<p>Мартине Глазер</p> <p>В субботу, когда была гроза</p>

Касси в очередной раз посмотрела на настенные часы. Ей казалось, что она ждет целую вечность, когда секундная стрелка наконец доберется до двенадцати, а минутная с резким щелчком передвинется на один крошечный шаг вперед. «Еще девять кружочков, – подумала она и вздохнула. – Все потому, что мы в этой деревне, не иначе. Нигде время так не ползет, как здесь».

«Как только он подойдет ко мне ближе, чем на пять метров, я спрошу. Интересно, а пять метров – насколько это далеко?» Касси обвела взглядом пространство вокруг кассы и представила, что смотрит сверху на этот только что очерченный круг, в центре которого она сидит. «А что если сделать круг больше? На километр? Или десять километров? Или сто? Лейден все равно не попадет в этот круг, – с горечью заключила она. – Настолько я далеко от цивилизации».

Без пяти. Сейчас он выйдет из своей каморки. Так, дверь скрипнула. Послышались тяжелые шаги, гулко отзывающиеся эхом среди пустых полок. Еще чуть-чуть, и он появится из-за стеллажа с кормом для животных, как всегда, немного сутулясь и прижимая к себе правую руку. Как будто держит под мышкой градусник. А вот и он, уже почти вошел в круг… Сейчас.

– Менейер[1], можно закрыть магазин?

За мгновение до того, как выйти из ее воображаемого круга, он остановился, нахмурив брови. Сжал узкие губы, как делал всегда, прежде чем начать читать нотации.

– А что у нас на часах, юффертье[2]? В твоем городе тебя что, не научили определять время по часам? Или там уже позабыли, что значит честно и добросовестно трудиться?

Он взглянул на нее поверх очков и постучал своим бледным толстым пальцем по наручным часам.

– Если у меня на входной двери написано Открыто до шести часов, то мои клиенты могут на это рассчитывать. Они точно знают, что никогда и ни за что на свете не окажутся перед закрытой дверью моего магазина, пока на часах не будет ровно шесть. Шесть часов – это шесть часов, а не без восьми минут шесть и даже не без двух минут шесть.

Касси кивнула.

– Хорошо, хорошо, я поняла, – пробормотала она.

– Я еще не закончил, – сказал он строго. – Я не просто так тебе об этом говорю. Все ради твоего же блага, понимаешь? Тебе еще многому предстоит научиться. Иногда я жалею, что дал тебе шанс. Знаешь, сколько хороших девочек с радостью заняли бы твое место?

Опустив голову, она разглядывала серые кнопки кассы. Да у них тут даже нет сканеров!

«Что мы здесь забыли? – негодовала Касси на следующий день после того, как они с мамой сюда переехали и она прогулялась по городишку, придя от этой прогулки в ужас. – Что мне делать в этой захудалой вонючей дыре?»

Сперва ее вопросы оставались без ответа. С красными пятнами на щеках, сидя посреди нераспакованных коробок с вещами, ее мама читала путеводитель по этой деревне. Путеводитель по деревне – уму непостижимо, – в нем не было ничего, кроме занудных фактов о Вирсе! Только после того, как она повторила свой вопрос, – и голос ее прозвучал раздраженнее, чем в первый раз, – мама подняла глаза.

«Ты привыкнешь, – заявила она. – Можно подумать, тот вонючий город был намного лучше!»

Но даже спустя четыре невыносимых месяца Касси так и не привыкла.

– Мы что, уснули?

Она чуть не упала со стула от испуга. Этот псих каким-то образом оказался у нее за спиной!

– Уже шесть часов, – проговорил он размеренно, – ты можешь закрывать магазин. Потом закати тележки внутрь. Да, и уберешь клубнику в холодильник.

«Так я закончу только в половине седьмого, – злилась Касси, – а ты, жадный старикашка, ты ведь мне ни одну лишнюю минуту не оплатишь!» Она посмотрела сквозь стекло витрины. Вереница из тележек сверкала под палящим солнцем. Менейер Стру открыл дверь и занес внутрь рекламный щит с перечнем акций выходного дня. С улицы в магазин хлынули потоки горячего воздуха.

– Удивлюсь, если гроза не начнется.

Касси слышала, как он вздыхал. Тыльной стороной левой ладони он размазал пот по лбу, а затем вытер ладонь о свою белую куртку.

На Касси была точно такая же куртка, бесформенное нечто, которое болталось на ней и доходило до колен. Она ненавидела эту вещь почти так же сильно, как и розовую повязку, под которую ей приходилось заправлять свои рыжие кудри.

«Я должна носить рабочую форму! – жаловалась она дома. – И убирать волосы в хвост, чтобы было гигиенично. Вечно ты со своими идиотскими идеями!»

«Устройся на другую работу, которая будет тебе по душе», – беззаботно ответила мама.

Но это была единственная подработка, которую удалось найти в этом захолустье, ее единственная возможность заработать немного денег и время от времени сбегать из деревни. Чтобы навестить своих старых друзей, увидеть своих настоящих, своих единственных друзей.

Она поплелась в подсобку, повесила куртку на крючок. Над ним висела черная табличка, на которой светло-серыми буквами было написано: Кассандра Зондерван.

– На петельку, пожалуйста, – сказал менейер Стру, войдя внутрь.

– А разве ее не надо постирать?

Он взял куртку и понюхал ее. Сначала спереди, потом под рукавами.

Касси смотрела на него с отвращением.

– Нет, еще недельку можно поносить.

Раздался звонок. Долгий и протяжный.

– Кто бы это мог быть? – менейер Стру спешно вышел из подсобки.

Касси взяла сумку. Она проверила, не написал ли ей кто эсэмэску. Ничего. Неужели они забыли о ней? Уже?

– Кассандра!

– Да? – крикнула она, выглянув из подсобки. – Извините, да, менейер?

– У нас еще один клиент.

По голосу она поняла, что он был не особенно рад, но изо всех сил старался изобразить приветливость.

– Ты рассчитаешь его?

– Но я… уже… и касса…

– Ты его рассчитаешь, – теперь его голос звучал строго.

«Ага, конечно, давай, отыгрывайся на мне», – думала она обиженно, прокладывая тем временем курс к кассе.

– Кассандра!

«Ну что еще?» – хотела ответить она, но сдержалась.

Он показал на ее джинсы и топ:

– Куртка. Мы не обслуживаем клиентов, не надев форму.

Она вздохнула, вернулась в подсобку, вся трясясь, надела куртку, которую только что обнюхивал Стру, вытащила из ящика ключ и пошла мимо мясного отдела, средств для уборки, туалетной бумаги и рулонов бумажных полотенец прямо к кассе.

О нет…

У прилавка стоял парень в белых шортах-бермудах и футболке «Хилфигер». Его короткие светлые волосы выделялись по контрасту с загорелой кожей. Он посмотрел на Касси, и на его лице появилась мерзкая ухмылка.

– Классный прикид, Касса. Сразу видно, что ты из большого города.

Он поставил перед ней четыре упаковки пива и добавил несколько пачек чипсов. Стру стоял рядом.

– Немного поживее, барышня. Не заставляй менейера Де Баккера ждать.

– К слову, менейеру Де Баккеру еще нельзя покупать спиртное, потому что ему нет восемнадцати, – пробормотала она.

Стру покраснел:

– Не забывай, у нас тут не хамят. Здесь я устанавливаю правила, а ты делаешь то, что я скажу.

Эдвин де Баккер учился в одном классе с Кассандрой, и она его просто ненавидела. Он был буквально повсюду: в редакции школьной газеты (она тоже входила в редколлегию), на хоккейной площадке (он был капитаном команды), на теннисном корте (который вообще-то принадлежал его отцу, но туда периодически пускали поиграть и других).

«Самый мерзкий урод в этой деревне – это Эдвин де Баккер, – поделилась она со своей матерью через неделю после переезда. – Он живет в гигантском доме и считает себя богом. А, нет, бог – это его отец. Ему принадлежит половина деревни, если верить этому малолетнему придурку».

«По мне, так неплохая партия, – такой была реакция мамы. – Его папа, случаем, не в разводе? Или, может, у Эдвина есть старший брат?»

«Держись от них подальше!» – крикнула тогда Касси. Она вскочила и убежала в свою комнату, хлопнув дверью. Так они впервые поссорились в новом доме.

Она сделала глубокий вдох и пробила сначала пиво, а потом чипсы.

– У меня собирается небольшая вечеринка, – сказал Эдвин, – я даже из жалости хотел тебя позвать, но, как ты сама говоришь, дети и алкоголь – это несовместимые вещи. В следующую среду в деревенском клубе будет детская дискотека. Может, сходишь туда?

– Тридцать два евро двадцать центов, – проигнорировав его вопрос, сказала она.

Он дал тридцать пять евро:

– Сдачу оставь себе. Купишь в среду леденец на палочке.

Не проронив ни слова, Касси положила сдачу перед ним, но он даже не взглянул на деньги и вышел из магазина. Она закрыла кассу.

– Там остались деньги, – сказал менейер Стру, когда она отдала ему ключ.

– Он не захотел их брать.

– Правда? – в его глазах блеснул жадный огонек. – Ну, тогда я их заберу. Кто малого не ценит…

Стру проводил ее до двери и пожелал хороших выходных.

– И до среды.

Как обычно, он добавил, что надеется увидеть ее в церкви в это воскресенье. Вместе с матерью.

– Может быть, – как обычно, соврала Касси. С тем же успехом она могла вообще ничего не отвечать, поскольку он уже не слушал.

– И где его носит? – бормотал Стру себе под нос.

«Он» расставлял в магазине товар. Он всегда приходил, когда она уходила: странный худой человек с отросшими волосами, которые больше походили на паклю. Он никогда не смотрел прямо перед собой, за все эти месяцы Касси ни разу не увидела его глаз. Стру разговаривал с ним как с ребенком, коротко и четко. Он каждый день подробно записывал для него, что и в каком количестве нужно разложить. Один раз, когда Стру общался с поставщиком немного дольше, чем рассчитывал, он поручил это сделать Касси.

– Иди по рядам, считай пустые места и подробно записывай в рабочую тетрадь, что нужно положить на полки, – проводил он инструктаж, – например, не хахелслах[3], а четыре упаковки хахелслах «Де Рёйтер», темный шоколад, двести грамм.

– Вместо того чтобы это писать, я могу просто разложить товар – времени потребуется столько же, – сказала она.

Стру ответил:

– Парень, который раскладывает товар, мой родственник.

Ровно в тот момент, когда она села на велосипед, часы на церкви пробили семь. «Повезло еще, что никто не ждет меня на ужин, – подумала она. – Да уж, повезло…»

Было очень жарко, слишком жарко, чтобы ехать на велосипеде. Она еще не успела свернуть на другую улицу, а ее обтягивающие джинсы уже прилипли к коже. Вдалеке, прямо над крышами района новостроек, где они с мамой жили, небо выглядело каким-то зеленым. Жара была тяжелой и тихой. Ни щебечущих птиц, ни машин на узких улицах старого центра, только где-то далеко слышится монотонный гул тракторов. «Надо убрать сено с полей, пока не разразилась гроза», – догадалась Касси. Вот как много она успела узнать о сельской жизни.

Под деревьями на аллее Борхерлан было прохладнее. Борхерлан соединяла старую часть городка с новой. Вечером даже с закрытыми глазами можно было понять, что ты пересек невидимую границу. Жители новых домов готовили барбекю, жители старых домов, расположенных недалеко от церкви, этого не делали. Готовить мясо на улице, имея кухню в доме! Все эти люди были старыми, даже древними, или так выглядели: всегда в черном, в одежде с длинными рукавами, нередко ссутулившиеся.

«Она из какой-то секты или типа того?» – спросила Касси у Стру, когда впервые увидела подобную женщину возле кассы. Это чуть не стоило ей новой работы.

«Набожность и тяжелый труд сделали этих людей такими. Я не собираюсь терпеть твои неуважительные высказывания, ясно? – набросился он на Касси. Как только она разомкнула губы, намереваясь ответить ему, он поднял указательный палец вверх: – Еще одно слово, и ты нас покинешь».

Единственным человеком, которому она могла излить свое негодование, была мама: «Неуважительный? Я же просто спросила! Неуважительный! Как можно бросаться такими словами? Что он там обо мне воображает? Помнишь, что Хуго сказал мне, когда я прощалась с ребятами из Центра по работе с мигрантами? Мы будем по тебе скучать. Ты так легко находишь общий язык с людьми. Ты принимаешь всех такими, какие они есть».

«Вот только о нем не надо, а? Слышать этого имени больше не хочу. Мы начали все с чистого листа, и точка», – ответила тогда мама и вышла в сад выкурить сигарету.

Еще на протяжении нескольких недель Стру недоверчиво поглядывал, когда в магазин снова заходили такой старичок или старушка. До тех пор, пока не убедился, что Касси нравится пожилым людям. Иногда они даже проявляли дружеские знаки внимания: оставляли мятную конфетку или похлопывали ее по руке на прощание. А также выдавали многочисленные комментарии: по поводу ее пирсинга носа (после этого Стру велел вынимать колечко), насчет ее кислотно-желтого велосипеда (который она теперь оставляла за магазином), относительно одежды, которую она носила в нерабочее время.

«Не стоит тебе больше носить эти коротенькие кофточки, такие кофточки, которые оголяют твой пупок. Опомниться не успеешь, как сделаешь себе имя», – слова Стру, разумеется.

«Чего? У меня же уже есть имя?» – спросила она как можно невиннее.

«Позаботься о том, чтобы оно было добрым, – ответил он назидательно, – мой персонал должен быть безупречным».

– Привет, Касси! Бедняжка, опять допоздна? – молодая женщина в шортах и верхе от купальника махала ей рукой. Она поливала кусты, а около нее возились два голеньких малыша.

Касси улыбнулась и помахала в ответ. Диан была ее любимой клиенткой. Она не только всегда была в хорошем настроении, но еще и переехала сюда из города. «Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, – сказала она, когда они познакомились. – Ты думаешь, что оказалась в каком-то мрачном, тоскливом кино. Ты скучаешь по тем вещам, которые раньше казались тебе такими обычными. Представляешь, я злилась даже из-за того, что здесь можно оставить свой велосипед где угодно, не боясь, что его украдут. Но ко всему привыкаешь, правда. Через год или два тебе тут понравится. По крайней мере, если ты иногда сможешь ездить в большой город на подзарядку. Денек пошопиться от души. Съесть турецкую пиццу или тайские спринг-роллы с красным соусом. Людей посмотреть и себя показать».

Другие жители деревни тоже кричали ей «Привет!» и махали.

«Меня все знают, – думала Касси. – Все знают, откуда я. Что у меня нет отца. Что моя мать получает пособие по безработице и субсидию на аренду жилья, чтобы жить в районе Клавербюрт. Что я учусь в школе в Девентере. Что я работаю тринадцать часов в неделю в магазине Стру. Они даже знают, сколько я получаю».

Иногда ей казалось забавным, что вся деревня живет как одна большая семья. Но гораздо чаще ее от этого тошнило. Ей казалось, что здесь она становится общественной собственностью.

Вдалеке раздался гулкий рокот. Зеленое небо стало темно-синим. Глядя вперед, она увидела на горизонте, за новым районом, вспышку молнии. И сразу начала считать: двадцать один, двадцать два… Очень медленно, как ее в детстве научил Хуго: «Умножай то, что получилось, на три, и будешь точно знать, как далеко от тебя гроза. А теперь ты не будешь бояться, о'кей?»

Но было совсем не о'кей. Гроза по-прежнему приводила ее в дикий ужас. Когда разражалась гроза, лишь два места казались Касси безопасными: ее кровать и письменный стол. Если гроза начиналась ночью, она зарывалась под одеяло и накрывала голову подушкой. Если гроза случалась днем, Касси забиралась в наушниках под стол и смотрела в стену.

По темному небу неслись лохмотья облаков, которые стремительно меняли очертания. «Еще десять минут – и ты дома, – убеждала себя Касси. – Еще немного вдоль теннисного корта, потом проехать Борхерхоф, и останется только дорога Клавервех». Гроза была еще примерно в тридцати километрах. Так ведь? Она же правильно посчитала? Глядя только на переднее колесо своего велосипеда, чтобы не видеть вспышек молний, она крутила педали что было сил.

– Торопишься?

Ее сердце остановилось. Откуда ни возьмись прямо перед ней оказался Эдвин де Баккер. Она не стала тормозить, а попыталась его объехать на прежней скорости. Если бы он не схватился за руль, она бы точно упала.

– В последний момент успел, – сказал он, не отпуская руль. В другой руке он держал банку пива. Только сейчас Касси заметила еще несколько парней рядом. Они вышли с теннисной площадки и подошли к ним. Это были Флорис, сын дантиста, и Тим, который жил рядом с Эдвином. А еще толстый Йохем, которому уже было шестнадцать и у которого был скутер.

– Вы это видели? Да я спас ей жизнь, – сказал Эдвин. – Я заслужил награду, не так ли?

Снова вспышка молнии. Раскаты грома звучали совсем близко.

– Отпусти меня! – Касси постаралась, чтобы ее голос прозвучал грозно, но он дрожал.

Эдвин не унимался.

– Ах, смотрите-ка, испугалась, – ухмылялся он, глядя на своих дружков. – Ты же не меня испугалась? Своего спасителя?

– Отпусти меня, – повторила она.

– Сначала награда и волшебное слово.

Продолжая держать ее велосипед, он повернулся к парням:

– Что мы попросим ее сделать?

Касси посмотрела на Флориса. Он был нормальным, да и Йохем тоже. У последнего был телескоп. Он как-то рассказал ей в магазине, что любит смотреть на звезды. Но сейчас он выглядел совсем не так, как тогда. У него в глазах сверкал какой-то дикий огонек, и дышал Йохем чаще, чем обычно. У Флориса тоже был какой-то странный взгляд. «Они как будто смотрят на меня, но не видят», – обеспокоенно подумала она. И эта гроза, гроза была все ближе… Касси глубоко вдохнула и закрыла глаза, чтобы не видеть очередную вспышку.

– Пускай поцелует, – сказал Флорис. – Пускай поцелует тебя, Эдвин. Только по-настоящему. С языком.

Эдвин оценивающе оглядел ее с головы до ног:

– Не уверен, что мне это надо. Она весь день стояла между рыбой и луком.

– Пусть разденется. Полностью. И станцует для нас голышом, – предложил Йохем. Это был Йохем, черт побери. И у него был какой-то осипший голос.

Эдвин допил свое пиво, смял банку и бросил на землю возле велосипеда. Он взялся за руль обеими руками.

– А по мне так неплохая мысль, – проговорил он. – Что думаешь, городская наша? Как тебе идея? Давай станцуй, только для нас.

– Отпусти меня! – закричала Касси. Она стала в ужасе озираться по сторонам, но вокруг не было ни души.

– Йохем, тебе придется ей помочь, – спокойно продолжил Эдвин. – Это все-таки ты предложил.

Вдруг поднялся сильный ветер. Сверкнула молния, и сразу же раздался гром. Жутко перепугавшись, Касси спрыгнула с седла. Она сильно толкнула толстого Йохема, который, точно лунатик, раскрыв рот и глядя в пустоту, подбирался к ней; он упал на землю, и она бросилась бежать. Касси видела, как деревья сгибаются почти пополам от сильного ветра. На пыльную дорогу начали падать крупные капли дождя.

– Держи ее, Флорис! – заорал Эдвин. – Ей не уйти.

Опять сверкнула молния. И снова послышались гулкие раскаты грома, которые звучали так, будто где-то поблизости рухнуло здание. Да почему же никого нигде нет?

Когда шум унялся, она услышала чье-то тяжелое дыхание, этот кто-то был прямо за спиной. Она обернулась на мгновение, и этого времени ей хватило, чтобы увидеть, как милая аллея Борхерлан превратилась в улицу из какого-то фильма ужасов. Эдвин, огромный и страшный, стоит посреди дороги. Тим поднял ее велосипед и безучастно наблюдает. Флорис всего в паре шагов от нее, с тем же странным блеском в глазах. Эта картина врезалась ей в память.

В это мгновение она оступилась. Сразу же выпрямилась, но Флорис уже ее настиг. Она почувствовала его руку у себя на спине. Он схватил ее за бретельки майки.

– Отпусти меня! – с трудом выдохнула она. Сердце билось часто-часто, Касси казалось, что ее сейчас вырвет. Она сопротивлялась, брыкалась, царапалась… и вдруг услышала, как что-то рвется.

Она дернулась и почувствовала, как майка сползает вниз. И вот майка уже болтается на поясе, поверх джинсов.

– Хватайте лифчик! – это был Эдвин. Он вдруг оказался возле нее. – Отвали, сопляк! Пусти меня!

Она обернулась и увидела его красное лицо. От Эдвина несло пивом, он был весь потный. Небо над Клавервех совсем почернело. Молнии сверкали чаще и чаще. Весь мир наводнили шум и хаос.

Эдвин схватил ее за грудь, резко дернул лифчик. Хрясь! Застежка не выдержала. Лифчик начал соскальзывать, но с одной стороны еще держался, хотя Эдвин продолжал его тянуть. Свободной рукой он щупал ее ягодицы, царапая кожу ногтями.

Она что есть сил толкнула его, быстрым движением плеч освобождаясь от лифчика. Эдвин упал навзничь, Флорис застыл в нерешительности, и Касси помчалась прочь. Прищурив глаза, чтобы не видеть вспышек молний, она бежала так быстро, как никогда в жизни еще не бегала. Из-за грома мысли путались, а дождь все время напоминал: ты голая. Голая. Они тебя видят.

Где-нибудь укрыться – это все, чего ей хотелось. Просто где-нибудь упасть, неважно где. Свернуться калачиком, прижать колени к груди, закрыть глаза, забыться.

Но ее ноги продолжали двигаться. Казалось, будто ноги управляли ею, а не она ими, они просто бежали дальше. Теперь туда – направляли ее ноги. В Борхерхоф, за его высокий забор. Да, перелезь через него, и ты в безопасности, потому что туда никто не рискнет сунуться. Справа от нее мелькала каменная стена, которая окружала поместье. Наконец-то начался забор.

Деревенские дети считали, что в Борхерхофе живет ведьма. Взрослые же предпочитали верить в совсем иную историю. Сумасшедшая старуха, которая много лет провела в психиатрической лечебнице, – и это было еще самое мягкое предположение. Убийца – утверждали другие. Она убила ребенка, отбыла срок в тюрьме, а теперь сидит тут и носит на ноге электронный браслет. Потому что ей нельзя выходить за пределы дома. Никогда. Потому что она угроза для общества.

Касси каждый день проезжала мимо этого поместья, и в ней разгорелось любопытство.

– Да кто же живет за этой высокой стеной? – спросила она как-то у Стру.

– Грешница, которая считает себя выше жителей этой деревни, – ответил тот.

– Она когда-нибудь заходила в наш магазин?

– Никогда. Она не выходит из дома, уже несколько лет не выходит.

– И что она там делает? В одиночестве?

– Поменьше любопытства, юная леди! – осадил он ее и окинул холодным взглядом.

В высоту забор был не меньше двух метров, ворота всегда были закрыты. На них висела табличка с надписью Посторонним вход воспрещен и еще одна: Во дворе злая собака. Наверху виднелись ржавые наконечники, которые больше походили на копья, устремленные в небо.

Касси поставила ногу на один из завитков кованой решетки и подтянулась. «Если сейчас ударит молния, я умру, – внезапно подумала она, – под деревьями, прямо на железном заборе». Она дрожала всем телом, но один из парней был у нее за спиной – она слышала его шумное дыхание.

Собрав все свои силы, Касси начала карабкаться по забору. Оказавшись на самом верху, она услышала голос:

– Не надо! Не надо, Касси, слезай!

Это был Тим. Втянув голову в плечи, он стоял внизу, весь промокший, с ее велосипедом. Он не пытался забраться следом или стянуть ее вниз с забора. Она на секунду замешкалась, а затем занесла ногу над ржавыми пиками. В этот миг сверкнула молния. Грянул сильнейший гром.

Куда идти, что делать? Касси лихорадочно переводила взгляд из стороны в сторону, с Тима на темный парк за забором, а потом обратно на Тима. Она пошатнулась и, потеряв равновесие, рухнула вниз. Успев почувствовать, как одна из пик полоснула ей по ноге. В глазах у нее потемнело.

– Касси? Кассандра?

Она не шевелилась, но слышала голос, хоть он и звучал откуда-то издалека. Как будто кто-то пытался докричаться до нее через стекло. «Хуго, – обрадовалась Касси. – Он вернулся. Он стоит у окна. Надо открыть, скорее открыть, пока он не ушел…»

– Хуго, – еле проговорила она дрожащим голосом. – Я так рада, что ты здесь. Помоги мне, Хуго, пожалуйста…

Но Хуго не ответил. В ушах стоял сплошной непрерывный шум, как будто поблизости на рельсах громыхал тяжелый товарный поезд. Еще она слышала, как капли разбивались о листья и поверхность луж.

– Касси? Это я, Тим.

Она крепко зажмурила глаза, но это не помогло. Хуго исчез, а все остальное вернулось. Те парни. Гроза. Забор. Она почувствовала боль от ссадины. В том месте, где она зацепилась за решетку, мокрая ткань джинсов была на ощупь более теплой и немного липкой. Она поднесла руку ближе к лицу и увидела, что указательный и средний пальцы потемнели. От них слабо пахло железом. «У меня кровь», – подумала она. И вдруг почувствовала, как ледяные капли дождя стекают по спине. «Я голая. И так я бежала по улице. Такой меня видели». Она обхватила себя руками и застонала, когда ужасный образ всплыл у нее в памяти.

Эдвин. Флорис. Толстый Йохем.

Ей ничего не хотелось. Просто тихонько лежать и ждать, пока она не умрет от холода.

– Касси? Кассандра? Ответь хоть что-нибудь!

Она приоткрыла один глаз. Мир вокруг сиял и сверкал в лучах вечернего солнца.

– Уходи.

– Слава богу! Ты жива!

– Уходи! Оставь меня в покое!

– Но я хотел тебе помочь…

Она повернула голову на голос и увидела, что в паре шагов от нее стоит Тим, уткнувшись лицом в прутья железного забора.

«Как будто в тюремной камере, – злобно подумала она. – Там ему и место».

– Ты ничего не сломала? Можешь встать?

– Не могу!

Опавшие сучья впивались ей в живот и грудь, но она не вставала, продолжая закрывать руками верхнюю часть туловища.

– Держи. Извини.

Что-то упало возле нее. Что-то маленькое. Белое. Грязное. Она снова застонала, очень тихо, потому что не хотела, чтобы Тим услышал. Эдвин, его руки у нее на груди, ее лифчик в этих мерзких лапах. Ее передернуло.

– Ну же, Касси, поднимайся. Ты так заболеешь.

Она не шевелилась. Вдруг вспомнила о своей бывшей комнате, дома у Хуго. Забавно: она снова отчетливо увидела его перед собой. Стало так тихо и спокойно.

– Ну перестань, я же извинился!

Она посмотрела на Тима. Он стоял за забором, такой беспомощный и жалкий. Темный силуэт на фоне неба, которое сильно посветлело. И где остальные? Аллея Борхерлан за его спиной была совсем пустой и безлюдной.

– Держи.

И снова рядом что-то упало, наполовину накрыв ее голову.

Футболка «Дизель» Тима, увидела она. Такая же мокрая, как ее лифчик.

Касси глубоко вздохнула. Нет, конечно, ей нельзя здесь оставаться. Разумеется, она не собирается умирать. Ей надо жить дальше. Других вариантов нет.

– Не смотри! – сказала она приказным тоном.

Не вставая, Касси надела футболку. Лифчик запихнула в карман джинсов, даже не взглянув на него. У нее болело бедро, а теперь она почувствовала еще и резкую боль в лодыжке. Касси осторожно попыталась подняться, ступив сначала на здоровую ногу, а затем, очень осторожно, на больную.

– Ай! – в голове у нее будто что-то взорвалось с белой вспышкой, затем волна неожиданной боли ударила изнутри. Касси схватилась за ветку, чтобы не упасть.

– Что случилось?

– Что-то с лодыжкой, думаю, – проворчала она.

– Давай перелезу к тебе?

Она зло посмотрела на Тима:

– Ты уже достаточно сделал.

Он стоял за решеткой и выглядел несчастным. Темные волосы прилипли ко лбу. По голому торсу стекали тонкие струйки воды.

– Прости. Мы… Я… Но ведь сейчас я здесь? Я подобрал твой велосипед. Вот, смотри. С ним все в порядке.

– Чудесно, – язвительно сказала она, тщетно пытаясь отогнать тревожные мысли, которые лезли в голову. «Мне никогда не выбраться отсюда без посторонней помощи», – осознала Касси.

– Давай я к тебе перелезу? – повторил Тим.

– А потом?

– Ну… Думаю, смогу помочь тебе залезть на забор. Пока будешь наверху, я быстренько перелезу и поймаю тебя внизу.

Касси с трудом попыталась двигаться к забору. У нее кружилась голова, а при каждом движении лодыжку пронзала резкая боль. Тим немного приободрился. Он уже сидел наверху между железными завитушками.

В этот миг раздался лай, яростный лай. Он звучал все ближе, и они с Тимом даже не успели понять, что происходит, как вдруг нечто гигантское и мохнатое подскочило к забору. От испуга Тим свалился на землю. Он поднялся на четвереньки, отполз назад и увидел прямо перед собой жуткий оскал. Собака бросалась на решетку и бешено билась о прутья.

Касси так испугалась, что забыла о больной ноге. Она вжалась в каменный столб у забора и почти не могла дышать от страха.

Тим поднял с земли палку и начал тыкать ею между прутьями. Грозно и гулко рыча, собака пыталась ухватиться за палку. У нее не получалось, и ее челюсти смыкались с жутким звуком.

– Не надо, – простонала Касси, – ты ее так только разозлишь.

– Я ее отвлекаю! – крикнул Тим. – Для тебя! Сделай что-нибудь! Беги, заберись на дерево! Хоть что-нибудь!

Не зная, как поступить, Касси озиралась по сторонам. Здесь были густые заросли, но уже смеркалось, и она не могла разглядеть место, где можно было бы спрятаться. Деревья казались слишком маленькими и тонкими или, наоборот, слишком большими, а ветки у них начинались где-то очень высоко. Она проковыляла к темному кусту и забралась в гущу ветвей. С листьев на нее обрушился поток ледяных капель.

Тим продолжал дразнить собаку, а та остервенело пыталась ухватиться за палку.

– Аргус! Аргус! Ко мне!

Та самая таинственная женщина… Касси в страхе затаилась среди ветвей.

Тим ненадолго замер по другую сторону забора. Палка выпала у него из рук. Собака продолжала бросаться на забор.

– Аргус! – снова послышался женский голос. – Да кто там? Аргус, ко мне!

Невысокая фигура вышла из тени деревьев. Женщина направилась к собаке, и когда она проходила мимо куста, Касси увидела, что в руках у нее ружье. Тим тоже это увидел. Он развернулся и помчался прочь.

Пес гавкнул еще несколько раз, потом повернулся к хозяйке. Она положила руку на его косматую голову и сказала:

– Молодец, мальчик. Теперь будут знать.

Касси сидела под мокрыми ветками, боясь пошевелиться. Она видела два темных силуэта на светлом фоне. Ее сердце билось так громко, что собака должна была это услышать. «Сейчас она меня застрелит. Сейчас она меня застрелит».

– Пойдем, мальчик, – сказала женщина, продолжая поглаживать пса. – Пойдем домой. Кто бы это ни был, он уже ушел.

Она повернулась и направилась в сторону дома, но пес не двинулся с места. Он тихо зарычал.

– Аргус, за мной, – позвала женщина. Но пес учуял Касси. Он стоял прямо перед ней, всего в паре шагов. Она видела, как сверкнули его глаза.

Женщина остановилась.

– Что там такое, мальчик? Что ты увидел?

Пес не отводил взгляда от того места, где пряталась Касси. Он продолжал рычать.

Женщина осторожно приблизилась. Касси увидела, как она взяла ружье наперевес.

– Кто здесь? Вылезай, или стреляю!

Она подняла ружье выше. Женщина была уже так близко, что Касси казалось, будто она чувствует ее теплое дыхание. Еще один шаг, и ствол ружья упрется в нее.

Женщина слегка нагнулась вперед и стала вглядываться как раз туда, где пряталась Касси. Голова женщины выглядела белесым пятном. Ее длинный плащ был слабо освещен. Роста она была невысокого, собака доставала ей до пояса.

– А ну вылезай! – повторила женщина. – Живо!

Она не опускала ружье и держала палец на спусковом крючке.

И вдруг у Касси внутри будто что-то оборвалось: тонкая резинка у нее в голове, что удерживала коробку со страхом, болью, напряжением, вдруг лопнула. Она заплакала, задрожала, зубы застучали – все случилось одновременно. На четвереньках она выползла из-под куста.

– Вставай! – крикнула женщина, готовая в любой момент выстрелить.

Касси пыталась собраться. Она умоляюще подняла трясущиеся руки.

– Я не могу стоять, – в страхе ответила она. – Не стреляйте. Пожалуйста.

Обмирая от ужаса, Касси зажмурила глаза. Она услышала, что женщина подошла ближе, вода в лужах хлюпала под ее резиновыми сапогами, затем шаги стихли. Собака обнюхивала руку Касси, она почувствовала жаркое дыхание.

– Бог ты мой, ну и видок, – голос женщины прозвучал скорее удивленно, чем рассерженно. – Что ты тут забыла? Тебе тут нечего делать. Ты не видела табличку?

– Они бежали за мной, – сказала Касси. Ее голос дрожал. – Парни… Мне было некуда деться.

На секунду повисла тишина.

– А этот велосипед? Твой?

Касси кивнула.

– Я открою ворота и выпущу тебя. Но чтобы больше я тебя здесь никогда не видела, ясно?

Касси снова кивнула, на этот раз более уверенно:

– Никогда, обещаю.

Женщина достала из кармана связку ключей и пошла к воротам. Замок тихонько заскрипел, а затем калитка в огромных воротах бесшумно распахнулась. Женщина с собакой стояли у выхода.

– Ты где там?

Касси набрала воздуха в легкие, схватилась за тонкое деревце и с трудом выпрямилась. «Домой, – сказала она себе мысленно, – прочь отсюда. Уснуть. Забыть все, что случилось сегодня вечером…»

Хромая на одну ногу, она двинулась к воротам. От боли из глаз у нее брызнули слезы.

И снова в глазах Касси потемнело, и она упала ничком на грязную тропинку.

Женщина шагнула к ней:

– Это еще что?

– Больно, – прошептала Касси, – наверное, что-то с ногой.

Целую вечность ничего не происходило. Касси лежала в грязи и боялась пошевелиться. Сбоку она видела сапоги. Темного цвета, необычайно маленького размера.

Наконец послышался глубокий вздох. Женщина злобно обронила что-то похожее на проклятие, затем резко сказала:

– Лежи здесь и не дергайся! Я сейчас вернусь. За мной, Аргус!

Она закрыла ворота и пошла в сторону дома, но, сделав всего несколько шагов, вернулась обратно. Она снова наклонилась к Касси, но в этот раз для того, чтобы накрыть ее своим длинным плащом.

– Сейчас приду, – пробормотала она и ушла.

Когда она вернулась, на ней был простенький дождевик из полиэтилена. Он громко шуршал, а капли с деревьев с шумом разбивались об него. Она катила перед собой тачку, в которой лежало сложенное одеяло.

– Теперь тебе надо как-то сюда забраться, – пробормотала женщина. Она приподняла Касси, но затем отпустила. – Тебе придется привстать на секунду. Я не хочу тут с тобой грыжу заработать. Держи палку, опирайся на нее.

Она сложила руки на груди и подождала, пока Касси заберется в тачку. Затем взялась за ручки и, не проронив ни слова, покатила тачку по тропинке.

Конечно, удобно в тачке Касси не было. Металлические края впивались в подколенные впадины, а на каждой кочке ее будто ударяли ножом по лодыжке. Касси смотрела на узкую полоску между деревьями, кое-где виднелись розовые переливы. Отголоски грома слышались где-то совсем далеко. Гроза закончилась.

Было заметно, что узкая тропинка, по которой женщина катила тачку, была когда-то настоящей дорогой. Но, скорее всего, по ней уже много лет не ездили машины. Поэтому сад – он больше походил на лес, как показалось Касси, – разросся настолько, что от дороги почти ничего не осталось. На ней было полно кочек и рытвин, в которых сейчас стояла вода. Лужицы сверкали и отражали перламутровое небо. Женщина ловко объезжала их и везла тачку к дому с невероятной легкостью. Высокое крыльцо, дверь – больше Касси ничего не увидела. В квадратном дверном окошке виднелся желтоватый свет.

Послышалось блеяние. Из темного домика, наполовину спрятавшегося среди деревьев, вышли две козочки и засеменили к забору.

– Все хорошо, все хорошо, – проговорила женщина себе под нос.

Внезапно они оказались на поляне. Перед ними стоял дом, большой и темный. У него были высокие окна, а массивную дверь украшал медный лев с кольцом в пасти. Все выглядело довольно дорого, однако даже в сумерках было заметно, что краска на двери облупилась, как и на оконных ставнях. Края широкой лестницы были обломаны, как будто кто-то откусил с обеих сторон по куску. Перекрученные ветки глицинии тянулись вверх и доходили до балкона на втором этаже. Лиловые цветки свисали с балюстрады.

Дом с привидениями – вот на что это было похоже.

Женщина поднялась по высокой лестнице. Когда она обернулась, Касси впервые смогла рассмотреть ее лицо. Она была уже немолода, не моложе шестидесяти. И выглядела слишком хрупкой для человека, который с такой легкостью катил тяжелую тачку по грязи. Седые волосы торчали в разные стороны, и в неярком свете ее глаза казались серыми. Губы были угрюмо сжаты, но маленький, кругленький носик над ними делал ее лицо немного приветливее. Касси вдруг вспомнила о своей маме, у которой точно такой же нос. «Единственное пятно на моей красоте, – говорила она всегда, – если когда-нибудь выиграю в лотерею, то в первую очередь сделаю себе нос».

«Мама, где же ты? Я хочу домой».

– Мне надо убрать тачку наверх, но с тобой внутри это сделать трудно, – сказала женщина. – Как думаешь, сможешь на одной ноге?

Ступени заканчивались довольно высоко.

– Может быть, – неуверенно ответила Касси. Но у нее не было никакого желания пытаться. Вообще, она бы предпочла остаться на улице. Касси почувствовала, что в кармане у нее лежит телефон – тоже промокший, разумеется. Интересно, он еще работает? Она нажала кнопку включения, и экран сразу же засветился.

– Что это? – голос женщины звучал настороженно. – Что ты там делаешь?

– Это просто мой телефон, – запинаясь, проговорила Касси, подняв перед собой маленький серебристый предмет. – Я подумала… я могу позвонить маме, и она наверняка за мной приедет. Это сэкономит вам сил, да?

Женщина взяла телефон у Касси из рук и внимательно осмотрела его со всех сторон.

– Какие же они стали маленькие, – удивилась она. Но затем ее голос снова зазвучал сердито: – Надо было это сделать, когда мы были у ворот. Вот что сэкономило бы мне сил. На.

Она бросила телефон Касси на колени.

Та судорожно начала набирать номер мамы. «Мама, пожалуйста, ответь, – умоляла Касси, слушая гудки. – Хотя бы раз. Не бросай меня».

В тишине среди деревьев громко прозвучал пронзительный голос ее матери:

– Привет! Это лишь законсервированный голос Моник. Если вы ищете что-то натуральное, тогда…

Касси с тяжелым вздохом сбросила вызов.

– Ты зачем это сделала? – спросила женщина, нахмурив брови.

– Перенаправили на голосовую почту, – понуро ответила Касси. Затем, увидев удивленный взгляд женщины, она пояснила: – Это срабатывает, когда не слышишь телефон. Или не хочешь отвечать на звонок. Тогда люди могут оставлять тебе сообщения.

– И почему ты не оставила?

Касси пожала плечами:

– Она все равно их никогда не прослушивает. Уж точно не тогда, когда на свидании.

Наклонив голову слегка вбок и все еще сурово сжимая губы, женщина посмотрела на нее. Затем спросила:

– А твой отец?

Касси помотала головой:

– Его нет. Никогда не было.

– У всех есть отец, – уверенно сказала женщина.

«Ну вот что ты лезешь?» – разозлилась Касси.

И она соврала, отрезав:

– Умер.

Это звучало лучше, чем легкомысленные ответы матери, когда Касси пыталась заговорить о нем: «Ах, милая, им тогда мог стать кто угодно, в те времена я была такой беспечной. Забудь о нем. Кто бы это ни был, он тебя недостоин».

– А бабушки, дедушки? Или дяди, тети, друзья, соседи, кто мог бы за тобой приехать?

– У нас нет родни, – сказала Касси, пытаясь говорить с достоинством. – Мои бабушка с дедушкой тоже умерли. Разбились в аварии.

«Я, конечно, до конца не уверена, но тебя это вообще никак не касается, старая ты ведьма».

«Почему у нас нет семейных фотоальбомов, – спросила Касси как-то у матери. – Почему никто не приходит на наши дни рождения?» Но мать ужасно злилась каждый раз, когда дочь пыталась с ней об этом говорить, а как-то раз грубо и резко ответила: «Я была единственным ребенком, а мои родители разбились в аварии, когда я была маленькой, довольна?»

Пожилая женщина молча смотрела на нее сверху вниз, слишком долго, как показалось Касси.

– Только не надо меня жалеть, – резко сказала она.

Еще несколько секунд женщина не отрывала от нее взгляда. Затем она неожиданно помотала головой, как будто пытаясь стряхнуть назойливую муху.

– Разве я начинала? Ладно, пойдем через кухню. Там нет лестниц.

Касси быстро поняла, почему женщина не сразу выбрала этот маршрут. Возле дома не было никакой тропинки, лишь редкие плоские камни, а заросли здесь были такими густыми, что ветки хлестали их по лицу. У некоторых были шипы. Касси закрывала лицо руками, пока тачка не остановилась. Женщина обошла ее и открыла темно-синюю дверь со стеклянной вставкой. С небольшим усилием она перевалила тележку через порог.

