживают уже хотя бы потому, что на их корнях выросло потом прославленное «греческое чудо», родился неповторимый мир классической Эллады. Хотя позднейшую, полисную Грецию ни в коей мере не следует рассматривать как простое продолжение эгейских цивилизаций. Ее отделяет от них историческая «лакуна», разрыв преемственности, и она развивалась во многом особыми путями, непохожими на пути непосредственно предшествовавших ей обществ.

Первые очаги высокой культуры складываются в бассейне Эгейского моря в III тысячелетии до н. э. Это – весьма ранняя эпоха. Достаточно напомнить, что как раз в это время в долине Нила возводились великие пирамиды, а, скажем, такой знаменитый древний город, как Вавилон, просто еще не существовал.

Греки тогда не пришли еще на впоследствии столь хорошо обжитые ими берега. В качестве творцов культуры выступали другие, догреческие народы Эгейского региона. Об этих народах, об их этнической и языковой принадлежности почти ничего неизвестно даже специалистам. Сохранились лишь названия некоторых этносов – пеласги, лелеги и др. Но далеко не всегда даже можно точно приурочить тот или иной народ к конкретной области обитания.

Для развития эгейских культур III тысячелетия до н. э. характерен ряд важных черт, появившихся впервые и прослеживающихся на археологическом материале. Назовем некоторые из них. Сформировались новые навыки ремесленного производства: изготовление глиняных сосудов на гончарном круге, строительство домов и крепостных стен из кирпича-сырца и камня, первые робкие шаги металлообработки, начало судостроения. Достаточно быстро росла численность населения. В обществе возникало имущественное расслоение. Активизировались торговые связи как внутри региона, так и за его пределами. Делала первые успехи урбанизация, складывались протогорода. Весьма высокого уровня достигли некоторые виды искусства.

И все же эти культуры нельзя еще назвать полноценными цивилизациями. В частности, в них отсутствовала письменность – важнейший признак, отделяющий настоящую цивилизацию от всего, что ей предшествует. Не вполне ясно, сложились ли уже в Эгеиде III тысячелетия до н. э. правильные государственные структуры: скорее нет, чем да.

Просуществовали почти все эти культуры довольно недолго, а потом они, за редкими исключениями, по различным причинам пришли в упадок и не имели прямого продолжения. В любом случае они были лишь разрозненными островками относительно высокого уровня общественного развития на фоне окружающего варварства. Иногда их называют «несостоявшимися цивилизациями». Нам кажется уместным определить их как «протоцивилизации», своего рода промежуточный этап на пути от первобытности к цивилизованному образу жизни.

О каких же культурах идет речь? Одна из самых ярких среди них – кикладская протоцивилизация, возникшая на островах Кикладах в центральной части Эгейского моря (острова Мелос, Сирос, Кеос и др.). Ее расцвет пришелся примерно на 2700–2200 гг. до н. э. Народ, создавший ее, неизвестен.

Кикладцы не достигли крупных успехов в монументальном строительстве. Для них характерны небольшие неукрепленные поселки со скромными каменными постройками. Зато жители островов опередили прочие культуры тогдашней Эгеиды в ряде других отношений. Высокоразвитыми были их ремесла: керамическое производство, обработка камня и особенно судостроение. Корабли кикладцев (строго говоря, большие лодки) были гораздо совершеннее, чем у всех их соседей, и могли совершать плавания не только в ближайших окрестностях, но и, похоже, за пределы Эгейского моря.

Исключительно оригинальным явлением художественной жизни древнего Средиземноморья стало кикладское искусство. По словам видного исследователя догреческих цивилизаций Эгеиды Ю. В. Андреева, «в сравнении со своими ближайшими соседями по эгейскому региону… кикладцы способны произвести впечатление утонченных эстетов и аристократов духа».[17] Необходимо особенно отметить скульптуру, самыми известными произведениями которой являются так называемые кикладские идолы. Это мраморные статуи и статуэтки различного размера – от миниатюрных до 1 метра и выше. Памятники, о которых идет речь, еще несут на себе несомненные черты примитивизма, но при этом отличаются изяществом исполнения, плавностью, «текучестью» линий. Парадоксальным образом они напоминают скульптуры некоторых мастеров европейского авангарда ХХ в. Собственно, на творчество этих последних оказало определенное влияние открытие археологами «кикладских идолов». Так шедевры чрезвычайно древней эпохи неожиданно оказались созвучными духу нашего времени.

Ближе к концу III тысячелетия до н. э. кикладская протоцивилизация прекратила существование. Произошло это в силу до сих пор не выясненных наукой причин. Кажется, говорить о каком-то внешнем вторжении, о военном поражении не приходится. Факторы упадка, видимо, были главным образом внутренними. Может быть, преждевременное исчерпание творческого потенциала? Создается впечатление, что кикладцы, в ходе слишком уж бурного и интенсивного по тем временам прогресса очень сильно обогнав окружающие регионы, в дальнейшем не могли поддерживать тот же темп развития. Они, так сказать, устали, рано состарились и сошли в небытие. В любом случае, это – только догадки и предположения. Перед нами одна из «загадок истории».

Еще один очаг ранней, но высокой культуры сформировался на северо-востоке Эгеиды. Главным центром здесь, несомненно, следует назвать всем известную Трою, которая находилась в Малой Азии, в районе проливов, соединявших Эгейское море с Черным. Троя тоже возникла еще в III тысячелетии до н. э. и впоследствии переживала периоды как расцвета, так и упадка. Неоднократно подвергаясь разрушению и вновь возрождаясь (видимо, при этом менялся и этнический состав населения), она оставалась значительным центром вплоть до окончательного поражения в Троянской войне начала XII в. до н. э., но, впрочем, не погибла полностью (хотя и очень сильно пострадала) даже в результате этого конфликта.

Троя была богата и славилась искусными мастерами. Свидетельство этого – в изобилии найденные при ее раскопках драгоценности из золота, серебра, редких камней. Например, сразу обращают на себя внимание своей изысканной формой и необычным голубоватым цветом уникальные боевые топоры из лазурита – минерала, добывающегося только в горах Афганистана. Вот какими далекими, получается, были торговые связи древних троянцев!

Эти топоры, несомненно весьма дорогостоящие, вряд ли использовались в сражениях; скорее они были декоративными или использовались в религиозных церемониях. Однако сам факт наличия оружия из камня говорит о том, что Троя на протяжении значительной части своей истории являлась еще культурой позднего каменного века (точнее, энеолита).

Мощные оборонительные стены, окружавшие город, говорят о большой силе властных структур. Однако при этом Троя на протяжении всей своей длительной истории так и не имела письменности. Судя по всему, цивилизация в полном смысле слова в ней так и не смогла сформироваться, она осталась на стадии протоцивилизации.

Несколько менее яркое и, так сказать, более «провинциальное» впечатление производит догреческая протоцивилизация юга Балканского полуострова, то есть самой будущей Эллады. Создателем этой культуры был, судя по всему, народ пеласгов (индоевропейского происхождения). Ее наиболее значительное и лучше всего изученное поселение – Лерна на северо-востоке Пелопоннеса. Интересно, что Лерна вошла в позднейшую греческую мифологию: с ней связано сказание об одном из двенадцати подвигов Геракла – поединке героя с ужасной Лернейской гидрой.

Раскопки показали, что Лерна была довольно крупным поселком (хотя все-таки еще не городом). В ее центральной части располагалось большое, монументальное здание (25 × 12 м в плане), условно названное в науке «Домом черепиц». Что это было – дворец правителя, святилище или постройка какого-нибудь иного назначения? На этот вопрос пока нет однозначного ответа. Вообще в истории древнейшей Эгеиды «белых пятен» еще едва ли не больше, чем достоверно известных фактов.

К концу III тысячелетия до н. э. и эта пеласгическая протоцивилизация тоже внезапно погибла. Но в данном случае причины гибели все-таки можно определить с известной степенью достоверности. Скорее всего, поселения пеласгов были разрушены греками, которые как раз тогда начали отдельными волнами переселений приходить на свою новую родину.

Итак, почти все ранние культуры бассейна Эгейского моря одна за другой прекратили существование. Но было одно чрезвычайно значимое исключение. Речь идет о культуре, сложившейся на острове Крит. Она возникла тоже в III тысячелетии до н. э., но на первых порах отставала от своих быстрее развивавшихся соседей – протоцивилизаций, созданных кикладцами, троянцами, пеласгами.

Однако в дальнейшем ситуация изменилась. Критская культура оказалась долговечнее остальных (может быть, здесь сыграло свою роль отдаленное, изолированное положение острова, труднодоступного для внешних вторжений). Более того, в первой половине II тысячелетия до н. э. она достигла своего высшего расцвета, выдвинулась на ведущее место в Эгеиде и первой во всем этом регионе перешла на ступень настоящей, полноценной цивилизации. В науке эту древнейшую критскую цивилизацию обычно называют минойской – по имени Миноса, легендарного царя Крита.

Соответственно, придумали ученые и условное наименование для народа, обитавшего тогда на острове и создавшего там цивилизацию. Этнос, издревле населявший Крит, называют минойцами. А каково было самоназвание этих критян – неизвестно. Минойцы не являлись индоевропейцами; их язык до сих пор не расшифрован, удалось установить значение лишь отдельных слов.

Существует общепринятая археологическая периодизация истории минойской цивилизации:

– раннеминойский период (РМ) – XXX–XXIII вв. до н. э.;

– среднеминойский период (СМ), или период старых дворцов – XXII–XVIII вв. до н. э.;

– позднеминойский период (ПМ), или период новых дворцов – XVII–XII вв. до н. э.

Крит – длинный гористый остров, замыкающий с юга вход в Эгейское море. Он представлял собой естественный форпост Европы, выдвинутый в сторону Восточного Средиземноморья. Здесь уже с глубокой древности скрещивались морские пути, соединявшие Эгеиду с Малой Азией, Сирией и Северной Африкой. Культура Крита испытала значительное влияние цивилизаций Ближнего Востока – Египта, Месопотамии и др. Повлияла на ее развитие (на самом раннем этапе) также и соседняя кикладская культура эгейских островов.

На Крите раньше, чем в материковой Греции, начали пробиваться ростки цивилизации. В III тысячелетии до н. э. было постепенно освоено производство меди, а затем и бронзы: Крит перешел из каменного в бронзовый век. Основой земледелия стала знаменитая «средиземноморская триада», которая впоследствии господствовала в сельском хозяйстве всего античного мира. В триаду входили зерновые культуры (главным образом пшеница и ячмень), виноград и оливы. В эту же эпоху на Крите стал известен гончарный круг, что позволило добиться большого прогресса в производстве глиняной посуды, в том числе расписной. Критяне овладели искусством мореплавания и начали осваивать близлежащие острова.

Все эти перемены способствовали росту населения, появлению большого количества новых поселений. В критском обществе начался процесс расслоения, выделилась прослойка знати (вожди и жрецы). Появились рабы (в основном из пленных чужеземцев), хотя их было очень немного. Усложнившиеся потребности общества привели к возникновению письменности. Наконец, на рубеже III–II тысячелетий до н. э. образовались первые государства.

Городов в нашем понимании слова на Крите, как считают многие ученые, не было. Их роль играли дворцы, являвшиеся административными и религиозными центрами. Поэтому критские государства часто называют «дворцовыми царствами».

В каждом огромном дворце жили тысячи, а то и десятки тысяч человек: правитель, жречество, придворная знать, многочисленная прислуга и ремесленники. Остальное население – крестьяне, занимавшиеся земледелием, – обитало в небольших деревнях, разбросанных в окрестностях дворцов (следы таких деревень тоже обнаружены археологами). Жители деревень доставляли во дворец скот, зерно, вино, масло и другие продукты. Дворец превращался, таким образом, в колоссальный склад самых различных припасов.

Вряд ли крестьяне делали это только в силу грубого принуждения. Несомненно, религиозные чувства заставляли их почитать дарами главную святыню государства – дворец. Не менее важно, что в случае голода или стихийных бедствий запасы продовольствия, скопившиеся во дворце, могли служить резервом для спасения народа от гибели.

Что же представляли собой знаменитые критские дворцы? Рассмотрим это на примере самого грандиозного из них – открытого Эвансом «дворца Миноса» в Кноссе, «Лабиринта» греческих мифов.

Это огромное строение впервые возникло около 2000 г. до н. э. Затем оно неоднократно расширялось и перестраивалось после землетрясений, происходивших на острове в среднем раз в 50–60 лет. В результате особенно сильного землетрясения, случившегося около 1700 г. до н. э., дворец сильно пострадал, но вскоре был восстановлен с еще большим великолепием. До этой реставрации его принято называть старым дворцом, а после нее – новым дворцом. Интересно, что аналогичные события точно тогда же случились и в истории других критских дворцовых сооружений (в Фесте, Маллии).

При каждой перестройке новые помещения добавлялись к старым, комнаты как бы нанизывались одна на другую, образуя анфилады. Отдельно стоящие постройки постепенно сливались в единый жилой массив. Некоторые его части были двух-, трех- и даже четырехэтажными. От всего этого планировка здания стала необычайно сложной, запутанной и живописной. Иными словами, «лабиринтообразность» Кносского дворца – результат веков строительной деятельности, а не чьего-то сознательного плана.

Внутри дворца жилые и хозяйственные помещения, внутренние дворики, коридоры, лестницы располагались без всякой видимой системы. Однако все они концентрировались вокруг большого прямоугольного двора, расположенного в центре дворца. Двор использовался, видимо, для культовых целей. Возможно, в нем проводились ритуальные игры со священными быками.

Дворец был снабжен всем необходимым для спокойной и удобной жизни его обитателей. В нем, наверное, можно было жить, годами не выходя наружу! Имелись даже водопровод и канализация. Нижний, цокольный этаж занимали обширные кладовые для хранения съестных припасов: там находились ряды почти полностью вкопанных в землю пифосов – огромных (в человеческий рост и больше) глиняных сосудов, соответствующих нашим бочкам. Здание в его многоэтажных частях пронизывали сверху вниз световые колодцы, по которым в нижние этажи поступали свет и свежий воздух.

Археологи обратили внимание на то, что многие помещения дворца явно использовались для религиозных обрядов и церемоний. В сущности, все сооружение было огромным святилищем, дворцом-храмом. Все его обитатели, включая самого правителя, выполняли различные жреческие обязанности.

В том, что Кносское государство являлось монархией, ни у кого не возникает сомнения. Во дворце Эвансом был раскопан даже тронный зал с царским троном у одной из стен; с обеих сторон от трона застыли, как бы охраняя его, изображения грифонов – мифологических существ, львов с птичьими головами. Но конкретная форма критской монархии неясна. Многие ученые, начиная с самого Эванса, считают, что на Крите имел место такой специфический вид царской власти, как теократия – священная монархия: правитель одновременно являлся не только светским главой государства, но и верховным жрецом. Более того, сама особа царя считалась сакральной, «простым смертным» было запрещено даже лицезреть его. Вся жизнь монарха была настоящим религиозным ритуалом; он не жил, а священнодействовал.

Еще одна очень интересная черта критских дворцов заключается в том, что они не имели оборонительных укреплений. Это уникальный случай в истории древности! Видимо, жители острова чувствовали себя в полной безопасности от внешних врагов. Крит был надежно защищен волнами моря, а также более высоким уровнем развития своего общества по сравнению с близлежащими.

Религия населения древнейшего Крита (археологи делают свои заключения о ней на основе открытых в ходе раскопок культовых памятников) была, безусловно, политеистической. Насколько можно судить, в центре религиозных воззрений стояло великое женское божество, Богиня-Владычица. Она почиталась в целом ряде ипостасей: и как благостная покровительница земледелия, и как грозная повелительница диких зверей, и как зловещая царица подземного мира.

Другим главным божеством минойцев был могучий и свирепый бог-бык, воплощавший разрушительные силы природы – землетрясения, бушующее море. Чтобы умилостивить его, критяне устраивали празднества, проводили в центральном дворе дворца крайне опасные акробатические игры со священными быками. Эти игры (тавромахия), как их изображают критские настенные росписи, в чем-то напоминали современную испанскую корриду и, не исключено, были ее отдаленным прообразом. Богу также приносились человеческие жертвы, причем жертвоприношения совершал, очевидно, жрец в маске быка – отсюда миф о Минотавре.

В начале II тысячелетия до н. э. на Крите появилась письменность. Вначале она была иероглифической, но уже вскоре было создано так называемое слоговое письмо, в котором знак передает один слог речи. Критская слоговая письменность («линейное письмо А») до сих пор не поддалась однозначной расшифровке, поскольку неизвестен язык критян. Впрочем, уже твердо установлено, что найденные археологами глиняные таблички с надписями этим письмом представляют собой в основном документы хозяйственной отчетности. Литература на минойском Крите, видимо, еще не сложилась.

Очень высокого уровня достигло критское искусство, для истории которого, как обычно, археология дает особенно много. О мастерстве архитекторов можно судить по самим грандиозным дворцам. Скульпторы изготовляли изящные фаянсовые статуэтки, изображавшие богов и – особенно часто – богинь. В частности, весьма распространен был следующий сюжет: Богиня-Владычица со змеями в обеих руках.

Критская живопись – одно из самых поразительных художественных достижений древности. Внутренние покои дворцов были украшены настенными фресковыми росписями. Главные особенности этой живописи – обостренное чувство цвета, приводившее к богатству колоритов и оттенков, и замечательный динамизм, умение передавать движения. Некоторые из фресок изображают сцены из жизни природы – растения, птиц, морских животных. На других запечатлены люди: стройные, загорелые, широкоплечие мужчины в набедренных повязках и женщины в широких юбках и тугих корсажах с очень глубоким вырезом, полностью открывавшим грудь. Что бы ни изображали критские художники – религиозные обряды, игры с быками, морскую экспедицию, – они прибегают к извилистым, гибким линиям контуров, ярким и сильным цветам. Их искусство буквально ласкает взгляд зрителя.

Обращает на себя внимание тот факт, что все искусство минойского Крита отличалось безмятежностью и жизнерадостностью сюжетов. Тематике этого искусства совершенно чужды кровавые сцены войны и охоты, излюбленные многими народами мира. Возможно, здесь отразился характер критян-минойцев.

Те же черты присущи и критской вазописи. Здесь сразу необходимо отметить, что изучение расписной керамической посуды имеет колоссальное, мало с чем сравнимое значение для археологов, какими бы эпохами и культурами они ни занимались. Именно наблюдение над эволюцией вазописных стилей на сосудах, обнаруженных в ходе раскопок, позволяет ученым устанавливать сравнительную и абсолютную хронологию открытых археологических памятников и комплексов, то есть датировать их. Как нам предстоит еще увидеть в дальнейших разделах, часто рубежи между стилями росписи берутся за основу при выработке археологической периодизации истории той или иной культуры.

Первый великий стиль минойской вазописи принято условно называть стилем камарес – по современному критскому селению Камарес, поскольку в пещере близ него были впервые найдены сосуды этого стиля. Они датируются XX–XVIII вв. до н. э., то есть среднеминойским периодом. Вазы стиля камарес отличаются большим разнообразием форм и украшены многоцветным динамичным орнаментом, основу которого составляют пальметты, спирали, переплетающиеся полосы и т. п.

С XVII в. до н. э., в позднеминойский период, имеет место широкий спектр различных стилей, среди которых, пожалуй, наиболее характерен и зрелищен морской стиль: изготовленные в нем вазы несут изображения обитателей подводного мира. Привлекают внимание, например, весьма натуралистично выполненные осьминоги, как бы охватывающие сосуд своими щупальцами.

Во второй половине XV в. появляется дворцовый стиль. В нем, с одной стороны, впервые в критской вазописи начинают встречаться изображения людей. Но, с другой стороны, уходит былой динамизм и полнокровность, уступая место более сухой и безжизненной стилизации. Возможно, это вызвано сменой этнического состава населения острова, связанной с катаклизмами, которые имели место как раз в эту эпоху (см. ниже).

В XVII–XVI вв. до н. э. критская цивилизация достигла своего высшего подъема. В этот период, по археологическим данным, все «дворцовые царства» острова объединились в единое государство со столицей в Кноссе. Неясно, произошло ли это посредством завоевания или мирным путем (последнее более вероятно).

По всему Криту была проложена сеть широких дорог, ведших к Кноссу. Ввели единую систему мер и весов – археологами открыты относящиеся к этой эпохе каменные гири стандартного веса; появились первые прообразы денег – большие (почти 30 кг) бронзовые слитки в форме растянутой бычьей шкуры. Сам Кносский дворец стал в это время особенно огромным и роскошным. Возможно, именно тогда на Крите правил легендарный Минос, если он был реальной личностью. Впрочем, есть мнение, что «минос» – вообще не личное имя, а титул критских царей (как, например, «фараон» – титул правителей Египта).

По преданиям, Минос создал мощный флот и установил критское господство над всем Эгейским морем, его островами и побережьями (талассократию). Жители этих территорий платили в Кносс дань. Критяне плавали по всему Средиземному морю. Археологи обнаружили места их корабельных стоянок в Италии и даже Испании. Завязались оживленные торговые и дипломатические отношения с Египтом и городами Сирии; наличие этих контактов тоже прослеживается по «перекрестным» археологическим находкам (то есть, например, египетских изделий на Крите, а критских – в Египте и т. п.). Одним словом, Крит стал крупной морской державой Восточного Средиземноморья.

Однако в середине XV в. до н. э. на безмятежный остров внезапно обрушилась какая-то катастрофа, приведшая к упадку цивилизации на нем. Характер этой катастрофы и по сей день остается предметом научных споров. Наиболее доказательной выглядит гипотеза, которую выдвинул греческий ученый Спиридон Марина-тос: произошло катастрофическое извержение гигантского вулкана на островке Фера (Санторин), примерно в 100 км к северу от Крита. Это было одно из самых грандиозных стихийных бедствий за последние несколько тысячелетий. Большая часть самой Феры была стерта с лица земли.

Общую картину катастрофы, сыгравшей роковую роль в истории минойской цивилизации, можно восстановить так. Одновременно с извержением на Фере на самом Крите произошло сильнейшее землетрясение. Через несколько секунд от эпицентра докатилась до Кносса и других критских дворцов мощная взрывная волна, усугубившая разрушения. А вскоре на северное критское побережье обрушились гигантские волны-цунами, достигавшие высоты в несколько десятков метров. Прославленный критский флот, царивший в Эгейском море, был уничтожен. Наконец, на Крит выпал вулканический пепел, покрывший землю толстым слоем. Земледелие и скотоводство на длительное время оказались невозможными. Селения лежали в развалинах.

Обескровленный остров стал легкой добычей завоевателей. Воспользовавшись бедственным положением критян, на него вторглись с материка греки, ранее находившиеся в зависимости от Крита и платившие ему дань. Местное население, деморализованное катастрофой и сильно уменьшившееся, не смогло оказать сопротивления. В полуразрушенных дворцах критских царей поселились греческие вожди, принесшие на остров новый образ жизни и новые, воинственные нравы. Они сразу начали бороться друг с другом. Видимо, в результате этой борьбы Кносский дворец еще через полвека окончательно погиб в огне пожара и больше уже никогда не восстанавливался. Со временем его руины ушли под землю, и память о «Лабиринте» сохранилась только в мифах.

