Ваня Сидоров никогда и не думал становиться дрессировщиком. Но так получилось. Ваня тогда ещё в школе не учился и жил летом в деревне. Шёл по дороге и вдруг видит: лягушонок лапку волочит и даже будто жалобно-жалобно пищит. Ване стало жалко лягушонка, и он взял его домой.

Ваня знал, что есть такая примета: если лягушку раздавят, значит, завтра дождь будет. А тут лягушонку отдавили лапку, и назавтра был не дождь, а дождик.

И Ваня возился со своим лягушонком. Он ему сделал во дворе, между корнями большого дерева, площадку, чтобы лягушонок никуда не упрыгал. Но лягушонок об этом и не помышлял. Прыгать он не мог. Сидел и дышал часто-часто. Наверное, ему было очень больно.

А Ваня стал ловить «мухов». Так он называл мух. Он был ещё маленьким, Ваня Сидоров, и не знал, как правильно говорить это слово. Но это не мешало ему по-человечески относиться к лягушонку.

Он знал, что лягушки – полезные животные. Они ловят вредных мух. А вредные мухи потому, что рано утром садятся на Ваню и будят его раньше времени.

Поэтому Ваня был против мух и за лягушонка.

Он ловил мух и клал их возле лягушонка. Но при Ване лягушонок есть стеснялся. Ваня отходил от дерева на некоторое время, а когда возвращался, мух уже не было. То ли лягушонок их съедал, то ли мухи убегали. А двигаться лягушонок не мог.

Тогда Ваня взял лягушонка и пошёл к ветеринарному врачу.

К врачу была очередь. Кто был с кошкой, кто с собакой, а Ваня – с лягушонком. Все на него смотрели и улыбались, потому что это странно – пришёл к ветеринарному врачу с лягушонком.

А некоторые люди даже спрашивали Ваню: что с его лягушонком – насморк или воспаление лёгких?

– Если насморк, – говорили они, – то надо сделать лягушонку горчичную ванну и перед сном попарить лапы, а если воспаление лёгких, то тогда надо поставить горчичники и обмотать на ночь шарфом.

А Ваня на эти шутки очень серьёзно отвечал, что у его лягушонка сломана лапка.

– Ну и чем же доктор сможет помочь твоему лягушонку? – спрашивали Ваню.

И Ваня так же серьёзно отвечал:

– Доктор наложит лягушонку гипс, и нога заживёт.

Все вокруг смеялись и говорили:

– Иди, мальчик, домой, доктор лягушек не лечит. А если тебе очень хочется дрессировать лягушек – вон их сколько на болоте, – бери здоровую и воспитывай из неё домашнее животное.

Но Ваня упорно ждал своей очереди и дождался.

Ветеринарный врач спросил Ваню:

– Что у вас?

– Лягушонок, – ответил Ваня и протянул доктору ладонь с лягушонком, – видите, у него ножка сломана.

– А что же ты хочешь? – спросил врач.

– Я хочу, чтобы вы ему наложили гипс.

– Мальчик, я лягушек не лечу, – ответил врач. – Я лечу кошек, собак, лошадей, коров. Есть у тебя корова? Если есть, я её вылечу.

Коровы у Вани не было, поэтому на глаза Вани навернулись слёзы, и он сказал дрогнувшим голосом:

– Что же лягушка – не человек? Что ж, лягушка хуже кошки? Знаете, лягушки какие полезные.

– Знаю, – сказал доктор, – они мух ловят.

– И не только, – сказал Ваня. – Если лягушку положить в молоко, молоко будет вкуснее.

– Так вам для этого лягушка нужна? – спросил доктор.

– Нет, – сказал Ваня, – нам лягушка ни для чего не нужна. Она просто мне нужна. Вы должны её вылечить, потому что ей больно.

И у Вани из одного глаза покатилась слеза, а из другого почему-то никак не скатывалась. И Ваня стал моргать левым глазом, чтобы слеза быстрее скатилась и не мешала Ване смотреть.

А доктору показалось, что Ваня ему подмигивает. И доктор почему-то тоже подмигнул Ване и сказал:

– Ну и молодёжь пошла, – будто бы рассердился, но лягушонка взял и стал его рассматривать. Потом он сказал: – Гипс мы накладывать не будем, а помочь попробуем.

После этого он помазал лапку какой-то мазью и аккуратно перебинтовал её.

– Спасибо, – сказал Ваня, – мы с лягушонком никогда вас не забудем.

– Постой, постой, – сказал доктор. – Мне же вас записать надо. Как зовут?

– Ваня Сидоров, – сказал Ваня.

– Это у него такое имя?

– Нет, это у меня, – ответил Ваня.

– Лягушонка как зовут?

– Лягушонка зовут… – Ваня на секунду задумался, а потом сказал: – Ливерпуль[1].

Слово «Ливерпуль» Ваня слышал по радио, и оно ему очень понравилось.

– А фамилия у него Квакин. Ливерпуль Иванович Квакин, – повторил Ваня и пошёл.

А когда Ваня, уже уходя, обернулся, доктор почему-то опять ему подмигнул, но Ваня в ответ не стал подмигивать, потому что это невежливо – подмигивать взрослым. Он просто сказал:

– Спасибо, доктор, мы с Ливерпулем очень вам благодарны.

А дальше Ваня принёс Ливерпуля домой, посадил его под дерево и стал кормить мухами и букашками. Кроме того, вечером Ваня подстелил Ливерпулю травы, чтобы ему не мёрзнуть ночью. А воды Ливерпулю и так хватало, потому что дождик всё продолжался. И так каждый день Ваня ухаживал за Ливерпулем. Ловил ему мушек, когда не было дождя, поливал водой землю между корнями и разговаривал с Ливерпулем на разные интересные темы. Правда, Ливерпуль только слушал.

Несколько раз приходила к Ливерпулю курица с цыплятами. Как видно, показывала цыплятам лягушонка. Чтобы они знали, что на свете бывают не только куры, люди и кошки, но ещё и лягушата.

Один цыплёнок был очень любознательным и хотел клюнуть лягушонка, но курица отогнала невежливого цыплёнка. Правда, потом курица сама склевала двух мух, пойманных Ваней. Ливерпуль отнёсся к этому спокойно. Не жалко. Угощайтесь. А Ване это было неприятно, потому что больному надо приносить вкусные вещи, а не съедать их скудные запасы. Ване нетоварищеский поступок курицы не понравился, и он её попросил удалиться.

А через несколько дней лапка у лягушонка зажила. Он прыгал между корнями дерева, но никуда не убегал. А зачем ему убегать? Мухи у него были, климат под деревом ему тоже нравился. Что ещё нужно маленькому лягушонку? Однако что-то его огорчало. Часто он сидел грустный, уставившись в одну точку.

Ваня долго думал, отчего грустит Ливерпуль, а потом понял. Наверняка Ливерпуль скучает по маме.

Ваня взял лягушонка и вместе с ним отправился на болото. Болото было недалеко, и они благополучно до него добрались. На болоте лягушонок оживился, стал веселее. Ваня снял с лапки бинт и посадил Ливерпуля на землю. Лягушонок услышал кваканье и попрыгал в ту сторону, откуда неслись эти призывные звуки. Он даже сам попытался поквакать, но у него пока что получался едва слышный писк.

Ваня пошёл за Ливерпулем, но лягушонок, немного попрыгав, устал. Тогда Ваня взял Ливерпуля и понёс его туда, откуда слышалось лягушачье пение. Лягушку он не видел, а только слышал, что она где-то близко. Он выпустил Ливерпуля на кочку, а сам сел рядом на другую.

Лягушонок попрыгал дальше, и Ваня сказал ему:

– До свиданья, Ливерпуль.

А Ливерпуль даже не обернулся, а только прыгал и прыгал.

Ване грустно стало. Ему казалось, что они с Ливерпулем друзья. А друзья, когда расстаются навеки, должны хотя бы попрощаться.

«А с другой стороны, может быть, у лягушек всё наоборот, может быть, они с друзьями не прощаются. Они уходят не оборачиваясь. И чем дороже для них друг, тем меньше они позволяют себе нежностей», – думал Ваня, теряя из виду лягушонка.

Ваня посидел ещё немного для приличия, а потом пошёл в ту сторону, куда упрыгал Ливерпуль.

Не успел Ваня пройти и десяти шагов, как увидел своего друга. Он сидел на кочке – грустный и несчастный. Лягушачье кваканье смолкло, наступил вечер, и лягушонок был совершенно один. Может быть, лягушки не приняли его в свою семью? Наверное, они были ему чужими, а свою маму он найти не смог. А возможно, что он и этих чужих не смог отыскать. Вот он и сидел одинокий и, как показалось Ване, голодный. Потому что сам он поймать муху ещё не мог. И покормить его тоже некому. А вернуться к Ване Ливерпулю мешала лягушачья гордость. Ведь Ваня попрощался с ним. Значит, больше он Ване не нужен. Вот он и не решался вернуться.

Так подумал за Ливерпуля Ваня и погладил его по спине.

А Ливерпуль вздохнул глубоко-глубоко и посмотрел на Ваню с благодарностью. Конечно, ему страшно здесь одному на болоте. Холодно становится. А вдруг ещё волки появятся. Возможно, что волки лягушкам не страшны. Они лягушек не едят. Но это волкам известно, что они не едят лягушек, а Ливерпулю это совсем неизвестно, кого они едят, а кого – нет.

И, подумав так, Ваня взял лягушонка с кочки и пошёл домой. И Ливерпуль больше не грустил, вернее, грустил, но реже. Он понял, что маму-лягушку ему найти трудно, а жить одному – страшно.

Ливерпуль поселился под деревом, прыгал там себе сколько вздумается и ел мух, пойманных Ваней. А Ваня старался изо всех сил. Он, правда, заметил, что некоторые мухи запросто убегают от Ливерпуля. Тогда Ваня стал учить лягушонка есть с руки. Ливерпуль сначала стеснялся и отворачивался, а потом, когда голод уменьшал его гордость, закрывал глаза от смущения и брал из Ваниных рук лакомое блюдо.

А затем он так привык, что спокойно ел мух из рук Вани. Ване это даже нравилось. Как-никак, а получалось, что это начало дрессировки. Ваня даже иногда бабушке показывал, как Ливерпуль подпрыгивает, чтобы схватить муху.

Он специально заставлял лягушонка подпрыгивать. Ваня хотел научить его самостоятельно охотиться. Мало ли что – вдруг ему придётся жить одному, без Вани, а он такой неприспособленный.

Иногда Ваня с Ливерпулем ходили на реку купаться. Ливерпуль был прирождённый пловец. Ване даже не пришлось учить его. Ливерпуль плюхался в воду и плыл по-лягушачьи. Ваня тоже умел плавать только по-лягушачьи.

Они даже наперегонки иногда плавали. И Ваня всегда приходил к финишу первым. Лягушонок после этого обижался на Ваню, подолгу не глядел в его сторону или начинал хитрить. Скомандует Ваня: «Раз, два, три!» – поплывёт вперёд, к дереву, где у них финиш, оглянется, а Ливерпуль, оказывается, поплыл совсем в другую сторону.

Тогда Ваня стал делать по-другому. Он начинал плыть немного позже Ливерпуля, и они вместе приходили к финишу. Ливерпуль был доволен. Видно, боевая ничья его устраивала.

А вообще Ваня с Ливерпулем жили дружно и почти не ссорились.

Более того, однажды Ваня спас Ливерпуля от гибели.

Ваня как-то вышел во двор и увидел, как кошка крадётся к Ливерпулю. И Ливерпуль тоже заметил кошку, страшно испугался и поскакал прочь. Но кошке ничего не стоило догнать Ливерпуля. Тогда Ливерпуль пошёл на хитрость. Он сделал вид, что умер. То есть лёг на дороге, поджал лапки и перестал дышать. Кошка понюхала Ливерпуля, потом перевернула его на спинку, опять понюхала, а он всё равно лежал как бездыханный. Кошке это надоело, и она отошла. Но хитро наблюдала за Ливерпулем. Ливерпуль, радостный оттого, что перехитрил кошку, перевернулся на живот и поскакал. А кошке только того и надо было. Она взметнулась в воздух, и неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы не подоспел Ваня. Он перехватил летящую в прыжке кошку, и та кинулась в другую сторону. А лягушонок попрыгал к своему дереву. Возможно, что кошка хотела просто поиграть с лягушонком. Но Ваня и Ливерпуль не знали, что там у кошки на уме, и очень испугались.

Иногда Ваня рассказывал Ливерпулю бабушкины сказки, и Ливерпулю они очень нравились. Он слушал их, закрыв глаза, и лишь иногда зевал во весь рот.

Больше всех сказок нравилась Ливерпулю сказка про лягушку-путешественницу. Эту сказку Ваня знал не очень хорошо и каждый раз придумывал её сам. Иногда даже запутывался в своих сочинениях и поэтому обещал Ливерпулю, что, как только научится читать, прочтёт ему эту сказку вслух и с выражением от начала до конца.

А читать Ваня скоро уже должен был научиться.

В этом году ему исполнилось семь лет, и он собирался в сентябре пойти в школу. Он уже знал все буквы, но пока не умел складывать их в слова. Поэтому читать он ещё не умел. Вот он и ждал с нетерпением, когда наступит первое сентября. Вернее, он ждал, когда за ним в деревню приедут папа и мама, чтобы отвезти его в город. И он очень беспокоился, что они не согласятся взять с собой Ливерпуля.

И не напрасно Ваня беспокоился. Папа и мама приехали, посмотрели на Ливерпуля, на то, как он прыгает за мухами, но брать его с собой в город отказались наотрез.

Мама даже сказала, что от лягушек у детей появляются цыпки.

– А ну, покажи руки! – потребовал папа.

Ваня протянул обе руки. Цыпок не было.

– Странно, – сказала мама.

– Ну вот, – сказал Ваня, – раз цыпок нет, значит, Ливерпуль поедет с нами.

– Ты что, смеёшься? – сказал папа. – Лягушка будет жить у нас в квартире! Ты ещё болото у нас разведи!

– Ну и что, – сказал Ваня. – Разведём в аквариуме маленькое аккуратное болото. Бывают же в аквариуме рыбки, а у нас будет лягушка.

Но мама и папа не соглашались. Они хором сказали:

– Рыбки – пожалуйста.

Но Ваня рыбок не хотел… Он сказал маме и папе:

– А вы знаете, что французы лягушек даже едят.

– Пусть французы едят что угодно, – ответила мама, – а мы лягушек есть не будем.

– Вот и хорошо, – сказал Ваня, – теперь я могу спокойно везти Ливерпуля в город. Раньше я боялся, что вы его съедите, а теперь я спокоен.

Мама и папа засмеялись, но брать с собой Ливерпуля всё равно не соглашались.

Папа сказал Ване:

– Давай лучше так: если ты будешь хорошо учиться, мы тебе подарим щенка.

Сердце у Вани замерло. Щенок – это давнишняя его мечта. Какой мальчик не хочет иметь щенка? И Ване отказываться от щенка не хотелось. Он посмотрел на Ливерпуля, а Ливерпуль, который, кажется, всё понял, тоже грустно посмотрел на Ваню. Ваня положил лягушонка на траву и сказал:

– Ладно, если я буду хорошо учиться, подарите мне щенка, но Ливерпуль всё равно поедет с нами, иначе не надо мне щенка и учиться я тогда буду кое-как, буду сидеть по нескольку лет в одном классе и школу закончу перед самой пенсией. Поняли?

Мама и папа поняли, что Ваня от своего друга не отступится. Они подумали, что, может быть, это и хорошо, что Ваня так стоит за своего лягушонка, не бросает его в трудную минуту.

Бабушка сказала своё веское слово.

– А что, лягушонок подрастёт, и его можно будет класть в молоко, – пошутила она, – а он из молока будет делать сметану, и у вас всегда будет свежая сметана.

Может быть, этот последний довод и решил всё дело, во всяком случае, родители Вани согласились, и Ваня с Ливерпулем поехали в город.

Ваня вёз Ливерпуля в кринке с молоком и всё ждал, когда из молока получится сметана. Он каждый раз отливал немного молока в кружку и пробовал его, однако оно никак не становилось сметаной. А когда они подъехали к городу, то уже не из чего было Ливерпулю делать сметану, так как Ваня всё молоко выпил.

Дома Ваня посадил Ливерпуля в большую банку, после чего вместе с папой пошёл в зоомагазин покупать аквариум. В зоомагазине Ваня был впервые, и ему там всё очень понравилось. Аквариумы с рыбками, оранжевый мотыль, птички в клетках. И люди, которые говорили про каких-то живородящих рыбок, про дафний и водоросли.

Но больше всего ему понравились попугаи. Честно говоря, если бы у Вани не было Ливерпуля, он бы попросил папу купить зелёного попугайчика. Ведь этого попугайчика можно научить разговаривать, а потом с ним можно беседовать на разные темы. Но Ваня подумал, что, в конце концов, и Ливерпуля можно научить говорить. А если Ливерпуль не сможет говорить на человечьем языке, то он, Ваня, научится говорить по-лягушачьи. И в результате они с Ливерпулем поймут друг друга.

В зоомагазине папа купил красивый аквариум и к нему ещё песок, водоросли, растения, ракушки и даже мотыля на всякий случай – а вдруг Ливерпуль сможет им питаться. И всё это они с папой принесли домой. Мох Ваня привёз с собой из деревни, и у Ливерпуля получилась замечательная однокомнатная квартира со всеми удобствами – ничуть не хуже, чем какое-нибудь лесное болото.

Одна только проблема волновала Ваню: мух в городской квартире было очень мало, и ему приходилось ловить их на улице. Но Ливерпуль, оказывается, ел не только мух, но и другой корм. Он ел с удовольствием всяких дафний и мотыля. Так что проблема питания была решена.

Первого сентября Ваня пошёл в школу и учился там очень старательно. После школы он не только учил уроки и гонял в футбол, но и гулял с лягушонком, который к тому времени немного подрос.

Ваня выходил с Ливерпулем на лужайку, где соседи прогуливали собак. Каждый хозяин гордился своей собакой. Каждый спрашивал у соседа:

– А что ваша собака может делать?

Нетерпеливо выслушивал, что может делать собака соседа, и начинал расписывать способности своей собаки. Его собака и тапки приносила, и всё понимала, и всё делала по команде, и так далее.

Послушав их, можно было подумать, что собаки могут даже кофе варить, и сахар в кофе класть, и приносить газеты, и даже читать их вслух с выражением.

А потом, насладившись разговорами о своих собаках, соседи спрашивали Ваню в шутку:

– А ваш сенбернар[2] что умеет?

А Ваня однажды не выдержал и сказал:

– Мой лягушонок умеет прыгать на метр в высоту и знает наизусть таблицу умножения.

– Да что вы говорите! – удивились владельцы собак. – Может быть, вы продемонстрируете его уникальные способности?

– Нет, – сказал Ваня, – он чужих людей стесняется.

Люди закачали головами, а Ваня, взяв лягушонка, отошёл в сторону, и вслед ему донеслось:

– Вы бы хоть намордник ему купили, а то ведь покусает кого-нибудь!

И владельцы собак дружно засмеялись.

Ване это показалось обидным, и он стал учить Ливерпуля прыгать в высоту. Он давал Ливерпулю муху и поднимал её всё выше и выше, но достиг пока немногого. Ливерпуль прыгал всего сантиметров на пятнадцать. Но постепенно высота увеличивалась, так что была надежда, что со временем Ливерпуль подпрыгнет и на метр. А вот с таблицей умножения всё получалось хуже.

Дело в том, что Ваня и сам пока что не знал эту самую таблицу. Они в школе ещё не дошли до неё. А читать Ваня уже умел. Но научить Ливерпуля чтению было трудно. Ваня утверждал, что Ливерпуль уже знает некоторые буквы, но пока что не может их произносить. Он вообще ничего не мог произносить, даже «ква-ква».

Тогда Ваня придумал такой хитроумный способ. Он разложил на полу азбуку и стал разучивать с Ливерпулем буквы. Назовёт букву «А» и кладёт на эту букву муху. Ливерпуль прыгнет на букву «А» и съест муху. Потом то же самое Ваня делал с буквами «Б» и «В» и так далее. Но получалось, что Ливерпуль прыгает только за мухой, а без мухи Ливерпуль прыгать отказывался. А мух было мало.

В школе на переменках ребята бегали, прыгали и веселились как хотели, а Ваня ходил и ловил мух. Случалось, даже во время урока, если на парту к Ване садилась муха, Ваня не мог удержаться и начинал её ловить.

Учительница Мария Петровна так и говорила:

– А Сидоров опять мух ловит.

И ребята Ваню спрашивали:

– А чего ты, действительно, всё время мух ловишь?

Вот Ваня и рассказал им про Ливерпуля. С тех пор у него с мухами не было никаких проблем. Весь класс ловил Ливерпулю мух. Ваня приходил в школу с пустой баночкой из-под майонеза, а уходил с полной мух.

Через месяц Ливерпуль прыгал на десять первых букв алфавита. Прыгал подряд на «А», «Б», «В», «Г» и так далее. Причём лягушонок так привык к этим буквам, что, когда Ваня называл букву, прыгал на неё даже тогда, когда там мухи не было. Потом Ваня усложнил задачу. Он стал приучать Ливерпуля к другому порядку: «А», «Б», «В», а потом вдруг «Ж», потом «К», а потом назад «Е».

Вот такой порядок букв он и оставил постоянным, и Ливерпуль его твёрдо запомнил.

Начинались холода, и Ваня решил, что надо Ливерпуля приодеть. Он попросил маму связать для Ливерпуля носки, трусики и маечку, и очень скоро Ливерпуль щеголял в новой спортивной форме. Правда, форму эту пришлось скоро перевязывать, потому что Ливерпуль вырос. Но зато новая форма была ещё красивее. Красные носочки, жёлтая майка и зелёные трусики.

А ещё Ваня сделал из фольги маленькую корону для Ливерпуля, и тот, правда без удовольствия, но всё же иногда носил её на резиночке.

И вот пришло время, когда Ливерпуль заговорил на своём лягушачьем языке, – он стал квакать, надувая в уголках рта небольшие шарики.

Ливерпуль не просто квакал – в его кваканье было множество оттенков. Он мог квакать просительно, когда хотел есть, мог квакать радостно, когда встречал Ваню, квакал задумчиво, когда наедался, а мог просто квакать оттого, что ему было приятно квакать.

Надо сказать, что Ливерпуль очень помогал Ване в учёбе. Ваня не забывал своего обещания прочесть Ливерпулю сказку про лягушку-путешественницу и поэтому старательно учился читать.

Кроме того, Ваня помнил и про то, что Ливерпуль должен знать таблицу умножения. Правда, сам Ваня пока что знал не всю таблицу, а только таблицу умножения на один. И ещё он знал, что дважды два равно четырём.

Дело в том, что умножение они в школе ещё не проходили. Поэтому Ваня обучал Ливерпуля только тому, что знал сам. Он делал так. Громко спрашивал Ливерпуля, сколько будет одиножды один. Ливерпуль квакал один раз и только собирался ещё квакнуть, как Ваня совал ему муху, и Ливерпуль забывал обо всём, кроме мухи.