Сначала особенно ничего разглядеть не удавалось. Из-за густых деревьев и кустов от закатного солнца остался лишь слабый зеленоватый отсвет. Женщина вдруг куда-то пропала, не сказав ни слова.

«Она и правда не в себе, – подумала Касси. – Но, кажется, не опасна. Просто чудачка, которая избегает людей. Вроде той Амалии из Лейдена, которая таскает по городу все свое добро в тележке из магазина, а каждому встречному кричит: "Не подходи!" Амалия ведь раньше тоже была гордячкой, если верить Хуго. Прямо как эта тетка».

Не поднимая головы, она осмотрела комнату. У дальней стены стояла огромная плита. С блестящей черной поверхностью и белыми эмалированными дверцами. Стандартной кухонной мебели тут не было. Бросалась в глаза прямоугольная гранитная мойка, в высоком шкафу со стеклянными дверцами хранилась кухонная утварь и посуда. Посреди большой комнаты находился стол, на котором стояли корзинки с овощами и фруктами. И надо же, здесь оказалось и кое-что современное: холодильник. А что это висит там, в глубине комнаты? Ой… Два кролика. А еще фазан, разглядела Касси. Вниз головой. Все мертвые.

«Может, она все-таки опасна, – Касси забеспокоилась. – И надо бы как-то отсюда выбираться, неважно, больно мне или нет. Но как перелезть через этот забор? Может, боль в лодыжке прошла и я могу встать на ногу? Или я не чувствую боли, потому что мне необходимо бежать? Как тогда Мусе. В конце концов, он прошел пятьдесят километров с пулей в ноге, хотя да, это немного другое».

– Неужели ты не умирал тогда от боли? – спросила она у него.

– Касик, боль боится поэзии, – ответил он в своем стиле. – Десять часов читал стихи вслух, и боль оставалась позади меня.

Она вдруг вспомнила песню, которую постоянно напевала мама, когда ее очередные отношения заканчивались:

I am rock,I am island.And a rock feels no pain,and an island never cries[4].

«Может, надо попробовать, просто попробовать встать?»

Но она не могла пошевелиться. Она закрыла глаза и снова почувствовала груз усталости.

На кухню зашел пес – Касси услышала, как когти застучали по каменному полу. Она почувствовала, как тот сначала обнюхал ее кеды, а затем джинсы. Не открывая глаз, она протянула руку. Пес замер. Когда она тихонько погладила его по спине, послышалось ритмичное постукивание хвоста по тачке.

– Ну, поехали.

Она вздрогнула, так как не услышала шагов женщины. Та сняла сапоги и ступала по полу босыми ногами.

– Ты что, уснула? – голос прозвучал скорее раздраженно, чем удивленно.

«Нет, конечно», – хотела ответить Касси, но не смогла выговорить ни слова и лишь помотала головой.

Они двинулись по широкому коридору, выложенному черно-белой плиткой, что напоминало гигантскую шахматную доску. Дверь, еще дверь, широкая парадная лестница, рядом – колонна с большим букетом ярко-голубых цветов на ней. Касси смотрела на все это будто сквозь пелену, как во сне.

В конце коридора женщина опустила тачку. Она открыла дверь и вошла в комнату. Послышался звук, будто передвинули что-то очень тяжелое, еще Касси услышала, как где-то совсем близко закурлыкал голубь. И воздух здесь был каким-то другим – более свежим. Разве они выходили на улицу?

– Так, – сказала женщина и вернулась к Касси. Она толкнула тележку с грузом в комнату с высоким дверным проемом. Здесь пахло землей, воском для мебели и сыростью. Касси оглянулась по сторонам. Она плохо разбиралась в интерьерах – дома вся мебель была из ИКЕА и с марктплатса[5], – но здесь все дышало стариной. Она переводила взгляд с люстры, украшенной водопадом из стеклянных кристаллов, на деревянный стол, а затем с резного шкафа на кожаный диван, спинка которого была декорирована сотней обивочных гвоздей. С переполненного книжного шкафа на паркетный пол, который напоминал плетеную корзинку. Со скульптур, картин и букетов на невысокую босую женщину. Та сняла дождевик. На ней были серые фланелевые брюки и белая блузка, в таком виде она уже не выглядела сурово.

Женщина застелила диван простыней и подвезла к нему тележку.

– Можешь лечь здесь. Сейчас я кое-что принесу, а потом осмотрю твою ногу.

Простыня похрустывала и издавала цветочный аромат.

О, это было чудесно. Касси глубоко вздохнула и вытянула ноги. На секунду ей показалось, будто она дома, в собственной постели. До нее доносилось слабое бормотание ветра, а к голубю присоединился дрозд. Она закрыла глаза, но снова открыла, когда в памяти всплыла сцена на аллее Борхерлан.

Она посмотрела на большую картину, висевшую рядом с камином. На ней не было ничего, кроме цветных пятен. Два цвета, три? Или больше? В темно-синей рамке фона центр картины горизонтально пересекает широкая ярко-голубая полоса. Над ней – глухое темное поле с проступающими сквозь фиолетовое коричневатыми пятнами. Ниже та же ржавчина, как инеем, покрыта слоем краски сизого, холодного оттенка. Касси продолжала вглядываться.

«Надо же, картина, на которой так мало всего, может быть так прекрасна», – удивилась она. Полотно затягивало внутрь. От него было не оторвать глаз.

Женщина вернулась с тазиком воды и аптечкой.

– Нравится?

Касси лишь кивнула, не отводя глаз от картины.

– Как думаешь, как она называется?

Касси удивилась:

– Откуда я могу это знать?

– Ну, как бы она могла называться? Как бы ты ее назвала, если бы сама написала?

Девушка задумалась.

– Может, что-то типа «Одинокое море» или вроде того, – ответила она наконец. – Потому что она похожа на море у нас дома. Ну, там, где мы раньше жили. Ночное море, когда никого нет.

Женщина подвинула стул поближе к дивану и развязала шнурки на грязных кедах. Она вытерла полотенцем грязь с кожи и осмотрела лодыжку.

– Стисни зубы, – сказала женщина, осторожно ощупывая сустав. – Надо выяснить, перелом это или ты просто подвернула ногу. Больно?

– Терпимо.

– Отлично, значит, тебе повезло. Немного льда, тугая повязка, и через день-два сможешь нормально ходить.

Она перевела взгляд с опухшей лодыжки чуть повыше.

– Душ и чистая одежда тоже не помешают. А это еще что? – она указала на темное пятно на джинсах. – Кровь?

– Может быть, – уклончиво ответила Касси. – Но там не болит. Я вытру, как приду домой.

– Вздор. Снимай свои штаны, я посмотрю.

Касси не шелохнулась.

– Тебе помочь?

– Нет! – Касси яростно замотала головой. – Я же сказала, что не надо!

– Мне что, нельзя видеть твои голые ноги?

Касси немного отогрелась. Вдруг она нащупала в кармане джинсов лифчик. Она повернула голову и уставилась на картину.

Женщина вздохнула:

– Вы повсюду ходите полуголые, а старухе нельзя посмотреть ранку на ноге? Ладно, нет так нет. Приятного тебе заражения.

Она стала собирать аптечку и привстала.

Не говоря ни слова, Касси расстегнула брюки. Молния заскрипела от песка. Она спустила джинсы до колен и аккуратно вытащила ноги из мокрых штанин.

Затем она снова легла. Пока женщина осматривала рану на бедре, Касси продолжала разглядывать картину.

– Все плохо?

– Кровь остановилась, но рана довольно глубокая. Останется шрам. Я сейчас ее промою и забинтую.

Она осторожно смыла кровь.

– Я ведь даже не знаю, как тебя зовут, – вдруг сказала она.

– Касси. Полное имя – Кассандра.

На секунду повисла тишина. Казалось, что женщине была важна только рана.

– А вас?

– Меня?

– Да, как вас зовут?

Женщина долго молчала. Она обработала рану йодом и заклеила ее большим пластырем. А потом наконец сказала:

– Коба. Полное имя – Якоба.

Она наложила влажную повязку на опухшую лодыжку и дала Касси мочалку, чтобы та вытерла грязь с рук.

– А его зовут Ротко, – добавила она, кивнув на картину. – Марк Ротко. Несчастный человек, но великий художник. Разумеется, это всего лишь репродукция.

Она поднялась и задумчиво посмотрела на Касси:

– Вот и все. Что теперь?

Внезапно в комнате раздался пронзительный свист. От страха Коба подскочила на месте, а напуганный пес с лаем пустился наутек.

– Извините, – громко сказала Касси. – Это просто мой телефон. Все в порядке.

Она посмотрела на экран и увидела, что звонит Тим.

– Да? – коротко отозвалась она.

– Фух, ты жива, – выдохнул он с облегчением. – Но… Это тот монстр, что ли, лает?

– Нет, – соврала она, – это Юпи, соседский пес.

– Так ты дома?

– Конечно. Где же еще?

– Ну, я думал… А как ты оттуда выбралась? И та тетка с ружьем, она что, тебя просто выпустила?

– Да, – ответила Касси, покосившись в сторону. – Я тебе как-нибудь расскажу. Потом. И ты не обижайся… я так устала, я уже в постели.

– Да, да. Только это… Ты все еще злишься?

– Злюсь?

– Ну, насчет сегодняшнего.

– Да, я все еще злюсь, – медленно проговорила она. – Очень сильно. Даже не думай, что вам это сойдет с рук. В том числе тебе.

С этими словами она нажала отбой.

– Извините, – повторила она. – Я сейчас его выключу.

Коба ничего не спросила. С отсутствующим видом она гладила большую голову пса.

– Значит, это у нас Юпи, – сказала она.

Касси, избегая ее взгляда, лишь пожала плечами. Предупреждая дальнейшие комментарии, она быстро проговорила:

– У меня есть деньги. Я могу заказать такси.

– Ага, они уже выстроились в очередь у ворот.

Женщина встала, чтобы закрыть двери в сад.

Неожиданно она повернулась к Касси:

– Если я крепко забинтую тебе лодыжку и дам обезболивающее, сможешь ехать на велосипеде?

Касси сглотнула. Опять в темноту. Одной по пустынной дороге Клавервех.

– Могу попробовать.

– Отлично, – сказала Коба с явным облегчением. – Сейчас схожу за аспирином и эластичным бинтом, а потом отвезу тебя к воротам.

– Может быть, я могу остаться здесь на ночь? – вырвалось вдруг у Касси.

Вероятно, женщина ее не услышала, она уже вышла из комнаты. «Ну и хорошо, – разозлилась Касси. – Зачем я вообще спросила? Как глупо!»

Коба вернулась со стаканом воды и бинтом в руках.

– Нет, – сказала она. Голос ее звучал твердо.

Касси посмотрела на нее с недоумением.

– Мне не нужны посторонние в моем доме. Держи.

Касси послушно выпила таблетку, которую принесла женщина.

– Да я же просто так, – пробормотала она. – Нет, правда. Мне это совсем ни к чему.

Она наблюдала за тем, как женщина бинтует ей лодыжку. Для ее телосложения руки у нее были очень большие и сильные, они были усыпаны светло-коричневыми веснушками, которые напоминали брызги от кофе. Под кончиком ногтя на указательном пальце было что-то синее. Рассматривая палец за пальцем на ее руке, Касси заметила и другие цвета. Зеленый – сбоку на мизинце, маленькое фиолетовое пятнышко возле ногтя на безымянном пальце.

Касси перевела взгляд на свои серые джинсы. Они были слишком широкими, чтобы разглядеть под ними повязку на лодыжке.

– Готово, – сказала женщина. – Должно получиться. Теперь осталось надеть штаны, и скоро ты будешь лежать в своей постели.

Ее голос звучал радостно, даже слишком радостно, как показалось Касси. Она ничего не ответила, а просто дала переместить себя в тележку. И не проронила ни слова, пока они добирались до ворот. Она молча смотрела вверх, деревья казались черными и мрачными, выделяясь на фоне безоблачного неба.

Кое-где сверкали звезды.

Ногу эта странная женщина забинтовала хорошо. Касси снова могла крутить педали и даже недолго стоять. Может быть, благодаря таблетке, а может, из-за страха, что на нее снова кто-то нападет, она не чувствовала боли. Сердце колотилось у нее в груди, и она ехала по Клавервех так быстро, что не успела опомниться, как оказалась дома. Приехав домой, она первым делом пошла в душ и простояла там очень долго. До тех пор, пока ей не стала очевидной горькая мысль, что всей этой воды в душе недостаточно, чтобы снова почувствовать себя чистой. Это под силу только морю. Может быть.

Она надела ночную футболку, включила телевизор, поставила в духовку пиццу и с пультом в руке легла на диван, закинув ноги на подлокотник.

Все было как обычно. Как будто ей все это приснилось. Как будто ничего не произошло.

Тесто пиццы на вкус было как картон, а разноцветные кусочки сладкого перца отдавали горечью. В фильме действие происходило на какой-то другой планете, Касси не могла уловить сюжет и не могла понять, что так беспокоило героев. В конце концов она стала переключать каналы, пока на «Энимал Рескью» случайно не стала свидетелем того, как маленького котенка вызволяли из водосточной трубы. От этого она разрыдалась так, будто не плакала годами.

Через какое-то время она отправила маме сообщение: Во сколько домой? Ей даже пришел ответ: Ночую у Ханса, увидимся завтра. Затем она пошла спать.

На следующее утро Касси долго не вылезала из постели. «С этой лодыжкой я все равно ничего не могу», – внушала она себе.

Но проблема была в том, что она ничего не хотела. Позавтракать? Аппетита нет. Посидеть за компьютером? Не хочется. Сделать домашку? Фу. Она увидела, что на улице отличная погода – сквозь шторы пробивался солнечный свет, – но отвернулась лицом к стене и натянула одеяло на голову. Иногда в памяти всплывали непрошеные и пугающие сцены с Борхерлан. Тогда она зажмуривала глаза посильнее и пыталась вызвать противоположные воспоминания – о той картине. Было совсем тихо. Совсем одиноко. Но при этом, каким-то странным образом, безопасно. Как будто тебе все известно и ты ничего не боишься.

«Если бы мы еще жили в Лейдене, я бы пошла к морю», – думала она. Но, конечно, это была ложь. Море в теплый воскресный полдень – о, она это ненавидела! Все эти толстые тела, кучи мусора вокруг. И мальчишки, которые якобы случайно пинают мяч прямо туда, где лежит она. И все же… кажется, где угодно сейчас лучше, чем здесь.

«Позвоню-ка Хуго», – вдруг пришло ей в голову. Она взяла с тумбочки мобильник и набрала его номер, не вылезая из своей безопасной норки. Вы позвонили Хуго Росмалену, координатору Центра помощи беженцам. Извините, меня сейчас нет на месте.

Она раздраженно отшвырнула телефон. Он отскочил от шкафа и упал под стол. «Вот на фига людям мобильники, если они их постоянно выключают или не берут с собой, – разозлилась она, но встала с кровати, чтобы проверить, не разбился ли телефон. Ура, он был в порядке. Она снова набрала Хуго, но в этот раз оставила голосовое сообщение:

– Хуго, привет. Перезвони мне, пожалуйста.

Теперь она, раз уж вылезла из постели, решила себя занять. День уже не задался, так что с тем же успехом она могла сесть за уроки. Касси достала из холодильника коробку сока, включила музыку и открыла учебник по экономике.

В половине шестого пришло сообщение от матери: Ужинаю с Хансом в центре, отдыхай, все разрешаю, до вечера.

Ей стало интересно, как выглядит этот Ханс. Неужели опять какой-то мальчишка? Ее мама постоянно западала на тех, кто помоложе. «Тебе так только лучше, – говорила она постоянно. – Мне – парень, тебе – старший брат». Хуго стал исключением. Он был даже на два года старше. «Папа» – так называла его мама Касси, когда была в хорошем настроении. И забиралась к нему на колени, упрашивая его спеть ей песенку. Но если была не в духе – а такое случалось довольно часто, – она ужасно с ним обращалась, прямо как некоторые подружки Касси со своими отцами. Как-то вечером Хуго зашел к Касси в комнату. Стоило ему сказать «Касси, нам надо поговорить», она сразу поняла, к чему он ведет. Ей было жаль его, таким несчастным он выглядел.

– Можешь ничего не объяснять, Хуго, – сказала она. – Я все прекрасно понимаю. Она переживет, я тебе говорю. Ей не впервой. Обещаю присматривать за ней.

Хуго обеспокоенно закивал, глядя на нее, как верный пес:

– Я знаю, ей непросто. Все, что случилось с ее родителями, это накладывает определенный отпечаток, но… Я больше не могу, Кас.

– Я все понимаю, – успокаивала она его, хотя внутренний голос кричал совсем иное: «И ты тоже? Я думала, ты останешься навсегда. С ней и со мной. Черт тебя побери, Хуго! Не нужны мне твои жалкие прощания!»

– Но это не значит, что я брошу тебя в беде, Додо.

Додо – так он частенько ее называл. Отважная Додо[6].

– Разумеется, – она мило улыбнулась. – Извини, Хуго… но мне надо делать уроки.

Он кивнул, как ей показалось, как-то слишком резко и решительно.

– Уже ушел!

– Со мной все будет в порядке, ты же знаешь, – сказала она ему вслед.

Ну и зачем она сейчас звонила этому придурку?

На следующее утро она увидела, что от него пришло сообщение: У нас была демонстрация велосипедистов. Поздно вернулся, звонил тебе, ты уже спала. Позвоню завтра. Целую, Хуго.

По пути в ванную она решила проверить, как поживает ее лодыжка. Боль почти утихла. Интересно, бинт уже можно снять или пока надо оставить?

Она увидела, что мама вернулась домой. Подойдя к лестнице, Касси заметила, что в комнате горит свет, хотя она точно помнила, как все выключала. Она оделась, захватила учебники и спустилась вниз. Машинально выключила свет, поставила на место мамины ботинки и убрала пустой бокал из-под вина в раковину, залив его водой. Потом, не садясь за стол, позавтракала упаковкой йогурта с мюсли, выпила сока прямо из коробки и пошла в сарайчик за велосипедом.

«Поеду к Хуго, – вдруг решила она. – В Лейден. Встречусь с друзьями, погуляю по центру. Да пошла эта школа». От этой внезапной мысли ей стало так хорошо, будто с души упал тяжелый груз. Будто бы в жаркий душный день подул ветер.

Оставив рюкзак дома, она поехала по дороге, ведущей к вокзалу в Девентере. До него сорок пять минут на велосипеде, но какая разница? Погода стояла прекрасная, этот день принадлежал ей, только ей. Она обнаружила, что здесь, вот так запросто вдоль обочины, росли такие же цветы, что стояли у Кобы в прихожей. Раньше она их никогда не замечала. Как там они называются?

В десять часов поезд прибыл на станцию «Аэропорт Схипхол», там она делала пересадку. Но вместо того, чтобы быстро перебежать на другую платформу, Касси поднялась на эскалаторе вверх, в большой зал ожидания. Здесь было полно туристов – радостных, возбужденных людей с тележками, заваленными чемоданами и сумками. Она поддалась течению живого потока, который направил ее к терминалу для отбывающих. Касси стала изучать расписание рейсов, делая вид, что ищет свой. Но игра ей быстро наскучила: она не могла ничего выбрать среди изобилия вариантов, да и вообще. Что ей делать… да где угодно, совсем одной? Но вся эта суета, этот шум – от них становилось так хорошо. Она побрела в сторону подземной станции, по пути купила рожок мороженого в макдаке и стала ждать своего поезда. Сидя в «тихой зоне» вагона, она отправляла собщения своим старым друзьям: Еду в Лейден. Где встретимся?

Двое ответили на ее сообщение. Лике написала, что у нее сейчас будет экзамен, а Джеффри собирался поплавать в море на яхте. «Ой, там еще куча народу. А теперь посмотрим в окно, – радостно подумала она, – здесь все такое родное». Там, на трассе A44, как всегда, полно машин. А здесь пруд, в котором они плескались, на берегу которого валялись до поздней ночи и слушали музыку. Где она впервые поцеловалась. А вот и район Мейренвейк, тут жила Тилле. Почта, где она работала летом. В трепетном предвкушении Касси ступила на перрон. Этот день должен был пройти чудесно.

После суетливого Схипхола вокзал в Лейдене выглядел довольно пустынным. Лишь на верхнем ярусе парковки, над зоной хранения велосипедов, небольшими группками стояли таксисты, облокотившись на свои сверкающие черные авто да на скамейке возле рыбной лавки сидели двое стариков. Темнокожий торговец газетами пожелал ей «nice day» и улыбнулся, обнажив оба ряда белоснежных зубов, когда она дала ему пятьдесят центов. Он хотел было завязать разговор, но она торопилась. Все еще прихрамывая, она вышла на улицу Стасьенстраат, прошла мимо супермаркета, закусочных, турецкой пекарни, магазина «Barning Piano, работаем с 1921 года», офиса ANWB[7], «Гранд кафе» у моста и Национального музея этнографии. Она с наслаждением вдыхала доносившиеся до нее запахи шавермы, каналов, машин и жареной курицы. Стру, та женщина и Борхерлан были где-то очень далеко, в другом мире. «Я снова дома», – тихонько пропел голос у нее в голове.

«Первым делом – к Хуго», – решила она. Ему не придется ей перезванивать.

Офис Центра помощи беженцам находился сразу за главной торговой улицей. На месте нескольких бывших бутиков здесь вдруг открылись новые. Касси это немного напугало. Почему нельзя, чтобы все оставалось прежним? Как ей запомнилось. Неужели ее так долго не было? Еще ее расстроило то, что она не встретила ни одного знакомого. В ее памяти город всегда полнился друзьями: где бы ты ни был, обязательно встретишь кого-нибудь из школы, секции плавания, из ее групп активистов. «Это потому что сегодня понедельник, – успокаивала она себя. – Вот была бы суббота, все было бы иначе».

В Центре помощи беженцам ее поджидало очередное разочарование. На месте Элли, секретаря, а по совместительству администратора и оператора, сидела какая-то новая незнакомая девушка.

– Здравствуйте, чем могу помочь?

– А где Элли? – спросила Касси. Она тут же почувствовала, что это прозвучало немного невежливо. – Я хотела сказать: здрасьте. А Элли приболела?

– Она в декрете. Но вы можете ей позвонить. У вас есть ее номер?

Касси помотала головой:

– Неважно. Вообще, я пришла к Хуго.

– Он здесь, – ответила новенькая. – Но, к сожалению, мне нельзя его отвлекать.

– Ну а мне можно, – заявила Касси и вышла, хлопнув дверью, в коридор, поднялась по лестнице, не обращая внимания на взволнованных людей, оставшихся позади.

К ее удивлению, дурацкая табличка, которую она для него сделала, все еще висела на двери Хуго.

Касси постучала и сразу же влетела в кабинет, улыбаясь во весь рот. Вот он удивится!

Хуго сидел за столом и говорил по телефону. Он посмотрел перед собой с недовольным выражением лица, которое сразу сменилось на удивленное.

– Секундочку, – сказал он и, закрыв трубку рукой, добавил: – Касси! Что ты тут делаешь? Ты должна быть в школе!

Ее как будто облили из ледяного душа. Он должен был обрадоваться, он должен был ее обнять.

– Ты не перезвонил, – сердито ответила она.

Недовольное выражение лица вернулось:

– День вроде бы еще не закончился?

Касси посмотрела на пол. Синий линолеум. Она помогла его выбрать. Касси вдруг снова почувствовала боль в ноге. Ее губы задрожали, а в глазах защипало. Она сдерживалась изо всех сил, но первые слезы уже появились. Ей было уже не остановиться.

– Ты что? – удивился Хуго. – Это что такое?

Затем он сказал кому-то на другом конце провода:

– Извините, у меня тут кое-что случилось. Если позволите, я перезвоню позже?

Он встал с места и, сделав буквально пару широких шагов, оказался возле нее. Хуго был самым высоким человеком из всех, кого она знала. В детстве она постоянно хвасталась им перед своими друзьями. Да, он великан. Да, он может поднять машину. И нет, он не лысый, его волосы убежали вниз, на подбородок. Ей так сам Хуго сказал. Это была их особая шутка.

– Что такое? – повторил он, положив руки ей на плечи. Она еще не успела ответить, как он добавил: – С мамой же все в порядке?

Она со злостью оттолкнула его.

– Но Касси…

– Со мной не в порядке! – перебила она его. Слезы катились по ее щекам. – Да почему никому нет до меня никакого дела!

– Иди сюда, садись, – успокаивающе сказал он. Сквозь слезы она видела, что Хуго действительно расстроен. – Давай рассказывай… Что у тебя стряслось?

– Если честно, я вообще не хочу об этом говорить, – всхлипывая, ответила она. – Я просто хочу хорошо провести время. С тобой и со своими друзьями. Но они. Я не хочу их больше видеть. Никогда. И я не могу теперь ходить в школу. Я их ненавижу!

Слова сами вырывались наружу, хотелось ей того или нет.

– Успокойся, пожалуйста, – сказал Хуго, – вот, попей.

Он налил стакан воды и протянул ей. Она выпила его залпом.

– Ублюдки! Жаль, что в них не ударило молнией, во всех четверых.

Хуго вопросительно посмотрел на нее:

– А кто это? Эти они? И что они сделали?

Запинаясь, Касси рассказала ему свою историю. Когда она закончила, ей стало немного стыдно. Она перестала плакать, слезы на щеках высохли. Касси пожала плечами:

– Я понимаю, ничего страшного и не произошло. Просто глупые издевки. Но мне было страшно. И там. Но Тим еще ничего, да. Как и та тетка, то есть. Коба. Эдвин, он просто урод. В общем-то, ничего нового.

Она посмотрела на Хуго, который за все это время не издал ни звука. Он смотрел вниз, на свои кулаки. Он так крепко их сжал, что костяшки побелели.

– Ты злишься? – спросила она встревоженно и, не дожидаясь ответа, тихонько добавила: – Да, извини, понимаю, мне нельзя было просто так сюда врываться. Ты очень занят. Но я подумала.

Хуго взял ее за руки.

– Я очень рад, что ты пришла ко мне, – ответил он. – Что ты все рассказала.

Он серьезно посмотрел ей в глаза.

– Касси, это гораздо больше, чем просто глупые издевки. В юриспруденции это называется непристойное нападение[8]. Тебе надо написать заявление. Нельзя, чтобы им это сошло с рук.

– Их посадят в тюрьму?

– Этого я точно сказать не могу. Как решит судья.

Касси задумалась и помотала головой.

– Отец Эдвина – этакий хозяин всего города. И если я напишу на них заявление, они решат, что я веду себя как маленькая. И будут издеваться еще сильнее. А Стру точно не захочет, чтобы я у него работала, потому что у меня будет репутация…

Черт, снова слезы.

Хуго встал, чтобы набрать ей воды из кулера. Вода забулькала. Он был так занят своими мыслями, что не заметил, как стакан наполнился до краев. Вода пролилась ему на ботинки.

Касси рассмеялась, это был смех сквозь слезы.

– Эй, Хуго, проснись!

– Что? Ой…

Он закрыл кран, но не засмеялся. Напротив, он выглядел очень серьезным.

– Касси, – начал он. – Повторяю: ты должна написать заявление в полицию. Уверен, ты отлично помнишь своего старого друга Мусу. И Кумарана с Нарой, и Байди. И Эдриза, и Хермелу – ее забыть невозможно, – и Давида. Во всех их историях повторяется одно и то же. Там, откуда они родом, кто сильнее, тот и прав. И с этим они ничего не могут поделать. Они приезжают в Нидерланды, потому что здесь есть законы. Законы, которые созданы для того, чтобы защищать человека. Неважно, о каких людях идет речь. Перед лицом закона тот папаша не важнее тебя. И его гадкий отпрыск обязан подчиняться закону в той же мере, что и любой другой. Ты с этим согласна?

Касси поерзала на стуле.

– Да, разумеется, но…

Хуго как будто не услышал ее.

– Я понимаю, что это трудно. Особенно в таком маленьком городке, где все друг друга знают. Но если ты ничего не сделаешь, ты позволишь им оставаться главными. И кто знает, что они сделают в следующий раз. С тобой или с кем-то еще. Касси, в Мали или Южном Судане мы ничего не можем изменить. А здесь можем.

Он пристально посмотрел ей в глаза.

– Не бойся, я тебе помогу. Если хочешь, схожу с тобой в полицию.

Касси не знала, что делать. Ей было приятно, что Хуго так заботился о ней, но все же… За все эти месяцы он ни разу ее не навестил. А когда она ему звонила, он был занят. А теперь вдруг…

– Я что, для тебя – одна из твоих рабочих задач? – в ее голосе едва ли слышался вопрос.

– Додо, прекрати! Что ты такое говоришь? Я тебя люблю, ты же знаешь!

Она кивнула.

– Я об этом подумаю, ладно? Ну, то есть… я это сделаю, просто не прямо сейчас, хорошо?

– Хорошо. Только не жди слишком долго. И я пойду с тобой.

Он посмотрел на часы.

– Если хочешь, можем вместе пообедать, – предложил он. – Как тебе идея?

– Превосходно! – Она крепко его обняла. – Мы пойдем в «Ла Плас»?

– Как скажете, мэм. Но сначала мне надо сделать пару звонков.

– Можно я пока посижу за твоим компьютером?

– Только если обещаешь не скачивать ничего такого.

Касси села за компьютер, кликнула на иконку браузера и ввела: Марк Родко.

«Показаны результаты по запросу Марк Ротко», – выдал ей Гугл.

– Тоже подойдет, – проговорила она себе под нос. И сразу же на экране появилась какая-то картина – одна из многих, очень многих. Касси заходила на один сайт за другим, пока наконец не нашла картину как в доме той женщины. И название ее было вовсе не «Одинокое море», а Rust and Blue.

– Хуго, взгляни.

Он обернулся и посмотрел на экран:

– Что это?

– Картина. Красивая, да? Rust and Blue – вот как она называется. Переводится как «Покой и синева»?

– «Ржавчина и синева»[9], – поправил он. – Какая-то она мрачноватая, тебе не кажется?

– Вовсе нет. Можно я ее распечатаю?

– Конечно.

Но копия не удалась. Цвета оказались тусклыми, а тонов было меньше, чем на мониторе или у Кобы дома. Так картина действительно выглядела мрачноватой.

– А знаешь что? – сказал Хуго. – Я тебе задолжал подарок на день рождения. Мы сейчас можем прогуляться мимо книжного, вдруг у них есть какая-нибудь литература об этом великом художнике. Конечно, если хочешь.

Остаток дня прошел так себе. Хуго действительно удалось найти книгу о Ротко, и это было прекрасно, но в ресторане они чуть не разругались.

– А что думает твоя мама по поводу всей этой ситуации? – спросил он.

– Она не знает, – ответила Касси, не переставая жевать.

– Ты шутишь?!

Она пожала плечами:

– У нее самой дела не очень.

Хуго посмотрел на нее так, будто ждал продолжения, и поэтому она продолжила:

– Весь первый месяц там она была… не знаю, какой-то полной надежд, что ли, как будто она чего-то ждала. Но вскоре все стало еще хуже, чем раньше. Такая раздраженная, капризная, ну, ты знаешь. И парней постоянно меняла. Сейчас у нее Ханс, наверняка очередной лузер. И мы с ней еще не виделись после… ну, после того происшествия.

– Бог ты мой, – прошептал Хуго. – Из всех эгоцентричных бордерлайнеров…

Он схватил телефон и начал набирать номер.

– Что ты делаешь? – запаниковала Касси. – Не звони ей!

Но он ее не слушал, и она выбила у него из рук телефон. Он перелетел через стол, проскользил по полу, а затем врезался в цветочный горшок.

От удивления у Хуго округлились глаза.

– Ты совсем, что ли?..

Касси сама испугалась случившегося. Она вытерла телефон рукавом и протянула его Хуго.

– Извини. Он работает.

Все еще пребывая в шоке, он посмотрел на нее:

– Что это было?

– Если ты ей позвонишь, она просто взбесится, – объяснила Касси. – По трем причинам: потому что она снова услышит твой голос, потому что я рассказала тебе, а не ей, и потому что ей это рассказываешь ты, а не я. И она возненавидит всех: меня, тех парней, ту женщину, Стру. И сильнее всех саму себя, разумеется, а с этим ей уже ничего не поделать. И будет швыряться вещами. Ты же ее знаешь.

Хуго вздохнул.

– Но она ведь должна знать? Касси, такое нельзя скрывать от матери!

– Когда-нибудь я ей точно расскажу. Когда у нее будет хорошее настроение и когда будет уже поздно… Слишком поздно, чтобы пытаться навредить Де Баккерам, – сказав это, она улыбнулась.

Хуго покачал головой:

– Как будто ее это остановит.

– Я знаю ее лучше всех, – с оттенком гордости заметила Касси. – Если скажу ей, что нужно вести себя спокойно, она так и будет делать.

– До тех пор, пока не выпьет лишний бокал вина.

– Она пьет гораздо меньше, чем раньше, – голос Касси звучал неуверенно. – Она… она старается. Серьезно.

Хуго засмеялся и погладил ее по голове:

– Несмотря на все свои проблемы, она тебя безумно любит. Ты же это знаешь?

Касси кивнула и улыбнулась в ответ:

– Конечно, знаю. Она все-таки моя мама.

И она тяжело вздохнула.

Единственной, с кем Касси удалось увидеться, была Санне. Они договорились встретиться на летней террасе у Нового Рейна, ее любимого места. Но Санне говорила только о школе: о том, какая придурь опять пришла в голову Кейзеру и как они недавно все вместе подставили Слахмана, о том, какой потрясающей была последняя школьная вечеринка и кто с кем туда пришел. Забавно, насколько Касси скучала по этим разговорам и насколько неинтересными они теперь ей казались. Около трех часов дня она сказала:

– Мне, наверное, уже пора на поезд. И пока я не уехала…

– Ах, бедняжка, – сказала Санне. – Мне тебя так жаль. Так долго ехать в дурацком поезде, чтобы снова оказаться среди сельских жителей, – даже думать про это страшно. Возвращайся скорее за подзарядкой!

«Ну, там не настолько плохо», – хотела сказать Касси. Но вместо этого крепко обняла Санне и заверила ее, что «приедет как можно скорее».

Она уже направлялась к вокзалу, как вдруг решила вернуться и зайти в книжный магазин «Поларе». Она купила еще один экземпляр книги о Ротко, так, на всякий случай.

В поезде почти никого не было. Она забралась в уголок и стала смотреть в окно, не успевая ничего разглядеть – зелень быстро мелькала перед глазами. В голове роились всевозможные беспокойные мысли. Интересно, Санне сейчас так же фигово, как ей? Неужели их дружба просто взяла и закончилась? А вдруг Хуго все-таки позвонил? А если она опять наткнется на эту компашку?

На велопарковке она встретила одноклассника, а потом, проезжая мимо стадионов, – парня на два класса старше, который тоже состоял в редколлегии. «Ага, то есть это вполне реально, – с досадой подумала она, – вот так запросто встречать знакомых на улице. И почему в Лейдене такого не было?»

На выезде из города все пошло не так. На велосипедной дорожке стояли двое парней с велосипедами. Она могла легко их объехать, они просто спокойно стояли и о чем-то болтали, как ей сначала показалось, но когда Касси подъехала ближе, один из них, тот, что стоял к ней спиной, обернулся и посмотрел на нее. Она испугалась и, желая объехать их как можно дальше, так резко повернула руль, что потеряла равновесие и упала на асфальт. Касси моментально поднялась на ноги и бросила взгляд на парней.

– Ё-моё, что это было? Ты ударилась?

Один остался держать велосипеды, а другой приблизился к ней.

– Пошел прочь! – закричала она. – Не трогай меня! Убирайтесь, иначе я позвоню в «сто двенадцать»!

Парень поднял руки вверх, давая понять, что все в порядке.

– Ладно, ладно, я ушел. Только не убивай меня.

Пожимая плечами, он вернулся к своему другу. До нее донесся его голос:

– Эта девка какая-то чокнутая.

«Он прав, – с грустью подумала она, забираясь на велосипед с ободранной рукой и в рваных брюках. – Я совершенно чокнутая».

Не поеду вдоль теннисного корта, подумала она затем.

Но ведь еще так светло…

Нет, все равно не поеду вдоль теннисного корта.

Но они же еще в школе.

Не поеду вдоль теннисного корта. Никогда.

От нового района к реке шла дорожка. Песчаная тропинка, чуть шире, чем след от тракторной гусеницы. В плохую погоду она вся была в лужах. Касси как-то выгуливала здесь соседского Юпи, но никогда не доходила до конца. Может быть, дорожка уходила далеко вдаль, тянулась вдоль реки до самого Девентера. О, это было бы прекрасно.

Она решила испытать удачу и свернула на первую попавшуюся дорогу, которая, казалось, шла в верном направлении. Это была узкая асфальтированная дорожка, по обеим сторонам которой росла высокая трава и была натянута колючая проволока. Здесь никого не было, в поле паслись черно-белые коровы, которые наблюдали за ней без особого интереса.

Чуть дальше, ближе к ферме, дорожка обрывалась. Вперед вела песчаная тропинка, а вдалеке виднелась серебристая полоска – это была река. Но и тропинка закончилась, и забор, и лишь луг отделял ее теперь от реки. Она уже чувствовала запах воды. Длинное плоскодонное судно, нагруженное песком, медленно двигалось в сторону Девентера. Двое на байдарке неторопливо работали веслами, спускаясь вниз по течению. Было так тихо, что она слышала каждое их слово.

Ведь дорожка к Клавервейк не может быть далеко отсюда? Та башня – это же церковь в Вирсе?

Не поеду вдоль теннисного корта.

Тяжело вздохнув, она просунула велосипед, а затем пролезла сама под колючей проволокой.

– И што это мы там такое делам?

Сердце замерло у Касси в груди.

– Смари-ка, это же та мамзель из лавчонки Стру! Што ты тут делашь, так далеко от дома?

Только сейчас она его разглядела. Он был совсем близко, сидел под тенью ивы и ловил рыбу. Весь в черном. Она знала его, он был из старой деревни. Касси выдохнула с облегчением.

– Я ищу дорогу к новому району. Я думала, что здесь есть еще одна.

– Но тута тока тупик, милая барышня. Тама, у той ивы…

Рыбак показал на большое дерево на краю речной поймы.

Он положил удочку на камень и с трудом поднялся со своего складного стульчика.

– Давай помогу тебе, што ль. А то если тебе кругаля сейчас давать, дома вся картоха простынет.

Он подошел к забору и показал:

– Смари, эту палку отсюдова вот так вот.

Здесь было два колышка. Один был примотан к другому куском проволоки. Рыбак приподнял петлю и отодвинул колышек, на котором держалась колючая проволока.

– Эт мой секрет! – с гордостью сказал он. – Но никогда не забывай эту штуку на место ставить. А то тебе тутошний фермер по шапке надает. И зверюг своих натравит.

Он подождал у прохода, пока она пролезала.

– Через тамошний забор тоже так перелазь. Но будь я тобой, я б поехал по дороге вдоль Борхерхофа.

– Борхерхофа? – переспросила она.

– Тама, где Ван Хасселт живет.

– Ван Хасселт? Я не знаю, кто это.

– Ее никто не знает, – рассмеялся он. – Вот раньше да. Мы с ней в одной школе учились.

Он развернулся и ушел дальше рыбачить.

– Ну, бывай!

Когда она последний раз посмотрела в его сторону, то увидела скрюченную и неподвижную фигуру, похожую на старый пенек, который словно был частью этого пейзажа. Вода в реке не спеша протекала мимо него. Высоко над его головой с громкими криками кружила пара лебедей.

Ей повезло: мама была в отличном настроении. Двери в сад были открыты, и было слышно, как в доме играет музыка. «Слишком громко», – подумала она и взволнованно посмотрела в сторону соседей.

– Привет, солнышко!

Мама светилась. Она не ходила по полу, она танцевала.

– Ой, где ты пропадала все это время? Я так по тебе соскучилась! Мне столько всего надо рассказать! Ты уже поужинала? Я нет. Может, погреем пиццу в духовке? Или что ты хочешь? Ханс прислал мне тут фотографии, они на компьютере. Я уверена, ты будешь в восторге! Но он мой, не забывай!

Она шутливо погрозила пальцем.

– Иди же сюда, обними меня! Какая ты серьезная! Нельзя же все время учиться, жизнь слишком коротка.

Она пошла на кухню налить себе очередной бокал вина.

– Выпьешь что-нибудь?

– Нет, не парься.

Касси быстренько подбежала к CD-плееру и убавила звук. Это надо было сделать незаметно, чтобы мама не увидела. Как только она чувствовала, что кто-то ей указывает, как надо себя вести, то приходила в бешенство. Тогда она бы точно сделала звук еще громче – Касси знала это по опыту.

Тем временем мама достала две пиццы из морозилки.

– Держи, они опять закончились. Поставишь их? Ой, да ты хромаешь.

«Наверное, пора, – подумала Касси. – Мы сейчас сядем за обеденный стол, она с бокалом вина, я с… со стаканом воды или типа того, и, пока ждем пиццу, я ей расскажу. А потом…»

Если ей было больно, Хуго всегда ее утешал. А мама – нет. Она говорила, что не может выносить вида крови. Еще Хуго умел слушать. Касси вздохнула. Раньше умел, по крайней мере.

– В общем-то, удивительно, что я не хромаю… Смотри!

Мама закатала джинсы и продемонстрировала две красные полоски на икрах.

– Знаешь, откуда они? Ханс ну очень хотел устроить пикник. Где-нибудь на лужайке. Но там был не забор, а колючая проволока, через которую нам пришлось перебираться. И вот что получилось. Мои белые брюки испачкались в крови. Надеюсь, они отстираются, потому что это мои самые-пресамые секси-брюки. Но Ханс такой лапочка! Такой милый, заботливый. Он, наверное, раз сто меня сюда поцеловал.

Она залпом выпила бокал вина и налила еще. Свободной рукой мама копалась в сумочке.