Строго говоря, нарисованная здесь яркая картина гибели минойской цивилизации – не факт, а гипотеза. И нельзя сказать, что у нее совсем нет слабых сторон. В частности, неоднократно ставился вопрос: если от извержения вулкана так сильно пострадал Крит, то почему его последствия не ударили с той же силой по материковой Греции, которая находится лишь ненамного дальше от Феры? Может быть, на этот и другие вопросы вообще никогда не будет дан исчерпывающий ответ. Однако ничего более убедительного, чем концепция Маринатоса, наука на сегодняшний день, кажется, не предложила. И, во всяком случае, вулканическая катастрофа на Фере, несомненно, имела место, о чем говорят многометровые напластования лавы и пепла на острове.

Как бы то ни было, Крит в XV в. до н. э. был завоеван и заселен греками. Блистательная минойская цивилизация пришла в упадок и была полузабыта. Остров, бывший некогда крупнейшим очагом культуры, постепенно превратился в глухую провинцию эгейского мира. Главный очаг цивилизационного развития переместился севернее – в материковую Грецию, на юг Балканского полуострова.

Для истории материковой Греции (Эллады) III–II тысячелетий до н. э. также существует общепринятая археологическая периодизация, очень похожая на ту, которая выработана для цивилизации древнейшего Крита:

– раннеэлладский период (РЭ) – XXX–XXI вв. до н. э.;

– среднеэлладский период (СЭ) – XX–XVII вв. до н. э.;

– позднеэлладский период (ПЭ) – XVI–XII вв. до н. э.

Раннеэлладский период – это время существования в регионе догреческих (пеласгических и др.) культур, о которых уже говорилось выше. Остальные же два периода связаны уже с деятельностью греков; о них теперь и пойдет речь.

Начиная с конца III тысячелетия до н. э. в страну, получившую позже название Эллады, начали вторгаться с севера, из района Придунайской низменности, первые волны греков. На этом раннем этапе ведущую роль среди них играла племенная группа ахейцев. Поэтому первую греческую цивилизацию, существовавшую на протяжении II тысячелетия до н. э., обычно называют ахейской.

Догреческие пеласгические культуры юга Балканского полуострова были сокрушены греками. Местное население частью, видимо, было истреблено, частью смешалось с завоевателями. Несколько столетий, составляющих среднеэлладский период, длился застой и упадок, вызванный вторжением и войнами. Однако примерно с XVI в. до н. э., с начала позднеэлладского периода, в Греции возобновился и стал куда более интенсивным экономический и культурный подъем. В земледелии была освоена «средиземноморская триада». В сфере ремесла внедрилось изготовление бронзовых изделий, появился гончарный круг, развились навыки монументального каменного строительства. В военном деле важнейшим нововведением была боевая колесница с запряженными в нее лошадьми. Стали формироваться государственные образования, на первых порах еще довольно примитивные, но быстро прогрессировавшие.

Греки-ахейцы не могли не испытать сильного влияния гораздо более древней и развитой минойской цивилизации Крита. Критяне властвовали на море, и жители побережий материка вынуждены были признавать их верховенство. С Крита были заимствованы многие важные элементы ахейской культуры: некоторые религиозные культы, фресковая живопись, водопровод и канализация, фасоны одежды. Переняли греки у критян и письменность, приспособив ее к своему языку.

Крупнейшим центром ахейской цивилизации был город Микены на северо-востоке Пелопоннеса. Поэтому саму эту цивилизацию очень часто называют также микенской. Однако возникли и другие важные центры: Тиринф по соседству с Микенами, Пилос на юго-западе Пелопоннеса, Иолк на севере Греции (в области Фессалия), Фивы в Беотии и др. Уже тогда существовали столь прославленные в последующие эпохи Афины, но во II тысячелетии до н. э. они были еще второстепенным по размеру и значению городом.

Ахейская (микенская) цивилизация в период своего высшего расцвета охватывала значительную часть материковой Греции (кроме ее северо-восточных окраин) и многие острова Эгейского моря. Создав мощные флоты, тогдашние греческие государства развернули даже территориальную экспансию. Они перехватили инициативу из рук своих предшественников-критян, захватили и обжили сам Крит, а затем основали ряд поселений на западном побережье Малой Азии. Уже тогда возник Милет, ставший важнейшим центром греческой культуры в этом «заморском» регионе, будущей Ионии.

Наиболее известные имена в археологическом исследовании микенской цивилизации нами уже упоминались в другой связи: это Шлиман, который, завершив работы в Трое, в 1876 г. первым начал раскопки Микен и Тиринфа, и Блеген, с 1938 г. возглавлявший экспедицию в Пилосе, которая дала особенно значимые результаты. Благодаря усилиям этих и других ученых теперь можно многое сказать о самой ранней культуре, созданной греками.

Во II тысячелетии до н. э., как и позже, Эллада не представляла собой политического единства. Она делилась на отдельные «дворцовые царства», которые вели вполне независимое существование, часто вступая друг с другом в конфликты и войны. Микены были лишь самым сильным из этих царств, но все-таки недостаточно могущественным, чтобы диктовать свою волю остальным.

Таким образом, ахейская государственность, как и критская, концентрировалась вокруг дворцов. Остатки этих крупных построек были раскопаны археологами в Микенах, Тиринфе, Пилосе и ряде других раннегреческих центров.

Однако ахейские дворцы по ряду ключевых параметров существенно отличались от критских. Во-первых, они стояли не изолированно, а входили в состав городов. Во-вторых, они были значительно меньше критских по своим размерам. В-третьих, их планировка была более упорядоченной и симметричной, не столь хаотичной, как на Крите. Помещения ахейского дворца обычно группировались вокруг мегарона – обширного прямоугольного зала. В центре мегарона находился большой очаг, дым от которого выходил через отверстие в потолке; вокруг очага стояли четыре деревянные колонны, поддерживавшие крышу. Мегарон являлся центром дворца, тронным залом. Здесь царь пировал со своими приближенными, устраивал официальные приемы и т. п.

Наконец, важнейшим отличием ахейских дворцов от критских были их мощные укрепления. Эти дворцы – настоящие неприступные цитадели. Так, толщина стен дворца-крепости в Тиринфе («городе Геракла») достигала 17 метров. Они были сложены из огромных необработанных каменных глыб (так называемая циклопическая кладка). Внутри стен были устроены сводчатые галереи со складами оружия и провианта. Из крепости наружу вел потайной подземный ход. Вся система оборонительных сооружений была тщательно продумана.

Здесь перед нами, конечно, резкий контраст с мирной безмятежностью критян. Очевидно, ахейским владыкам было кого бояться: и не менее воинственных соседей, правителей сопредельных греческих царств, и, возможно, собственного народа.

Во главе каждого «дворцового царства» стоял монарх, носивший титул «анакт» («повелитель, владыка»). Второе место в системе государственного управления занимал лавагет («военачальник») – командующий вооруженными силами. Кроме них, в круг высшей дворцовой знати входили, насколько можно судить, жрецы главных храмов и высокие военные чины.

Следующую ступень после военно-жреческой аристократии занимало многочисленное чиновничество. В ахейских царствах существовала целая разветвленная бюрократическая армия, ведавшая исправным функционированием дворцового хозяйства. Территория государства была разбита на округа во главе с наместниками (коретерами). Наместникам подчинялись чиновники низшего ранга – басилеи, управлявшие отдельными деревнями. В состав бюрократии входили также писцы, курьеры, ревизоры, с помощью которых центральная администрация контролировала положение дел на местах.

Основанием этой хорошо организованной пирамиды власти было рядовое население – крестьяне и ремесленники. Формально они считались свободными (не рабами), но фактически находились в зависимости от дворца. Они облагались натуральными податями, должны были нести повинности, выполнять различные работы для безбедного существования высших слоев. Собственно, именно для контроля над их трудом и был создан развитый бюрократический аппарат.

Имелись в ахейских царствах и рабы, возможно, в довольно большом количестве. Источником их поступления были, скорее всего, войны. Во дворцах активно применялся рабский труд. Руками рабов, по большей части женщин и детей, выполнялись домашние работы: они мололи зерно, пряли, шили одежду и т. п. Рабов-мужчин было очень немного: иметь с ними дело было небезопасно. Поскольку оружие бронзового века было довольно примитивным, даже небольшой отряд рабов мог легко выйти из-под контроля надсмотрщиков.

Все эти данные о структуре ахейского общества, об основных социальных статусах – от анакта и лавагета до рабов – стали достоверно известны ученым после прочтения записей слоговой письменностью на глиняных табличках. Крупные комплексы таких табличек были найдены в двух ахейских центрах: вначале Эвансом в Кноссе (в слоях, относящихся к тому времени, когда Критом уже владели греки), а потом Блегеном в Пилосе. Некоторое время тексты на этих памятниках не удавалось прочесть специалистам, но в 1953 г. ахейская письменность была расшифрована английским ученым Майклом Вентрисом. Выяснилось, что в Пилосе был открыт настоящий дворцовый архив, где хранились документы хозяйственной отчетности. Писцы скрупулезно фиксировали, какие продукты и изделия поступили на склады дворца, какие и кому были выданы, сколько рабов выполняло ту или иную работу и т. д.

Свидетельства документов однозначно показывают, что в ахейских царствах сложилась система централизованной государственной экономики. Конечно, вряд ли дворцовое хозяйство охватывало полностью всю экономическую жизнь: крестьяне должны были иметь собственные небольшие участки. Тем не менее в целом первая греческая цивилизация существовала, безусловно, еще в рамках древневосточного пути развития. Ничего специфически античного, практически никаких намеков на будущий полис, на коллектив граждан мы в Элладе II тысячелетия до н. э. еще не встречаем.

Рядовые подданные не принимали никакого участия в управлении государством и были к нему, в общем, безразличны, воспринимая дворцовые структуры как грубую внешнюю силу. В сущности, дворцы и были именно такой силой. Они как бы тянули соки из собственной сельской округи, ничего не давая ей взамен. Достаточно высокое развитие ахейской цивилизации во многом основывалось именно на этом паразитизме. Разрыв между экономическим и культурным уровнем знати и народа наверняка был огромен.

Разумеется, не следует считать, что дворцовые структуры были совсем уж бесполезными для масс населения. Во всяком случае, на первых порах они должны были выполнять определенные перераспределительные функции: накапливавшиеся в них припасы в неурожайные годы могли служить для поддержки крестьян. Однако создается впечатление, что со временем ахейская верхушка приобрела гораздо более эксплуататорский характер, чем, например, критская. Уже мощные укрепления дворцов говорят о том, что отношения между знатью и народом в Микенах или Пилосе были отнюдь не такими идиллическими, как в минойском Кноссе.

Ахейские мореходы активно выходили за пределы Эгеиды, плавая по широким просторам Средиземноморья. Следы их поселений обнаружены в ходе раскопок от Южной Италии и Сицилии на западе до Кипра и Сирии на востоке. Греция стала достаточно заметной политической силой, вступала в интенсивные контакты с различными государствами.

Так, в египетских надписях упоминаются ахейцы. При раскопках Фив найдены предметы из далекой Вавилонии, что явно свидетельствует о наличии каких-то отношений. Особенно тесными были связи греков с могущественной Хеттской державой, находившейся в восточной части Малой Азии. В дипломатических документах открытого археологами хеттского государственного архива неоднократно упоминается страна под названием Аххиява. Несомненно, это – именно ахейская Греция, возможно, конкретно Микенское царство.

Отношения греков с другими народами далеко не всегда были мирными. Зачастую случались кровопролитные войны, крупнейшей и самой известной из которых была Троянская. Ныне уже почти никто не сомневается в том, что это историческое событие действительно имело место, а не является вымыслом Гомера. Крупный союз ахейских царств во главе с царем Микен Агамемноном (он, кстати, тоже упоминается в хеттских документах и, следовательно, был реальной личностью) осуществил крупномасштабную морскую экспедицию против Трои. После длительной осады город был взят и разрушен.

Троянская война, согласно преданиям о ней, длилась десять лет. Произошла она, по наиболее вероятной датировке, в 1190–1180 гг. до н. э. Предлагались, правда, и другие датировки, например 1240–1230 гг. до н. э. Уже античные историки не имели по этому вопросу единого мнения. Да и «круглая цифра» срока продолжительности войны – ровно десять лет – вызывает некоторые подозрения: такое обычно характерно для мифологизированных версий. Не исключено, что в действительности следует вести речь не об одной войне, а о целой серии отдельных вооруженных конфликтов, растянувшейся на много десятилетий. Судя по всему, и археологически фиксируются два разрушения Трои в позднеэлладский период.

Мифы считают причиной Троянской войны событие чисто личного характера – похищение троянским царевичем Парисом Елены, жены спартанского царя Менелая (брата Агамемнона). Однако в действительности из-за женщин, конечно, не начинаются войны. Подлинной, глубинной причиной явилось, скорее всего, стремление греков поставить под свой контроль Черноморские проливы, в районе которых как раз располагалась Троя. Захватить город было не так-то просто, поскольку он находился под покровительством хеттов. Однако именно на рубеже XIII–XII вв. до н. э. Хеттское царство было отвлечено внутренними проблемами и борьбой с внешними врагами. Хеттам в тот момент было не до троянцев; этим-то, судя по всему, и воспользовались ахейцы, проведя успешную военную акцию.

Религиозные воззрения ахейцев сложились под значительным влиянием критской минойской цивилизации. Главным божеством, насколько можно судить, была, как и на Крите, Богиня-Владычица. Впрочем, в религии микенской эпохи обнаруживаются уже и черты, сближающие ее с позднейшей религией классической Греции. В частности, в ахейских надписях упоминаются Зевс, Посейдон, Гермес, Дионис и другие боги, почитавшиеся в Элладе в последующие эпохи.

Слоговая письменность греков-ахейцев, созданная на основе критской, называется в науке «линейным письмом Б». Эта письменность, как уже упоминалось выше, была расшифрована М. Вентрисом, что позволило гораздо лучше понять многие стороны жизни ахейской цивилизации. Правда, письменность в то время использовалась еще исключительно в хозяйственных целях. Литература еще не сложилась. Однако существовало устное народное творчество. Именно во II тысячелетии до н. э. возникли многие греческие мифы, начали складываться эпические песни о деяниях героев, в особенности о Троянской войне, потрясшей воображение современников.

Высокий уровень зодчества и инженерного искусства виден в монументальных сооружениях ахейских дворцов-крепостей. Не менее грандиозными были порой гробницы царей. В более раннюю эпоху, с XVI в. до н. э., строились так называемые шахтные гробницы, то есть углубленные в землю. Затем начали возводиться купольные гробницы, гораздо более зрелищные. Крупнейшая из них находится близ Микен и датируется XIII в. до н. э. Она известна как «гробница Атрея», и, очевидно, эта атрибуция верна. Атрей – отец Агамемнона, предыдущий микенский правитель, судя по всему, лицо историческое: его имя тоже встречается в хеттских документах.

Это впечатляющее сооружение скрыто под искусственным курганом. Ведущий в него дверной проем высотой более 5 метров перекрыт сверху громадным каменным блоком (вес около 120 тонн). Внутри гробница представляет собой круглое помещение с высоким (13,5 метра) куполом, выложенным из великолепно отесанных плит и украшенным бронзовыми позолоченными розетками.

Настенная фресковая живопись ахейских дворцов имеет немало общего с критской. Но есть и существенные отличия. Насколько весело, миролюбиво и жизнерадостно минойское искусство – настолько воинственно, сурово и даже жестоко ахейское. Обращает на себя внимание обилие кровавых сцен войны и охоты. Именно военная тематика, пожалуй, была главной для греков микенской эпохи. Изображаются сборы на войну, парадные выезды на колесницах, сражения ахейских воинов с какими-то варварами, одетыми в звериные шкуры… Кроме того, ахейским мастерам недостает критского динамизма и многокрасочности. Их живопись более суха, строга, статично-монументальна.

Сказанное во многом относится и к микенской вазописи. Первоначально она развивалась под влиянием минойской и разделяла свойственный последней натурализм. Но постепенно – со времени дворцового стиля, который в Балканской Греции, как и на Крите, приходится на XV в. до н. э., – изображения, выполненные ахейскими вазописцами, становятся все более сухими, формальными и абстрактными, то есть налицо стилистическая деградация.

Очень высокого уровня достигла в Греции II тысячелетия до н. э. торевтика (художественная обработка металла). Не случайно в мифах Микены часто называются «златообильными». Археологи извлекли из микенских гробниц множество драгоценных изделий. Не исключено, правда, что часть этих предметов не была изготовлена на месте, а попала к микенским владыкам как военная добыча. Были найдены массивные золотые перстни, украшенные резьбой, диадемы, серьги, браслеты, золотая и серебряная посуда, великолепно украшенное оружие из дорогих металлов (мечи, кинжалы, даже панцири, целиком сделанные из листового золота), наконец, уникальные золотые маски, покрывавшие лица погребенных царей и довольно реалистично передававшие их индивидуальные черты.

Племена, жившие к северу от основных очагов ахейской культуры, в Македонии и Эпире, стояли на более низком уровне развития, не шагнув еще на стадию цивилизации и государственности. Однако, по археологическим данным, они уже были знакомы с употреблением металла, и их оружие не уступало микенскому. В этническом отношении эти племена были неоднородны: наряду с иллирийцами, фракийцами и др. важное место среди них занимала греческая племенная группа дорийцев.

В XII в. до н. э. весь мир этих племен по неясным науке причинам пришел в движение. Началось настоящее «великое переселение народов». Обитатели Северных Балкан снялись с насиженных мест и устремились на юг и восток, в соседние богатые и процветающие области, оставляя за собой развалины и пожарища. В результате этих передвижений пало могущественное Хеттское царство; еще более сильный Египет едва смог отбить от своих границ нападения северных племен («народов моря»).

Ахейская Греция оказалась лишь слегка затронута этим грандиозным переселением. Но и это стало для нее смертельным ударом. Почти все дворцы, как показывает материал раскопок, серьезно пострадали, некоторые были сожжены. Погибло множество людей; непоправимый ущерб был нанесен экономике. Затем пришельцы отхлынули из опустошенной страны обратно на север. В Греции остались только дорийцы и родственные им племена – греки, но непричастные к крито-микенской культуре. Они заселили почти весь Пелопоннес, часть Средней Греции. Побежденные ахейцы частью были оттеснены в суровые горные области (например, в Аркадию), частью порабощены завоевателями, частью бежали из страны.

На территории Эллады вновь пресеклись традиции государственности и цивилизации. Заглохла городская жизнь. Были утрачены даже многие основные производственные навыки: забыты секреты каменного строительства, фресковой живописи, исчезла письменность. По большей части прервались связи со странами Востока. В обстановке хаоса и разрухи кое-где еще доживали свой век последние островки ахейской культуры, но и они к концу XII в. до н. э. пришли в окончательный упадок.

Неизбежен вопрос: в чем же причина столь быстрого крушения блестящей ахейской цивилизации? Какими-то полудикими племенами были захвачены мощнейшие цитадели. Это давно уже удивляло ученых, и не случайно, что наряду с традиционной концепцией «дорийского вторжения» стали предлагаться и иные причины упадка.

Указывали, прежде всего, что нужно учитывать внутреннюю непрочность ахейских «дворцовых царств». Дворцы были только центрами потребления, расточавшими ресурсы страны. Основная масса населения не ощущала практически никакой общности с собственной государственностью и, соответственно, в трудную минуту не оказала ей никакой поддержки. Вполне можно представить себе даже ситуации, когда рядовые ахейские крестьяне помогали дорийским пришельцам разрушать ненавистные дворцы.

Способствовать непрочности ахейских государств должны были и постоянные междоусобные конфликты между ними, ослаблявшие всех участников, что было только на руку завоевателям. Некоторые ученые считают, что положение усугубили также какие-то стихийные бедствия, обрушившиеся на страну, например засухи и неурожаи, продолжавшиеся несколько лет подряд. Все чаще высказывается точка зрения, согласно которой «дворцовые царства» стали жертвами системного кризиса: они рухнули под тяжестью собственных социально-экономических и социально-политических структур, чрезмерно усложнившихся по меркам бронзового века.

Причины данного «цивилизационного краха», таким образом, могли быть многообразными, действовавшими в сочетании. Во всяком случае, ясно одно: микенская цивилизация оказалась в какой-то степени эфемерной. Стоило уничтожить правящую верхушку ахейских государств, и вся стройная пирамида власти развалилась, как карточный домик. «Дворцовые царства» прекратили существование: на их месте остался раздробленный мир сельских общин, из которых впоследствии выросли древнегреческие полисы.

В отечественной историографии археологией Греции III–II тысячелетий до н. э. наиболее углубленно занимался Ю. В. Андреев. Из указанных выше (прим. 1 к данной главе) его книг в монографии «Островные поселения Эгейского мира в эпоху бронзы» освещаются кикладская и близкие к ней протоцивилизации, а «От Евразии к Европе» – это посмертно изданный обобщающий фундаментальный труд, в котором наибольшее внимание уделено Криту. Из переводной литературы особенно ценна «Археология Крита» Дж. Пендлбери – ближайшего сподвижника А. Эванса и его преемника в руководстве раскопками Кносса. Впрочем, это уже довольно давняя работа.[18]

Говоря о зарубежной науке последних десятилетий, в первую очередь следует упомянуть исследование К. Ренфрю[19] – лучшее, что имеется об эгейских культурах III тысячелетия до н. э. Применительно ко II тысячелетию до н. э. представляют интерес достаточно популярно написанные и богато иллюстрированные книги Р. Кастледена.[20] Хорошими иллюстрациями ценны и рассчитанные на широкую читательскую аудиторию книжечки Н. Гргурика[21] о греках-микенцах и Н. Филдса[22] о Трое. Если говорить о более серьезной литературе по отдельным центрам, отметим работы Т. Брайса[23] о той же Трое, Д. Накассиса[24] о Пилосе, П. Маунтджой[25] об Афинах микенского времени.

Наконец, назовем новейший итоговый коллективный труд – «Кембриджский компэньон по эгейскому бронзовому веку» под редакцией С. Шелмердайн.[26]

Кикладский идол

Стены Трои

Вещи из т. н. клада Приама

Топоры из лазурита и других редких пород камня. Троя, III тыс. до н. э.