Соответственно при умножении единицы на два муха попадала Ливерпулю в рот после второго квака. Таким образом, работая ежедневно, Ваня научил Ливерпуля таблице умножения до четырёх.

К тому времени и в прыжках Ливерпуль достиг немалых успехов. Он прыгал чуть ли не на метр. Ваня уже хотел продемонстрировать умение Ливерпуля во дворе соседям, но папа ему отсоветовал.

– Не надо, – сказал папа, – ничего не надо доказывать. Они ведь смеялись над тобой. И ты решил им назло, что научишь Ливерпуля прыгать и считать. А назло делать ничего не надо.

– А как же быть? – спросил Ваня. – Получается, что я зря обучал Ливерпуля столько времени.

– Нет, – ответил папа, – совсем не зря. Ты возьми и покажи всё это ребятам из своего класса. Вот будет у вас праздник, ты и покажи.

И когда в классе учительница стала спрашивать, кто будет выступать на празднике, Ваня сказал, что он выступит с дрессированным лягушонком.

И вот наступил день праздника. Собрался весь класс. И родители тоже пришли. Потому что взрослым интересно посмотреть, как выступают их дети.

Концерт начался с акробатического этюда, который показывала одна девочка. Она занималась художественной гимнастикой и умела показывать акробатические этюды. Две сестрёнки спели песню «Говорят, что нас с тобою не разлить водой…». Один мальчик читал стихотворение «Скажи-ка, дядя, ведь не даром…». А другой мальчик играл на скрипке Полонез Огинского. Но не весь, а только до середины, потому что дальше пока не выучил.

А потом объявили, что выступает всемирно известный дрессировщик Иван Сидоров с дрессированным лягушонком Ливерпулем Квакиным.

Заиграла громкая музыка, и на сцену вышел Ваня – весь в белом, а на ладошке у него сидел лягушонок Ливерпуль в праздничном костюме. На Ливерпуле были красные носки, чёрные бархатные штанишки и белая майка с галстуком. А на голове у него на резиночке держалась золотая корона из фольги.

Когда ребята увидели такого красивого лягушонка, они не выдержали и зааплодировали. Ваня стал раскланиваться. Затем он посадил лягушонка на стол перед азбукой и произнёс первую букву – «А», и Ливерпуль тут же прыгнул на букву «А».

– «Бэ», – сказал Ваня.

И Ливерпуль прыгнул на букву «Б».

– «Вэ», – сказал Ваня.

И Ливерпуль опять не подвёл, прыгнул на букву «В».

Все зааплодировали, а один мальчик сказал, когда стихли аплодисменты:

– Подумаешь, я так тоже могу!

На что учительница Мария Петровна ответила:

– Но ты ведь не лягушонок!

– А пусть он не подряд называет, – сказал мальчик.

– Хорошо, – ответил Ваня и назвал букву «Ж».

И Ливерпуль прыгнул на букву «Ж».

– «Ка», – сказал Ваня.

И Ливерпуль прыгнул на «К».

И тут снова раздались бурные и долго не смолкающие аплодисменты.

Когда заиграла другая музыка, Ваня поднял руку. Как только Ливерпуль увидел поднятую руку, он тут же подпрыгнул и получил свою муху.

А дальше Ваня стал поднимать руку в такт музыке, и лягушонок подпрыгивал в такт, и получалось, что он не просто прыгает, но ещё и танцует вприсядку.

Тут ребята уже со своих стульев повскакали, а некоторые кинулись к сцене, чтобы посмотреть, а не на резиночке ли лягушонок.

Но учительница посадила всех на свои места и сказала Ване:

– Продолжай на «бис».

Тогда Ваня посадил лягушонка на стул и объявил:

– Смертельный номер! Повторить этот номер не удастся никому. Ливерпуль Иванович Квакин и таблица умножения!.. Одиножды один! – сказал Ваня.

И лягушонок проквакал один раз.

– Одиножды два! – сказал Ваня.

И лягушонок проквакал два раза и тут же получил свою муху.

– Одиножды три! – крикнул Ваня и, как только лягушонок проквакал трижды, сунул ему муху, и лягушонок смолк.

Тогда Ваня набрал побольше воздуха и сказал:

– Дважды два!

И Ливерпуль заквакал: один, два, три, четыре… Тут бы и сунуть лягушонку муху, а мухи у Вани не оказалось, поэтому лягушонок стал квакать дальше: пять, шесть, семь, восемь, а потом не выдержал и прыгнул Ване прямо на грудь.

Тут такое началось! Ребята захлопали, затопали, закричали от радости. Ваня даже не расстроился из-за того, что Ливерпуль не знал, сколько будет дважды два. Вместе с Ливерпулем он стал раскланиваться, а потом гордо ушёл со сцены.

Весь класс потом подходил к Ване и просил разрешения потрогать лягушонка. Но Ваня говорил, что Ливерпуль терпеть не может нежностей, и разрешал только смотреть на него и угощать.

Маме и папе выступление Вани и Ливерпуля понравилось. Мама и папа очень волновались за артистов, ведь они тоже участвовали в подготовке Ливерпуля. Мама сшила праздничный костюм, а папа придумал сопровождать выступление музыкой и сам записал эту музыку на магнитофон.

И вообще Ваня хорошо учился, поэтому мама и папа решили, что пора выполнить своё обещание, то есть пора купить Ване щенка.

Ваня этому известию очень обрадовался и даже сообщил о нём Ливерпулю.

– Теперь ты у меня будешь не один, – сказал он лягушонку. – У тебя теперь будет друг – щенок Тяпа.

Но лягушонок никакой радости по этому поводу не выразил. Больше того, он даже будто погрустнел, словно говорил: «Я и так не один. У меня есть друг Ваня Сидоров. И больше мне никого не надо».

Но Ваня этих лягушоночьих мыслей не понял и сказал:

– Ничего. Привыкнешь – полюбишь и будешь с Тяпой дружить.

А недели через две, в воскресенье, папа принёс домой щенка Тяпу. Тяпа был замечательный щенок. Такой крошечный телёнок, и цвета телячьего. Он вертел хвостом, жался к ногам, всё время хотел, чтобы его приласкали, и время от времени самозабвенно ловил собственный хвост.

Тяпа подошёл к Ливерпулю, обнюхал его и даже лизнул, к восторгу всех, кроме самого Ливерпуля.

Ливерпуль же замер и, как когда-то, сделал вид, что умер. Поджал лапки и не двигался. Тяпа отошёл от Ливерпуля и больше к нему не подходил. Ваня стал играть с Тяпой, а Ливерпуль обиженно удалился в свой аквариум.

С этого дня, а может быть и раньше, с Ливерпулем стало происходить что-то странное. Он не квакал, мало ел и почти не двигался.

Ваня старался кормить Ливерпуля как можно чаще, но Ливерпуль грустно смотрел на Ваню, пищу принимать отказывался и вскоре перестал двигаться совсем. То есть, если его расшевелить, он двигался, а сам, по собственной инициативе, не желал ступить и шага.

Ваня очень расстраивался и сам почти перестал есть. То есть компот он пить продолжал, а что касается первого и второго блюда, то они ему были почти неприятны, и он съедал их только ради мамы и компота.

Мама и папа тоже были обеспокоены. Папа даже звонил в ветеринарную поликлинику, но там ему ответили, что болотных лягушек на лечение не берут. А других лягушек у Вани и его родителей не было. Был только один болотный Ливерпуль – больной и несчастный.

Вот так они и жили грустно, и только Тяпа один был весёлым и жизнерадостным. У него был хороший аппетит. Вернее, даже не хороший, а прекрасный аппетит. У него всегда было замечательное настроение, и вообще его не касалось то, что кому-то грустно. Он только одного не понимал: почему с ним перестали играть? А Ваня не только играть перестал с Тяпой, но и гулял со щенком неохотно и только тогда, когда на этом настаивали родители.

Он гулял с Тяпой по заснеженному двору, а сам думал о том, что вот жаль, что Ливерпуль болен. А то ведь Ваня собирался сделать Ливерпулю лыжи на все четыре лапки.

Вот интересно было бы посмотреть, как он на них поехал бы с горки.

Потом Ваня возвращался домой, смотрел грустно на Ливерпуля, лежащего с закрытыми глазами. Он, Ваня, даже сшил Ливерпулю маленькое одеяло и несколько раз поил чаем с малиновым вареньем, чтобы Ливерпуль пропотел ночью и выздоровел. Но и это не помогло.

Ваня попытался смерить Ливерпулю температуру, чтобы узнать, чем болен лягушонок. Для этого он долго прилаживал градусник под мышкой у лягушонка. Но градусник почему-то ничего не показывал. Наверное, потому, что этот градусник для людей, а лягушачьего градусника в аптеке не было.

Тогда Ваня решил выполнить своё обещание. Он стал ежедневно читать Ливерпулю сказку о лягушке-путешественнице. Сказка, по всей видимости, лягушонку нравилась. Он иногда приоткрывал глаза и внимательно смотрел на читающего Ваню. И хотя Ваня читал по складам, составляя из слогов слова, Ливерпуль всё понимал и слушал затаив дыхание.

А ещё Ваня заметил, что Ливерпуль чувствует себя хуже, когда Ваня играет с Тяпой. То есть полной уверенности в этом не было, но когда Ваня бегал с Тяпой, кормил его, то Ливерпуль лежал у себя в аквариуме неподвижно и совсем не дышал.

Кончалась зима, и кончалась сказка про лягушку-путешественницу.

Ваня совсем разлюбил Тяпу, и родители решили отдать щенка другому мальчику, который будет любить его больше, чем Ваня.

Родители так и сделали. А Ваня об этом не жалел, потому что всё равно продолжал любить своего Ливерпуля. И странное дело, когда Тяпы не стало, Ливерпуль пошёл на поправку. Он стал оживать. Шли дни, солнце становилось всё ярче и ярче. Ливерпуль начал есть, шевелиться, выходил на прогулки по комнате, а когда стало совсем тепло, он совершенно выздоровел: опять прыгал и квакал с такими переливами и трелями, каких раньше не было в его пении.

Однажды к родителям Вани пришли гости, и мама попросила Ваню устроить для них концерт.

Удивительно, но после нескольких репетиций Ливерпуль чудесно выступил. Он помнил азбуку, а прыгать стал ещё выше и таблицу умножения знал назубок.

А один из гостей даже объяснил болезнь Ливерпуля. Он сказал, что лягушки зимой спят. Некоторые лягушки даже замерзают во льду, и ничего с ними не случается. Весной, когда лёд тает, они снова возвращаются к жизни.

Но Ваня этому не поверил. Он-то знал, что Ливерпуль заболел по другой причине. Он не мог спокойно смотреть, как Ваня играл с Тяпой, а на него, Ливерпуля, не обращал внимания. Это ужасно обидно, когда ты кого-то любишь, а он не обращает на тебя внимания.

А когда Тяпу отдали, Ливерпуль выздоровел.

Стало тепло, ярко светило солнце, и Ваня выходил с Ливерпулем гулять во двор и даже несколько раз ездил с ним за город.

А вскоре наступили летние каникулы, и Ваня снова поехал в деревню. Он опять поселил Ливерпуля под деревом, но уже не огораживал лягушкин дом, так как знал, что Ливерпуль никуда не убежит.

Ваня придумал новый номер для Ливерпуля. Он стал учить лягушонка держать прутик. То есть Ваня хотел, чтобы Ливерпуль мог летать, как лягушка-путешественница. Правда, Ваня ещё не знал, кто будет выступать в роли уток, но решил это додумать потом. Главное – научить Ливерпуля держаться за прутик. И Ливерпуль успешно справлялся с задачей. Он висел на прутике сначала совсем немного, а потом больше, и чувствовалось, что вскоре он так к этому привыкнет, что сможет висеть на прутике часами, хотя никакой необходимости в этом не было.

Вечерами с речки доносились лягушачьи концерты. Ваня и Ливерпуль слушали их, и если Ваню эти концерты веселили, то Ливерпуль почему-то мрачнел, начинал нервничать, прыгал и сам квакал вовсю. Будто хотел, чтобы его услышали на болоте.

И однажды Ваня взял Ливерпуля с собой на речку именно тогда, когда разразился лягушачий концерт. Лягушек не было видно, но слышно их было хорошо.

Ливерпуль замер и сидел молча, только часто дышал. А где-то близко, то с одной, то с другой стороны, раздавалось лягушачье пение. Сначала солировал один голос, потом другой, а то они начинали петь вместе. И вдруг, в одну из пауз, Ливерпуль тоже запел. Трудно сказать, о чём пел Ливерпуль. Может, о том, что ему хорошо живётся с Ваней, а может, он жаловался кому-то на своё лягушачье одиночество. Может, он вспоминал свою маму-лягушку. Или звал кого-то подружиться с ним.

Трудно сказать, о чём он пел, но только, когда он замолчал, какой-то голос ответил ему, и потом они радостно заквакали вместе. Так дружно, будто всю жизнь репетировали это выступление.

А когда песня закончилась, Ливерпуль стал удаляться от Вани в сторону незнакомого голоса.

Ваня понимал, что задерживать Ливерпуля нельзя, и знал, что Ливерпуль не обернётся и не попрощается с ним. Потому что лягушки не прощаются с друзьями и не оглядываются. Им и не нужно оглядываться. У них, лягушек, глаза устроены так, что они видят даже то, что находится позади.

Но Ливерпуль вдруг остановился, повернулся к Ване и заквакал так, будто говорил: «Прощай!»

И Ваня, сквозь навернувшиеся на глаза слёзы, увидел, как внимательно и благодарно смотрит на него Ливерпуль. Одна слеза выкатилась из Ваниного глаза, а из второго глаза никак не выкатывалась. И мешала Ване смотреть. И он стал вытирать рукой глаза.

А когда вытер – Ливерпуля уже не было.

– Мария Ивановна, можно войти?

– Давай, Сидоров, входи.

– Вхожу.

– По-моему, ты опоздал.

– Да я вижу.

– Мы тоже видим. Ну, что на этот раз?

– Мария Ивановна, вы даже представить себе не можете…

– Представить я себе как раз могу, но хочется послушать твою версию. Давай, рассказывай!

– Лёг я вчера спать…

– Тебе со вчерашнего дня удобней начинать?

– Ну да, а что?

– Я не знаю, может, лучше с позавчерашнего, для разгона.

– Нет, я со вчерашнего разгонюсь. В общем, лёг я, значит, спать. Нет, сначала я завел будильник на семь утра. И вот, значит, сплю я, сплю, а он не звонит и не звонит, а я всё сплю и сплю, а он не звонит и не звонит, не звонит и не звонит.

– Мы уже поняли, что он не звонит, давай дальше.

– Но я-то сплю…

– А он не звонит. А когда он всё же зазвонил?

– А он и не зазвонил.

– Знаешь, какая-то на этот раз неизобретательная история. А родители твои где были в это время?

– А они спали. Они так спят, что их никакой будильник не разбудит.

– А тебя разбудит?

– А он меня и не разбудил. Я сам проснулся, уже полвосьмого, а мне же в школу.

– Надо же, ты всё-таки вспомнил, что тебе пора в школу!

– Ну да, ведь для меня школа – это главное, она у меня на первом месте! Я быстро собрался…

– И тут…

– А что – тут?

– Тут и произошло то, из-за чего ты опоздал.

– А откуда вы знаете?

– Я же не в первый раз слышу твои сказки, давай дальше. И тут…

– Ничего не тут. Я собрался, даже поесть не успел, потому что мне в школу опаздывать нельзя. Я же помню, что сегодня контрольная. Я – бегом. А лифт сломался.

– Так пошёл бы по лестнице.

– Как же я пойду, если он сломался, когда я в него вошёл? Вошёл и кнопку нажал.

– И что?

– А он сломался.

– И сколько же ты в лифте просидел?

– Нисколько. Я сразу нажал кнопку диспетчера и кричу: «Вы что, у меня сегодня контрольная, а вы меня в лифте держите! Я сейчас мэру города позвоню, он мой дядя!»

– А он действительно твой дядя?

– Ну да, дядя, но не мой.

– А зачем же ты соврал?

– Так ведь мне в школу надо. Я ради школы на всё способен. Они испугались, быстро лифт отремонтировали, и я дальше поехал. Я ещё не опаздывал, на улицу выскочил, подбежал к троллейбусной остановке…

– А там…

– Точно. Там все троллейбусы стоят.

– И почему же это они стоят?

– А потому что какой-то дядька машину свою на дороге оставил, а троллейбус машину объехать не может. Троллейбус же со штангами.

– Зачем же он машину оставил?

– Да потому что там дорогу не чистили, у тротуара снег был навален. Вот он и поставил подальше. Троллейбус машину объехать не мог.

– Это что-то новое в твоём репертуаре.

– Не верите? Они там, эти троллейбусы, до сих пор стоят.

– Давай дальше, посмотрим, до чего тебя твоя фантазия доведёт.

– А нет никакой фантазии, я сразу побежал к автобусу, влетел в него и поехал. Еду я, еду, еду я, еду…

– Мы поняли, что ты едешь, давай дальше.

– Еду я, еду…

– Приехал уже.

– В том-то и дело, что не приехал, вернее, подъезжаю я к своей остановке, пробираюсь к выходу, а народу столько, что пробиться не могу, вот автобус дальше и поехал.

– Да, Сидоров, что-то ты сегодня совсем заврался.

– Ничего я не заврался! Не успел я выйти и школу проехал. Но я ещё не опаздывал. На следующей остановке выскочил и бегом назад, дорогу только хотел перебежать…

– Поезд преградил дорогу.

– Не было там никакого поезда. Мария Ивановна, ну какой поезд посреди города?

– А что тогда?

– Бабулька говорит: «Мальчик, переведи меня через дорогу». Как я мог старушке отказать?

– Ну конечно, ты же у нас такой примерный мальчик!

– Да, я ведь ещё не опаздывал, вернее, опаздывал, но не сильно.

– И что, перевёл старушку?

– Я её веду-веду, веду-веду…

– Привёл уже.

– Нет, ещё не привел, веду-веду…

– Всё, привёл!

– Знаете, как долго я её вел, а потом она меня благодарила ещё дольше, чем я её вел.

– То есть вёл ты её минуты три, а благодарила она тебя минут пятнадцать.

– Да, вот такая благодарная старушка попалась.

– Дальше-то что было?

– Вам интересно, да? Ой, чего только не было! Сосулька упала мне на голову, и я минут двадцать в себя приходил.

– Это уже перебор, Сидоров!

– Хотите, шишку покажу?

– Спасибо, не надо. Дальше-то что с тобой стряслось?

– Дальше я поскользнулся и чуть ногу не сломал.

– Слава богу, не сломал!

– Чуть не сломал, да не себе, дядьке одному, – я в него головой врезался. Но я ещё не сильно опаздывал. И вот уже когда я подбегал к школе…

– Вот тут это и случилось. Интересно, что?

– Кошка дорогу перебежала. Чёрная!

– И что?

– Как – что? А мне же контрольную писать. Я же двойку не хочу получить. Я стал ждать.

– Чего ждать?

– Когда кто-нибудь другой пройдёт по дороге.

– И ты ждал?

– Да, ждал-ждал, ждал-ждал…

– Понятно, что ждал. Что дальше, Сидоров?

– А дальше опоздал. И вот я здесь.

– Знаешь что, Сидоров, если бы у нас был урок литературы, может быть, я бы тебе и поставила пятёрку за твои фантазии, но так как у нас урок математики…

– То я готов писать контрольную.

– Я понимаю, что опоздал ты специально, чтобы не писать контрольную, но хочу тебя огорчить…

– Ой, ой, я и так уже огорчённый!

– Огорчу тебя ещё больше. Зря ты всё это придумывал. Контрольной сегодня не будет, а будет она завтра. Надеюсь, завтра ты такую историю не придумаешь.

– Конечно, Мария Ивановна, я придумаю другую историю.

Зовут меня Гоша, а моего лучшего друга – Алёша. Мы с ним друзья не разлей вода. Нам даже девчонки нравятся одни и те же.

А мне тут такая девчонка понравилась! Она к нам в школу перевелась из другого города. Она вся в бантиках, носик курносый и смеётся весело.

Я к ней подошёл на перемене и говорю:

– Я – Гоша.

Она говорит:

– Ну и что?

Я говорю:

– Ничего, хотел узнать, как вас зовут.

Она говорит:

– Не надо меня никуда звать, я, если мне надо, сама прихожу! – Повернулась и ушла.

«Ладно», – думаю. После школы я за ней пошёл, до самого её дома за ней шёл, хотел узнать, где она живёт. Узнал.

И на другой день мы с моим другом Алёшей подготовились. Дело в том, что Алёша ходит в драмкружок, у них там что-то вроде театра. Он в этом театре разные роли играет. Вот Алёша и взял у себя в театре парик хулигана из пьесы «Девушка и хулиган».

Мы с ним обо всём договорились.

Стоим ждём, когда та самая девочка домой пойдёт. Долго ждали, уже стемнело, когда она появилась. Алёша выбежал ей навстречу в парике.

– Стой! – кричит.

Она говорит:

– Ещё чего, и не подумаю!

– Стой! – говорит Алёша. – Я хулиган, сейчас как начну хулиганить! – И дорогу ей преградил. – Говори, как тебя зовут?

Она испугалась, говорит:

– Надя.

Тут он её за руку хвать! И в тот же момент я выскочил, кричу:

– А ну отпусти Надю!

Он кричит:

– А ты кто такой?

– Я тебе, – кричу, – покажу, кто я такой!

Схватил его и через бедро бросил на землю.

Мы часа три этот бросок репетировали. Он об землю как шмякнется! Парик рыжий с него и свалился.

Я Надю схватил за руку, и мы побежали. Потом спокойно пошли. Стали разговаривать. Она меня поблагодарила за то, что я её от хулигана спас. Потом рассказала, что приехала из Екатеринбурга, папа у неё военный, и теперь она будет в нашей школе учиться.

Я её до дома проводил.

Она говорит:

– Как ловко ты его на землю бросил, ещё раз спасибо тебе, что защитил меня!

Я говорю:

– Не стоит благодарности. Я ведь спортсмен, у меня даже разряд есть по борьбе. Я теперь тебя всегда защищать буду.

Она говорит:

– А тот, который хулиган, он не очень об землю ударился, как ты думаешь?

Я говорю:

– А чего им, хулиганам? Им всё равно не больно. Он даже не охнул, не закричал, ничего с ним не будет. А давай, – говорю, – завтра пойдём в кино?

– Давай, – говорит она.

И мы на другой день пошли в кино.

Такое хорошее кино было, страшное, но смешное.

Я говорю Наде:

– Не боишься после такого кино по темноте ходить?

Она говорит:

– А чего бояться?

– Ну, мало ли, а вдруг какие-то хулиганы…

Договорить не успел, как вчерашний «хулиган» появился перед нами, а с ним двое его друзей. И этот «хулиган» говорит:

– Вот он, вы его бейте, а я с девчонкой поговорю: она мне понравилась.