– Солнышко, мне очень надо покурить. Посмотришь за пиццей? Кстати, мы можем поесть на улице. Ханс меня еще подсадит на эти вылазки на природу. Да где эта гребаная зажигалка?

Она поставила бокал и вывалила на стол половину содержимого сумочки.

– А вот и она.

Ее телефон мигал.

– У тебя новое сообщение, – сказала Касси.

– Опять? Они без конца приходят, это сводит меня с ума! Я их просто удаляю, все равно ничего важного.

Касси занервничала. Она подождала, пока мама с бокалом вина и сигаретой разместилась в одном из двух потрепанных шезлонгов, а затем схватила ее телефон. «А если Хуго все-таки позвонил… А она решит просто ради разнообразия прослушать сообщения перед тем, как стереть…»

– У вас три новых сообщения. Первое сообщение получено в четверг, в одиннадцать часов ноль минут. Доброе утро, мефрау[10] Зондерван, это Рональд Брюхман из агентства недвижимости «Лучше жить». Не могли бы вы перезвонить как можно скорее? Напоминаю, что нам нужно поговорить по поводу аренды. Думаю, наш номер вы знаете.

Касси закрыла глаза и тяжело вздохнула. Неужели опять все сначала?!

Она нажала на «сохранить» и стала слушать следующее.

–…Получено в воскресенье, в двадцать три часа тридцать минут. Привет, сладкая, хотел пожелать тебе спокойной ночи. Как понимаю, я немного опоздал. Завтра наберу тебя! Чмоки-чмоки, лизнул тебя в щечку.

«Боже, – Касси стало противно. – Пошел ты, мерзкая псина».

– Сообщение удалено. Третье сообщение, получено в понедельник, в шестнадцать часов сорок минут…

«Это может быть от него, – заволновалась Касси. Она посмотрела во двор. Мама как будто уснула, лежа в шезлонге. – О нет, пицца!» Прижимая телефон плечом к уху, она выключила духовку. Раздался скрип, а затем…

Черт. Черт, черт, черт.

– Здравствуйте, мефрау Зондерван, это Тео Фейнстра из лицея Гегиуса. Я звоню в связи с отсутствием вашей дочери Кассандры на занятиях. Насколько мне известно, вы не сообщали о предстоящем пропуске. Я прав? Перезвоните мне, пожалуйста.

«Фейнстра в своем репертуаре, – подумала Касси. – Как всегда, приветливый и вежливый».

Она набрала номер школы но, как и ожидала, услышала только голос автоответчика:

– К сожалению, в данный момент мы не можем ответить на ваш звонок…

Пип. Она прижала телефон к ноге, откашлялась и, бросив взгляд в мамину сторону, начала произносить сообщение:

– Здравствуйте, это Моник Зондерван с сообщением для господина Фейнстры. Простите, я должна была сообщить об отсутствии Кассандры. Она…

Касси на секунду остановилась. «Приболела», – хотела сказать она, но осознание того, что это сообщение услышит Фейнстра, Фейнстра, который уже сотни раз слышал всевозможные отмазки, заставило ее засомневаться.

– …Она пережила кое-что очень неприятное и еще не пришла в себя, – слова сами вырвались наружу. – На этой неделе она точно побудет дома.

С пылающими щеками Касси нажала отбой. Как можно было сделать такую глупость! Это сообщение точно заставит Фейнстру перезвонить, чтобы узнать, в каком она состоянии. Надо избавиться от телефона.

В панике она выглянула в сад, где мама спала как убитая. «Неудивительно», – подумала Касси. На столе стояла практически пустая бутылка вина. Завтра мама ничего не вспомнит из последнего разговора. Касси выключила звук на телефоне и запустила его под диван. «Так, сейчас надо поесть, а потом уложить маму в постель».

Час спустя она сидела в своей комнате и не знала, что теперь делать.

Двери закрыты, свет выключен, на кухне прибрано, мама в постели.

Мама проснулась на несколько секунд, и ей хватило времени, чтобы встревожиться и пробормотать что-то неразборчивое вроде «ах, солнышко, я так несчастна, меня никто не любит». Не может ведь быть, что они уже расстались с Хансом? Но пока Касси раздевала маму, та снова провалилась в сон. Затем, закрыв дверь тише, чем того требовало мамино состояние, она услышала ее громкий храп.

Целую неделю никакой школы. Целую неделю никакой домашки.

И все же ощущения, что это каникулы, не было. «Скорее, меня будто отстранили от занятий, – злилась Касси. – Эти ублюдки выперли меня из моей же жизни».

Она вспомнила, что сказал ей Хуго: «Если ты ничего не сделаешь, ты позволишь им оставаться главными». Кассандра Зондерван, беженка. Бежала от режима диктатора Эдвина де Баккера. Интересно, о чем он подумал, когда она не пришла сегодня в школу? Может, он хвастался перед всеми парнями в классе, что они… что они это сделали?

Наверное, ей лучше перевестись в другую школу. Но куда? В Девентере был не такой уж большой выбор подходящих школ. И пока она живет в Вирсе, она может в любой момент снова его встретить. Может, ей придется обслуживать его в магазине. Она вздрогнула от ужаса.

«Лейден тоже теперь не годится», – вдруг осознала Касси. Все эти месяцы она сама себе внушала, что, если все будет совсем плохо, просто переедет обратно. Всегда можно вернуться в дом к Хуго. «Но Хуго не хочет, чтобы я к нему возвращалась, – с грустью подумала она. – Иначе он бы сегодня предложил. Он же понимает, что я больше не могу здесь оставаться!»

Касси достала купленные днем книги и положила их рядом. На обложке была картина с тремя широкими полосами: голубой, красной и желтой. Море и высокая стена под ослепительно-знойным небом.

«Ван Хасселт, хм», – вдруг вспомнилось ей. Она быстро включила компьютер, открыла Гугл и ввела запрос. По первой же ссылке она перешла на текст о поместьях и замках.

Поместье Борхерхоф было построено в 1852 году рядом с городом Вирсе в провинции Оверэйссел, – читала она. – Заказчиком была семья Ван Хасселт, которая проживает здесь до сих пор. Архитектурный стиль соответствует времени постройки и местности.

Рядом было изображение, которое едва ли походило на то, что видела Касси. Внизу стояла подпись: Гравюра, 1860 год. Она узнала лестницу, но место нынешнего леса занимал густой сад с живой изгородью и замысловато подстриженными деревьями.

С каким-то странным удовлетворением она еще некоторое время разглядывала увиденное. Ее радовало, что этот дом был в Интернете. Как будто он наконец-то перестал быть плодом ее воображения.

«А затем я пошла в Борхерхоф, где мефрау Ван Хасселт помогла мне и перевязала мне лодыжку», – вот что она теперь могла бы сказать. Если бы, например, отправилась в полицию, пришло ей вдруг в голову. Но Касси сразу отмахнулась от этих мыслей. Потом, потом. Не сейчас.

Она снова открыла Гугл и набрала: Якоба ван Х. Так обычно пишут в газетах. Если где-то что-то писали о ее преступлении, то так найти было бы легче всего.

Однако, по всей видимости, семье удалось скрыть это от прессы. Или эта история просто не стала достоянием Интернета.

Она попробовала еще раз, теперь с полным именем. На этот раз ей повезло. Генеалогическое древо семьи Ван Хасселт, – прочитала она. После долгих поисков в паутине из имен и дат она нашла ее – Якобу Элоиз ван Хасселт, дочь Теодора Попко ван Хасселта и Маргареты Йоханны Лоррельей, дата рождения – 21 января 1946 года. Ни братьев, ни сестер. Возле имен обоих ее родителей стояли крестики. «Значит, они умерли, – догадалась Касси. Коба была последней в своем роду, как и мама. – Но у мамы хотя бы есть я».

Она взяла в руки одну из книг и начала листать. Издание было довольно новое, две тысячи восьмого года. Коба давно не покидает дом, так что этой книги у нее точно нет. Первую страницу занимал небольшой автопортрет самого художника. На месте глаз было два голубых пятна, а на месте губ – большое красное пятно, художник выглядел несчастным.

Здесь как раз можно было написать слова благодарности. Если Коба не захочет сохранить никаких упоминаний о ней, то сможет просто вырвать эту страницу. Это же всего-навсего дурацкий портрет.

Уважаемая мефрау Ван Хасселт, – Касси старательно выводила каждую букву. – Спасибо Вам за все. С моей ногой все в порядке. Хуго, бывший парень моей мамы, говорит, что я должна пойти в полицию. Мама пока ни о чем не знает. Я рада, что тогда встретила Вас. С наилучшими пожеланиями, Касси Зондерван, ул. Ролклаверпад, 8, Вирсе. Затем она написала номер своего мобильного и адрес электронной почты, так, на всякий случай.

Она отыскала какой-то школьный конверт, в который идеально поместилась книга. Туда, где должен был быть указан адрес, она аккуратно приклеила бумажку, на которой написала: Мефрау Я. ван Хасселт.

После этого она почистила зубы и легла в постель.

Конверт Касси положила рядом с собой, на прикроватную тумбочку.

«Завтра я наконец-то высплюсь», – убеждала она себя, но в ту ночь ей плохо спалось, и в половине седьмого она уже встала с постели. В садах на Клавервех птицы как будто решили устроить соревнование, кто кого перепоет. Погода снова обещала быть отличной, но что ей с того? Пятнадцать часов слоняться без дела, чтобы потом снова лечь спать и всю ночь видеть кошмары… Может, ей все-таки стоило пойти в школу.

Касси сидела в саду, когда на пороге, гораздо раньше, чем она на то рассчитывала, показалась мама.

– Эй, а тебе не пора в школу?

Ее светлые волосы торчали во все стороны, а под глазами набухли мешки. Мама поднесла зажигалку к сигарете – у нее дрожали руки. Она прикрыла глаза и глубоко затянулась.

– Я заболела, – соврала Касси. – Горло болит. Еще вчера почувствовала, что начинается, а сегодня уже окончательно заболела. По-моему, у меня даже есть температура.

Мама кивнула с отсутствующим видом.

– Эх, солнышко, какая неприятность. Отдохни немного. Надо уже как-нибудь начать вести здоровый образ жизни. Заниматься йогой или типа того, покупать биопродукты.

– Бросить пить.

Она уверенно кивнула:

– Да, особенно это. Боже, я чувствую себя такой жалкой. Видела бы ты меня, когда я спускалась с этой идиотской лестницы… Мне как будто восемьдесят! Все, больше не пью, ни капли в рот.

– А это, конечно же, последняя сигарета? – сказала Касси не задумываясь и сразу же пожалела о своих словах. Теперь их ждала ссора.

Да, разумеется, мама сразу же проснулась, и в глазах у нее засверкал опасный огонек:

– Ой, кто это у нас тут самый умный! Отлично, давай, у тебя паршивое настроение, почему бы не оторваться на матери? Ты меня ненавидишь? Ты думаешь, у меня все легко и просто? Еле концы с концами свожу, всю жизнь одна…

– Одна? Да ты никогда одна не была!

– Ох, теперь мне еще и с мужчинами общаться нельзя! Ты что, завидуешь?

– Только не этим подросткам, которые клюют на старух!

Касси подскочила с места, забежала в дом и стремительно поднялась по лестнице к себе в комнату. Она хлопнула дверью и закрылась на замок. Плюхнулась на кровать. Через какое-то время мама тоже поднялась наверх.

– Подростки, значит? Да посмотри на себя! И сейчас же открой дверь! Я еще не закончила!

– А я закончила!

В эту секунду зазвонил телефон. Не ее мобильный и не мобильный ее мамы, а домашний. Этот номер почти никто не знал. Если звонил домашний телефон, значит, случилось что-то важное. Все еще в ярости, мама спустилась вниз. Касси приоткрыла дверь и прислушалась.

– Кто это, говорите? Фейнстра? – ее голос все еще звучал сердито. – Ах да, из школы. Надо же, как вы быстро. Нет, как только она будет в порядке, я отправлю ее в школу. Нет, она не может подойти. Она закрылась у себя в комнате. Но, конечно, да, я передам ей, что вы звонили. Она обрадуется.

Она резко повесила трубку. Касси, вся пунцовая от стыда, стояла наверху. Мама осталась внизу и включила кофеварку. Это был хороший знак, скорее всего, у нее уже не было сил подниматься наверх и продолжать ругаться. Она сейчас еще немного помолчит, а к вечеру все будет как прежде. И так до следующей ссоры.

Медленно, еле передвигая ноги, Касси вернулась в свою комнату. Все пошло не так, все. Меньше недели назад ей казалось, что переезд сюда – самое страшное, что случалось в ее жизни. А теперь…

«Им это с рук не сойдет, – вдруг подумала она. – Я не дам кучке деревенских недоносков испортить мне жизнь». Касси села за стол и включила компьютер. «Непристойное нападение», – напечатала она, сердце тяжело билось у нее в груди.

Непристойное нападение – это акт насилия или другое действие (угроза насилием или угроза другим действием) с целью заставить другое лицо выполнить непристойное действие или подчиниться непристойным действиям, – читала она. – Зачастую это сводится к прикосновениям без согласия или понуждению прикасаться к гениталиям. Однако принуждение к поцелуям также является непристойным нападением.

Она снова все вспомнила. Борхерлан и как она бежала. Она снова чувствовала страх, стыд. Дважды она порывалась нажать на крестик в правом верхнем углу экрана, но оба раза заставляла себя читать дальше.

Все сексуальные действия, совершенные без согласия, считаются принуждением. Наравне с принуждением, злоупотребление обстоятельствами, например, гипнозом… или грозовой погодой, – мысленно добавила Касси, – или возрастом потерпевшего ниже возраста сексуального согласия (в большинстве западных стран – возраст до 16 лет) делает действия сексуального характера преступными.

Буквы прыгали по экрану, но она дочитала все до самого конца.

Лицо, которое актом насилия или другим действием или угрозой насилием или угрозой другим действием заставляет другое лицо выполнить непристойные действия или подчиниться таковым действиям, виновно в непристойном нападении и подлежит тюремному заключению сроком не более восьми лет или штрафу пятой категории.

Касси сделала глубокий вдох и отвернулась от экрана. Она смотрела на коврик у кровати до тех пор, пока фигуры на нем не начали кружиться, а затем принялась заново читать текст. В этот раз он воспринимался как-то по-другому, не так, будто на нее вывалилась гора одежды из переполненного шкафа. Нет, теперь он действовал успокаивающе.

Преступление, надо же. Значит, я не преувеличиваю?

«Они все должны сесть в тюрьму! – она вдруг пришла в ярость. – Особенно Эдвин, хотя Флорис и Йохем тоже. И Тима туда же. Жалкий слизняк! Он тоже там был и ничего не сделал».

Вдруг ее мобильный зазвонил. Неизвестный номер…

«Это наверняка мефрау Ван Хасселт», – мелькнуло у нее в голове. Касси быстро взяла телефон, но пока с надеждой в голосе произносила «Алло! Да, это Касси», она вдруг поняла, что конверт с книгой все еще лежит рядом. «И как такое возможно? У нее ведь даже нет моего номера».

– Здравствуй, Кассандра. Как хорошо, что ты ответила.

Это был Фейнстра! Черт! Телефон дрожал у нее в руках.

– Расскажи, пожалуйста, как у тебя дела.

От испуга она не могла произнести ни слова.

– Кассандра? Ты тут?

«Так, не дрейфь, – подумала она. – Просто ответь, но не слишком бодро».

– Э-э… Да, менейер.

– Как ты там? Твоя мама сказала, что у тебя случилось что-то неприятное.

– Нет, что вы. Я хотела сказать, да… но уже все в порядке.

– Не хочешь поделиться? Я имею в виду тем, что произошло?

– Я… – В мыслях одна версия сменяла другую, но все они были какими-то сомнительными. Пока она не придумала это: – У меня умерла бабушка.

– О, мне жаль.

Неужели он удивился или это просто так прозвучало? Интересно, что записано в ее личном деле? Наверняка же ничего о ее матери и о той аварии, в которой погибли бабушка с дедушкой?

– Вы были с ней близки?

– Да, очень, – соврала она. – Я… очень ее любила. Она жила одна. С собакой.

– Она болела?

– Нет… ну, то есть да. Но я не знала об этом. Никто не знал.

– Да, значит, для тебя это стало шоком.

Его голос все еще звучал несколько странно. Или ей просто так казалось?

– А когда это произошло?

– В субботу, когда я вернулась с работы.

Глупо, как же глупо! Как она могла такое сказать!

Слишком по-настоящему, слишком близко. Ну вот, на глазах выступили слезы.

– Мне очень жаль. А похороны?

– Они… в пятницу.

– Мм, понятно. Может, ты все-таки сходишь в школу? А то слишком много пропустишь. И вдруг это поможет отвлечься.

– Нет, я не могу пойти в школу! – испуганно вскрикнула она. – Правда, не могу. Пожалуйста.

В телефоне ненадолго повисла тишина.

– Давай я после уроков зайду к вам домой, чтобы передать тебе домашнее задание? Мне нетрудно, это практически по пути.

– Нет! – она снова слишком сильно повысила голос. И сразу же поправила саму себя: – Я хотела сказать… мне присылают домашнее задание, по электронной почте. Честно, все в порядке. Я вернусь, как только все закончится, хорошо?

Фейнстра был не против, но настоял на том, чтобы они оставались на связи. И добавил:

– Ты всегда можешь мне позвонить, я буду рядом.

– Отлично, – ответила Касси, стараясь сдержать слезы, но была почти уверена, что он услышал, как она плачет.

На экране компьютера все еще был текст о непристойном нападении. Она смотрела на него, не видя самих слов. «Значит, у меня умерла бабушка.» Ей вдруг стало так грустно, как будто это случилось на самом деле. Как будто у нее действительно когда-то была бабушка: кто-то теплый и уютный, кто-то, кто никогда не забудет о твоем дне рождения. Кто-то, кто всегда был бы рядом в нужный момент. На крайний случай, какая-нибудь чокнутая старушка вроде Кобы, которая теперь окончательно ушла из ее жизни.

«Не сходи с ума, – сказала она сама себе, – сконцентрируйся лучше на этих придурках. Они хотя бы настоящие».

Всегда обращайтесь в полицию, – прочитала она.

Касси вздохнула. Что они вообще ей такого сделали? И кто теперь поверит ей, такой лгунье?

Тут она увидела конверт. Конверт, в котором была книжка, лежал возле кровати. Фейнстра, мама, текст на экране – все вдруг ушло на второй план. Важной вдруг оказалась одна-единственная вещь: надо опустить конверт в почтовый ящик Кобы.

Она сбежала вниз по лестнице, прошла мимо мамы, которая мрачно размешивала кофе. Раз оборот ложечкой, еще один, еще, и так без конца.

– И куда ты? – спросила она, не поднимая глаз.

– Ухожу.

– Все только и делают, что уходят.

– Что-то случилось? – недоверчиво спросила Касси.

– Нет, а что могло случиться? – в голосе слышалась агрессия.

– Ну а у меня случилось, – проворчала Касси, вдруг снова разозлившись.

– Что?

– Ничего.

Она захлопнула за собой дверь, не обращая внимания на мамины крики.

– Касси, а ну вернись! Мы здесь так двери не закрываем!

«Конечно, мы обычно тихонечко смываемся, – со злостью думала Касси, пока шла за велосипедом. – Что у нее опять стряслось? Неужели все-таки расстались с Хансом?»

Касси даже почувствовала что-то вроде сострадания, но мигом подавила это в себе. Сначала другое.

«Надеюсь, в Борхерхофе есть почтовый ящик, – думала она по дороге. – У нее нет родных. Но ведь у всех есть почтовый ящик? Ну, кроме бездомных и нелегалов… Интересно, как дела у Мусы? И у Байди с Давидом? Они наконец получили вид на жительство?»

Не сбегать, написать заявление. Хуго легко говорить. Да что ему известно о таких деревнях, где все друг друга знают в лицо? Где полицейский участок меньше, чем их дом? Где Де Баккер – это божество?

Вдалеке между деревьями мелькало красное покрытие теннисного корта. Ее сердце забилось чаще, хоть она и пыталась убедить себя в том, что парни еще были в школе. «Прекрати, трусиха! Еще чуть-чуть, и тебе будет страшно выйти на улицу».

На заборе к одному из столбов был приделан почтовый ящик. Она поднялась на цыпочки, заглянула внутрь и увидела в темноте что-то белое. Отлично, значит, ей иногда приходили письма. И если учесть, что ящик не был набит доверху, она его периодически проверяла и забирала почту. Конверт с книжкой еле пролез в щель и тихонько ударился о дно ящика. Впервые за весь день Касси была счастлива, хоть и не понимала почему.

– Ты ведь сегодня не пойдешь на работу?

Это было утром в среду, они сидели вместе за кухонным столом. Мама была в мешковатой ночнушке и пила кофе, Касси – в футболке на пару размеров больше, чем нужно, со стаканом сока в руках.

– Конечно, пойду.

– А как же твое горло?

Касси ответила что-то неразборчивое.

– Что ты сказала?

– Я не могу просто взять и не выйти на работу.

В общем-то, она была рада, что наступила среда. Заняться делами, увидеться с другими людьми, побеситься из-за Стру: все лучше, чем это ощущение пустоты.

– Это что, какие-то деревенские законы? Здесь запрещается болеть?

Касси ничего не ответила.

– Елки, как же с тобой весело в последнее время. У тебя месячные, что ли?

Касси оторвала взгляд от своего стакана. Может быть, сейчас как раз подходящий момент…

Но тут мама посмотрела на часы и поднялась.

– Ладно, Кас, это не мое дело. Если не хочешь разговаривать, пожалуйста. Ты не видела мой телефон? Нигде не могу его найти.

– Не видела, – соврала Касси.

«А врать становится все легче», – заметила она. Может, из-за того, что в последнее время ей казалось, что она просто ходит во сне. Все было каким-то ненастоящим.

– Можно я тогда сегодня твоим попользуюсь?

– Нет! – это снова прозвучало слишком резко.

– Господи, что с тобой? Такое ощущение, что я, по-твоему, вообще ни на что не гожусь.

– Я… – Касси запнулась, – у меня батарейка села. Его нет смысла брать.

– Черт. – Мама налила себе еще одну чашку кофе. Касси заметила, что у мамы трясутся руки. – Ладно, может, одолжу телефон у Ханса.

– Значит, ты снова уходишь.

Это должно было прозвучать нейтрально, но у Касси не получилось. Ее мать, у которой было блестящее чутье на все, что хотя бы отдаленно походило на неодобрение, тут же взбесилась:

– Да что опять? Я что, должна весь день торчать дома только потому, что ты не ходишь в школу? Сидеть и тащиться от твоего настроения? И к слову, ты сегодня тоже собираешься уйти. Что мне тут делать, окна мыть или что еще? Может, прихваточку крючком вязать?

Касси пожала плечами:

– Это просто вопрос, не надо так кипятиться. Ты вернешься к ужину?

– Понятия не имею. Мы сначала поедем в Арнем, пройдемся по магазинам, а потом посмотрим.

– Я думала, в этом месяце нам надо экономить.

– Ханс платит. Уж я экономлю, как не знаю кто.

Касси вздохнула. Естественно, ее мать тоже будет тратить деньги. Она так всегда делала.

– Насчет аренды звонили, – добавила она спокойно. – Сказали, что-то не так со сроками оплаты.

Мать сделала вид, будто ничего не слышала, однако громкий стук, с которым она поставила пустую чашку на столешницу, демонстрировал обратное. Не говоря ни слова, она ушла наверх. Касси подождала. Ну да – бах! Дверь в спальню закрылась.

Она села на диван и включила телевизор. Начала безразлично переключать каналы, но ничего интересного не увидела: какой-то мультик, восторженные лица в рекламе тренажеров, охотник за крокодилами. Она все быстрее переходила с одного канала на другой, потому что по телевизору оказалось много всего, что ей расхотелось смотреть: несчастные песики, триллеры, клипы с голыми телами. В итоге она остановилась на каком-то сериале. Смотрела до тех пор, пока главный герой не схватил свою неверную девушку за руку, сделав это как-то слишком грубо. Она выключила телевизор, отшвырнула пульт и пошла в свою комнату. Когда она поднялась, то заметила, что у нее участилось сердцебиение, а на лбу выступил пот. «Может, я действительно заболела, – с удивлением подумала Касси, – может, в этом дело? И мне станет легче, как только эта простуда, или что бы это ни было, пройдет?»

Она легла на кровать, повернувшись спиной к окну и положив голову на подушку.

Вспышка. Силуэты, дождь, улица. Проклиная все на свете, Касси отбросила подушку и потянулась к тумбочке за mр3-плеером. Вставив наушники, она попыталась успокоиться, но тревога не проходила. «Это все температура, – уверяла она саму себя. – И с мамой опять поссорились… А со мной все о'кей. Лодыжка больше не болит, рана затянулась, а остальное я просто выброшу из головы. И если та женщина мне ничего не ответит, что ж, ладно. Мне, в общем-то, все равно».

Касси вдруг поняла, что хочет помириться с мамой. Она сейчас пойдет и извинится, мама поцелует ее, и все будет по-прежнему, по крайней мере, так же, как после ее возвращения. И возможно, вполне возможно, что тогда она все ей расскажет.

Она натянула джинсы и сменила свою ночную футболку на новую серо-зеленую кофточку, которую мама недавно ей купила, «потому что она потрясающе подчеркивает цвет глаз». Кофточка была с люрексом, а Касси не нравились эти блестки (смотрится как-то пошловато), ну да ладно, в качестве примирительного жеста сойдет.

Когда Касси спустилась, то обнаружила, что мама уже уехала, ничего не сказав. В комнате на столе стоял лишь вчерашний бокал из-под вина, а рядом с ним – бутылка.

Она вытащила пробку и поднесла горлышко бутылки к носу. Вино пахло кислыми ягодами, довольно вкусно. Осталось еще полбутылки. «Если допью, то, может быть, смогу уснуть, – подумала Касси. – Наконец-то получится крепко уснуть и не видеть кошмаров».

Она поднесла бутылку к губам, собираясь отхлебнуть из нее. Вдруг она заметила свое отражение в экране телевизора: бледная девочка с мешками под глазами и спутанными рыжими кудрями, в обтягивающем топике с блестками и с бутылкой вина в руках. Это зрелище подействовало как холодный душ, и она мигом поставила бутылку на место.

Сколько раз она клялась себе, что никогда не будет пить, никогда! Каждый раз, когда из-за маминого увлечения алкоголем у них возникали проблемы, но отчаяннее всего – когда мама рассорилась с Хуго. Касси вдруг покраснела. «Только представь, если бы он тебя увидел такой…» Она заткнула бутылку пробкой и унесла вино с бокалом на кухню.

Что теперь?

Не зная, что делать, она встала посреди комнаты. Через открытое окно с улицы доносился запах навоза и свежескошенной травы. Два стареньких пластиковых шезлонга прятались в зарослях чертополоха и высокой цветущей травы. Может, выйти на улицу, полежать на солнышке? Не хочется. Что-нибудь съесть? Но у нее не было аппетита, снова не было. Может, почитать книжку? Ох, нет.

Ее взгляд блуждал по предметам в комнате, как будто она видела их впервые, как будто пришла к кому-то в гости. Красный икеевский диван «Клиппан» с желтоватыми разводами. Журнальный столик «Лакк», тоже из ИКЕА, весь в царапинах. Постер с Мэрилин Монро под стеклом с металлическими зажимами. Белый стеллаж «Билли», куда складывали все, что некуда было деть: журналы, стопки рекламных листовок, выписки и письма из банка, несколько пустых ваз, которые не влезали в кухонные шкафчики, корзинка с ключами, сигареты, еще какая-то мелочевка, сувениры с тех времен, когда они еще куда-то ездили, жираф, которого Давид сам смастерил и подарил ей на тринадцатилетие, ржавый ящичек для денег, который мама не разрешала трогать.

– Что в нем хранится? – полюбопытствовала как-то Касси.

– Ничего, абсолютно ничего.

И вот сейчас она сделала глубокий вдох и решительно взяла его руки. Внутри что-то позвякивало. Судя по звуку, это было что-то металлическое. Под ящичком лежало кое-что, и это кое-что оказалось совершенно неожиданным: два сложенных листа формата А4, на одном был печатный текст, второй был весь исписан маминым кривым почерком.

Напечатанное письмо было из «Ведомостей Бирсе», пришло оно через две недели после того, как они сюда переехали. Уважаемая мефрау, – начала читать Касси. – К сожалению, мы не можем помочь Вам с Вашим запросом, так как наша газета была основана в 1985 году. Если Вам нужны материалы до этого года, то Вам лучше обратиться в «Еженедельник Девентера».

На другом листке были имена; имена и какие-то цифры. Касси смогла различить лишь парочку из них, настолько неразборчиво все было написано: 6 Мехтельд Гритье Йансен / Йооп ван дер Слейс. 8 Анна Йаннетье Кроон / Михил тер Керс. 11 Моника Виллемэйн Прент Клаас Велтман.

Нахмурившись, Касси разглядывала мамины каракули. Да чем она вообще занимается? Если она что-то ищет, почему ничего не сказала об этом?

Она отшатнулась от стеллажа и вдруг почувствовала себя совершенно одинокой.

– Вам-то все равно, – сказала она сердито Лакку, Клиппану и Билли. Мм, разговаривать с мебелью, глупее и быть не может. Они выглядели такими… равнодушными. «Стоять тут или у кого-то еще, им абсолютно наплевать», – с сожалением заключила Касси. Среди них выделялся только большой стул, но это беженец, которого спасли от переработки и который был счастлив обрести новый дом.

Она тяжело вздохнула. У Кобы дома совсем по-другому! Они с домом подходят друг другу, половицы его слегка поскрипывают, дом вздыхает, словно живой. Их дом – нет. Он молчит, как камень, из которого сделан. В доме стало так тихо, что было слышно, как часы отсчитывают секунды.

Было еще только десять минут одиннадцатого, время тянулось медленнее обычного.

«Может, потому что ему больше некуда спешить, – с грустью подумала Касси, снова усаживаясь на диван. – Что там интересного по телику? Ничего, да?»

Рука сама потянулась к пульту, но вдруг Касси замерла. Ее телефон… Утром он ведь лежал здесь?

Она точно это помнила, но в панике стала повсюду его разыскивать.

На полу, под подушками на диване, на кухне…

Она даже поднялась наверх, в свою комнату, чтобы проверить, не там ли он.

На глазах у нее от ярости выступили слезы. Что, теперь ничего нельзя оставить без присмотра? А что, если позвонит Фейнстра? Или Хуго? Или Тим? А если ей самой надо будет кому-нибудь позвонить? Все важные контакты были записаны у нее в телефоне. Без него она была отрезана от внешнего мира.

Касси почувствовала приступ сильного гнева, еще никогда в жизни она так не злилась. Она пнула стол, одним движением сбросила со стеллажа огромную стопку журналов, разбила о стену фигурку ослика из Португалии.

– Тварь! Ненавижу тебя!

Пульт тоже полетел в стену. Батарейки разлетелись в разные стороны.

– Ненавижу тебя! Ненавижу!

«Телефон мамы так и лежит под диваном», – вдруг вспомнила Касси. Рывком она отодвинула Клиппан от стены. Лежит. И что теперь? Без ее номеров этот телефон бесполезен. Она могла бы его выбросить, но тогда уже больше не вернула бы свой. Позвонить матери и обматерить ее? Касси тяжело вздохнула. Как будто это поможет. Она включила телефон, просто чтобы посмотреть, работает ли он еще. Да уж, двенадцать новых сообщений. Наверняка от того полудурка. Она на секунду замешкалась. Вообще-то, ей было совершенно неинтересно, что он хотел сказать ее матери, но с другой стороны… Касси казалось, что так она влезает в мамину жизнь, что она что-то ломает, а это как раз то, чего та заслуживает.

Из двенадцати сообщений десять были от Ханса. В одном из них он так злился на нее, даже назвал ее двуличной сукой. Остальные интереса не представляли: влюбленное сюсюканье да намеки на то, чем они занимались (из-за чего Касси покраснела и почувствовала приступ тошноты). Два других сообщения были от агентства недвижимости по поводу аренды, которая так и не была оплачена. Понятно, куда снова пойдут ее деньги, заработанные тяжким трудом у Стру. Каждый раз, когда ей удавалось начинать копить деньги, случалось что-то в этом духе. Она бросила телефон на стол и пошла наверх переодеваться и собираться на работу.

Еще никогда ей не было так трудно выбрать, что надеть. Брюки, футболки, топы – все казалось слишком облегающим. Можно было легко разглядеть все, что прячется под одеждой.

Наконец Касси нашла футболку чуть свободнее. Она постаралась беспристрастно оценить свой внешний вид, но ей по-прежнему было тяжело смотреть на себя в зеркало, не испытывая при этом приступов стыда, этого опустошающего, тянущего ко дну чувства. Она снова услышала, как рвется ткань, почувствовала чужие прикосновения. Касси подошла к шкафу и надела поверх футболки блузку с длинными рукавами.

Пора выходить. Через полчаса заканчивались уроки в школе около деревенского клуба, а значит, мамочки из нового района поедут за детьми на велосипедах в центр. Среди них она будет в безопасности. А Стру точно не станет возражать, если она начнет работать на час раньше. Особенно если ему за это не понадобится платить.

В магазине все было в порядке. Диан зашла купить гирлянды с флажками и торт для детского праздника, а еще заходил тот старый рыбак со своей женой. Он подмигнул Касси, а его жена оставила ей ириску из только что купленного пакетика. Сама Касси даже попыталась произвести на Стру хорошее впечатление, заговорив с ним (когда в магазине было пусто) о кофе:

– В Лейдене в супермаркетах стоят кофемашины, покупатели могут бесплатно выпить кофе. Людям в возрасте это очень нравится, особенно потому, что там можно посидеть и отдохнуть. Может, здесь тоже можно было бы сделать что-то в этом роде.

Стру слушал и кивал:

– А не такая уж и плохая идея, совсем не плохая. У меня дома как раз есть старая кофеварка, и мы можем поставить тут пару стульев из подсобки. Просто попробовать, вдруг понравится.

Спустя какое-то время он принес ей упаковку малины. Просто так. Он сказал, что некоторые ягоды немного заплесневели, но в основном хорошие.

– Попробуй.

Она нашла среди них свежую.

– Вкусно. Мм, а какая сладкая.

– Я так и думал, – довольно закивал Стру, – ой, пока я не забыл: не могла бы ты сегодня присмотреть за моим помощником? А то мне скоро надо ехать на собрание в церковь.

Прежде чем она успела ответить, он сказал:

– Прекрасно, я сегодня очень доволен тобой, юная леди, очень доволен.

И, потирая руки, он пошел в свою каморку. Оттуда он вышел только в половине шестого. Уже без рабочей белой куртки, но с тетрадью для помощника.

– Если проголодаешься, можешь взять сэндвич. И в подсобке есть телефон, можешь позвонить маме, сказать, что задержишься, но помни: ты на работе, звонки только по делу.

«Как будто ей есть дело до того, во сколько я вернусь, – подумала Касси. – Да и вернулась ли мама сама?» Но она лишь послушно кивнула.

Закатывая тележки внутрь, Касси заметила помощника: весь сгорбившись, с завязками поверх брючин, в наглухо застегнутой ветровке он сидел на горном велосипеде, который плавно, как будто в замедленной съемке, двигался через площадь в сторону магазина.

Когда он зашел в помещение, она уже довольно долго ходила по магазину с тетрадкой в руках. Он повесил ветровку на петельку, отыскал Касси в торговом зале, а затем просто следовал за ней как привидение, не говоря ни слова. Ей стало не по себе.

– Я скоро, ладно?

– Да.

Но он продолжал ходить за ней.

– Может, ты лучше сядешь? В подсобке или за кассой. Когда закончу, я подойду к тебе, хорошо?

– Да. – Он остановился на мгновение, уставился на белый кафель, но продолжил ходить за Касси по пятам. Когда она наконец отдала ему тетрадь, он сразу же начал читать:

– Кока-кола лайт, один литр.

Он стал нервно подниматься на носки своих коричневых ботинок и опускаться.

– Кока-кола лайт, один литр? – повторил он, и было заметно, как он волнуется.

– Там же написано… Ой, должно быть полтора литра.

Он наблюдал за тем, как она исправляет ошибку. Пройдясь по всем ее инструкциям, он выдохнул с облегчением:

– Хорошо.

– Я могу идти?

– Да.

– Ты сам закроешь?

– Да.

Этот вопрос задавать было необязательно. Он всегда сам закрывал магазин.

На часах была почти половина восьмого, когда она наконец вышла на улицу. Воздух был тяжелым и влажным. Снова могла запросто начаться гроза.

Касси вдруг ощутила слабость в ногах. У нее закружилась голова, ноги стали ватными. Осторожно, боясь упасть, она прислонилась к стене, у которой днем обычно стояли тележки. «Это все от голода», – говорила она себе, хотя понимала, что дело в другом. В Борхерлан. Она просто не могла там проехать. Когда свет в магазине погас, помощник Стру медленно и старательно включил сигнализацию, а затем закрыл дверь на все три замка, как и полагалось по ночам; Касси стояла на том же самом месте. Он остановился, всего в паре метров от нее. Синяя, застегнутая под горло ветровка. Такой же тихий, как и в магазине. Касси испуганно и беспомощно посмотрела на него.

– Не можешь ли ты проводить меня до Клавервех? Пожалуйста.

– Да.

Никаких вопросов, ничего. Несколько минут они ехали рядом и молчали.

– А красивый у тебя велосипед, – заметила она.

– Модель «Пинарелло Пэрис Карбон»…

– Ого. Они ведь дорогие, да?

– …с полным обвесом «Кампаньоло Рекорд»…

– Ого.

– …с небольшим тюнингом колес «Корима Аэро Карбон», втулка «Тюн», карбоновый руль «Синтэйс Рейс Лайт».

– Вот это да.

– Общая масса велосипеда меньше семи килограммов.

– Ничего себе.

– И да, такие велосипеды действительно стоят немало, – закончил он многозначительно.

Касси кивнула:

– Да, это заметно. Кстати, как тебя зовут?

– Хидде.

– А меня Касси.

– Да я уж знаю.

Когда они проехали Борхерхоф, у нее перестала кружиться голова. Касси несколько раз сказала «спасибо» Хидде. Тот просто кивнул, развернул велосипед и, не говоря ни слова, скрылся в тени деревьев.

Уже перевалило за полночь, а Касси все еще не могла заснуть. И каждый раз, когда она, совершенно этого не желая, вспоминала об Эдвине де Баккере, у нее к голове приливала кровь, а сердце начинало бешено колотиться. Еще она злилась. На тех парней, разумеется, а еще на старую тетку, которая, по всей видимости, была слишком упряма, чтобы поблагодарить ее за книгу о Ротко. А еще на маму с ее бесконечными проблемами, на Хуго, этого лицемера, который больше не объявлялся. Но сильнее всего она злилась на себя. Что она тогда сделала не так? Она ведь наверняка могла этого не допустить?

Тем утром она долго стояла перед зеркалом.

«Отважная Додо, ага… М-да, от нее почти ничего не осталось. Прекрати уже, дурочка. Завязывай уже со всем этим. Ты сама во всем виновата, не надо было кататься в маечке по деревне. И что за истерика из-за какой-то грозы? Ну что они тебе сделали? Ну, поиздевались немного да и все. Как будто ты сама никогда ни над кем не прикалывалась. Да и по пляжу ты вообще иногда ходишь топлес».

Она посмотрела на длинную красную полосу на ноге, перевела взгляд на лодыжку, которая до сих пор побаливала. Слезы снова подступили к глазам. Но она продолжала холодно и внимательно рассматривать себя.

«И через тот забор лезть не надо было, трусливая зайчиха. Если бы дала отпор, они бы тебе ничего и не сделали».

Она думала, что эта строгость к самой себе поможет, что так ей удастся избавиться от этого гадкого чувства, но чуда не произошло. Все стало только хуже. Она уже оделась, когда позвонили в дверь. Мама же дома? Так и есть, Касси услышала шум в прихожей. Она выбежала на лестницу, чтобы послушать, кто пришел.

О нет… Только не это…

– Здравствуйте, мефрау Зондерван.

Из-за расстояния было неотчетливо слышно, но голос Фейнстры невозможно спутать с другим. Касси закрыла глаза.

– Да?

– Извините, мы виделись в последний раз довольно давно. Тео Фейнстра, из лицея Гегиуса.

– Ах да… Проходите. Сразу скажу: у меня очень мало времени. Но, думаю, вы пришли поговорить с Касси.

– И с вами, разумеется.

Касси спустилась на цыпочках чуть ниже.

– Ладно… Что ж, садитесь. Но повторяю, у меня мало времени.

Касси услышала тяжелые шаги Фейнстры. Ничего удивительного: он всегда носил ботинки, которые выглядели очень массивными. Бам. А это наверняка его дурацкая сумка. Такая огромная, что ее впору брать с собой в путешествия. И…

Она услышала, как Фейнстра откашлялся. О боже, сейчас начнется. Ей казалось, будто она в невесомости. Ни за что не держится. В любую секунду может упасть.

– Да, я хотел бы лично выразить свои соболезнования. Я очень сожалею о вашей утрате, потерять маму…

Ненадолго повисла тишина.

Затем последовал мамин ответ, прозвучавший спокойно и лаконично:

– Значит, моя мать умерла? Вот это новость.

Касси, давно выучившая все мамины интонации, услышала в голосе напряжение. У нее так сильно задрожали колени, что ей пришлось сесть. «Возьми себя в руки, – взмолилась она, – пожалуйста, мама, только не устраивай сцену. Я и так готова провалиться со стыда. Если ты на него наорешь, я сбегу».

Сердце билось у нее в груди так громко, что она едва могла расслышать голоса внизу. Почему так тихо? Чего ты ждешь, придурок? Почему не перескажешь ей наш телефонный разговор?

Фейнстра покашлял.

– Ой, – произнес он.

И все. В голосе отразилось удивление. Одно маленькое «ой» в таком большом помещении, как будто одинокая золотая рыбка вильнула хвостиком в гигантском аквариуме. Потом последовало еще одно «ой».