Раскопки Лерны

Кносский дворец. Внешний вид (фрагмент)

Кносский дворец. Реконструкция

Кносский дворец. Кладовая

Кносский дворец. Колонны

Кносский дворец. Тронный зал

Бронзовый слиток в форме растянутой бычьей шкуры. Крит

Глиняная табличка со знаками линейного письма А

Крит. Статуэтка Богини-Владычицы со змеями в руках

Дельфины. Критская фреска

Женщины. Критская фреска

Флот. Критская фреска

Игры с быками. Фреска из Кносского дворца

Фреска с о. Фера (Санторин)

Критская ваза морского стиля

Микены. Реконструкция

Стены Тиринфа. Циклопическая кладка

Тиринф. Каземат внутри стены

Львиные ворота в Микенах

Гробница Атрея. Вход

Гробница Атрея. Внутреннее помещение

Глиняная табличка со знаками линейного письма Б

Ахейская фреска. Пилос

Т. н. маска Агамемнона из Микен

«Темные века» – пожалуй, самое распространенное в науке название самого первого, начального периода истории античной греческой цивилизации.[27] Причем периода в полной мере переходного, более того – первого переходного периода в истории Европы.[28] Обозначение данной эпохи сразу обращает на себя внимание некоторой необычностью и требует объяснения.[29] Всем более или менее ясно, что такое в археологии «каменный век», «бронзовый век», «железный век»: здесь в качестве определяющего признака взят основной материал, использовавшийся для изготовления оружия и орудий труда. Но как понять «темные века»?

Сразу напрашиваются два возможных объяснения. Исторический период называют «темным», с одной стороны, в том случае, когда для него характерны упадок, регресс, как бы погружение во мрак, – особенно если предыдущая и последующая эпохи были, по контрасту, временем расцвета. Так, «темным» часто называли европейское средневековье, расположенное между блистательными культурами античности и Возрождения.

С другой же стороны, эпитет «темный» может обозначать и то, что по каким-либо причинам крайне скудны, недостаточны наши знания о данном периоде. Иными словами, «темные века» могут быть «темными» сами по себе, а могут быть «темными» для нас; это не одно и то же.

Традиционно считалось, что древнегреческие «Темные века» – «темные» в обоих смыслах. Но на современном этапе развития науки эта устоявшаяся точка зрения в значительной мере пересматривается. Как выясняется и как мы увидим ниже, на деле все было не столь однозначно, гораздо сложнее. В выработке нового взгляда на этот период главную, определяющую роль играет именно его археологическое исследование.[30] Ведь греческих письменных текстов, относящихся к XI–X вв. до н. э., просто не существует.

Впрочем, тут необходима оговорка. Весьма часто высказывается суждение, согласно которому греки на протяжении названных столетий вообще не знали письменности (линейное письмо B было забыто, а алфавит еще не создан). И однако же это суждение слишком категорично: как будет подробнее говориться ниже, в эллинских городах Кипра традиции письменности не пресеклись. Однако даже там надписей, которые относились бы к XI–VIII вв., не сохранилось, за исключением, может быть, одного-двух примеров, да и они под сомнением.[31]

Иногда случается, что собственно-историческая и археологическая периодизации не вполне совпадают друг с другом, в чем-то расходятся. Именно такой случай имеет место применительно к ранним эпохам истории античной Эллады.

Специалисты-историки делят ее на следующие периоды:

– «Темные века», или «гомеровский период» – XI–IX вв. до н. э.;

– архаический период – VIII–VI вв. до н. э.;

– классический период – V–IV вв. до н. э.;

– период эллинизма – III–I вв. до н. э.

Датировки периодов здесь для удобства несколько «округлены». Но главное в другом: периодизация, предлагаемая археологами, соответствует вышеприведенной только в двух последних звеньях. А для предыдущих периодов картина несколько иная:

– «Темные века» – XI–X вв. до н. э.;

– геометрический период – IX–VIII вв. до н. э.;

– архаический период – VII–VI вв. до н. э.

В некоторых археологических работах начало архаического периода выделяется в отдельный «ориентальный» период (то есть демонстрирующий особенно сильное влияние цивилизаций Востока). Об этом речь пойдет в своем месте, равно как и о геометрическом периоде, вставка которого представляет собой главное отличие археологической периодизации от исторической. Название ему дано по господствовавшему в те времена стилю вазописи, как часто бывает в археологии.

Но вернемся к «Темным векам». Уже в связи с наименованием этой эпохи возникают определенные сложности. Историки используют для нее еще альтернативное обозначение – «гомеровский период», поскольку одним из главных источников сведений о жизни греков интересующих нас лет являются поэмы Гомера.[32] Но археологи этим вторым названием, как правило, не пользуются, поскольку оно включает признак, не имеющий отношения к археологии. Да и в целом «гомеровский период» – далеко не самая удачная характеристика: ведь «Илиада» и «Одиссея» обрели свою окончательную форму уже после его окончания, в VIII в. до н. э. (а то и позже, как всё чаще считают в антиковедении последних лет[33]).

Однако и термин «Темные века», хоть он и более употребителен, тоже не оптимален, особенно учитывая, что в свете становящихся все более интенсивными археологических изысканий пресловутые «Темные века» становятся все менее «темными» – и в смысле наших знаний о них, и в смысле представлений об абсолютной «темноте» (то есть упадке и регрессе), характерной для реалий эпохи.

Не случайно в науке последних лет начинает всерьез ставиться вопрос о неудовлетворительности обоих названий и о необходимости создания нового. Так, археологи часто для обозначения той же эпохи пользуются еще выражением «ранний железный век».[34] В одном конкретном отношении (чисто археологическом) данная формулировка вполне корректна; однако для общеисторических целей подобное наименование по понятным причинам не подходит. К тому же ранний железный век на рубеже II–I тысячелетий до н. э. имел место во всем Восточном Средиземноморье; таким образом, это, строго говоря, не период собственно древнегреческой истории.

Т. В. Блаватская в своей последней монографии,[35] высказав полную неудовлетворенность существующими названиями «Темные века» и «гомеровский период», предложила собственную альтернативу: «эпоха роста сплоченности этноса и укрепления политико-правового полиморфизма многих его земель». Но это наименование представляется и совсем уж неприемлемым. Даже не говорим о том, что оно громоздко до неудобопроизносимости; еще важнее то, что оно никак не оттеняет специфику именно данной эпохи, не акцентирует ее ключевых феноменов. По большому счету, его можно было бы приложить к любому периоду древнегреческой истории, да и не только древнегреческой.[36]

Может быть, следует присвоить периоду, о котором идет речь, название «предархаического»?[37] Но тогда не вполне понятно, как быть с XI в. до н. э., он выпадает из этой схемы. Дело в том, что по всем своим основным параметрам он тяготеет не к последующему, архаическому времени, а еще к предшествующему, микенскому. Не «пред-», а скорее «пост-» – такая приставка ему куда более уместна.

Перед нами, таким образом, весьма интересная эпоха, которая первой своей частью как бы смотрит в прошлое, а второй – в будущее. Понимаем, что сказанное может прозвучать банальностью, применимой едва ли не к любой исторической эпохе. Но именно в данной эта «двуликость» проявляется в какой-то особенной степени.

В связи с этим мы склоняемся к тому, чтобы предложить для греческих XI–X вв. до н. э. наименование «переходный период». Прецеденты такого рода известны. Так, в истории Древнего Египта, как известно, выделяют переходные периоды, причем даже несколько. В древнегреческой же истории такой переходный период был один, но очень ярко выраженный, играющий роль «мостика» между двумя цивилизациями разного типа: микенской, еще вполне древневосточной по своему характеру, и собственно античной.

1990. С. 5).

Предложенное здесь название представляется нам корректным и по существу, со своей содержательной стороны, поскольку оно подчеркивает момент именно перехода, трансформации одного общества в другое, преемственности (континуитета) между ними, а не разрыва этой преемственности (дисконтинуитета). Точка зрения, подчеркивавшая разрыв, до относительно недавнего времени преобладала в науке и стала, мы бы сказали, модной (собственно, сам термин «Темные века» – прямое порождение именно этой позиции), но ныне, кажется, становится достоянием прошлого – и во многом в силу новых археологических открытий, заставляющих по-иному, более широко и более глубоко, увидеть реалии интересующего нас времени. Авторы самых недавних работ по этой тематике смело и уверенно отвергают концепцию «полного разрыва», говорят о значительных элементах преемственности, связывающих на греческой почве II и I тысячелетий до н. э. в самых разных сферах жизни.[38] Разумеется, континуитет не следует абсолютизировать: он проявлялся больше всего в этнокультурной, религиозной сферах и сочетался с рождением принципиально новых явлений в политической жизни (а эту последнюю археология, в силу специфики своих возможностей, как раз в наименьшей степени способна осветить). Но это-то и есть диалектика переходного периода.

Но пока приходится, за неимением лучшего, пользоваться обозначением «Темные века». Что же касается дальнейшего дробления этой эпохи на более малые периоды, то оно таково: первые полвека (до 1050 г. до н. э.) выделяют в субмикенский период, а оставшиеся полтора века (до 900 г. до н. э.) – в период протогеометрический. В основе таких наименований опять же лежат соответствующие стили вазописи.

Взглянем теперь на проблему с другого конца, «с птичьего полета». Какое место занимают «Темные века» в общей археологической периодизации мировой истории? Как раз на этот вопрос имеется вполне однозначный, недвусмысленный ответ: они представляют собой самое начало железного века на Балканском полуострове и в Эгеиде, а сменяют микенскую (ахейскую) цивилизацию, которая относилась еще к бронзовому веку.[39]

Согласно точке зрения, которая долго была господствующей в науке, да и теперь сохраняет немалое влияние,[40] для греческих «Темных веков» характерны следующие три главные особенности. Во-первых, сильнейший упадок и застой буквально во всех отношениях, откат назад по сравнению с временами ахейских царств. Говорят в этой связи о резком сокращении численности населения, об угасании городской жизни, об утрате важнейших производственно-технических навыков (так, на несколько веков прекратилось каменное строительство, греки больше не обращались к фресковой живописи), о забвении письменности, о примитивизме и отсталости тогдашних ремесел. Во-вторых, полный разрыв преемственности с предшествующей эпохой: постепенно вырастала совершенно новая цивилизация, причем вырастала, как считалось, «с нуля», без оглядки на прошлое.[41] В-третьих, пресечение контактов с обществами и культурами Ближнего Востока, которые во II тысячелетии до н. э. были весьма активными.

Но в последнее время эта довольно мрачная картина начинает существенно пересматриваться. Выясняется, что «Темные века» были «темными» не столько в смысле свойственного им абсолютного регресса, сколько в смысле имевшего место недостатка наших знаний о них. Чем больше в ходе раскопок ученые получают сведений об этой эпохе, тем становится яснее, что прежние представления о безусловном упадке были несколько превратными.

Конечно, нельзя спорить с тем, что крах микенской цивилизации, каковы бы ни были его причины, отбросил Грецию назад, сделал ее более бедной. Города и цитадели ахейских владык были в большинстве случаев заброшены, и на смену им пришли разбросанные по местности сельские поселения.

Однако, например, мнение о чрезвычайном сокращении числа жителей, о демографическом коллапсе оказалось сильно преувеличенным. Оно исходило из того, что в «Темные века» существовало намного меньше, чем ранее, населенных пунктов, обнаруженных археологами. Но это убедительно объясняется иной причиной: судя по всему, значительная часть греков на время перешла от оседлого к более подвижному (хотя все-таки не полностью кочевому) образу жизни.[42] Города не нужны пастухам, передвигающимся со своими стадами. А стоянки этих скотоводов в силу своего временного, а не длительного характера археологических следов практически не оставляют.

Кстати, и из поэм Гомера вырисовывается общество, в котором преимущественно питаются мясом,[43] богатство оценивают скотом и т. п., то есть общество, больше похожее на скотоводческое. Другой вопрос: почему греки сменили основной род занятий и образ жизни? Но однозначного ответа на этот вопрос пока нет и, видимо, не будет. Часто даваемый ответ в духе «потому что им стало хуже жить» является возможным, но не единственным. К тому же он создает проблемы ввиду неясности конкретных механизмов причинно-следственной связи. Допустимы и другие варианты ответа, в том числе, например, и такой: наконец появилась возможность заниматься тем, чем хочется, а не тем, что приказывает центральный аппарат царства. В любом случае, уже в следующий, геометрический период произошло возвращение населения к оседлости.

Остановимся теперь на вопросе о разрыве преемственности. И в этом отношении тоже все сложнее, чем казалось на первый взгляд. В неспокойном мире ранней Греции явственно выделяются «островки стабильности», в частности Аркадия в центре Пелопоннеса и особенно Аттика со своей столицей Афинами.[44]

На судьбе Аттики в «Темные века» необходимо остановиться особо. Эта область не подверглась дорийскому нашествию. И согласно письменным источникам, и согласно археологическим данным, в ней на рубеже II–I тысячелетий до н. э. не произошло смены населения, не прервались многие традиции. На Акрополе – центральном афинском холме, где раньше стоял царский дворец, – возникло теперь святилище, и Акрополь навсегда стал сакральным «сердцем» Аттики.[45]

По той причине, что в Аттике наблюдался континуитет развития, в ней и упадок проявился в гораздо меньшей степени, чем в большинстве других регионов Эллады. «Темные века», пожалуй, были для Афин даже временем относительного процветания, хотя, разумеется, их положение может быть названо процветающим только на общем незавидном фоне тогдашнего греческого мира. Афины, которые ранее были лишь одним из второстепенных центров ахейской цивилизации, в начале I тысячелетия до н. э. стали едва ли не самым значительным в Греции центром, особенно в экономическом отношении.

Раскопки афинских некрополей (кладбищ), крупнейший из которых располагался в районе, впоследствии получившем название Керамик, показали: погребальный инвентарь в некоторых могилах этой эпохи богаче, чем почти в любом другом месте Эллады. А значит – и благосостояние живых было довольно высоким. Именно в Афинах родился самый характерный для «Темных веков» стиль вазописи – протогеометрический, а уже оттуда распространился по Эгеиде. Особенно быстро подхватили и развили это афинское новшество жители соседнего с Аттикой большого острова Эвбеи.

История Эвбеи в период «Темных веков» – отдельная, очень интересная тема. Археологические открытия на острове были в последнее время особенно многочисленными, а главное – чрезвычайно значимыми, во многом изменившими представления ученых о характере всей эпохи. Был поставлен вопрос: применим ли к Эвбее сам термин «Темные века»?[46] Ведь, как говорилось уже выше, это определение подразумевает в качестве одного из важнейших компонентов изоляцию эллинских земель как друг от друга, так и, что еще важнее, от ближневосточных центров. А из современных данных выясняется, что эвбейцев эта изоляция вообще не коснулась, их связи с Востоком продолжались.[47]

Именно города Эвбеи раннего железного века своим богатством, огромным экономическим и культурным значением в наибольшей степени бросают вызов традиционному взгляду на историю Древней Греции, подчеркивающему прежде всего роль Афин. Из этих городов в последующие времена важнейшими были два – Халкида и Эретрия,[48] постоянно соперничавшие друг с другом. Но, как ныне стало известно, раньше них возвысился и достиг большего могущества третий город, недавно как бы «восставший из небытия» в результате археологических раскопок. Он неизвестен из письменных источников; соответственно, не знаем мы и его названия. В науке его условно именуют Левканди – по находящемуся поблизости современному поселку.[49]

Открытие Левканди стало одной из главных сенсаций в античной археологии XX в., в целом весьма богатого ценнейшими находками. Значение этого поселения в наибольшей степени выясняется по итогам раскопок его некрополей, на которых обнаружены почти две сотни могил и более сотни погребальных кострищ. Все они датируются XI–IX вв. до н. э., и, что чрезвычайно примечательно, ни одно не было разграблено в древности. В результате богатейший материал предстает во всей своей изначальной полноте.

Особенно важен для наших знаний о «Темных веках» некрополь Тумба. Именно на нем в 1980 г. были открыты остатки постройки середины X в. до н. э. – здания периптерально-апсидного типа (то есть с рядом колонн по периметру и с полукруглым в плане выступом – апсидой – на одном из торцов) размером 45 × 10 м. Этот уникальный памятник[50] сразу перечеркнул и в корне изменил многие элементы устоявшихся воззрений на историю эволюции античной архитектуры, направлениях и темпах ее формирования, побудил к серьезной ревизии всех этих взглядов. Еще недавно никому и в голову не могло прийти, что в столь раннюю эпоху возводились такие монументальные сооружения, как лев-кандийский «героон» (так его обычно называют, хотя вопрос о функциях здания, строго говоря, еще не решен, о чем подробнее будет сказано чуть ниже). Перед нами уже очень серьезный аргумент против теории тотального упадка «Темных веков».

Ранее всегда считалось, что сколько-нибудь монументальные постройки начинают возникать в Греции не ранее VIII в. до н. э. Вначале они очень невелики по размерам, в течение следующих двух столетий их величина возрастает. Архитектурный тип храма проходит несколько последовательных стадий: храм в антах (две колонны перед входом), простиль (ряд колонн по фасаду), амфипростиль (ряды колонн по обоим фасадам), наконец, периптер (колонны по всему периметру), ставший наиболее распространенным, «классическим» вариантом. Потом возникают еще более сложные, вторичные типы, такие как диптер (два ряда колонн по всему периметру), но они не получают значительного распространения.

А теперь выясняется, что уже в середине X в. до н. э. – так рано, как никто из исследователей и предполагать бы не мог, – на Эвбее была возведена постройка, по размерам, с одной стороны, сопоставимая со средним дворцом микенской эпохи,[51] а с другой – приближающаяся к среднему храму эпохи классической и, что самое главное, по типу представляющая собой почти сформировавшийся периптер (хотя пропорции еще иные – более узкие и вытянутые[52]). Здание окружено рядом колонн, и пусть эти колонны были пока деревянными, не очень толстыми и вряд ли отличались величественностью колонн Парфенона. Создание ордерной системы во всей ее законченности и монументальности было еще впереди, но основной принцип, как видим, уже существовал: в плане истории искусства в Левканди перед нами несомненно прямой, хотя отдаленный и очень ранний прообраз греческого храма.

В центральной части постройки открыты два очень пышных захоронения, мужское и женское. Труп мужчины был кремирован, а прах помещен в кипрскую бронзовую амфору середины XI в. до н. э., тело же женщины подверглось ингумации (то есть было предано земле). Столь близкое соседство двух разных погребальных обрядов само по себе наводит на некоторые размышления. Судя по всему, похороненные – царь и царица Левканди.

Назначение эвбейской постройки пока неясно и является предметом дискуссий. Первое, что приходит в голову: перед нами царский дворец. Однако, согласно преобладающей ныне точке зрения, это героон; так назывались храмы, посвященные не богам, а героям – сверхъестественным существам более низкого уровня. Он был возведен для почитания героизированной после смерти царственной четы прямо над их могилами, то есть являлся одновременно их своеобразной гробницей.

Впрочем, это предположение имеет, как нам представляется, существенное слабое место: по археологическим данным, вскоре после погребения здание было разобрано. Довольно странной выглядит ситуация, когда столь монументальное сооружение, не имеющее сколько-нибудь близких аналогий в Греции этого времени (по крайней мере, пока такие аналогии неизвестны), вначале строится, а затем, чуть ли не сразу, ликвидируется.

Кажется, в пользу нашего понимания памятника как дворца, превращенного в гробницу, говорит тот факт, что у входа в разрушенный «героон» возникла группа необычайно богатых могил – особый сектор некрополя, функционировавший около 130 лет. В нем справедливо видят кладбище царского рода. Того самого царского рода, добавим мы, который, судя по всему, после смерти «правителя-героя» осуществлял в Левканди власть.

Для этих захоронений, наиболее показательных для демонстрации уровня развития, достигнутого Левканди, отмечаются три бросающиеся в глаза особенности. Во-первых, наличие высококачественной импортной керамики аттического производства. Как считает один из крупнейших специалистов в области раннегреческой археологии Джон Николас Колдстрим, за этим «может скрываться что-то более личное, чем простая коммерция»,[55] особенно учитывая, что в нескольких случаях наблюдаются элементы афинского погребального обряда. Возникает мысль о группе иммигрантов из Афин – настолько знатных, что они влились в состав левкандийского царского рода. Перед нами, таким образом, подтверждение нарративной традиции об Афинах как главном очаге ранней ионийской колонизации.[56]

Во-вторых, обилие золотых украшений. Они изготовлены под ближневосточным влиянием, но местными мастерами. Очевидно, последние имели учителей с Востока. Значит, связи с этим регионом не прервались, о чем свидетельствует и третья черта – наличие в могилах немалого количества «восточных диковинок», происходящих из Египта, Сирии, Финикии, с Кипра. Учитывая, что на Леванте, со своей стороны, уже в это время тоже обнаруживается эвбейский импорт, Колдстрим приходит к выводу о «сотрудничестве между эвбейцами и финикийцами как партнерами в морской торговле».[57] Вопрос о том, кому из двух сторон принадлежала инициатива, он считает не имеющим смысла, но, впрочем, тут же сам отвечает на этот вопрос в том смысле, что более активная роль, вероятно, принадлежала эвбейцам.[58] Тамошние аристократы были настоящими «воинами-торговцами». Интересно, что в могиле одного из них наряду с роскошными левантийскими и аттическими изделиями найден набор каменных гирь. Трудно предположить, для каких иных целей, кроме торговых, могли эти гири использоваться.

Кроме Аттики и Эвбеи, в греческом мире «Темных веков» имелись как минимум еще два региона, для которых характерно как сохранение преемственности с цивилизацией II тысячелетия до н. э., так и поддержание контактов с Востоком. Это – острова Крит и Кипр, что и не удивительно: островное положение, с одной стороны, создавало некоторую изоляцию, что способствовало консервации элементов культуры, а с другой стороны, в кипрских и критских водах проходили традиционные средиземноморские корабельные маршруты.

К сожалению, в современной науке есть тенденция отрывать историю Кипра начала I тысячелетия до н. э. от истории греческого мира в целом.[59] В обобщающих трудах о Греции этого периода Кипр либо совсем не упоминается, либо фигурирует как «чужой» по отношению к эллинам левантийский регион (наряду с Финикией, Сирией и др.), источник восточных влияний на античную культуру.[60] Однако на Кипре весьма значительная часть населения была греческой по этническому составу. Особенно много греков-ахейцев бежало на Кипр в конце существования микенской цивилизации, когда ахейские царства рушились.[61]

Правда, чуть позже на острове появились также финикийские поселения.[62] Однако эллины-киприоты в основном не смешивались с финикийцами и оставались очень далеко отодвинутым на восток форпостом греческой цивилизации. Они, с одной стороны, постоянно поддерживали связи со своими соплеменниками в Эгеиде (что подтверждается археологическими находками), а с другой – более, чем какие-либо другие греки, сохраняли микенские традиции. Так, их правителям после смерти устраивались очень пышные похороны, совершенно в эпическом духе: в гробницу помещали колесницу, запряженную конями, а сверху насыпали погребальный курган. На Кипре степень преемственности с обществом II тысячелетия до н. э.[63] была настолько велика, что там вплоть до V–IV вв. до н. э. даже продолжали пользоваться слоговым письмом,[64] напрямую происходящим от минойского и микенского!