Эти двое ко мне подходят, а я одному по голове рукой, другому – ногой в живот, они и отлетели.

Я поворачиваюсь, а «хулиган» уже к Наде подходит и говорит:

– Что ты в нём нашла? Я из-за тебя уроки забросил, – и за руку её пытается взять.

Тут я его схватил в охапку, как отшвырну, взял Надю за руку, и мы пошли прочь.

Надя говорит:

– Странный какой-то парень, чего ему от меня надо?

– Да придурок, – говорю, – с ума спятил! Ещё раз подойдёт – я его в реанимацию отправлю!

Надя говорит:

– Зачем же в реанимацию? Надо поговорить с ним. Объяснить, что это нехорошо – приставать к незнакомым девочкам. Правда, я ему сама сказала своё имя. Но я же не знаю, как его зовут, значит, мы незнакомы.

На другой день пришли мы с Надей в зоопарк. А там нам навстречу опять тот же «хулиган», но уже с тремя товарищами.

Я им, конечно, всем четверым навешал, разогнал всех, а «хулигану» руку заломил и говорю:

– Ты пойми, это же нехорошо – приставать к незнакомым девочкам. Ты понял?

Он говорит:

– Понял.

Я его отпустил.

Надя как-то загрустила. Говорит мне:

– Он что же, теперь всегда будет меня преследовать? Это хорошо ещё, что ты со мной рядом, а то я просто не знаю, как себя вести. А ты, наверное, действительно герой, разрядник-борец.

Я говорю:

– Я ещё и круглый отличник, могу тебе любую задачку решить и объяснить, и по литературе я всё читал, если надо, обращайся.

Она говорит:

– Спасибо, я и сама хорошо учусь.

А на следующий день после школы смотрю, а она с моим другом Алёшей идёт.

Я подхожу и говорю:

– Лёха, это что такое? Ты без парика и с моей девчонкой гуляешь?

А Надя мне говорит:

– Знаешь, Гоша, я подумала, что ты и спортсмен, и отличник, и читал всё-всё-всё, а у Алёши ничего, кроме синяков из-за меня. Я подумала: если он так страдает из-за меня, я, пожалуй, буду с ним дружить. Он такой симпатичный.

Вот и всё. Поди, их, девчонок, разбери!

А с Алёшей мы всё равно не поссорились. Потому что мы с ним настоящие друзья. А настоящие друзья из-за девчонок не ссорятся. И если он Наде нравится больше, чем я, то пусть он с ней дружит.

Но и со мной тоже.

Нинка Гордеева решила влюбиться. А куда было деваться, если все девчонки вокруг уже влюблённые. Повлюблялись кто в кого ещё в пятом классе, только одна Нинка Гордеева дотянула до шестого, и теперь хочешь не хочешь, а надо в кого-нибудь влюбиться. Потому что у влюблённых такие преимущества!

Например, Галька Касаткина – она влюблена в Лёньку Медведева. Так Лёнька всегда Галькин ранец носит. Один ранец, свой, на спине прикрепил, а второй – в руке несёт и им же отбивается от ребят, которые к Гальке лезут. Потому что Галька в их шестом классе первая красавица.

Но и не первые красавицы – они тоже при деле. Тамарка Кравцова влюбилась в Мишку Конопкина, так они вместе в кино ходят, и контрольные Тамарка всегда у Мишки списывает.

Да что там говорить! День рождения был у Нинки, все пришли к ней в гости парами, а она – одна, ни в кого не влюблённая. Все парами сидят, а Нинка одна. Одна сидит и ни капельки не влюблённая. Просто стыдоба какая-то!

И ладно была бы Нинка Гордеева страшная, нет, ничего подобного. Она очень даже ничего себе. Особенно если приоденется в джинсики модные, рубашечку наденет голубенькую да ещё прическу сделает – чёлочку на лоб – глаз не оторвёшь. Вот Нинка как глянет на себя в зеркало, так глаз оторвать и не может.

Короче, надоело Нинке Гордеевой одной ходить, да ещё невлюблённой. Стала она выбирать, в кого бы ей влюбиться.

А их всего-то четверо, незанятых. Коля Овчинкин – он парень неплохой, но так картавит, что и захочешь влюбиться, а не влюбишься. Он вместо ракета говорит «гакета».

– Гакета, – говорит, – пегелетела чегез гов.

Какой ещё «гов», если это – ров.

Он слово «радуйся» говорит как «гадуйся». Вот влюбишься в него и будешь потом гадоваться. А надо радоваться, если ты влюблённая.

Теперь Ваня Фёдоров – он маленький, толстенький отличник. То, что он отличник, – это хорошо. Но то, что маленький и толстый, – это никуда не годится. Его в классе все дразнят «жиртрест-мясокомбинат».

Нет уж, влюбиться в жиртрест, а ещё хуже – в мясокомбинат не пойдёт!

Кто ещё остался? Гриша Плетнёв – этот парень, конечно, подходящий, но он вряд ли даст в себя влюбиться. Он целый год в Англии учился и теперь ещё лет пять будет задаваться, что там учился.

Подумаешь, а у нас образование, между прочим, не хуже, чем в Англии. Да если хотите знать, у нас вообще образование лучшее в мире.

Нет, Нина Гордеева, конечно, нигде, кроме нашей страны, не училась, но точно знает, что у нас образование самое лучшее.

У нас начальное образование – самое начальное и среднее – самое среднее в мире.

Остаётся только Вовка Перцов. Он – парень симпатичный. Правда, драчун и двоечник, зато в футбол здорово играет. А драться его Нинка отучит и учиться ему поможет. Потому что сама Нинка учится только на четвёрки и пятёрки.

Короче, решено, она влюбится в Вовку Перцова. После этого решения Нинка разработала план, как влюбить в себя Вовку, и стала этот план выполнять.

Она на переменах стала подходить к Вовке со всякими просьбами. Один раз подошла и говорит:

– Вова, у тебя ластика нет?

– Откуда у меня ластик?! – возмутился Вовка. – Отродясь у меня ластика не было.

– Извини, – сказала Нина и отошла.

На следующей перемене Нинка снова подошла к Вовке и сказала елейным голосом:

– Вова, а у тебя нет лишней авторучки? А то я свою дома забыла.

– Ты чо? – ответил Вовка. – У меня не то что лишней, у меня своей-то ручки нет.

– А как же ты пишешь? – спросила Нина.

– На компьютере! – захохотал Вовка и отвернулся.

На следующей перемене Нина снова подошла к Вовке и сказала сладким голосом:

– Вова, а ты не хочешь пойти сегодня в кино?

– Хочу, – сказал Вова, – только не с тобой. – И опять отвернулся к какому-то парню.

Нинка после уроков снова подошла к Вовке и только хотела что-то спросить, как Вовка сказал:

– Ещё раз подойдёшь – дам в глаз!

– Грубо! – сказала Нинка.

– Зато доходчиво, – ответил Вовка.

– Вова, а почему ты ко мне так плохо относишься? – чуть не плача, проговорила Нинка.

Вовка смутился и сказал:

– Да я к тебе неплохо отношусь, просто я разговаривал с Колькой, а ты подходишь и перебиваешь. Чего ты лезешь?

– Извини, – сказала Нинка, повернулась и отошла.

А Вовка долго смотрел ей вслед, пожал плечами, потом почесал затылок и пошёл домой.

На другой день Нинка сменила тактику.

Она подошла к Вовке, протянула ему новую авторучку и сказала:

– Возьми, дарю. У всех должны быть авторучки, а ты не хуже всех. – Повернулась и ушла.

А Вовка разглядывал авторучку и никак не мог понять, с чего это Нинка вдруг подарила ему новую красивую авторучку.

Два дня Нинка не подходила к Вовке.

А на третий день Вовка получил двойку по алгебре. Вовка и раньше получал двойки по разным предметам, поэтому даже и не расстроился.

А Нинка подошла к нему и говорит:

– Ты не расстраивайся.

– Даже и не подумаю, – ответил Вовка.

– А если ещё двоек наполучаешь и останешься на второй год в том же классе?

– Тогда расстроюсь.

– А хочешь, я тебе помогу заниматься? Я тебе объясню, как задачки решать.

– Давай, помоги, – согласился Вовка.

После уроков они остались в классе, и Нинка сразу подарила Вовке новую красивую тетрадь. На обложке её были фотки лучших футболистов мира: Пеле, Марадоны, Беккенбауэра, Месси и Льва Яшина.

Вовка как взял в руки эту тетрадь, так и не мог оторваться.

– Где ты это достала? – спросил Вовка дрожащим голосом.

– Папа подарил, – сказала Нинка.

– А кто у тебя папа?

– Папка у меня тренер по футболу, – соврала Нинка.

– А в какой команде? – не унимался Вовка.

– В разных, – ушла от ответа Нинка.

– Ну ты даёшь! У тебя папка тренер, а мы об этом даже не знаем.

– Кому надо, тот знает. Всё, давай заниматься.

– Нет, – сказал Вовка, сразу насторожившись. – Зачем ты со мной решила заниматься, тебе что, учительница поручила?

– Никто мне не поручал, – сказала Нинка. – Просто жалко, если тебя оставят на второй год, а потом ещё и из школы выгонят.

– Нет, – не унимался Вовка, – с чего это ты меня пожалела: то ручку подарила, то тетрадь, а теперь ещё и заниматься со мной решила? Это не так просто. Говори, а то сейчас дам в глаз!

А у него, Вовки, всегда один разговор. Чуть что, он сразу: «Сейчас дам в глаз!»

– Не хочешь заниматься, и пожалуйста, – сказала Нинка. – Я тогда пойду.

– Ага, и тетрадку назад заберёшь! – закричал Вовка. – Фиг я такую тетрадку отдам! Ручку могу вернуть, а тетрадку – ни за что!

– Не нужна мне твоя тетрадка, – чуть не плача, сказала Нинка.

– Нет, – не отступал Вовка, – говори, с чего это ты на меня так насела? Иначе не выпущу. – Вовка взял стул и закрыл им дверь в класс. – Говори! – крикнул он.

Нинка опустила глаза и тихо сказала:

– Потому что я в тебя влюбилась.

– Что? – закричал Вовка. – Влюбилась?

– Ну да.

– В меня?

– В тебя.

– Ну ты даёшь, Гордеева! – обалдело сказал Вовка. – И чего нам теперь с этим делать?

– А что делать, – сказала Нинка, – я в тебя влюбилась, а ты в меня влюбись.

– А как я в тебя влюблюсь?

– Как… Возьми и посмотри на меня.

– Ну посмотрел.

– Ничего не чувствуешь?

– Пока ничего.

– Я тебе кажусь красивой?

– С чего это? Девчонка как девчонка.

– Скажи, я симпатичная?

– Симпатичная.

– Тебе моё лицо нравится?

– Лицо как лицо – круглое.

– А глаза красивые?

– Откуда я знаю – красивые, некрасивые, это твои глаза – ты и думай.

– Ну, хорошо, тебе не противно на меня смотреть?

– Не противно.

– Значит, я тебе нравлюсь?

– Да кто его знает.

– Скажи, что нравлюсь.

– Допустим, нравишься.

– Видишь, ты уже в меня влюбляешься.

– А у тебя папка точно тренер по футболу?

– Конечно, точно. Ну не по городкам же.

– По каким городкам?

– Игра такая есть, городки, там палкой сбивают столбики.

– Не, не надо городков, надо по футболу.

– Он и есть по футболу. Как теперь, чувствуешь, что влюбляешься?

– А у него мячи дома есть хорошие?

– Классные мячи, у него один лишний, я его тебе принесу.

– Иди ты!

– Ну да.

– Хорошо, допустим, я влюбляюсь, и что будет?

– Как – что? В кино будем вместе ходить.

– А на футбол?

– И на футбол.

– А папка нас в ложу проведёт на стадионе?

– Запросто.

– Всё, влюбился. И что теперь будет?

– Будем влюблёнными, на дни рождения будем вместе ходить. Я тебе буду подарки дарить, а ты – мне. Влюбляешься?

– Да вроде. Похоже на то.

– Тогда давай поцелуемся.

– А это чего?

– Как – чего? Тебя мама когда-нибудь целовала?

– Так то мама, а ты-то здесь при чем?

– А все влюблённые обязательно целуются. Губами в губы.

– Ты чего?! – закричал Вовка. – Губы в губы?! Ты чего, спятила?! Знаешь, я готов влюбиться, но целоваться… Да ни за что в жизни, даже за футбол! Чтобы я с девчонками целовался!.. Да я с ребятами никогда не целуюсь. Бери назад свою ручку, ни за что! Нашла дурака!

Он вскочил с парты, снял стул и хлопнул изо всех сил дверью. На том вся любовь и закончилась.

Нинка сильно расстроилась. Но ненадолго. Потому что на другой день к ней подошёл Гриша Плетнёв, тот самый, который учился в Лондоне, и спросил:

– А правда, что у тебя отец – тренер по футболу?

– Неправда, – сказала Нинка.

– Давай с тобой дружить, – сказал Гриша.

И они стали дружить, хотя папа у Нинки действительно был тренером, но не по футболу, а по хоккею.

– Привет, Гоша!

– Привет, Лёша!

– Как жизнь, Гоша? Давно не виделись.

– Да нормальная жизнь. В новую школу перешёл.

– Слушай, здорово. Хорошо!

– Хорошо-то хорошо, только до неё топать километра два.

– Ну, это плохо.

– Почему плохо? Утром, по свежему воздуху, для здоровья полезно.

– Это здорово – окрепнешь, поздоровеешь, хорошо!

– Хорошо-то хорошо, да не очень. Там вся улица перерыта. Стройка какая-то.

– Стройка – это плохо. Школа-то хоть хорошая?

– Да ничего, с английским уклоном.

– Это здорово, по-английски будешь шпрехать[3]. Хорошо.

– Хорошо-то хорошо, только я в той-то школе немецкий учил.

– А, это плохо. Это совсем никуда. Но хоть девчонки-то там ничего?

– Классные девчонки!

– Это здорово, хорошо, когда девчонки классные.

– Хорошо-то хорошо, только они на меня внимания не обращают.

– У-у-у… Это плохо. Вот так прямо все и не обращают внимания?

– Да нет, одна обращает.

– Видишь, здорово! Она хотя бы хорошая?

– Думаю, да. Симпатичная.

– Ну, здорово, поздравляю!

– Чего поздравлять-то: она симпатичная, но не очень-то красивая.

– Ох ты!.. Это плохо, плохо это, Гоша!

– Но она не вся некрасивая, местами только, а в остальном она красавица.

– Здорово, что в остальном. А умная?

– Да, умница, по русскому и по литературе одни пятёрки.

– Здорово! Представляешь, научит наконец тебя говорить по-человечески.

– Оно, конечно, здорово, но по математике одни тройки.

– Это плохо, плохо это, Гоша! Но ты ей поможешь?

– Как я ей помогу, если я сам там ничего не понимаю?

– Это плохо. Как же ты учишься?

– Да хорошо учусь. Понимать не понимаю, а учусь хорошо.

– Это здорово! Хорошо учиться – это хорошо. А с девчонкой-то вы дружите?

– А как же, всё время, она меня даже с родителями познакомила.

– Это хорошо, если с родителями, здорово это. А кто у неё родители?

– Папа у неё – директор кондитерского магазина.

– Вот здорово, всегда с конфетами да с пирожными!

– Чего здорово? Он сейчас как раз под следствием.

– Слушай, это плохо. Значит, тебе ни конфет, ни пирожных?

– Ну почему, и торты, и пирожные когда только захочу. У неё мама тоже в кондитерском отделе, только в другом магазине.

– Вот это здорово! Хорошо, когда сладкого много! А девчонка твоя, она тоже сладкое любит?

– Нет, она любит на сцене играть, артисткой будет.

– Вот здорово! Артистки – они все красивые, это хорошо.

– Но не очень. Она такая маленькая, всю жизнь будет детей играть, это называется – травести.

– У-у-у, это плохо. Представляешь, ты вырастешь, женишься на ней, а она всё пионеров будет играть. Плохо это.

– Ну почему? Она же растёт, пока взрослыми станем, знаешь как она вырастет. И мы решили: когда взрослыми станем, поженимся.

– Слушай, это здорово! Просто классно! Они, наверное, богатые, подарков вам надарят на свадьбу.

– Ну да, папа обещал машину подарить.

– Вот здорово, за город ездить будем! Здорово!

– Да она, понимаешь, сейчас сломана, в аварию попала.

– Это плохо, это никуда не годится.

– Почему не годится? Она сейчас в ремонте, к лету, говорят, починят.

– Значит, здорово, на юг с вами поедем, на море. Своя машина – это класс!

– Да какой класс! Пока мы вырастем, она уже заржавеет и развалится.

– Это плохо. Слушай, вообще ерунда какая-то: папа под следствием, машина сломана, сама травести, лилипутов будет играть… Зачем она тебе?

– Да нравится она мне.

– Да? Это здорово, нет, знаешь, плохо это. Вообще ты мне голову заморочил. Не видел я тебя сто лет и ещё бы столько же не видел!

– Во, это здорово!

– Нет, это плохо!

Мы с Гришей дружим, но всё время спорим. Потому что каждый хочет доказать, будто он лучше и что у него есть то, чего нет у другого. Вот недавно опять схлестнулись.

Я говорю:

– Знаешь, какой у меня ластик!

– Какой? – спрашивает Гришка.

– Да ты в жизни такого не видел! Ластик у меня чёрный!

– Ну и что?

– А то, что ластики бывают белые, бывают розовые, а чёрных вообще не бывает.

– Как же не бывает – у тебя же есть.

– Вот я тебе и говорю: у меня чёрный, а больше ни у кого такого чёрного ластика нет. Мне его дядя Коля из-за границы привёз.

– Подумаешь, – говорит Гришка, – подумаешь, чёрный ластик! Зато у меня ножик есть, двадцать четыре лезвия, ни у кого такого нет, мне его дядя Петя из-за границы привёз.

– А вот и неправда: у ножей бывает только два лезвия, большое и маленькое.

– Да? А не хочешь, у меня там ещё пилочка есть, ножнички, шило, штопор и даже ковырялка в зубах.

– Тоже мне, грамотей, «ковырялка»!.. Не «ковырялка», а зубочистка.

– У тебя, может, и зубочистка, а у меня – ковырялка. Потому что зубочисткой зубы чистят, а ковырялкой – ковыряют.

– Это кто грамотей? У меня пятёрки по русскому языку, а у тебя четвёрка.

– Да? У меня четвёрка с плюсом, а у тебя – пятёрка с минусом, а это одно и то же.

– Ну и что. Зато мой дядя Коля был в Австрии.

– Подумаешь! А мой дядя Петя был в Австралии.

– Нет такой страны – Австралия.

– Ещё как есть, сразу за Африкой, вот если Африку справа обогнуть, то налево как раз и будет Австралия.

– Да знаю я, просто тебя проверял.

– А зато мой дядя – боксёр, он кому хочешь навешает.

– А мой дядя – каратист, он твоему боксёру запросто наваляет.

– Каратист боксёру? Да никогда в жизни! Пока твой каратист будет в позу становиться, боксёр его уже в нокаут даст.

– «Даст в нокаут»! Эх ты, кто так говорит? В нокаут отправляют.

– Ну вот, я тебя сейчас и отправлю.

– Ты – меня? Да если хочешь знать, я от пола отжимаюсь двадцать раз.

– Да? А я зато на турнике подтягиваюсь десять раз.

– А двадцать – это больше, чем десять.

– А ты попробуй, двадцать раз отожмись на турнике.

– Я тебе сейчас как дам по шее – ты сразу спорить перестанешь!

– А я тебе как заеду в ухо – ты вообще всё перестанешь!

– Ну-ка, попробуй, заедь!

И тут Гришка берёт и заезжает мне в ухо, а я ему как дам по шее! Он меня схватил за грудки, а я ему сделал подножку. Мы с ним оба упали на пол и давай бороться.

А в это время появился мой папа, схватил нас обоих за шиворот, поднял, поставил на ноги и говорит:

– А ну-ка, объясните, в чём дело? Что тут у вас произошло?

Гришка говорит:

– Он сказал, что у него ластик чёрный.

А я говорю:

– А он сказал, что у его ножа двадцать четыре лезвия.

Папа говорит:

– А ну, покажи свой ластик.

Я показал. А ластик никакой не чёрный, а зелёный. Гришка показал свой ножик, а там всего-то большое лезвие, маленькое и шило.

– И из-за этого вы подрались?

– Нет, – говорю я, – он ещё сказал, что отжимается от пола двадцать раз.

– А он сказал, что на турнике подтягивается десять раз.

– Ну что ж, – говорит папа, – сейчас проверим. Давай, Гриша, ты отжимайся от пола, а ты, – говорит он мне, – подтягивайся на турнике.

Гришка отжался от пола всего десять раз, а я подтянулся на турнике всего четыре.

– Оба вы, – сказал папа, – хвастуны и вруны. Но мы это дело сейчас исправим. Ты давай от пола отжимайся ещё десять раз, а ты – подтягивайся на турнике ещё шесть раз, чтобы всё было по правде.

– Мы не сможем, – вместе сказали мы.

– Ничего, – сказал папа, – потихонечку, не спеша, давайте, чтобы больше врать не хотелось.

Вот мы и начали подтягиваться и отжиматься. Долго мы это делали, пока без сил не свалились. Зато больше не было желания хвастаться. Никогда больше хвастаться не будем. Во всяком случае, целых три дня не хвастались.

А потом… а потом суп с котом.

Меня зовут Миша, а моего лучшего друга – Гриша. Но все нас зовут Минька и Гринька. Потому что это мы в шутку так друг друга называли, а теперь эти имена к нам приклеились, и все теперь называют нас – Минька и Гринька.

Мы с Гринькой живём в одном дворе и учимся в одном классе.

Мы даже на школьных вечерах вместе выступаем. Нас так и объявляют: «Выступают Минька и Гринька». А после этого мы выходим на сцену и вдвоём поём.

Мы много разных песен знаем. «То берёзка, то рябина…» поём, «У дороги чибис…» поём и ещё «Чунга-Чанга» поём. А весь зал нам подпевает. Потому что все нас любят. И мы всех любим. Но только мы всех девчонок любим издали. Мы с ними не дружим. Вот в футбол играть любим, а с девчонками играть не любим.

Мы один раз подошли во дворе к девчонкам. Они втроём с куклами играли, мы им говорим:

– Давайте мы с вами тоже будем играть.

А они говорят:

– Нет, вы с нами играть не будете.

– Почему?

– Потому что мы играем в дочки-матери. А вы и не дочки, и не матери.

Гринька говорит:

– Ну и что? У дочек не только матери, но и папки бывают, вот мы и будем вашим дочкам папками.

А я ещё добавил:

– Или будем братишками вашим дочкам.

Они говорят:

– Нет, мы вас играть не возьмём, потому что вы нас в футбол играть тоже не берёте.

Мы говорим:

– Конечно, не берём, вы же в футбол играть не умеете. Футбол – это мальчишечья игра.

Они в ответ:

– А дочки-матери – это девчоночья игра.

И мы пошли, как говорят взрослые, «несолоно хлебавши».