Но вот он снова зазвучал как Фейнстра – сама корректность, абсолютно невозмутим:

– Приношу свои извинения, мефрау Зондерван. Должно быть, в администрации школы совершили непростительную ошибку. Надеюсь, вы примете наши извинения.

Изнемогая от напряжения и страха, Касси ждала, что будет дальше. Так просто он точно не закончит. Сейчас он тут им устроит, сто процентов. Но на несколько секунд воцарилась тишина.

– Да ладно вам, – к огромному изумлению Касси сказала мама. – Ерунда.

Ее голос звучал одиноко и устало.

– Для меня моя мать уже давно мертва. Хотя вы первый, кто выразил соболезнования, это очень мило.

Она встала и подошла к большому шкафу. Касси увидела ее в полный рост. «Черт, на ней снова эта уродская кофточка! С очень глубоким вырезом. Что подумает Фейнстра?!»

Судорожным движением мама убрала непослушную прядь волос за ухо, а затем принялась копаться в корзинке, где она обычно прятала сигареты.

– У вас не будет сигареты?

– Извините, я не курю.

– Вы постоянно извиняетесь, сожалеете. Я – нет. Rien de rien, non je ne regrette rien[11]. Родители, что с них взять. Одно сплошное нытье, можете у моей дочери спросить.

С улицы послышался автомобильный гудок, долгий и настойчивый.

– О, а вот и мой парень. Эх, мне пора, – ее голос зазвучал иначе, веселее. – Подождите, я позову Касси.

Она легко взбежала вверх по лестнице. Касси едва успела юркнуть в комнату.

– Касси! К тебе гости, а я уже ухожу.

Еле передвигая ноги, Касси спустилась вниз.

– Ну, солнышко, вылезла? Может, нальешь своему учителю что-нибудь выпить? Ханс отвезет меня в парикмахерскую, увидимся днем. Всего доброго, э-э, Тео…

Она помахала Фейнстре и скрылась.

Учитель встал и протянул ей руку. Касси с удивлением отметила, что он как будто совсем не сердится.

– Здравствуй, Кассандра. Как у тебя дела?

– Хорошо, – пробормотала она застенчиво. И добавила: – Будете кофе?

Он помотал головой:

– Я бы не отказался от стакана воды.

Когда она поставила стакан перед ним, учитель сказал:

– Садись. Пожалуйста.

Кассандра опустилась на диван. Она спокойно сидела, рассматривая свои туфли, но внутри у нее нарастало сопротивление. «Я тебе ничего не расскажу, ничего. Никому об этом не надо знать. Уж точно не в школе».

– Как ты знаешь, скоро начнутся контрольные.

Ответа не последовало.

– Мы сейчас как раз усиленно повторяем весь материал.

Едва заметный кивок.

– Я узнал у своих коллег, насколько ты готова.

Она подняла глаза:

– И?

– В целом неплохо. Ты хорошо учишься, но ты и сама в курсе. Учителям ты нравишься. Ты знала об этом?

Касси пожала плечами:

– Не особо.

– Завтра утром в редакции будет собрание по поводу специального весеннего выпуска газеты. Мы надеемся, что ты сможешь прийти.

Слезы. Только не сейчас, черт побери. Не моргая, Касси посмотрела в окно и быстро вытерла глаза, пока Фейнстра делал глоток воды.

– Я больше не хочу быть в редколлегии.

Часы тикали, соседка пела, по улице проехала машина, Фейнстра смотрел на стакан и молчал. Затем он откашлялся, поднял бровь и спросил неуверенным голосом:

– Это ведь не из-за Де Баккера?

От такого неожиданного поворота в беседе Касси страшно испугалась. Ей пришлось сесть на ладони, чтобы Фейнстра не увидел, как у нее затряслись руки.

– Что, почему? Что сказал Де Баккер? – она как будто охрипла.

– Ничего, – удивился Фейнстра. – Касси, ты вся дрожишь. Все нормально?

Она кивнула.

– Что там с… Де Баккером? Почему вы заговорили о нем?

– Он вышел из редколлегии. Я думал, ты знаешь. И что ты поэтому… Вы все-таки из одного городка.

Касси фыркнула, она снова злилась.

– Да, к моему большому сожалению. Если уж я кого и ненавижу.

Фейнстра помолчал и, не услышав продолжения, произнес задумчиво:

– Да уж, это непростой юноша. От него немало проблем, последнюю неделю я все думаю, что на него нашло. Эх, кто знает. – Он поднялся. – Значит, завтра мы снова тебя увидим. Отлично.

«Я этого не говорила!» – хотела закричать Касси. Или говорила? Она не смогла вспомнить и не стала перечить.

– Ладно, – послушно сказала она. – И спасибо вам.

– Спасибо?

– Что вы ничего не сказали, ну, про тот наш разговор по телефону.

Учитель лишь кивнул. Выйдя за порог, он обернулся:

– На это собрание он бы все равно не пришел. Его отстранили от занятий на десять дней. Ужасно, из-за этого он может остаться на второй год.

Когда Фейнстра ушел, по-настоящему ушел – сел в машину и завернул за угол, – Касси снова поплелась к дивану. Она сидела и смотрела в одну точку. Отстранили… то есть это значит, что он на свободе? Что он разгуливает по городу, по Борхерлан?

Она услышала, как у соседей во дворе залаял Юпи.

«Вот бы у меня была собака или кошка, – вдруг подумала Касси. – Кто-то свой, кто-то мягкий, кого можно обнять». Она пошла к себе в комнату, вытирая глаза. Забралась на стул и достала со шкафа своего старого плюшевого медведя Бошу. От Боши сейчас исходило намного больше тепла и участия, чем от мамы, но когда она обняла его и легла на кровать, то все равно разрыдалась.

Ей удалось немного поспать без кошмаров, до того как внезапно она услышала, что кто-то зовет ее по имени – сначала откуда-то издалека, а затем уже рядом:

– Касси! А, вот ты где. Ты чего в кровати лежишь, до сих пор не в настроении?

Зевая и не отпуская Бошу, Касси повернулась. Сперва ей показалось, что она еще не проснулась окончательно. Вместо мамы, которую она привыкла видеть – стройной блондинки, вылитой шведской няни из кино, как та сама себя называла, – перед ней была ярко накрашенная женщина с волнистыми черными волосами, в длинной белой юбке с оборками и в ярко-красной полупрозрачной блузке. Женщина подняла руку вверх, звеня блестящими браслетами, и засмеялась в полном восторге:

– Ну? Как тебе?

Касси смотрела на нее и не верила своим глазам.

– Пожалуйста, скажи мне, что это сон.

– Перестань дурачиться… Просто надо привыкнуть. Но тебе ведь нравится, да?

– Это ты придумала? Или Ханс?

– А что это меняет?

Мама развернулась и вышла из комнаты. На пороге она крикнула через плечо:

– Спасибо тебе большое за твои едкие комментарии! Боже, какая же ты всегда позитивная.

В ее голосе отразились разочарование и обида, Касси сразу стало стыдно за свои слова. Она села на край кровати и какое-то время безучастно смотрела в одну точку.

Часы показывали половину шестого. По всей видимости, сегодня ей предстояло ужинать с танцовщицей фламенко.

Касси быстренько умылась, почистила зубы и начала расчесывать волосы. Вот бы это была ее идея…

«Хватит уже подстраиваться под всех этих парней, – не раз убеждала она маму. – Разве ты не хочешь нравиться им такой, какая есть?»

«Доживи сначала до сорока, потом поговорим», – отвечала на это мать.

Касси вздохнула. Эх, бывают в жизни вещи и пострашнее, чем новый цвет волос. Кто знает, может, Ханс завтра сбежит и мама снова перекрасится в блондинку. До следующего раза.

Мама молча сидела за кухонным столом. От ее возбужденного настроения не осталось и следа. Касси осторожно положила руку на ее красный рукав:

– Извини. Понимаю, не надо было так реагировать. Я просто не до конца проснулась.

Мама с благодарностью посмотрела на нее:

– Спасибо за эти слова. Может, я вправду слегка переборщила?

Неуверенность во взгляде мамы плохо сочеталась с ее новым эпатажным нарядом.

Касси улыбнулась:

– Немного чересчур.

– Косметику я в любом случае смою.

– Угу. Не хочешь поужинать? Я вчера взяла в нашем магазине пиццу. Еще салат и упаковку вареного риса.

– Я купила паэлью, – робко призналась мама. – В гастрономе в центре. Если честно, она стоила очень дорого, но мне показалось, что это неплохая мысль… тогда. Ну, когда я вышла от парикмахера, а Ханс.

– Значит, будем есть паэлью, – перебила ее Касси. – Это она? Ого, с мидиями в ракушках. А их можно греть в микроволновке?

– Сейчас увидим. Тебе тоже глоточек вина? – мама пошла доставать бокалы.

– Не, лучше сока. – Образ бледной девушки с бутылкой у рта еще отчетливо стоял у Касси перед глазами. – А ты случайно не брала вчера мой телефон?

– Да, прости, прости, пожалуйста. Я чувствовала себя голой без телефона. И никогда не знаешь, чего ожидать от мужчин. Кстати, тебе один раз звонили. Какая-то женщина, немного манерная, как будто из другой эпохи. Голос как у старой школьной библиотекарши.

Касси покраснела. В голове мысли моментально сменяли одна другую. Кто из ее знакомых говорит манерно? Ведь никто? Как разговаривала новая секретарша у Хуго? Или, может, это была?..

– Не помнишь, как она назвалась?

В этот момент мама копалась в ящике со столовыми приборами, пытаясь отыскать две одинаковые ложки.

– Завтра наведу в этом ящике порядок, – сказала она уверенным тоном. – Боже, ну и свалка. Ничего не найти.

– Я спрашиваю, ты не помнишь, как она назвалась? – настойчиво повторила Касси.

– Эй, опять начинаешь? Я думала, мы собираемся приятно провести время. Если это что-то важное, она перезвонит.

Касси сделала глубокий вдох.

– Может, это было по поводу предстоящих контрольных? Пожалуйста, попробуй вспомнить.

– Я не помню, правда, – начала оправдываться мама. – Вечер тогда только начинался, после так много всего произошло.

Хихикнув, она посмотрела на Касси.

– Так, извини, это тебе знать совсем не обязательно. Надо подумать. Кажется, там было что-то с «ван». Ван Хал, есть такие?

Касси чувствовала, что вот-вот взорвется, но не подала виду. Если устроить сцену, то от мамы она ни слова больше не услышит.

– А что ты ей сказала?

– Что твой телефон у меня. И что ты его получишь обратно, как только найдется мой. И что она может перезвонить позже.

Касси подошла к дивану и вытащила мамин телефон из-за подушек.

– Держи, – сказала она, хлопнув телефоном по столу. – При условии, что сразу отдашь мой.

– Ого, и где он был? – радостно воскликнула мама. Она прижала телефон к груди, как будто это был кто-то живой, родной и любимый.

– Валялся под диваном. А теперь верни мне мой, пожалуйста!

– Скоро схожу за ним.

– Нет, он нужен мне сейчас, черт побери!

– Ладно, ладно! Не заводись ты так! Что с тобой такое?

Она порылась в сумке, достала телефон и небрежно подтолкнула его по столу в сторону Касси. Пип! – раздался сигнал микроволновки. Когда мама открыла дверцу, запахло чесноком и рыбой.

– Хм, истинная высокая кухня, – она с улыбкой посмотрела на Касси. – Давай больше не ссориться? Просто вкусно поужинаем, ты и я. Мать и дочь.

Касси натянуто улыбнулась. «Ничего не получится, – вдруг промелькнуло у нее в голове. – В ее жизни просто нет места для моих проблем, ни места, ни времени».

Она через силу запихивала в себя ароматный бурый рис. Казалось, будто в животе уже что-то было – какой-то тяжелый холодный камень.

– А теперь мы дружно посмотрим телевизор.

Мама все еще была в хорошем настроении.

«И все потому, что я одобрила ее новый образ, – подумала Касси и тихонько вздохнула. – Уже за сорок, а столько неуверенности, как такое возможно?»

Они смотрели передачу о людях, которые бросили свою прежнюю размеренную жизнь ради того, чтобы открыть мини-отель в Италии.

– Может, нам тоже что-нибудь такое провернуть? – предложила Касси.

– После всего, через что мне пришлось пройти, чтобы найти здесь дом? Ну уж нет! И в общем-то вот это… – она показала на свои новые волосы и красную блузку. – Как раз оно и есть, просто в меньшем масштабе. Новая жизнь.

У Касси на языке уже вертелся язвительный комментарий, но она оставила его при себе.

– Почему этот городок так важен для тебя?

– Я… не могу сказать. Это очень личное.

– Брось, я же твоя дочь.

– Как будто ты мне все рассказываешь.

Точно в цель. Касси замолчала, но продолжала думать об этом. Почему именно Вирсе?

В этот миг зазвонил ее телефон.

– Знаешь, что тебе надо сделать? – мама пыталась перекричать рингтон. – Сменить мелодию вызова! Ханс вчера чуть не въехал в березу, когда зазвонил телефон, да и меня он сводит с ума.

«Ну и не трогай его», – хотела сказать Касси, но проглотила свои слова, когда увидела на экране надпись Неизвестный номер.

– Я отвечу наверху.

– К слову о секретах.

На полпути она ответила:

– Алло, это Касси.

– Здравствуй, Касси.

Это была она! Правда, она!

– Это звонит Коба ван Хасселт.

Не дыша, Касси села на кровать.

– Ты еще здесь?

– Да, да… Я здесь. Как у вас дела?

Коба помолчала.

– Хорошо, – наконец ответила она, коротко и как-то удивленно. Снова сделала небольшую паузу и прибавила: – Я звоню, чтобы поблагодарить тебя за книгу. Это было совсем не обязательно, но мне было приятно. Еще я постирала и зашила твою сорочку. Ты можешь заехать забрать ее.

– Ладно. И э-э… спасибо.

– В субботу, тебе подходит?

Внутри у Касси все ликовало.

– Да, конечно, суббота, замечательно. Я хотела сказать… подходяще. Я смогу зайти.

– Хорошо. В десять буду ждать тебя у ворот. Увидимся в субботу, Касси. Спокойной ночи.

– Да, до свидания. И вам спокойной ночи.

Щелк, и Коба отключилась.

Глупо улыбаясь, Касси смотрела на телефон. Тот дом, та комната, та картина… Она сможет увидеть все это в дневном свете. И Кобу, которая о ней позаботилась.

И большого пса. Улыбка не сходила с ее губ.

Вдруг радость моментально улетучилась. Суббота! Как она могла сказать «да»! Что теперь делать со Стру?

«А я просто не пойду, – подумала она. – Значит, не будет у меня работы. И денег тоже? Что ж, надо просто придумать, почему не смогу прийти. Потому что я заболела. Или… я иду на похороны, утром. И приеду на работу позже». Она поднялась и, проходя мимо зеркала, кивнула себе: «Да, так и скажу. У меня все-таки бабушка умерла».

– Да где ты там? – крикнула мама, подойдя к лестнице.

– Уже иду, сейчас еще быстренько кое-кому позвоню.

Она набрала номер магазина и оставила голосовое сообщение. Где и чьи похороны предстояли, она опустила. Стру мог запросто перерыть все газетные некрологи.

Ее новая мама ждала внизу, сияющая, счастливая, как ребенок. Касси снова стало немного неловко. Ничего не говорить матери и так ждать встречи с чужим человеком, который даже не пытался быть милым.

Но мама не заметила следов стыда на лице Касси.

– Надо же, я чувствую себя совсем по-другому! Как будто я-сама-не-знаю-что может произойти, что-то хорошее. Может, Ханс сделает мне предложение или мы выиграем в лотерею. Давай выпьем за это, и ты тоже! Слушай, тебе пятнадцать, ты вполне можешь выпить бокальчик вина. В конце концов, это наш испанский вечер.

Но Касси налила себе сока, и мама не стала настаивать. Она сделала несколько жадных глотков и вернулась к телевизору. С мини-отелем дела шли не очень. Ремонт здания занял больше времени, чем предполагалось, а деньги закончились. Еще крыша протекала, а старший сын начал обвинять родителей, что они притащили его в это богом забытое место.

Знакомые обвинения.

Касси покосилась в сторону мамы. Вдруг у нее на лице появится выражение осознания, сопереживания? Но нет, по взгляду Касси мама решила, что та просто понимающе переглядывается с ней.

– Что за болваны, – сказала она с видимым удовольствием.

Когда передача закончилась, началась другая – о дорожно-транспортных происшествиях.

– Переключи, – отрывисто сказала мама, Касси не сразу отреагировала, и мама вырвала пульт у нее из рук.

– Господи, опять ты нервничаешь.

– Ничего я не нервничаю, – резко ответила она. – Мы же не будем смотреть, как другие страдают? Мы так хорошо сидели.

Вдруг на Касси что-то нашло.

– Может… В смысле… Твои родители попали в аварию в Вирсе? В этом дело?

Бац! Бокал с вином разбился об пол и разлетелся на тысячу осколков.

Касси опешила. Это было слишком неожиданно.

– Когда ты уже перестанешь трепаться о моих родителях? – заорала мать. – И почему тебе все надо испортить? Тебе не хочется просто спокойно посидеть со мной? Ты собираешься всю оставшуюся жизнь ненавидеть меня из-за Хуго и Лейдена, в этом дело?

Она понеслась вверх по лестнице. Касси услышала, как хлопнула дверь, и пошла на кухню за бумажными полотенцами, метелкой и совком, все еще чувствуя дрожь в теле. «Значит, это правда, – думала она, ползая на четвереньках и выискивая осколки. – Ее родители разбились в аварии, и не где-нибудь, а здесь. Поэтому она писала в редакцию».

Поэтому теперь они живут здесь.

Жить в городе, где трагически погибли твои дедушка с бабушкой… Едва ли такому можно обрадоваться.

Касси рассматривала скудное содержимое холодильника. Ничего не вызывало аппетит, но надо было что-то съесть. Ей предстояла дорога в школу, которая занимала почти сорок минут даже в такой безветренный день, как сегодня, к тому же она чувствовала вялость и дрожь в теле.

Школа, школа, школа – кровь пульсировала в висках.

Лодыжка снова заболела. Может, позвонить Фейнстре, сказать, что она не может крутить педали?

Как будто после этого он от нее отстанет. Тогда он просто приедет за ней на машине.

Она стала взвешивать все за и против. За: не надо ехать по Борхерлан. Еще можно показать всем, что у нее есть покровитель, конечно, если кто-то увидит, как она выходит из его машины. Однако аргументы против перевешивали. Наверняка он будет доставать ее до тех пор, пока она все ему не расскажет. А потом все перескажет директору, а тот, разумеется, сразу же пойдет к этим уродам. И, скорее всего, позвонит матери. Хотя она может сказать, что давно все ей рассказала.

Касси посмотрела на часы. Полдесятого. Еще три часа. Что ей делать все это время?

Она закрыла холодильник и принялась изучать содержимое кухонных шкафчиков. Остатки отсыревших чипсов. Крекеры тоже отсырели. Банка клубничного джема с крапинками зеленой плесени. Наконец она отыскала нетронутый баллончик со взбитыми сливками, выдавила себе целую миску и перемешала с какао-порошком.

Сидя за столом и равнодушно помешивая ложкой получившуюся смесь, она скользила взглядом по столу, кухонной мебели, подоконнику, двери. Мама иногда оставляла записки в самых неожиданных местах. Где они висели на этот раз?

Из-за какао сливки стали какого-то странного фиолетового цвета, прямо как пятна на ногтях у Кобы. Касси вспомнила, с какими мыслями засыпала вчера вечером, и ей стало неловко. Она представляла, как лежит на большом коричневом диване, в ногах у нее спит пес. Вокруг тихо и спокойно. Она видела перед собой ту картину и слышала, как морские волны тихонько бьются о берег. Все казалось настолько реалистичным, как будто она лежала где-то на пляже. Коба гладила ее по голове.

«Идиотка, – вдруг рассердилась Касси, – здесь, вот где реальность. Здесь, в этой деревне, где папаша Де Баккер – король, а его обожаемый всеми вонючий отпрыск – принц».

Она встала и пошла в гостиную.

Посмотреть телевизор?

А зачем?

Солнце за окном слепило глаза. Мимо прошла соседка с Юпи. «Нельзя, чтобы она меня увидела», – испугалась Касси, сделав шаг вглубь комнаты. Но все же соседка ее заметила и помахала рукой. Вся красная, Касси помахала в ответ, а затем забилась в угол рядом с лестницей, где ее никто не мог разглядеть. Сердце в груди снова колотилось как бешеное. «Да что же это со мной? Я ведь раньше не была такой?»

На улице раздался автомобильный гудок, но Касси не обратила на это внимания. Она вышла из угла и поплелась наверх. Послышался еще один гудок, длинный и настойчивый.

«Иди где-нибудь в другом месте побибикай, придурок», – Касси разозлилась, но все же пошла в мамину комнату, чтобы выглянуть из окна и посмотреть, кто там шумит.

На другой стороне улицы через три дома стоял старенький «пежо». Из него неуклюже вылез темнокожий мужчина со светлой шевелюрой. Не понимая, куда идти, он разглядывал фасады домов.

И… это был Муса!

Перепрыгивая через ступеньки, Касси побежала вниз по лестнице, к входной двери и бросилась на улицу.

– Муса! Муса!

Мужчина заулыбался во весь рот и помахал ей. Слегка прихрамывая, он пошел навстречу, она же полетела к нему, как будто у нее за спиной выросли крылья. Касси бросилась его обнимать так бурно, что он выронил ключи и толстый коричневый конверт.

Муса засмеялся:

– Кажется, кто-то по мне скучает.

– Да, очень, – прошептала она, уткнувшись лицом ему в жилетку.

Муса обожал свой серый жилет. Вещь уже поистерлась и немного растянулась, но из дома Муса без нее не выходил. Жилет был такой же неотъемлемой частью его образа, как хромота, седые волосы или особый смех, как у игрушечного медвежонка. Когда наступала пора постирать жилет, то Муса относил его в прачечную. Он садился на скамейку напротив стиральной машины и следил за тем, как жилет крутится в барабане. После стирки он нежно клал свой чистый жилет внутрь одной из больших сушилок. По окончании сушки Муса надевал его – теплый и уютный. И только тогда чувствовал себя самим собой.

Они отпустили друг друга.

Муса вдруг серьезно посмотрел на Касси, смахнул своим коричневым пальцем слезу с ее щеки.

– Бедная Касик. Я знаю, Хуго сказал, – он протянул коричневый конверт. – Это от него, он много разузнал тебе. Сказал, чтобы ты внимательно читала.

Касси нехотя взяла конверт. Это было в стиле Хуго. Наобещать всякого, а в итоге просто отправить кого-нибудь вместо себя с толстой пачкой бумаг. Она привела Мусу домой и бросила конверт на стол, даже не заглянув внутрь.

– Ты проделал долгий путь. Ради меня. – В последних словах прозвучала вопросительная интонация. Касси надеялась, что Муса этого не заметил.

– Вот настолько ради тебя, – он засмеялся, разводя руки широко-широко, – и вот настолечко, – теперь он показал большой и указательный пальцы, между которыми была всего пара миллиметров, – ради Хуго.

На лице у Касси появилась довольная ухмылка.

– Заварить тебе чаю? Черного с сахаром, как ты любишь?

Чувствуя себя счастливой впервые за последнее время, она пошла на кухню. Муса, милый Муса. Совсем рядом. Специально ради нее. Если бы мама была дома, она бы увидела, что друзья-беженцы из числа питомцев Хуго не забыли Касси. «Они рядом до тех пор, пока ты им нужна, – говорила мама. – И этот твой дружок Нельсон Мандела такой же».

Она украдкой посмотрела на Мусу: тот сидел на диване и писал что-то у себя в блокноте. Касси улыбнулась от умиления. Он действительно чем-то напоминал Манделу. Поставив перед гостем чайник и сахарницу, она села напротив и стала наблюдать за тем, как он подслащивает чай. Восемь ложечек – ни больше, ни меньше. Как обычно.

– А откуда ты узнал, что я дома?

– Интуиция.

– Правда?

Он закрыл записную книжку и серьезно посмотрел ей в глаза.

– Понимаю, что чувствуешь сейчас.

Она ничего не ответила, просто следила за его левой рукой, которой он медленно помешивал ложечкой чай, чтоб сахар растворился. Иногда ложка со звоном задевала стенки чашки.

Когда Касси почувствовала, что он наконец перестал смотреть на нее, то сказала как можно непринужденнее:

– Муса, внимательнее с формой глаголов. И с порядком слов. Ты совсем перестал следить за речью. Давай попробуем, как раньше? Устроим разговорный урок? Ты говоришь, а я исправляю ошибки.

Он опустил глаза и посмотрел на чашку. Затем поднял голову и улыбнулся Касси:

– Как скажете, учительница. Простите бедного Мусу. Я написал голландское стихотворение, хочешь услышать?

– Конечно. Сейчас, только возьму блокнот и ручку.

Он театрально взмахнул рукой:

– Стихотворение называется «Мерси»:

Мерси, страна попсы небрежной,Где кухня – это бутерброд,Страна господ и для господ.Отдам тебе я неизбежноСвою душонку, всю в огне,Ладонь одну, что есть при мне,И зуб вставной мой белоснежный.

Касси улыбнулась.

– На кого это ты так разозлился? – спросила она, делая какие-то пометки.

Муса покачал седой головой:

– Не разозлился, Касси. Расстроился, устал. Как обычно, эти разговоры, мы злоупотребляем, ищем выгоду. Так много не знают, она. Не хотят знать.

– Ты о ком?

– Помнишь, ту королеву социальных дел? С такой высокой прической и кучей золота на руках. Надо ей поговорить со мной об извинении. Говорит свой маленький ротик: вам повезло, что вы здесь. Да, говорю, повезло, но и не повезло. Столько ждать, никакой стабильности.

– Не так быстро, Муса! Я не успеваю за твоей мыслью.

– О'кей, о'кей! Попью немного чаю.

Он сделал несколько маленьких глотков, поставил чашку и посмотрел вверх, на потолок, как будто там разворачивались события, которые он описывал.

– И? Что она сказала?

– Она показывают, простите, показывает пальцем на меня, вот так, – он ткнул указательным пальцем в сторону Касси, – и говорит: «Вы бы могли быть более благодарны. Получили дом, одежду, вставную челюсть…»

– Ах вот почему, – захихикала Касси. – А я-то думаю, что делают в твоем стихотворении вставные зубы. Извини, продолжай.

– Я говорю: я хочу работать, хороший врач. А она мне: у себя в джунглях, может быть. И этот ее отвратительный тон, Касси, понимаешь? Презрительный тон, как будто говорит с червяком.

Касси отчетливо представила эту картину, но, несмотря на негодование, не смогла сдержаться и засмеялась. Отложила ручку в сторону и сказала:

– Королева Соза – дура. Не принимай ее слова близко к сердцу, Муса. Ты совсем скоро получишь амнистию[12] и гражданство, вот что важно. Еще чуть-чуть, и тебе больше не придется общаться с этой теткой.

Она посмотрела на свой исписанный лист и задумалась. «Да, разумеется, он делает ошибки, но говорит так красиво, так интересно…» Касси вдруг почувствовала слабость. Она положила блокнот на стол и сказала немного устало:

– Ну, все не так уж и плохо. Ты иногда забываешь про склонения и путаешь падежи. И обращай внимание на формы глаголов, лица и числа. Не «этот глупый женщина идти», а «эта глупая женщина идет». Ты все это знаешь, Муса, просто торопишься.

Муса ответил не сразу. Он смотрел неподвижным взглядом куда-то перед собой. С ним такое иногда бывало, Касси уже привыкла. «Просто не трогай его, когда с ним это, – объяснил ей как-то Хуго. – Иногда прошлое подбирается к нему слишком близко, вот и все. А так само пройдет».

Все так и было. Через несколько минут мышцы его лица снова расслабились, а в глазах загорелись огоньки.

Широко улыбаясь, он положил правую руку себе на грудь:

– Знаешь, эта старая дед – болтун. Касси, скажи лучше, что с тобой.

Касси пожала плечами и ничего не ответила, но Муса продолжал пытливо смотреть ей в глаза. Она поерзала на стуле, заглянула в его чашку, проверяя, не надо ли подлить чаю, сделала глубокий вдох и сказала:

– Ты тут ни при чем, Муса. Последнее время мне тяжело разговаривать. Такое ощущение пустоты, здесь, внутри, как будто слова просто закончились. – Она попыталась улыбнуться. – И эти мои смешки. Извини, это не из-за тебя.

– Не говоришь о больших вещах – не говоришь о маленьких, – кивнул Муса. – Так всегда. Закон жизни, так сказать.

Вдруг на глаза опять стали наворачиваться слезы. Касси взяла со стола коричневый конверт, открыла его. Внутри были выписки из законов, распечатки с сайтов. Сверху – маленький желтый стикер с надписью: Иди в полицию! Не дай этим уродам избежать наказания! Касси швырнула всю стопку бумаг обратно на стол. Муса прочитал надпись и вздохнул:

– У него доброе сердце, у твоего Хуго. Хочет помочь, но не может. Ну, лучше сердиться, чем чувствовать боль, потому что не может тебе помочь. И снова закон жизни.

– Поэтому я ничего не говорю маме, – с грустью сказала Касси. – Она будет в ярости, если узнает. А обезумевшая от ярости мама – это куда страшнее, чем рассерженный Хуго.

Муса был знаком с ее матерью.

– Страшнее, чем рассерженный носорог, – с пониманием кивнул он.

Они помолчали. Касси думала о том, что сказал Муса. Злиться, чтобы не чувствовать грусть… Она вздохнула:

– Все так сложно. Сейчас… Я бы и хотела все рассказать, но с мамой – не знаю, чем это кончится… Будешь еще чаю?

Он кивнул и стал задумчиво наблюдать, как Касси наполняет его чашку чаем.

– Внутри твоей мамы буря, Касси, бесконечная буря. Ветер, порывистый ветер, затишье – никогда. Она ставит записку в голове: никогда больше не пить, и – хоп! – записки как не бывало. Она заводит порядок в жизни, – хоп! – все идет кувырком. Это болезнь.

– То есть, по-твоему, я должна ее пожалеть?

Он покачал головой:

– Можно сердиться. Можно сказать: будь мама, а не трудный ребенок. И кто знает, вдруг поможет. Если мама больше не боится бури, не быстро-быстро бежит, а сидит спокойно, как мудрый человек на горе, очень тихо. Страх и гневность просто приходят, спокойно смотреть на них, видеть, как они уходят с ветром. Тоже закон жизни. Подегустируй сама.

Касси рассмеялась:

– Попробуй сама, ты хотел сказать.

– Верно, попробуй. Закрыть глаза, найти местечко, здесь. – Он постучал себя по серой жилетке. – Где тихо и мирно. Дышать, как волны на море: туда-сюда, туда-сюда. Только это, и все. Туда-сюда, вдох-выдох.

Касси нахмурилась и отвела взгляд.

– Мне это ничего не даст.

Но казалось, Муса ее не услышал. Он сидел на диване, закрыв глаза. Она слышала, как он дышит: вдох-выдох, вдох-выдох. С улицы доносились детские голоса. Где-то высоко в небе гудел крошечный самолетик. Вдох-выдох. Покой, синева.

– Мне скоро надо в школу, – вдруг сказала она.

– Хорошо, Касси, я уеду.

В глазах у нее снова стояли слезы. Она вскочила и, пряча лицо, убежала на кухню.

– Нет, совсем не хорошо! Ничего не хорошо! Я больше не хочу ходить в эту гребаную школу и деревню эту я больше видеть не хочу! Почему я не могла просто остаться у Хуго?

Она со всей силы била по столу, по холодильнику, по дверце шкафчика. Остановилась у окна. Закрыла глаза, прислонилась лбом к холодному стеклу. Не издавая ни звука, задержав дыхание, потому что ее тело было переполнено слезами. Одно движение – и они выплеснутся наружу. Касси услышала приближающиеся шаги Мусы. Сначала шаг, а за ним – звук подтягивающейся следом больной ноги. Шаг, шух, шаг, шух, и вот он уже у нее за спиной, обнимает ее.

Ну вот, началось.

– Я боюсь ездить там, – разрыдалась Касси.

– И не надо, – утешительно сказал Муса, – сегодня вместе поедем. На моей машинке с кашлем. Вместе хорошо, подтолкнешь, если мотор заглохнет.

Касси засмеялась сквозь слезы.

– А как я вернусь домой?

Указательным пальцем он смахнул слезинку у нее со щеки.

– Если мотор не заглохнет, опять со мной.

Солнце поднялось уже совсем высоко, когда они ехали по дороге Клавервех мимо поля к опушке леса. Вдалеке с ужасным грохотом специальная машина прессовала сено в большие тюки. По канаве вдоль дороги гордо вышагивала потрепанная серая цапля.

– Смотри-ка, жилетка как у меня, – сказал Муса.

Касси кивнула с отсутствующим видом.

– Вот тот забор, через который я перелезала, – неожиданно показала она. – А здесь они стащили меня с велосипеда.

Дальше они поехали молча. Краем глаза Касси увидела грунтовое покрытие теннисного корта. На корте никого не было.

Какое-то время в машине стояла полная тишина. Они выехали на главную дорогу до Девентера, и, глубоко вздохнув, Касси наконец сказала:

– Мне не только тяжело об этом говорить, еще мне стыдно перед тобой. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – спокойно ответил Муса, не отрывая глаз от дороги. – Объясняй, пожалуйста, Касик. Очень хочу понять.

Мимо мелькали деревья. Показались первые дома Эспело. Касси запомнила: если видишь старую мельницу, значит, уже середина пути. Так странно, что теперь она хорошо знала этот маршрут.

– Все это… так глупо. И разве это важно? Что ты пережил – это действительно страшно. Тюрьма, пуля в ноге, когда ты пытался бежать. И твоя жена, она умерла. А у меня что? Ну, царапина, лодыжку подвернула, поиздевались надо мной. И сравни… Ты, такой сильный и мудрый, а я… я ною целыми днями и боюсь сесть на велосипед. Поэтому мне стыдно. Понимаешь?

Муса на секунду взглянул на нее:

– Да, понимаю. Но послушай, Касик…

Он говорил очень тихо. Из-за шума мотора Касси с трудом разбирала его слова.

– Боль в теле – это всегда неприятно. Сильная боль хуже, конечно. Но еще хуже то, что мир становится другим. Мы думаем всегда: он безопасный, этот мир. Болезнь, смерть, страх – это все для других, не для нас. Мы – хозяин мира, знаем, что есть и будет. А потом раз… и уже небезопасно. Не хозяин, нет контроля, только паника. Если здесь небезопасно, то где? Другая ситуация, но тоже теряешь безопасность. Так что не надо стыдиться.

Касси открыла окно и подставила лицо навстречу ветру.

– И это не проходит? – спросила она наконец, когда решила, что к ней вернулся ее обычный голос. – Я теперь всегда буду бояться?

Муса оторвал правую руку от руля и нащупал ее колено. Хлоп-хлоп – ободряющие хлопки.

– Нет, это пройдет, – он уверенно кивнул. Потом медленно, пытаясь отыскать верные слова, сказал: – У меня в деревне было одно очень красивое место. Райское, можно сказать. Самые красивые деревья, самые красивые цветы, красивый песок и камешки на берегу реки. Всего один дом, там жили старик со старухой. Потом пришли повстанцы и сожгли дом, убили людей. Уже много месяцев никто не ходит в райское место. Река, песок, деревья, цветы – все черное. Даже камни, такие безобидные и чистые, кажутся черными.

На лбу у Мусы появилась глубокая складка, он рассматривал пейзаж перед собой. Касси смотрела вместе с ним. Вдалеке поблескивала река. На лугу мирно и лениво паслись коровы. По велодорожке неторопливо ехала небольшая компания, одетая совсем по-летнему. Очертания Девентера на горизонте с его мостом и церквями походили на картину.

Когда Касси решила, что рассказ окончен, Муса внезапно продолжил:

– Пока не наступает очень жаркий день. День, когда приятно искупаться, побездельничать на пляже. Раз, и вода снова прохладная, чистая. Раз, у реки снова цветы, красивые цветы. Сначала несколько раз искупаться, не поворачивая головой. Не смотреть по сторонам. Не видеть место, где был дом. В голове стена в натуральную величину, вокруг того домика, а на ней надпись «запрещено».

Он посмотрел на Касси и улыбнулся. Глубокая складка пропала.

– А потом, Касик, сидя у воды, я слышу голос той старушки. Напевает что-то, прямо как раньше, о любви к бабочке. Вдруг вижу того старика, он набирает воду, как всегда, проливает ее. Слышно смех. Воспоминание как луч солнца в голове. Чуть погодя, осторожно осматриваюсь. Вокруг дома много растений. Птицы вьют гнездо. Медленно, очень медленно, райское место возвращается в память. У дома снова можно сидеть. Тень остается, но она сладкая и горькая одновременно. Жизнь проходит, как вода сквозь камни.

Он тяжело-тяжело вздохнул и снова похлопал Касси по колену.

– У тебя так же. Однажды ты идешь там и слышишь птиц, чувствуешь запах травы. Но нужно время.

Когда они подъехали к школе и Муса припарковал машину на соседней улице, Касси как бы невзначай произнесла:

– Фейнстра мне сказал, что он больше не в редколлегии. А если он будет там?

– Дай-ка руку.

Она с недоумением посмотрела на Мусу.

– Эту руку. Сейчас покажу.

Не понимая, что происходит, Касси протянула ему правую руку. Муса с серьезным видом осмотрел тыльную сторону ладони.

– Ага, – сказал он наконец, – нашел. Так и знал, всегда есть.

Он приложил свой указательный палец к нижней фаланге ее среднего пальца.

– Смотри, здесь.

– Я ничего не вижу.

– Не видишь, какая ты смелая?

Сбитая с толку, Касси покачала головой.

– Глубоко внутри, где-то здесь… – он показал на ее грудную клетку, – находится великая храбрость. Внутренняя великая храбрость всегда выступает где-то наружу, как золотая жила в горе. Сейчас, когда ты пойдешь внутрь и почувствуешь страх, посмотри на палец и вспомни: отважная Додо со всем справится.

Он же сейчас шутит?

Но нет, Муса выглядел совершенно серьезно.

Она посмотрела на руку и неуверенно кивнула:

– Ладно.

И, не отрывая от пальца удивленных глаз, она выбралась из машины, затем перешла дорогу и оказалась у высоких стеклянных дверей школы.

Через час она вернулась.

Муса с закрытыми глазами слушал фортепьянную музыку. Окна были приоткрыты, но дверцы заблокированы. Она постучала в стекло, сначала тихонько, затем сильнее. Муса всполошился, но, увидев Касси, расплылся в улыбке. Он сделал музыку тише и разблокировал двери.

– Значит, все в порядке?

Улыбаясь, она показала на палец.

– Теперь стала еще отважнее, – похвалил ее Муса.

– Я встретила Флориса в коридоре, он шел с телефоном. В общем, увидел меня и сразу спрятался в туалете.

На лице у нее появилась довольная ухмылка.

– Он боится меня сильнее, чем я его.

– И правильно. Значит, не совсем тупица этот мальчишка.

Брыкаясь и откашливаясь, машина вернулась к жизни. Муса медленно поехал в сторону реки. На набережной он повернул влево.

Касси расслабленно откинулась на спинку кресла.

– Кажется, никто ничего не знает. Фейнстра тоже ничего не спрашивал. Все было как обычно.

Муса улыбнулся:

– Замечательно.

– И я придумала тему для спецвыпуска. Ученики могут прислать свои рассказы, и лучшие войдут в настоящую книгу. В жюри мы – от редакции, а еще двое учителей.

Муса снова улыбнулся.

– Что это была за музыка?

– Моцарт, концерт для фортепиано. Хочешь еще послушать?

Музыка напомнила ей о камнях из рассказа Мусы, а еще о покое и синеве. Касси положила голову ему на плечо и почувствовала себя спокойной и счастливой.

Они попрощались у двери.

– Ты ведь скоро вернешься?

Муса пообещал вернуться.

– И передавай привет Хуго, хорошо?

И это он тоже пообещал.

– Расскажешь, какую тему придумала?

– Тему? А, ты об этом. Она называется «Семейные тайны». Я собираюсь выяснить, что случилось с моими бабушкой и дедушкой. Как они погибли, где произошла авария. Мне кажется, мама уже пыталась что-то разузнать, но, по-моему, она прекратила поиски. Если все выясню, то, может, мы с ней об этом поговорим.

Касси махала Мусе вслед до тех пор, пока маленький «пежо» не превратился в крошечную безымянную машинку на дороге Клавервех. Затем она развернулась и увидела маму.

Она стояла в дверях. Худая и бледная. С конвертом от Хуго в руках.

Касси оглянулась, пытаясь отыскать взглядом только что уехавший автомобиль. Если бы только она могла позвать Мусу, вернуть его, просто сесть к нему в машину и не думать ни о чем, кроме музыки. Но он уже был вне поля зрения, на пути в Лейден.

Мама беззвучно сделала шаг в сторону, приглашая ее зайти в дом. Касси хотела молча подняться к себе, но мама больно схватила ее за руку.

– Ай! Какого черта, а ну отпусти меня!

– Какого черта? Какого черта?! Это я должна была сказать! Что тут делал Нельсон Мандела? И что это значит?

Она вытащила из конверта стопку бумаг и потрясла ими у нее перед носом. Половина выскользнула у нее из рук и разлетелась по полу. Ни мама, ни Касси не стали их подбирать.

– Что ты от меня скрываешь? Боже, Касси, давай рассказывай! Что происходит? При чем тут вообще Хуго? Что за черт, я твоя мать вообще-то!

– Успокойся уже, – сказала Касси. Она дрожала, но изо всех сил пыталась говорить так, будто все было нормально. – Это просто для школы. Просто проект.

Мама судорожно потрясла желтой запиской:

– Да? А это тогда что? Это что такое?

– Ой! Лучше не лезь, а! Все что ты можешь, это взбеситься и разораться!