Во многом аналогична ситуация на Крите.[65] Ныне уже совершенно ясно, что глухой периферией греческого мира этот остров в начале I тысячелетия до н. э. не являлся; напротив, он находился, наряду с Эвбеей, в ряду интенсивно развивавшихся регионов. При этом сохранялась значительная преемственность с критской цивилизацией II тысячелетия до н. э. Она проявлялась, в частности, в чертах позднеминойской иконографии, воспроизводившихся в вазописных изображениях. Эти черты соседствовали с новыми, восточными по происхождению элементами; позже появляется и аттическое влияние.

Некоторые предметы аттического производства попадали на Крит вряд ли торговым путем. Предполагается обмен дарами между элитами Афин и Кносса, возможно, даже семейные связи между главенствующими родами двух центров. Что же касается контактов с Востоком, то и в них теперь склонны видеть личную подоплеку. Согласно одной гипотезе, некий восточный мастер-ювелир (финикиец?) переселился на Крит, вошел – видимо, посредством брачных уз – в состав местной аристократии и передал свои навыки потомкам, изготовлявшим рельефные изделия из металла в смешанном греко-восточном стиле. Есть и более категоричная интерпретация, предполагающая, что целое семейство высококвалифицированных финикийских ремесленников прибыло на Крит и обитало там на протяжении нескольких поколений, хороня своих умерших в купольной гробнице минойского времени.[66] Впрочем, преобладающим из восточных влияний на критян является кипрское, то есть опять-таки греческое.

Разумеется, далеко не все регионы Эллады в «Темные века» были столь же развиты и открыты внешнему миру, как Эвбея, Аттика, Крит, Кипр. Так, центры значительной части Пелопоннеса безусловно отставали и демонстрируют бо́льшую степень замкнутости.

На Пелопоннесе важнейшим археологическим достижением последнего времени стали тщательные раскопки хорошо сохранившегося поселения, находившегося на юго-западе полуострова, в области Мессения. Его античное название неизвестно, в науке оно условно именуется Нихорией – по расположенному неподалеку современному местечку.[67] Изучен, в частности, довольно обширный дом правителя, имевший, по обыкновению тех времен, апсиду.[68] Нихория непрерывно существовала на всем протяжении «Темных веков»,[69] и ее исследование позволило ответственно утверждать: даже в такой захолустной глуши, далеко от моря, обитатели жили, конечно, скромно, но отнюдь не бедствовали.

Как бы то ни было, коль скоро имелись хотя бы отдельные регионы, для которых этнокультурный континуитет несомненен, то и в принципе нельзя говорить о полном разрыве преемственности с цивилизацией бронзового века. Ведь греки даже в худшие времена «Темных веков» продолжали поддерживать контакты друг с другом. И, соответственно, традиции, сохраненные в одних местах, не могли быть полностью забыты и в других.

Итак, ныне вырисовывается не столь однозначная, как раньше, а более взвешенная и многогранная картина эволюции греческих земель в начале I тысячелетия до н. э.: не «начало на пустом месте», а медленная и непростая трансформация, переход от микенского к полисному типу общества.

Повторим еще раз: имевший место в XI–X вв. до н. э. упадок по сравнению с временами микенской цивилизации не следует преувеличивать, но его невозможно и отрицать. Во многих сферах культурной жизни этот упадок, безусловно, сказался, как демонстрируют данные археологических исследований.

Сказанное справедливо, например, применительно к архитектуре. До нас не дошло относящихся к «Темным векам» монументальных построек. Единственное исключение – уникальный «героон» в Левканди, о котором подробно говорилось выше. В столь же плачевном состоянии находилась и скульптура.

Однако не стояла на месте вазопись, в области которой во все эпохи столь блистали древние греки. Для самого начала «Темных веков» характерен субмикенский вазописный стиль, деградировавший из позднемикенских. А с середины XI в. до н. э. сосуды начинают расписываться (вначале в Аттике и на Эвбее, затем в других местах бассейна Эгеиды) в протогеометрическом стиле. На вазы, приобретшие четкие, выразительные очертания, наносились узоры в виде геометрических фигур, пока еще довольно простых. Особенно часто встречаются серии концентрических кругов разного размера, нарисованных с помощью циркуля. Протогеометрический стиль получил такое название потому, что впоследствии, в IX–VIII вв. до н. э., на его основе вырос стиль геометрический, гораздо более известный и зрелищный, поскольку в нем те же основные принципы проявились в более яркой и сложной форме.

Пожалуй, именно на материале вазописи едва не лучше всего виден континуитет, преемственный характер развития эллинской культуры. Не происходит никакого резкого разрыва; идет медленная, постепенная эволюция и трансформация от субмикенского стиля к протогеометрическому и далее к геометрическому. Каждый из этих стилей рождается не на пустом месте, а органически вытекает из предшествующего.

Поздние образчики субмикенских ваз и ранние экземпляры протогеометрических вообще довольно сильно напоминают друг друга, трудно провести между ними границу. Но, по меткому наблюдению видного исследователя ранней истории Греции Ч. Старра, с определенного момента что-то неуловимо для глаза меняется.[70] Создается впечатление, что общий дух вазописного искусства становится более оптимистическим. Протогеометрическая роспись еще остается достаточно примитивной, но ее, в отличие от субмикенской, уже не назовешь упадочной. Выражаясь метафорически, эпоха как бы поворачивается лицом вперед.

Протогеометрическая вазопись еще не предполагает изображений людей и животных на сосудах. Впрочем, и тут есть одно, недавно ставшее известным исключение, и характерно, что появилось оно на Крите, который в ту пору находился, как мы видели, в числе передовых регионов эллинского мира. На вазе из Кносса, относящейся к самому концу «Темных веков» (около 900 г. до н. э.), встречаем – впервые в античном греческом искусстве[71] – целую сцену: два охотника, которых сопровождает собака, разбирают свою добычу.[72]

Что касается регионов на юге и западе Пелопоннеса, то они занимали несколько изолированное положение, что сказалось и на искусстве. Там развивались самобытные вазописные стили, и в последнее время их тщательное исследование заставило археологов прийти к выводу, что эти стили, в общем-то, никак не связаны с протогеометрическими и геометрическими стилями бассейна Эгеиды, не соответствуют им. Поэтому было выдвинуто предположение вообще не относить эту керамику к разновидности геометрической, как делали раньше, а принять для нее особое определение – «темновековая» керамика.[73]

Для установления уровня развития культуры всегда важно знать, имелась ли письменность в данном обществе. Господствующим является взгляд на греческие «Темные века» как на эпоху абсолютно бесписьменную, исключительно устную. Обычно считают, что между гибелью ахейских царств, пользовавшихся линейным письмом Б слогового характера, и появлением у эллинов на рубеже IX–VIII вв. до н. э.[74] алфавита, созданного на основе финикийского, лежат несколько веков жизни совсем без какой бы то ни было письменности.

Однако эта точка зрения не вполне точна. Здесь не учитывается фактор Кипра. Выше уже говорилось, что тамошние греки вообще не забыли секретов письменности, продолжали пользоваться слоговым письмом. Правда, сохранившиеся надписи, сделанные этим кипрским письмом, датируются более поздним периодом (VI–IV вв. до н. э.). Однако, поскольку несомненно, что оно напрямую восходит к письменностям II тысячелетия до н. э.,[75] то должны были существовать и кипрские тексты эпохи «Темных веков». Просто эти памятники пока не обнаружены.

А ведь это принципиально: как бы далек ни был Кипр от Балканской Греции, контакты с ним никогда полностью не прерывались, о чем свидетельствуют и археологические данные. А это значит, что и прочие греки даже в «Темные века», по меньшей мере, имели представление о том, что существует такая вещь, как письменность. Тем легче им было вновь адаптироваться к ней, когда для того возникли необходимые исторические условия.

Отметим еще, что на Крите, в Кноссе, недавно открыта финикийская надпись на бронзовом сосуде, датируемая тоже весьма ранним временем – рубежом X–IX вв. до н. э.,[76] вполне в рамках «Темных веков». Таким образом, уже в этот период эллины имели возможность ознакомиться с письмом, которое затем легло в основу их собственного. Вполне закономерно, что место этого знакомства – опять-таки Крит, известный как контактная зона между различными культурами.

Итак, все снова оказывается сложнее, чем считали раньше. Этим и можно подытожить рассказ о «Темных веках» в Греции, охарактеризовав их как весьма сложную и неоднозначную эпоху. Да, Эллада в XI–X вв. до н. э. была бедным, жестоким, в чем-то варварским обществом. Но в ее глубинах зрели предпосылки невиданного культурного взлета. «Темные века» – не только время упадка и застоя, но и время накопления сил перед решающим рывком. Сам этот рывок пришелся уже на следующие исторические периоды. Но первые его симптомы с полной ясностью проявились уже в «Темные века».

Упомянем хотя бы о гомеровских поэмах. Подробно говорить о них в рамках данной главы, естественно, не приходится; но нужно всегда держать в памяти, что столь грандиозные и одновременно утонченные[77] произведения человеческого духа, как «Илиада» и «Одиссея», складывались в основном именно на протяжении «Темных веков». Уже это, полагаем, о чем-то говорит.

На русском языке по археологии Греции в период «Темных веков» практически ничего нет. В книге Ю. В. Андреева «От Евразии к Европе» об этой эпохе сказано, но лишь достаточно кратко (основное внимание в ней уделяется все-таки бронзовому веку). Специально посвящена данному периоду именно как переходному (причем с преимущественной опорой как раз на археологические данные) статья автора этих строк.[78]

А вот на Западе литература по этой тематике достаточно обильна. Первыми исследованиями о «Темных веках», написанными археологами на современном уровне, стали вышедшие практически одновременно (в начале 1970-х годов) и даже называющиеся похоже монографии Э. Снодграсса[79] и В. Десборо.[80]

Моменты перехода, трансформации от одного типа общества к совершенно другому прослеживаются на археологическом материале в книгах А. Мазаракиса Айниана,[81] К. Томас и К. Конанта,[82] О. Дикинсона,[83] в важном коллективном издании «Древняя Греция: от микенских дворцов к временам Гомера» под редакцией С. Дегер-Ялкоци и И. Лемос.[84] Общесредиземноморский контекст раннего железного века представлен в исследовании Т. Ходос.[85]

Последнее по времени фундаментальное обобщающее исследование по «ранней Греции», принадлежащее Дж. Холлу,[86] включает в себя, в числе прочего, и материал по эпохе «Темных веков».

Героон в Левканди. План и реконструкция

Золотые украшения из Левканди

Кипр. Раскопки царской гробницы

Надпись кипрским слоговым письмом

Нихория. План поселения

Нихория. Раскопки поселения

Сосуд субмикенского стиля

Сосуд протогеометрического стиля

Именно в тот период, о котором здесь пойдет речь, начинают происходить решающие перемены в судьбе древнегреческой цивилизации, она делает первые шаги к приобретению своего классического античного облика. Разумеется, процесс этот был долгим и непростым, но все же, если сравнить Элладу в 900 и в 700 гг. до н. э., то сразу бросится в глаза, что перед нами два разных, во многом непохожих общества. В начале геометрического периода Греция – бедная, слаборазвитая страна, еще не оправившаяся от упадка «Темных веков»: практически без городских центров, без зрелищных памятников культуры и искусства, замкнутая в узком мирке Эгейского моря и почти не поддерживающая (за исключением отдельных регионов, таких как Эвбея или Крит) связи с другими государствами и народами.

А что мы увидим, если посмотрим на эллинский мир в конце геометрического периода? Прежде всего, значительное расширение самого ареала обитания греков, шагнувших за пределы Балканского полуострова. Уже началось колонизационное движение,[87] греческие поселения появились на западе – в Южной Италии и на Сицилии, а также на северо-востоке – в зоне Черноморских проливов, а возможно, и на самом Черном море. Далее, в полной мере была преодолена изоляция, восстановились и стали чрезвычайно активными контакты с Ближним Востоком,[88] там возникли эллинские торговые фактории.

В разных областях Греции существуют уже достаточно крупные города, в которых формируется уникальный, ранее неизвестный полисный строй. Большие шаги вперед сделала культура: в частности, была изобретена алфавитная письменность, которую сразу же употребили для записи первых памятников античной и европейской литературы – гомеровских поэм «Илиада» и «Одиссея».

Но все же письменных памятников, относящихся к этой эпохе, еще очень и очень мало. В частности, исторические труды еще не начали создаваться. И поэтому основным источником для изучения Греции геометрического периода продолжают оставаться данные археологии.

Сам термин «геометрический период» – чисто археологического происхождения; он связан со стилем вазописи, господствовавшим у эллинов в IX–VIII вв. до н. э. Археологи же предложили и более дробную периодизацию, выделяющую меньшие по протяженности хронологические отрезки:

– раннегеометрический период (РГ) – 900–850 гг. до н. э.;

– среднегеометрический период (СГ) – 850–750 гг. до н. э.;

– позднегеометрический период (ПГ) – 750–700 гг. до н. э.

Правда, эта периодизация применима не ко всем регионам Греции в равной мере. Она в наибольшей степени учитывает эволюцию вазописных стилей в Афинах и Аргосе. А, скажем, на Эвбее, хоть и находящейся неподалеку, ситуация складывалась несколько иначе. Там роспись сосудов долго сохраняла ряд протогеометрических черт. Поэтому для Эвбеи отрезок 900–750 гг. до н. э. часто обозначают как субпротогеометрический период, а потом сразу происходит переход к позднегеометрическому.

Складывающаяся в Элладе на протяжении геометрического периода государственность в большинстве случаев приобретала форму полиса – античного города-государства, в котором ключевую роль играла община граждан, соединявшихся в тесный, сплоченный коллектив. Можно ли проследить этот важнейший процесс на археологическом материале? Да, как раз данные раскопок дают очень многое для понимания того, что происходило тогда в греческом мире.

Полис часто формировался из сельских поселений (которые назывались в разных частях Греции комами или демами) путем так называемого синойкизма: крестьяне принимали решение основать единый городской центр и либо реально переселялись туда из прежних мест своего обитания, либо же оставались там, где и жили раньше, но город становился резиденцией общих, объединенных органов власти, там находились главные государственные храмы, было средоточие торговли.

Раскопки последних десятилетий принесли обильную информацию о генезисе полиса на основе деревень. В частности, в таких крупных центрах, как Афины, Аргос и Коринф, обнаруживаются следы близлежащих деревень, включаемых в разраставшийся город. По несколько иному пути, насколько можно судить, шло развитие критских полисов (Кносса, Феста и др.), где поселения городского характера стабильно продолжали существовать на одних и тех же местах со II тысячелетия до н. э., с минойских и микенских времен. Еще один особый вариант складывания полисной организации имел место, естественно, в колониях, которые возникали сразу как полисы; это тоже засвидетельствовано археологическими данными.

Для полиса характерно наличие двух ключевых пунктов. Во-первых, это акрополь («верхний город»)[89] – цитадель, обнесенная стенами и располагавшаяся обычно на холме или в ином труднодоступном для врагов месте (в колониях – иногда на островке близ берега). На акрополе жили правители, находились самые старинные и чтимые святилища. Во-вторых – агора, городская площадь, возникавшая чаще всего неподалеку от акрополя (например, у подножия холма); там происходили собрания граждан для занятий государственными делами, а также велась торговля.[90]

Акрополь древнее по происхождению, он восходит к ахейским дворцам правителей II тысячелетия до н. э., которые тоже были хорошо укреплены. И в акрополе еще нет ничего специфически полисного. Совсем другое дело – агора. Коль скоро она появилась, то, значит, уже можно говорить о гражданской общине, собирающейся на народные собрания и вершащей судьбы своего государства, то есть существование полиса бесспорно.

В более поздние эпохи агора представляла собой площадь, со всех сторон окруженную импозантными архитектурными сооружениями – постройками общественного назначения, где заседали различные полисные органы власти. Но в геометрический период, на заре своей истории, агора была еще просто открытым пространством, достаточно обширным, чтобы вместить пришедших на собрание граждан.

Самая ранняя археологически зафиксированная агора в греческом мире (появилась в последней четверти VIII в. до н. э.) открыта в городе Дрерос, на Крите. Опять Крит выступает перед нами в качестве региона, где с опережением проявляются черты прогрессивного цивилизационного развития. И это не случайно, если учитывать, что остров на юге Эгеиды был, как мы уже знаем, с одной стороны, контактной зоной, а с другой – местом, где сохранялись древние традиции. Кстати, интересно, что из того же Дрероса происходит самый ранний известный древнегреческий закон, начертанный на каменной плите.[91] Правда, он датируется не геометрическим периодом, а несколько более поздним временем – VII в. до н. э. Однако все равно об этом факте нельзя не упомянуть: ведь наличие писаных законов со временем тоже стало одним из определяющих признаков полиса.

Другим таким признаком можно считать постройку оборонительной стены, окружающей по периметру весь город – центр полиса; ранее был защищенным только акрополь. Со временем почти все древнегреческие полисы обзавелись городскими укреплениями;[92] чуть ли не единственным исключением осталась Спарта, жители которой, гордясь своим мужеством и воинским мастерством, демонстративно не считали необходимым возводить стены. А начало этой практике самозащиты было положено как раз в геометрический период. Самая ранняя городская стена (середина IX в. до н. э.) обнаружена археологами в городе Смирна, что находился на малоазийском побережье Эгейского моря, в области Ионии.

Очередной опознаваемый археологически признак рождающегося полиса – постройка монументального городского храма, посвященного божеству-покровителю. Ранее, вплоть до IX в. до н. э. включительно, в святилищах стояли только небольшие и довольно неказистые культовые постройки. А теперь, с появлением полисов, в самых сильных и развитых из них гражданам для укрепления престижа своих государств требовались уже более зрелищные сооружения. А с другой стороны, солидарные действия сплотившейся гражданской общины дали отсутствовавшую прежде возможность сконцентрировать трудовые силы и ресурсы для возведения крупных храмов.

В роли первопроходцев в этой сфере выступали жители острова Эвбеи, который в геометрический период оставался передовым регионом греческого мира. В середине VIII в. до н. э. в эвбейском городе Эретрии,[93] на священном участке Аполлона появился храм – длинная и узкая постройка (35 × 7–8 м) с апсидой на одном из торцов. Как по очертаниям плана, так и по пропорциям она разительно напоминает «героон» в соседнем Левканди, известный нам по рассказу о «Темных веках»; разве что эретрийский храм несколько меньше по размерам. И это сходство, надо полагать, отнюдь не случайно.

Ближе к концу VIII в. до н. э. возникли храмы еще в ряде полисов: первый храм Геры на острове Самос[94] на востоке Эгейского моря (до недавнего времени его датировали началом VIII в. до н. э., то есть даже раньше эретрийского, но теперь от этого отказались), храм Артемиды в Эфесе[95] (Иония) и др. У большинства этих зданий пропорции точно такие же – вытянутые и узкие, да и размеры примерно совпадают. Так, у самосского храма Геры на раннем этапе его истории длина была чуть меньше 33 м, а ширина – 6,5 м. Почему длина имеет такой перевес над шириной? Это объясняется конструктивными особенностями сооружения: храму был, естественно, необходим потолок из поперечных балок, а в геометрический период, на самом начале развития строительного дела, еще не умели изготавливать такие балки достаточно большой протяженности.

Храмы подобной длины – около 30 м – получили довольно широкое распространение в раннегреческой архитектуре. Для обозначения этого типа постройки часто употребляют термин «гекатомпедон», что означает «стофутовый»: древнегреческий фут равняется примерно 30 см, как и современный английский фут.

Изучая территориальное расположение святилищ в ранней Греции, видный французский ученый Франсуа де Полиньяк сделал очень интересное наблюдение.[96] Выяснилось, что одни из этих святилищ находились в центральной части городов, на акрополях, а другая часть – на сельской территории (хоре) полисов, причем ближе к их границам. Более того, оказалось, что для многих полисов характерно наличие обоих этих сакральных центров. Соответственно, де Полиньяк сделал вывод о том, что ранний полис был «биполярной» религиозной структурой, в которой ключевую роль играл не только городской храм, но и крупный храм на хоре, на окраине государства. Между ними как бы устанавливалось незримое «силовое поле», укреплявшее единство полиса как социально-политического организма. Правда, не все археологи безоговорочно согласились с выкладками французского специалиста.[97]

Именно в течение геометрического периода два святилища в эллинском мире выделяются из числа прочих, начинают играть особую роль, фактически становятся во главе религиозной «иерархии». Это святилища Аполлона в Дельфах и Зевса в Олимпии. Они приобрели панэллинское (общегреческое) значение, то есть их влияние далеко распространялось за пределы отдельно взятых государств или областей, их авторитет был непререкаем для всех жителей Эллады. Как Дельфы, так и Олимпия прекрасно изучены археологами, там уже очень давно (с XIX в.) ведутся раскопки, и мы теперь очень много знаем об их истории.

Кстати, почему именно этим двум городам было суждено занять такое положение? Наиболее убедительным кажется вот какое объяснение. Оба величайших храма были расположены на периферии Греции, не в тех регионах, где рождались крупные полисы, а где пока еще торжествовали более примитивные, племенные формы политического объединения.[98] Иными словами, эти культовые центры находились как бы на нейтральной территории по отношению к полисам, не контролировались безусловно ни одним из них. Правда, в Дельфах пытался утвердить свое влияние Коринф, а Олимпией рано начала интересоваться Спарта. Однако все же «священные города» сохраняли значительную степень независимости, а потому могли считаться более или менее беспристрастными арбитрами – причем не только в религиозных, но даже и в политических делах. Ведь в античном мире религия и политика всегда были теснейшим образом связаны.

Обращает на себя внимание еще одна деталь, рельефно выступившая в ходе археологических исследований. В новооснованные святилища греки сразу стали делать большое количество посвящений – ценных предметов, приносимых «в дар» богам. А в то же время значительно сокращается число вещей, которые клали в могилы при погребении покойных. Это можно интерпретировать следующим образом. До возникновения полисов религия имела преимущественно родовой характер, и центрами сакральной жизни были семейные усыпальницы. А теперь все изменилось: возникли культы более высокого уровня – общегосударственные. Они-то и выдвинулись на первый план, а их средоточиями являлись уже не гробницы, а храмы.

В геометрический период темпы развития различных областей греческого мира продолжали быть неодинаковыми; более того, расхождение еще усилилось по сравнению с предшествующими веками. Наряду со все более бурно прогрессировавшими регионами существовали и такие, которые явно отставали.

По характеристике известного современного английского археолога Джона Николаса Колдстрима, на начало IX в. до н. э. самыми значимыми городами в греческом мире были: Афины, Левканди на Эвбее, Аргос на северо-востоке Пелопоннеса, Иолк на побережье Фессалии (Северная Греция), Кносс на Крите, Иалис на эгейском острове Родос. А вот к концу геометрического периода эта география несколько изменилась: одни центры, ранее процветавшие, пришли в упадок или даже прекратили существование, но зато выдвинулись другие, новые.