Чудные эти взрослые, и присказки у них странные – «несолоно хлебавши». Чего хлебавши? И почему это надо хлебать солоно?

Всякую ерунду говорят, а спроси их, что это значит, не ответят. Скажут: «Ты ещё маленький, подрастёшь – узнаешь».

А в футбол мы по три часа в день гоняем, а иногда и больше.

Мама зовёт:

– Минька, домой!

Мы забежим домой, хлеба с сахаром возьмём и снова давай в футбол гонять.

А тут вдруг приезжает к нам во двор девчонка. Большая задавака. Хвалится, что она на море жила, в городе Владивостоке. Это где-то далеко-далеко, на Дальнем Востоке.

Ну и пожалуйста!

Мы в Москве живём, в столице нашей Родины, и то не хвастаемся. Мы бы тоже могли сказать, что мы далеко живём от Владивостока. Можно сказать, что мы живём на Дальнем Западе. Но мы же этого не говорим. Мы же не хвалимся своим Дальним Западом. Мы на неё, конечно, внимания не обращаем. Играем себе в футбол четверо на четверо, в маленькие ворота. Кирпичи поставили – вот и ворота.

Мы играем, а она подходит и говорит:

– Можно я буду с вами в футбол играть?

Гринька говорит:

– Лучше играй в дочки-матери.

И я добавил:

– Девчонки в футбол не умеют играть.

– А я умею, – говорит эта девчонка.

– А мы тебя не знаем, – говорит Гошка. Он как раз против нас играл.

Девочка говорит:

– Меня зовут Галя.

Гошка говорит:

– А нам всё равно, куда тебя зовут.

Это он шутит так.

Она говорит:

– Вы меня не звали, а я пришла.

Я говорю:

– Как пришла, так и уйдёшь.

– Да? – говорит эта Галя. – Посмотрела я на вашу игру, так я лучше вас играю.

Мы как начали хохотать.

– Рассмешила! – говорит Гринька.

А Гошка говорит:

– Давай, покажи, как ты играешь. Вставай вместо меня, а я со стороны посмотрю.

Начали мы играть. Только вбросили мяч, как она им тут же завладела, потом меня «обмотала», Гриньку «обмотала», Володьку обогнала и нашему вратарю Витьке гол влепила.

Мы просто обалдели. Это как же получается? Девчонка – и вдруг нам забила гол!

Взяли мы мячик, начали с центра поля. Мы с Гринькой повели, я ему пас, он мне пас. И вдруг она перехватывает мою передачу. Я вперёд по инерции пролетаю, и Гринька уже вперёд вылетел. Он на выход к мячу выбегал. Остался один Володька в защите. А она его даже «обматывать» не стала, как-то так вбок прыгнула с мячом и с лёта прямо в «шестёрку»[4] попала.

Она уже два гола забила. Причем одна. Безо всякой помощи. И мы ничего с ней сделать не смогли. Тогда мы с Гринькой вместе на неё вышли. Гринька её слева толкает, а я – справа. Хотели ей «коробочку»[5] сделать. А она юркая такая, проскочила мимо нас, и мы с Гринькой столкнулись и разлетелись в разные стороны. А она нам ещё один гол забила.

Гошка говорит:

– Вот это да! Вот это футболистка!

Гринька говорит:

– Всё, кончаем игру.

Гошка спрашивает:

– Почему?

– А потому, что мы с девчонками не играем. Пошли домой, – говорит он мне.

Мы обиделись и пошли домой.

Минут через двадцать выглядываем во двор, а они в футбол без нас играют.

Нам обидно стало, мы говорим:

– Возьмите нас играть.

Галя говорит:

– Так вы же с девчонками не играете.

– Это смотря с какими, – говорит Гринька.

– А с какими вы играете? – спрашивает она.

– С тобой будем играть, – говорю я.

– Это если я с вами захочу играть.

Гринька говорит:

– Интересно, где это ты так играть научилась?

Она говорит:

– А там, во Владике[6], у нас девчоночья футбольная команда была, а я в ней капитаном числилась.

– Да разве ж бывают женские футбольные команды?

– Ещё как бывают, сейчас во всем мире развивается женский футбол. Ладно, – говорит она, – возьмём их, что ли, назад?

Гошка говорит:

– Конечно, возьмём, ведь они же наши, свои ребята.

И мы снова играть начали.

А потом мы с этой Галей собрали свою команду из одиннадцати футболистов и все соседние дворы обыграли.

Вот и получается, что не все девчонки неинтересные. Есть и такие, с которыми можно и о футболе поговорить. Например, наш капитан команды – Галя. Таких, как она, ещё поискать! Одна такая была на Дальнем Востоке. Но теперь она у нас, в Москве. А других таких нет.

Самый любимый праздник у каждого человека – это день рождения. Если только день рождения свой, а не чужой. А если чужой, то это проблема. Потому что надо подарки дарить. Нет, я не против подарков, даже наоборот, я дарить подарки люблю. Но с каждым годом это становится всё сложнее и сложнее. Потому что у всех всё есть. Каждый раз надо выдумывать что-то новое. А денег сколько надо, чтобы всем подарки дарить! Вот я и придумал: то, что мне в день рождения надарили, потом весь год и раздариваю друзьям и родственникам.

Только тут надо всё делать осторожно. Во-первых, когда тебе дарят подарки, не надо их сразу при всех разворачивать. А то гости увидят, какие подарки, и им уже их не подаришь. И ещё надо записывать, кто и что дарил.

А то вот я одному своему приятелю подарил чугунного медведя весом килограмма в полтора, так он меня этим медведем чуть по башке не огрел. Он, этот медведь, к нему в третий раз вернулся.

Такой вот медведь-шатун, ходит по кругу среди друзей. Видно, не один я такой умный, другие тоже свои подарки раздаривают.

Конечно, маме я особенные подарки дарю. Маме я в прошлый раз подарил картину, которую сам нарисовал. Вырезал большую картонку и на ней красками нарисовал натюрморт – посередине живая рыба. У неё хвост приподнят над столом, поэтому видно, что она живая. А вокруг рыбы помидоры, огурцы, укроп, две луковицы и одна хурма.

А ещё я, пока мама спала, сбегал в соседний магазин и купил ей букет цветов. На свои деньги купил. Я их сэкономил на завтраках.

Маме цветы очень понравились, потому что она любит белые розы. А насчёт картины она сказала:

– Хорошая картина, только не пойму, зачем здесь живая рыба?

Я говорю:

– А её можно почистить и сварить, и будет рыба варёная, и её можно будет съесть с помидорами и огурцами, а на сладкое – хурму.

– Оригинально, – сказала мама. – А не мог бы ты её сразу нарисовать варёной и уже на блюде, чтобы мне не надо было в свой день рождения ничего варить.

– Ладно, – сказал я, – к следующему дню рождения я её сварю и положу на блюдо.

Маме можно картину подарить, а вот Витьке Семёнову картину не подаришь.

Он сказал:

– На фиг мне картина?

Поэтому я из подарков выбрал рогатку. Интересная такая рогатка, гладкая, крепкая, большая и к ней специальные камушки.

Мне эту рогатку дядя Петя из-за границы привёз. Он всё время туда ездит и каждый раз мне что-нибудь привозит. Витьке рогатка очень понравилась. Он уже на другой день из неё по воронам стрелял.

А Нинке Свиридовой, девочке из нашего класса, я подарил кожаный кошелёк. Большой такой. В него чего хочешь можно положить, даже конфеты и печенье туда поместятся.

Нине он тоже понравился. Она сказала:

– Я его носить не буду. Он такой красивый, что я его буду в коробочке держать и смотреть на него по праздникам.

И вот так я им всем дарил то, чего мне подарили.

А год прошёл, и у меня самого день рождения случился. Он ко мне каждый год приходит в одно и то же время.

А когда меня спрашивают:

– Когда ты родился?

Я говорю:

– Пятого мая.

А когда спрашивают:

– Какого года?

Я говорю:

– Каждого.

Да, у меня день рождения каждый год.

И вот пришли ко мне на день рождения все: и соседи, и одноклассники, и друзья со двора.

И все они мне подарки принесли. Я подарки после ухода гостей развернул и обалдел. Вот всё, что я им весь год дарил, всё ко мне назад и вернулось. Видно, они не записывают, кто им что дарит. Но ничего, я эти подарки снова им буду дарить. Или не буду. Нет, не буду. Лучше новые придумаю. А то они опять все ко мне вернутся.

Есть такое правило: если узнал какой-то секрет, надо его хранить как следует.

Если пообещал никому ничего не говорить, надо своё слово держать.

А то был у нас в школе такой случай. Стоял Коля на перемене грустный-грустный. Подходит к нему Вовка и говорит:

– Ты чего пригорюнился?

– А я… – отвечает Коля. – Нет, не скажу.

– Почему?

– Это секрет.

– Какой секрет?

– А ты никому не скажешь?

– Никому.

– Поклянись.

– Зубом клянусь!

– Ну смотри!.. Представляешь, я велик потерял.

– Как?

– А вот так. Поехал на велике в магазин, поставил велик возле магазина, сам пошёл покупать конфеты и мороженое. Купил, стал есть мороженое, заедать конфетами и пошёл. Пошёл, а про велик забыл. Дошёл до дома, смотрю – нет велика. Вернулся к магазину, и там велика нет. Я уже два дня родителям не говорю, чтоб не ругали. Только ты никому об этом не рассказывай.

– Ни за что не скажу! – ответил Вовка и отошёл от Коли.

А навстречу Нина Скворцова.

Вовка давно хотел ей понравиться, только не знал как. Он и стал говорить ей:

– А я чего знаю, а тебе не скажу!

– А чего ты знаешь? – заинтересовалась Нина.

– Не скажу.

– Ни за что?

– Ни за что.

– Тогда я с тобой водиться не буду.

– Ты никому не скажешь?

– Никому.

– Побожись.

– Век свободы не видать!

– Ничего себе! Откуда ты такую клятву знаешь?

– От нашего соседа, он всегда так говорит. Ну, какой секрет?

– Колька велосипед потерял. У магазина оставил.

– Да ты что!

– Ну да. Только никому.

– Ладно, я домой пошла.

Пошла она домой, а навстречу Таня Тимофеева.

Нина говорит:

– Ой, я чего знаю, только это большой секрет.

– Говори.

– А ты никому?

– Ну ты же меня знаешь – могила!

– Я тебе скажу, но только чтобы эту могилу никто не разрыл.

– Не волнуйся.

– В общем, Колька велосипед потерял. Но только об этом никто не знает.

– Вот это да! – сказала Таня и тут же стала звонить Генке Петрову: – Генка, помнишь, тебе Колька не дал на велике покататься, ну так вот – он его потерял!

Нина говорит:

– Тань, ты же обещала никому не говорить!

– Так это же Генка, он никому не скажет. Могила!

– Это точно, – сказала Таня, – могила, которую каждый день раскапывают.

А Генка вышел на улицу, а навстречу ему Колька идёт.

Генка говорит:

– Ну что, потерял велик?

– А ты откуда знаешь?

– А вот знаю. Не дал мне покататься, поэтому и потерял.

– Ничего я не потерял.

– А где он, велик?

– В подъезде стоит.

– Как же так? А мне Танька сказала – потерял.

– По секрету сказала?

– Конечно.

– Я эту тайну по секрету Вовке сказал.

– Зачем?

– Проверить хотел, трепло он или не трепло.

Подошли они к подъезду, а там велик Колин стоит.

– Дай покататься, – попросил Гена.

– Катайся, мне не жалко, – ответил Колька, – только не говори никому, что я велик нашёл. Дальше поглядим.

Когда я был мальчишкой и учился в пятом классе, нам задали на дом учить: «У лукоморья дуб зелёный…»

А я его совсем не учил. Вернее, не совсем. Сначала я его учил, а потом уже совсем не учил. А Иван Иванович, наш учитель, как чувствовал это и именно меня вызвал в конце урока к доске.

И тут я понял, что надо тянуть время, тогда он, может быть, не успеет поставить двойку.

– Измайлов, – говорит Иван Иванович.

– Что? – спрашиваю я.

– Иди к доске.

– Кто? Я?

– Ты, Измайлов.

– Конечно, я Измайлов.

– Вот и иди к доске.

– А-а-а, – догадался я, – к доске. А я думал, вы перекличку делаете.

– Какая может быть перекличка в конце урока! Иди к доске и рассказывай, что задано.

– А может, я с места лучше? – делаю вид, что забочусь о классе. – Чтобы всем слышно было.

– Ничего-ничего, тебя услышат, – успокоил меня Иван Иванович. – Иди к доске.

Пришлось идти к доске.

– Ну, начинай.

– Стихотворение, – начал я. – «У лукоморья дуб зелёный…» Стихотворение Пушкина, правильно?

– Правильно. Рассказывай.

– А может, я лучше другое расскажу: «Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой»?

– Я на сегодня Пушкина задавал, – прервал Иван Иванович. – Вот и рассказывай, что задано.

И я начал:

– Александр Сергеевич Пушкин родился в 1799 году, а умер в 1837-м, правильно?

– Правильно, только мне биографию Пушкина рассказывать не надо. Давай сразу стихотворение.

– А-а, стихотворение… Это уже проще. Я думал, сначала биографию, а стихотворение – это раз-два и готово!

– Ты учил или не учил?

– Конечно, учил.

– Тогда рассказывай и не отнимай время понапрасну.

– Хорошо, только я сначала. Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина из поэмы Александра Сергеевича Пушкина «Руслан и Людмила» Александра Сергеевича Пушкина.

Тут ребята не выдержали и засмеялись. Пришлось начинать стихотворение.

– «У лукоморья дуб зелёный…» – Тут я прервался. – Вот, я, пока учил, всё думал, что такое «лукоморье»? Это вроде Рижского взморья, да?

Иван Иванович начал сердиться:

– Ты рассказывай стихотворение, а потом я всё объясню, и не тяни время, а то сейчас «два» поставлю.

– Да нет, я сразу стихотворение. Это раз-два и готово! «У лукоморья дуб зелёный; златая цепь на дубе том: и днём и ночью…», и вечером, и даже утром иногда…

Кто-то прыснул со смеху, и я сделал вид, что сбился.

– Можно, я сначала?

– Хорошо, начни сначала.

– Стихотворение… – громко начал я.

Но Иван Иванович закончил за меня:

– Пушкина. Начинай.

Пришлось начинать.

– «У лукоморья дуб зелёный»; золотая…

– «Златая», – поправил учитель.

– Одно и то же, – возразил я.

– И всё же – «златая».

– «Златая цепь на дубе том: и днём и ночью кот…» вот… значит…

– Нет там таких слов – «вот» и «значит». Ставлю «два».

– «Учёный»! – закричал я. – Просто одно слово забыл. «И днем и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом…» Так?

– Так. А дальше?

– «Идёт направо – песнь заводит». Идёт налево и уходит.

– Кто уходит?! – не выдержал и засмеялся Иван Иванович. – Кто уходит?

– Кот. Он когда налево идёт, то всё время уходит, потому что «там чудеса: там леший бродит».

И тут прозвенел долгожданный звонок.

– Ну, повезло тебе, Измайлов, а то пришлось бы тебе с двойкой уходить.

Всю перемену я ликовал. Как ловко мне удалось обмануть Ивана Ивановича! А когда начался следующий урок, в класс вошёл Иван Иванович и сказал:

– Учительница ботаники заболела, и сейчас снова будет урок литературы. Измайлов, иди к доске и расскажи нам стихотворение «У лукоморья дуб зелёный…».

И всё. Я получил «два».

С самого раннего детства я отличался музыкальным слухом. Причём отличался в плохую сторону. Однажды на уроке пения учитель попросил меня спеть. Я спел. Моя песня, как видно, взяла его за сердце. Иван Иванович вынул какую-то коробочку, взял оттуда таблетку валидола, положил её под язык и, когда немного отлегло, сказал:

– Дети, никогда не обижайте этого мальчика: ему слон на ухо наступил.

– Медведь, – робко возразил я.

– Правильно, и медведь тоже наступил, – сказал учитель и хотел дать мне освобождение от уроков пения по состоянию своего здоровья.

Но я уговорил его не делать этого. Я пообещал Ивану Ивановичу, что разовью свой слух до размеров нормального. Я, может быть, не стал бы этого делать, если бы у меня не было голоса. Но обидно, когда такой замечательный голос, как у меня, пропадает из-за какого-то паршивого слуха.

Вот я и начал тренироваться. Каждый день после школы я пел. Ну, не каждый день, потому что уже на второй день к нам прибежали соседи и начали жаловаться. Сосед сверху сказал, что у него от моего пения собака выть начинает. У соседки слева кошка сошла с ума, пыталась выпрыгнуть в окно и порвала занавески. Сосед справа просто вызвал милицию, потому что думал, что кого-то режут.

Тогда я стал делать иначе. Я включал на полную громкость телевизор, приёмник, магнитофон и пылесос. И пел под их прикрытием. Через неделю, когда все эти приборы перегорели, я пришёл к Ивану Ивановичу и сказал, что я исправился.

У него в этот день, по-видимому, не было с собой валидола, и он поверил мне на слово. Поэтому он сразу записал меня в вокальный квартет запасным певцом.

Но мне так хотелось выступить, что я всё-таки уговорил Ивана Ивановича поставить меня в хор. Я обещал ему, что буду молчать как рыба. Только рот буду открывать. Но как я ни старался молчать во время выступления, а всё-таки не сдержался.

«Пусть всегда будет солнце!» – молчал я.

«Пусть всегда будет небо!» – выдержал я.

«Пусть всегда будет мама!» – удержался.

А потом не стерпел да как заору:

– «Пусть всегда буду я!»

Что тут началось! Ребята от меня шарахнулись в разные стороны. Третий ряд на второй повалился. У рояля крышка упала.

Иван Иванович кричит:

– Занавес! Занавес!

А какой занавес? У нас в школе и занавеса-то нет никакого. И тут я подумал, что надо спасать положение. Вышел вперёд один и безо всякого аккомпанемента как вдруг запел:

– «То берёзка, то рябина…»

Я так запел, что никто понять не мог, что это я исполняю.

И в зале такой хохот начался. Учителя заплакали. Ребята со стульев сползали. Директор за живот держится. И такую мне овацию устроили! На «бис» петь пришлось.

До сих пор не могу забыть.

Дело было в санатории. Я подошёл к беседке. Возле неё маленький мальчик, лет пяти, голубоглазый и кудрявый, что-то мастерил. Приглядевшись, я увидел, что он проложил от дороги до беседки своеобразный кабель. Палка, потом шишка, ещё палка и ещё шишка. И так метров шесть.

– Ну и что же это ты мастеришь? – спросил я у мальчика.

– Проводку делаю, – серьёзно ответил он.

– А зачем здесь проводка?

– Ну как же, вы что, не видите, в беседке нет электричества.

– Точно, – заметил наконец я отсутствие электричества.

– Ну вот, – продолжал объяснять мальчик, – проведу электричество и повешу в беседке гирлянды лампочек.

– Так, – вроде бы понял я, – палки – это провода, а шишки что?

– Ну как вы не понимаете? Это же лампочки.

– Верно, – удивился я своей бестолковости. – А где же генератор?

– Какой генератор?

– Ну как же? Генератор даёт электричество. У тебя провода есть, лампочки есть, а генератора, то есть источника тока, нет.

Мальчик взял камень и положил его в начале электропроводки.

– Вот и генератор.

– Нет, – сказал я, – маленький, не потянет.

– Хорошо, – сказал мальчик. – А кирпич потянет?

– Пожалуй, потянет, – согласился я.

Мальчик пошёл куда-то за дерево и вынес оттуда кирпич. Уложил его на нужное место и довольно сказал:

– Теперь осталось только гирлянду в беседке сделать.

– Пожалуй, – согласился я.

Тут подошла его бабушка.

– Вы не удивляйтесь, – сказала она мне, – он тут уже дня три занимается электрификацией санатория.

– Я и сантехнику могу починить.

– Да не может быть! – удивился я.

– Запросто, – сказал он.

– Ты, наверное, когда вырастешь, будешь главным конструктором космических кораблей?

– Нет, – сказал он. – Когда я вырасту, я буду сантехником и электриком.

– Ладно, – сказал я, – тогда почини у меня в номере унитаз.

– Не могу, – сказал он, – у меня много работы.

– Это точно, – грустно подтвердила бабушка, – у Максима действительно полно работы. Каждый день что-нибудь придумывает.

– Какой же работы у тебя полно?

– Да ко мне очередь семь человек, и всем чего-то почини!

Бабушка подмигнула мне и сказала:

– Да-да, к нему очередь.

Я говорю:

– Хорошо, запиши меня в очередь, я буду восьмым.

– А что у вас там такое? – деловито спросил мальчик.

– Да унитаз засорился.

– Ну и что, вы починить не можете?

– Не могу.

– Значит, так, – сказал он, – открываете крышку бачка, поднимаете за ручку поплавок и прочищаете. А то некоторые, – он выразительно посмотрел на бабушку, – некоторые курят, а окурки кидают в унитаз. Вот труба и засоряется.

Бабушка стыдливо опустила глаза и тихо сказала мне:

– Я иногда потихоньку курю.

– Ну что ж, – сказал я, – в очереди так в очереди. Я тебя подожду.

На следующий день в столовой я подошёл к их столу.

– Ну как? – спросил я у Максима. – Ты уже освободился?

– Да вы что?! У меня очередь! Кому унитаз, кому телевизор…

– Слушай, – сказал я, – а мне ведь и телевизор надо починить.

– А что с ним?

– Ничего не показывает. Только программу «Время», ничего другого.

– Ладно, – сказал он деловито, – починю, когда освобожусь.

Я сказал:

– Знаешь, чтобы ты меня не забыл, я тебе заранее заплачу.

Я вынул 10 рублей и протянул Максиму.

Максим очень шустро, прямо-таки профессионально взял десятку, и она тут же исчезла у него в руке.

Он сказал бабушке:

– Запишите заявку. В какой номер?

– Двести сорок восьмой, – ответил я.

Бабушка сделала вид, что записала.

– Хорошо, – сказал Максим, – сегодня придём. Либо я, либо мой помощник, Жирик.

– Кто это такой – Жирик? – удивился я.

Бабушка пояснила:

– Жирик – это жираф, игрушка у него такая.

– Нет, – сказал я, – мне нужен настоящий специалист, а не какой-то там Жирик.

– Не волнуйтесь, – сказал Максим заправским тоном, – всё будет в лучшем виде.

В этот день он конечно же не пришёл. На следующий день в столовой я опять подошёл к их столу и сказал:

– Что же это такое – никто вчера по вызову не пришёл, унитаз не работает, телевизор не работает!

– Дядя, вы какой-то странный, – сказал мне Максим, – где это вы видели, чтобы сантехник в первый же день приходил? Или электрик?

– Ну, раз так, – сказал я, – тогда надо вернуть деньги.

– Как я вам их верну? Я на них сок купил. Нет денег. А что у вас там такое?

– Ну как что? – сказал я. – Телевизор не работает, унитаз тоже. Ни в туалет сходить, ни новости посмотреть.