Она попыталась пройти мимо мамы, но та схватила ее обеими руками, и Касси ударила ее и оттолкнула от себя.

– Иди побухай! Вали к своему малолетке! А меня не трогай!

Она взбежала вверх по лестнице в свою комнату, закрыла дверь на замок и в слезах упала на кровать. Сейчас мама поднимется. Она поняла, что случилось, поэтому придет ее успокаивать. Они не скажут ни слова, ни она, ни мама. Мама просто крепко обнимет ее, как когда-то давно.

Но мама не пришла.

«Может, она думает, что я злюсь. Она ведь не знает, что я плачу».

Касси тихонько поднялась и приоткрыла дверь. Стала прислушиваться к звукам снизу. Каждый раз, когда слышала шаги, она начинала всхлипывать так громко, что мама должна была услышать. Но мама не пришла.

Только ближе к двенадцати Касси услышала шаги на лестнице. Плакать уже не получалось. Она быстро включила свет, чтобы мама увидела, что она еще не спит. Но мама прошла мимо. Из ванной послышался шум воды, а затем закрылась дверь в мамину спальню. Тогда Касси выключила свет. У нее болели глаза, но она еще долго смотрела в потолок.

На следующее утро она выехала из дома около половины десятого. Мама еще спала.

Над полями стоял туман. Коровы плыли по белым волнам, а деревья вдалеке напоминали прозрачные акварельные разводы.

Без пяти десять она подошла к воротам, на улице не было ни души. Дорожка, проходящая между деревьями, тоже выглядела тихой и безлюдной. Казалось, дом вдалеке еще спит. Все было похоже на какой-то сон.

Касси вдруг захлестнуло волной сомнений. А это точно звонила Коба? Или над ней так зло подшутили те парни? Она посмотрела на ржавые наконечники ограды и внезапно снова почувствовала боль в ноге. «Надо уходить!» – подумала она в панике. Вдалеке часы на церкви пробили десять.

– Здравствуй, Касси, – раздался вдруг голос из-за ворот.

Это была она, вместе со своим псом Аргусом. Коба казалась ниже, чем запомнилось Касси, и совсем обычной. И с какой стороны она подошла?

Коба открыла ворота большим ключом.

– Проходи. Завози велосипед.

Большой пес обнюхал ее, а затем потерся о ногу Касси. Она провела рукой по густой шерсти.

– Ты нравишься Аргусу, – заметила Коба.

– И он мне, – наконец заговорила Касси.

Сердцебиение потихоньку утихало, она успокаивалась. Только бы Коба ничего не заметила.

– Глупо, конечно, – бросила женщина. – Надо было захватить твою кофту. Тебе бы тогда не пришлось идти до дома.

– Ничего страшного.

Дорожка была не такой мрачной, как ей тогда показалось. Между деревьями росли маргаритки, дикая гвоздика и какие-то растения с длинными стеблями, усыпанные мелкими сиреневыми колокольчиками.

Коба заметила, что Касси их разглядывает.

– Это наперстянка. Digitalis purpurea. Смертельно ядовитая, но в малых дозах полезна при проблемах с сердцем.

Касси была очарована красотой цветов. Смертельно ядовитые. И они вот так запросто росли здесь, вдоль дорожки.

– И как действует ее яд?

– Сердце сначала пускается в галоп, а затем останавливается.

«Может быть, она им пользовалась, – подумала Касси. – Она же кто-то вроде ведьмы? Отравительница типа Хорошей Ми[13], которая убила кучу людей в Лейдене. Иначе откуда ей все это известно?» Она вдруг представила себе кое-что. Эдвина де Баккера, который покупает упаковку малины, посыпанной ядом. И Ханса, который пришел к ним на ужин и отведал томатного супа с особой лиловатой приправой. И маму…

Касси заставила себя переключиться на какие-нибудь другие мысли.

– Раз уж ты зашла, может, выпьешь чего-нибудь? – неожиданно предложила Коба. – Можем поесть малины. Думаю, у меня есть спелая.

Касси пришла в ужас. «Наверно, она умеет читать мысли, некоторые ведь умеют. Надо быть осторожнее».

Они обогнули дом и попали в тот сад, который Касси видела из окна. Теперь же она заметила, что вокруг большой лужайки была высажена широкая полоса цветов. Посередине стоял навес, окруженный розами, а под ним – стол с белой скатертью и два стула. Края скатерти тихонько колыхались от ветра. Немного дальше, рядом с кривой яблоней, стояли ржавые качели. Деревянное сиденье поросло мхом.

Касси замерла на месте, очарованная.

– Что такое?

– Ничего… Просто я никогда не видела такого красивого сада.

Коба не без удовольствия посмотрела по сторонам.

– Да, сейчас здесь красивее всего. Через месяц будет не так хорошо, когда все отцветет.

– Здесь есть дети?

Коба проследила за взглядом Касси.

– А, потому что качели? Нет, это были мои. Папа их сделал, когда мне исполнилось пять.

– Я тоже всегда хотела, чтобы у меня были качели. Но у нас никогда не было сада, в котором их можно было бы поставить.

– Да, покачаться приятно. Как будто взлетаешь.

Коба повела ее к беседке.

– У меня есть яблочный сок. Будешь?

– Супер. В смысле, да, спасибо.

Они сели, и Коба налила два стакана сока. Он выглядел как-то странно: зеленоватый, мутный.

– Это потому что я его сама выжимаю, – объяснила Коба, заметив взгляд Касси. – Он не отравлен, честно.

Касси покраснела. Она сделала несколько маленьких глотков, продолжая разглядывать сад.

– Такое ощущение, что город и все остальное где-то очень далеко отсюда, – вдруг сказала она.

– Да, – выдохнула Коба, – очень, очень далеко.

По ее интонации невозможно было понять, хорошо это или плохо.

Она придвинула к Касси чашку с узором из мелких цветочков:

– Держи. Вон там, за рудбекией – это те желтые цветы, похожие на маргаритки, – растет малина. – Она показала рукой. – Можешь собрать все спелые ягоды, иначе их съедят осы.

Впервые в жизни Касси сама собирала ягоды. Она двигалась медленно и осторожно, переполненная каким-то странным восторгом. Краем глаз она видела, как Коба следит за каждым ее движением.

– Вы наверняка чувствуете себя героиней какого-то фильма, с таким-то домом, – сказала Касси и поставила на стол полную чашку.

Коба ответила не сразу. Она посмотрела на качели, цветы и вздохнула.

– Тогда это точно фильм, сценарий для которого выбирала не я.

Она вдруг сделалась такой несчастной, что Касси захотелось сказать что-то приятное. Но что? Она лишь подвинула чашку с малиной поближе к Кобе. Та улыбнулась:

– Спасибо.

Какое-то время они наблюдали за дроздом, что прыгал по лужайке и подбирался поближе к ним. И вдруг Коба сказала:

– Может, расскажешь, что с тобой вообще случилось-то?

Позже, уже дома, Касси думала об этом вопросе. Она ведь действительно сказала «вообще». Нет, не «в ту субботу», «тем вечером» или что-то вроде того. То есть это было нормально, не странно, не глупо, не беспардонно – взять и все ей рассказать? О Хуго. О Лейдене. О маме. О Стру. И да, о том вечере и о том, что случилось после. Слова сами вырывались наружу, текли, как вода из крана. А Коба просто сидела рядом и молча слушала.

Когда Касси уехала, был уже почти час дня.

Коба проводила ее до ворот; выглядела она так, словно была сильно озадачена.

То, что она молчала, совсем не раздражало Касси, у нее самой было предостаточно пищи для размышлений. Рассказав все, она словно очистилась, ощутила какую-то приятную легкость. Рядом с Кобой она чувствовала себя сильной и уверенной. О своей кофточке, забрать которую было целью визита, Касси специально не стала упоминать. Она надеялась, что Коба об этом не вспомнит.

– У меня есть одна мысль, – сказала Коба, когда они подошли к воротам. – Скорее даже предложение. Тебе.

Касси вопросительно посмотрела на нее.

– Продукты мне привозят из города. Много мне не надо, но иногда приходится кое-что заказывать. Соль, сахар, туалетную бумагу, все в таком духе. Но так как я не самый любимый клиент, да еще и единственный на всю деревню, служба доставки с радостью от меня избавилась бы. Ты бы не могла… в смысле, не было бы для тебя слишком обременительно иногда завозить мне кое-какие товары? Только в те дни, когда ты и так едешь в магазин?

Касси была готова ее расцеловать.

– Да, конечно! Если вы скажете, что купить, я после шести все привезу. Сегодня же, если хотите.

– Ой, это было бы чудесно. А знаешь что. – Коба немного повозилась со связкой ключей и отцепила большой ключ. – Вот, держи, дома есть еще один. Так будет проще нам обеим.

По пути Касси повторяла небольшой список, произнося его как заклинание:

– Моющее средство, сахар, спички, мука, дрожжи сухие, собачий корм.

Ей не было страшно, даже когда она проезжала мимо теннисного корта. У нее был ключ от Борхерхофа. Больше с ней ничего не могло случиться.

Дальше все пошло само собой. Еще до того, как приехать в центр, она знала, что сделает это. Не то чтобы это было приятно, но это должно было произойти, и сейчас – самый подходящий момент.

– Бедное дитя, как ты плохо выглядишь, – сказал Стру, когда она зашла в магазин. – Тебя это явно подкосило. Кто это был?

«Эдвин де Баккер», – чуть было не ответила Касси. Мыслями она еще была не здесь, однако свет люминесцентных ламп, грохот магазинных тележек и голоса покупателей быстро вернули ее к реальности.

– Мой… дедушка.

– Бедное дитя, – повторил хозяин магазина, с сочувствием покачав головой. – А знаешь что? Давай-ка за работу, а я принесу тебе чашечку чая. Или лучше стакан воды?

– Да, лучше воды.

Она села за кассу и посмотрела на правую руку, разглядывая основание среднего пальца. Это место уже не выглядело таким «отважным», но все налаживалось. Хуго мог быть доволен. Она вздохнула. Ей как будто стало спокойнее. Словно что-то закончилось.

«Закончилось? Все только начинается», – запротестовал тонкий внутренний голосок. Она сунула руку в карман и нащупала большой ключ. Все будет хорошо.

Стру старался изо всех сил, тут уж ничего не скажешь. Он разрешил ей не завозить тележки внутрь, позволил не делать уборку.

– Сегодня этим займется помощник, – сказал он. – А ты давай домой.

Солнце садилось, через парковку тянулись длинные тени. Компания мальчишек гоняла мяч, а какой-то папа учил свою маленькую дочку кататься на велосипеде. Рядом с ее велосипедом стоял «Пинарелло» Хидде. Она вставила ключ в замок, когда помощник Стру неожиданно оказался возле нее.

– Привет, Касси.

Он перекинул ногу через раму, готовясь нажать на педали. Только сейчас она поняла, что происходит.

– Ты хочешь… Ты что, ждал меня?

– Да.

Она в замешательстве посмотрела на Хидде. Тот, как обычно, смотрел вниз.

– Это ужасно мило с твоей стороны, но… сегодня я не боюсь ехать сама. Ладно?

– Да, – ответил он, но даже не попытался слезть с велосипеда.

– Стру сказал, что ты сегодня завезешь тележки в магазин. Вместо меня. Это очень… мило. Спасибо тебе.

– Да.

– Ну, я поехала, мне нужно еще кое-что завезти. – Она подняла сумку с продуктами для Кобы. – Увидимся в среду, да? И хороших тебе выходных.

– Хороших выходных, – повторил он бесстрастно.

Только теперь он слез с велосипеда. Не глядя в ее сторону, он подкатил велосипед ближе к магазину, пристегнул его двумя массивными цепями, которые хранились в специальной сумке на руле, и скрылся за дверью магазина.

Коба была на кухне, стояла у старой раковины.

Она все поняла, стоило Касси зайти в прохладное темное помещение. Удивительно, но Касси и не ожидала иного.

– Ты написала заявление.

Она кивнула, вдруг почувствовав пустоту и усталость.

– Заходи, я заварила чаю. Или хочешь посидеть в саду?

– Нет, лучше у той картины.

В комнате она устроилась поудобнее на большом диване. Аргус улегся у нее в ногах. Мягко и убаюкивающе тикали старинные напольные часы. Синее море тихонько шумело. Коба принесла чай и села рядом, на краешек дивана.

– Ах, девочка.

Касси закрыла глаза и начала ждать. Так и есть, рука. Сначала неловко, осторожно, как будто прикосновение было случайным. Но Касси хватило этого. Она прижалась к Кобе и заплакала. Не навзрыд, совсем тихо. И совсем не от страха, горя или из-за чего-то важного. Нет, она плакала просто потому, что устала, да, вдруг поняла, что ужасно устала. Коба гладила ее по рыжим кудрявым волосам, по спине. На секунду Касси показалось, что Коба тоже плачет.

И тут на всю комнату раздался третий звонок от мамы.

– Именно сегодня я ей понадобилась, – пробормотала Касси, сбрасывая входящий вызов. Но она вдруг забеспокоилась. Никогда не знаешь, чего ожидать от мамы. Коба это заметила.

– Если что-то случится, приезжай, – сказала она. – Ключ у тебя есть, кухню я никогда не запираю. А кстати, загляни в сад, пока не уехала. Я там привела качели в порядок. С этого дня они твои.

Мама неподвижно сидела на диване. Она ничего не сказала, когда Касси зашла в дом, только опустила красные заплаканные глаза. И она снова была блондинкой!

Касси подбежала к ней:

– Мама, что с тобой?

Беспомощный, безнадежный взгляд.

– Мне так хреново…

Касси села рядом и прижала ее к себе. Мама казалась тяжелой, как сонный ребенок. У нее задрожали плечи. Она плакала без слез, без звуков.

– Я такая дура, – прозвучал ее глухой голос, – такая тупая стерва. Тупая мать. Я все порчу. Все меня ненавидят.

– С чего ты решила? – успокаивающе проговорила Касси. – Я тебя люблю, ты же знаешь.

– И поэтому ты ничего мне не рассказываешь, – с грустью произнесла мама. – Даже то, что на тебя напали. Вот как ты меня любишь.

«Спокойно, – мысленно сказала себе Касси. – Сохраняем спокойствие».

– Это немного другое, – ответила она. – Я просто не могла об этом говорить. Ни с кем.

– Кроме Хуго.

Касси вздохнула.

– Я не собиралась. Это… вышло случайно. Потому что я на него разозлилась.

– Ну, на меня ты тоже нередко злишься.

– С тобой… по-другому. Черт, мам, мне было стыдно! Мне было ужасно стыдно!

– И почему это тебе должно быть стыдно! – внезапно закричала мама. Она высвободилась из объятий Касси и посмотрела на нее, гневно сверкая глазами. – Эта сволочь, эти ублюдки – вот кому должно быть стыдно. Я их убью, Касси, клянусь. Всех их на куски порежу. Сначала отрежу им яйца, а потом убью.

Касси стало неловко.

– Сначала мне хотелось того же, – сказала она. – Но я написала заявление в полицию, мам. Сегодня. Не переживай, они получат по заслугам.

– Ну, раз уж за дело взялась здешняя захолустная полиция, то нас теперь это не касается, – съязвила мама.

Касси промолчала. Она вдруг снова вспомнила полицейский участок. Так много вопросов. Удивление в голосе. «Де Баккер? Вы уверены?» Взгляды, которыми они обменивались.

– Все прошло нормально, – коротко ответила она. – Они начнут расследование в течение двух недель.

Она поднялась с дивана, намереваясь пойти на кухню и налить стакан воды, но мама взяла ее за руку.

– Что именно они с тобой сделали? Хуго отказался что-либо рассказывать, но я должна знать.

Касси на мгновение закрыла глаза. Она мягко отстранила мамину руку.

– Пожалуйста, давай потом поговорим? День сегодня был длинный. И неприятный. Завтра все тебе расскажу, хорошо?

Мама тяжело наклонилась вперед, поставила локти на колени, уронила голову себе на ладони.

– Ты уже ела сегодня? – поинтересовалась Касси, попытавшись придать вопросу непринужденную интонацию.

«Или только пила?» – добавила она мысленно, увидев почти пустую бутылку.

– Я сварила макароны, – голос звучал приглушенно. – Я позвонила Хуго, потом мы с Хансом съездили в город. Я сходила в парикмахерскую и в магазин. Купила твой любимый соус. Но макароны совсем разварились и превратились в кашу.

– Ой, так даже вкуснее. Не надо жевать.

Касси подняла мамину голову и вытерла слезы.

– Давай пойдем посидим на кухне. На сегодня больше никаких неприятностей, хорошо?

Мама послушно кивнула.

– Еще и с Хансом расстались, – жалобно прошептала она.

«Как будто маленькая девочка, которая потеряла своего плюшевого мишку, – подумала Касси с болью в сердце. – Бедная мама».

– Он по-любому вернется, не переживай, – сказала она весело. – А что ты думаешь? Такую крутую тетку ему в жизни не найти.

– Да ну тебя, – сказала мама, наконец улыбнувшись. Совсем робко.

Макароны оказались вполне съедобными. На третьей ложке Касси вдруг обнаружила, что умирает с голоду. Ей так хотелось есть, что несколько минут подряд она была в состоянии лишь открывать рот и трясущейся рукой быстро подносить к нему очередную полную ложку.

Она заметила, что мама почти не ест. Блуждая где-то мыслями, та смотрела на тарелку с остывающими бледными комочками. Она допила остатки вина, и только красноречивый взгляд Касси не давал ей открыть еще одну бутылку.

После ужина она легла на диван, повернувшись спиной к телевизору и уткнувшись носом в щель между подушками и спинкой. «Подойди и успокой меня», – вот что говорила эта поза, но Касси слишком устала. Этот день был богат эмоциями, на большее сил уже не хватало. Лучше помыть посуду – медленно, наслаждаясь теплой водой, стекающей между пальцами, глядя на пену, которая кажется живой: пузырьки появляются и исчезают. Они напомнили ей о словах Мусы: «Просто приходят, спокойно смотреть на них, видеть, как они уходят с ветром».

«Надо бы маме почаще мыть посуду», – подумала Касси и усмехнулась.

Когда она закончила, мама уже спала.

Касси выключила телевизор, взяла плед и укутала маму заботливо и осторожно, чтобы не разбудить.

Она поднялась в свою комнату и позвонила Хуго.

Он ответил не сразу.

– Ну что еще?! – наконец сердито отозвался он.

– Фу, каким раздражительным старикашкой ты стал.

– А, это ты, – сказал он, – слава тебе господи.

– В каком смысле «это ты»? У тебя что, нет моего номера?

– Есть, конечно, конечно, есть. Просто… – он тяжело вздохнул, – сегодня мне пять раз звонила твоя мать. Почти два часа. Пока я не добавил ее в черный список. Тогда она еще два раза позвонила с вашего городского. Его мне тоже пришлось заблокировать. Я уж испугался, что она взяла твой телефон.

– Понимаю. Все, не бойся, мама уже спит.

Снова тяжелый вздох.

– Бедная Додо, у тебя с ней столько проблем. Как будто тебе своих забот не хватает.

Касси пожала плечами, хоть он и не мог этого увидеть.

– Я написала заявление. Сегодня.

– Правда? – в голосе Хуго послышалось удивление. Это почему-то очень зацепило Касси. – Какая ты молодец! Отважная Додо! Но… мы же собирались пойти вместе?

– Можно подумать, у тебя есть на это время.

– На тебя у меня всегда…

– С тех пор как я приезжала к тебе в Лейден, от тебя ни слуху ни духу.

– Неправда, Касси. Я передал тебе кучу информации, разве ты забыла?

– Я все это уже давным-давно прочитала. Я вообще-то получше твоего умею находить информацию в Интернете.

– И все же я бы с радостью составил тебе компанию. Жаль, что ты не предоставила мне такую возможность.

– Ты прямо как мама, – набросилась она на Хуго. – Вечно думаешь только о себе. И если я что-то делаю сама, то это плохо. И вы злитесь, что я от вас отстраняюсь.

– Касси, я не злюсь…

– Да, тебе просто слегка досадно, – перебила она его. – В общем, ты можешь гордиться собой: я сделала, как ты сказал. А теперь я пошла спать, о'кей?

– Извини, Касси. Пожалуйста, не отключайся.

Но она нажала отбой.

Лежа в постели, она, сама того не желая, начала прокручивать в голове эпизоды похода в полицию. От начала до конца: от того момента, когда она толкнула стеклянную дверь, увешанную объявлениями, до того, когда оказалась на улице, с ужасом думая, какой процесс только что запустила.

Она четко видела перед собой красное лицо деревенского толстяка-полицейского: двойной подбородок, прыщ у левого уха, желтые зубы. Слышала, как он кричит через коридор тесного полицейского участка: «Грейт! Эй, Грейт! Поди сюда».

– У Грейт бланки полиции нравов, – объяснил он Касси. – А они нам сейчас нужны.

Грейт – невысокая коренастая женщина с широким задом и большой грудью – лениво вошла в комнату и села напротив за серый стол, в глазах у нее было любопытство. И Касси снова показалось, будто она тонет от одной мысли о том, что ей сейчас придется рассказать все этим посторонним людям, обитателям этого паршивого городишки, для которых она была совершенно чужой, пришлой, приблудной.

Вопросы задавала в основном Грейт, полицейский просто вносил все в компьютер; справлялся он неважно и постоянно повторял «подожди» и «повтори». Касси заметила, что они разволновались, услышав знакомые имена. А еще они то и дело с пониманием переглядывались, тем самым как бы исключая ее из разговора.

Когда это своеобразное кино закончилось, появилась другая картинка: как добрая фея, на нее смотрела Коба. «Я для тебя привела качели в порядок».

Качели поднимали ее высоко над садом, уносили далеко от всех. Коба стояла внизу, в траве, держа в руках вазочку с сиреневыми цветами. Между деревьями вдруг загорелся яркий свет. Как в каком-то странном фильме, откуда ни возьмись появился краснолицый полицейский в униформе с двумя рядами блестящих пуговиц и странном пожарном шлеме на голове. Следом за ним – Грейт с голой грудью. Касси взлетела высоко на качелях, и ей было никак не разглядеть, что там случилось. Однако в руках у нее оказался небольшой бумажный рулон, на котором развертывалась подробная картина происходящего. Загорелась машина. Внутри два человека. Рядом – маленькая девочка в красной блузке и юбке, в белых носочках. Когда на картинку упали теплые слезы Касси, то бумага стала холодной и тяжелой. В итоге оказалось, что это не бумага, а ключ. И этот ключ подходил к маминому ржавому ящичку.

B воскресенье в половине десятого позвонила Коба.

Касси еще лежала в постели, но уже не спала.

– Я просто хотела узнать, все ли у тебя в порядке, – сказала женщина.

– Да, ничего страшного. Мама вчера сильно… сильно разбушевалась и плохо себя чувствовала. Но рано заснула и, по-моему, до сих пор спит.

– А ты?

– Я, да я, наверное, сейчас сяду делать уроки. На следующей неделе контрольные, а у меня еще конь не валялся.

– Звучит очень благоразумно. Если вдруг устанешь сегодня от своей учебы… то мои двери для тебя открыты.

– Да, я бы, наверное, заглянула в гости. Если вы не против.

– Вовсе нет.

– Тогда я смогу опробовать качели.

– Верно, это уже должно, наконец, случиться.

Голос Кобы звучал как обычно, но Касси знала, что в уголках глаз у нее появились маленькие морщинки.

Днем погода резко переменилась. С неба тянулись тонкие прямые струйки дождя и окрашивали поля и деревья в бесчисленное множество оттенков серо-зеленого. Было совсем не холодно, в воздухе пахло теплом, влажной почвой, свежей травой, ростом, жизнью.

Касси была даже рада, что оставила свой дождевик в сарайчике. Приятно было ехать под ласковым дождиком. Да, она промокнет, но потом, в доме, быстро высохнет. «Все равно на качелях нельзя будет сразу покачаться», – решила она.

Открыть калитку – это стало для нее настоящим событием. Вставить большой ключ в замок, повернуть ключ, услышать слабый скрип, почувствовать, как калитка сначала сопротивляется, затем открывается все легче и, наконец, широко распахивается под собственным весом, натыкаясь на большой камень, – Касси казалась себе героиней фильма. Дальше она могла сесть на велосипед и поехать, но решила пройтись пешком. Она представляла, что сквозь деревья из вертолета снимают на камеру, как она, юная героиня, уверенным шагом приближается к большому дому. Как она по пути гладит по голове козочек, которые преданно смотрят ей вслед. Как она с легкостью находит узкую тропинку возле дома. Здесь из-за густых зарослей оператору приходится следовать прямо за ней. Он снимет, как вода с деревьев стекает на ее рыжие локоны, как приглушенный свет отражается в каплях на ее коже. Как она решительно открывает дверь в кухню и заходит внутрь, словно делала так всю жизнь, и знает, что сейчас ее точно встретит большой пес.

Но Аргус не вышел, и героиня превратилась в обычную девочку, которая с некоторой неловкостью и беспокойством стоит и осматривается в темной кухне. Не было слышно ни звука, кроме непрерывного шума дождя и тиканья часов где-то неподалеку.

«Наверно, они уснули», – подумала Касси. Она зашла в комнату с кроватью и большим диваном, но там никого не оказалось.

Касси на мгновение остановилась в нерешительности.

«Может быть, Коба в саду?»

Она подошла к окну, раздвинула занавески и посмотрела, нет ли какого-нибудь движения на серо-зеленой лужайке. Ничего. В саду было мрачно и пусто.

Не зная, что делать, Касси вернулась в коридор. Напротив входа в гостиную была еще одна дверь. За ней оказалась комната с высокими книжными шкафами и обшитыми темным деревом стенами. Посередине стоял большой письменный стол с какими-то бумагами. Пахло мебельным воском и кожей, но ни Аргуса, ни Кобы здесь не было. Может, они наверху? Она подошла к большой лестнице и посмотрела вверх, но решила, что подняться было бы слишком бесцеремонным. Лучше уж громко позвать Кобу, но как? Мефрау? Это прозвучало бы странно, как будто они соблюдают дистанцию. Тогда – Коба? Нет, это как-то невежливо. К старшим так не обращаются.

– Оба[14]? – вырвалось у нее. – Оба, ты здесь?

Она услышала, как Аргус побежал вниз по лестнице. Не по той, что была перед ней, а где-то еще выше: шум шел откуда-то сверху, пес стучал когтями по ступеням и радостно лаял. Из-за угла показалась его большая голова.

– Аргус! Хороший пес! А где твоя хозяйка?

И тут послышались уже человеческие шаги.

– Касси, это ты? Я тут немного занята, поднимайся. По лестнице вверх, потом направо, через коридор, там за синей дверью еще одна лестница.

Съемка снова началась. Камера следила за тем, как Касси шла по большому дому: кадр – рука на широких перилах, следующий – она поднялась наверх и с изумлением смотрит сначала влево, а затем вправо, считает двери, разглядывает поразительной красоты витраж с маками и, наконец, идет за псом, который все это время, виляя хвостом, ждал ее. Она подходит к синей двери. За дверью – простая деревянная лестница, на ступеньках – следы времени и пятна цветной краски. Касси почувствовала, что воздух здесь был каким-то густым.

– Я в мастерской, – послышался голос Кобы совсем близко.

Поднявшись наверх, Касси замерла. Справа от нее в таинственном полумраке прятался просторный чердак, настолько большой, что не было видно, где он заканчивается. В темноте Касси с трудом различала силуэты: два шкафа – большой и поменьше, коробки, сундуки, столы. Сквозь крохотное окно пыльная полоска света падала на… да, на что? Скорее всего, на два стула. Стулья стояли на столе, накрытые выцветшей простыней.

Воображение у Касси разыгралось не на шутку. Здесь героиня фильма могла найти все что угодно: исчезнувшую картину, шкатулку с драгоценностями, коробку с выцветшими фотографиями, чьи-нибудь останки. Касси вздрогнула.

– Ты не заблудилась? – слева раздался голос Кобы. Касси обернулась и буквально метрах в трех от себя увидела невысокую лесенку, которая вела наверх – к низкой и узкой двери. Дверь была приоткрыта. Оттуда падал свет.

Сгорая от любопытства, но немного нерешительно, Касси начала подниматься. Ступеньки скрипели у нее под ногами.

На мгновение она остановилась в дверях, ослепленная неожиданным потоком света, но глаза быстро привыкли. В потолке было огромное окно, под ним за мольбертом стояла Коба. На мольберте красовался холст размером не меньше ее самой. Рядом, на высоком столе, лежали палитра с нанесенными красками и груда тюбиков. В стеклянных банках стояли большие кисти. Воздух был очень спертым.

– Привет, Касси, – сказала Коба, – как хорошо, что ты зашла. Ничего, если я продолжу? Сейчас как-то очень хорошо получается, а я давно усвоила, что такие моменты надо ловить за хвост.

Поморщившись, Касси сделала вдох: дышать было тяжело.

– Это все краска, – сказала Коба, не отрываясь от работы. – Масло. И скипидар, конечно, я им разбавляю краску и мою кисти.

Подойдя ближе, Касси увидела, что краска попала не только на холст. Она была повсюду: кроме пальцев и ладоней, Коба испачкала и длинный фартук, защищавший ее одежду. Коба надела очки: она то смотрела сквозь них, то опускала пониже. Было заметно, что иногда она их снимала: ее виски испещрили желтые и фиолетовые пятнышки краски, а на седых волосах повисли цветные сосульки.

Касси стало смешно.

Коба посмотрела в сторону и заметила на лице гостьи широкую улыбку.

– Что такое? Ах да, я ужасно выгляжу, вся в краске. Эх, девочка, что есть, то есть… У тебя все в порядке?

– Да, все отлично.

В общем, здесь была мастерская. Касси ходила и рассматривала каждую деталь. На полу стояли картины – некоторые изображением наружу, другие были повернуты к стене, так что можно было рассмотреть лишь деревянный подрамник и изнанку холста. Высоко на полках хранились книги – Касси сразу заметила свою книжку про Ротко – и какая-то странная коллекция предметов. Большая ракушка рядом с необычными африканскими статуэтками. Яйца в глиняной миске. Какая-то фигура из зеленоватого стекла, похожая на застывшую морскую волну, а по бокам – засохшие початки кукурузы.

Она присела возле картины с теми самыми смертоносными цветами, как там они называются? А, точно, наперстянка. Вблизи они выглядели как цветные пятна, однако стоило отойти на шаг назад – и пятна превращались в цветы. Как зачарованная Касси несколько раз подходила к картине вплотную и удалялась от нее. Волшебство неизменно повторялось.

– Как тебе? – спросил Коба.

– Красиво, – ответила Касси. – Я и представить не могла, что у фиолетового так много оттенков. Больше чем в палитре компьютера.

– Их столько, сколько пожелаешь. Зависит от того, какие краски смешивать.

Между рядами холстов стоял маленький стульчик с подлокотниками. На нем лежали ветошь и альбом для эскизов.

– Можно я сяду?

Коба ничего не ответила. Она немного нахмурила выпачканный краской лоб и продолжала работать. Кисть у нее в руке будто сама летала от холста к столу и обратно, иногда лишь касаясь полотна и сразу взлетая, словно бабочка, иногда – задерживаясь и делая такие сильные мазки, что картина подрагивала.

– Можно я здесь посижу? – спросила Касси чуть громче.

– Что? Ах да, конечно, – отозвалась Коба несколько рассеянно. Как будто она пребывала в каком-то другом мире.

На чердаке было тепло. По стеклу не переставая стучал дождь. Иногда высоко в небе, отбрасывая серые тени, пролетали птицы. В окно можно было разглядеть лишь верхушки деревьев.

Касси незаметно наблюдала за работающей Кобой. Ну не могла же преступница так выглядеть?

Сумасшедшей ее тоже нельзя было назвать. Или можно? Не все о человеке можно понять по его внешнему виду – этот урок Касси хорошо усвоила. «Почему бы не спросить у нее самой?» – подумала девушка. Она мысленно перебирала все возможные варианты начала такого разговора, но ни один ей не нравился.

Тишина успокаивала и усыпляла. Касси вдруг вспомнила обрывки своего сна. Дождавшись, когда Коба закончит, она сделала шаг назад и спросила:

– Вы что-нибудь слышали об ужасной аварии, которая здесь произошла? Два человека погибли – мужчина и женщина.

– В смысле, в этом городке?

– Да.

Казалось, Коба вот-вот снова погрузится в созерцание своей картины, и когда Касси уже с грустью решила, что ответа не последует, женщина сказала:

– Ничего об этом не слышала.

– Жалко, – Касси тяжело вздохнула.

Коба услышала ее вздох и повернулась.

– А когда это случилось?

Касси мысленно повторила все вычисления, которые неоднократно проводила в последние пару-тройку дней. Вот уже несколько лет мама говорила, что ей тридцать пять, хотя на самом деле сейчас ей должно быть сорок два. Или уже исполнилось сорок три? Она рассказывала, что все случилось, когда она была маленькой.

– Думаю, тридцать, максимум тридцать пять лет назад.

– Так давно?

Коба секунду помедлила, а затем как-то неожиданно резко добавила:

– Я здесь тогда не жила.

– Вы тогда сидели в тюрьме? – помимо воли вырвалось у Касси.

Коба в недоумении посмотрела на нее поверх очков:

– Девочка, как тебе такое в голову пришло?

Сгорая от стыда, Касси пожала плечами и ответила:

– Так… Так думают в деревне. Не все, конечно. Некоторые.

Касси боялась смотреть в сторону Кобы, но секундного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, как ее это задело. Она сложила кисти и подошла к окну. Пейзаж за ним выглядел серо и уныло.

– Извините, – залепетала Касси. – Я…

А собственно, что? Что еще можно было сказать?

Коба повернулась к ней и улыбнулась, но Касси видела, что это стоило ей большого труда.

– Ты здесь ни при чем, – она взяла скипидар и тряпку и начала смывать с себя краску. – Пойдем, нам же еще надо попить чаю.

«Я все испортила», – думала Касси, спускаясь следом за Кобой. Она боялась что-либо говорить. Что бы она ни сказала, от ее слов могло стать только хуже. Однако позже, уже сидя на диване, когда Коба принесла чай, Касси тихо и грустно произнесла:

– Простите, мне правда очень жаль.

Коба налила чай в чашки.

– Что они еще обо мне говорят?

О боже. Касси едва могла дышать. Зачем она завела этот разговор?

– Расскажи, пожалуйста, – это прозвучало одновременно приветливо и настойчиво.

– Что вы… лежали в психушке.

– И все?

Касси закивала, но тут же вспомнила, что говорил о женщине Стру, и замерла.

Коба посмотрела на нее, как до этого смотрела на свою картину: пристально и оценивающе.

– Значит, есть еще что-то?

– Только Стру… Он говорил, что вы грешница, которая ставит себя выше местных жителей, что-то вроде того.

К ее удивлению, Коба рассмеялась. Это был не очень веселый смех, но все же.

– Стру, конечно же, Стру… Он-то знает все наверняка.

Она помолчала, а затем добавила с неожиданной яростью в голосе:

– Ничего не поменялось. Господи, как же я ненавижу эту деревню.

Она вздохнула, подвинула одну из чашек поближе к Касси и заглянула ей в глаза:

– А ты? Ты веришь в то, что они говорят?

Касси увидела перед собой испытующий взгляд.

На виске и на седых волосах так и остались пятна краски.

– Нет, – спокойно ответила она и с радостью осознала, что говорит правду. На все сто процентов.

Они еще долго сидели в тишине. Тикали часы, Аргус заснул и тяжело дышал, позвякивали чашки и блюдца, были слышны звуки маленьких глотков. А еще капель дождя, который все не заканчивался.

Внезапно Коба сказала:

– Касси, тебе пора. Я бы хотела побыть одна.

Это прозвучало неожиданно холодно и отстраненно, как будто они были чужие.

Касси кивнула и поднялась, у нее дрожали колени. «Я сделала что-то не так?» – хотела спросить она, но не решилась. А еще у нее будто что-то стиснуло горло.

Она покинула дом так же, как пришла сюда: в одиночестве.

Съемочная группа давно разъехалась по домам.

На этот раз она поехала к воротам на велосипеде. Нажимая на педали что было сил, она мчалась по ухабистой дорожке и во весь голос ругала дождь, который вдруг стал неприятным и ужасно холодным.

Уже у ворот она вдруг поняла, что за весь день ни разу не вспомнила о… том случае. Сейчас ей снова придется ехать вдоль теннисного корта, хотя там уже, конечно, нет ни души. А завтра ей надо в школу. И этот урод тоже придет, потому что его наказание закончилось. И полиция…

«Взрослые… чем они могут помочь? – с досадой подумала она. – Ничем, вообще ничем. Их беспокоит только их собственная жизнь».

Мамы дома не было, зато на кухне раковина была завалена овощами и фруктами. Картошка и морковка с землей, как будто их только что выкопали, крупные лиловые сливы, стручковая фасоль, две упаковки клубники, пучки кудрявого салата, цветная капуста, сладкий перец. Нечто на столе, завернутое в крафтовую бумагу, оказалось сыром – мягким, почти белым. На одном из кухонных шкафчиков висела записка: Разве я не молодец? Столько витаминов! А козий сыр, мм. Мы с Хансом съездили на фермерский рынок. Сейчас уехали перекусить, в полдесятого (примерно) вернемся домой, тогда мы с тобой и поговорим, хорошо? Ханс тоже зайдет, вы с ним, наконец, познакомитесь. (У нас снова все наладилось, ты была совершенно права.) Внизу подпись: большая буква «М» и три поцелуйчика.

Касси почистила несколько морковин, отрезала большой кусок сыра и устроилась поудобнее на диване. Включила телевизор, но там все было так же, как в прошлый раз: слишком много кадров, от которых становилось противно, больно и неприятно. А в голове – слишком много посторонних мыслей, чтобы следить за тем, что происходит на экране.

До половины десятого оставалось еще довольно много времени, когда Касси пошла к себе в комнату. А ближе к одиннадцати, услышав, что входная дверь открылась, она сразу выключила свет. На сегодня ей в очередной раз хватило общения со взрослыми.

Понедельник начался плохо.

В гостиной был полный бардак. Повсюду валялась одежда – как мамина, так и Ханса (по крайней мере, так решила Касси, потому что вещи были чужие). По полу были разбросаны чипсы, а на Клиппане, и без того не идеальном, теперь было огромное пятно от вина. Касси заглянула в кухню и, увидев все еще не разобранные продукты, отметила: молоко закончилось, хлеб тоже, фрукты, к счастью, остались.

Последней каплей стало спущенное колесо на велосипеде: скорее всего, она проколола шину на раздолбанной дорожке у Кобы. Ей ничего не оставалось, кроме как поехать на автобусе, хоть это и означало две пересадки и опоздание на первый урок.

В районе Клавервейде был всего один автобус – ездил он только в будни в час пик. Он останавливался в конце большой дороги, там приходилось пересаживаться на автобус до вокзала в Девентере. Оттуда можно было доехать на городском автобусе до церкви, что находилась рядом со школой.

«Это будет ужасный день», – мрачно заключила Касси. Но судьба ей улыбнулась.

Она стояла на остановке вместе с несколькими молчаливыми местными жителями и ждала автобус, пытаясь понять, почему же она, черт возьми, просто не осталась дома, когда возле нее неожиданно остановилась машина. Стекло опустилось, и показалось лицо как всегда невозмутимого Фейнстры, свежего и приглаженного, с галстуком пепельного цвета поверх белоснежной рубашки.

– Здравствуй, Кассандра. Тебя подвезти?

– Да, было бы здорово, – проговорила она нерешительно.

Он переложил свой тяжелый портфель на заднее сиденье, и она села в машину.

– Как выходные?

– Нормально.

– Ты придумала отличную тему. Уже что-то пишешь?

– Нет, еще нет.

Фейнстра вел машину очень спокойно. Касси заметила, что он ни разу не превысил скорость. Около спидометра на приборной доске она увидела его фотографию с женой и тремя детьми. Два мальчика были копией отца. Очки точь-в-точь как у него, да и подстригались они все, видимо, у одного и того же парикмахера. У его жены щеки горели румянцем, а на лице не было ни капли косметики. Касси подумала, что женщина выглядит старомодно, но очень мило. Прямо как какая-нибудь из тех мамочек из книжки, которые готовят пудинг и вяжут носочки. Наверняка она носит платья в цветочек и не имеет вредных привычек.

За окном проплывали луга и поля.

– Можно открыть окно? – спросила она.

– Да, конечно… – он нажал кнопку на двери и немного опустил стекло с ее стороны. – Так пойдет?

– Да, спасибо.

О боже. Ехать еще целых двадцать минут. О чем можно разговаривать с учителем? Как хорошая девочка сделала домашнюю работу? Черт.

Фейнстра тоже молчал, казалось, он был полностью сосредоточен на дороге. Касси посмотрела на его руки, сжимавшие руль. «Добрые руки, – подумала она. – Интересно, какой он отец? Может, что-то типа Хуго, только… надежнее, что ли? Нет, неподходящее слово». Ей не хотелось так думать о Хуго. «Уделяет семье больше времени и внимания», – заключила она. И вдруг подумала: «Я же могу все ему рассказать. Все равно через пару дней полиция придет в школу и будет задавать вопросы».

– Недавно… – начала она. – Вы помните, когда я сказала, что моя бабушка…

Она вдруг замолчала.

– Да?

– Тогда правда кое-что случилось. Кое-что другое.

– Да?

– Эдвин, Флорис, Тим и еще один мальчик, он не из нашей школы… Они надо мной издевались. Вернее, напали, пытались сорвать с меня одежду.

Итак, она сказала. Сделала глубокий вдох.

– И я сходила в полицию, написала заявление.

Фейнстра застыл. Руки, голова, плечи – он словно окаменел. Лицо его налилось кровью, на шее вздулись вены.

– Вот ублюдки, – еле слышно, но очень отчетливо проговорил он. И затем еще раз: – Ублюдки!

Касси не верила своим ушам. Раскрыв рот, она посмотрела на учителя.

Он откашлялся, слегка ослабил галстук и сказал:

– Прошу прощения, вырвалось.