Эвбея по-прежнему оставалась во многих отношениях самой передовой частью Эллады. Правда, древнейший из крупных городов острова – Левканди – в это время по неизвестным причинам был оставлен населением. Но зато как раз тогда же неподалеку возник другой город – Эретрия, которой было суждено перенять славу Левканди. Синхронность двух событий заставляет поставить вопрос: не имеем ли мы дело просто с перемещением одного и того же поселения на новое место? Напомним, что античное название Левканди неизвестно. С другой стороны, в источниках есть смутные упоминания о какой-то «Старой Эретрии». Весьма вероятно, что эту Старую Эретрию и следует отождествить с Левканди.[99]

Не уступала Эретрии по значению и силе расположенная к западу от нее Халкида. Однако если Эретрия прекрасно изучена археологами и продолжает раскапываться, то о Халкиде этого сказать нельзя. Дело в том, что там, где она находилась, и поныне продолжает стоять греческий город с тем же названием. Остатки древнейшего поселения безнадежно скрыты под современными постройками, и добраться до них практически невозможно.

Жители Халкиды и Эретрии, как мы увидим чуть ниже, были первопроходцами среди эллинов I тысячелетия до н. э. и на путях дальней морской торговли, и в деле основания колоний. Два могущественных города постоянно соперничали друг с другом, и это окончилось для них плачевно. Из спора о плодородной равнине между Халкидой и Эретрией родилась затяжная Лелантская война.[100] Она началась в конце геометрического периода, а закончилась уже после него, в VII в. до н. э., и в ее результате сильно ослабленными оказались обе враждующие стороны. Эвбея перестала быть лидером греческого мира, отошла на вторые позиции.

А как обстояли дела в Аттике, в Афинах? На протяжении большей части геометрического периода эта область тоже прочно находилась среди первенствующих в Элладе. Правда, в колонизации VIII в. до н. э. Афины не участвовали, но зато в них бурно развивалось искусство. Аттическая школа вазописи этого периода – не просто лучшая; она оставляет далеко за собой все остальные школы.

Однако в самом конце геометрического периода – несколько раньше, чем на Эвбее, – в Аттике тоже вдруг начинает проявляться упадок, который археологи прослеживают по целому ряду признаков. Причины внезапных перемен к худшему по сей день остаются загадкой, предметом дискуссий, и ведущие ученые не могут прийти к единому мнению по этому вопросу.

Серьезно возрастает значение и влияние дорийских городских центров, находившихся на востоке Пелопоннеса.[105] В первую очередь нужно упомянуть область Арго-лиду, традиционно относившуюся к числу важнейших в Греции. Ведь она еще во II тысячелетии до н. э. являлась главным ядром микенской цивилизации, и сами Микены находились именно там. Однако некогда славная столица Агамемнона хотя и продолжала существовать, но превратилась в небольшой, захолустный городок. На лидирующую же роль в регионе выдвинулся город Аргос, который существовал и ранее, но уступал первенство Микенам и Тиринфу.

В VIII в. до н. э. Аргос установил свою гегемонию над всей обширной Арголидской равниной. Под его контроль, в частности, попало крупнейшее из тамошних святилищ – Герайон (храм Геры). Вероятно, рост могущества Аргоса связан не в последнюю очередь с тем, что именно он, похоже, первым из всех греческих полисов ввел у себя такое принципиальное новшество в военном деле, как гоплитская фаланга. Во всяком случае, самые ранние экземпляры паноплии (гоплитских доспехов) обнаружены археологами именно в Арголиде. Область была и значительным культурным центром. Так, аргосская вазопись геометрического стиля по художественному уровню уступает разве что только афинской.

Позже Аргоса возник Коринф, но его уникально благоприятное географическое положение – на узком перешейке Истм, связывавшем Пелопоннес с остальной Грецией и делавшем город портом двух морей, с гаванями на западе и на востоке, – естественно, привело к тому, что он быстро начал превращаться в оживленный пункт морской и сухопутной торговли, а соответственно – богатеть и процветать. С эпитетом «богатый» он появляется уже в гомеровских поэмах.[106]

В VIII в. до н. э. в Коринфе сформировался полис,[107] и практически сразу началась активная колонизационная деятельность. Экспедиции коринфян шли вслед за эвбейцами в отдаленные места, особенно в Западное Средиземноморье. Впрочем, в геометрический период Коринф был еще на пути к своему высшему расцвету, который произошел несколько позже – в VII–VI вв. до н. э.

Особо нужно сказать о Спарте (Лакедемоне). В том, что она уже с начала I тысячелетия до н. э. была одним из важнейших дорийских центров Пелопоннеса, причем рано стала полисом, сомневаться не приходится: это известно из письменных источников. Однако археологические находки из Спарты в целом не впечатляют,[108] идет ли речь о геометрическом периоде или о любой более поздней эпохе ее истории. Но это объясняется особенностями образа жизни и менталитета спартанцев. Подчеркнуто неприхотливые и скромные в быту, избегавшие предметов роскоши, не окружившие свой город оборонительной стеной, да и вообще не придавшие ему урбанизированного облика (Спарта была больше похожа на несколько деревень, расположенных поблизости друг от друга), спартанские граждане как бы загадали загадку деятелям современной археологической науки.

Важным и развитым регионом греческого мира, как уже говорилось выше, продолжает оставаться Крит. Причем это относится не только к крупнейшим критским городам, таким как Кносс, но даже и к второстепенным центрам. Так, в городке Коммос, на южном побережье острова, открыты остатки весьма раннего (рубеж IX–VIII вв. до н. э.) каменного храма. Здание невелико (примерно 8 × 6,5 м), но знаменателен сам факт его появления. Некоторые конструктивные особенности здания вроде бы предполагают, что оно было сооружено финикийцами и посещалось их мореходами, плывшими далее на запад Средиземноморья. Однако керамика, найденная внутри храма, относится к местной, критской. Да и построили его, что интересно, отчасти из каменных блоков минойского времени.

В целом археология Крита демонстрирует и для IXVIII вв. до н. э. те же процессы, что и в предшествующий период: связи и с Восточным Средиземноморьем, и с греческими землями, причем теперь не только с Аттикой и Эвбеей, но также и с пелопоннесскими центрами – Коринфом, Аргосом.

Разумеется, нельзя не сказать и об Ионии,[109] которая начинает постепенно превращаться в «жемчужину Эллады». Правда, высший расцвет ее тоже еще впереди, однако уже и в геометрический период ионийским полисам, как говорится, было что показать. Уже упоминалось о том, что в Смирне открыта самая ранняя городская стена, а в Эфесе и на Самосе – весьма древние храмы.

Некоторое удивление вызывает еще один регион, который в рассматриваемую сейчас эпоху тоже демонстрирует черты достаточно высокого развития. Речь идет об Этолии – гористой области на западе Средней Греции. В ее религиозном центре – местечке Ферм – находилось святилище Аполлона, и один из его храмов датируется временем не позже VIII в. до н. э. По очертаниям и пропорциям он сильно напоминал первые эгейские гекатомпедоны, хотя и был несколько меньше по размерам (примерно 21 × 7 м), тоже имел апсиду на одном из торцов.

Почему это можно считать необычным? Удаленную от Эгейского моря Этолию впоследствии сами греки всегда считали глухим, отсталым захолустьем, говорили, что населяющее ее племя больше напоминает по образу жизни не эллинов, а варваров: жители даже в мирное время постоянно носят оружие, не брезгуют разбоем и т. п. В Этолии ни в геометрический период, ни позже так и не сформировалась полноценная полисная организация. И вдруг выясняется, что в ней уже в начале I тысячелетия до н. э. возводились такие постройки, каких почти не было тогда даже в самых передовых регионах Эллады. Вопрос о том, в силу каких условий стал возможен этот ранний «прорыв» этолийцев и почему он потом не получил продолжения, остается открытым.

Если в «Темные века» греки лишь редко выходили за пределы родного Эгейского моря, то геометрический период ознаменовался их интенсивными и дальними плаваниями как в восточном, так и в западном направлении. Первыми шли уже знакомые нам эвбейцы. Восточное Средиземноморье (Левант) влекло их возможностями выгодной торговли. Уже в IX в. до н. э. в Северной Сирии, близ современного местечка Аль-Мина, возникла греческая купеческая фактория.[110] Это был, судя по всему, небольшой городок (к сожалению, древнее название его неизвестно) с постоянным эллинским населением.

Археологические раскопки показали, что в Аль-Мине среднее на квадратный метр количество найденных греческих вещей геометрического периода более чем в 10 раз превышает соответствующую цифру для любого другого места на Леванте. Поэтому никак нельзя согласиться с мнением тех ученых, которые считают, что в Аль-Мине не было раннего греческого торгового порта, а найденные там изделия, бесспорно происходящие из Эллады, были привезены исключительно финикийскими купцами.[111] По вазописным фрагментам видно, что теми эллинами, которые жили и торговали в этой фактории, были преимущественно выходцы с Эвбеи.

По проблеме ранних греко-восточных контактов существуют две крайние точки зрения: одни ученые подчеркивают роль финикийцев в этом процессе, а греков рассматривают как чисто пассивную, воспринимающую сторону, а другие (их позиции особенно усилились после раскопок в Левканди) настаивают на активной морской и торговой деятельности греков-эвбейцев. Есть и средний подход, при котором в эвбейцах и финикийцах видят равноправных торговых партнеров, установивших связи, которые были выгодны обеим сторонам.[112]

Во всяком случае, эллины выступали в контактах с Востоком не как пассивный объект воздействия, а как активно, сознательно воспринимающая сторона.[113] И ведь, как правило, не египтяне с финикийцами приезжали учить «отсталых» греков, а, напротив, эти последние отправлялись в далекие путешествия, «мудрости чуждой взыскуя». Финикийцы, бесспорно, не раз прибывали в Грецию (конечно, с торговыми, а не образовательными целями), но вот об их постоянных факториях в Эгеиде, которые могли бы стать источником культурных влияний, что-то не слышно. Напротив, это греки уже очень рано основали такие фактории на восточносредиземноморском побережье (Аль-Мина и др.). Через эти фактории в эллинский мир хлынули потоком восточные новшества. Но привозили эти новшества сами греческие купцы, научившиеся многому на чужбине. Греки заимствовали культурные достижения у восточных соседей не потому, что им кто-то что-то навязывал, а потому что они сами ощущали необходимость таких заимствований. А это говорит о высоком уровне цивилизационного самосознания.

Во второй половине геометрического периода, в VIII в. до н. э., начинается Великая греческая колонизация. В этом столетии она идет преимущественно на западном направлении;[114] прежде всего эллинами начинает осваиваться побережье Италии. Как показали археологические находки, первыми (после микенцев II тысячелетия до н. э.) греческими мореходами в этих водах оказались коринфские купцы: следы их пребывания обнаруживаются примерно с 800 г. до н. э., то есть еще в доколонизационный период. Но затем особую активность на западном направлении проявили всё те же вездесущие эвбейцы, которые, возможно, шли по маршрутам, уже установленным финикийцами. Нельзя не поразиться столь активным и дальним плаваниям выходцев из эвбейских полисов: мы застаем их как в Восточном, так и в Западном Средиземноморье, от сирийских берегов до италийских и сицилийских.

Древнейшая колония возникла на островке Питекуссы в Тирренском море, близ Центральной Италии. Между учеными издавна идет спор о том, какой мотив был для греков главным при начале колонизационного движения: торговые интересы или поиск новых земель в связи с их недостачей во многих областях самой Эллады? Сторонники первой точки зрения считают, что колонии сперва возникали как купеческие порты (эмпории). А по мнению тех, кто разделяет вторую, они сразу основывались как полноценные полисы.

Традиционно считалась, что поселение в Питекуссах подтверждает «торговую» теорию колонизации. И действительно, оно появилось в регионе, где встречались полезные ископаемые, отсутствовавшие в Греции, но крайне необходимые в ней (например, олово, без которого нельзя было изготовить бронзу). С другой стороны, колония на маленьком острове, казалось, не имела предпосылок стать «нормальным» полисом, одним из важнейших черт которого является наличие сельскохозяйственной территории (хоры).

Однако археологические исследования самого последнего времени заставили внести поправки и в это устоявшееся мнение. Выяснилось, что земли на Пите-куссах, хоть их и было немного, отличались плодородием (это вообще характерно для вулканических почв) и вполне позволяли обеспечивать продуктами питания город с не слишком большим количеством жителей. Питекусская колония имела не только торговый, но и земледельческий характер, то есть при ее основании, очевидно, действовали оба вышеназванных мотива в совокупности, они взаимодополняли друг друга, так что их нельзя противопоставлять по принципу «или – или». И стало явным, что поселение на острове уже изначально являлось полисом, а не чем-либо иным.

Но уже вскоре земель на Питекуссах перестало хватать, и часть колонистов оттуда переселилась на материковое побережье, основав в Италии новый город – Киму (Кумы). Тем самым, кстати, была создана модель, впоследствии неоднократно использовавшаяся в ходе Великой греческой колонизации: вначале основание колонии на прибрежном острове (помимо всего прочего, это было еще и безопаснее, ввиду возможной враждебности со стороны туземного населения), а потом, по прошествии некоторого времени, когда прибывшие эллины чувствовали себя уже увереннее, – аналогичный «прыжок на материк».

Наблюдения над некоторыми предметами женского пользования из могил в ранних италийских поселениях греков приводят к выводу, что эвбейские колонисты, отбывая на новое место, не брали с собой женщин, а затем женились на местных уроженках. Такова вообще была довольно распространенная практика в эпоху колонизации. Отпрыски смешанных греко-италийских браков впоследствии должны были сыграть важную роль в распространении в Италии алфавитной письменности и других достижений эллинской культуры. Возможно, именно один из таких «метисов» был погребен в богатой могиле, раскопанной в Кумах, поскольку при его захоронении был использован отчасти греческий, отчасти этрусский обряд.

Следом за Италией, тоже еще в VIII в. до н. э., но уже в его второй половине, пришла очередь соседней Сицилии.[115] И тут «пионерами» колонизационного движения тоже стали эвбейцы! Они основали первую сицилийскую колонию – город Наксос, а потом и ряд других. Кстати, в Наксосе уже на самом первом этапе его строительной истории археологическими исследованиями обнаружены элементы регулярной планировки: прямоугольные дома стояли параллельными рядами. Для столь раннего времени, как геометрический период, это весьма примечательно. Мы лишний раз убеждаемся, что колонии создавались греками сразу же на рациональных принципах.

Но очень скоро, буквально через несколько лет, на Сицилию вслед за эвбейцами пришли коринфяне. Ими был основан полис, которому суждено было в дальнейшем стать крупнейшим центром античной цивилизации на острове, – Сиракузы.[116] Интересно, что и он первоначально возник на маленьком прибрежном островке Ортигия. Потом город переместился на саму Сицилию, а Ортигию, которая стала сиракузским акрополем, связали с остальными районами с помощью насыпного мола.

Колоссальным культурным достижением, пришедшимся как раз на геометрический период, стало появление у греков алфавитной письменности.[117] Это был первый в истории полноценный алфавит, в котором знаки (буквы) означали звуки речи, как согласные, так и гласные; именно он лег в основу всех алфавитов, используемых в Европе и по сей день. Как наша кириллица, так и латиница, употребляемая в западных странах, напрямую восходят к общему предку – письменности античных эллинов.

Когда конкретно греки изобрели алфавит, может ли это событие быть более точно датировано? Здесь опять же на помощь приходит археология. Древнейшие греческие надписи, открытые в ходе раскопок, представляют собой граффити: это тексты (как правило, очень короткие), процарапанные на различных сосудах. А сосуды обычно хорошо поддаются датировке, поскольку для этого археологами давно уже разработаны весьма эффективные методики. Соответственно, удается установить также, когда были нанесены надписи, и, стало быть, определить время, когда алфавит уже точно существовал.

До последнего времени самая древняя из греческих алфавитных надписей датировалась приблизительно 740 г. до н. э.; она была сделана на ойнохое (сосуде для вина) с Дипилонского некрополя в Аттике. Но недавно появилось два граффити, относящиеся, как считают, к более раннему времени. Правда, датировка одного из них (на наксосском кратере) вызывает сомнения. Тем более примечательно второе, особенно если учесть, что оно происходит не из самой Греции, а из колониального региона, из Италии, причем из такого неожиданного места, как местечко Габии в центральноиталийской области Лаций, неподалеку от будущего Рима.[118]

Надпись надежно датируется временем не позже начала VIII в. до н. э., а возможно, даже рубежом IXVIII вв. до н. э. На небольшом сосуде италийской работы процарапаны пять букв. Если читать их по-гречески (а как же еще?), получается недописанное слово эвлинос, что означает «хорошая пряха». Интересно, что такой эпитет прилагался к греческой богине Илифии, помогавшей женщинам в родах. Может быть, сосуд представлял собой посвящение ей? Безусловно, трактовки столь короткого и неясного граффито могут быть весьма разнообразными (есть мнение, что это вообще владельческая надпись). Но, как бы то ни было, ясно, что греки имели алфавит уже ранее середины VIII в. до н. э.; по некоторым признакам надписи второй половины столетия отражают уже не «первое поколение» этой письменности.

Напомним, что греческая алфавитная письменность была выработана на основе финикийской. Однако эллины внесли столь принципиальное новшество, которое, собственно, только и сделало это письмо настоящим, полноценным алфавитом в строгом смысле слова. Речь идет о введении букв для обозначения гласных, которых у финикийцев и других семитов не было.

О развитии большинства сфер искусства в течение геометрического периода ответственно судить трудно: слишком мало у нас данных. Так, из немногочисленных храмов, построенных в это время, ни один не дошел до нас в сколько-нибудь сохранном состоянии; все они известны только по остаткам фундаментов. А это помогает установить их размеры и реконструировать план, но не позволяет ничего сказать о художественных достоинствах этих архитектурных сооружений.

Из всех искусств только вазопись IX–VIII вв. до н. э. поддается детальному исследованию. В росписях керамических сосудов названных двух столетий всецело господствовал геометрический стиль. Он не стоял на месте, а развивался: ученые выделяют три этапа в его эволюции – раннегеометрический, среднегеометрический и позднегеометрический (на этом последнем этапе, пришедшемся на вторую половину VIII в. до н. э., стиль достиг своего высшего расцвета).

Поверхность сосуда разделялась вазописцем на декоративные пояса, образованные геометрическими орнаментами, порой весьма сложными. Эти узоры составлялись из различных фигур: зигзагами, треугольниками, ромбами, квадратами, звездами и др. Встречаем мы и древнюю индоевропейскую свастику (символ солнца), и некое подобие шахматной доски с черными и белыми клетками, и меандр – ломаную линию замысловатых, но четко определенных очертаний…

Чем дальше, тем больше на вазах геометрического стиля начинают появляться изображения людей, причем они также включены в орнамент и составляют его часть. Сами человеческие тела как бы «геометризованы», превращены в набор геометрических фигур: туловище передается перевернутым треугольником, над ним – кружок головы…

В позднегеометрическом искусстве разрабатываются уже сцены из жизни людей, композиции с большим числом действующих лиц. Предметом интереса художников становятся то похороны, то сражения, то скачки на колесницах, то кораблекрушение. Наиболее вероятно, что это по большей части не абстрактные сцены, а эпизоды из мифов о героях.

Строгость, цельность, выражение определенной художественной картины мира – все это делает лучшие произведения геометрической живописи подлинными шедеврами. В первую очередь это можно сказать о великолепной серии огромных позднегеометрических амфор, раскопанных на Дипилонском кладбище в Афинах, в районе Керамик. Эти сосуды более чем метровой высоты, иногда почти в человеческий рост, разумеется, не употреблялись по прямому назначению; они представляли собой пышные надгробия, ставившиеся на могилах афинян из знатных семей. Амфоры датируются примерно одним и тем же временем, и не исключено, что все или почти все они вышли из одной и той же мастерской, в которой работал основной мастер, которого нельзя назвать иначе, как подлинным гением, и его подмастерья, умело, хоть и без такого же таланта, подражавшие ему.

Отметим в заключение еще один примечательный феномен культурной жизни, обозначившийся в VIII в. до н. э. Как отмечают практически все ученые, занимавшиеся этой эпохой – не только археологи, но также историки и религиоведы,[121] – тогда начинается своеобразный «героический ренессанс», или «микенский ренессанс». Он проявился в резком возрастании интереса греков к собственному прошлому. Дискуссионным остается вопрос: имел ли он место благодаря распространению эпических поэм Гомера или, наоборот, сами эти поэмы стали одним из продуктов «героического ренессанса»? В любом случае, два процесса шли синхронно и явно не были изолированы друг от друга.

В древние гробницы II тысячелетия до н. э. теперь посвящают в качестве приношений различные предметы; таким образом, эти гробницы становятся местами религиозного культа. Не вызывает сомнения, что эллинами геометрического (а также и следующего – архаического) периода они воспринимались как погребения тех самых легендарных героев, о которых повествовали мифы.

С пиететом начинают относиться к вещественным реликвиям далекого прошлого. Случайно найденные артефакты бронзового века и более ранних эпох тоже соотносились с древними героями, через это получали высокий религиозный статус и вторично использовались в качестве престижных культовых объектов.

Наконец, как мы уже видели, на вазах геометрического стиля под конец появляются сцены, которые можно интерпретировать как воспроизведение различных сюжетов сказаний о героях. Одним словом, прослеживающееся по многим признакам повышенное внимание к «делам давно минувших дней» говорит о том, что у греков пробуждается уже исторический дух – ведь не случайно впоследствии именно в Элладе родилась наука история.

В отечественной историографии геометрический период, как правило, специально не выделяется (его делят между «гомеровским периодом», то есть «Темными веками», и архаической эпохой), поэтому работ, в которых этот хронологический отрезок освещался бы как некое единство, на русском языке нет. Можно упомянуть, пожалуй, монографию В. П. Яйленко,[122] но она только отчасти написана на археологическом материале, да и в целом не отличается высоким уровнем анализа.

На Западе крупнейшим специалистом по эллинской «геометрике» является известный археолог Джон Николас Колдстрим. Этот археолог написал по данной теме целый ряд работ, в числе которых есть монографии. Главная, итоговая из их числа («Геометрическая Греция») неоднократно указывалась выше.

В работах А. Мазаракиса Айниана, К. Томас и К. Конанта, О. Дикинсона, уже упоминавшихся в библиографической справке к предыдущей главе, также освещены в различных аспектах не только «Темные века» в строгом смысле слова, но и геометрический период. Один из величайших антиковедов XX в. Мозес Финли свои классические работы «Мир Одиссея» и «Ранняя Греция»[123] тоже построил во многом на археологических данных. Интересный (хотя и во многом спорный) анализ истории Афин в рассматриваемую эпоху с привлечением материала из раскопок погребений можно найти в книге видного представителя «новой классической археологии» И. Морриса «Погребения и античное общество».[124]

О Великой греческой колонизации написано очень много. К счастью, недавно вышел обобщающий коллективный двухтомный труд «Греческая колонизация» под редакцией Г. Р. Цецхладзе.[125] Он снабжен обильной библиографией, так что из него читатель легко почерпнет ссылки на основные предшествующие работы о колонизационном движении античных эллинов. Впрочем, в связи с колонизацией все-таки нельзя не указать специально эпохальное исследование сэра Джона Бордмана «Заморские греки».[126]

В связи с возникновением древнегреческой письменности и по сей день остается основополагающей работа, проделанная Л. Джеффери.[127] Впрочем, ряд важных уточнений был впоследствии внесен Б. Пауэллом.[128]

Наконец, отметим, что последнее по времени фундаментальное обобщающее исследование по «ранней Греции» в целом, принадлежащее Дж. Холлу,[129] включает в себя, в числе прочего, и материал по геометрическому периоду.