– Да, – сказал он, – без унитаза вы, конечно, обойдётесь, а без новостей никак. Придётся прийти, починить телевизор.

Вечером я прогуливался по дорожке. На скамейке сидели Максим с бабушкой. От скамейки шёл импровизированный кабель из палок и веток, он шёл через дорожку, потом метров пятнадцать по газону и заканчивался где-то у фонтана.

– Что создаём? – спросил я.

Максим ответил:

– Вы что, не видите, я трубу провёл от дома до фонтана.

– Зачем? – удивился я.

– Как зачем? Чтобы фонтан бил. Видите, как он здорово бьёт.

Я посмотрел: фонтан бил вовсю. Так же он бил и вчера, и позавчера.

– А это – пульт управления. – Он показал две палочки, сложенные на скамейке в виде буквы «Т».

– Так это просто автоматическое управление. Откуда ты управляешь?

– Могу отсюда, с лавки, а могу из номера.

– А как же из номера вода сюда пойдёт?

– Ой, дядя, какой вы странный! – сказал Максим. – Ну не польётся же она по воздуху! Там у меня пульт управления. Я там на кнопку нажму, а тут, от лавки, вода пойдёт прямо в фонтан. Хотите на трубопровод посмотреть?

– Конечно, хочу.

– Да, посмотрите, – кивнула бабушка. – Он эту трубу по всему парку часа три собирал.

Мы пошли вдоль трубы. Метра за два до фонтана она заканчивалась.

– А как же дальше? – наивно спросил я.

– А вы не догадались?

– Нет.

– Ну как же, здесь труба уходит под землю и выходит уже в фонтане.

– Да, не сообразил, – согласился я. – Молодец, какую работу проделал! Просто молодец!

Мы вернулись к бабушке, и я спросил:

– А как же всё-таки быть с моим телевизором, который ты обещал починить?

– Послушайте, – сказал Максим, – вы видите, я воду в фонтан проводил, это же не какой-то телевизор! Телевизор вы один смотрите, а на фонтан все смотрят.

Логика была железная.

– А телевизор ваш… Хотите, я приду к вам, возьмусь за провод телевизора и вообще его выкину?

Это было смелое и, самое главное, неожиданное для меня решение.

– Нет, – ответил я, – не хочу. Может, у тебя будет время, и ты когда-нибудь всё-таки починишь, тем более деньги я тебе заплатил. – Я повернулся к бабушке и спросил: – А скажите-ка мне, почему вы никуда не ходите, ни в лес, ни вокруг озера?

– Как же я пойду, – вздохнула бабушка, – если он всё время какие-нибудь дела здесь придумывает.

– Понятно… – сказал я. – Вон, видите, на той стороне озера памятник, медный орёл, расправивший крылья, на камне?

– Вижу, – сказал Максим. – Ну и что?

– А то, что он стоит на том берегу озера, и вечером его не видно. Не хотелось бы тебе сделать там проводку и осветить весь памятник?

– Зачем?

– Затем, что его будет видно вечером, и все будут любоваться этим орлом. Это же большое дело!

Он задумался.

На другой день, гуляя вокруг озера, я встретил несчастную, уставшую бабушку, Максим вёл её за руку – смотреть, что можно сделать с памятником.

Вечером я их снова встретил:

– Ну что? Придумал, что делать с орлом?

– Придумал, – сказал он. – Там надо делать цветомузыку.

– Молодец! – похвалил я его.

Через пару дней у меня в этом санатории состоялся концерт, и я со сцены рассказал про юного сантехника. Публика смеялась. Тем более многие видели, как он сооружал свои технические проекты.

На другой день у Максима не было отбоя от желающих починить унитаз или телевизор.

Когда мы встретились с ним, он сказал:

– Зачем вы всем рассказали? Теперь у меня столько работы, что к вам я никак не попаду. Придётся вам жить без телевизора и унитаза.

Ему тогда было 5 лет. Уже тогда характер у него был железный, если чего задумывал сделать – обязательно делал.

Кем он станет, интересно? Думаю, ни сантехником, ни электриком. Хорошо бы он стал писателем. С такой фантазией он бы мог много интересного придумать.

Встретил я соседского парнишку Ваню Сидорова, и у нас с ним произошёл такой разговор.

Я говорю:

– Ваня, как дела?

Он говорит:

– Дела – отпад. Ваще! Тут два корешка встретились, один чмо, другой чукча, но оба такие фуфлогоны. Замастырили какую-то марцифаль, слегка отъехали и давай друг друга грузить с понтом под зонтом. Оба забалдели, этот ему в бубен, тот ему по тыкве, такая махаловка пошла, чуть не до мочиловки. Один чуть жмура не схватил. Чума! Ну, ваще, улёт!

Я говорю:

– Погоди, он что, летал?

– Кто?

– Ну этот, который чмо? И чего он базарил?

– Ну, они заторчали, вот он и забазарил, стали грузить друг друга, махаловка и началась. Вот такая байда.

– А кому они махали?

– Да никому. Один другому дал по балде, тот ему в репу, этот ему в хлеборезку.

– Он что, репу сунул в хлеборезку?

– Да нет, просто врезал по тыкве.

– Там ещё и тыквы росли?

– Какие, на фиг, тыквы? Вы, дядь Лёнь, совсем не сечёте. Они пошабили, отъехали, помахались, отключились – и полный абзац. Другими словами – бильдым. Поняли?

– Я понял, что ты совершенно забыл русский язык.

– Как это так?

– А вот так, представляешь, что было бы, если бы все говорили на этом твоём бильдыме?

– А что?

– Знаешь трагедию Шекспира «Гамлет»? Фильм ещё был такой?

– Помню, принц датый.

– А теперь послушай, как это на твоём языке звучит. Значит, этот мазурик, фуфлогон, кликуха Гамлет. Его пахану мамин хахаль фигню какую-то в ухо влил, он кегли и откинул. А тень его Гамлету и настучала. Гамлет оборзел, взял черепушку шута и говорит: «Бедный жмурик!» Да призадумался.

Сечёшь? Сказал и ласты склеил. Ну, в общем, там все вляпались «по самое не хочу». Одним словом, полный абзац.

Он посмотрел на меня просветлёнными глазами и сказал:

– Ну, чума кино! Пойду в Сети полукаю. – И побежал, выкрикивая: – Полный бильдым!

Такой вопрос встанет перед каждым, кому скоро семнадцать. Профессий много – какую выбрать? Куда пойти учиться? Ведь прежде чем кем-то стать, почему-то обязательно нужно учиться. Учиться в школе, потом в училище или институте. Так кем же стать? Врачом? Учителем? А может, космонавтом?

Ой, космонавтом хорошо! Запустят тебя куда-нибудь подальше, ешь там себе из тюбиков. Плавай себе в невесомости, хочешь – вверх тормашками, хочешь – вниз. А вернулся – и сразу герой! Во всех газетах фотографии, билеты в кино без очереди.

Правда, на космонавта долго учиться надо. Сначала в лётном училище, потом в академии, потом в центрифуге[7]. А я на карусели десять минут покрутился – потом полчаса на ногах стоять не мог. Даже одна женщина посмотрела на меня подозрительно и сказала:

– Как не стыдно! А ещё пионер!

Нет уж, лучше я моряком буду. Подводником. Лёг на дно и лежи себе спокойно, пока воздуха хватит. Ни в магазин бегать не надо, ни мусорное ведро выносить. Сидишь себе перед иллюминатором и осьминогам рожи строишь. А надоест – двигатель ремонтируешь. Выходит, этот двигатель изучать надо. К тому же из подводной лодки ни с кем по телефону не потреплешься. И не потанцуешь ни с кем, кроме боцмана. На коньках можно покататься, но для этого надо в Арктику плыть, потом в коньках всплывать два часа, а потом головой лёд прошибать.

Нет, уж лучше я в дипломаты подамся. Послом в какую-нибудь страну. Маленькую-маленькую. Чтобы работы поменьше было. Вот жизнь! Приёмы разные на высшем уровне. Кругом дипломаты во фраках, и мороженого хоть объешься. А я им по-английски: «Месье, бонжур, конфитюр, абажур». Стоп! Это, получается, иностранный язык изучать надо? Эх, вот если бы оттуда сюда послом, тогда бы одного русского языка хватило. Да, кроме того, ещё придётся дипломатию изучать. Международное право, лево. А так я безо всякой дипломатии говорю: «Мам, я в поликлинику пойду, у меня коленка не гнётся». А она отвечает: «Иди, сынок, только вынь клюшку из брюк».

Нет, уж лучше я в учёные поступлю. Только не в биологи, а то какая-нибудь подопытная крыса полруки отхватит и нечем будет Нобелевскую премию получать. Лучше математиком. Сиди себе, как Мичурин, синусы с косинусами скрещивай, пока тангенсы не получатся. И всё в уме, чтобы никто проверить не мог. Только от этих синусов у меня уже сейчас голова трещит. А математики, наверное, вообще на работу с мешком анальгина ходят.

Нет, лучше уж я по-простому – в повара определюсь. Ой, поваром хорошо! С утра до вечера ешь и ешь. Только ведь там варить надо. Иначе что же я есть буду? А тут ещё посетители кричат: «Почему в компоте сливы с рыбьими косточками?!», «Почему в пюре картошка с ботвой?!», «И почему это в курином бульоне цыплята наперегонки плавают?!». Выходит, готовить тоже учиться надо. А то вот я недавно яичницу готовил. Поставил её на плиту сам, а снимали уже пожарники.

Да, за что ни возьмись, везде учиться надо. Можно не учиться только в одном случае – если хочешь работать огородным пугалом.

Не знаю, как к вам, а ко мне мазер с фазером всё время пристают. Всё вытянуть из меня пытаются, чем я дышу. «Мы, – говорят, – в твоём возрасте не такими были.

Нас, – говорят, – всё интересовало. Мы, – говорят, – в твои годы всего Пушкина прочли с Достоевским».

А я что же, выходит, безграмотный? Да я, если хотите знать, всего Сименона с Агатой Кристи наизусть знаю. Тоже мне, нашли, чем хвалиться! Пушкин! Да ваш Пушкин в восьми томах собрания сочинений ни одного шпиона не поймал!

А Достоевский достоевщину развёл. Раскольников на старушку с топором охотился. Курам на смех! Не мог автомат взять или гранатой в крайнем случае.

Да разве им докажешь? Заладили своё: «Ты музеев не посещаешь! Рубенса от Пикассо отличить не можешь!»

«А вы, – говорю, – хоккеиста от футболиста можете отличить?»

«В твои годы Эйнштейн энциклопедическими знаниями обладал!»

Выходит, что я мало знаю?

А ваш Эйнштейн знает, почему «Битлы»[8] в конце концов распались? А сколько у Бобби Халла[9] за сезон забито шайб и выбито зубов? А чем «запорожец»[10] выгоднее «мерседеса»?

Да разве их убедишь? «Ты, – говорят, – только тряпками занят».

Тряпками, да? А что Чехов сказал? В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда.

Ну, насчёт лица… Мне осталось только очки тёмные достать на пол-лица, чтобы одни уши торчали. А вот насчёт одежды – это уж гоните монеты! Потому что сейчас фирменные заплаты дороже брюк стоят.

А они своё: «Чехов ещё про мысли говорил».

А что, у меня мыслей мало? Да у меня этих мыслей столько! В слаборазвитые страны экспортировать можно. И каждая гениальная!

Например, что нужно делать, чтобы ничего не делать, а деньги водились? Если я эту мысль додумаю, у меня всё человечество в ногах валяться будет!

Да разве родителям что докажешь?! С утра до вечера одно и то же: «Делом займись. Не нравится наука – к искусству приобщайся. Диски Шаляпина послушай. Он так пел, что люди плакали!»

Да если мы с ребятами ночью под гитару запоём, вся улица зарыдает.

Заладили своё: «Прогресс, эволюция, дети должны быть лучше родителей». Взрослые люди, а самых простых вещей понять не могут. Ведь я на целое поколение дальше их от обезьяны ушёл.

За столом сидели папа, мама, бабушка и Вадим. Папа, как обычно, делал два дела: ел и читал газету. Бабушка, как обычно, помогала Вадику есть. Вадик, как обычно, вяло водил ложкой в борще. А мама, как обычно, говорила:

– Ешь как следует, а то гулять не пойдёшь!

– Смотри, – сказал папа, показывая на газету, – в Японии детям до школы разрешают делать всё, что угодно…

– Вот здорово! – сказал Вадик.

– Зато потом в школе они самые примерные ученики в мире. Вот бы и нам попробовать? – обратился папа к маме.

– Попробуй! – закричал Вадим и тут же бросил ложку.

– Японцы – очень симпатичный народ, – сказала бабушка. – Они все в кимоно ходят и едят палочками.

– Чур, и я палочками! – крикнул Вадим.

– Возьми сейчас же ложку и ешь! – приказала мама.

– Да пусть не ест, – отозвался папа. Он незаметно для Вадика сжал мамину руку. – Пусть делает что хочет.

– Делай что хочешь, – сказала мама.

– Что хочу? – недоверчиво спросил Вадим. – И вот стакан могу разбить?

– Ну, если это тебе так необходимо, пожалуйста, – ответил папа.

Вадик стал тихонько двигать стакан к краю стола. Мама, папа и бабушка напряжённо следили за стаканом.

– Разбиваю, – сказал Вадик.

Взрослые молчали.

– Разбиваю, – повторил Вадик и столкнул стакан.

Стакан разбился. Мама вскрикнула и вскочила.

– Сами же сказали, что можно! – захныкал Вадик.

– А никто ничего не говорит, – сказал папа и усадил маму на место.

– Подумаешь, стакан! – вступилась бабушка. – Ему цена десять копеек.

– Делайте что хотите! – мама махнула рукой.

– Я есть не буду, – тут же перестал хныкать Вадик. – Я гулять пойду.

– Иди, – сказал папа.

Вадик бросился вон из комнаты.

– Что же теперь будет? – спросила мама.

– Ешь! – ответил папа. – Вся Япония детей так воспитывает, а потом они лучшие ученики в мире.

Когда убирали со стола посуду, в комнату влетел Вадик.

– Есть хочу! – закричал он.

– Вот видите! – обрадовался папа.

Мама и бабушка быстро собрали на стол. Вадик стал жадно есть, а мама, папа и бабушка смотрели на него с удовольствием.

– С этого дня, – сказал папа торжественно, – и до самой школы можешь делать всё, что захочешь. Ни в чём тебе препятствовать не будем.

На следующий день во дворе Вадик хвастался перед ребятами:

– Я что хочу, то и сделаю, и ничего мне дома не будет.

– Ха-ха! – сказал Витька. – Что хочешь! Что хочешь только генералы могут делать.

– И я что хочу, то и сделаю.

– Ха-ха! Что хочешь! – повторил Витька.

– Вот захочу – в лоб тебе закачу, а мне потом ничего не будет.

И Вадик тут же закатил Витьке в лоб. А потом Витькина мама привела их обоих к Вадикиной бабушке.

– Это что же делается?! – кричала она и показывала на побитого Витьку.

– И ещё сказал, что вы ему разрешили, – добавил Витька.

– Понимаете, – начала объяснять бабушка, – мы его по-японски воспитываем. В Японии дети что хотят, то и делают: хотят – палочками едят, хотят – в кимоно ходят.

– Ну, вот что, – сказала Витькина мама. – Воспитывайте его как хотите, но если он ещё раз Витьку тронет, то всю жизнь в кимоно ходить будет и передвигаться на палочках.

Ночью из Вадикиной комнаты раздался страшный грохот.

Папа и мама вскочили с постели. Как только папа включил свет, в комнату влетел кот. К хвосту его была привязана громыхающая банка. Кот истерично мяукал. Обезумев от ужаса, он прыгнул на тюлевую занавеску и полез вверх. Занавеска не выдержала, и кот вместе с занавеской и банкой рухнул на пол. Едва-едва его удалось успокоить. При помощи валидола.

– Подумаешь, занавеска… – вздохнула бабушка. – И всего-то пятнадцать рублей.

Когда на следующий день мама и папа пришли с работы, внезапно открылись дверцы буфета, оттуда вылетел Вадим с криком «Ку-ку!» и груда посуды грохнулась на пол.

– Что, испугались?! – закричал Вадик.

Мама и папа плюхнулись на диван. Бабушка посмотрела на осколки и сказала:

– Рублей на пятьдесят.

Ещё через день, когда мама и папа поднимались по лестнице, они услышали журчание воды и увидели тоненькие струйки, стекающие по ступеням. Предчувствуя недоброе, мама и папа кинулись вверх по лестнице. Из-под двери били фонтанчики воды. Когда двери открыли, вода бурлящим потоком хлынула на лестницу. По течению на надувном матрасе плыл Вадик.

– Свистать всех наверх! – кричал он. – Курс на Японию!

Бабушку нашли запертой в туалете. Она стояла на унитазе и изображала княжну Тараканову[11].

Когда всё убрали, папа сказал:

– Ну, теперь осталось только дом поджечь.

– Спрячь на всякий случай спички, – предложила мама.

На следующий день у дома стояла толпа людей и пожарная машина. Бабушка металась по балкону: по-видимому, Вадик ухитрился запереть её там. Из окна валил дым. Пожар погасили. В огне безвозвратно погибли папины костюм и пальто.

– Для чего ты это сделал? – спросил папа.

– Пионерский костёр, – ответил Вадик.

Бабушка сказала:

– Итого четыреста рублей.

Папа снял ремень и стал шлёпать Вадика, приговаривая:

– Это тебе ото всех японских детей на память!

– Сами же говорили, что всё можно! – верещал Вадик.

– Всё, – сказал папа, – эксперимент закончен.

Прошёл месяц. Наступил сентябрь. Вадик пошёл в первый класс. Он стал учиться и получал только четвёрки и пятёрки. Папа разводил руками и говорил:

– Учится хорошо.

– Может, эксперимент подействовал? – размышляла мама.

– До школы надо было дотянуть, – добавляла бабушка. – Был бы сейчас круглым отличником.

Вся эта история началась с того, что у нас в школе открыли мотокружок. Школа купила три мотоцикла, позвали тренера по мотоспорту и объявили приём в мотосекцию.

Мы с Серёгой тут же пошли записываться.

Мотоцикла всего три, а нас пришло человек двадцать, даже девчонки пришли.

Серёгу приняли в основную группу, потому что ему уже было двенадцать лет, он в шестом классе учился, а меня (меня, кстати, Лёнькой зовут), меня приняли в подготовительную группу, потому что мне всего десять лет. Но я смышлёный, а Серёга – он сильный. Я, например, всего три раза на турнике подтягиваюсь, а Серёга – четырнадцать. Зато я отличник. Я задачи решаю даже за него, хотя учусь в четвёртом классе, а он в шестом.

Я за него задачки решаю, а он меня защищает. Если кто на меня полезет драться, я тут же к Серёге за помощью, а он кому хочешь наваляет таких люлей, что мало не покажется. Его даже семиклассники боятся – такой он сильный и бесстрашный. На него однажды в чужом дворе трое ребят напали. Другой бы развернулся и убежал, а он нет. Он сразу одному в лоб закатил, но двое на него пошли, так он булыжник схватил и говорит:

– Кто шаг сделает, того прибью!

Они сделали шаг, но только назад, и убежали. А Серёга поднял с земли третьего, отряхнул его и домой проводил. Вот такой он, мой друг Серёга.

Мы с ним очень крепко дружим и поэтому сразу вместе побежали в мотосекцию.

Нас там не сразу к мотоциклам допустили. Сначала мы изучали устройство мотоцикла. По плакатам изучали и руками трогали разные детали на самом мотоцикле. Мы все сидели за партами и всю эту теорию записывали и мечтали, как будем на этих мотоциклах ездить. А они такие красивые, хромированные, блестящие! Мы очень скоро уже знали, где тормоз, где газ, и даже сами догадались, как педаль выдвигается, на которую мотоцикл опирается, когда стоит.

Сначала было непонятно, как это мотоцикл всего на двух колесах и не падает, когда ты на нём сидишь. Нет, когда он не едет, то надо ногами об асфальт опираться, иначе он упадёт. Зато когда движется мотоцикл, то равновесие удерживается очень даже хорошо.

Мы месяца полтора всякую теорию изучали, а также правила дорожного движения. Без правил никаких прав не получишь и ездить не будешь, потому что обязательно какая-нибудь авария приключится.

А через полтора месяца, когда мы уже обалдели от теории, когда все мы уже готовы были мотоцикл разобрать и собрать, наконец-то перешли к практическим занятиям.

На заднем дворе школы была у нас заасфальтированная площадка. Вот туда и вывезли три мотоцикла, и Анатолий Иванович с помощниками подсаживал нас на мотоцикл, показывал, что и как нажимать, и мы трогались в путь. Конечно, сразу почти ни у кого ничего не получалось.

Но вот у Серёги стало получаться раньше, чем у всех. Он почти сразу поехал. А у меня плохо получалось, потому что ноги едва-едва до земли доставали. Но наши помощники сначала меня с двух сторон держали, а потом я уже ехал. А когда останавливался, то на одну ногу соскакивал. Но ничего, главное научиться, а потом подрасту и буду уже нормально ездить.

О собственных мотоциклах мы и не мечтали. Таких денег ни у кого не было.

А здесь, в секции, у нас на три мотоцикла было двадцать человек. То есть почти по семь человек на мотоцикл. Десять минут катаешься, а потом час ждёшь. Но это не важно, ждали и радовались, что катаемся. А там, глядишь, лето придёт, и ещё лучше кататься будет.

Мы все влюбились в этот мотоспорт. И мечтали, что когда-нибудь вырастем, накопим денег и у каждого будет свой мотоцикл, свой шлем и одежда специальная, кожаная с заклёпками. Красота! Некоторые ребята уже сейчас начали копить на мотоцикл и амуницию.

Это всё – предисловие. А самое интересное началось с того, что я прочитал в газете две заметки. Я газеты каждый день читал. Мне интересно было, что в мире происходит.

В тот день я дома был, а Серёга во дворе в футбол играл. Он в футбол здорово гонял. Всех мотал как хотел. Он вообще спортивный, мой друг Серёга. Как мне математика легко даётся, так ему спорт.

Вот мы и тренируем: я – мозги, а он – мышцы. Поэтому он большой, а я – маленький. Читаю я, значит, газету и в рубрике «Вести с Кавказа» нахожу такие две заметки.

В одной пишется, что спортсмен из Нальчика, Алексей Берберашвили, заехал на мотоцикле на вершину Эльбруса[12] и оставил там, на вершине, свой мотоцикл. Такой вот он совершил спортивный подвиг. Можно сказать, что он чемпион. Никто не заезжал, а он заехал. И чтобы люди этот его поступок не забыли, он мотоцикл там, на вершине, и оставил. Молодец!

Я сначала, прочтя эту заметку, просто подивился такому событию. Но ничего пока не сообразил. А вот когда я вторую заметку прочитал…

А там, во второй заметке, было написано, что житель посёлка Чегет, что находится под горой Эльбрус, Махмуд Отпадепов каждый свой день рождения отмечает восхождением на вершину горы Эльбрус. Ему уже 69 лет, и последние десять лет он каждое 18 июля встречает на вершине Эльбруса.