Чтобы Фейнстра произнес грубое слово, да еще дважды! Ей никто не поверит.

– А сейчас? Как ты сейчас?

Она пожала плечами:

– Терпимо. Мне все это до сих пор часто снится. И иногда бывают приступы страха. По любому поводу.

Ей на секунду показалось, что Фейнстра сейчас опять начнет ругаться, но он лишь стиснул зубы и сказал:

– Могу себе представить.

И после небольшой паузы:

– Когда ты заявила в полицию?

– В субботу.

– Значит, скоро они захотят пообщаться с этими молодыми людьми.

Касси взглянула на спидометр: Фейнстра вдруг сильно разогнался. А как он странно выглядел! Таким она его еще никогда не видела.

– Вы же ничего не расскажете в школе?

– Если я промолчу, то буду плохим учителем.

– Но ведь Эдвина отстранили от занятий…

– За другие дела.

Он взглянул на Касси.

– Нет, если ты действительно не хочешь, чтобы я об этом рассказывал, я не буду. Но надеюсь, ты разрешишь мне побеседовать с ними. Чтобы достучаться до них. Чтобы они поняли, что натворили и насколько это все серьезно.

Нахмурившись, он прибавил скорость и обогнал грузовик.

– Но самое главное, я не хочу, чтобы они как-то пытались допекать тебя – словами, взглядами, неважно. Школа должна быть безопасным местом. Всегда, и уж точно сейчас.

Сразу после моста они встали в пробку, которая всегда собиралась в понедельник утром. Фейнстра молчал, Касси тоже. Она рассматривала людей в соседних машинах. Кто-то читал газету или говорил по телефону. Кто-то доедал свой завтрак – яблоко или бутерброд. Несколько человек ковыряли в носу, как будто жестяные домики, в которых они сидели, делали их невидимыми. Один мужчина, скорее, молодой парень, подмигнул ей. Она покраснела и отвернулась.

– Так что? – спросил Фейнстра, когда они заехали на парковку. – Что ты решила?

– Да, давайте так, – ответила Касси и кивнула.

Она представила эту картину: три урода с опущенными головами сидят на скамейке, а Фейнстра произносит свою пламенную речь и отчитывает их. Красота! Пускай еще расскажет им, что она написала заявление в полицию. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она, наконец, смогла зайти в школу.

В принципе, в школе все было нормально. Дни шли своим чередом, все было как прежде, только Фейнстра иногда взволнованно поглядывал в ее сторону. В понедельник они с Манон, ее новой подружкой, сходили на перемене в магазин примерить одежду, а во вторник Герт, математический гений, который, как считала Манон, положил глаз на Касси, так здорово помог ей с алгеброй, что она сразу все поняла. В среду утром состоялось внеочередное собрание редколлегии школьной газеты, и оказалось, что тема, предложенная Касси, пришлась ученикам по душе: в редакцию принесли уже шесть готовых эссе и еще двенадцать человек прислали тезисы.

Кобу она просто выкинула из головы. «И что я на ней зациклилась?» – спрашивала она себя по крайней мере десять раз на дню. Касси списала все на грозу и прочие события: просто она была сама не своя. «Теперь все прошло, – решила она. – Не хочу больше ее видеть, эту сумасшедшую тетку. Чем меньше взрослых в моей жизни, тем лучше».

Однако в среду днем, как раз когда она собиралась ехать в магазин, «сумасшедшая тетка» снова ей позвонила:

– Здравствуй, милая, как у тебя дела?

– Отлично.

«И никакая я тебе не милая».

– Это хорошо.

Повисла пауза.

– У меня… закончились спички. И у Стру в магазине случайно нет скипидара?

– Нет.

– Жаль. Но шампунь же есть, да?

– Да.

– Тебя не сильно затруднит привезти мне упаковку спичек и шампунь?

– Какой шампунь?

– Да неважно. Просто самый дешевый.

– Ладно.

– И еще, Касси…

Опять долгая пауза.

– Может, у тебя будет время немного задержаться у меня? Если хочешь, можем вместе поужинать. Я бы хотела тебе кое-что рассказать.

По телефону с Кобой говорили две Касси. У одной внутри кипела злость. Другая же очень скучала по большому дивану, по покою и синеве, по мягким рукам Кобы, и ей становилось невыносимо больно.

– Алло? Ты здесь?

– Да, здесь.

– Хорошо. Послушай, Касси, я понимаю, что ты на меня злишься. В воскресенье… все это было неприятным недоразумением. Тебе, наверное, было обидно.

О, это она, значит, заметила. А извиниться… не приходит в голову? Ох уж эти взрослые.

Касси раздраженно выдохнула.

– Дай мне шанс все тебе объяснить. Чтобы все исправить.

– А зачем вам это? – язвительно спросила Касси. – Боитесь, что я перестану доставлять вам продукты из магазина?

Она услышала, как Коба вздохнула.

– Магазин, это было… Неважно, я как-нибудь тебе все объясню. Я… Пожалуйста, Касси, давай не по телефону, я с ним не очень-то в ладах. Прошу тебя, приезжай ко мне в среду.

– А приезжайте вы ко мне! – рассердилась Касси. – Вы вроде не инвалид, так? И не под арестом сидите? Или, может, все-таки под арестом?

Снова повисла тишина.

– Ты правда этого хочешь? – осторожно спросила Коба. – Если да, то… – она тяжело вздохнула, – тогда я приду. Но то, что я хочу тебе рассказать… я хочу, чтобы об этом знала только ты. Ни твоя мама, ни кто-либо еще.

– А что не так с моей мамой? Да вы ее даже не знаете!

– Перестань, Касси… Твоя мама – прекрасный человек. Но я слишком долго жила в одиночестве, уже много лет ни с кем не общалась. Только с врачом один-единственный раз, иногда с ветеринаром…

– И с курьером из службы доставки.

– Нет, он оставлял посылку у ворот. Я… я вообще-то не очень любила людей. Пока не появилась ты.

У второй Касси перехватило дыхание. «Скажи, – мысленно умоляла она. – Скажи, что я тебе нравлюсь. Что я в любое время могу зайти к тебе в гости. Что ты хочешь быть моей Обой».

– Милая, все довольно запутанно, – сказала Коба. – Не знаю, может, это взаимность, потому что ты открыла мне свое сердце. Или, может, потому что ты появилась в моей жизни как раз в тот момент, когда я оказалась готова с кем-то поговорить, рассказать кому-то свою историю. Может. – она запнулась. – Еще раз прошу, давай обсудим это не по телефону. Пожалуйста.

– Ладно, я заеду. Спички и шампунь.

– Спасибо тебе.

Касси уже убрала телефон от уха и собиралась нажать отбой, когда услышала:

– Я буду очень тебя ждать…

Впервые она почувствовала, что не особенно торопится в поместье Борхерхоф. Тонкий внутренний голосок шептал, что Коба только усложняет ей жизнь, что не стоит возлагать на нее какие-то надежды. Она закрывала кассу дольше обычного и закатывала тележки, двигаясь как в замедленной съемке. Даже Стру, который считал, что быстро с работы уходят только плохие работники, заметил, что она как-то уж слишком медлительна.

– Ты что, наркотиками накачалась? – спросил он, подняв брови так высоко, что они почти коснулись его жидких волос.

– Хватит быть таким… – начала она, но остановилась. – Нет, конечно, не переживайте.

– Если хоть раз замечу, что ты куришь эту дрянь, то вылетишь отсюда.

– Я этим не занимаюсь.

Видя, как он подозрительно наблюдает за ней, Касси спешно закончила работу.

– Это еще что? – Стру указал пальцем на ее распухший рюкзак.

– Я кое-что купила, домой.

– Если можно, пожалуйста, покажи чек.

Больше всего ей сейчас хотелось открыть шампунь прямо у него над головой, но она снова сдержалась.

– Да, конечно.

– А бутылка?

– Она не отсюда.

Стру хмыкнул и что-то пробормотал, внимательно изучив чек и убедившись, что все в порядке.

– Увидимся в субботу, менейер.

– Хм.

На выходе она чуть не врезалась в Хидде. Тот в панике отскочил назад.

Касси принялась извиняться:

– Прости, иду, ничего не вижу, извини…

– Да, – сказал он, нервно переминаясь с ноги на ногу и покачиваясь. Посмотрел на часы на церковной башне и добавил: – Уже пора начинать, мне надо в магазин.

– Да, извини, мне тоже уже пора. Хорошо тебе поработать!

– Да, – кивнул он и ушел.

Она повесила рюкзак за спину и медленно пошла за велосипедом.

Черт, снова эта морось.

Коба сидела в комнате с картиной.

Касси показалось, что теперь в доме царила строгая, чинная атмосфера. Возможно, это объяснялось интонацией, с которой Коба сказала «Я здесь», или было связано с ее улыбкой (которая как будто лишилась искренности), или с ее отсутствующим взглядом – точно Касси не знала. Может, она вообще все это придумала и эта натянутость была внутри нее, а не вокруг. Одно она знала наверняка: надо быть начеку. Настолько же, насколько она была осторожна, когда впервые оказалась в большой комнате, лежа в тачке, которую везла Коба.

Коба не встала, не вышла ее встретить. Почему? Было неясно. И она сидела на другом стуле. Маленьком стульчике на резных фигурных ножках, стоявшем у стола. Почему там? И почему на столе лежат… карты? Или это фотографии?

Касси показалось, что Коба похожа на гадалку или прорицательницу, неподвижная, углубленная в свои мысли, за столом с тремя рядами фотографий (теперь она могла их рассмотреть). Цыганка с седыми курчавыми волосами. Ее голос тоже звучал как-то иначе. Тише, протяжнее, с каким-то трепетом.

– Хочу тебе кое-что показать, – сказала Коба, похлопав по лежащей рядом подушке и приглашая Касси сесть.

– А куда положить спички с шампунем?

– Ой, оставь их там, на столике.

– Хорошо. Чек будет рядом.

– Прекрасно.

– Еще я привезла скипидар.

– Что? А, отлично. Сядешь рядышком?

«Даже спасибо не сказала, – с досадой подумала Касси. – И зачем я за ним заезжала в хозяйственный?» Но она промолчала, встала коленями на высокую подушку и устроилась рядом, как просила Коба.

На столе лежало шестнадцать фотографий: два ряда по пять и в одном шесть. Они были разного размера. Некоторые – с белой рамкой, которая немного пожелтела от времени, какие-то фотографии выгорели, как будто долго лежали на солнце. Два снимка были черно-белыми.

Прежде чем начать свой рассказ, Коба еще раз оглядела фотографии. Касси видела, как ее взгляд передвигался слева направо и сверху вниз.

– Я хочу тебе рассказать, куда я на несколько лет уезжала из этого города, – наконец проговорила женщина. – Ты первая, кому это рассказываю. Об этом знали только мои родители. И тетушки, разумеется, но про них позже.

Она взяла со стола фотографию, долго и внимательно рассматривала ее, затем дала Касси:

– Да уж, в тюрьме. Ну, взгляни, вот она, моя тюрьма.

Касси увидела высокий дом, сложенный из больших неровных камней, рядом – тропинку, которая вела куда-то вниз. В доме были маленькие окна с деревянными ставнями, над дверью значился год: 1815. Возле дома цвел белый розовый куст. В дальнем конце широкая и высокая дверь доставала почти до карниза крыши. Крыша была покрыта красно-коричневой черепицей, а над двумя большими трубами поднимались едва различимые завитки дыма. За домом открывался вид на гору, поросшую густым лесом.

Коба подвинула к ней другую фотографию:

– А это я. Как ты догадываешься, мне иногда можно было выходить на улицу.

Это был тот же дом, только теперь перед ним стояла девушка или, скорее, молодая женщина. На ней было белое платье, она серьезно смотрела в камеру. Рыжие волосы будто светились, наверное, из-за солнца; дом отбрасывал лиловатые тени на лужайку перед входом.

– Значит это… не здесь? – Касси посмотрела на Кобу. – И это не тюрьма?

– Да, ты дважды права. Это во Франции, точнее, в Лотарингии. На старой ферме. Смотри, через эту дверь раньше провозили сено. За ней – огромный амбар.

На третьем снимке, который Коба показала Касси, были две пожилые женщины, снова на фоне этого дома: одна маленькая и кругленькая, другая, наоборот, высокая и поджарая. У последней были седые коротко стриженные волосы, и она походила на мужчину, причем не очень дружелюбного: она поджимала губы и смотрела как-то угрюмо. Первая же выглядела довольно мило и напоминала Кобу: та же улыбка, те же кудрявые седые волосы, такой же маленький круглый носик.

– Тетушки, – объяснила Коба, – Лоис и Элизабет, папины сестры. Элизабет – старшая, на четыре года старше Лоис.

– И Лоис была добрее.

– Да, это точно. Лоис была чудесной, Элизабет – невыносимой. Стерва – так бы вы ее сейчас назвали.

Коба медленно и задумчиво кивнула.

– Стерва, – повторила она. – Бедная Лоис. Всю жизнь в ледяной тени собственной сестры. Всего я прожила в этом кошмаре шесть лет, шесть долгих лет.

Она несколько раз тяжело и глубоко вздохнула. Когда снова заговорила, ее голос звучал иначе, она старалась говорить весело и непринужденно.

– Может, мы сначала поужинаем? У меня в духовке рагу, как раз пора выключать. Могу заварить чаю, если хочешь.

Касси посмотрела на ряды фотографий.

– А эти снимки? Это ведь не вся история?

– Нет, что ты, конечно, нет. Но я могу… – Коба пожала плечами. – Я хотела сказать, что это первый раз, когда я кому-то все это рассказываю. Много лет я мечтала забыть об этом, пыталась подавить все воспоминания, похоронить их. Пожалуйста, можно я буду рассказывать не торопясь?

Касси попыталась изобразить безразличие:

– Без проблем, тогда давайте ужинать.

Они пошли на кухню. Подвешенные кролики куда-то делись. Уж не они ли тушились в черной кастрюле? Касси на секунду засомневалась, но рагу пахло восхитительно. Она вдруг поняла, что хочет есть.

Они сели ужинать в комнате, Касси – на большой диван, Коба – на маленький стульчик. Между ними на столе лежали фотографии. Касси не могла оторвать от них взгляда.

После того как они поели, Касси снова устроилась на высокой подушке и с нетерпением ждала, когда Коба продолжит свой рассказ. Коба взяла со стола снимок, на котором красовались заросли цветущих фруктовых деревьев.

– Там было так красиво, Касси… Весной цвели деревья, холмы становились белоснежными. Яблони, груши, сливы… Вся округа превращалась в огромный фруктовый сад. А потом, когда фрукты созревали… Их было так много, все было не съесть, деревню неделями наполняли ароматы яблочного сока, варенья и сливового вина. Прекрасное время. Мы с Лоис целыми днями работали на кухне, а Элизабет нас не трогала. Она ненавидела сладкое.

Она положила фотографию на место и взяла другую. С высокими деревьями, словно охваченными огнем.

– А это осенью, мое любимое время года. Очень красиво, правда? Глубокий золотой свет, воздух, прозрачный как хрусталь… По вечерам, когда тени становились длиннее, а в церкви звонили «Ангелус», мимо нашего дома проходили мальчики. Они возвращались с футбольного поля, и, Касси, каждый раз, когда я видела их румяные щеки и блестящие глаза, мне становилось немного грустно. Вот бы я была таким мальчишкой, думала я тогда. Таким вот деревенским парнишкой со щенком и вместе с товарищами охотилась на ящериц или ела с куста ежевику.

Она снова взяла фотографию с девушкой в белом платье.

– Мне здесь еще нет тридцати, а чувствовала я себя тогда столетней старухой. Если бы я умирала, мне было бы безразлично. Все, что делает жизнь счастливой, было в прошлом, – она повернулась к Касси и улыбнулась. – По крайней мере, так я думала.

Она смотрела на снимок и молчала. Долго. Слишком долго, как показалось Касси. Она качала ногой, тихонько стучала по столу и беспокойно разглядывала фотографии. Ее взгляд остановился на одной из них. Со снимка смотрел юноша, молодой мужчина, который показался Касси похожим на индейца. Темные волосы падали ниже плеч, взгляд был вызывающим. Он выглядел так, будто ему море по колено.

Касси была больше не в состоянии выносить тишину.

– А кто это?

Коба взяла снимок и сначала молча рассмотрела его.

– А это Эд, – наконец сказала она. – Мой Эд.

Она посмотрела Касси в глаза.

– Прово[15]. Слышала о таких?

– Это как-то связано с… Восточной Германией? Их полиция или типа того?

Коба улыбнулась:

– Нет, тех называли «вопо», от Volkspolizei – Народная полиция. Прово – это движение, оно было популярно в шестидесятые. Немного шутливое, как его тогда называли, и контркультурное. Прово были за свободу и против ограничений, которые навязывались законодательством и властями. Они провоцировали правительство, устраивая демонстрации, на которые сегодня никто не обратил бы внимания. Тогда все было иначе. Тогда тебя могли задержать, если ты раздавал на улице изюм. Или если выходил на демонстрацию с пустым плакатом, без текста.

Она погладила снимок указательным пальцем.

– Эд был одним из прово. Он жил в Амстердаме и воспринимал город как одну большую площадку для игр. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом меня пригласили на свадьбу, я приехала в Амстердам. Мы познакомились на площади Дам, я кормила там голубей, а он участвовал в очередной акции. И, как бы странно это ни прозвучало, мы влюбились с первого взгляда. Смотри…

Она взяла выцветшую фотографию девушки в легком платьице в горошек, чья прическа напоминала бронзовый колокол.

– А это я. Девочка из провинции, зеленая, как весенняя трава, которую растили словно нежный цветочек. Родители которой считали, что всех прово надо отправлять в трудовые лагеря, потому что они угрожают установленному порядку. Потому что прово ратовали за эмансипацию и выступали против правительства, которое сосредоточило всю власть в своих руках. И потому что они смотрели на мир слишком несерьезно. Вот…

Она подвинула к Касси фотографию мужчины с женщиной, которые стояли рядом друг с другом на фоне внушительной двери.

– Это же здесь!

Коба кивнула:

– Точно, это мои родители. На маме всегда тугой корсет, папа – вечный хранитель ценностей и традиций. Он был как Де Баккер сейчас: некоронованный правитель деревни. Образец для подражания, мерило всех вещей.

Она положила фотографию юноши с длинными волосами и горящими глазами рядом со снимком родителей.

– Как считаешь, они тоже полюбили его с первого взгляда?

Касси улыбнулась:

– Не думаю.

– Они вынесли ему приговор еще до того, как он успел открыть рот, – с обидой в голосе сказала Коба. – Патлатый дармоед, вот как таких тогда называли. Все равно что «неправильный и никогда не исправится».

Быстрым движением она отодвинула снимки подальше друг от друга, как бы защищая Эда.

– Да, Касси, у нас не было никаких шансов, и не только из-за моих родителей. Его родители тоже были от меня не в восторге. Считали, что я мешаю ему учиться, и, в общем-то, они уже выбрали ему невесту – Ариану, его подругу детства.

– Он не особо похож на того, кто беспрекословно выполняет наказы родителей.

– Он нет, – ответила Коба, грустно взглянув на девушку в платье в горошек. – А я да.

Она тяжело вздохнула и выпрямилась.

– А теперь начинается самая трудная часть моей истории. Давай-ка сначала выпьем чаю.

Касси вскочила с подушки:

– Я заварю. – Ей было необходимо пройтись, немного подвигаться. – Где взять чай?

– В серой баночке на подоконнике. Чайник уже на плите, переставь его на горячую конфорку, вода закипит через пару минут.

– А заварочный чайник?

– Тоже на подоконнике.

Чайник на плите был большим и тяжелым, он издавал шипящие звуки. Касси поводила рукой над плитой в поисках горячей конфорки и передвинула на нее чайник. Она ждала, когда закипит вода, и вдруг снова почувствовала себя девушкой из фильма. Юная героиня стоит неподвижно и смотрит на старинную плиту. У нее ключ от ворот, она знает, где хранится чай, а там, в другом конце коридора, ее ждет пожилая дама, которая доверила ей, одной лишь ей, историю своей жизни.

Вернувшись в комнату, Касси увидела, что Коба снова держит в руках фотографию Эда. На столе стояли две чашки в цветочек с изящными ручками и чайная свеча. Касси аккуратно поставила заварник на подставку поверх танцующего огонька. Как только она уселась, Коба снова заговорила:

– Мы все равно продолжали встречаться, тайком. Иначе я не могла, я была так влюблена в Эда, как будто без него была всего лишь половиной человека. Как будто до встречи с ним я жила лишь для того, чтобы однажды найти его. Стоило моим родителям уехать куда-нибудь, он сразу приезжал ко мне. У нас работала экономка, она меня обожала, поэтому я ей доверяла. И я постоянно находила повод отпроситься в Амстердам. Ах, Касси, если бы ты знала, какие это были чудесные моменты… Никакого надзора, безумные вечеринки, потрясающая музыка, разговоры всю ночь напролет о том, каким должен быть этот мир… Так мы и жили несколько лет. Я была так счастлива! А потом…

Она встала и подошла к окну.

– А потом…

В наступившей тишине напольные часы спокойно и безучастно отмеряли секунду за секундой. Силуэт Кобы казался вырезанным из бумаги и четко выделялся в вечернем освещении. Казалось, она плачет.

Касси нерешительно поднялась и… снова села. Но через несколько минут она все же встала, собрала всю волю в кулак и подошла к Кобе. Робко положила руку ей на плечо, но Коба никак не отреагировала. Все ее тело было напряжено, спина слегка подрагивала. «Что делать? – Касси занервничала. – Обнять ее за плечи? А если ей не понравится?» Она осторожно погладила женщину по голове, едва касаясь ее седых волос.

Коба сделала глубокий вдох и повернулась к Касси. Она попыталась улыбнуться, но вышло не очень убедительно, затем вытерла слезы и слегка осипшим голосом сказала:

– А потом, Касси, я забеременела.

Коба вернулась за стол и с таким рвением занялась чаем, как будто чаепитие было единственной вещью в жизни, которая еще имела смысл. Касси тоже села на свое место. Аргус растянулся на полу возле хозяйки и довольно ворчал. Чайник на огне тихонько посвистывал.

Внезапно Коба опять заговорила, ее голос все еще был хрипловатым:

– Переезжай ко мне, сказал тогда Эд. Но что сделала послушная девочка? Она все рассказала своим родителям в надежде, что те уступят, когда увидят в моих глазах Великую Любовь. Или когда узнают, что скоро у них появится внук.

Дрожащими руками она взяла фотографию мужчины с женщиной возле большой двери.

– Они не были плохими людьми, Касси. Возможно, моя безумная мечта даже исполнилась, если бы мы жили не в этой деревне. Если бы не было никакого Стру.

– Стру? А он тут при чем?

– Не твой Стру, его отец.

Коба сунула руку в карман, достала кружевной платок и высморкалась.

– У папаши Стру было полно амбиций. Ох, как ему хотелось вращаться в высших кругах. Он состоял в городском совете, в церкви занимал пост старейшины, сидел во всех правлениях, в которых мой отец, в силу его положения в городе, числился председателем. Стру – старый Стру – еще усерднее старался блюсти нормы и правила, чем мой папа. Многие вещи казались ему отвратительными и постыдными, секс до свадьбы был одной из них.

– Скорее всего, его сынок придерживается тех же взглядов.

– Наверняка. Но как бы там ни было, в один прекрасный день по всей деревне разлетелась новость: его дочка Марьян, получается, сестра твоего Стру, забеременела. И замуж она еще не вышла. Стру, которого не особенно-то любили из-за его поганого языка, пережил это ой как непросто. В общем, люди решили, что он больше не может занимать посты в правлениях. Идеальная возможность скинуть его с пьедестала, который он для себя возвел.

Коба налила себе еще чаю, сделала несколько глотков и, качая головой, поставила чашку на блюдце.

– И знаешь, что он сделал? Он выставил дочь на улицу вместе со всеми ее вещами. И конечно, он выбрал подходящий момент: в воскресенье, прямо перед началом службы, когда на улице полно народу. Чтобы все услышали, как он холодно говорит ей вслед: «Ты мне больше не дочь. Знать тебя не хочу».

– Что, правда?

Коба кивнула:

– Да, это чистая правда.

У Касси в голове возник образ более старой и строгой версии ее нынешнего босса. Жестокий, безжалостный человек. Она вздрогнула.

– А она? Действительно ушла?

– А что ей оставалось? Выбора не было. Думаю, она родила в каком-нибудь монастыре и оставила ребенка на чужое попечение. Последнее, что я о ней слышала, это что она работала официанткой в кафе у сада Кёкенхоф в Амстердаме, познакомилась там с богатым американцем и переехала к нему в Штаты.

Коба глубоко вздохнула.

– Если бы тогда всего этого не случилось, то, возможно, и моя жизнь сложилась бы иначе, – продолжила она. – Понимаешь, Касси, вскоре после того эпизода папа узнал, что я беременна. И решил, что я тоже должна уехать. Так я…

Она показала на самый первый снимок.

– Так я и оказалась во Франции у тетушек.

– Чтобы растить там ребенка?

– Нет, чтобы переждать беременность. Не дай бог, люди увидели бы мой живот – это же такой позор, – она горько усмехнулась. – Да если бы ребенок и родился, то его тоже надо было бы отдать на усыновление, как сделала Марьян. Вся разница между нами была в том, что дома меня ждали. То есть я могла вернуться, если поклянусь, что забуду об Эде. И если, как и моя мать, окончу Швейцарский женский пансион.

– Что такое женский пансион?

– Частная школа, в которой приличные юные дамы учатся быть еще приличнее.

Касси в недоумении разглядывала фотографии.

– Но… я не понимаю. Как будто вся эта история произошла в начале девятнадцатого века.

Коба невесело улыбнулась.

– А все случилось в начале семидесятых. В те легендарные времена свободы, эмансипации и движения за право на аборт.

Она глубоко вздохнула.

– А ведь ребенку Марьян уже за сорок. Как было бы и моему, как…

Касси не заметила, что Коба замолчала. Качая головой, она смотрела на ее жизнь, которая была беспорядочно разбросана по столу.

– И почему вы смирились с этим, вы с Эдом?

Коба тихонько шмыгнула носом.

– Представь, мы просто притворились.

– Притворились? В смысле?

– Мы послушно подыгрывали, но после рождения ребенка мы бы втроем сбежали. Разумеется, мы не хотели отдавать нашего ребенка приемным родителям, об этом и речи быть не могло.

– А потом?

Коба снова поднялась. Казалось, она не знает, куда себя деть. Она сделала несколько шагов в сторону окна, затем развернулась, пошла к бюро, а потом вернулась к столу. Она встала возле картины Ротко, направила взгляд в ее сторону, но смотрела мимо нее, куда-то в пустоту.

«Какая же она худая», – подумала Касси.

– А потом все изменилось.

Ее голос прозвучал словно издалека. Затем она тяжело вздохнула, и Касси показалось, что прошла целая вечность прежде, чем Коба тихо сказала:

– Ребенок умер. И почти сразу умер Эд.

Она вернулась на свое место и села на стульчик, сгорбившись, закрыла глаза, обняла себя, как будто ей было холодно.

– Внутри меня была такая пустота… Все оборвалось… Всего за несколько часов малышка перевернула мою жизнь. Я вдруг поняла, зачем пришла в этот мир. Ближе нее у меня никогда никого не было. Когда она ушла, от меня ничего не осталось. Я как выброшенный фантик на пустынной улице, который гоняет ветром.

Она посмотрела на снимки на столе и прошептала:

– У меня даже фотографии ее нет.

Трясущимися руками Касси подлила ей чаю. Какое-то время Коба просто делала глоток за глотком. Молча, не поднимая глаз. Когда она снова заговорила, голос ее звучал безжизненно.

– Это были тяжелые роды. Потом я уснула без сил и мне снились прекрасные сны. О ней, о нашем чудесном будущем втроем. Но когда я проснулась…

Она посмотрела на Касси, и той показалось, что Коба постарела на десять лет.

– …ее уже не было.

Коба резко поставила чашку на стол, так что немного чая выплеснулось. Она решительно собрала все фотографии в кучку.

– Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу эту деревню? – воскликнула она. – Ты ведь сама это увидела, заметила, как тут все следят друг за другом. Как оценивают других по своим ханжеским, мелочным меркам.

Она положила Касси руку на плечо и серьезно посмотрела ей в глаза.

– Будь готова к этому, милая. Скоро они все на тебя набросятся, Де Баккер позаботится об этом. Они будут винить тебя. Тебя, странную девицу из распутного города, которая запудрила мозги их хорошим мальчикам. Осторожно, Касси. Не доверяй этому лицемерному отродью. Особенно Стру.

Касси удивленно посмотрела на Кобу. Рука на плече вдруг стала казаться ледяной, холод распространялся по телу, пока не заполнил ее всю. Касси испуганно отстранилась.

– Сейчас все по-другому, – попыталась она нерешительно возразить, – в деревне хватает хороших людей.

– Ты правда так считаешь? Когда доходит до дела, они ведут себя точно так же, как раньше. Нет, милая, все будет плохо, очень плохо.

Коба убрала фотографии в ящик бюро и устало опустилась на стул. Она откинулась на спинку, запрокинув голову, и закрыла глаза.

– Но у тебя есть я, Касси.

Она говорила очень тихо. Ее голос практически растворялся в большой комнате. «Как свеча на ветру», – подумала Касси.

– Мне пора, – сказала она, – уже поздно.

У тебя есть я.

Всю дорогу эти слова звучали у нее в голове.

И всю дорогу она пыталась понять, достаточно ли этого.

Мама была дома.

Она спала на диване, закинув одну ногу на его спинку. Другая нога свесилась вниз. Мама храпела так громко, что ее храп заглушал телевизор.

Касси машинально осмотрела комнату в поисках пустых бутылок. Такой храп обычно означал, что мама порядочно выпила. К своему удивлению, Касси не обнаружила ни одной. На столе даже не было бокала, только початая коробка апельсинового сока. В комнате было убрано… Судя по всему, ее даже пропылесосили. Может, мама заболела?

Касси выключила телевизор и уже пошла наверх за одеялом, как вдруг услышала шум за спиной.

Сначала хриплый кашель, потом звуки, сопровождающие потягивание, и, наконец, протяжный зевок.

– Привет, солнышко. Где ты пропадала?

Касси вернулась в гостиную. Мама опустила одну ногу, а другую подтянула. Повернулась на бок, поджала ноги, почти коснувшись коленями подбородка, и снова откашлялась. Казалось, она вот-вот опять заснет.

– Почему ты не пошла к себе? – спросила Касси. – В кровати ведь куда удобнее?

– Мм…

– Тебе помочь?

– Нет… Иди, солнышко. Я так… устала, – она снова закрыла глаза.

Касси еще раз обвела взглядом комнату. Как мама могла быть такой сонной, не выпив ни капли? Может, бутылка под столом? Она наклонилась и увидела блистер с таблетками.

То был не аспирин, она знала, как он выглядит. На полу лежала упаковка на шесть таблеток, трех не хватало.

– Мама, что это такое? – она сунула таблетки ей под нос.

Ответа не последовало. Мама крепко спала.

– Мама! А ну просыпайся, – она в панике начала трясти ее за плечи. Очень долго, целую вечность, как показалось Касси, не было никакой реакции. Мамино тело было мягким, как тряпичная кукла, она никак не реагировала на крик дочери. Наконец, мама открыла глаза.

– Мм… что такое?

Не дожидаясь, когда она снова отключится, Касси потрясла перед ней полупустым блистером:

– Мама, что это за таблетки? Что ты приняла?

Мама тихонько простонала. Ее веки снова опустились.

– Мама!

– Эт… снотворн, солнышк, – пробормотала она сонно, так что Касси едва разобрала ее слова.

– Сколько ты приняла?

Ответ последовал далеко не сразу.

– Думаю… две. Или три… Просто хотела… – голос становился все слабее и тише.

Трясущимися руками Касси достала из кармана мобильный. Муса – врач. Он точно знает, что надо делать. Она услышала его голос, и страх немного отступил.

– Мама… Она приняла снотворное.

– Сколько? Как называется?

Таким серьезным Касси его еще не слышала. Она посмотрела на упаковку и прочитала вслух:

– Лоразепам. Говорит, что приняла две или три таблетки.

– Из банки?

– Нет, из блистера. Всего в упаковке шесть штук, трех нет.

– Еще где-нибудь есть? В спальне, в ванной, в сумке?

– Не знаю…

– Проверь, Касси. И посмотри, сколько она выпила спиртного, хорошо?

Касси вытряхнула содержимое маминой сумки на стол. Кроме половинки таблетки аспирина и ментоловых леденцов ничего не нашла. Она побежала наверх и посмотрела у мамы в тумбочке, но нашла только пустую коробку из-под таблеток. Лоразепам, 6 таблеток, при нарушениях сна. На полке в ванной тоже ничего не было.

Крайне взволнованная, она сообщила Мусе о своих находках.

– Хорошо, – сказал Муса, – без алкоголя три штуки такого лекарства не опасно. Но, Касси, таблетки – это нехорошо для мамы, как для тебя. Если поднимается в голове сильный шторм, могут случиться глупые вещи. Лучше выбросить. Касси, ты здесь?

Целую минуту она не могла ответить. Ее всю трясло, и в горле стоял ком, который не получалось сглотнуть.

– Да, я здесь, – прошептала она наконец.

Муса с облегчением выдохнул.

– Бедная, отважная Касси, – сказал он, его голос снова стал привычным. – Ты все правильно сделала. Не бояться, все, больше не надо. Мама проснется днем, может, чуть позже. А потом доктор Муса заедет в гости, хорошо?

– Завтра? Правда?

– Конечно. Скучаю по тебе и по деревьям, по воздуху и земле. Постели мне, пожалуйста, скажи маме, что старик Мандела останется погостить.

Раздался знакомый смех плюшевого медвежонка. Касси закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Муса, я по тебе соскучилась. Так много всего происходит в последнее время. Слишком много.

– Знаю, Касси. Мне жаль. Но завтра мы обо всем поговорим, да? А сейчас – таблетки в унитаз и спать, ты тоже спать. Завтра мне надо улаживать одну-две вещи, и я сразу приеду на своем старикашке.

– Заберешь меня из школы?

– А велосипед?

– Ты можешь в пятницу утром подвезти меня на машине, а домой я поеду на велосипеде.

– Обвела палец вокруг меня…

Касси засмеялась:

– Говорят «обвести кого-то вокруг пальца», а не наоборот.

– Вокруг той самой точки отваги, верно.

Касси посмотрела на свои пальцы. Фаланга, на которую показывал Муса, выглядела отлично.

– Она до сих пор здесь.

– Завтра проверю, – пообещал он. – А теперь спать, хорошо? Не думать ни о чем, спать, как поросенок.

– Да…

Касси нажала отбой, хотя ей этого очень не хотелось. В комнате стало тихо и одиноко без голоса Мусы. Мама храпела. Судя по всему, спала она хорошо.

Касси все же принесла одеяло и накрыла ее, как делала уже тысячу раз. Но сегодня все было как-то иначе. Да, она сердилась, так было всегда, когда мама в очередной раз «выходила из строя». Но страх – это было что-то новое. Она вздохнула. Да, мир больше не был безопасным местом.

Она на всякий случай оставила дверь в комнату открытой. Снизу доносилось мамино размеренное и спокойное похрапывание. Только оно нарушало тишину. Касси взяла телефон: одиннадцать. Поздно, а еще не совсем стемнело.

Она встала и открыла окно. Ночной воздух был теплым. Розы в соседском саду сверху выглядели каким-то причудливым узором из светлых пятен. Касси показалось, что она чувствует их сладковатый запах, но, возможно, это была лишь игра воображения. Где-то далеко, за пределами их тихого района, ехала машина. Шум мотора был слышен, пока она не исчезла на Клавервех. И снова стало тихо.

Касси вдруг вспомнила о Кобе. Снова увидела перед собой фотографию каменного дома. Интересно, сколько раз она вот так стояла там у окна, не в состоянии уснуть и обезумев от горя? Касси закрыла глаза и вдохнула теплого воздуха. Нельзя, чтобы мама еще раз такое сделала, просто нельзя. Но Муса об этом позаботится.

Посреди ночи она в ужасе проснулась. Громкий храп прекратился. Касси бегом спустилась вниз, сердце выпрыгивало из груди, ноги тряслись. Как оказалось, опасения были напрасными – мама повернулась на другой бок и крепко спала. Одеяло немного сползло, и в темноте ее голая рука как будто светилась оранжевым в лучах уличного фонаря. Касси задвинула шторы и поправила одеяло. Затем собрала со стола вещи, которые вытряхнула из маминой сумки, и убрала все обратно. А потом пошла спать, немного успокоившись. Еще чуть-чуть, и Муса приедет.

Когда она уехала в школу, мама еще спала. Точнее, опять заснула. Она ненадолго открыла глаза, пока Касси собирала себе что-то вроде завтрака: фрукты (их оставалось предостаточно), засохший, практически деревянный бутерброд, несколько морковок.

– Привет, солнышко, – сказала она сонно. – Боже, я уснула на диване? А я ведь, к вашему сведению, ничего не пила.

Она захихикала, но Касси не считала произошедшее смешным.

– Ты приняла таблетки. Снотворное.

Мама, казалось, ничего не помнила.

– Лоразепам, – строго сказала Касси. – Ты выпила две или три штуки. Знаешь, как я испугалась? Я не могла тебя разбудить, а ты… лежала и так страшно храпела. Зачем ты это сделала?

Было видно, что она, наконец, вспомнила.

– Да, точно, боже мой… Эти таблетки, которые дал Ханс…

– В смысле, Ханс?

– Он покупает их в Интернете.

– Он больной. Тебе нельзя пить таблетки.

– Я просто хотела заснуть, – мама пыталась возразить. – Я ничего такого не делаю, перестань.

– У тебя же нет проблем со сном?

– Нет, когда я выпью… Но Хуго говорит… – Она глубоко вздохнула. – Солнышко, у меня такая слабость… Я еще чуть-чуть посплю, хорошо?

Не дожидаясь ответа, она отвернулась к спинке дивана.

– Муса переночует у нас, – сказала Касси. – Сегодня днем приедет. Он заберет меня из школы, и мы вместе приедем домой.

– Муса… – пробормотала мама в полусне. – Я его знаю?

– Нельсон Мандела.

– А, этот, да… А Хуго тоже приедет?

– Нет, – удивилась Касси. – С какой стати?

– Тупой зануда… Видеть его больше не хочу. Если он…

Ее голос постепенно затихал и превращался в слабый шепот, который вскоре сменился размеренным дыханием.

Касси взяла сумку и вышла. Она закрыла за собой дверь очень тихо, хоть и понимала, что мама не проснулась бы даже от пушечных залпов.

На улице снова моросило.

Этим утром предлоги дательного падежа в немецком языке волновали ее в последнюю очередь. Мама, Коба, Стру – вот те слова, которые не давали ей покоя. И поскольку каждое из них наводило на мрачные мысли, она оканчивала почти все свои размышления словом «Муса». Муса приедет. Муса сделает все для того, чтобы остановить зло.

«Интересно, все еще спит? – думала она. – Я ведь все таблетки выбросила?» Время от времени Касси поглядывала на одноклассников, которые так же, как она, сидели, уткнувшись в свои тетрадки. «А их мамы тоже выкидывают такие фокусы? Наверняка нет», – с горечью подумала она. Но как только в ней вновь закипал гнев, возвращались те мысли, которые, как деревяшка на воде, никак не хотели тонуть. «Почему она так несчастна? Может, надо было остаться дома? А вдруг я просто плохая дочь? Кость в горле, обуза?»

Мысли о Кобе этим утром тоже ее не радовали. А вдруг Коба была права? И теперь вся деревня ополчится на нее, когда…

«Не надо было ходить в полицию, – отчаивалась Касси. – Теперь все будет только хуже».

«Боже, – она представила, как Стру грозит ей указательным пальцем. – Еще чуть-чуть, и у меня действительно будет дурная репутация».

Фейнстра, в которого она сегодня врезалась на перемене, только подлил масла в огонь.

– Есть новости по поводу расследования? – спросил он.

– Нет, – ответила она односложно, надеясь побыстрее закрыть тему. Но нет, Фейнстра был в своем репертуаре.

– А ребята? Нормально себя ведут?

Она пожала плечами:

– Меня пока не трогали.

И снова его испытующий взгляд:

– У тебя ведь все в порядке?

– Да, конечно, все хорошо, – сказала она и, желая избавиться от назойливого учителя, добавила: – К нам приедет один мой хороший друг, он мне как дедушка. Поможет немного, и все такое.

– О, это просто чудесно! – сказал Фейнстра, и прозвучало это так, будто он действительно был очень рад за нее.

Касси уже собиралась сбежать от учителя, но он ее все не отпускал.

– Кстати, завтра в половине первого собрание редколлегии.

– Знаю, я приду.

– И захвати свои тезисы, ладно? Не хочу слишком затягивать с публикацией сборника.

– Хорошо, я постараюсь.

Как будто у нее мало забот…

Весь следующий урок она внимательно разглядывала свою фалангу храбрости. И когда это уже не помогало, она мысленно повторяла своеобразное заклинание: «Муса приедет, Муса приедет». И ей становилось легче.

Он ждал ровно на том же месте и так же сидел с закрытыми глазами, наслаждаясь концертом для фортепиано. Увидев его, Касси вздохнула с облегчением. С этими взрослыми никогда ничего не знаешь наверняка.

Первые пять минут они ехали молча. Столько всего хотелось обсудить, что Касси не знала, с чего начать. Наконец она сказала:

– Я предупредила маму, что ты приедешь, но не знаю, понимала ли она, что я говорю. Возможно, она… немного разнервничается. У нас еще никто не оставался на ночь.

– Она не против, – спокойно ответил Муса. – Мы уже говорили, она и я. Долгий разговор. И смотри…

Он показал на заднее сиденье, заваленное пакетами.

– Продукты. Буду вас немного кормить. Слишком худые, обе две.