Акрокоринф – акрополь Коринфа

План агоры в Афинах

Старая Смирна. Реконструкция

Раскопки храма Аполлона в Эретрии

Эволюция застройки святилища Геры на Самосе. План

Дельфы

Олимпия

Святилище Геры в Аргосе

Древнейшие храмы в Ферме (Этолия). План

Древнейшая греческая алфавитная надпись из Габий

Сосуд геометрического стиля

Дипилонская амфора

Дипилонский кратер

«Греческая архаика как историческая эпоха» – так назвал свою большую статью, вышедшую вскоре после Второй мировой войны и посвященную архаической Греции, известный немецкий антиковед А. Хейс.[130] В то время об архаике писали мало, и работа Хейса сыграла весьма значимую роль в изучении этого периода развития эллинской цивилизации.[131] Однако ныне, перечитывая ее, испытываешь невольное ощущение, будто оказался в позавчерашнем дне, хотя не сказать, чтобы с момента ее публикации прошло уж чрезмерно много времени. Дело в том, что на протяжении истекших с тех пор десятилетий интерес ученых к архаической эпохе был просто-таки чрезвычайно интенсивным. Он имел, можно сказать, «взрывной» характер: одна за другой стали появляться важнейшие монографии концептуального характера.[132] Это, разумеется, повело к коренному изменению в представлениях об Элладе интересующих нас столетий. Не случайно предисловие к одному из последних по времени коллективных трудов по данной тематике начинается знаменательными словами: «Больше уже ничто не кажется определенным в изучении архаической Греции… Архаическая греческая история фактически трансформировалась до неузнаваемости».[133]

Это необходимо учитывать. К сожалению, отечественной историографии вышеуказанные тенденции коснулись лишь в малой степени, и у нас подчас и поныне продолжают писать об эпохе архаики в том духе, в каком на Западе писали с полвека тому назад.[134] Это, конечно, прискорбно. Архаическая эпоха имела колоссальное, ни с чем не сравнимое значение в формировании эллинской античности. Это – время рождения «греческого чуда». Соответственно, совершенно необходим современный взгляд на эту эпоху: только он позволит корректно понимать вообще всю историю Эллады.

Главной же особенностью современного взгляда, о котором идет речь, является все более активное использование археологических источников. Если ранее по архаике чаще писали историки-нарративисты, то в последние десятилетия этот период в гораздо большей степени стал исследовательским полем для представителей классической археологии.[135] Вполне закономерно, что самые главные в данной сфере, этапные работы (такие, как книги Э. Снодграсса, Ф. де Полиньяка, И. Морриса[136]) созданы преимущественно именно на археологическом материале.

Поэтому и мы здесь тоже уделим наибольшее внимание данным археологии. Нам представляется, что для российского антиковедения это сейчас очень актуально, поскольку изложения подобного рода в дефиците: об архаической эпохе у нас чаще пишут по нарративным источникам. В результате картина оказывается неполной; мы попытаемся в какой-то степени уменьшить возникающие в ней лакуны.

В одной из предыдущих глав уже отмечалось, что при определении хронологических рамок архаической эпохи между историками и археологами есть некоторое расхождение. В учебниках истории для нее обычно приводятся даты VIII–VI вв. до н. э., а археология, как правило, относит VIII в. до н. э. к предыдущему, геометрическому периоду.

Видный английский археолог Энтони Снодграсс однажды назвал греческую архаику «эпохой эксперимента». Это было во всех отношениях время бурного, поступательного движения вперед – движения, начало которому было заложено во второй половине геометрического периода и которое теперь продолжалось. Все процессы и тенденции, наметившиеся в VIII в. до н. э., на протяжении двух следующих столетий получили дальнейшее развитие, выкристаллизовались в максимально четких формах.

В Элладе по-прежнему шло и набирало темп формирование полисов и полисного строя; всё в большем количестве населенных пунктов археологически фиксируется наличие агоры, городского храма, оборонительных стен и т. д. Новый импульс получило колонизационное движение греков; оно охватывало всё новые и новые территории Средиземноморья, распространилось и на Черное море. Поддерживались постоянные связи с древними цивилизациями Ближнего Востока, оказывавшими на Грецию значительное влияние. И одновременно – в какой-то степени в противовес этому влиянию – складывалась античная культура, абсолютно самобытная, очень не похожая на культуры древневосточные.

В VIII в. до н. э., когда великое колонизационное движение эллинов только начиналось, оно, как мы видели, было направлено в первую очередь в Италию и Сицилию. Наиболее преуспели в основании колоний в то время эвбейские города Халкида и Эретрия, а также Коринф.

В дальнейшем ситуация в ряде отношений становится иной. Расширяется и отчасти изменяется круг метрополий (полисов, основывающих колонии). Эвбейцы практически выпали из их числа, в связи с общим снижением роли их острова в греческом мире. Коринфяне еще проявляли активность, но уже не в такой степени, как прежде. Зато несравненно интенсифицировали свою колонизационную деятельность некоторые города Ионии. Прежде всего следует сказать о Фокее и Милете.

Мореходы из Фокеи[137] «специализировались» на особенно дальних плаваниях и в этом превзошли выходцев из любых других областей и центров Эллады. Их маршруты пролегали в Западное Средиземноморье, до самого края известных грекам земель. Побережья Южной Галлии (Франции), Восточной и Южной Испании стали излюбленными пунктами путешествий фокейских купцов. Вначале такие поездки имели торговый характер; так, были установлены выгодные связи с богатым испанским царством Тартесс. А потом появились и фокейские колонии, новые полисы. Самой крупной и известной из них стала основанная около 600 г. до н. э. Массалия (ныне – французский Марсель), которая впоследствии и сама неоднократно выступала в роли метрополии, давая жизнь новым городам.

Если усилиями фокейцев ареал Великой греческой колонизации был расширен далее на запад, то усилиями милетян – далее на северо-восток. Милет VII–VI вв. до н. э.[138] известен каким-то фантастически огромным, в сравнении с другими эллинскими полисами, количеством основанных им колоний. Их было несколько десятков, и располагались эти колонии в основном в районе Черноморских проливов, а также на побережьях самого Черного моря (Понта Эвксинского). Милетские поселения имелись по всему его периметру, но особенно густой россыпью покрывали его северный берег – территории, ныне входящие в состав Украины и России. Тира, Борисфен, Ольвия, Феодосия, Пантикапей, Мирмекий, Гермонасса, Кепы… В их археологическом изучении самое активное участие принимают специалисты из нашей страны, и каждый год приносит интереснейшие находки. В том числе временами обнаруживаются какие-то колонии архаического времени, совершенно неизвестные по письменным источникам – мы не знаем даже их названий.

В VII в. до н. э. возникла одна из самых своеобразных и необычных греческих колоний – Навкратис в Египте, в дельте Нила. Вообще-то Великая греческая колонизация почти не распространялась на восточное и южное направления. Причины этого вполне ясны: в Восточном Средиземноморье издавна существовали развитые государства (как та же страна фараонов или финикийские города), которые отнюдь не были заинтересованы в появлении на своих землях поселений «чужаков». Обычно дальше греческих торговых факторий (таких, как Аль-Мина) на территории этих областей дело не шло.

Навкратис был исключением, но именно таким, которое лишь подтверждает правило. Бросаются в глаза его нетипичные для греков черты. Он был основан – естественно, с разрешения фараонов – не какой-нибудь одной метрополией, а целой группой полисов, впрочем, похоже, при преобладающей роли Милета. Главным предназначением города была, понятно, грекоегипетская торговля, и населен он был в основном купцами. Обладая полисными чертами (что отражается и в археологическом материале), он при этом не был вполне независим, как подобало полноценному полису, а подчинялся фараонской власти. Иными словами, даже Навкратис больше походил на крупную факторию, чем на колонию в собственном смысле слова.

А что же «старые» колонии, основанные греками еще в VIII в. до н. э.? Они стали крупными, процветающими городами, нередко сами выступали в роли метрополий, основывая новые колонии. Прежде всего это относится к полисам, возникшим в Южной Италии и особенно на Сицилии. Сиракузы, Гела, Акрагант, Селинунт выдвинулись в число важнейших, наиболее развитых экономических и политических центров всего греческого мира. Там, в частности, исключительно интенсивно развертывалось культовое строительство, возводились колоссальные по меркам античности храмы (о некоторых из них будет сказано ниже).

На протяжении большей части архаического периода в материковой Греции на первом месте по темпам развития стоял, безусловно, Коринф. По мере общей активизации торговых связей в эллинском мире чем дальше, тем больше давало о себе знать уникальное, великолепное географическое положение этого города. На морских путях – особенно тех, которые вели к Италии и Сицилии, – коринфяне со временем стали просто-таки господствовать, вытеснив на этом поприще эвбейцев. Интенсивная торговля коринфских купцов с самыми разными регионами археологически прослеживается прежде всего в том, насколько частыми и многочисленными становятся обнаруживаемые при раскопках вещи, произведенные в Коринфе и привезенные оттуда.

Как известно, самая обильная «добыча» археологов – это керамические сосуды, точнее, в основном их фрагменты-черепки. И здесь картина, воссоздаваемая на основе археологических исследований, однозначна: в VII в. до н. э. Коринф был крупнейшим, не знавшим себе равных экспортером расписной керамики. Изготовленные в нем вазы так называемых ориентальных стилей (характеристика этих стилей будет дана ниже) представляли собой во многих случаях подлинные шедевры живописного искусства. И не случайно спрос на них был необычайно велик в самых разных уголках, где только жили греки, да и среди негреческих народов Средиземноморья.

Правда, необходимо сразу оговорить: конечно, не на продаже посуды выросло прославленное богатство Коринфа. Расписные вазы, при всех своих высочайших художественных достоинствах, были товаром чрезвычайно дешевым. Подсчитано: расписной глиняный сосуд стоил в десять раз меньше, чем бронзовый сосуд такого же размера, в тысячу раз меньше, чем серебряный, в десять тысяч раз меньше, чем золотой.[139]

Торговля таким товаром не могла принести огромных барышей. Из-за того что керамика (в отличие от большинства других материалов) прекрасно сохраняется в земле на протяжении веков и тысячелетий, ее так много и находят при раскопках. И соответственно, у ученых порой создается аберрация, что она была чуть ли не самой важной статьей межгосударственной торговли. На самом же деле, судя по всему, купцы брали ее на свои корабли в последнюю очередь, чтобы заполнить пустые места в трюмах, оставшиеся после того, как уже были уложены более дорогостоящие грузы.[140]

Коринф же разбогател прежде всего как центр посреднической торговли. Ведь он со своими двумя портами – Лехеем на Коринфском заливе Ионического моря и Кенхреями на Сароническом заливе Эгейского моря – имел, напомним, доступ к маршрутам как запада, так и востока. В архаическую эпоху между этими гаванями был сооружен диолк – инженерное устройство, помогавшее перетаскивать суда волоком через перешеек Истм. Диолк отчасти сохранился до наших дней, исследован археологами.

Правда, судя по всему, главной целью Периандра – тирана (правителя) Коринфа – была при этом не торговая, а стратегическая: он задумал диолк для того, чтобы при случае можно было оперативно перебросить военный флот полиса из одного моря в другое.[141] Но уж коль скоро этот путь появился, им, естественно, не преминули воспользоваться и купцы – вместо того, чтобы совершать долгое плавание вокруг всего Пелопоннеса с его опасными южными мысами, где часто случались кораблекрушения. А коринфяне, само собой, брали с купцов пошлину за пользование диолком, что опять-таки пополняло казну их города.

Став таким процветающим, сконцентрировав под своим контролем весьма значительные финансовые средства, коринфский полис внес в архаическую эпоху решающий вклад в развитие древнегреческой монументальной архитектуры, что и не удивительно: ведь возведение любого крупного храма было делом весьма дорогостоящим, требовавшим больших затрат, которые далеко не всякое эллинское государство могло себе позволить.

А коринфяне уже в самом начале VII в. до н. э. построили у себя в городе храм Аполлона, который своей величиной сильно превзошел все более ранние греческие храмы (о них рассказывалось в главе, посвященной геометрическому периоду). Не менее важно, что и по своей планировке он принципиально отличался от них: не был чрезмерно узким и вытянутым, не имел апсиды и, в общем, представлял собой уже типичный, гармоничных пропорций периптер. Именно на этот образец и в дальнейшем ориентировались эллинские архитекторы в храмовом строительстве. А поколение спустя неподалеку от Коринфа, на принадлежащих ему землях, в святилище Посейдона был сооружен храм этого божества, еще более впечатляющий. С коринфских архаических храмов обычно начинают историю античной архитектуры.

Ну, а что же остальные центры древнегреческой цивилизации, в геометрический период являвшиеся передовыми? Эвбея окончательно отошла на второй план, очевидно истощенная чрезмерным напряжением сил.

Более сложной была ситуация в Аттике.[142] В VII в. до н. э. она, несомненно, отставала от Коринфа, причем значительно. Однако в следующем столетии ее развитие пошло резко ускорившимися темпами. В это, несомненно, внесли вклад два события: социально-экономические и политические реформы, проведенные в 594 г. до н. э. знаменитым законодателем Солоном, а также мудрое, дальновидное правление тирана Писистрата (560–527 гг. до н. э., с перерывами).

Рост значения афинского полиса очень хорошо заметен, в частности, на материале аттической расписной керамики. Просто-таки бросается в глаза, как в VI в. до н. э. ее качество неизмеримо улучшается, многократно увеличивается и количество. Керамические изделия из Афин (чернофигурные, а затем краснофигурные – о стилях архаической вазописи подробнее будет сказано ниже) на всех рынках стремительно вытесняют коринфские и становятся наиболее распространенными на просторах Средиземноморья. Коринф, таким образом, в конечном счете проигрывает Афинам в экономической конкуренции, хотя по-прежнему остается видным ремесленно-торговым центром.

В том же столетии в Афинах возводятся первые монументальные каменные храмы – вначале на акрополе.[143] А ближе к концу архаической эпохи на окраине города начинает воплощаться в жизнь грандиозный архитектурный проект; он был задуман, очевидно, Писистратом, но выполнять его пришлось уже сыновьям – наследникам тирана. Речь идет о храме Зевса Олимпийского. По своим размерам (примерно 108 × 41 м в плане) он должен был очень сильно превзойти любую другую культовую постройку Балканской Греции. Однако храм не был завершен ввиду ликвидации в 510 г. до н. э. афинской тирании. Впоследствии афиняне не раз принимались за его достройку, но закончить дело удалось только во II в. н. э. Более шестисот лет длилось сооружение храма Зевса! Наверное, это один из величайших «долгостроев» во всей мировой истории. И поныне возвышаются в Афинах несколько его сохранившихся колонн – огромных, почти двадцатиметровой высоты.

Наряду с Коринфом и Афинами, к самым развитым центрам архаического периода принадлежали, конечно же, полисы Ионии – уже упоминавшиеся Милет и Фокея, а также Эфес, Самос, Хиос и др. Именно теперь Иония стала подлинной «жемчужиной Греции». Ее богатые торговые города тоже могли позволить себе затраты на сооружение пышных храмов. Если афинский храм Зевса не был завершен, то на ионийской земле в то же время (и даже чуть раньше) выросло сразу несколько построек такой же колоссальной величины.

Так, храм Геры на острове Самосе имел размеры 112 × 55 м, храм Артемиды в Эфесе – 115 × 55 м, храм Аполлона в местечке Дидимы на хоре Милета – 87 × 42 м.[144] Все они были возведены в середине и второй половине VI в. до н. э. и относились к архитектурному типу диптера, то есть имели по два ряда колонн по периметру. К сожалению, от всех этих архаических сооружений сохранились только фундаменты, и в результате очень трудно судить об их внешнем виде. Например, спорным является вопрос, была ли у них типичная для греческих храмовых построек верхняя часть – двускатная крыша с треугольниками фронтонов на меньших по длине сторонах. Похоже, что все-таки нет: большинство ученых считают, что состояние развития техники того времени еще не позволяло покрывать здания такой огромной ширины сплошной крышей. Более вероятно, что они имели какое-то иное завершение, например в центральной части был оставлен внутренний дворик под открытым небом.

Соперничать с ионийскими храмами-гигантами могли только две культовые постройки, возведенные на Сицилии. Храм Зевса Олимпийского в Акраганте имел размеры 110 × 53 м, один из храмов Селинунта – 110 × 50 м. Правда, они датируются несколько более поздним временем – началом V в. до н. э. Но для сицилийского региона ученые часто включают этот хронологический отрезок еще в архаическую, а не в классическую эпоху, иными словами, считают, что на Сицилии архаика длилась дольше.

Интересен уже сам тот факт, что крупнейшие храмовые здания греческого мира появились не в центре его, не на Балканском полуострове, а на периферии, в окраинных областях (Иония и Сицилия), соприкасавшихся с «варварскими» землями. С чем это связано? Есть, в числе прочих, и такой ответ: подобным способом эллины именно и хотели продемонстрировать соседям-«варварам» свою силу и могущество. Но это одна сторона проблемы, а другая явно заключается в том, что, повторим, только богатые города могли браться за подобные предприятия.

Весьма вероятно, что ионийцы вообще первыми в мире изобрели такую нужную и полезную вещь, как монета (достаточно лишь напомнить, что человечество и по сей день пользуется этим их изобретением). Правда, обычно и в научной литературе, и в учебниках, и в энциклопедиях утверждается, что монета сперва появилась не у них, а у их восточных соседей – лидийцев. И лишь потом ионийцы, а за ними и остальные греки переняли это новшество.

Однако данное мнение основывается на неточном понимании одного выражения «отца истории» Геродота (Herod. I. 94), который говорит, что лидийцы «первыми из людей, насколько мы знаем, отчеканили монету из золота и серебра и стали ей пользоваться». Не нужно понимать эти слова в том смысле, что в Лидии монета как таковая раньше всех была введена в обиход. Речь идет, подчеркнем, именно о золотых и серебряных монетах. А их первым выпустил славившийся своим богатством последний лидийский царь Крез (правил в 560–546 гг. до н. э.).

Однако до Креза монеты уже существовали. Только чеканились они из другого металла – электра (природного сплава золота с серебром). Датировка самых ранних монет – серьезная научная проблема, на пути решения которой во второй половине XX в. были сделаны очень серьезные шаги. Получила значительное развитие, в частности, такая относительно новая и весьма перспективная методика, как тщательное, скрупулезное изучение монетных кладов. Результаты не заставили себя долго ждать: находки ряда новых, важных и хорошо датируемых кладов, а также уточнение датировок тех кладов, которые были известны ранее, привели к очень серьезному пересмотру хронологии ранних стадий монетного дела.[145] На сегодняшний день общепризнано, что первые лидийские монеты появились не при царе Гигесе (первая половина VII в. до н. э.), как считалось раньше, а лишь при отце Креза Алиатте, в самом конце VII или даже, скорее, в начале VI в. до н. э.

Древнейший из известных науке на сегодняшний день монетных кладов был открыт в ходе раскопок храма Артемиды в Эфесе. Его заложили в фундамент, когда в середине VI в. до н. э. приступали к строительству этого огромного здания. Клад содержит образчики самых-самых первых электровых монет, причем среди них есть как лидийские, так и принадлежащие ионийским греческим полисам. Какие из них раньше по времени – лидийские или ионийские, – в точности определить невозможно: ранние монеты не могут быть датированы с точностью до года. Иными словами, вопрос о приоритете лидийцев или греков в изобретении монетного дела приходится оставить открытым. Ясно одно: и те и другие начали чеканить примерно одновременно, кто-то чуть-чуть раньше, кто-то чуть-чуть позже, но именно чуть-чуть, на какие-нибудь несколько лет. Какая сторона была первооткрывателем, а какая – заимствующей? Достоверно неизвестно, но то, что мы знаем о «национальном характере» лидийцев и эллинов, скорее заставляет сделать выбор в пользу последних. Ведь ими сделано столь много других великих открытий в области культуры!

Неизбежен вопрос о причинах и целях введения чеканной монеты в греческих полисах.[146] Традиционно учеными делается упор на чисто экономический и даже коммерческий фактор, считается, что побуждающим мотивом к началу чеканки послужило развитие мелкой розничной торговли. Это неверно. Нам представляется правильной та точка зрения, согласно которой учреждение монетного дела было в значительно большей степени политической, нежели экономической мерой.

Прежде всего, до введения чеканки в Греции четко фиксируется стадия домонетных денег. При этом подчеркнем, речь идет не о «протоденьгах» типа голов скота (применяющихся для оценки богатства уже в гомеровском эпосе) или медимнов зерна, а о самых настоящих деньгах, просто не имевших еще привычной нам монетной формы. Прекрасно известно, что в Пелопоннесе в этом качестве употреблялись стандартизованные металлические спицы (оболы); их экземпляры открыты археологами. Ту же функцию могли выполнять нечеканенные слиточки серебра.[147] Особенно велика возможность такого положения дел в Аттике, где серебро добывалось в весьма значительном по греческим меркам количестве. Такие слиточки имели фиксированный вес и отличались от «настоящих» монет, в сущности, только отсутствием клейма государства. С ними были полноценно возможны любые операции, которые позже были возможны с монетами.

Итак, собственно говоря, экономика как таковая и только она вполне могла обходиться этими нечеканенными (но уже стандартизованными по весу) домонетными деньгами. Подчеркнем, они представляли собой отнюдь не какой-нибудь эрзац, а полноценные деньги, только без полисных эмблем.

Далее, вопрос о функциях ранних монет вообще значительно сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Исторически первые чеканки – это, как мы видели, электровые чеканки ионийских полисов и Лидии. Но использованию монет этих выпусков в розничной торговле должен был серьезно препятствовать факт отсутствия в них мелких фракций.

Правда, на это иногда возражают, что мелкие фракции все-таки существовали. В ранней электровой чеканке Ионии известны монеты весом до 1/96 статера, основной денежной единицы. Однако здесь нужно отдавать себе отчет в том, что в рамках электровой чеканки вообще были невозможны номиналы, стоимость которых была бы действительно малой. Дело в том, что электр – весьма дорогой металл. Он соотносился с серебром в среднем как 10: 1. Иными словами, даже самая мелкая электровая монета в 1/96 статера соответствовала примерно 0,2 серебряной драхмы, или чуть больше обола. А на серебряную драхму на рубеже VII–VI вв. до н. э. в Афинах, например, можно было купить медимн (около 52 литров) зерна или овцу, на 5 драхм – быка. Какая уж тут «мелкая розничная торговля»! Для этой последней даже в классическую эпоху, когда цены на товары многократно повысились, использовались номиналы стоимостью ниже обола (гемиобол, тетартеморий, гемитетартеморий).