Вот это да! Там же высота более пяти тысяч метров. И только я прочитал эту вторую заметку, как у меня всё сложилось. Будто я Архимед (или это Ньютон был?), которому по башке яблоко ударило. Я тоже закричал: «Эврика!» – схватил газету и побежал во двор.

А там футболисты носятся, и среди них мой Серёга. И гол забил, как только я к площадке подошёл.

Я кричу:

– Серёга, ком цу мир! – Это означает по-немецки: «Иди ко мне!»

А он мне по-русски:

– Да пошёл ты!

Но я никуда не пошёл. Я кричу:

– Давай сюда, а то хуже будет! Серёга, – кричу, – тут такое случилось, ты обалдеешь!

Серёга наконец футбол бросил, ко мне подошёл:

– От чего я балдеть должен? Ты что, не видишь, что я сейчас, как Пеле[13] им три гола влепил. А тут ты со своими закидонами.

– Посмотри, – говорю я, протягивая ему газету. – Почитай эту заметку и вот эту.

Он читает и смотрит на меня, как баран на новые ворота. Он часто не всё сразу рассекает и смекает. Ему намекнуть надо, в смысле объяснить.

Он произносит:

– Ну? – Что в переводе на русский означает: «И в чём тут дело?»

Я говорю:

– Вторую заметку прочти.

Он читает и опять:

– Ну?

Я говорю:

– Баранку гну, две согну – тебе дам одну.

Он говорит:

– А в лоб давно не получал?

– Значит, так, – говорю я. – Будешь хамить, вообще ничего не узнаешь.

– Ты можешь по-человечески сказать, что всё это значит? А то я пойду в футбол доигрывать.

– Как же ты, – говорю, – не поймёшь? Там же мотоцикл на Эльбрусе, на вершине.

– Ну и что? Там мотоцикл, а мы здесь при чём?

– При том, – говорю я, – что мотоцикл этот ничей, понял?

– Понял, – говорит Серёга. – Ничей – значит, и не наш.

– Правильно, не наш, пока нас там нет. Если мотоцикл ничей, значит, каждый может его взять себе, в том числе и мы. Если, конечно, попадём на вершину Эльбруса.

– Вот именно, если попадём. А как мы туда попадём?

– А вот это написано во второй заметке.

Серёга снова читает вторую заметку и опять смотрит на меня задумчиво. То есть он думает. И я вижу, что это даётся ему с трудом. Он с таким трудом думает, что я слышу, как в голове Серёги поворачиваются шестерёнки его думательного механизма.

– Ну? – опять говорит он.

– Что ну? Этот дед, Махмуд Отпадепов, каждый год свой день рождения восемнадцатого июля отмечает на вершине горы.

– И что?

– А то, что и в этом году он туда пойдёт, свои семьдесят лет отмечать.

– Пусть идёт, я ему не мешаю.

– И мы с ним пойдём. Он нам дорогу покажет, поможет туда забраться.

– А ему-то зачем?

– Вот это – самое главное. Мы должны ему понравиться. Мы должны с ним подружиться. Поможем ему вещи нести, песни будем ему петь, веселить его, а он нам поможет до мотоцикла добраться.

– И мы, – начал соображать Серёга, – возьмём мотоцикл.

– Наконец-то! – говорю я. – Возьмём мотоцикл, и спустимся на нём вниз, и поедем на нём домой.

– А вдруг он сломан?

– С чего это он сломан? Спортсмен тот на нём въехал наверх, а потом он просто стоял, чего же с ним случится? В крайнем случае починим. Зато, представляешь, мы с тобой приезжаем в Москву на своём мотоцикле! Появляемся на нём у школы, в шлемах, в кожанках с заклёпками.

– А откуда у нас кожанки и шлемы?

– Этого я ещё не придумал. Главное, чтобы был мотоцикл, а кожанки приложатся.

– А как мы на этом мотоцикле с вершины ехать будем? Там же, на верху, сплошные снега.

– Слушай, если на мотоцикле заехали вверх, значит, на нём можно съехать и вниз. Значит, там есть дорога.

– Ну хорошо, – говорит Серёга. – А как же мы туда попадём, на этот Кавказ?

– Вот это надо продумать. Ясно одно: нам нужны деньги на билеты туда, на проезд, на бензин, на всё нужны деньги.

– Где же мы столько денег возьмём?

– Откажемся от мороженого – раз. Второе… Откажемся от мороженого – два.

– Понял, – грустно сказал Серёга: он мороженое любил как никто.

– Нам деньги на обеды дают? Дают. Значит, есть не будем, будем откладывать.

– А есть на что будем? Я от еды отказываться не собираюсь! (Что-что, а поесть Серёга очень любил.)

– Хорошо, – сказал я, – половину денег на еду, а вторую половину откладываем.

– А я ещё могу с пацанами в «расшибалочку» сыграть, тоже деньги, если выиграю.

– Верно, – говорю я. – «Расшибалочка» – это наша палочка-выручалочка.

Чтобы вы поняли, что такое «расшибалочка», я расскажу. Это такая игра, когда кладут стопкой монетки, «решкой» вверх. Потом кидают биту, такую большую круглую железяку. А потом разбивают ею стопку, и те монетки, которые перевернутся на «орла», твои.

– Годится, – сказал я Серёге. – А ещё можно старые вещи сдать на рынке в скупку.

– Точно, – сказал Серёга, – у нас дома барахла полно.

На этом мы и разошлись. Договорились завтра встретиться у него и обсудить всё как следует.

– Только, – сказал я напоследок, – всё должно быть в секрете.

– Могила! – сказал Серёга.

И мы разошлись по домам.

На следующий день я пришёл к Серёге не с пустыми руками, а с новыми идеями.

Серёга недоумевал, как мы поедем на Эльбрус. Никто же нас туда не пустит. Родители просто устроят скандал.

Мы закрыли дверь Серёжкиной комнаты, чтобы его сестра Света не услышала наш разговор. После чего я посвятил друга в свой план.

Дело в том, что в июле месяце мы должны были поехать в пионерский лагерь.

– Ну и что? – опять не сообразил Серёга.

– А то, что мы для родителей уедем в лагерь, а на самом деле отправимся на Кавказ.

– Так они же узнают, что мы не в лагере.

– Как они узнают?

– Мы ведь должны будем им письма из лагеря писать.

– Правильно, мы письма напишем заранее и попросим Генку Рябова эти письма регулярно отправлять нашим родителям, а сами уже будем на Кавказе.

– Ты – гений, – сказал Серёга. – Как это тебе в голову приходит?

– А куда же ещё оно может приходить – только в голову.

В следующий миг дверь в комнату открылась и вошла Светка. Вошла и сказала:

– А я всё слышала, я тоже с вами поеду на Кавказ.

– Ещё чего! – сказал Серёга. – Ростом ещё не вышла – иди отсюда!

– Тогда я всё расскажу родителям! – пригрозила Светка.

Я ей говорю:

– Света, ты не можешь с нами ехать, потому что ты в лагерь не собираешься, ты ещё маленькая, а тогда родители тебя хватятся. А если ты всё расскажешь родителям, то не получишь ни одного эдельвейса.

– Какого эдельвейса? – заинтересовалась Светка.

– Самый красивый альпийский цветок – эдельвейс. Растёт только высоко в горах. Мы его там сорвём и привезём тебе.

– Обманете!

– Ни за что! – сказал Серёга. – Когда я тебя обманывал?

– Вчера, – сказала Светка, – обещал мне вчера конфеты оставить, а сам всё съел.

– Так то конфеты, а то – эдельвейсы. Разницу чувствуешь?

– А я сама поеду с вами и сама сорву эдельвейсы.

– Ты знаешь, какой высоты гора Эльбрус?

– Какой?

– Больше пяти тысяч метров! Ты пройдёшь пять километров в гору?

– Нет.

– Ну вот. Давай договоримся так: ты сидишь дома и охраняешь наш секрет, а мы едем на Кавказ и привезём оттуда мотоцикл и эдельвейс.

– А на мотоцикле меня покатаете?

– Обязательно. Тебя с эдельвейсом посадим на мотоцикл и будем катать.

– А как я буду охранять ваш секрет?

– Молча, – сказал Серёга. – Молчишь и никому о нашей затее не говоришь.

– Ладно, – согласилась Светка, – только чтобы без обмана.

– Когда мы тебя обманывали? – спросил я. И чтобы она не успела ответить, сам ответил: – Никогда.

Светка подумала и сказала:

– Только не один эдельвейс, а пять эдельвейсов.

– Привезём тебе букет эдельвейсов, – подтвердил Серёга. – И ты с ними первого сентября пойдёшь в школу.

– Ну да, – добавил я, – в виде гербария.

На том и порешили.

А дальше началась подготовка. Надо было набрать денег на два билета до станции Минеральные Воды. Оттуда, как я узнал из путеводителя, можно было на автобусе доехать до самого подножия Эльбруса. Мы вырвали из атласа страницу с картой Северного Кавказа. А там, на этой карте, чего только нет: и Кисловодск, и Пятигорск, и Нальчик, а главное – Приэльбрусье. Это значит – Чегет. Я слышал от кого-то, что разные люди, альпинисты и горнолыжники, ездят в этот самый Чегет. Вот мы и должны были до него добраться.

А для путешествия нужны были деньги на билеты и другие расходы. Надо было набрать рублей сто или больше, потому что речь идёт о тех временах, когда ещё существовала страна СССР и деньги были совсем другие. Тогда сто рублей были месячной зарплатой инженера. На обед тратили всего 50 копеек или рубль. Мороженое сливочное стоило 18 копеек, а большой пломбир стоил 48 копеек.

Вот и представьте себе: моё и Серёгино мороженое – это всего 36 копеек, ещё рубль сэкономили на обедах – итого в день 1 рубль 36 копеек. Сколько ж нам дней надо так собирать, чтобы накопить сто рублей?

Стало ясно, что на одной экономии мы денег на дорогу не наберём. Надо было добывать деньги по-другому.

Мы с Серёгой дома, когда родителей не было, набрали всяких вещей: свитеров, пиджаков, старых маминых кофточек и платьев. Набрали этого барахла две спортивные сумки и поехали на Преображенский рынок. Мне один парень сказал, что там есть скупка. А я ещё взял с собой шоколадку «Алёнка». На всякий случай, а вдруг пригодится.

Приехали мы на этот рынок. Нашли там скупку вещей. Зашли и увидели пожилого дядьку и тётеньку лет двадцати пяти. Красивая такая тётенька. Дядька сразу сказал:

– Выкладывайте, что вы там наворовали.

– Кто наворовал?! – возмутился Серёга.

А я добавил:

– Нам родители сказали – сдать ненужные вещи.

– Ладно, давайте, пионеры, показывайте.

Мы вытащили все вещи из сумок на прилавок, а я говорю тётеньке:

– А мы вам шоколадку привезли, – и вынимаю «Алёнку».

Тётенька сразу заулыбалась, говорит:

– Надо же, какие ребята хорошие, неужели специально для меня купили?

– Нет, – говорю я, – мы не купили, у нас дома полно таких шоколадок, потому что у Серёги отец – директор кондитерской фабрики.

У Серёги от моего вранья даже глаза на лоб полезли.

– Хотите, – говорю я, – мы вам ещё привезём?

Тётенька говорит:

– Конечно, хочу.

В это время дяденька посмотрел все наши вещи и говорит:

– Возьму только этот пиджак и вот это платье, – и даёт нам десять рублей.

Мы взяли деньги, сложили все вещи в сумки и уже хотели уйти. А дядька пошёл относить вещи в кладовку. И тут тётенька тихонько так говорит:

– Он в два часа на обед уйдёт, а вы снова приходите, я у вас ещё что-нибудь возьму.

Мы вышли из скупки и стали по рынку гулять. А там у пивного ларька какие-то дяди пиво пили. Мы мимо проходим, а один из них говорит нам:

– А что это у вас там в сумке?

Серёга в ответ:

– А вам-то что?

Дядьки все к нам повернулись.

Один говорит:

– Грубит пацан.

Второй говорит:

– Старших не уважает.

Я не стал ждать дальнейших событий, схватил Серёгу за руку, и мы с ним как дунули бегом. Весь рынок пробежали, забились за какой-то прилавок, сидим, пережидаем, а дядьки, видно, пиво допили и мимо нас идут. Слышим, как они говорят:

– Эти пацаны в сумках что-то ворованное несли.

– Надо бы их отыскать, – отвечает второй.

– Да где их теперь разыщешь? Сразу надо было брать.

И они пошли дальше. А мы дрожали под прилавком, потом вылезли оттуда, глянули на уличные часы, а там уже 2 часа 10 минут.

Мы бегом в скупку. А там тётенька красивая говорит:

– Где же вы ходите? Я уже собиралась уходить.

Получается, хорошо, что я шоколадку взял, всегда надо с собой шоколадки носить: они очень помогают в жизни.

Короче, сдали мы вещей ещё на десять рублей. Хорошо, что я эти деньги спрятал за пазуху. Потому что, когда мы уже выходили с рынка, мы снова наткнулись на тех пивных дядек. Они нас тут же схватили и сумки отобрали. И Серёга ничего сделать не мог. Они сумки открыли, а там – остатки одежды.

– Вы что, пацаны, в скупку, что ли, ходили?

– Ну да, – сказал зачем-то Серёга.

– И что?

– А ничего не взяли, – выпалил я, – говорят, что это барахло.

Дядька посмотрел на эти тряпки и говорит:

– У вас не взяли, значит, и у нас не возьмут.

– А деньги есть? – говорит другой.

Я говорю:

– Откуда же деньги, если ничего не взяли.

– Обыщи их, – говорит главный.

Двое дядек нас держат, а третий по карманам шарит. Нашёл у меня в кармане рубль, который у нас на дорогу отложен был, и забрал его себе.

Я говорю:

– Дяденька, как же мы домой поедем без денег? – и стал делать вид, что плачу.

– А вы на чём едете?

– На метро, – говорит Серёга, – и на троллейбусе.

– Дай им восемнадцать копеек, – сказал главный. – По пять копеек на метро и по четыре на троллейбус.

– А сумки забрать? – спрашивает тот, который нас обыскивал.

– На фиг нам эта рвань, – сказал главный и добавил: – А ну пошли!

И отпустили нас. Мы пошли, а я говорю Серёге в шутку:

– Надо было сказать, что нам на такси ехать, может, больше бы дали.

– Ты это серьёзно? – спрашивает Серёга.

– Нет, – говорю, – шучу.

– А я не шучу, – говорит Серёга. – Я, когда вырасту, приеду сюда, найду их и отметелю. Я осенью в секцию бокса пойду. Я их хорошо запомнил.

А Серёга – он такой, если что пообещает, обязательно сделает. Так что дело за малым: ему надо подрасти.

Но всё-таки двадцать рублей мы на этом рынке добыли.

Наши денежные дела давались нам непросто. Всё время какие-то трудности и препятствия. Серёга во дворе обыграл всех в «расшибалочку», а выиграл всего-то два рубля.

Больше с ним никто играть не хотел. А кому охота всё время проигрывать?

Тогда мы пошли в соседний двор, и там Серёга выиграл несколько рублей.

А когда пошли в третий двор, там Серёга тоже вначале выигрывал, уже рублей пять выиграл, как вдруг приходят трое парней лет по пятнадцать и говорят:

– Давай, Серёга, мы с тобой теперь сыграем.

– Давайте, – согласился Серёга, хотя было видно, что эти почти взрослые ребята пришли неспроста.

Начали играть. Серёга, как всегда, выигрывал. Вдруг один из противников сказал:

– А давай-ка поиграем не твоей битой, а нашей.

А у Серёги в качестве биты был старинный медный пятак.

– Пожалуйста, – согласился Серёга.

Стали играть их битой, а Серёга всё равно выигрывал. Видно, он уже так много играл, что натренировался выигрывать.

Тогда один из этих ребят говорит:

– Он мухлюет.

– Где же он мухлюет? – говорю я. – И где здесь в «расшибалочку» можно смухлевать?

– Вам виднее, – сказал самый старший из них, сгрёб все деньги и добавил: – Валите отсюда, пока целы!

– Валёк, – говорит Серёга, – не по правилам играешь.

– Валите, я сказал! – прорычал Валёк.

Стало ясно, что сейчас нас начнут бить. Силы были неравными. Их трое пятнадцатилетних и ещё трое нашего возраста. Пришлось уйти. Но Серёга на этом не успокоился.

На другой день он позвал троих взрослых ребят и ещё человек пять поменьше, и все вместе мы пошли в тот дальний двор. Мы долго ждали, но всё-таки они вышли. Эти трое и ещё человек пять пацанов.

Серёга сказал:

– Давайте играть.

Вальку деваться некуда было, он сказал:

– Играем.

– Ставь, что вчера забрал.

Валёк вынул из кармана вчерашние монеты и поставил на кон. Стали играть, и – надо же! – Серёга проиграл. И ихней битой, и своей. Драки не получилось, ушли мы из того двора, оставив там три рубля. Что поделаешь, «не всё коту масленица».

Через несколько дней мы нашли ещё один способ добычи денег. Один наш пацан сказал, что в Ростокино есть пункт сбора цветных металлов. Платят в зависимости от веса. И мы стали собирать повсюду медные провода, алюминиевые ложки, нашли старый электродвигатель, и всё это отнесли в пункт сбора цветных металлов.

И потом до самого лета носили туда всё, что находили цветного. Однажды Серёга даже хотел сдать туда два старинных подсвечника из дома, но я ему не дал этого сделать. Это было бы слишком – сдать в утиль два шикарных бронзовых подсвечника! Мы их сдали в антикварный магазин на Арбате. Не сами, конечно, сдали, у нас же паспортов нет. Нашли мы одного дядьку, который согласился за нас сдать подсвечники. Получили мы за это тридцать четыре рубля. Дядька, правда, забрал себе часть, но нам всё же досталось двадцать.

Денег всё равно не хватало, поэтому я решил продать свою коллекцию минералов.

Серёга подумал и сказал:

– Тогда я продам свой велик.

И ради мечты мы продали свои самые дорогие вещи. Коллекцию минералов родители подарили мне год назад на день рождения. Каких там только не было камней! Слюда, камень с вкраплениями меди, агат, малахит. И самые мои любимые – это кристаллы горного хрусталя и аметистовая щётка. Это только так говорится – «щётка», а на самом деле это такие розовые кристаллики на камне. Очень красивые. Я иногда открывал ящик с этой коллекцией и просто любовался камнями. А один раз я даже принёс всю коллекцию в класс, чтобы другие ребята посмотрели на камни и порадовались.

А один мальчик, Толя Королёв, сказал:

– Подари мне эту коллекцию на день рождения, а я тебе за это скрипку подарю.

– Ещё чего! – говорю я. – Мне самому подарили.

Он тогда говорит:

– Тогда продай.

– Нет, – говорю, – мне они самому нужны.

А теперь я позвонил Толе Королёву и говорю:

– Знаешь, я решил продать тебе свою коллекцию.

Мы с ним встретились во дворе и долго торговались. Я сказал, что продам коллекцию за двадцать рублей. А он сказал, что купит её за пять. Я сказал, что за пять рублей я могу продать только горный хрусталь.

Он говорит:

– Семь рублей.

А я говорю:

– Двадцать три.

Он так удивился, что сразу сказал:

– Хорошо, пятнадцать рублей, и ни копейки больше.

Пришлось продавать за пятнадцать, потому что у него всё равно больше не было.

А Серёга продал свой велосипед Генке Рябову и тоже за пятнадцать рублей. И когда Генка уезжал на велосипеде, у Серёги было такое выражение лица, будто он сейчас заплачет.

Конечно, жалко такой велосипед классный, с переключением скоростей. Но мотоцикл для нас всё равно важнее, потому что Серёга когда-нибудь будет ездить на мотоцикле, а я на Эльбрусе соберу новую коллекцию камней. Там же, в горах, полно этих минералов.

А когда начались каникулы, мы стали сниматься в кино. Об этом кино я прочитал объявление в газете. Там было написано, что для фильма «Мальчики» требуются участники массовых сцен. Позвонил по указанному телефону, и мы с Серёгой поехали на киностудию. А там уже толпа собралась тех, кто хотел сниматься. Нас с Серёгой отобрали для съёмок и сразу отправили сниматься.

При входе в павильон записали наши имена и фамилии и дали картонные номерки, которые мы должны были сдать после. Потом нас переодели в какие-то костюмы и повели на площадку. Там стояли кинокамеры, прожекторы светили, нам объяснили, как и куда ходить. По команде выходила девушка, объявляла: «Кадр такой-то», хлопала хлопушкой, и мы шли толпой, будто бы по улице. И так вот весь день мы ходили, а нас снимали. Правда, был перерыв на обед. Нас там покормили бутербродами и напоили чаем. А в конце дня нам выдали по три рубля. Это было здорово. Мы стали почти каждый день ходить на съёмки.

Где-то через неделю мы заметили, что в начале съёмки нас, артистов массовки, было много, а потом некоторые куда-то исчезали.

Однажды мы увязались за одним дядькой и, пройдя за ним в соседний павильон, оказались внутри огромного корабля. На нём снимали фильм про моряков. А внутри корабля сидела теплая компания, пила чай и беседовала об искусстве. Разговор шёл о том, как надо подходить к роли, как применять систему Станиславского. К концу дня все вылезли из корабля и пошли получать свои три рубля.

А мы с Серёгой так наловчились, что даже иногда снимались сразу в двух фильмах. Отметимся в одном фильме и бежим в другой. Так и бегали между двумя съёмками.

Один раз снимались в какой-то битве. Мы с Серёгой играли трупов. На нас надели старинные доспехи, и мы в них лежали на поле боя, как погибшие воины. Прозвучала команда: «Мотор!», задул вентилятор, и мои доспехи от сильного потока поднялись в воздух. Еле успел я их рукой схватить и к себе прижать. Хорош труп! Часа через два этой съёмки мы с Серёгой сбежали на другую площадку, а ещё через два часа вернулись на поле боя. Подходим к съёмочной площадке и слышим крик:

– Здесь были два трупа! Где два трупа?

Оказалось, что нас сняли, а потом вдруг мы пропали, на нашем месте пустота. Стали нас искать. А мы как раз и подходим. Вот так и обнаружили, что мы снимались в другом месте. И нас выгнали. Но ничего, кое-какие деньги мы заработать успели.

И вот, когда мы дома у Серёги подсчитывали, сколько у нас денег, мне вдруг пришла в голову такая пугающая мысль: «А вдруг мы приедем в этот Чегет, а дядя Махмуд не захочет взять нас с собой на Эльбрус! И что нам тогда делать? Сами-то мы не сможем туда дойти».

Серёга, после того как я озвучил свою мысль, просто остолбенел.

– Ты что? – закричал он. – Ты что, только сейчас это понял? Я велосипед продал, мне родители трёпку устроили за то, что я вещи продал, а ты теперь говоришь, что он нас не возьмёт?