Касси откинулась на спинку кресла. Муса в самом деле приехал. А скоро он, гремя и грохоча сковородками и тарелками, будет ходить у них по кухне и что-то напевать себе под нос, как он делает всегда, когда чем-то занят. Они вместе поужинают за кухонным столом, а вечером он ляжет спать в соседней комнате на раскладушке. Когда Муса рядом, они в безопасности. Покой и синева… Ей вдруг показалось, что она не спала уже несколько недель.

– Сколько ты у нас пробудешь?

– Не знаю, как получится.

«Может быть, все лето, – с надеждой подумала Касси. – Пока все не закончится». Она представила, как они вместе ходят на речку, устраивают пикники. Муса навел бы красоту в саду и готовил бы каждый день, а если бы ему надо было съездить в Лейден, по поводу документов на гражданство или его волонтерства, она, разумеется, поехала бы с ним.

– Полиция приходила сегодня в твой дом, – сказал вдруг Муса, – а завтра они поговорят с парнями. Значит, написала заявление, отважная Касик.

От спокойных и блаженных мыслей не осталось и следа. Касси выпрямилась:

– Серьезно? Уже завтра? Со всей четверкой?

– Думаю, да.

Мысли метались у нее в голове, словно испуганные зверьки. В горле встал ком, и она чувствовала себя так, будто на груди у нее лежал тяжеленный портфель Фейнстры.

Муса взял ее за руку:

– Не надо сразу взбираться на гору, сначала – маленькие шаги, по одному каждый день.

– А мама была дома, когда полиция приехала?

Муса кивнул.

– Сильно… шумела?

– Нет, была достойной мамой. Очень хорошая. Но…

Он замолчал, аккуратно объезжая большой грузовик, который встал поперек дороги.

– Но что?

– Твоя мама немного запуталась. Парень всё, Хуго злой, печалится о тебе…

– И что же? – спросила Касси, раздраженно и нетерпеливо одновременно.

– Чувствует бессилие, не может отправить твою боль. Злится на плохой мир и плохую маму. Должна защитить ребенка, не переезжать, не встречаться ни с кем, ничего.

Касси на секунду задумалась над его словами.

– А почему Хуго на нее злится? – ей стало интересно. – И с каких пор?

– Когда парень ушел, маме стало одиноко. Звонит Хуго, а Хуго сердится, потому что беспокоится за тебя. Говорит – хватит пить, иди к психологу, плохая мама. И отключается.

Касси вздохнула.

«А дальше все как обычно, – устало подумала она. – Мама продолжает названивать, Хуго злится все сильнее, потом перестает отвечать. А потом… Мама в жутком состоянии. Пьет. Кидается вещами. А теперь еще и таблетки добавились».

– Это все вчера произошло?

– Да.

На глазах у Касси навернулись слезы.

– Вот видишь, не надо было даже знакомиться с этой Кобой. Во всем я виновата.

– Нет, Касси, – уверенно ответил Муса. Его голос вдруг зазвучал как вчера вечером, когда они говорили о таблетках. – Тебе пятнадцать, дочка. Ей за сорок, мама. Сама думает, сама решает.

– Ты же сам говорил, что она больна…

– У многих такая болезнь: устали, несчастные, но пока мозги немножко работают, люди сами ответственные, – сказал он строго. – А мама тоже может выбирать. Очень хорошо знает: алкоголь не помогает, маленькие мужчины тоже нет.

Касси захохотала:

– Молодые мужчины, ты хотел сказать.

Она вытерла лицо рукавом и сделала несколько глубоких вдохов.

Бедная мама. Понятно, она хотела доказать Хуго, что может легко обходиться без алкоголя, поэтому на столе не было ни одной бутылки, только апельсиновый сок.

– Погоди-ка… она сказала, что таблетки ей дал Ханс. Каким образом, если они расстались?

– Вероятно, дал ей на прощание, – коротко ответил Муса. – Плохой человек. Я правильно говорю – маленький человек.

– А что теперь делать?

– Думаю, лучше всего убрать алкоголь, пойти к психотерапевту.

– Ничего она делать не будет. Хуго ей уже тысячу раз предлагал.

– Может, сейчас будет. Ради тебя.

– Ладно… Что ж, это было бы неплохо. Даже прекрасно.

Муса кивнул, но как-то неуверенно.

– Правда ведь? Это же было бы прекрасно, да?

– Лучше все же лечь в клинику.

– Ого! – воскликнула ошеломленная Касси и, обдумав его идею, спросила: – А сколько длится лечение?

Он пожал плечами:

– Несколько недель. Может, месяцев.

Она с недоумением посмотрела не него:

– А как же я?

Он ничего не отвечал, а только смотрел вперед, наморщив лоб.

– Может, ты останешься…

«Со мной!» – хотела сказать Касси, но передумала, увидев, как Муса еще сильнее нахмурился.

– Да, ей нельзя уезжать на несколько месяцев, – сказал он грустно.

Касси молчала. Она посмотрела на фалангу храбрости, а затем рассерженно спрятала пальцы под ногу. Взрослые… Она вдруг снова почувствовала на себе холодное прикосновение Кобы.

– Слушай, я и одна справлюсь.

– Так долго? Нет.

– Или… – она сделала глубокий вдох, – или я могу пожить у Кобы. У нее полно места.

– У Кобы? Кажется, я не знаю, кто эта Коба?

– Коба – моя подруга.

Она достала из кармана ключ и с гордостью продемонстрировала его Мусе:

– Смотри, это от ворот. Тех высоких ворот, ты видел.

Муса начал припоминать.

– Коба… это та пожилая дама, где ружье и собака? – вопрос прозвучал одновременно удивленно и обеспокоенно.

– Да, но она не сумасшедшая и никого не убивала. Она просто немного одинока, и у нее была трудная жизнь.

– Может, тогда это хорошая идея.

Но Касси показалось, что он отнесся к этой идее с недоверием.

«Надеюсь, он не думает, что может играть со мной в заботливого папочку, – сердито подумала она. – Уж лучше пускай уезжает, потому что мне такое отношение не нужно, даже от него».

Дело было не в его стряпне. Касси три раза сказала, что рис наси получился отлично, гораздо лучше, чем в китайской кафешке. Даже мама, которая со своими опухшими глазами и торчащими в разные стороны волосами сидела за столом как больная птичка, глядя в тарелку, прошептала, что ужин чудесный. Но тарелки все никак не пустели, и как Муса ни пытался развлечь своих собеседниц, атмосфера оставалась напряженной. Мама ковыряла рис вилкой и не отвечала, даже когда ее о чем-то спрашивали. Касси пыталась быть веселой, но то и дело возвращалась к мыслям о том, что о ней будут говорить в деревне, что сделает полиция и как бы устроить так, чтобы остаться пожить у Кобы. И, что было еще актуальнее, о своем эссе «Семейные тайны», потому что его надо было вот-вот сдать.

Она украдкой поглядывала на маму. «Как она отреагирует, если еще раз спрошу у нее об аварии? Если бы она только сказала, когда они погибли, – остальное я бы сама разузнала».

Шанс поговорить об аварии предоставился после ужина. Мама снова легла на диван, а они с Мусой пошли мыть посуду. На кухне шумела кофеварка, Муса подмигнул Касси и сообщил, что у него есть еще один сюрприз: десерт.

Когда они домыли посуду, он с легким поклоном поставил на стол самый красивый шоколадный торт, какой Касси только видела: сверкающую коричневую полусферу, украшенную большими завитками белого шоколада. Даже мама оживилась, увидев его.

– Торт, – сказала она с изумлением, – боже, Муса, я не помню, когда в последний раз ела торт.

Муса просиял:

– Это не просто торт. Это шоколадный торт а-ля Муса!

Удивительно, мама и впрямь рассмеялась.

Она сидела с прямой спиной на стуле, пила кофе и с наслаждением поедала ложечкой большущий кусок торта. Она снова заговорила, обращаясь теперь к Касси:

– Прости за эту ночь, солнышко. Я не хотела тебя напугать.

Касси так обрадовалась, что обняла ее.

– Ничего страшного. Если это не повторится.

Мама помотала головой:

– Нет, я собираюсь лечиться. На этот раз действительно собираюсь.

– О'кей…

– Ну, можно было бы немного порадоваться.

– Мама, я рада, я очень рада, честно, просто…

– Что «просто»? – мама нахмурила брови и, не поднимая опухших глаз, посмотрела в сторону. – Ты наверняка считаешь, что я ничего не буду делать?

– Нет, вовсе нет, – Касси сделала глубокий вдох и решила: «Была не была!» – Просто я сейчас работаю над своим проектом, ну, ты помнишь – «Семейные тайны», и ужасно опаздываю. Завтра уже надо сдать тезисы.

– И при чем тут мое лечение? – фыркнула мама.

– При всем, потому что мой рассказ о тебе. А если ты уедешь, я не смогу ничего написать.

Она следила за маминой реакцией. Отлично, та выглядела вполне спокойной. И Касси выпалила:

– Мне нужна только дата, дата аварии. Примерно, хватит месяца и года, остальное я сама разузнаю. Только это, мама, и больше у тебя ничего не буду спрашивать, хорошо?

Мама подвинула к себе торт. Касси на секунду испугалась, что она сейчас запустит им в икеевского Билли, но мама передвинула его ближе к Мусе и сказала:

– Отрежешь мне еще кусочек? Побольше, пожалуйста.

Затем она повернулась к Касси.

– Прежде чем ты начнешь работу над своим бог знает насколько бредовым проектом, – мама говорила медленно, делая ударение на каждом слове, – я тебе один раз, запомни, один раз кое-что расскажу. После этого я не хочу слышать ни слова об этом. Никогда. Ни от тебя, ни от…

Она грозно посмотрела на Мусу.

– Ни от кого-либо еще. Никогда.

Она воткнула ложку, как кинжал, в шоколадный торт, и ее голос сделался каким-то странным и громким:

– У меня никогда не было родителей. Кто бы ни была моя мать, она меня не хотела. Я… – Вдруг ее высокий сердитый голос куда-то пропал. За столом снова сидела несчастная птичка. – Я не оправдала надежд. Уже тогда.

Касси замерла на стуле, она настолько была удивлена, что не могла произнести ни слова. Муса сел ближе к маме и обнял ее за плечи.

– Знаю, твоя мама тебя любила.

– Да уж, конечно, – с горечью ответила мама, – она просто сразу же избавилась от меня.

Муса посмотрел на Касси, которая до сих пор сидела не моргая.

– Не это ты ожидала услышать, девочка? Тебе хотелось историю покровожаднее?

– Только не злись, – прошептал Муса, – это не помогает, никому.

Но Касси очень злилась.

Она вскочила и закричала:

– Почему ты говорила, что они погибли в аварии? И почему мы переехали в эту дыру?

– Потому что… – теперь мама говорила почти шепотом, – потому что авария – это не так страшно. И потому что я надеялась… думала…

Она глубоко вдохнула.

– От той твари, что меня родила, мне досталось две фотографии. Два снимка: на одном – какой-то непонятный круг, а на другом – вид на Вирсе, на церковь. Поэтому как же глупо, глупо…

Мама вдруг поднялась. Мелкими шажками, едва передвигая ноги, как старуха, она поплелась наверх.

Она прошла пол-лестницы, когда Касси внезапно осознала страшную правду. Снимок этой деревни. Усыновление, сорок лет назад. Стру.

К голове прилила кровь. Касси посмотрела на ложку с шоколадным а-ля Мусой и решила, что это станет ее тайной, ее семейной тайной. И никогда, никогда-никогда в жизни она никому об этом не расскажет.

– Касси Стру. Значит, так меня на самом деле зовут.

Ну, почти.

Она специально произнесла это вслух, чтобы услышать, насколько ужасно, насколько отвратительно это прозвучит.

На столе перед ней лежал лист бумаги, на котором было написано лишь одно короткое предложение: Только я знаю, как зовут мою бабушку.

Касси с отвращением рассматривала свое отражение в зеркале, пытаясь отыскать фамильные черты: «Неужели желтоватые волосы Стру раньше были рыжими?» Ее стало поташнивать.

Никто не должен был об этом узнать. Разве что Коба, она все равно ни с кем не станет это обсуждать. Хотя с другой стороны… Если бы не папаша Стру, Кобу никогда не выгнали бы из дома, возможно, она не потеряла бы ребенка.

«Нет, ей тоже не надо говорить, – с грустью решила Касси. – Как она сможет когда-нибудь полюбить меня, зная, что во мне течет кровь этого монстра?»

Чувствуя ужасную слабость, она собрала рюкзак. Муса был рядом, но Касси не могла уснуть. Она ворочалась целую ночь, думая о своей ужасной тайне. В соседней комнате плакала мама, но вместо того, чтобы пойти и успокоить ее, как бы она сделала в другой ситуации, Касси надела наушники. Впрочем, долго она так лежать не могла, потому что сквозь музыку постоянно что-то прорывалось. Она не могла просто так взять и бросить маму. И когда Касси, вздыхая, встала, чтобы пойти к ней, то вдруг услышала, как Муса поднимается по лестнице, затем из маминой комнаты раздались приглушенные голоса; они говорили долго, очень долго. После этого они спустились вниз, Муса поставил один из своих дисков. Касси слышала, что они о чем-то разговаривают, не ругаются, просто беседуют, несколько раз мама даже рассмеялась.

«Без меня», – Касси чувствовала себя странно, хорошо и одиноко одновременно.

Она открыла Ворд и набрала двадцать четвертым кеглем: Эссе «Семейные тайны».

Она на секунду задумалась, затем на экране, как будто сами собой, появились следующие слова: Один мальчик долго считал, что родители его матери погибли в автомобильной аварии. И хотя она никогда не говорила с ним об этом, он вдруг понял, что авария произошла в том городке, куда они недавно переехали.

Она изменила не только пол, но и еще несколько деталей. Папашу Стру она окрестила Янсеном, он выращивал и продавал рассаду. Отец мальчика погиб на войне, а мама работала в супермаркете.

Со временем он выяснил, что случилось на самом деле. Его мама была нежеланным ребенком Марьян Янсен, дочери пренеприятнейшего садовника. Мальчик решил, что лучше у него не будет бабушки с дедушкой, не будет родственников, чем все узнают, что он связан с этими ужасными людьми. Это стало его тайной. Его семейной тайной.

Касси распечатала страницу с текстом, сложила листок пополам и убрала в рюкзак.

Внизу она встретила Мусу. Тот сидел за кухонным столом, перед ним стоял чайник с чаем и лежали два теплых сэндвича.

– Ого, откуда они взялись?

– Из духовки. И тебе доброе утро.

– Извини, доброе утро, да. Я просто немного… отвлеклась. Просто тут так вкусно пахнет.

Поджаренный хлеб захрустел у нее в голове. Стру, стру, стру.

– Как мама?

– Все хорошо, пока спит. Сегодня придет врач, говорить о клинике.

– Уже сегодня? Я ведь не окажусь внезапно одна? – Касси встревожилась.

Муса поспешил успокоить ее:

– Не надо бояться. Это страна листов ожидания, бюрократии. Может очень долго длиться.

Поскольку велосипед ждал у школы, ее повез Муса. На аллее Борхерлан, у подъезда к дому Де Баккера, не было никаких полицейских машин, которые Касси то ли хотела, то ли боялась увидеть. Все выглядело точно так же, как обычно. Может быть, что-то случилось, что-то, что было важнее ее происшествия, и допросы вовсе не состоялись. Она мрачно думала о том, что скоро ей предстоит все узнать. Если никого из той компании не будет в школе…

Передернув плечами, она застегнула куртку.

– Закрыть окно? – спросил Муса, но она помотала головой. Холодно было не снаружи, а у нее внутри.

«Вот бы я могла все ему рассказать, – думала Касси, – все о Стру». Муса был таким искренним, таким далеким от всяческих тайн. Наверное, он бы никогда не понял, почему мама не должна об этом узнать, никогда. В конце концов, никто не знал маму так хорошо, как Касси.

Днем, не замечая даже, как приятно пригревает солнце и как красиво ее кудри развеваются на ветру, Касси ехала домой. В голове роились беспокойные мысли. Когда зазвонил телефон, она была готова к худшему. Наверняка это Эдвин, разъяренный и жаждущий мести. Или Стру, вне себя от того, что теперь она действительно обрела определенную репутацию. Он ведь так и знал! Или Муса, который скажет, что с мамой случилось что-то страшное.

– Алло.

– Кассандра, это Тео Фейнстра.

Касси онемела от неожиданности. Фейнстра. Тео Фейнстра.

– Касси, ты здесь?

– Да-да, здесь. Только… я на велосипеде…

– Ты можешь говорить? Или мне позвонить попозже?

– Нет, все нормально, могу.

– Хорошо. Я… я звоню, чтобы сообщить: я прочитал, о чем будет твое эссе.

Надо же, как быстро! Гораздо быстрее, чем она рассчитывала.

– И как? Мое эссе попадет в сборник?

– Разумеется, я не один принимаю решение. Но идея отличная, есть потенциал, уверен, остальные тоже так решат. Вот только…

– Да?

– Я все думаю… может, главному герою все же стоит рассказать матери о своем открытии? Что скажешь?

– Нет, однозначно нет, – Касси была решительно несогласна, – я же написала, что он хочет уберечь свою мать от позора.

– От какого именно позора?

– Ну, что ее родные – такие ужасные люди.

В телефоне стало тихо.

– Да, действительно, это неприятно, но…

– Что? – произнесла Касси с более вызывающей интонацией, чем того хотела.

– Ведь бабушка этого мальчика стала жертвой в руках тех ужасных людей? Получается, сама она была совсем другой? Она не хотела жить по их бесчеловечным законам.

«А ведь правда, – подумала она. – Но все же…»

– Нет, – твердо ответила Касси. – Это разрушит их жизнь.

– Их?

– Жизнь мальчика и его мамы.

«Вот чертовщина! Что он меня пытает?»

– Да, возможно, ты права. Но с другой стороны… не знать, откуда ты, почему родители тебя бросили – это очень тяжело. Для многих это большая проблема.

– Лучше его маме ничего не знать. Она привыкла так жить.

– Как скажешь… Во всяком случае, твой рассказ от этого не станет хуже, будет более правдоподобным. Но ты – автор, ты решаешь.

– Вот именно, – раздраженно ответила она.

Всю дорогу до дома она повторяла: «Я автор, я решаю».

Это ее история, ее тайна. И случай с таблетками, он никак не связан с удочерением мамы, все из-за Ханса. Или, может быть, из-за нее самой, потому что ее долго не было дома. Но она больше не будет так делать.

Однако Касси не смогла легко избавиться от сомнений, которые посеял Фейнстра. Ей вдруг ужасно захотелось к Обе. Она притормозила, снова достала телефон и позвонила домой. Ответил Муса.

– Привет, Муса, как там моя мама?

– Все отлично. Хорошо сидит в саду, немного сплетается со стариком Манделой.

– Что вы делаете?!

– Сплетаемся. Ну, знаешь, маленько разговариваем.

– А, сплетничаете! – она засмеялась. – Я уж подумала… ладно, неважно. Ничего, если мы сегодня чуть позже поужинаем? Хочу заехать к Кобе.

Она практически услышала, как он раздумывает.

– И все же, пожалуйста, в полседьмого дома, – сказал он наконец. – Знаю, я не папа, но надо много поговорить. О врач и клиника. О таинственная дама Коба. О мама любит Касси и наоборот. О расследование полиции.

У Касси немного закружилась голова.

– Они опять заходили?

– Нет, звонили.

– И что сказали?

– Скоро расскажу, Касси. Полседьмого.

Аргус уже поджидал ее у ворот. Он бежал рядом с ней рысью, потому что Касси буквально помчалась к дому. Следовало много рассказать, а времени было совсем мало.

Коба чистила козий сарай, она как раз вывезла наружу тачку с соломой и пометом. Касси остановилась возле нее и, пытаясь отдышаться, поздоровалась.

– Милая, ты что, так быстро ехала? Ничего не случилось?

– Случилось.

Черт, почему у нее дрожит голос?

Коба обняла ее за плечи. От нее сильно пахло козами.

– Давай-ка пойдем в дом. Или ты хочешь посидеть в саду? Чайник поставить?

Касси помотала головой:

– Я совсем ненадолго.

– Хорошо, тогда посидим на крыльце, – она откатила тачку и села на третью ступеньку.

Устроившись рядом с ней на мраморной лестнице, Касси взахлеб начала рассказывать:

– Мама наглоталась таблеток, Муса приехал, а мне до сих пор страшно, а полиция начала расследование, но я не знаю, говорили они с теми или нет, а еще она сказала, что аварии не было, ее отдали на удочерение, а я…

Коба остановила ее:

– Так, погоди, я ни слова не понимаю. Не все сразу, пожалуйста.

Касси сделала глубокий вдох и рассказала заново. Коба внимательно ее слушала, почти не задавая вопросов.

– Это все? – спросила она наконец.

Касси в изнеможении кивнула. «А еще я внучка папаши Стру, но об этом я никому не скажу».

– Еще хочу у вас кое-что спросить.

У вас. Это вы выглядело довольно неестественным. Коба посмотрела на часы.

– У нас еще три минуты, вперед.

– Хорошо… А эта Марьян, какая она была?

Коба с недоумением посмотрела на Касси.

– Марьян Стру? Пф, да… Кажется, не особо смышленая, но славная. Мы с ней виделись только на официальных мероприятиях наших отцов. Она занималась гимнастикой и народными танцами, больше я и не знаю о ней ничего. А что такое?

Касси пожала плечами:

– Да просто. А Эд? Что случилось с ним?

Коба помедлила.

– Эд больше не объявлялся. Через несколько лет я прочитала в газете, что он погиб в Андах во время восхождения.

Она взяла пучок соломы и стала очищать свои грязные резиновые сапоги так тщательно, словно от этого зависела ее жизнь.

– Тетушки до сих пор живут в том доме?

– Обе умерли, – сказала Коба, не отрываясь от своего занятия.

– А тот дом?

– Достался мне по наследству, но у меня не было денег, чтобы рассчитаться с их долгами, поэтому теперь дом ничей, там никто не живет. Через десять лет он перейдет государству, и его смогут продать.

– Грустно.

– Да, – Коба легонько пожала плечами. – Действительно, очень грустно. Но речь идет об очень больших деньгах, почти пятнадцать тысяч евро, понятия не имею, где мне столько взять. Да и кроме всего прочего, я очень долго не хотела связываться с этим домом.

– А теперь хотите?

Она задумчиво кивнула:

– Да, я бы хотела как-нибудь на него взглянуть. Чтобы закончить эту историю, понимаешь? Самые глубокие раны начали потихоньку заживать.

Касси разглядывала руки Кобы, ее кудрявые волосы, перепачканные штаны. Она вдруг поняла, что не хочет никуда уходить. Никуда. Никогда.

И тут она выпалила:

– Можно я поживу здесь пару недель?

Коба оторопела и прекратила вытирать сапоги.

– Здесь? У меня?

Касси кивнула:

– Если мама ляжет в клинику. Иначе я останусь дома совсем одна.

– А как же Муса?

– Он не может быть здесь вечно. Его ждут в волонтерской службе, он там работает, а еще иногда он подменяет консьержа в средней школе. Многие на него рассчитывают.

Коба опустила голову и уставилась на свои сапоги. Стоило Касси подумать: «Я ей не нужна, ей я тоже не нужна», – как Коба подняла голову. В глазах у нее стояли слезы.

– Милая, это чудесная мысль. Такое чувство, будто моя маленькая девочка… – Она покачала головой и смахнула слезу со щеки. – Забудь, я просто глупая старуха. Пожалуйста, переезжай ко мне и живи сколько хочешь.

Касси давно было пора ехать домой. Они вместе дошли до ворот.

– В тот раз, когда я была в мастерской наверху, – неожиданно сказала Коба. – Ты тогда стояла на лестнице. Ты как-то меня позвала. Как?

Касси покраснела.

– Не помню. Наверное, мефрау.

Коба помотала головой:

– Нет, прозвучало как-то иначе.

Она казалась какой-то разочарованной. По дороге она срывала увядшие цветы, один раз показала Касси на золотистую жабу, которая пряталась в траве у дорожки. Коба держала большие ворота открытыми, но Касси все медлила.

– Мне казалось, что мефрау – это странно, – вдруг сказала Касси, смущенно опустив глаза, – а Коба… так не принято обращаться. Вы ведь старше.

– И?

Вздох. Деваться было некуда.

– И тогда я сказала Оба.

– Оба… – женщина посмотрела перед собой и повторила, усмехнувшись: – Оба. Я так и поняла, но думала, мне послышалось.

Она взяла Касси за руку и посмотрела на нее почти умоляюще:

– Пожалуйста, девочка, называй меня так. Давай я буду твоей Обой? Таким… совсем другим человеком. А не той… страшной одинокой теткой, которая угрожает ружьем упавшим девочкам.

Они дружно рассмеялись.

– Касси и Оба, – повторила Касси уже за воротами. Звучало славно, ощущалось тоже хорошо.

Ей было удивительно, как можно так быстро выстроить с кем-то такую прочную связь. Эту мысль сразу же сменила другая: «Марьян Стру я бы никогда не смогла так доверять».

На теннисном корте Де Баккеров кто-то играл. Касси услышала издалека: тух-тух, тух-тух. Радостные возгласы. Она взглянула на дорогу, ведущую в город, но не заметила ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Пожилая пара выгуливала собаку, вдалеке небольшая компания детишек каталась на велосипедах. Лучи вечернего солнца падали сквозь кроны деревьев на асфальт, рисуя золотые узоры, и светили ей прямо в лицо, когда она ехала по Клавервех.

«Если бы я не пошла в полицию, то могла бы просто забыть про ту субботу, когда была гроза.

Если бы я не придумала "Семейные тайны", то не узнала бы о Стру.

Если бы у мамы просто были родители… Если бы мы не переехали…

Если… Если бы да кабы, то во рту росли б грибы, – так все время говорил Хуго».

Вечер стоял чудесный. На улице повсюду сидели люди. В такую погоду в районе Клавервелд все занимались барбекю. Над большинством садов клубился плотный белый дым, все было как надо, и все жители пребывали в наилучшем расположении духа. Почти все здоровались с Касси.

«Еще чуть-чуть, и они всё узнают, – подумала она. – Интересно, они продолжат здороваться или будут молча отворачиваться, увидев меня?»

Может быть, все будет в порядке. Ведь они с мамой тоже были другими. Без отца, без машины, мама без работы, и тем не менее все к ним хорошо отнеслись. Касси увидела вдалеке среди сверкающих после еженедельной субботней мойки машин старенький припаркованный «пежо». Вот что еще было другим: Муса! Пожалуй, он был единственным темнокожим на всю округу. И что скажут люди, когда узнают, что она живет в доме у ведьмы? Касси вздохнула. Да, нормальными они точно не были. Нормально здесь – это папа, мама и двое детей, поставить надувной бассейн и сушить белье в саду, завести собачку или кошечку. И никакой крапивы во дворе, разумеется, никаких колючек, а пластиковые стулья под чистым круглым зонтом.

У них в саду красовался какой-то новый столик, вокруг него стояли три стула из кухни. Крапива и колючки исчезли. Газон был пострижен. А вдоль тропинки появились… розовые и красные цветы!

– Что здесь произошло?

Муса с мамой стояли рядом и сияли.

– Мы съездили в «Товары для сада», мы с Манделой, – с гордостью сказала мама. Она постучала по пластиковому столу. – Смотри, теперь мы сможем ужинать на улице. Как у всех тут принято.

– А трава? Вы что, купили газонокосилку?

– Нет, одолжили у соседа Пита, – Муса показал пальцем на заборчик справа.

Касси поразилась:

– У Пита? Вы знакомы?

– Теперь да.

Мама весело похлопала Мусу по спине:

– Мандела так легко со всеми общается. Немного напоминает меня: со всеми находит общий язык, не стесняется. Он мне нравится.

Она подошла к одному из шезлонгов и наклонилась за полупустым бокалом вина, который стоял на полу.

– Давай, пора ужинать. На улице. Мы с Мусой готовили вместе.

– Она смотрели, я готовили, – усмехнулся Муса. Он увидел, как она залпом опустошила бокал, но ничего не сказал. Касси непонимающе взглянула на него. Неужели мама опять пила? И он решил, что это нормально? За ужином на столе снова появилась бутылка вина, а с ней – еще один бокал. Муса собственноручно наполнил два бокала и поднял свой:

– За Линехан!

Мама рассмеялась и тоже сказала:

– За Линехан!

Касси почувствовала себя лишней.

– Что такое Линехан?

– Это женщина, которая придумала программу, которую я буду проходить, – ответила мама. – Там будет прекрасно, дорогая. Это именно то, чего я всегда хотела. Секундочку…

Она поднялась, зашла в дом и вернулась с флаером. Стоя рядом со столом, она начала читать торжественным тоном:

– Вы научитесь находиться в моменте. Вы научитесь находить баланс между душой и разумом. Вы научитесь защищать свои границы, делиться своим мнением и своими желаниями, не нарушая границ других людей. Вы научитесь узнавать и называть эмоции. Вы научитесь вести здоровый образ жизни, меньше пить и быть менее эмоционально уязвимыми. Вы научитесь переживать кризисы, в том числе с помощью упражнений на концентрацию и расслабление. И все это в прекрасном месте с сауной и фитнес-центром.

Она поклонилась и села на стул.

– В общем, солнышко, твоя мама поедет в шикарный отпуск и вернется другой женщиной, слегка обновленной и знающей себе цену.

– Звучит хорошо.

Вздох.

– А по тебе, если честно, так не скажешь. Что такое? Чего ты такая бука?

Касси пожала плечами.

– Кстати, а что сказала полиция? – тихо спросила она.

Мама на секунду замерла. Она ничего не сказала, у нее вдруг задрожали губы. Внезапно она схватила свой бокал и выплеснула содержимое на землю.

– Прости, солнце, – вздохнула она. – Знаю, я отвратительная мать. Меня это тоже бесит, правда.

Трясущимися руками она опять налила себе вина.

– А клиника, это ведь все ради тебя. Ты это и так знаешь, черт возьми.

Последняя фраза прозвучала громко и отчетливо. Касси посмотрела по сторонам: за ними уже вполне могли наблюдать любопытные соседи.

Муса поднял руки в примирительном жесте:

– Дамы, не ссоримся. Сначала ужин, потом дальше разговаривать. В доме – с кофе и последний кусочек шоколадного торта а-ля Муса.

– Это пока что мой дом, Мандела, – сердито произнесла мама. – Знаешь, можешь на голову себе этот торт намазать, мне пофиг. Я сыта по горло.

С этими словами она направилась в дом.

Вечер вышел так себе. Мама погрузилась в молчание, которое, как Касси по опыту знала, запросто могло перейти в крики и швыряние вещами. Она угрюмо смотрела какое-то шумное телешоу, Муса сидел за столом и что-то писал. Касси легла в кровать в девять часов, но что бы она ни делала, чтобы заснуть – считала овец, представляла себя на уютном диване у Обы, теребила мочку уха (она привыкла к этому с детства), – ничего не помогало. У нее было слишком много вопросов.

Касси поняла, что все же смогла заснуть, потому что около двенадцати она в тревоге очнулась от своего беспокойного сна. Ей послышалось или мама плачет?

Касси села на кровати и стала прислушиваться. И правда, сдавленные звуки и возгласы звучали то сердито, то расстроенно, временами слышался голос Мусы: убаюкивающий, успокаивающий, иногда почти строгий.

Она поднялась с кровати и тихонько прокралась к лестнице.

– …Оба, – мама захлебывалась слезами, – Оба – что это за имя такое? Звучит, как будто сопливый младенец пытается сказать «баба».

Касси почувствовала, как к щекам у нее приливает кровь.

«Я тебе больше никогда ничего не расскажу, дядя, никогда».

– Я оказалась не нужна своей матери, не нужна Хансу, не нужна собственной дочери. Вот увидишь…

Что мама сказала дальше, Касси не расслышала, как и то, что ответил Муса. Но ждать, пока мама снова повысит голос, долго не пришлось.

– Ну уж нет, менейер Мандела, только не в мою смену. Ты мне здорово помог, но пока что это моя дочь. И если уж кто-то будет допрашивать нашу злую колдунью, то это буду я. Есть ее номер? Хочу позвонить и договориться о встрече. А? Да мне плевать, ну проснется она, и что?

Касси вдруг почувствовала слабость. Ей хотелось разрыдаться, но внутри было так пусто, как будто все слезы высохли, исчезли.

«Знаешь, мама, можешь хоть завтра ложиться в клинику, – с горечью подумала она. – Чем раньше, тем лучше».

В воскресенье, прежде чем спуститься вниз, она позвонила Обе.

– Да, конечно, завтра заходите, – ответила Коба, немного удивившись такой спешке. – Давайте примерно в половине четвертого, попьем вместе чаю.

Около одиннадцати на лестнице появилась мама, ненакрашенная, с мешками под глазами, и первым делом сказала:

– Я хочу поговорить с этой теткой, и как можно скорее.

Касси застыла с тостом в руках.

– С этой теткой?

– Ой-ой-ой, какие мы нежные. С этой дамой, так лучше? С твоей любимой Обой.

Она произнесла имя нарочито громко и слегка с издевкой. Стиснув зубы, Касси сосчитала до десяти, а затем и до двадцати. Потом просто ответила:

– Если хочешь, можем сегодня к ней съездить.

Мама плюхнулась на стул и глубоко вздохнула:

– Прости, милая, прости меня. Я просто невыносима, да?

Муса налил ей кофе и подвинул тарелку с подрумянившимся сэндвичем. Казалось, что он хочет ей что-то объяснить. Она покачала головой:

– Не могу, слишком рано.

– Тут дело не в могу, а в хочу.

– Ладно, – она сделала глубокий вдох, выдохнула и посмотрела на Касси: – Ты вообще меня любишь?

Касси с недоумением подняла взгляд:

– Что за бред? Почему ты спрашиваешь?

Мама взглянула на Мусу, однако тот был занят своим завтраком.

– Потому что… Просто, хочу знать. Иногда я… сомневаюсь.

– А ты меня любишь? – резко ответила Касси вопросом на вопрос.

Мама склонила голову.

– Больше всех на свете.

Касси вздохнула.

– Ну, и я тебя люблю. Разумеется, люблю, ты все-таки моя мама… – Она сделала паузу. – Но с тобой не всегда легко.

– Знаю, знаю… Хотела бы я быть другой. Но я буду над этим работать, на этот раз серьезно, обещаю.

На бутерброд упала слеза, потом еще одна. Касси наблюдала за тем, как капли оставались на масле; где масла не было – они впитывались в ржаной хлеб. Она взяла мамину руку и поцеловала ее.

– Не плачь, мама. Я правда очень сильно тебя люблю. Мир?

– Мир, – ответила та и засмеялась сквозь слезы.

– Кстати, как мы поедем к твоей чудесной подруге? – спросила мама. Она старалась выглядеть беспечной, но Касси видела, что она нервничает.

– Можем пройтись пешком, здесь недалеко. Или садись ко мне на багажник.

– Могу подвезти дам, – предложил Муса.

– А потом пойти с нами в дом, – ответила мама. – Ну уж нет, Мандела, мы сами дойдем. Хоть перекурю по дороге. Наверняка в доме у этой утонченной бабули-травницы такое не дозволено.

– Ты же не будешь хамить ей и вызывающе себя вести, да? Пожалуйста.

– Детка, да какого же ты мнения обо мне? – мама вдруг повысила голос и тут же захохотала. Она потрепала Касси по волосам, успокоив ее: – Я просто шучу. С этой минуты обещаю вести себя прилично, честное слово.

Касси нравилось идти вместе с мамой по Клавервех. Она вспомнила, как неоднократно видела здесь мам с детьми на велосипедах и завидовала им. Некоторые распевали вместе песенки, кто-то то и дело останавливался, чтобы сорвать и добавить в букет очередной цветок. Они с мамой никогда не занимались ничем подобным – до сегодняшнего дня.

– Держи, – она сорвала голубой цветок и протянула маме. – Красивый, правда? Такой голубой, прямо как ясное небо в хорошую погоду. Только не знаю, как они называются.

– Обычно их называют голубыми одуванчиками, – улыбнулась мама. – Забавно, такие пушинки посередине. Если они тебе так нравятся, можем попросить Мусу посадить парочку у нас в саду.

– Подожди, сейчас увидишь сад Обы, – весело сказала Касси. Она уже давно достала ключ и крутила его на пальце.

– Скоро ты не захочешь возвращаться домой, – ответила мама.

Ее лицо вдруг стало каменным. Она запустила руку в карман джинсов и достала сигарету. Не останавливаясь, стала щелкать зажигалкой. Один раз, потом еще и еще, потому что огонек без конца гас.

– Конечно, захочу, что это еще тебе в голову пришло?

Сигарета наконец зажглась, и Моник глубоко затянулась.

– Ой, посмотрим, солнышко, – задумчиво сказала она.

Остаток пути они шли молча.

Оба стояла на крыльце, как раз на том месте, где была сделана фотография ее родителей. Вместо бесформенных штанов и свитера, которые она обычно носила, сегодня она надела строгий костюм бледно-фиолетового цвета в мелкую клетку, а под него – светло-серую блузку. Седые вихры были убраны (не без труда, подумала Касси) в нечто, что можно было назвать дамской прической.

– Она сегодня выглядит не как обычно, – прошептала она маме на ухо. – Для тебя нарядилась.

– И правильно, – холодно ответила мама, – я ей не кто-нибудь там, хоть у меня и нет такого дома.

Оба накрыла стол в беседке. Пока они обходили дом, она рассказывала о козах, бабочках и своем садике, но мама почти никак не реагировала. Она молча шла рядом с Обой и внимательно, даже слегка с опаской, оглядывалась по сторонам. На столе лежала скатерть с вышивкой, и по всей видимости, Коба достала свой лучший чайный сервиз. В серебряной мисочке лежали кубики сахара, на блюдечке – ломтики лимона.

Малина тоже стояла на столе, в той же посуде, как в прошлый раз.

– Можно мне покачаться?

– Не надо дурачиться, – сказала мама, а Оба лишь улыбнулась и ответила:

– Конечно, это же твои качели.

Касси было странно видеть, как мама и Оба сидят вместе под розовыми кустами.

– Сахар?

– Мм… Нет, спасибо.

Мама пила чай! Знала бы Оба, насколько это было необычно.

– Как вы, привыкли уже немного? Наверняка пришлось непросто: из города – и в такую деревню.

– Да нет, все в порядке. С Касси тоже, – преувеличенно бодро ответила мама. – Тот случай с мальчиками… такое где угодно может случиться.

– Само собой, – задумчиво произнесла Оба.

– Слышу, вы считаете иначе.

Это прозвучало довольно резко.

«Прошу тебя, – мысленно взмолилась Касси, сидя на качелях, – не надо ругаться, мама, пожалуйста. Возьми себя в руки».

– Нет, Моник, я полностью согласна с вами, – сказала Оба. – Ужасно, но это могло случиться где угодно.

Мама живо кивнула.

– Я до сих пор думаю… а если бы я не притащила ее в эту дыру, что бы изменилось? Если бы она была здесь счастлива, если бы это она решила сюда переехать… Она ненавидит это место, я прекрасно знаю. Мне от этого больно, но что я могу поделать? Мы ждали наш дом три года, целых три года, впрочем, в Лейдене ждали бы семь. И получили бы маленькую квартирку.

– Вы бы тоже хотели вернуться?

Мама пожала плечами:

– Дом этот ничего. И природа здесь мне нравится. И денег тут мы меньше тратим, потому что тут нехрен… простите, нечего делать. Вот только…

– Только?

– Это долгая история. И неинтересная. Скажем так. – Голос вдруг оборвался. Касси навострила уши. С трудом подбирая слова, мама сказала: – Я представляла, что все будет по-другому.

– Да? – односложно сказала Оба.

– Да, – мама вдруг засмеялась. – Глупо, конечно, но я себе нафантазировала этакую сказку о Золушке. Она ведь знала, что поедет на бал. В жизни с тем принцем не разговаривала, но знала: все случится именно там. Поэтому сделала все, чтобы оказаться на балу.

Качели тихонько поскрипывали. Внимательно прислушиваясь, Касси замедлила их ход и совсем остановилась.

– Ну, – слышала она мамин голос, – я думала примерно так же. Мне казалось, если я буду здесь, все изменится. Все встанет на свои места, я перестану себя так дерьмово чувствовать. Прямо как Золушка, когда она встретила того парня. Но как только я оказалась на своем балу…

Она замолчала.

– Да? – снова спросила Оба.

– С тем же успехом я могла бы быть одной из тех мышей. Зверьком, которого никто не ждал, – договорила мама сердито, мрачно и грустно одновременно.

– Может, настоящий бал начнется позже?

Мама тряхнула головой.

– Нет, – твердо сказала она. – Все закончилось. Не будет больше никакого бала. Мне трудно объяснить, просто так и есть.

Солнце спряталось за большими облаками. Касси вдруг стало немного холодно.

– И что теперь? – спросила Оба.

Мама откинула назад свои светлые волосы и наигранно засмеялась:

– Понятия не имею. Переключиться на что-нибудь. Продолжить дышать. Полечиться пару недель. Или у вас есть вариант получше?

– Может, нам, людям, стоит чаще брать дело в свои руки, – задумчиво ответила Оба. – Не ждать, когда где-нибудь начнется бал, а самим развешивать гирлянды. Радоваться тому, что у нас есть, тому, что мы имеем.

Она на секунду положила ладонь собеседнице на руку.

– Когда-то я думала, что моя жизнь больше не заиграет красками. И вдруг оказалось, что гирлянды все же остались. Может, если хорошенько поискать.

– Гирлянды – это, скорее, для детского утренника, – равнодушно ответила мама. И обратилась к Касси: – Пойдем, солнышко, нам уже пора.

B понедельник, как только зашла в школу, она все поняла.

Точнее, нет, даже раньше – когда ставила велосипед на парковку. Все замолкали, завидев ее издали. Она чувствовала на себе взгляды, но стоило ей посмотреть по сторонам – все отводили глаза. А в коридоре, где в половине девятого протолкнуться было труднее, чем на лейденском рынке в субботний день, все расступались, как будто она передвигалась в большом воздушном шаре.

Манон подтвердила то, что Касси с ужасом и сама осознавала: все всё знали.