Выдающийся социолог и историк экономики Макс Вебер совершенно справедливо отмечает, что по своей первоначальной функции деньги были не средством обмена (торговли), а средством платежа. «В этой стадии деньги не являются орудием обмена».[148] На определенной стадии появляются отношения или услуги, не основывающиеся на обмене, но все же требующие наличия платежных средств. В качестве примеров таких ситуаций Вебер приводит со стороны населения – необходимость выплат дани и подарков правителю, штрафов, выплаты в области семейных отношений (выкуп за жену, приданое). К греческим реалиям все эти ситуации имеют самое непосредственное отношение. Платежи должны были вноситься, безусловно, установленными и общепринятыми платежными средствами. Со стороны же властей возникала необходимость в средстве платежа для того, чтобы давать дары дружине, из чего выросла практика жалованья, оплаты услуг наемных войск. В дальнейшем важной функцией денег стало накопление казны.

Можно со значительной долей уверенности утверждать, что монета появляется в Лидии и Греции именно в связи с необходимостью фиксированных и единообразных выплат. В частности, важную роль должна была играть именно необходимость платить воинам-наемникам. Лидийские цари архаической эпохи активно привлекали на свою службу греческие наемные войска. А чеканка государственного символа на монетах служила как бы заверением подтвержденного государством фиксированного веса и, соответственно, фиксированной стоимости. В дальнейшем монета, естественно, использовалась для торговли, и чем дальше – тем больше. Но это была ее вторичная, не изначальная функция, что следует учитывать.

М. Вебер отмечает, что на ранней стадии развития денег следует говорить о «деньгах внутреннего обращения».[149] На этом следует остановиться подробнее, поскольку среди историков античной экономики есть, наряду с концепцией «мелкой розничной торговли», и другая концепция причин введения монеты. Если ранние монеты, ввиду отсутствия малых номиналов, не могли использоваться для мелких внутренних торговых операций, стало быть, они использовались для крупной международной торговли – так можно сформулировать эту точку зрения. Однако и она неверна.

Можно поставить в сочетании друг с другом несколько важных вопросов. Во-первых, почему практически сразу же с началом монетной чеканки на лицевых сторонах монет начинают появляться типы, обозначающие полис? Во-вторых, почему для этой ранней чеканки использовался электр? Ведь этот природный сплав серебра и золота обладает очевидным недостатком: в нем очень сильно колеблется процентное соотношение двух металлов, что, естественно, не может не влиять на реальную ценность. А точно установить это соотношение для той или иной конкретной монеты было невозможно вплоть до эпохи эллинизма, до открытия закона Архимеда. Еще один сопряженный вопрос – наличие неодинаковых весовых стандартов монеты в различных полисах. Это ведь тоже должно было создавать дополнительные сложности для использования монет во внешней торговле.

Одним словом, все говорит о том, что целью введения монетной чеканки не являлось облегчение обмена между полисами. Монеты явно предназначались для местного, внутриполисного использования. Характерно, что монета не получила полноценного употребления в Персидской державе. Персия, как известно, чеканила и золотые и серебряные монеты (дарики и сикли), но в своем собственно монетном качестве они ходили разве что в Малой Азии, а за ее пределами, в других частях огромного царства они рассматривались лишь как слитки.

Что же касается греческого мира как такового, электровая монета из-за существенных колебаний содержания золота в ней, как ни парадоксально, не могла считаться действительно «реальной монетой» и, несмотря на свою высокую нарицательную стоимость, имела некоторые черты кредитных денег. Ведь каждый отдельный потребитель монеты не мог проверить ее состав, просто не имел для этого никаких способов. Иными словами, для удостоверения своей ценности такая монета нуждалась в санкции выпускающей власти. А в условиях полисной раздробленности это означало, что циркуляция выпущенной данной властью монеты ограничивалась тем регионом, в котором эта власть признавалась.

Таким образом, электр со свойственной ему нестабильностью состава был идеальным средством как раз не для межгосударственного, а для локального обмена. Использование для чеканки этого металла позволяло в значительной мере сохранить монеты для экономики данного государства, добиваться того, чтобы ценный металл не ушел куда-нибудь «на сторону». Индивидам, которые получали выплаты электровыми монетами, было потом просто легче всего реинвестировать эти средства именно в местную полисную экономику.

Как Лидия, так и ионийские полисы производили монету для использования внутри собственного политического пространства, а не для контактов с иными. Безусловно, позже, с появлением серебряной чеканки, ситуация изменилась: серебряные монеты могли уже без существенных проблем «пересекать границы». Впрочем, разнобой в весовых стандартах монет сохранялся еще очень долго.

Вообще к чеканке различных государств, к ее причинам и целям необходимо подходить дифференцированно. В каких-то случаях (например, на богатой торговой Эгине) монеты могли выпускаться действительно для удовлетворения коммерческих интересов. А совсем иная ситуация имела место, скажем, в Македонии. Там выпускались зачастую монеты огромных номиналов, вплоть до редчайшей в греческом мире додекадрахмы (12 драхм). Трудно представить, каким образом такие деньги могли употребляться в торговле, особенно если учитывать слабое развитие торговых отношений в таком отсталом регионе, каким была Македония. Чеканка там скорее была нужна для адекватной оценки македонскими царями своих финансовых ресурсов.

Введение чеканной монеты, в сущности, не изменило сколько-нибудь серьезно греческую экономику, которая вполне могла обходиться и без чеканки, поскольку стандартизированные весовые меры, несомненно, были в ходу уже и ранее. Известно, что далеко не все полисы начали монетные выпуски в архаическую эпоху. Один из ярких примеров обратного – Мегары, в которых собственная монета появилась лишь в IV в. до н. э. А между тем мегарский полис всегда являлся экономически высокоразвитым, со значительным удельным весом ремесла и торговли в хозяйственной жизни. Как же он обходился без своих денег? Использовал чужие? Такой вариант возможен, но он объясняет ситуацию лишь отчасти. В основном экономические нужды должны были обеспечиваться за счет нечеканенного серебра.

Итак, политические мотивы при введении чеканки в греческих полисах должны были играть, как минимум, не меньшую роль, чем экономические. Выбивая на монете символ полиса, ее тем самым делали одним из главных атрибутов государственного суверенитета, каковым она с тех пор и оставалась.

Возможно, у кого-то возникнет недоумение: стоило ли так подробно останавливаться на вопросе о причинах начала чеканки монеты в античной Элладе? Однако нам это все-таки показалось необходимым. Ведь выдвигаемая здесь точка зрения является новой. Более того, она очень уж сильно противоречит традиционным представлениям: как же это так, неужели монеты были введены не в торговых интересах? Поэтому нужно было привести аргументы, разъясняющие нашу позицию, а не высказывать ее бездоказательно. Во-вторых, монеты – это, повторим, очень важная часть археологического материала. Конечно, в количественном отношении они отнюдь не первенствуют, но зато почти каждая такая находка очень ценна, поскольку приносит новую, интересную информацию.

Как уже упоминалось в одной из предшествующих глав, начало архаического периода (VII в. до н. э.) иногда выделяют в особый период – «ориентальный», или «ориентализующий» (то есть демонстрирующий особенно сильное влияние цивилизаций Востока). Контакты с Левантом, начавшиеся еще в геометрический период, теперь становятся еще более активными, что приводит к большому количеству культурных заимствований, сделанных греками у своих восточных соседей. Алфавит и писчие материалы (кожи, папирус), многие навыки и достижения ремесленного производства (особенно в сложных отраслях ремесел – монументальном строительстве, изготовлении статуй, обработке металлов, особенно ценных, и т. п.), ряд религиозных культов и мифологических сюжетов, возможно, монетное дело и многое другое – все это пришло в Элладу из Египта и Малой Азии, Сирии и Финикии…

Раньше этому не придавалось большого значения, а теперь, наоборот, справедливо подчеркивается. Однако в результате науке грозит другая крайность – чрезмерно преувеличить роль «импортированных» элементов культуры, что может затушевать эллинскую самобытность, представить греков в роли «послушных учеников» умудренных опытом восточных цивилизаций.[150]

На самом же деле, несмотря на все заимствования, античная греческая культура оставалась все же совершенно непохожей на восточные. Это суждение верно и в целом, и в частностях. Приведем хотя бы такой пример.

Можно вполне согласиться с тем, что архитектурно-строительные приемы египтян оказали значительное влияние на становление зодчества архаических греков. Методы обработки блоков камня, складывания из них монументальных построек – все это воспринималось с энтузиазмом. Но что получилось в результате? Совершенно иной тип архитектуры. Греческий храм ни в чем, ни по каким характеристикам и параметрам не напоминает храм египетский. Он не подавляет окружающих гигантскими размерами. Он соразмерен человеку, удивительно гармоничен, строг и каноничен по форме – и этим представляет собой чисто античный феномен. Причем феномен, сложившийся во всех основных чертах как раз в архаическую эпоху, то есть именно тогда, когда восточные влияния были особенно интенсивными.

Другой пример. В том же VII в. до н. э. в греческой вазописи геометрический стиль вытесняется группой так называемых ориентальных стилей. Иначе их еще называют «восточными», «ковровыми». Последний эпитет особенно характерен: красочная и фантастическая причудливость декора на сосудах этих стилей напоминает именно восточные ковры. На вазах изображались экзотические животные и растения: львы, грифоны, пальмы, лотосы…

Контраст с предшествующим геометрическим стилем, в котором изображения были предельно строго упорядочены и схематизированы, действительно очень велик. Живописный мир сосуда становится гораздо более пестрым и хаотичным, а в то же время более натуралистичным, приближенным к реальной жизни. Что же, перед нами опять восточное заимствование? На первый взгляд это так. Однако в искусстве Ближнего Востока этой эпохи вазы подобных стилей неизвестны. Иными словами, хотя и не приходится сомневаться, что какой-то импульс с Леванта греками действительно был получен, но претворился этот импульс опять же во что-то вполне самобытное и оригинальное.

Главным центром «ориентальной» вазописи являлся Коринф. Именно развившиеся там стили – протокоринфский (ок. 725–625 гг. до н. э.) и коринфский (ок. 625–550 гг. до н. э.) – в наибольшей степени несут вышеописанные «ковровые» черты. Определенную специфику имели «ориентальные стили», развившиеся на востоке греческого мира, в Ионии. Там излюбленным мотивом стали процессии животных. Поэтому, например, один из самых распространенных ионийских вазописных стилей архаического периода в науке называется «стилем диких козлов».

Особое место в развитии архаической вазописи принадлежит Афинам. Вначале они, как упоминалось выше, отставали, в том числе и в художественном отношении. Протоаттический стиль, относящийся к VII в. до н. э., не производит столь же яркого впечатления, как протокоринфский. На нем меньше сказались новые «ориентальные» влияния, в нем сохранялось больше рудиментов устаревающего геометрического стиля.

А вот в VI в. до н. э. происходит настоящий переворот: Афины выдвигаются на первое место в искусстве вазописи. Этому способствовало, в частности, и то, что производившаяся в Аттике керамика отличалась великолепным качеством глины; она покрывалась блестящим и плотным черным глазурованным лаком.

В начале столетия внедряются чернофигурные стили:[151] на красноватом фоне глины резко выделяются закрашенные черным лаком фигуры. Росписи на чернофигурных вазах часто представляли собой многофигурные композиции на мифологические сюжеты. Встречались и сцены, связанные с повседневной жизнью людей: битва гоплитов, состязание атлетов, сцены пира, хоровод девушек… Находящиеся во многих музеях мира античные расписные вазы являются для нас настоящей иллюстрированной энциклопедией быта древних греков.

Именно в Афинах в правление тирана Писистрата (около 530 г. до н. э.) произошло и еще одно исключительно важное событие в истории вазописи: чернофигурные стили сменились краснофигурными.[152] Теперь фон стали покрывать черным лаком, а у фигур сохранять цвет глины. Иными словами, краснофигурная техника – это как бы негатив чернофигурной.

Такая техника давала художнику намного больше возможностей, чем прежде. Она позволяла, например, тщательнее разрабатывать строение тела, мускулатуру, драпировки. Можно было добиваться большей индивидуализации персонажей. Основное направление развития, таким образом, вело к реализму, ко все более совершенной передаче человеческого тела и его движений.

Краснофигурные стили внедрялись постепенно. Некоторое время встречались художники, которые одновременно работали и в старой чернофигурной, и в новой краснофигурной технике. Иногда создавались даже сосуды, у которых (вне сомнения, намеренно, в порядке эксперимента) на обеих сторонах помещались совершенно одинаковые изображения, но одно из них было чернофигурным, а другое – краснофигурным. Такие изделия своей новизной и необычностью, несомненно, привлекали внимание покупателей.

Очень быстро афинская расписная керамика была повсеместно и справедливо признана лучшей в греческом мире, оставившей далеко позади продукцию всех остальных гончарных мастерских. Спрос на нее в колоссальной степени возрос, и не случайно ее образчики поныне открывают в большом количестве в самых разных местах – и в Италии, и на Востоке, и в Северном Причерноморье.[153]

Чернофигурная и краснофигурная керамика VI в. до н. э. уже не демонстрирует сколько-нибудь заметного восточного влияния. Она является уже вполне самобытным, уникально греческим культурным феноменом, который спутать с чем-либо невозможно.

Опять приходится с сожалением констатировать, что отечественных археологов такая интереснейшая, важнейшая эпоха истории античной Эллады, как архаика, совершенно не привлекала. Видимо, это связано с тем, что российские ученые раскопок в Греции не ведут. Разумеется, ими активно изучаются греческие колонии в Северном Причерноморье, многие из которых возникли как раз в архаический период. Но в данной книге севе-ропричерноморская тематика не освещается. На русском языке поэтому укажем только переводную книгу М. Гранта.[154]

Что же касается западной историографии, в ней архаическая Греция – самая, так сказать, главная «вотчина» представителей течения «новой классической археологии». Крупнейший среди них – Энтони Снодграсс, – собственно, и прославился едва ли не в первую очередь своей монографией «Архаическая Греция: век эксперимента», которую действительно нельзя не назвать этапной. Позже вышел сборник наиболее важных статей того же автора «Археология и становление Греции».[155]

Практически все современные обобщающие очерки истории греческой архаики написаны с преимущественной опорой на археологический материал. Это относится к книгам А. Джонстона,[156] Л. Джеффери,[157] Дж. Херуита,[158] Р. Осборна.[159] То же самое можно сказать и об обобщающих трудах (т. н. компэньонах) по архаической Греции, которых за последнее время вышло два: под редакцией Г. А. Шапиро[160] и под редакцией К. Раафлауба и Х. ван Вееса.[161]

Об архаической Ионии см. работу Э. Гривза,[162] об архаических Афинах – труд К.-В. Вельвая.[163] Для понимания процесса становления греческого полиса и роли храмов и святилищ в этом процессе неоценимо исследование Ф. де Полиньяка.[164] По вопросу о происхождении греческой монетной чеканки до сих пор не превзойдена книга К. Крээя.[165] Наконец, в связи с проблемой восточных влияний на раннюю греческую культуру следует обратить внимание на книгу В. Буркерта.[166]

Отметим, наконец, что последнее по времени фундаментальное исследование по рассматриваемой здесь проблематике («История архаического греческого мира») принадлежит Дж. Холлу. Второе, переработанное и дополненное издание книги вышло совсем недавно.[167] Теперь необходимо в первую очередь рекомендовать всем интересующимся данными сюжетами именно ее – как, если так можно выразиться, «последнее слово» мировой науки.

Руины Пантикапея

Навкратис. Реконструкция

Руины Навкратиса

Остатки древнего диолка. Рядом – Коринфский канал, построенный в Новое время

Храм Аполлона в Коринфе

Руины храма Зевса Олимпийского в Афинах

Руины храма Артемиды в Эфесе

Руины храма Геры на Самосе

Руины храма Аполлона в Дидимах

Позднеархаический храм в Акраганте

Позднеархаический храм в Селинунте

Образчик ранней электровой монеты

Коринфская керамика

Сосуд чернофигурного стиля

Сосуд краснофигурного стиля

Панафинейская амфора

Часто все периоды древнегреческой истории и археологии, предшествующие периоду классическому, объединяют под общим названием «ранней Греции» или «доклассической Греции». Этим хотят показать, что по отношению к классике они все играли как бы подготовительную или предваряющую роль. И действительно, первая половина I тысячелетия до н. э. была на земле Эллады временем развития – вначале неспешного, затем все более и более бурного. А в V–IV вв. до н. э. мы застаем уже окончательные результаты этого развития – высший расцвет античной греческой цивилизации.

В количественном отношении археологических памятников, датируемых классической эпохой, наверное, больше, чем материалов, относящихся к предыдущим эпохам, вместе взятым. Однако они уже не имеют столь же определяющего, как раньше, значения для изучения истории страны, потому что эти два столетия несравненно лучше освещены в письменных источниках. Если связную историю архаической Греции вообще нельзя написать без привлечения данных археологии, то связную историю классической Греции, – пожалуй, все-таки можно. Собственно, она и была написана еще до того, как начала интенсивно развиваться археология.

Поэтому данная глава будет достаточно краткой, и в ней мы затронем лишь некоторые интересные сюжеты, связанные с археологическим исследованием процессов, происходивших в эллинском мире в V–IV вв. до н. э.

Как мы уже знаем, в конце архаического периода в некоторых полисах появились воистину колоссальные храмы. Однако архитекторы новой, классической эпохи в основном не пошли по тому же пути. Преобладающим стало не стремление удивить величиной, а желание создать максимально гармоничное, совершенное по пропорциям культовое здание, органично вписанное в окружающую среду.

В наибольшей степени эта тенденция проявилась, конечно же, при постройке афинского Парфенона (храма Афины-Девы).[168] Этот удивительный, неповторимый по своей соразмерности, гармонии, величественности (притом, что размеры его не поражают воображение – 70 × 31 м) архитектурный памятник, безусловно, должен быть признан величайшим шедевром мирового зодчества за всю его историю.

Парфенон, разумеется, не был обнаружен в ходе раскопок: он и поныне, как в античности, возвышается в центре Афин, на Акрополе. Тем не менее он все же тоже относится к археологическим памятникам. Кстати, археология позволила во многом прояснить историю его строительства, которая оказалась несколько сложнее, чем предполагали ранее.

На момент вторжения в Аттику войска персидского царя Ксеркса в 480 г. до н. э. на Акрополе уже находился каменный храм или, скорее, даже несколько; возведены они были в предшествующем столетии. Взятие персами Афин сопровождалось разрушениями и пожарами; после изгнания захватчиков из Эллады на центральном афинском холме оставались лишь руины. Некоторое время они так и возвышались над городом скорбным напоминанием о прошедшей войне. Когда на Акрополе возобновилась строительная деятельность (а возобновилась она именно с началом сооружения Парфенона) – вопрос непростой. Традиционно считалось, что это произошло при Перикле, в 440-х гг. до н. э. Однако ныне археологи признают более вероятным, что к постройке Парфенона впервые приступили несколько раньше, в 460-х гг. до н. э. Тогда лидером полиса был еще не Перикл, а его предшественник и политический оппонент – Кимон.

На этом первом этапе строительством, судя по всему, руководил архитектор Калликрат. Однако затем работы по какой-то причине приостановились. А уже позже, в 447 г. до н. э., Перикл, как известно, поручил своему другу – великому Фидию – составить программу реконструкции Акрополя. Тогда-то, очевидно, в проект главного афинского храма были внесены существенные изменения. Воплощал в жизнь этот новый план уже другой зодчий – Иктин. Именно поэтому Парфенон и вошел в историю как творение Иктина и Калликрата.

Строительство храмового здания завершилось к 438 г. до н. э., а затем еще шесть лет его украшали скульптурным убранством, выполнявшимся под руководством того же Фидия. Были изготовлены и укреплены на местах рельефы для различных частей храма – фронтонов, метоп, фриза.

Особенно великолепен именно скульптурный фриз Парфенона, поражающий одновременно композиционным единством и разнообразием: из более чем 500 изображенных на нем фигур ни одна не повторяет другую. Сюжет фриза – торжественная процессия афинян на празднике Великих Панафиней, на котором присутствуют сами боги.

В чем секрет того неизгладимого впечатления, которое производит Парфенон? Специалистами давно уже подмечено одно чрезвычайно любопытное обстоятельство. Известно, что человеческий глаз вносит в воспринимаемые им предметы некоторые небольшие искажения. Прямая линия будет представляться нашему зрению чуточку искривленной. Все очертания Парфенона кажутся нам идеально прямыми – но это именно потому, что его зодчие при постройке сознательно допустили «обратные» искривления, компенсирующие погрешности зрительного восприятия. Как будто античные мастера уже две с половиной тысячи лет назад знали сложные законы оптики и анатомии! Но нет, скорее всего, ими руководила гениальная художественная интуиция.

Непросто, а временами даже трагично сложилась дальнейшая судьба Парфенона. После победы христианской религии и запрещения язычества в IV в. н. э. из него сделали церковь, посвященную Богоматери. Таким образом, он опять был храмом Девы – но теперь уже другой…

До XIII в. Афины входили в состав Византийской империи, а затем их захватили крестоносцы с Запада, и Парфенон из православной церкви стал католической. Но и это еще не всё. В XV в. Греция была завоевана турками, и Парфенон превратился в мечеть, к нему даже пристроили минарет. Все эти века здание продолжало сохраняться в прекрасном состоянии.

Роковые же события произошли в 1687 г. К берегам Аттики подошла венецианская эскадра (Венеция тогда вела войну с Турцией) и принялась обстреливать Афины. Многие снаряды попали и в Парфенон, в котором к тому же хранились боеприпасы. Несколько мощных взрывов потрясли храм и нанесли ему серьезнейшие повреждения. Именно с тех пор Парфенон имеет привычный для нас полуразрушенный вид.

На этом, однако, мытарства не закончились. В начале XIX в. английский посол в Турции лорд Томас Элгин получил от султана разрешение вывезти скульптурное убранство Парфенона и, разумеется, не преминул им воспользоваться. Великолепный храм был буквально «раздет»: с него варварски снимали плиты фриза, метопы, статуи фронтонов… При этом, разумеется, часть фигур упала на землю и разбилась. То, что сохранилось, и поныне хранится в Британском музее.

Мы уже знаем, что агора – главная городская площадь – являлась неотъемлемым, интегральным элементом всего полисного бытия. И чем демократичнее был полис, тем бо́льшую роль в его жизни играла агора.

В классическую эпоху древнегреческая демократия достигла своего наивысшего развития. Самый известный, самый прославленный пример античного народовластия – это, конечно, Афины. И вполне закономерно, что афинскую агору тоже можно считать во всех отношениях образцовой.

К тому же ее история прекрасно изучена: на месте бывшей площади в течение всего XX в. активно работала археологическая экспедиция, организованная Американской школой классических исследований в Афинах. Эти работы продолжаются и по сей день. Поэтому ныне мы можем достаточно подробно говорить об основных этапах формирования афинской агоры, строительства на ней.