Я говорю:

– Ты не понял, мы ведь должны всё предусмотреть: а вдруг не возьмёт, а вдруг он раньше уйдёт, чем мы приедем, – всё надо продумать.

И тут вдруг Светка говорит:

– А вы напишите ему письмо, что приедете, и всё.

Надо же, додумалась! Маленькая, а сообразительная.

И мы сели писать письмо. Долго писали и написали вот что:

«Дорогой дядя Махмуд, пишут Вам два московских школьника. Мы оба отличники и примерные ребята…»

Тут Серёга сказал:

– Но я же не отличник.

Я говорю:

– Ты отличник по физкультуре.

– Ладно, – согласился Серёга.

«…Мы прочитали в газете, что Вы свой день рождения празднуете на вершине Эльбруса. Это очень здорово. И мы подумали: наверное, Вам скучно одному праздновать день своего рождения. Мы хотим Вам помочь. Если Вы согласитесь, то мы приедем к Вам в гости, а потом пойдём вместе с Вами в гору. Мы ребята закалённые и не хнычем никогда. Обещаем, что будем помогать Вам во всём и развеселим Вас в день рождения. Всё. С приветом, ждём ответа, как соловей лета».

Вот эти последние слова придумал Серёга и настоял, чтобы были и соловей, и лето.

Адреса мы не знали и написали: «Эльбрус, Чегет, Махмуду Отпадепову».

И отправили письмо. Но самое интересное, что, когда мы уже про него забыли, нам пришёл ответ.

Он пришёл на мой адрес, и папа мой, Георгий Петрович, принёс письмо и говорит:

– Лёнька, а тебе тут вдруг письмо пришло откуда-то с Чегета. Кто у тебя там завёлся?

Я говорю:

– Это я переписываюсь с одним мальчиком, который тоже камни собирает.

– Ну-ка, сейчас почитаем, что он тебе пишет про эти камни.

Тут я понял, что всё пропало, и как закричу:

– А чужие письма нельзя читать, ты меня сам учил! – и выхватил письмо.

– Ладно, – смутился папа и не стал требовать письмо обратно.

А я ушёл в свою комнату и прочитал:

«Дорогие ребята, получил ваше письмо. Спасибо вам, что вы оказали мне внимание. Конечно, хорошо бы было пойти на вершину в тёплой компании, но восхождение на Эльбрус очень тяжёлое дело. Извините, но я не смогу вас взять с собой».

Дочитав до этого места, я понял, что всё пропало, но продолжил чтение:

«Но просто приехать ко мне в гости вы можете. Я буду рад вас видеть. Законы кавказского гостеприимства не позволяют мне отказать вам. Приезжайте, если хотите, но в гору я пойду один. Пойду туда 15 июля, чтобы 18-го быть на вершине. Но только возьмите у своих родителей письмо, где они разрешают вам ехать ко мне. До свидания, ваш Махмуд Отпадепов».

Прочитал я это письмо и загрустил. Пошёл к Серёге, а он даже и не расстроился.

– Вот ерунда, – сказал он, – приедем к дедушке, постараемся ему понравиться, подружимся и пойдём с ним наверх. Как думаешь, дня два нам хватит, чтобы ему понравиться?

Я говорю:

– Тебе и двух часов хватит, чтобы нас никто уже видеть не захотел.

– Вот, – даже не улыбнулся Серёга, – мы должны быть там в крайнем случае двенадцатого июля. Ехать два дня. А в лагерь когда нам ехать?

– В лагерь мы едем восьмого июля.

– Значит, поедем на Кавказ девятого июля.

– Да, – говорю я, – а где мы будем ночь ночевать? Поедем именно восьмого. Как сбежим из лагеря, так в этот же день и поедем. Поезд отправляется вечером. Но что делать с письмом от родителей?

Мы задумались, и вдруг Серёга говорит:

– Сами напишем и попросим какого-нибудь алкаша расписаться.

– Какого ещё алкаша? – не понял я.

– У магазина толкутся два мужика, они всё время бутылки сдают и на вырученные деньги выпивают.

– Правильно, – говорю я, – дадим им бутылок, они и подпишутся.

Так мы и сделали. Собрали дома все пустые бутылки и пошли к магазину.

А письмо нами уже было написано:

«Мы, родители Серёжи и Лёни, не возражаем, если они поедут в гости к Махмуду Отпадепову».

Нашли мы этих дяденек и говорим:

– Подпишите нам, пожалуйста, письмо, а мы вам за это бутылки дадим.

– Какое ещё письмо? – спросил один.

– А ну, покажи, – сказал другой.

Они прочитали письмо, и один из них спросил:

– А сколько бутылок?

– Восемь, – говорит Серёга.

Второй дядька говорит:

– Нет, не пойдёт. Письмо серьёзное, подпишем только за двенадцать бутылок.

Делать нечего, пошли мы искать бутылки.

А на улице их нет. Дядьки всё собрали. Пришлось на другой день ребят в классе попросить собрать нам пустые бутылки.

И вечером следующего дня явились мы к магазину с двенадцатью бутылками. Хотели сразу двадцать принести, но я сообразил, что делать этого не надо.

Принесли мы двенадцать бутылок. Дядьки посмотрели на них, пощупали, не отбиты ли горлышки, и один из них говорит:

– Это только за одну подпись, а за вторую ещё бутылки гоните.

Мы быстро сбегали за угол и принесли ещё восемь бутылок.

– Шустрые какие, – сказал один из дядек и поставил под письмом свою подпись.

Второй тоже расписался.

Пошли мы домой, Серёга и говорит:

– Зачем нам их подписи сдались? Мы и сами могли так расписаться. Всё равно дядя Махмуд подписей наших родителей не знает.

Мне пришлось с этим согласиться, но я добавил:

– Зато мы узнали ещё один способ добычи денег.

С того случая мы каждый день собирали и сдавали бутылки и получали за них пусть небольшие, но всё же деньги.

На собранное с таким трудом мы наконец-то купили самые дешёвые билеты в плацкартный вагон. А это значило, что там, в вагоне, никаких купе нет, а общий коридор и полки, на которых располагаются пассажиры.

Взяли мы билеты на 8 июля. Поезд должен был отправляться в 11 вечера. А утром 8 июля нас провожали в пионерлагерь.

И вот наконец настал этот день, 8 июля.

10 часов утра. Все дети с родителями собрались возле школы. И Светка пришла нас провожать, с цветочками. Мы пообнимались со своими родителями, попрощались, разошлись по автобусам и поехали.

Ехали мы часа три. За эти три часа мы два раза останавливались на заправках, чтобы сходить в туалет и попить. А еда у нас у всех была с собой.

На первой остановке нам с Серёгой не удалось добраться до списка отряда, потому что пионервожатая сидела на первом сиденье, а список лежал на панели автобуса, прямо перед ней.

Но зато на второй остановке пионервожатая вместе со всеми пошла к заправке. Но шофёр сидел на своем месте.

Я сказал Серёге:

– Заслони меня от него и отвлеки.

Серёга подошёл к шофёру и стал о чём-то его спрашивать, а я за спиной Серёги нашёл наши фамилии в списке и вычеркнул их. Так вычеркнул, что даже невозможно было различить, что там было написано. Зачеркнул от души.

Стоянка закончилась, мы поехали дальше. Когда мы прибыли в лагерь, автобусы остановились на площадке перед воротами. Все стали выходить из автобусов и пошли к воротам, а мы, прячась за автобусами, кинулись в лес. Отсиделись в лесу, пока не уехали автобусы, а потом со своими чемоданчиками отправились на станцию.

Казалось, что мы предусмотрели всё: когда будут проверять списки, наших фамилий там не найдут, а что касается родителей, то мы дали Генке Рябову по три письма, чтобы он каждую неделю отправлял их нам домой. В письмах мы писали, как нам здорово живётся в пионерлагере. И про то, что нас хорошо приняли, и кормят здорово, и купаемся мы каждый день в речке. Кстати, речки там, возле лагеря, не оказалось. Но это не важно. Важно, чтобы родители думали, будто мы в лагере. Где-то через полчаса добрались мы до станции и на электричке поехали в Москву.

В Москве первым делом прибыли на вокзал и сдали свои чемоданы в камеру хранения. Потом, чтобы убить время, мы сходили в кино, затем пообедали в столовой. Хорошо там поели, потому что запасы съестного у нас закончились ещё в автобусе.

Конечно, мы в столовой экономили, брали самые дешёвые блюда, но всё равно наелись до отвала. Потому что налегали на компот с хлебом. А потом пошли в парк и купили себе два пломбира за 48 копеек. Эх, давно мы не ели такого вкусного мороженого! Зато теперь, сидя на скамейке в парке, мы отвели душу.

Не знаю, почему так говорят: «отвели душу». Никуда мы её не отводили, она при нас была, но мороженого поели всласть.

Времени ещё оставалось много, и мы снова пошли в кино и снова после кино ели мороженое, и у меня заболело горло. А у Серёги не заболело, потому что он закалялся – каждый день после зарядки обливался холодной водой. А я не люблю делать зарядку, а ещё больше не люблю обливаться холодной водой. Вот поэтому у меня горло и заболело. Тут одно из двух – либо закаляться, либо перестать есть мороженое по две порции в один день. Я решил, что я обливаться всё равно не буду, а буду есть только одно мороженое в день. Потому что две порции мороженого – это перебор, а одна – в самый раз. В общем, мы к десяти вечера прибыли снова на Курский вокзал, вытащили из чемоданов рюкзаки, которые там спрятали. В рюкзаки запихнули разные тёплые вещи – свитеры и рубашки. Чемоданы сдали назад, в камеру хранения, а сами с рюкзаками за спиной пошли на перрон.

Сели на лавку и стали ждать. Поезда нашего пока что не было. А тут подходит к нам какой-то парень, ставит перед нами на пол три стаканчика и говорит:

– Угадайте, под каким стаканчиком шарик?

Я говорю:

– Вот под этим.

И угадал.

Парень говорит Серёге:

– А ты угадаешь?

И Серёга тоже угадал.

– А теперь, – говорит парень, – давайте на деньги сыграем. Угадай, – говорит он Серёге, – под каким стаканчиком шарик. Угадаешь – получишь два рубля, не угадаешь – заплатишь два рубля.

Серёга задумался, а я как раз вспомнил, что я в газете читал про «напёрсточников». Это такие жулики, которые играют с прохожими в эту игру – «угадай, где шарик». Сначала ты выигрываешь чуть-чуть, а потом проигрываешь всё, что у тебя было. И тут же к нам подходят ещё какие-то пацаны, вроде как посмотреть игру.

Я говорю Серёге:

– Стоп!

– Почему стоп? – спрашивает Серёга. – Я сейчас выиграю.

– Нет, – говорю, – нам идти надо.

– Куда идти? – недоумевает Серёга.

– Нас, – говорю, – ждёт Василий Иванович.

– Чапаев, что ли? – засмеялся парень.

– Нет, – говорю, – наш тренер по самбо, с ребятами.

Это я прибавил, потому что увидел, как дружки «напёрсточника» переглянулись. Не стал я ждать, пока Серёга сообразит, схватил его за руку и потащил. Серёга ничего не понимал, но, почему-то не сопротивляясь, шёл за мной.

Мы отошли на безопасное расстояние, и Серёга спросил:

– Зачем ты меня увёл? Мы бы сейчас денег добыли.

– Ну да, – говорю я, – мы бы без штанов остались. Газеты надо читать. Это жулики, «напёрсточники». Видел, ребята подошли? Это всё одна шайка. Они бы нас знаешь как обчистили, вообще без денег оставили, да и побили ещё.

– Да я бы им…

– Что бы ты им? Их здесь человек пять. В газете писали, что у них один играет, другие на атасе стоят, а третьи, если надо, и побить могут.

– Ничего себе! – только и сказал Серёга.

Через некоторое время мы пошли на перрон, потому что уже должен был прийти наш поезд. И, можете себе представить, когда мы уже собирались сесть в вагон, перед нами появилась она – Светка, сестра Серёги. Пришла провожать нас. Маленькая Светка сама добралась до вокзала, чтобы задать нам два вопроса. Первый: а точно мы привезём ей букет эдельвейсов, и второй – покатаем ли мы её на мотоцикле, когда пригоним его в Москву? Получив два положительных ответа, Светка вытащила из сумки мешочек с сухарями. Сама насушила и принесла на всякий случай. А вдруг нам совсем нечего будет есть в горах. Мы сказали Светке спасибо, попрощались с ней, взяли с неё слово, что она никому о нас не скажет, и пошли в вагон.

Вагон, как я уже говорил, был плацкартный. Вдоль вагона шёл коридор, а поперёк располагались полки – нижняя и верхняя. А возле окна в коридоре ещё две полки. На третьей полке лежали матрасы. Сели мы на нижние полки и стали ждать, когда поезд тронется. Ждать пришлось недолго.

Перед самой отправкой в нашем отделении появились соседи – лейтенант с женой. Видно, у них с деньгами тоже было не очень хорошо, раз они ехали в нашем вагоне. Правда, в нашем поезде были вагоны ещё дешевле – это общие вагоны. А дороже – это были купейные вагоны, где купе закрывалось дверью. Но нам хорошо было и в нашем, плацкартном.

– Пацаны, – сказал лейтенант, – давайте знакомиться. Меня зовут дядя Лёша, а это моя жена, Елена Петровна. А вы кто?

– А мы, – сказал я, – Серёжа и Лёня.

– Очень приятно, – сказал дядя Лёша. – А куда мы едем?

– Куда вы едете, мы не знаем, а мы едем в Минеральные Воды.

– Мы тоже, – сказала Елена Петровна. – А там куда?

– Мы едем в Чегет, это возле Эльбруса.

– Там вас кто-то ждёт? – почему-то настойчиво спросил лейтенант.

– Ждёт нас, – ответил я, – дядя Махмуд.

– Это ваш дядя?

– Наш, – не соврал я. Ведь он дядя, дядя Махмуд. Он всем дядя, значит, и нам.

– Я почему так расспрашиваю… – начал лейтенант.

– А действительно, почему? – не удержался я.

– А потому, что вы совсем маленькие.

– Мне уже двенадцать, – сказал Серёга.

– Всё равно маленькие, и вдруг в такой дальний путь одни, без взрослых.

– Ну и что, – не растерялся я. – Нас взрослые на вокзал привезли, в поезд посадили, а там нас встретят.

– Да? – удивился лейтенант. – А я только девочку видел, которая вас провожала.

– Ну и что, – продолжал я. – А взрослые уже на вокзал ушли, в здание, потому что им уезжать надо было.

– Ну да, – сказал лейтенант, – девочку бросили и ушли.

– Это не девочка, это моя сестра, – выпалил Серёга.

– А родители мои были, – сказал я.

– А сестра сама приехала, – добавил Серёга.

В общем, получалось всё правдоподобно. Лейтенант пожал плечами и сказал:

– Всё, допрос окончен, переходим к художественной самодеятельности.

– Это как? – спросил я.

– Это значит – будем есть.

Они стали вынимать еду и располагать её на столике у окна.

А у нас-то ничего с собой не было. Мы всю свою еду ещё по дороге съели, а на вокзале купить не сообразили.

Лейтенант говорит:

– Что ж вам родители никакой еды с собой не дали?

Серёга говорит:

– Как не дали, а вот у нас в узелке сухари.

– Двое суток ехать на одних сухарях? – удивилась Елена Петровна.

– Ну почему же, – возразил я, – мы на станциях будем еду покупать.

– А пока станции нет, – сказал лейтенант, – давайте приступим к огурцам, картошке и куркам-яйкам.

И мы замечательно поели. Оказывается, все в поезд берут одно и то же. Можно было по вагону пройтись, и у всех на столиках яйца, картошка, огурцы, помидоры и курица.

– И самое главное, – сказал дядя Лёша, – как только поезд трогается, сразу хочется есть.

И действительно, все в вагоне, как только мы тронулись, начали есть. А некоторые ещё и пить.

В вагоне становилось всё шумнее. Люди знакомились, разговаривали, где-то в конце вагона заиграла гармошка, кто-то запел. Пошёл вдоль вагона проводник, проверяя билеты, предложил нам заплатить за бельё. Мы бы, конечно, могли и без белья обойтись, но это выглядело бы подозрительно. Мы заплатили за два комплекта белья и постелили его на верхних полках. А потом спали на этих полках как убитые. Правда, перед сном немного поговорили. Сначала я убедился, что внизу все спят, а потом спросил у Серёги:

– Как думаешь, они что-то заподозрили?

А что тут подозревать? Едем и едем. Мы же не воруем. Так кому какое дело, куда и зачем мы едем!

И мы заснули. На следующий день ничего примечательного не было. На станциях мы выходили на перрон, покупали хлеб, варёную картошку с укропом, помидоры и огурцы. А чай нам в вагоне делал проводник. Вечером мы легли спать, а к нам в отделение пришёл проводник. Сел на нижнюю полку рядом с лейтенантом и крикнул:

– Пацаны, вы спите?

Я успел показать Серёге знак «молчи», Серёга не ответил, я тоже. Проводник поднялся, посмотрел на нас, сказал:

– Спят. – А потом, обращаясь к лейтенанту, продолжил: – Странные ребята, едут без взрослых, может, сбежали?

– Трудно сказать, – ответил дядя Лёша. – Я их расспрашивал, у меня тоже подозрения были, они сказали, что их в Минводах встретят.

– Если встретят, тогда, конечно, всё в порядке. А если не встретят, то явно сбежали.

На том у них разговор и закончился. А я стал думать. Если они увидят, что нас никто не встречает, то могут нас сдать в милицию. И что нам тогда делать? Я придумал. В Минводы мы должны были приехать в 8 утра. Мы с Серёгой встали в половине седьмого. Потихоньку оделись, взяли свои рюкзаки и пошли по вагонам. Дошли до первого вагона и стали там в тамбуре. Минут через двадцать в тамбур заглянул проводник и спросил:

– А что это вы здесь делаете?

– Дядю Лёшу ждём, из десятого вагона. Он нам сказал прийти сюда и ждать его.

Проводник ничего не понял и ушёл. А мы простояли больше часа в этом тамбуре. Через него никто не ходил, а лейтенант, наверное, подумал, что мы пошли в вагон-ресторан или сошли с поезда.

Доехали мы наконец до станции Минводы. Вышли на перрон и увидели, как мимо нас к нашему вагону шли два милиционера. Наверное, проводник как-то сообщил в милицию про нас. Но милиционеры нас не заметили и прошли дальше. Наверное, решили мы, нас теперь будут искать.

Мы вышли на площадь, спросили у прохожего, где здесь автовокзал, и на местном автобусе доехали до него. Купили билеты до Чегета и сели в нужный автобус. Мы сильно нервничали, боялись, что и здесь нас могут разыскать. Но вот мы уже в автобусе, и кажется, он скоро тронется. Быстрее бы, быстрее! Наконец тронулись, поехали.

Километров десять мы ехали по долине, до города Баксан. Потом начались горы.

Мы с Серёгой сидели в самом конце автобуса. Специально выбрали эти места, чтобы на нас никто не обращал внимания. А рядом с нами сидел дяденька лет тридцати. Высокий, загорелый.

– Куда направляемся, ребята? – обратился он к нам.

– На Эльбрус, – ответил Серёга.

– В Азау? – спросил он.

– Нет, на Чегет, – ответил я.

– Это значит – в Терскоп, – поправил меня дядя Ян, как он назвал себя.

И дальше он всю дорогу рассказывал нам, как гид-экскурсовод. Объяснил, что после города Баксан начинается Баксанское ущелье, а по нему течёт река Баксан.

Мы ехали то по одному берегу реки, то по другому. И добрались до города Тырнауз часа за три. От Тырнауза мы поехали вверх по ущелью. А дядя Ян всё рассказывал:

– Вот мы проехали слева ущелье Адыр-Су. Потом мы проехали ущелье Адыл-Су. А там вот долина Нарзанов.

– И что же, – спросил Серёга, – там прямо из земли бьёт нарзан?

– Ну да, – ответил дядя Ян. – Даже можно пить его.

– Сколько хочешь?

– Много не выпьешь.

– И всё бесплатно? – не унимался Серёга.

– Абсолютно бесплатно, хочешь пей, хочешь купайся. Ребята, а вы к кому там едете?

– Мы к дяде Махмуду. Он там живет, под Эльбрусом.

– А как фамилия этого Махмуда?

– Отпадепов.

– А-а-а, – сказал дядя Ян. – Тот, который свой день рождения на Эльбрусе празднует.

– Ну да! – обрадовались мы. – Вы его знаете?

– Его здесь все знают, он – местная знаменитость. О нём даже в газетах писали.

– И мы его знаем.

– Хорошо, – сказал дядя Ян.

Оказалось, что он летом занимается альпинизмом, а зимой – горными лыжами, поэтому всё здесь знает.

Я спросил:

– А что там, наверху? Трудно добраться до вершины Эльбруса?

– Много чего там, наверху. Азау – это конец Баксакского ущелья. А дальше вверх – чего там только нет. До Терскона – сосны, трава, а выше уже нет леса, кустарники и камни, альпийские луга – трава и камни. Потом – снег, потом ледник. А дальше – вершина Эльбруса. Пять тысяч пятьсот тридцать шесть метров.

– А где там, под горой, остановиться можно?

– В Азау есть гостиница «Ащау».

– А в Чегете?

– Чегет – это гора, а под горой – посёлок Терскоп. Там гостиницы «Иткоп», «Чегет». А зачем вам гостиницы, вы же к дедушке Махмуду?

– А вдруг там остановиться негде?

– Не волнуйтесь, ребята, если вы к нему в гости, то место вам всегда найдётся.

– А где он живёт?

– А вы что, не знаете?

– У нас есть адрес, который он на конверте написал, – сориентировался я, – но мы же не знаем, где это. – И я протянул дяде Яну письмо дедушки Махмуда.

Он посмотрел адрес и сказал:

– Так это недалеко от площади, где мы остановимся. Я вам покажу.

Наконец приехали мы в Терскоп, вышли из автобуса. Дядя Ян показал нам, в какую сторону идти. Мы с ним тепло попрощались и пошли.

Вдруг Серёга обернулся и говорит мне:

– Посмотри.

Я посмотрел, куда показывал Серёга, и просто обалдел.

Перед нами открылась вершина горы. В небе не было ни облачка, и эта белоснежная вершина была хорошо видна. Она была такой красивой, будто на открытке, только ещё красивее. И ещё она была выше всех окружающих её гор. Трудно было представить себе, что на неё можно забраться. Мы оба об этом подумали, но не стали говорить вслух, иначе зачем мы сюда приехали?

Пошли дальше. Шли недолго и нашли дом дедушки Махмуда по адресу на конверте. Нажали на кнопку звонка на калитке. К нам вышел, как оказалось, сам дедушка Махмуд.

Раньше я представлял его себе совсем другим. Я думал, что он богатырь с бородой, в бурке и папахе. А нас встретил человек небольшого роста, сухощавый, борода, правда, была, но небольшая.

Он спросил:

– Вам кого, ребята?

– Нам дедушку Махмуда.

– Я и есть Махмуд.

– А мы приехали из Москвы, мы вам писали, – сказал Серёга.