Первоначально агора была совсем маленькой и располагалась не на том месте, где впоследствии, а на одном из склонов Акрополя (это так называемая старая агора). Там находился пританей – главное административное здание, резиденция высших органов власти, где на очаге постоянно поддерживался священный огонь.

К началу VI в. до н. э. в связи как с увеличившимися размерами полиса, так и с началом процесса демократизации размеры площади были уже явно недостаточными (ведь именно на ней происходили народные собрания). Судя по всему, Солон принял решение о переносе агоры на некоторое расстояние от Акрополя, в городской квартал Керамик. Раньше там стояли жилые дома, было несколько кладбищ. А теперь часть территории Керамика была расчищена, выделен приблизительно прямоугольный участок, на котором и заложили новую агору. С тех пор там она и находилась вплоть до конца античной эпохи.

Главное на любой агоре – это постройки общественного назначения. В Афинах первые из них появились на западной стороне площади. Они были еще очень скромными, в последующие столетия их сломали и заменили новыми, более импозантными. Поэтому о древнейших сооружениях очень мало что удается ответственно сказать: от них остались лишь очень слабые следы. Можно только догадываться, что в числе прочих на агоре тогда стояло здание для работы Совета Четырехсот – нового органа управления, учрежденного Солоном.

Во второй половине VI в. до н. э., когда Афинами правил тиран Писистрат,[169] а затем – его сыновья, строительные работы на площади активизировались. На ней был возведен дворец тиранов, южнее его – здание государственного водопровода. В центральной части площади соорудили алтарь в честь двенадцати олимпийских богов.

Но настоящий всплеск строительства на агоре начинается с самого конца VI в. до н. э.,[170] когда после свержения тирании Клисфен установил в Афинах демократическое правление. На южной стороне площади построили помещение для заседаний гелиеи – народного суда. А на западной стороне четко прослеживаются остатки булевтерия, резиденции Совета Пятисот (Клисфен создал его, преобразовав солоновский Совет Четырехсот). Рядом с булевтерием стоял Метроон – храм Матери богов, который одновременно использовался как государственный архив.[171] А чуть севернее была Царская стоя – портик, в котором занимался исполнением своих обязанностей архонт-басилей («царь»), одно из высших должностных лиц полиса.

В течение первой половины V в. до н. э. постепенно на агоре перестают происходить народные собрания. Для них отводится и оборудуется специальное место, на холме Пникс неподалеку. Теперь если демос и собирается на агоре для официальных мероприятий, то только по одному поводу – для проведения остракизма (голосования об изгнании из полиса политических деятелей, чем-либо не угодивших согражданам). При раскопках агоры археологами открыто более тысячи остраконов – черепков, на которых афиняне писали имена этих политиков.

В тяжелые годы Греко-персидских войн строительство на агоре приостанавливается, но возобновляется довольно скоро – уже в 460-х гг. до н. э., когда самым влиятельным лидером в государстве был известный полководец Кимон. На западной стороне площади появляется постройка оригинальной формы, круглая в плане, – Толос. Там заседали пританы – дежурная часть Совета Пятисот. Им надлежало круглосуточно находиться при исполнении обязанностей.

В северной же части агоры при Кимоне возводят так называемую Расписную стою. Этот портик получил такое название оттого, что его стены были украшены картинами, которые специально для помещения там написали лучшие греческие живописцы середины V в. до н. э. – Полигнот, Панен (брат Фидия) и др.

Продолжается обустройство агоры и в период первенства Перикла. По-прежнему преимущественное внимание уделяется ее западной стороне, которая, несомненно, воспринималась как главная и должна была иметь «парадный», наиболее зрелищный вид.

С некоторым отступом от «красной линии», на невысоком холме поднялся Гефестейон – храм в честь Афины и Гефеста, типичный классический периптер. К нему вели ступени, которые могли использоваться и в качестве скамей для сидения. А в самой южной части западной стороны агоры, уже там, где она граничит с близлежащими улочками, построили стратегий, в котором, как явствует уже из названия, собирались члены коллегии стратегов – самых влиятельных должностных лиц афинского государства.

Даже в период Пелопоннесской войны со Спартой, которая продолжалась почти всю последнюю треть V в. до н. э., строительные работы на площади не прекратились полностью. Соорудили несколько новых портиков; на месте старого булевтерия – очевидно, теперь он казался уже недостаточно большим – возвели новый. Этим же периодом датируется и здание монетного двора на агоре.

Последний в классическую эпоху этап интенсивной застройки площади приходится на вторую половину IV в. до н. э. Это обычно связывают с деятельностью известного политика и оратора Ликурга (не путать с его тезкой – спартанским законодателем), который на протяжении ряда лет фактически руководил финансами полиса и своим рачительным управлением добился значительного увеличения доходов, что позволило воплотить в жизнь новую строительную программу.

Были внесены последние, завершающие штрихи в оформление той же западной стороны агоры: на ней появилось несколько новых построек сакрального характера – храм Аполлона Отеческого, небольшой храмик Зевса Фратрия и Афины Фратрии. Кроме того, теперь обратили внимание на восточную сторону площади, на которой ранее почти не было архитектурных памятников. Там возвели комплекс зданий судебного назначения. В связи с увеличением роли гелиеи в общественной жизни государства, с тем, что ее заседания стали более частыми, принадлежащего ей старого здания на юге агоры стало уже не хватать, и, соответственно, для работы коллегий суда присяжных отвели ряд дополнительных помещений. А чуть позже, почти в самом конце IV в. до н. э., был задуман проект большой, квадратной в плане постройки (перистиля) там же, на восточной стороне. Она должна была вместить в себя все афинские судебные коллегии. Для ее сооружения расчистили место, сломали предыдущие здания судов. Перистиль начали возводить, но почему-то так и не окончили. Скорее всего, причина в том, что демократия в Афинах на исходе классической эпохи была ликвидирована.

Разумеется, велись работы на агоре и в последующие столетия, но этих поздних строительных этапов мы здесь уже не касаемся. Следует сказать несколько слов еще об одном памятнике, который можно назвать загадочным – прежде всего из-за хронологических проблем: в отличие от остальных элементов облика агоры, которые, как мы видели, весьма четко датируются, с этим связана неясность относительно времени его появления.[172]

Речь идет о группе статуй так называемых эпонимов – десяти мифологических героев, покровителей фил (созданных Клисфеном административных подразделений афинского полиса). Эти десять скульптур стояли на одном длинном пьедестале, который служил еще и своеобразной «доской объявлений». Каждый гражданин Афин являлся членом какой-нибудь одной из фил. И под «своим» эпонимом он всегда мог прочесть важную информацию, относящуюся к этой филе.

Статуи эпонимов упоминаются уже драматургом Аристофаном в 420-х гг. до н. э. Из этого можно сделать надежный вывод, что в V в. до н. э. они уже существовали. Однако археологи, раскопавшие остатки пьедестала, утверждают, что его следует датировать более поздним временем – 350-ми гг. до н. э., а никаких более ранних строительных структур там не обнаруживается. Остается предположить, что в V в. до н. э. статуи стояли на каком-то другом месте и их следы пока не открыты.

Многолетние археологические исследования на агоре Афин не только позволили восстановить строительную историю этого района города, но и принесли немало свидетельств реального функционирования прославленной афинской демократии. Выше уже упоминались остраконы. А сколько еще было интересных находок! Каменные плиты с высеченными на них постановлениями народного собрания. Псефы – «бюллетени» для голосования (в классическую эпоху они представляли собой небольшие, умещавшиеся в ладони металлические диски с осью посередине). Именные таблички судей-присяжных. Клепсидра – водяные часы, с помощью которых отмеряли время для речей тяжущихся сторон в суде. Клеротерии – специальные устройства для различных жеребьевок. И многое другое… Стоит только внимательно посмотреть на все эти предметы – и бурная общественная жизнь демократических Афин, давно ушедшая в прошлое, как бы обретает плоть и кровь.

Для возведения храмов и зданий общественного назначения античные эллины не жалели сил и средств, использовали для них зачастую лучшие сорта мрамора, приглашали талантливых зодчих. А вот к собственным жилищам относились в высшей степени непритязательно.

В отличие от обширной, зрелищной главной площади – агоры, улицы жилых кварталов в городах были, как правило, узкими и кривыми, беспорядочно застроенными. Правда, как раз в классическую эпоху, в V в. до н. э., знаменитый архитектор-градостроитель Гипподам Милетский разработал принципы регулярной планировки и применил их в ряде конкретных проектов. Однако города, построенные по Гипподамовой системе, были в то время в греческом мире буквально единичными: Среди них – Родос на одноименном острове, Фурии (колония в Южной Италии), Пирей – порт Афин. А в то же время сами Афины, город старый, регулярной планировки ни в малейшей мере не имели.

Улицы были немощеными, и в пору зимних дождей на них порой стояла непролазная грязь. Не было и уличного освещения, так что если кому-нибудь приходилось идти по городу ночью, то нужно было обязательно захватывать с собой факел. На эти улицы выходили глухими оштукатуренными стенами – без окон или с очень немногочисленными и узенькими окнами – жилые дома. Это были кирпичные здания довольно скромного внешнего вида, чаще всего имевшие один этаж, иногда два, но не больше. Да и двухэтажными они являлись, как правило, лишь частично: второй этаж надстраивался в северной части дома, а южная оставлялась одноэтажной, чтобы зимой лучи солнца могли проникать во внутренние помещения.

Выше уже неоднократно отмечалось: самая желанная «добыча» для археологов – поселение, погибшее уже в древности, причем такое, на месте которого впоследствии жизнь не возобновлялась. Остатки таких поселений находятся в наилучшей сохранности, и их легче всего раскапывать и изучать.

Греческий город Олинф на северном побережье Эгейского моря, на полуострове Халкидика, был в 348 г. до н. э. взят македонским царем Филиппом II и полностью им разрушен. Именно в Олинфе, интенсивно исследовавшемся археологами, открыты особенно значительные фрагменты жилой застройки классического периода. Представления ученых об эллинском жилище стали точными и детальными именно в результате исследования олинфских материалов.

Дом грека был, если так можно выразиться, сориентирован не вовне, а внутрь. С окружающим миром его связывала лишь одна-единственная дверь. Войдя в нее и миновав коридор, можно было попасть в главное помещение дома, его истинный центр – перистиль, открытый внутренний дворик, окруженный деревянными колоннами. Перистиль, занимавший от 1/5 до 1/10 всей площади дома, был приятным местом: с зеленью, иногда с небольшим бассейном. Летом именно в нем, а не в душных комнатах, предпочитали проводить время.

Из перистиля двери (а в случае наличия второго этажа – также и наружные лестницы) вели в жилые и хозяйственные помещения. Комнат насчитывалось около десятка, а иногда и больше. Общая площадь дома среднезажиточного горожанина составляла примерно 280 кв. м.

Из письменных источников известно, что дом делился на две части. «Мужская половина» (андрон) была тем местом, где хозяин принимал своих гостей, устраивал веселые пирушки (симпосии). В другой же части, гинекее, жили женщины и дети, посторонние туда не допускались. Впрочем, археологи в своих трудах отмечают, что с помощью чисто археологических критериев очень трудно, пожалуй, даже невозможно установить, какие комнаты раскопанных домов следует считать андроном, а какие – гинекеем. Предполагается, что в двухэтажных домах гинекей находился наверху.

Пол в комнатах был земляной (на втором этаже – дощатый); освещались они при помощи лампад – глиняных сосудов, в которых горел фитилек, опущенный в масло, – а отапливались раскаленными в огне очага жаровнями. Основным видом мебели было деревянное ложе на ножках, с сеткой из кожаных ремней, на которую клали шерстяные одеяла. Его использовали не только для сна, но и для приема пищи, поскольку принято было есть не сидя, а именно возлежа на ложах. Кстати, поэтому обеденные столы были низкими. Из предметов мебели использовались также стулья (на них сидели преимущественно женщины), сундуки для хранения одежды и др.

Хора, сельскохозяйственная территория, была совершенно обязательной и неотъемлемой частью любого полиса. Ведь полисная греческая цивилизация была в своей основе крестьянской и зиждилась на принципе автаркии – самообеспечения государства в максимально возможной степени. Бо́льшая часть хоры делилась между гражданами-крестьянами на земельные участки (клеры). Только член гражданского коллектива мог иметь такой надел. Конечно, помимо земель частновладельческих, на хоре существовали также и земли, находившиеся в общественной, корпоративной собственности, например принадлежавшие демам (объединениям граждан), храмам и т. п.

Изучать полисную хору археологическими методами не менее важно и необходимо, чем городские поселения: ведь получаемые с сельской местности материалы дают важную информацию, нужную для полноты наших представлений о бытии полиса. Однако исследовать хору археологам по понятным причинам значительно труднее – прежде всего из-за ее больших размеров. Перед тем как раскапывать находящиеся на ней памятники, их вначале надо найти. Поэтому именно на хоре особенно часто прибегают к археологическим разведкам. Полезной оказывается и аэрофотосъемка: сделанные в ее ходе снимки позволяют опознать потенциально интересные объекты, находящиеся под землей.

На Западе в последнее время на хоре античных полисов ученые очень активно применяют методы так называемой недеструктивной археологии. Ее специфика заключается в том, что экспедиция вообще не проводит раскопок, а вместо этого занимается очень тщательной разведкой. Группа людей буквально «прочесывает» выбранный участок местности, скрупулезно фиксируя все обнаруженные строительные остатки, подбирая попадающиеся артефакты (чаще всего это, разумеется, фрагменты керамики). Такая методика, во-первых, дешевле, а во-вторых, имеет тот существенный плюс, что не наносит ущерба окружающей среде.

Особенно активно изучалась недеструктивными методами хора афинского полиса – Аттика. Ее исследование[173] позволило прийти к новым, интересным выводам, в частности опровергнуть господствовавшее ранее мнение об экономическом упадке этой области в IV в. до н. э., во второй половине классического периода.

В предыдущем столетии Афины стояли во главе мощного военного союза полисов – Афинской морской державы. Ее члены платили полисугегемону ежегодную подать (форос), и в распоряжении афинян в результате скапливались колоссальные богатства. Эти доходы вполне позволяли жить вольготной жизнью, и можно было не особо-то думать о развитии собственного сельского хозяйства.

Ситуация резко изменилась в 404 г. до н. э., когда Афины проиграли Спарте Пелопоннесскую войну: морская держава была распущена, поступления фороса, естественно, прекратились. Традиционно считалось, что из-за этого афинское государство многократно обеднело, его хозяйство постоянно находилось в кризисном состоянии.

Ныне же археология показала, что в действительности дела обстояли совсем иначе. Выяснилось, что для экономического развития афинского полиса IV в. до н. э., напротив, стал во многих отношениях периодом максимального процветания. Как ни парадоксально, стимулом для подъема явилось именно военное поражение. Поскольку нельзя было больше осуществлять эксплуатацию союзников, волей-неволей приходилось делать ставку на более интенсивное использование собственных ресурсов, а для этого совершенствовать инфраструктуру хоры.

В IV в. до н. э. принципиально отошли от разработанной в свое время Периклом военно-экономической концепции, согласно которой в случае нападения противника оборонять в Аттике следовало только сами Афины, а сельскую местность можно было и отдать на разорение врагам. Сразу после Пелопоннесской войны вся область покрывается густой сетью разнообразных укреплений и оборонительных сооружений.

Хора Афин в IV в. до н. э. густо заселена; структура поселений в высокой степени дифференцирована – от крупных субцентров городского типа (Элевсин, Рамнунт, Суний и др.) до отдельно стоящих усадеб. Предположение о том, что афинская хора была способна обеспечить лишь самое себя и ничего не давала городу, на сегодняшний день устарело. Археологическими данными в сельской местности Аттики фиксируется наличие высокоразвитой сети дорог, противоэрозионных сооружений и т. п. Для серебряных рудников Лаврия – одной из главных основ благосостояния афинян – постулировавшееся ранее сокращение добычи металла с начала IV в. до н. э. также опровергается: наоборот, именно в этом столетии добыча достигает абсолютного пика.

Реально начало серьезного экономического кризиса и упадка следует датировать рубежом IV–III вв. до н. э., что было вызвано целым рядом факторов: оттоком части населения на завоеванный Александром Македонским Восток, истощением Лаврийских рудников, упадком торговли оливковым маслом после разгрома афинского флота Македонией в 322 г. до н. э.

Греческие колонии, основанные в предшествующие столетия, в классический период продолжали расти и развиваться. Для многих из них, и на западе и на востоке – от Сиракуз на Сицилии до Пантикапея в Крыму, – именно V–IV вв. до н. э. стали, пожалуй, временем наибольшего процветания, что очень хорошо видно на археологическом материале.

Однако собственно колонизационная активность по сравнению с архаическим периодом значительно пошла на спад. Новые полисы за пределами Балканской Греции появляются теперь редко, причем, как правило, в связи с какими-нибудь особыми обстоятельствами. Например, в 440-х гг. до н. э. Перикл задумал и воплотил в жизнь оригинальный проект, который должен был возвысить влияние его родного города – Афин. В Южной Италии было запланировано основать панэллинскую колонию, то есть такую, в которой поселились бы выходцы из различных регионов Эллады, но под афинской эгидой. Эта колония действительно появилась на карте – она получила название Фурии. Другое дело, что в конечном счете планы Перикла потерпели неудачу – Афинам не удалось удержать Фурии под своим контролем.

Однако задумывалось мероприятие весьма крупномасштабно. В основании Фурий приняли участие многие ведущие интеллектуалы эпохи, в частности «отец истории» Геродот. Законы для нового полиса написал знаменитый философ Протагор. А составить план городской застройки поручили не кому иному, как Гипподаму Милетскому, который уже упоминался выше. Разумеется, Гипподам при этом в полной мере применил разработанные им принципы регулярной планировки. Это хорошо просматривается при раскопках Фурий.

Одной из относительно поздних греческих колоний считается Херсонес Таврический в Крыму, хорошо известный многим жителям нашей страны. Его руины (ныне в городской черте Севастополя) привольно раскинулись на обширной территории. Посетителей встречают гордо возвышающаяся городская стена с башнями, неплохо сохранившиеся общественные здания – античный театр, монетный двор и др., – а также длинные, широкие улицы, пересекающиеся под прямым углом, на которые выходят кварталы жилой застройки.

В Херсонесе функционирует музей-заповедник; недавно там воссоздан также монастырь, существовавший еще в XIX в., но в советское время закрытый. Ведь Херсонес – одна из святынь православия: известно, что именно в этом городе в X в. крестился великий князь киевский Владимир Красно Солнышко, который затем ввел христианскую религию на всей Руси.

Археологическое исследование Херсонеса также началось еще в XIX в. (наибольшую роль в раскопках в ту эпоху сыграл известный исследователь К. К. Косцюшко-Валюжинич), ведется и по сей день. Причем оно всегда было очень интенсивным, и именно изучение археологического материал внесло особенно большой вклад в то, что мы ныне знаем довольно много об истории этого черноморского греческого полиса, несмотря на то, что упоминания о нем в письменных источниках более чем скудны. В частности, только привлекая данные археологии, комбинируя их с другими категориями свидетельств, можно попытаться решить вопрос о дате основания Херсонеса. Вопрос этот, надо сказать, очень сложный и дискуссионный, на него пока нет однозначного ответа.

Долгое время считалось, что Херсонес был основан в 420-х гг. до н. э. Однако со временем в ходе раскопок на территории города стали выявляться находки, датирующиеся более ранним временем – первой половиной V в. до н. э., а возможно, даже и концом предыдущего столетия. Этих древнейших предметов было и остается немного, однако они все-таки есть, и их нельзя так просто списывать со счетов, само их наличие требует какого-то объяснения.

Особенно плохо сохранились строительные остатки самого раннего периода херсонесской истории, но на то, впрочем, есть своя причина. В первой половине IV в. до н. э. в городе была осуществлена коренная перепланировка и перестройка по Гипподамовой системе. Она, разумеется, сопровождалась полной «зачисткой» всей городской территории, и в подобных условиях сохраниться наиболее древним памятникам было особенно трудно, почти невозможно.

В настоящее время в науке «конкурируют» две альтернативные датировки основания Херсонеса – вторая половина VI в. до н. э. или первая половина V в. до н. э. Как видим, в любом случае город возник раньше, чем прежде считалось. Правда, недавно была выдвинута еще одна, новая точка зрения, согласно которой полис Херсонес появился только в первой половине IV в. до н. э. Но это мнение основывается на неправомерном отождествлении возникновения Гипподамовой планировки с рождением полиса. Впрочем, окончательное разрешение всего упомянутого комплекса проблем – очевидно, дело будущего. Ведь в ходе раскопок наши знания постоянно пополняются и совершенствуются.

В основном отечественная классическая археология, как известно, сконцентрирована на изучении античных древностей Северного Причерноморья. Как уже отмечалось выше, в целом этот обширный сектор литературы остается за пределами нашего внимания в данном издании. Но все-таки нельзя не отметить два новейших фундаментальных труда. В одном из них[174] подробно разбирается археология Херсонеса Таврического, в другом же[175] (А. А. Завойкин) предложен наиболее современный археологический взгляд на становление Боспорского государства.

Обратимся теперь к зарубежной историографии. Лучший общий очерк археологии Афин в целом принадлежит Дж. Кэмпу.[176] История афинского Акрополя на всем протяжении античности специально освещена с археологической точки зрения в исследовании Дж. Херуита.[177] Ряд книг посвящен строительной программе Перикла; сред них принадлежащие Г. Кнеллю,[178] А. Корсо,[179] Д. Кастриоте,[180] коллективная монография под редакцией Э. Ла Рокка.[181] Очень много, естественно, написано о Парфеноне; в частности, относительно недавно появилась обобщающая работа М. Берд.[182]

Одним из приоритетных предметов археологического анализа является феномен агоры. Особенно интенсивно изучалась городская площадь афинского полиса, где раскопки ведет Американская школа классических исследований в Афинах. Это учреждение выпускает многотомное, продолжающееся и по сей день издание «Афинская Агора» («The Athenian Agora»). Наиболее информативен вышедший в этой серии том, подготовленный Х. Томпсоном и Р. Уичерли.[183] Общую археологическую характеристику комплекса дает опять же Дж. Кэмп.[184] Имеются и работы о феномене агоры в целом; среди их авторов – Ф. Кольб,[185] Дж. Донати.[186]

Жилищное строительство Олинфа подробно освещено в труде Н. Кэхилла.[187] Особенностям археологии греческой хоры посвящена книга Т. ван Андела и К. Раннелса.[188] Из колониальных регионов греческого мира в классическую эпоху особенно много с археологической точки зрения писалось о Сицилии, памятники которой исключительно многочисленны и выразительны. Укажем работу Р. Холлоуэя.[189]

Акрополь в Афинах. Реконструкция

Акрополь в Афинах. Современный вид

Парфенон

Агора в Афинах. Реконструкция

Жилые дома в Древней Греции

Херсонес Таврический