– Помню, что писали, но, честно говоря, не ожидал, что вы приедете. Раз приехали, проходите.

Мы вошли в калитку и прошли за дедушкой по двору. Перед домом стоял стол. За столом сидели гости.

– А вот ещё гости. Теперь из Москвы, – сказал дедушка. – Присаживайтесь, вещи вот сюда положите, там рукомойник. Руки перед едой моете?

– Моем, – в два голоса сказали мы и пошли к рукомойнику.

Вернулись, сели за стол, и Серёга сказал:

– Дедушка Махмуд, мы приехали…

Но дедушка не дал ему договорить:

– Дела потом, сначала вы должны поесть.

Мы и правда сильно проголодались и накинулись на еду.

А еда была прекрасная. Мы никогда в жизни не ели жареного барашка. А здесь он был главным блюдом. А к нему ещё были овощи и вкуснейший хлеб. А ещё был белый сыр. Всё было такое вкусное, мы никак остановиться не могли. А гости произносили тосты и пили вино. Нам вина не дали, нам налили компота, такого вкусного, что, думаю, никакое вино с ним не сравнится. Дедушка сказал, что это компот из кизила. А мы такого фрукта даже не знали. А может, это и не фрукт никакой, а скорее ягода. Сладкий вкус с небольшой кислинкой.

Потом гости разошлись, и мы остались одни с дедушкой Махмудом.

– Что ж, – сказал дедушка – давайте рассказывайте, с какой целью приехали.

Несмотря на то что Махмуд Отпадепов был горец, то есть родился и жил в горах Кавказа, он очень хорошо говорил по-русски. Безо всякого акцента.

Мы его называли дедушкой, может быть, он и был кому-то дедушкой, но выглядел очень молодым, намного моложе своих лет.

Я стал рассказывать, что мы прочли в газете заметку о том, что он празднует свой день рождения на Эльбрусе, вот мы и решили приехать сюда и вместе с ним отметить день рождения на вершине Эльбруса. Мы согласны нести его вещи, согласны собирать хворост для костра. Мы на всё согласны, лишь бы он, дедушка Махмуд, взял нас с собой на гору.

– Зачем вам это нужно? – спросил дедушка.

– Ну как же, – ответил Серёга, – это же так интересно – пойти в поход, забраться на самую высокую гору Кавказа! Мы потом приедем домой и всем будем рассказывать, и все обзавидуются.

– А вы привезли разрешение от родителей? – строго спросил дедушка Махмуд.

– А как же, – ответил я и протянул дедушке лист бумаги.

Дедушка прочитал разрешение, улыбнулся и сказал:

– Кто из вас писал это разрешение?

– Я писал, – сознался я, – потому что у нас не было времени. Но подписи настоящие, вот и вот.

– Ну да, – сказал дедушка, – подписи настоящие, только неизвестно чьи они.

– Моего папы и его папы.

– Понятно, – сказал дедушка Махмуд. – У твоего папы не было времени и у его папы не было времени написать письмо, как только у них времени хватило расписаться? Считайте, что я вам поверил. И денег вам родители дали на проезд?

– Конечно, – сказал я, – иначе откуда бы мы взяли столько денег.

– Хорошо, – сказал дедушка, – приехали – и молодцы, поживите у меня, я гостям всегда рад.

– А на гору нас с собой возьмёте? – не удержался Серёга.

– А вот на гору я вас с собой не возьму. Маленькие вы и слабенькие. Идти на Эльбрус – это не забава, это тяжёлое дело.

– Мы – слабые? – возмутился Серёга. – Да я, если хотите знать, подтягиваюсь пятнадцать раз!

Вообще-то он подтягивался четырнадцать раз, но тут Серёга слегка прибавил.

– Хотите, – разошёлся Серёга, – мы вам все дрова на зиму нарубим?

Он это сказал потому, что во дворе лежали чурки. Брёвна распилили на большие куски, а поколоть ещё не успели.

– Хочу, – сказал дедушка. – Сегодня не надо, а завтра с утра этим и займёмся, будем колоть дрова.

Он показал нам нашу комнату на втором этаже. Оттуда хорошо виден был весь двор и часть сада. Я посмотрел на множество брёвен и сказал:

– И как мы будем их колоть? Это у тебя сил полно, а мне что делать?

– Не бэ, – сказал Серёга, – прорвёмся.

«Не бэ» – в переводе на русский означает «не бойся», если кто не знает.

– Ну что ж, – сказал я сам себе, – не бэ так не бэ.

Утром мы проснулись, умылись. Зарядку не делали, потому что зарядка нам предстояла на весь день. Поели и пошли с дедушкой колоть дрова. Дедушка показал нам, как это делается. Берёшь полено, ставишь на пень и колуном разрубаешь его пополам. А потом каждую половинку топором разрубаешь на более мелкие доли. Дедушка не только показал нам, но и сам стал рубить дрова. Я подносил брёвна, Серёга их рубил, а потом я дрова относил под навес и складывал в поленницу. Мы работали вдвоём, а дедушка один, но возле него куча дров всё время была больше, чем у нас. И вот так мы работали до двух часов дня. Я уже разогнуться не мог – так устал. Пот лил с нас градом, но Серёга не сдавался, рубил и рубил.

В два часа дня дедушка позвал нас обедать. На обед мы ели кавказский суп-харчо. Острый и очень вкусный суп с мясом, картошкой и овощами. А какие вкусные ломти душистого хлеба! Я такого хлеба никогда в жизни не ел. Его можно съесть очень много. Что мы и сделали. А может, просто наработались, оттого и аппетит был зверский. После обеда и мы, и дедушка поспали часик, а потом снова пошли работать.

Серёга продолжал рубить дрова, а мне дедушка поручил пропалывать грядки с клубникой.

Я на грядке находил сорняки и выдёргивал их с корнями.

И так мы работали до восьми вечера и только потом пошли ужинать. Правда, сил не было даже ужинать. Но есть хотелось ещё сильнее. Мы сидели и молча ели. А когда дедушка спросил:

– Что, завтра снова будем рубить дрова? – я ничего не ответил.

А Серёга, он же спортсмен, сказал:

– Будем.

– Молодцы! – сказал дедушка.

И мы пошли спать.

А к дедушке снова пришли гости, пили чай, вино и пели песни.

А мы свалились на кровати и заснули как убитые.

На следующий день мы снова рубили дрова, и снова я выбивался из сил. Еле доработал до обеда, но к обеду мы покололи все дрова. Сели обедать. Молчали. Вдруг дедушка сказал:

– Там опасно, – и снова замолчал. Потом, после долгой паузы, продолжил: – Там можно поскользнуться и упасть в пропасть. Там можно стереть ноги. Можно замёрзнуть: ночью там холодно. Там ещё тяжелее, чем колоть дрова.

Мы молчали.

Дедушка спросил:

– Вы всё ещё хотите идти со мной наверх?

– Хотим, – в два голоса сказали мы.

На следующий день мы собирались в поход. Дедушка Махмуд дал нам тёплые вещи, которые мы уложили в свои рюкзаки. А также он достал нам удобную и тёплую обувь. Это здесь, внизу, тепло, а там, наверху, снег, ветер – холодно.

Мы сели в автобус и поехали. Доехали до конечной остановки, а потом пошли пешком. Сначала было даже весело. Мы шли за дедушкой вверх. Он пел песни. Мы ему подпевали. А потом мы ему пели свои песни, и он нам подпевал. Когда гора стала круче, было уже не до песен. Но мы упорно шли и не жаловались.

И вот он наконец, первый привал. Мы собрали хворост. Его было совсем немного: вокруг росли редкие деревца, а в основном – камни и трава. Дедушка Махмуд повесил над костром котелок. Воду мы набрали из журчащего неподалёку ручья. Сварили похлёбку, поели и отправились дальше. Идти было всё труднее и труднее. Дорога закончилась, и мы уже шли по тропе.

Поздним вечером мы дошли до ветхой избушки. Положили на пол спальные мешки и легли спать.

Ночью какие-то неведомые птицы издавали крики и даже вопли, а может, нам это снилось, потому что мы так устали, что тут же заснули.

Утром, совсем рано, мы проснулись оттого, что солнце светило во все щели нашего домика. Мы пошли к ручью, помылись и сели завтракать. И тут Серёга, оглядев окружающую красоту, спросил:

– А что это за гора, вон там, напротив?

– Это Эльбрус, – сказал дедушка Махмуд.

Мы оба с Серёгой поперхнулись едой.

– Как? А мы на какой горе сейчас?

– На Эльбрусе.

Мы просто не знали, что сказать. Мы на Эльбрусе и вдали тоже Эльбрус.

– У Эльбруса, – продолжал дедушка Махмуд, – две вершины: одна западная, другая восточная.

Мы просто онемели. Помолчав, я спросил:

– Как – две?

– Так – две. А что вас так удивляет?

– Да нет, – сказал я, понимая, что нельзя проговариваться о том, зачем мы идём вверх.

Но Серёга об этом не подумал и выпалил:

– А мотоцикл на какой вершине?

– Какой мотоцикл? – спросил дедушка.

– Как же, – продолжал выдавать нас Серёга, – мотоцикл, на котором спортсмен заехал на вершину.

– А-а-а, мотоцикл… – Кажется, дедушка стал догадываться. – Мотоцикл на той вершине, которая там, вдали.

Видно, мы настолько не смогли скрыть своего огорчения, что дедушка спросил:

– А что это вы так расстроились?

– Да нет, ничего, – сказал Серёга.

Но было поздно хитрить.

– Я вижу, – сказал дедушка, – что вы из-за мотоцикла решили пойти на Эльбрус, а не из-за моего дня рождения.

Мы не могли больше врать и хором признались:

– Да, дедушка Махмуд, мы действительно хотели добраться до этого мотоцикла.

– И хотели забрать его себе?

– Ну да. – Мы опустили головы.

А я добавил:

– Он же ничей.

– Что ж, – сказал дедушка Махмуд, – пойдём дальше. Я вас обманул, сказав, что мотоцикл на той вершине, он именно здесь, на нашей горе. Так что, дорогие ребята, пойдём вперёд и вверх. Доберёмся до вершины, я буду отмечать свой день рождения, а вы возьмёте мотоцикл и поедете на нём вниз.

Нам нечего было ответить, мы промолчали и пошли за дедушкой.

Вокруг были альпийские луга. Как и говорил наш знакомый альпинист дядя Ян, это оказалась земля, покрытая камнями и травой. В траве иногда попадались маленькие светлые цветочки.

– А что это за цветочки? – спросил я дедушку.

– Эдельвейсы, – ответил он.

Мы даже остановились от удивления.

Эдельвейсы? Такие? Неужели это и есть те самые знаменитые эдельвейсы? Мы-то думали, что это будут какие-нибудь большие, как тюльпаны, цветы. А тут эти крохотульки!

По пути мы набрали целый букет этих маленьких, невзрачных цветочков.

Понятно было, что они до Москвы не доедут, завянут, но надо было держать слово, данное Светке.

Мы набили эдельвейсами мешочек из-под сухарей, а сухари переложили в рюкзак.

Поднимаясь всё выше и выше, мы стали ощущать нехватку воздуха. Дедушка объяснил, что воздух на высоте разрежённый, и потому становится трудно дышать. Не хватает кислорода.

Мы шли по какой-то тропке над пропастью. В одном месте тропа была такой узкой, что дедушка связал нас верёвками, и мы шли спиной к скале, а перед нами была пропасть, в которую страшно было заглянуть.

Потом, когда мы прошли это страшное место, я глянул вниз, держась за выступ, и у меня закружилась голова – так высоко мы забрались.

Наконец мы остановились на привал. Развели костёр. Мы подбрасывали в огонь ветки и траву, а дедушка пошёл за водой.

Вдруг мы услышали, как он кричит, зовёт нас. Мы пошли на его голос и увидели, что он лежит на земле, а рядом с ним стоит котелок с водой.

– Что с вами, дедушка? – кинулись мы к нему.

– Ногу подвернул, идти не могу.

Я взял котелок и встал с одной стороны от дедушки, а с другой стороны его поддерживал Серёга. И вот так, опираясь на нас, он поковылял к костру.

Ясно было, что дальше мы уже сегодня не пойдём. Мы поели, попили, и дедушка Махмуд сказал:

– Нам сегодня надо обязательно добраться до коша.

Кош – это домик для пастухов, которые пасут овец.

Мы собрали вещи и потащили нашего Махмуда Отпадепова дальше.

Часа два мы вот так, втроём, и ковыляли, уже выбились совершенно из сил, но всё-таки дошли до избушки.

Снова развели костёр – здесь для нас уже были приготовлены дрова. В домике была пачка соли, крупа в банках и спички. Поели, потом сидели и разговаривали.

Серёга спросил:

– Дедушка Махмуд, а как же этот спортсмен на мотоцикле взобрался на вершину? Ведь там, где мы шли, на мотоцикле не проедешь.

– Это точно. Здесь, по нашей тропе, он бы не проехал. Но есть другая дорога, по которой можно ехать. Она в обход, длиннее, чем наша тропинка.

– И до самого верха на мотоцикле?

– В конце пути он мотоцикл тащил на себе. Этот спортсмен – мой знакомый. Он возглавлял тогда мотоклуб в Нальчике. Он не сразу поднялся на вершину. Сначала доехал до «Приюта одиннадцати»[14]. Потом попробовал выше подняться – не получилось, спустился вниз, поставил на колёса специальные шины и, в сопровождении альпинистов, поднялся на самый верх по льду. В конце по снегу они мотоцикл на себе тащили. Но всё же взобрались. Молодцы! Алексей Берберашвили зовут того героя.

– Дедушка Махмуд, а зачем он на мотоцикле поехал на Эльбрус? – спросил я.

– А затем, – ответил он, – что до него никто этого не сделал. А значит, он единственный в мире человек, заехавший на мотоцикле на вершину Эльбруса. Он совершил спортивный подвиг. Человек стремится к тому, чтобы совершить подвиг. Конечно, не всякий человек. Некоторые, – тут он многозначительно посмотрел на нас, – некоторые стараются этот подвиг разрушить.

– Дедушка, – не отставал я, – а он мог на этом мотоцикле вниз съехать?

– Конечно, мог, если вверх смог подняться, то и вниз спуститься мог.

– А зачем же он его тогда оставил на вершине?

– Когда альпинисты покоряют вершину, они устанавливают там флаг или из камней составляют такую пирамиду, которая называется тур. А внутрь кладут записку, в капсулу или банку. А вот этот спортсмен, Алексей, он не пожалел и оставил свой мотоцикл. Он хотел, чтобы люди, которые потом туда придут, вспомнили о нём, помянули его добрым словом. Мотоцикл на вершине – это символ мужества. Вот. А когда вы мотоцикл оттуда заберёте, то никто его и не вспомнит. И все забудут, что он этот подвиг совершил. Но зато у вас будет свой мотоцикл, и вы на нём будете ездить, и все вам будут завидовать.

Мы в ответ промолчали. А утром дедушка как ни в чём не бывало мог ходить.

– Что, прошла нога? – спросил Серёга.

– Да, я её поставил на место, и ходит теперь, как новая! – засмеялся дедушка.

Но я ему не поверил. Я понял, что дедушка специально сделал вид, будто подвернул ногу. Наверное, хотел проверить нас.

Мы полезли вверх. Шли по снегу, дедушка вынул из своего рюкзака трое тёмных очков и дал пару нам. Солнце слепило так сильно, что можно было повредить глаза.

Днём было жарко – хоть загорай. А к ночи становилось очень холодно. Мы надевали на себя всё, что у нас было. Под нами был ледник. На льду лежал большой слой снега. Идти было очень трудно. Хорошо, что дедушка ещё внизу дал нам специальные ботинки, в которых удобно было идти по снегу.

Мы шли, падали, отдыхали и снова шли. И наконец – о чудо! – мы оказались на самой вершине! Вокруг плыли облака. На вершине была площадка метров двадцать в диаметре. И там действительно был закреплён флаг. И тур там тоже был, сложенный из камней. А самое главное – там, на этой площадке, лежал мотоцикл. Мы кинулись к нему. Всё у него было на месте, и ручка газа крутилась. Он был припорошен снегом, который мы быстро очистили. Он был красив – этот мотоцикл.

Мы закричали:

– Ура!

Но мы не забыли, что сегодня у дедушки Махмуда день рождения. Мы поздравили его, пожелали ему здоровья. А он вытащил из рюкзака одну флягу с вином, а другую с кизиловым компотом. Мы чокнулись фляжками и выпили за его здоровье. Выпили, закусили, и дедушка сказал:

– Ну что ж, ребята, вы добились своего: взошли на Эльбрус, нашли мотоцикл. Теперь берите его себе и езжайте на нём вниз.

Мы с Серёгой посмотрели друг на друга и без слов поняли, что мотоцикл не возьмём и никуда на нём не поедем. Понятно стало, что дедушка нас проверял. Хитрый он оказался, дедушка Махмуд. Но и мы решили быть хитрыми.

Я сказал:

– А мы и не собирались на нём никуда ехать.

– Ну да, – продолжил Серёга, – как его отсюда увезёшь, его же не сдвинешь, а если и сдвинешь, так человек пять надо, чтобы вниз тащить.

Дедушка покачал головой и говорит:

– Значит, вы не берёте его потому, что его трудно спустить вниз?

– Нет! – твёрдо сказал я. – Мы не берём его потому, что он не наш. Не мы его сюда пригнали, не нам его и забирать. Пусть он, этот мотоцикл, рассказывает всем о подвиге, который совершил ваш друг – спортсмен Алексей. А ещё мы его не берём потому…

– Почему? – спросил дедушка.

– Потому что вам это не понравится.

– Вот теперь ты говоришь правильно! А твой друг так же думает?

– А как же? Именно так, – поспешил сказать Серёга. – Я ещё вчера ему сказал: на фига нам этот мотоцикл?

– Вот и хорошо, – согласился дедушка. – А теперь давайте ещё немного полюбуемся этой картиной.

И мы стали любоваться. Вокруг нас со всех сторон были горы. И так до самого горизонта, потому что сверху ущелий и долин не видно, а видно только горы. Даже трудно себе представить, что на всех этих горах побывали люди.

А они точно побывали, если уж на мотоцикле добрались до вершины, то просто, с рюкзаком, пешком, и подавно!

– Всё, подъём! – скомандовал дедушка. – Пора вниз, а то вон видите, тучка – скоро здесь будет буран.

И мы пошли вниз. Оказалось, что вниз идти ещё тяжелее, чем вверх. Но ничего, мы уже к трудностям привыкли.

Не буду рассказывать, как мы добирались до подножия горы. Были у нас и привалы, и костры, и разговоры.

Я спросил у дедушки: зачем он сделал вид, что подвернул ногу?

Он честно сказал:

– Проверить вас хотел, не убежите ли от меня, не испугаетесь, что надо меня тащить. Понял, что не испугались.

– Дедушка, а когда вы поняли, что мы не из-за дня рождения приехали?

– Подозревать неладное я начал, когда вы дали листок с разрешением якобы от родителей. А уж потом вы сами себя выдали, когда я про две вершины сказал. Но я считаю, что мы с вами не зря на Эльбрус ходили. Что-то вы всё-таки поняли. Дальше умнее будете.

– Да, – сказал Серёга, – может, умнее и будем, но без мотоцикла.

– Ничего, – сказал дедушка, – будет когда-нибудь и у вас мотоцикл. – Помолчал, подумал и продолжил: – Главное, чтобы человек был хороший, а мотоцикл приложится. И вот ещё что: родители ваши волнуются, не знают, где вы.

– Знают: они думают, что мы в пионерлагере, вот и не волнуются.

– Нет, ребята, чтобы всё было по-честному, надо, вернувшись домой, послать им телеграмму.

– Зачем их волновать? – сказал я. – Они же перепугаются.

Дошли мы до дома дедушки Махмуда. А там нас ждал сюрприз. Во дворе дома сидели мой отец и отец Серёги.

Увидев нас, они вскочили и кинулись нам навстречу. Сначала они нас обнимали, а потом как начали ругать! А мой отец вытащил из брюк ремень и хотел этим ремнём меня отстегать.

Но вступился дедушка Махмуд.

– Нет, дорогие, – сказал дедушка, – ребята – мои гости и, пока они здесь, находятся под моей защитой.

Мы сели за стол и стали пировать. Взрослые пили вино. Мы опять компот. А Серёгин отец рассказал, как они приехали в пионерлагерь навестить нас, а в лагере нас не оказалось. Началась паника. Мамы наши плакали, а папы ходили писать заявление в милицию.

А Светка не выдержала маминых слёз и всё рассказала. И про скупку, и про кино, велосипед и коллекцию минералов.

– За это вам ещё дома влетит, – вставил в рассказ фразу мой отец.

– В общем, – продолжил Серёгин папа, – выяснили мы, куда вы направились, а тут нам Света и газету показала, где написано про Махмуда Отпадепова. А дальше московская милиция сделала запрос. Им милиция Минвод сообщила, что были два таких мальчика. Нашли адрес дяди Махмуда. И вот мы здесь.

– Мы, конечно, рады видеть вас живыми и здоровыми, – сказал мой отец. – И мы благодарны дяде Махмуду за помощь вам. Но отвечать за свои поступки вам всё равно придётся.

А дальше мы попрощались с дедушкой Махмудом. Он нам на прощание сказал, что ждёт нас в гости всегда, и не только он нас ждёт, но и дрова тоже нас будут ждать.

И поехали мы в Москву, не на поезде, а полетели на самолёте.

В Москве нас ждал «горячий» приём. Попало нам от мам как следует. И от мам, и от пап.

А потом нас отвезли опять в пионерлагерь. И, можете себе представить, приезжаем мы в лагерь, а из ворот нам навстречу выезжают наши дружки на мотоциклах. Да не на трёх, а на шести. Шесть новеньких блестящих мотоциклов!

Оказывается, мотосекция наша на лето переехала в пионерлагерь, с добавлением ещё трёх мотоциклов.

Вы бы видели наши с Серёгой лица, когда все они проехали мимо нас!

Но мы не жалеем, что ездили на Кавказ. Мы там такое повидали, что некоторым за всю жизнь не увидеть. На мотоциклах мы ещё покатаемся, а вот увидеть Кавказ с вершины Эльбруса не каждому удаётся.

Не говоря уже о том, что не каждый брат может подарить своей сестре охапку эдельвейсов, пусть даже и засохших.

18 августа 1966 года мастер спорта Алексей Павлович Берберашвили установил рекорд на Эльбрусе, поднявшись на мотоцикле на высоту 5621 метр.

Мотоцикл был оставлен на Восточной вершине Эльбруса.

Экспедиция под руководством Карины Мезовой спустила пролежавший 50 лет на Восточной вершине Эльбруса легендарный мотоцикл одного из руководителей автомотоклуба города Нальчика Алексея Берберашвили. Это произошло 1 августа 2015 года.

Я прочитал заметки о мотоцикле и о местном жителе, празднующем свои дни рождения на Эльбрусе, в 1974 году. И тогда же придумал эту историю как сценарий фильма. А повесть написал только в 2015 году.

И так вот бывает.