– Это правда? Ну, про Тима, Флориса и Эдвина?

– Да, – коротко ответила Касси, вешая куртку на крючок.

– Они что, правда.

– Приставали, – она взяла сумку и направилась к кабинету математики. – И я написала заявление в полицию.

– Ужасно. Что за мерзкие ублюдки!

Касси пожала плечами и прошла на свое место.

– Ничего, переживу, – сказала она и, чтобы не выглядеть чересчур грубой, попыталась улыбнуться, но у нее получилась какая-то странная гримаса. – А что они рассказали?

– То, что они пытались тебя… заставить кое-что делать. И что ты… убежала совсем голая.

– Только сверху, – уточнила Касси, но тут же поняла, что эта деталь не имеет никакого значения. Для Манон, может, имеет, но не для остальных. Все будут сочинять собственные версии происшедшего.

– Полицейские говорили с ними в субботу, – устало добавила Касси.

– Знаю. Но они ничего не могут им сделать.

– Кто это сказал? Эдвин, небось?

– И двое других тоже. Потому что нет свидетелей. Как они сказали, твое слово против их. А еще отец Эдвина…

– Хозяин Вирсе, – закончила Касси, скривившись. – Что ж, это мы еще посмотрим.

Постепенно класс наполнялся, зашел учитель. Не дойдя до своего стола, он подошел к Касси и по-дружески ей кивнул.

– Фейнстра хочет поговорить с тобой на перемене, – шепнул он. – Он будет в кабинете директора.

В классе вдруг стало тихо. Касси чувствовала, что все одноклассники разом напрягли зрение и слух.

– Хорошо, – ответила она как ни в чем не бывало.

Фейнстра сидел за большим директорским столом. Перед ним черной горой высился его портфель. Учитель едва был виден из-за него. Не поздоровавшись с Касси, он сразу перешел к делу.

– Они всё знают, – произнес он и развел руками. – Не представляю откуда, но они знают, и боюсь, этот поток слухов невозможно остановить. Все трое явились в школу, подозреваю, посоветовавшись с адвокатом.

Он отодвинул гору в сторону и обеспокоенно посмотрел Касси в глаза:

– Кассандра, если для тебя это чересчур… Мы можем организовать для тебя отдельную сдачу экзаменов, в другом месте. Например, в колледже Хейнсия.

– Нет, не хочу скрываться, я останусь.

– Очень храбро с твоей стороны.

– Я могу идти?

– Нет, подожди секунду, – он на мгновение замешкался, а затем спросил: – Ты подумала о том, что я предложил тебе тогда по телефону? Насчет «Семейных тайн»?

– Да, но… пока не знаю.

– Понимаю, понимаю… Кроме того, история ведь может быть выдуманной.

Увидев недоумевающий взгляд Касси, он пояснил:

– Ты можешь написать одно, а в реальности решить по-другому.

Она кивнула без особого энтузиазма:

– Я подумаю. Просто не сейчас.

– Понимаю, понимаю, – повторил Фейнстра и, когда она уже поднялась и направилась к выходу, снова остановил ее:

– Ах да, Кассандра…

Она раздраженно повернулась. Ну что еще?

– Я звонил в полицию. Я буду свидетельствовать в твою пользу. Конечно, если ты не против. В конце концов, я видел, как тебе было плохо тогда. Разумеется, это не прямое доказательство, но вдруг это немного поможет. Эти…

Он посмотрел на черную гору и нахмурил брови.

– Я не могу позволить, чтобы тебя считали лгуньей.

Касси устало кивнула:

– Да, спасибо. Скорее всего, это немного поможет.

«А теперь я должна благодарно улыбнуться», – подумала она, но не улыбнулась.

Когда она сидела на площади перед школой и обедала, позвонил Муса. Сказал, что ему срочно нужно в Лейден, но в среду он вернется. Не забывай о пальце. Будь храброй, не теряй надежды. «Ну да, конечно», – подумала она, чувствуя себя опустошенной. И пожелала ему хорошей поездки в Лейден.

Дома мама ждала ее из школы стоя в дверях.

– Ни за что не угадаешь, кто звонил! – воскликнула она возбужденно, как только Касси поставила велосипед в гараж.

– Хуго?

– Нет, ты что. Боже упаси.

– Фейнстра? Муса?

Моник вздохнула:

– Холодно, очень холодно.

– Государственная лотерея, – сказала Касси слегка раздраженно, швыряя сумку на кухонный стол. – Ты сорвала джек-пот, и завтра мы переезжаем на тропический остров.

– Ха. Ха. Ха. Ладно, расскажу: звонил папаша Де Баккер.

Касси опешила:

– Этот козел? Что ему надо?

– Сказал, что хочет с нами поговорить. И что это не телефонный разговор.

– Ага, и поэтому он позвонил по телефону, – фыркнула Касси.

– Позвонил, чтобы назначить встречу.

– И что ты ответила? Чтобы он катился на все четыре стороны?

– Нет, что завтра вечером у него будет десять минут, чтобы высказаться. И что он должен свалить, пока не начались «Хорошие времена, плохие времена»[16].

– Ты правда так сказала?

– Да. А что такое, почему ты на меня так смотришь? Я опять сделала что-то не так?

Касси поплелась к холодильнику и вынула апельсиновый сок.

– Я просто не хочу, чтобы этот человек находился в моем доме, – обессиленно сказала она.

– В твоем доме? Я вообще-то тоже здесь живу.

Касси достала из шкафа стакан и, взяв в одну руку его, а в другую – коробку сока, пошла к лестнице наверх, но мама остановила ее:

– Милая, мне очень жаль. Что случилось?

– Ты ничего не понимаешь, – ответила Касси со слезами на глазах. – Этот урод уже достаточно меня разглядел. Нельзя, чтобы он знал, как мы тут живем. Я хочу, чтобы наш дом остался нашим.

Она поднялась к себе и закрыла дверь. Прошло совсем немного времени, прежде чем дверь снова открылась.

– Ладно, извини, наверное, просто надо было ответить ему нет. Давай позвоню и все отменю? Как ты скажешь.

Касси молча смотрела в темный монитор компьютера.

– Или могу сказать, чтобы он не заходил дальше сада.

– Да, супер, – вздохнула Касси, – давай пригласим соседей полюбоваться на это шоу.

– Не бесплатно, разумеется, – пошутила мама. – Два евро за стоячее место.

– А папаша Де Баккер, он уляжется на старом шезлонге?

– Ну уж нет, пускай постоит.

Они засмеялись. Мама обняла Касси за плечи:

– Он придет не для того, чтобы рассматривать наши вещи. Или ты думаешь, что он из журнала а-ля «Дом и интерьер»?

Касси фыркнула:

– Ты хотела сказать, из икеевского каталога.

– Неважно. Ты же не знаешь, чего он хочет, может, просто хочет извиниться. Сказать, что его сын сволочь. Ведь не обязательно, что он такой же.

– Ага, держи карман шире.

– Мы потерпим, ладно? Да и что такое десять минут? Можем закрыть шторы и выключить свет, чтобы он ничего не увидел. Или завязать глаза, так даже лучше.

Мама захихикала, представив себе эту картину. Она поднялась и потянулась.

– Солнце, я вниз, думаю выпить бокальчик вина. Спустишься ко мне?

– Да, сейчас.

Как только мама спустилась по лестнице, Касси набрала номер Хуго.

– Понимаю, почему ты не прыгаешь от радости, – сказал он задумчиво, – но разве тебе совсем не любопытно, что он собирается сказать? Кто знает, может, ты что-то выиграешь от его визита…

Он помолчал секунду, затем спросил:

– У тебя, случайно, нет отдельного записывающего устройства, которые обычно используют на совещаниях?

– Диктофона? Есть, у всех членов редколлегии есть такой. Мы пользуемся ими, когда берем интервью.

– Отлично! Ты умеешь с ним обращаться?

– В смысле?

– Извини, иногда забываю, что ваше поколение такое продвинутое, я не очень в ладах с техникой. Хорошо, в общем, положи его куда-нибудь и запиши весь разговор. Дополнительный плюс: скорее всего, Моник будет аккуратнее подбирать выражения, если все будет записано. Касси, обязательно вдолби ей это в голову. Что этот разговор может быть очень полезен, но запись не должна вся состоять из оскорблений и ругани.

Мама полностью поддержала идею с диктофоном.

– Мы выведем его на чистую воду, – воинственно сказала она. – Его и его поганого сынка.

Тем вечером они опробовали диктофон. Не только как начать запись, но и то, насколько чувствителен микрофон, будет ли что-то слышно, если спрятать устройство в карман. Все работало хорошо, пленки должно было хватить на два часа записи.

Они сидели за столом как настоящие заговорщики.

– Мы выведем его на чистую воду, солнце, – все повторяла мама. – Они получат по заслугам.

Следующим вечером, ровно в семь, возле дома остановился черный «БМВ». Из него вышел мужчина в клетчатых брюках и ослепительно-белой рубашке поло и уверенно направился к двери.

– Боже, ну и пижон, – усмехнулась мама. Они стояли у окна в ее спальне, плечом к плечу. Касси в сотый раз проверила карман: диктофон был на месте.

Раздался звонок в дверь.

– Пойдем, – уверенно сказала мама. – Не заставим этого козла долго ждать. Быстренько разделаемся с ним и все.

Пока она открывала дверь, Касси села на диван и дрожащим указательным пальцем нажала кнопку «включить». Лампочка на диктофоне послушно замигала.

Де Баккер вошел в комнату, окутанный облаком аромата лосьона после бритья. Мама начала демонстративно кашлять.

– Бог ты мой, – она пыталась отдышаться и, разгоняя рукой воздух вокруг, пошла к окну, чтобы открыть его пошире. – Очевидно, комары и мошки вам не страшны. Господи, да вы ходячая приманка для ос.

– Судя по вашему приветствию, вы совершенно не настроены на цивилизованную беседу, – произнес Де Баккер невозмутимо. Говорил он правильно, но в речи его все равно отчетливо слышались особенности местного диалекта.

– В первую очередь, я не настроена задохнуться от вашего благоухания, – холодно парировала мама. – Садитесь, пожалуйста. Уверена, вы знаете – это моя дочь Касси. Наверняка вам приходилось слышать ее имя. Выпьете что-нибудь?

– Я здесь не для того, чтобы непринужденно с вами чаевничать.

– В этом я с вами солидарна, – ответила мама. – Поведайте нам, зачем же вы тогда здесь?

Де Баккер откашлялся.

– Вся эта ситуация, ситуация, в которой вдруг оказались наши семьи, она… неприятная. Чрез-вы-чай-но неприятная. Ваша дочь подавлена, я понимаю, я сожалею, но не лучше ли будет – как раз поэтому, – если мы не станем давать ход этой злополучной истории? Судебное разбирательство – это всегда такая нервотрепка… Все будут это мусолить, в газетах обязательно напишут… Неужели она заслуживает такого отношения? Да и мой Эдвин… Возможно, вы понимаете, как это отразится на его будущем, на его добром имени…

– На его имени! – вспыхнула было мама, но, поймав на себе строгий взгляд Касси, осеклась. И прибавила: – Об этом ваш сын должен был подумать до того, как стал домогаться моей дочери.

– Домогаться, домогаться… Не слишком ли это громкое слово? Я бы, скорее, назвал случившееся неудачной шуткой. Откуда Эдвин мог знать, что ваша дочь отреагирует так… по-детски?

У мамы побелели костяшки пальцев. Касси видела, как она, стиснув кулаки, вонзила длинные ногти себе в кожу, чтобы не сорваться.

– То есть вы не отрицаете, что произошло что-то в этом роде? – в голосе у нее был лед, огромные осколки льда с острыми краями.

– Нет, что вы, конечно, не отрицаю, – Де Баккер не заметил угрозу в голосе. – Вовсе нет. Я читал показания вашей дочери, и честно говоря, все сходится с тем, что мне рассказал Эдвин. Но доводить это до суда, со всеми вытекающими из этого последствиями… Подростки, что с них…

Он нахмурился, посмотрел вниз, смахнул невидимую пылинку с брючины, снова поднял глаза, посмотрел на маму, затем – на Касси, обвел взглядом комнату и вернулся к маме.

– Что вы скажете, если я предложу вам сделку? С моей стороны – возмещение морального ущерба, компенсация. Будьте уверены, мы проведем серьезную работу с Эдвином, лишим его всех привилегий, и такого больше не повторится. Если сейчас мы с вами договоримся, что… – он еще раз оглядел комнату, – что никакого суда не будет, мы сами накажем мальчишку, а вы… получите пятнадцать тысяч евро? Что вы на это скажете?

Мама поднялась и подошла к входной двери.

– Я скажу, что вам пора проваливать, менейер Де Баккер. Прямо сейчас. Вы уже достаточно испортили нам здесь атмосферу.

С недоверчивым выражением в глазах Де Баккер встал с дивана.

– Но мефрау… Пятнадцать тысяч евро – это немалая сумма.

В глазах у мамы засверкали молнии. Она держалась за дверную ручку, не произнося ни слова.

– Двадцать? – попытался Де Баккер.

– Убирайся. Быстро.

Он направился к выходу, качая головой, словно отказывался верить в происходящее.

– Мефрау, вы меня недооцениваете, – прошипел он. – Вы поступаете неразумно. Запомните, я тоже буду бороться за своего ребенка.

Он остановился в дверях, порылся в кармане и, достав визитку, протянул ее маме:

– На случай, если вы передумаете.

Мама к ней даже не прикоснулась. Она стояла неподвижно, как ледяная статуя, и произнесла лишь:

– До свидания, менейер Де Баккер.

И он удалился.

Касси всю трясло, снаружи и внутри. Она чувствовала злость и страх, но ее не покидало ощущение триумфа.

– Ты молодец, мам, спасибо. Спасибо, что ради меня отказалась от двадцати тысяч евро.

Маме пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, прежде чем она снова смогла говорить.

– Ну, я уже успела об этом пожалеть, – она засмеялась, но, увидев выражение лица Касси, приобняла ее за плечи одной рукой и прижала к себе. – Солнышко, перестань, я просто шучу. Предложи он хоть миллион! Нет уж, я ни цента не возьму у этого типа. Его сынка нужно повесить, и точка.

Она выпрямилась и буквально сияла.

– Смотри-ка, а я уже могу за себя постоять, и за тебя тоже. Справляюсь с кризисными ситуациями. В общем-то, и не нужна мне никакая терапия. Я просто останусь с тобой, слишком уж сильно я тебе нужна.

Касси покосилась в сторону мамы. Фух, она улыбалась.

– Ну, думаю, пару недель я потерплю.

Касси захотелось чмокнуть ее в щеку, но мама вдруг положила ей на плечи вторую руку. Так они и стояли посреди комнаты, тесно прижавшись друг к другу. Было немного необычно, но очень хорошо.

B среду, перед тем как пойти на работу, Касси занесла запись в полицейский участок.

На месте была только Грейт. С сияющими глазами она прослушала, что сказал Де Баккер, а затем радостно посмотрела на Касси.

– Так и знала, – сказала она. И повторила: – Я так и знала.

Потом Грейт бросила взгляд на входную дверь за спиной у Касси и прибавила:

– Я на дух не переношу этого болвана. Он раньше учился в одной школе с моим братом. Вечно выпендривался и строил из себя главного. Никакого сладу с ним не было.

Она убрала диктофон в коричневый бумажный конверт и уже собиралась его заклеить, но неожиданно остановилась.

– Вообще-то сначала надо сделать копию, – сказала она. – Так будет надежнее. Представляешь, если пленка пропадет.

– Я умею копировать только простые кассеты, – ответила Касси. – Такие маленькие – нет.

Грейт задумалась.

– Может, у моего брата получится. Он работает на местном радио.

– Здесь есть радио? – в недоумении спросила Касси.

Грейт пожала плечами:

– Почти никто об этом не знает. Ну, кто сейчас слушает радио?

Она пообещала сделать все возможное. И если все получится, прислать Касси копию.

Выйдя на улицу, Касси посмотрела на городские часы и вдруг поняла, что до начала ее смены осталось всего две минуты. Она запрыгнула на велосипед и помчалась в магазин.

Стру уже ждал ее. С каменным лицом, прямой как палка, кулаки сжаты. «Сейчас будет стучать пальцем по циферблату своих часов», – подумала Касси, потому что он всегда так делал, когда она опаздывала, и неважно, что опоздание, как и сейчас, составляло всего две минуты.

Все еще пытаясь отдышаться, она зашла в магазин. Вежливо поздоровалась с хозяином, промямлила что-то типа «простите» и направилась в сторону подсобки – повесить куртку. Однако Стру преградил ей путь.

– Ты что удумала? – вместо глаз на нее смотрели узкие щелки, в которых сверкала злоба.

Цедя слова сквозь зубы, он повторил:

– Ты что это удумала?

– Простите, – сказала она еще раз, глядя на часы, висевшие в магазине. Теперь она опаздывала ровно на четыре минуты. Неужели он мог взбеситься из-за такой ерунды?

– Ты уволена, – произнес он злобно и ликующе одновременно. – Вон отсюда, и чтобы я тебя здесь больше не видел. И не вздумай тут что-то покупать.

Сначала Касси не поверила своим ушам, но потом догадалась. Новость добралась и до этого места.

– Почему? – спросила она таким тоном, как будто все еще можно было исправить. – Что я сделала не так?

– Это я все сделал не так, когда тебя нанял. Я должен был предвидеть: городская, отца нет, мать на пособии, сама постоянно пререкается… Но с моей благотворительностью покончено, ты отсюда вылетаешь.

С потерянным видом Касси стояла на холодном белом полу. Слова Стру обескуражили ее, но как только оправилась от шока, она почувствовала, как в ней закипает гнев. Ее захлестнула ярость.

– Оказывается, это я во всем виновата? Я?

Стру, который устроился на ее стуле, бросил в сторону Касси уничтожающий взгляд:

– Проваливай.

Но она не уходила. Напротив – она подошла ближе.

– Вы не можете просто взять и уволить меня! Я ничего не сделала!

– Провокация, распространение лживых слухов, по-твоему, это ничего?

Он выплевывал слова, проговаривая их жестко и колко, брызжа слюной. От злости у Касси из глаз потекли слезы.

– Я не соврала! Все так и было, как я рассказала полиции! Де Баккер сам…

Стру не дал ей договорить.

– Проваливай, – грозно повторил он.

Касси, ничего не видя из-за пелены слез, еще раз крикнула:

– Вы не можете просто взять и уволить меня!

Внезапно кто-то сказал:

– Боже мой, что здесь происходит?

Всего в паре шагов от них стояла Диан. Ее двое напуганных малышей спрятались за ней.

Стру сразу же сменил тон.

– Мефрау, это исключительно кадровый вопрос, – ответил он приветливо, но холодно. – Дело этой юной дамы и мое.

Стиснув зубы и будто не замечая Касси, он начал раскладывать мелочь по отделениям кассового ящика.

Касси, понурив голову, двинулась к выходу, но Диан остановила ее и сказала:

– Подождешь меня у входа, хорошо?

Прошло немного времени, и Диан с детьми вышла на улицу. Касси сидела на другом конце парковки, как можно дальше от Стру. Увидев, как Диан, щурясь от яркого солнца, пытается найти ее на улице, Касси махнула ей рукой.

Малыши радостно побежали к Касси, Диан последовала за ними с тяжелой сумкой.

Она села на ограду рядом с Касси.

– Пить, пить! – требовали дети, толкая в колени Диан и дергая ее за рукав. Она порылась в сумке и достала четыре коробочки сока. Сначала для детей, а потом и для Касси она высвободила трубочки и вставила их в коробки.

– Попей, дорогая.

Касси пила сок, а свободной рукой вытирала с лица слезы. Дети смотрели на нее с недоумением.

– Касси бо-бо?

– Нет, все хорошо, – улыбнулась она, собравшись с силами.

Они с облегчением разбежались в разные стороны. Диан спросила:

– Что это было?

– А я думала, уже все в курсе, – с горечью ответила Касси. Она попыталась рассказать свою историю как можно короче: – Эдвин де Баккер и еще пара парней напали на меня, и я написала заявление в полицию. Папаша Де Баккер бесится, Стру, разумеется, на его стороне. Он меня уволил.

Диан ужасно расстроилась:

– Господи, Касси… Бедная… Да как он смеет…

Она обняла Касси и повернула ее лицом к себе.

– Девочка моя… Пойдем ко мне, поговорим обо всем этом. Я могу как-то тебе помочь?

Касси осторожно высвободилась из ее объятий и покачала головой.

– В другой раз, – сказала она. – Я бы не хотела опять плакать, а если вы будете такой участливой, то я точно… понимаете?

Она поднялась и, вздохнув, добавила:

– Я лучше пойду домой, позанимаюсь немного. У нас сейчас контрольные, так что мне надо очень много повторить.

Пока Касси ехала на велосипеде, ей казалось, что на нее смотрит вся деревня. Когда кто-то здоровался, она слышала осуждение в голосе. Когда она проезжала мимо кого-то, кто не смотрел в ее сторону, то думала: «Понятно, никто меня и знать не хочет».

У ворот в поместье Борхерхоф она на секунду замешкалась, но все же проехала мимо. Ей ужасно хотелось, чтобы дома никого не было. Никакого сочувствия, никаких вопросов. И точно никакой сердитой матери.

Дома действительно никого не оказалось. Она села за свой письменный стол, включила mp3-плеер и ушла с головой в вопросы внутриевропейских миграционных потоков. С востока на запад Нидерландов переезжало больше людей, чем в обратном направлении.

«Ага, и почему же?» – мрачно подумала Касси. Уже был практически вечер, когда в дверь позвонили. Один раз, потом еще. Касси с неохотой поднялась и пошла в мамину комнату посмотреть в окно, боясь, что внизу может быть кто-то из тех, кого она точно не хотела бы видеть. Стру, например, или Де Баккер. Или Фейнстра. Но звонил какой-то незнакомец. Сверху она разглядела, как он пытается заглянуть внутрь сквозь стекло входной двери. В правой руке у него был белый конверт.

«Поздновато для почтальона, – подумала Касси. – Может, это заказное письмо или что-то в этом роде?»

Она открыла дверь и встретилась взглядом с парнем, который, по всей видимости, был всего на пару лет старше нее. Его светлые волосы падали на плечи, а на руке красовалась зловещая татуировка. На нем была черная майка с надписью electric bastard белыми угловатыми буквами.

«Не из Лейдена ли он?» – озадаченно подумала Касси.

– Это нам? – она протянула руку, чтобы забрать письмо, но парень не сразу его отдал. Слегка покраснев, он ответил:

– Только тебе.

Странно: Касси ожидала услышать лейденский акцент, но парень говорил так же, как местные жители.

– Мне?

Он кивнул.

– Это кассета. Ну, ты знаешь, копия.

– А, так ты брат Грейт, – обрадовалась Касси. – Значит, все получилось? Слушай, отлично. Заходи. Как тебе это удалось?

Он зашел в комнату и с застенчивым видом огляделся по сторонам.

– Я умею работать со звуком. Нужна только подходящая аппаратура.

– Здорово. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Можно было бы стаканчик сока.

Касси налила и себе. Они пили молча.

– Откуда это? – Касси кивнула на его футболку.

– С вечеринки одной, – он посмотрел на нее. – А ты ведь тоже иногда ходишь, да? На вечеринки.

– Раньше ходила. Когда жила в Лейдене. Вообще-то мне пока нельзя, не доросла еще, ага. Но на крупных мероприятиях за этим не особо следят. Мой последний фестиваль – «Мистерилэнд».

– О, я там тоже был.

– Не знала, что здешние бывают на подобных вечеринках.

Он пожал плечами:

– Здесь таких немного, иногда даже в машине места остаются. Если хочешь, поехали как-нибудь с нами. – Он с надеждой взглянул на нее.

Касси заметила, что у него добрые глаза. Серо-голубые с зелеными крапинками. Цвета моря ранним утром.

– Круто! Как-нибудь обязательно.

Он опустошил стакан, поднялся с места и сказал, что ему пора на работу.

– Кстати, как тебя зовут? – спросила она в дверях.

– Даан, – ответил он. – Для друзей Диджей. Дашь мне свой номер? Позвоню, когда мы соберемся на вечеринку.

Выйдя на тропинку перед домом, он обернулся:

– Ему не сойдет это с рук, обещаю.

– Кому, Стру?

Он с недоумением посмотрел на нее:

– Де Баккеру, разумеется. При чем тут Стру вообще?

– Ни при чем, неважно.

Она смотрела Даану вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Из-за угла, как раз там, где он свернул на Клавервех, показался старенький «пежо» Мусы.

К изумлению Касси, Муса привез маму. Они оба ее поцеловали.

– Мы были в клинике, мы с Мусой, – начала рассказывать мама. – Посмотрели здание, познакомились с врачами, все такое. Один там – такой красавчик! Может, слегка староват, но если я сама скоро повзрослею, то, скорее всего, мне будет до лампочки, сколько ему лет.

Она засмеялась и бросила джинсовую куртку на стул.

– А теперь вина, пока еще можно.

Доставая бокал, она посмотрела на Касси и спросила:

– А как прошел твой день? А то ты все молчишь.

– Как обычно.

– Как обычно?

– Да, готовлюсь к контрольной.

Ровно то же самое она сказала Обе, когда та позвонила.

Чуть позже Муса позвал ее ужинать, но она ответила, что не голодна. Сказала, что хочет посидеть у себя. Подготовиться к контрольной.

– Тебе разве не надо в магазин? – удивилась мама, когда в первую субботу после увольнения Касси вышла из своей комнаты только к десяти утра.

– Я взяла отпуск, чтобы позаниматься, – соврала она, – пока контрольные не закончатся.

«А потом ты отправишься в клинику, а я – к Обе, – подумала она. – И никому не надо знать о моем увольнении, и не будет никого, кто станет давать мне ценные советы».

О да, она точно знала, что сказал бы Хуго: «Не отступай, Касси! Он не имеет права тебя увольнять!»

«И что? – мрачно подумала она. – Мне что, снова в суд подавать?»

От мамы увольнение однозначно надо было держать в секрете, потому что она вполне могла разнести весь магазин. И Муса… Она с ужасом представила, как Стру осматривает его с головы до ног своим ледяным, высокомерным взглядом, прежде чем сказать нечто в десять, в сто раз отвратительнее того, что может себе вообразить та надменная тетка из социальной службы. Нет, старому доброму Мусе туда нельзя ни в коем случае. Она должна была защитить своего лучшего друга от родного дяди… От этой мысли Касси стало не по себе.

Впервые в жизни Касси была рада тому, что ей предстояло так много выучить. Она занималась с таким рвением, как будто от этого зависела вся ее жизнь, а остальное гнала прочь от себя. Иногда ее отвлекало то, что остро напоминало о случившемся. Например, когда пришло письмо от адвоката Де Баккеров. Все в этом письме нагоняло страх: позолоченная эмблема, длинный список адвокатов, работающих в этой фирме, непонятный язык. Прочитав письмо в третий раз, Касси наконец поняла, что адвокат обвинял их: тайком сделав запись, они нарушили право на приватную жизнь папаши Де Баккера, поэтому судья однозначно не станет принимать ее во внимание. И даже если он оставит запись в качестве доказательства, то у него ничего не выйдет, так как случившееся признал не Эдвин, а его отец, – и это не считается. В том же письме заявление, которое сделал Фейнстра, было охарактеризовано как «неуместное вмешательство учителя с несомненно благими намерениями».

Мама продолжала верить, что парни получат по заслугам, Касси же просто ждала момента, когда вся эта история закончится. Она гораздо лучше стала понимать, что имела в виду Оба, с болью отзываясь о местных жителях с их лицемерием и двойными стандартами. Тяжело, когда тебя вот так осуждают. Тяжело и несправедливо.

Хорошо, что теперь ей не надо было ехать в центр. Все эти глаза, которые следили бы за ней, когда она проезжала бы мимо, все эти взгляды, осуждающие или, наоборот, сочувствующие… она не хотела об этом думать. Но со временем, со временем местные жители забудут об этом происшествии. В конце концов в школе так и случилось: новость перестала быть интересной, ее толком никто не обсуждал. Только Манон раз за разом поднимала этот вопрос, и Фейнстра, разумеется. А еще как-то раз директор, которого Касси почти не знала, потому что он преподавал только в старших классах, остановил ее и спросил, как у нее дела. Даже парни вели себя как обычно, хоть Эдвин, этакий гаденыш, и пытался пару раз привлечь ее внимание своей насмешливой ухмылкой. Касси делала вид, будто просто не замечает его.

Оба тоже ничего не знала об увольнении. Если ей было что-то нужно в магазине, Касси ездила в соседний Эспело. А если Касси оставалась у Обы, что было всего несколько раз, и то не допоздна (в качестве оправдания снова выступала подготовка к контрольным), то они говорили совсем об иных вещах. Например, о тетушках, о том доме во Франции или об Эде. Еще о комнате для Касси, потому что скоро должен был наступить день, когда ее мама уедет.

– Я могу предложить тебе одну из трех комнат, – сказала как-то Оба. – Комнату, в которой раньше жила наша домработница, самую большую из гостевых спален или мою бывшую комнату. Выбирай, какую хочешь, а как выберешь, мы наведем в ней красоту и порядок, обустроим так, чтобы тебе было удобно.

Она сияла, представляя себе, как Касси будет жить у нее, и была готова немедленно подняться наверх, чтобы все показать, но Касси снова посмотрела на наручные часы и ответила лишь:

– Мне безразлично. Можно любую, какая удобнее.

– Тебе что, уже не нравится эта затея? – спросила Оба немного обеспокоенно.

– Нет, вовсе нет, я как раз жду с нетерпением.

Она говорила правду, но при этом сама не совсем понимала, почему не испытывает энтузиазма. И просто списала все на зубрежку.

Муса считал иначе. Когда во время ужина она в очередной раз не произнесла ни слова, он спросил, все ли у нее в порядке. Касси раздраженно пожала плечами:

– Муса, у меня просто дел по горло. Стараюсь изо всех сил, чтобы получить хорошие оценки.

Он отреагировал в своем стиле. Рассеянно перемешивая два вида крема в десерте (ванильный и шоколадный), он сказал:

– Есть всего одна дверь для всего. Дверь закрыта для злость и страх, тогда радость тоже не может войти.

– Боже мой, и снова закон жизни от нашего черного Будды, – рассмеялась мама.

– Как ни называй, это полный бред, – сердито ответила Касси и ушла наверх.

Контрольные заканчивались в четверг, последними были тесты по математике и немецкому языку. Сидя за компьютерным столом, Касси подводила итоги учебного года, высчитывая средние баллы. Вывод был один: этот год она заканчивала с потрясающими результатами. Вроде бы это должно было ее обрадовать, но не тут-то было. Она захлопнула дневник и подошла к окну. Впервые за последние недели она тосковала по Лейдену, где никто не знал о том, что она подала заявление, где никогда не бывало так тихо, как здесь, где будущее не встречало бы ее зияющей пропастью, в которую она вот-вот могла провалиться. Касси проверила, сколько денег у нее на счете. Дела были не очень, особенно если учесть, что это все, что оставалось у нее до конца лета. Значит, пока что никакого Лейдена. Она тяжело вздохнула. Как ей пережить предстоящие выходные, а потом и все каникулы, если больше нечего учить? И без денег, без друзей? Когда мама будет в клинике, а Муса уедет?

Ладно, Оба будет рядом, будет интересно пожить в Борхерхофе, но ведь там нет Интернета. Да и есть ли там хотя бы телевизор? И что она будет делать, если у Обы случится очередной «период молчания»? Пойти погулять по городку – точно плохой вариант, да даже выходить за ворота – тоже не очень. Эдвин, Флорис, Йохем, Тим… у них тоже сейчас каникулы. Они будут победоносно торчать у теннисного корта на Борхерлан, где все это началось.

И Касси снова тяжело вздохнула. Каникулы обещали быть долгими, а еще самыми скучными и самыми ужасными в ее жизни.

– Завтра тебе бы надо хорошенько выспаться, – сказала мама. – Вид у тебя никакой, солнышко. Уже выглядишь старше меня.

«Чушь», – заключила Касси, глядя в зеркало у себя в комнате. Да, она выглядела слегка бледной, вот и все. Она действительно устала, так что выспаться было не такой уж плохой идеей. Иначе как ей пережить бесконечно длинный субботний день?

Но на следующий день уже в половине десятого раздался пронзительный звонок мобильного. В полумраке она стала ощупывать прикроватную тумбочку, надеясь как можно скорее отключить звук, но телефон упал на пол и улетел под кровать, продолжая издавать истошные вопли. Свесившись головой вниз, вся красная от натуги в попытке достать телефон, Касси ощутила, что уже достаточно проснулась, чтобы ответить на звонок.

– Привет!

Звонил Диджей, она сразу узнала его по голосу. Сердцебиение вдруг слегка участилось. Она натянула одеяло до самого подбородка и представила, как нелепо выглядит. Хорошо, что он ее не видит.

– У тебя все в порядке?

– Да, нормально.

– Нашла местную радиостанцию?

– Нет, мне пока некогда, у нас были контрольные в школе.

– Ладно, это неважно. Но сегодня тебе просто необходимо послушать радио. Помнишь, я тебе обещал разделаться с Де Баккером? О'кей, сегодня в два часа это произойдет.

Она задумалась над тем, что он сказал. Ей было неспокойно, в животе неприятно покалывало, но все же перед ней блеснула искорка надежды. В это время раздался новый телефонный звонок. На этот раз звонила Оба.

– Только не говори, что тебе надо опять учиться, ладно? Тебе же не так уж нравится это занятие?

Касси вдруг поняла, что соскучилась по Обе. Что все, чего она сейчас хочет, – это поскорее увидеться с этой женщиной, рассказать ей об увольнении, о глазах, которые повсюду ее сверлят, о Диджее.

– Милая, мне очень интересно, как у тебя дела.

Касси вскочила с постели и сгребла в охапку свои вещи.

– Я приеду. Прямо сейчас. Можно?

– Разумеется, можно… Даже нужно! – голос Обы прозвучал одновременно радостно и удивленно.

Прижимая телефон плечом к уху, Касси попрыгала на одной ноге, пытаясь натянуть джинсы, как вдруг ей в голову пришла еще одна мысль.

– Оба, у тебя же есть радиоприемник?

– Мм… да, старенький. А что такое?

– Он ловит местное радио?

– Думаю, да…

– Отлично! Давай, до скорого!

Когда она собиралась идти в сарайчик за велосипедом, телефон зазвонил в третий раз. Тим. Увидев на экране его имя, она уже хотела сбросить вызов, но что-то необъяснимое заставило ее коснуться кончиком пальца зеленого значка на дисплее. Последний раз она говорила с Тимом несколько недель назад.

– Как дела?

– Ой, как будто тебе не все равно.

– Мне не все равно. Правда.

– Именно поэтому ты так часто мне звонишь.

На секунду возникла пауза.

– Фейнстра запретил нам с тобой разговаривать. Но, слушай, мне эта ситуация совсем не нравится.

– Если тебе не нравится ситуация, то почему не пойдешь в полицию?

– Нам адвокат не разрешает.

– Которого, само собой, оплачивает Де Баккер.

Тим ничего не ответил. Касси пренебрежительно фыркнула:

– Слабак. Значит, ты просто трусишь.

– Мне очень жаль. Правда, Касси, мне действительно очень жаль. Если я что-то могу для тебя сделать…

– Сдайся полиции, – ехидно ответила Касси. – Ах нет, нельзя, адвокат не разрешает, да? Ох, вы получите по заслугам!

Тим ничего не говорил, и это молчание выводило Касси из себя.

– В два часа включи погромче местную радиостанцию, тебе понравится, обещаю.

С этими словами она нажала отбой и тут же пожалела, что выпалила это. А если ничего не произойдет? Он наверняка всем расскажет, все будут слушать радио. А затем, если все пойдет не так… Касси уже слышала, как они издевательски смеются над ней.

Она со вздохом сунула телефон в карман и пошла вниз, к сараю. В саду мама с Мусой пили кофе.

– Я к Обе, до скорого! – сказала она, не останавливаясь.

Прежде чем кто-то из них успел отреагировать, она умчалась прочь.

У ворот Оба спиливала ветви у большого куста бузины. Еще издалека, сквозь решетку забора, Касси увидела, как женщина орудует бензопилой, которая казалась слишком большой и опасной для Обы. Занялась она этим совсем недавно – на земле лежала всего пара веток.

«По-моему, она просто ждет меня», – подумала Касси, и обеспокоенная интонация Обы только подтвердила ее предположение:

– Здравствуй, дорогая. У тебя все в порядке? Ты говорила так… встревоженно.

– Ничего особенного, – ответила Касси. – Вообще, много чего произошло, сейчас расскажу… Почему у тебя в руках эта жуткая пила? Я не хочу, чтобы ты занималась такими опасными вещами, когда меня нет рядом.

Оба посмотрела на пилу, затем перевела взгляд на Касси и снова посмотрела на пилу. На лбу у нее появилась глубокая складка.

– Я же все-таки не беспомощная старушенция.

– Знаю, но все равно…

– И тебе незачем за меня переживать. У тебя и так забот хватает.

– Но я…

«Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось», – хотела сказать она, но слова почему-то застряли в горле.

«А ведь я ее люблю, – удивленно подумала Касси. – Может, даже так же сильно, как маму. Как будто она действительно моя бабушка».

Оба положила пилу в тачку, бросила туда же рабочие перчатки, подошла к Касси и обняла ее. Между ними был велосипед, и ручка руля впилась Касси в живот. Она вдруг вспомнила, что не завтракала.

Вместе они пошли к большому дому: Оба с тачкой, Касси с велосипедом.

– Тебе сегодня не надо на работу?

– Меня уволили.

Ответа не последовало.

– Ты ведь так и думала.

Снова тишина.

– Все случилось точно так, как ты говорила.

Они подошли к лужайке, где паслись козы. Оба поставила тачку у сарая и повернулась к Касси. Теперь она выглядела какой-то уставшей, совсем не так, как пять минут назад, когда орудовала огромной пилой.

– Если бы ты знала, как я надеялась, что все сложится иначе. Теперь чувствую себя злой колдуньей, чьи предсказания сбылись.

– Но за последние дни случались и хорошие вещи.

– Это прекрасно, милая, – сказала Оба, хотя не особенно радостно.

– А все эти неприятные вещи – все это пройдет. Мой друг Муса, я тебе про него рассказывала, он говорит, что надо просто спокойно наблюдать, и тогда злость и печаль рассеются, как тучи.

Оба стояла возле лужайки и смотрела на коз, по-видимому, не замечая, как самая большая из них, виляя хвостиком, взгромоздилась на заборчик в попытке привлечь ее внимание.

– Лоис тоже постоянно говорила что-то в этом духе, хоть и гораздо приземленнее. Осенью, когда закончился тот жуткий август… «В следующем году на деревьях появятся новые листья, – говорила она. – Даже если кажется, что все мертво, жизнь прорастает в потаенных местах».

Касси посмотрела в ее сторону и вдруг увидела перед собой такой родной круглый нос, серые глаза, которые смотрели сердито, но при этом так грустно, и улыбнулась.

– Что такое? Я опять вся в краске?

– У тебя в волосах полно новых листьев, прямо птичье гнездо.

Оба пригладила седые вихры и тряхнула головой, как собака. Это помогло избавиться не только от листьев в волосах, но и от печального взгляда.

– Я испекла яблочный пирог, – заулыбалась она, – чувствуешь, как пахнет?

В половине второго они пошли в дом, чтобы проверить, как работает радио. Это была здоровенная штуковина на колесиках, где сверху, под прозрачной крышкой, находился проигрыватель для пластинок. Ниже располагалась шкала радиоприемника, под ней – динамики. От корпуса тянулся тонкий металлический провод, который доходил до самого карниза, где был неаккуратно намотан. Оба объяснила, что это антенна.

Как они ни крутили регулятор громкости и как ни передвигали черный ползунок, который указывал на определенную частоту, поначалу радио не издавало ни единого звука. Но тут Касси обнаружила еще один рычажок, который стоял на отметке pick-up[17]. Стоило ей передвинуть его, как раздался оглушительный рев вперемешку с обрывками искаженных голосов.

Им не потребовалось много времени, чтобы найти нужную станцию.

– Мы можем приладить антенну в другом месте, – предложила Оба, но в этом не было необходимости: волна «Вирсе Локал» звучала громко и четко. Еще десять минут, и все начнется.

– Пойду сделаю нам чаю, – прошептала Оба возбужденно, хотя пока что в эфире не было ничего интересного. Она поставила чайник на стол, налила две кружки чаю и развернула свой стул так, чтобы хорошо видеть радио.

– Слушай, это же не телевизор, – засмеялась Касси.

– Картошка-фри – только в «Смюлшопе», лучшее качество, вкус бесподобен, – не очень попадая в ноты, пропел какой-то мужчина.

Касси захихикала. По голосу она вообразила, будто это был сам владелец заведения, толстый мужчина с лоснящимися от жира щеками и руками. Затем они услышали рекламу магазина товаров для сада, а вот рекламы магазина Стру так и не последовало, как она и предполагала. Он наверняка считал и радио чем-то греховным. То, что его имя вдруг прозвучало в эфире, и упомянул его Диджей, повергло Касси в смятение. Она покраснела.

– Добрый день, дорогие слушатели, добро пожаловать на передачу «Кто и что в Вирсе?». С вами, как обычно, Диджей. Я нахожусь на площади возле магазина Стру, где еще никогда не было так много народу.

Его голос звучал настолько отчетливо, будто он стоял прямо в комнате.

– Значит, это твой Диджей? – прошептала Оба.

Касси кивнула.

– В Вирсе царит суматоха, и если вы хотите побольше узнать об этом, то оставайтесь с нами. До скорого, встретимся после новостей.

– Он имеет в виду площадь возле церкви? – спросила Оба. – Она ведь далеко от магазина Стру.

– Мне кажется, он про парковку у магазина, – ответила Касси и, увидев недоумение в глазах Обы, добавила: – Если не ошибаюсь, раньше там была школа.

Оба вздохнула:

– Разумеется, многое изменилось. Я там лет десять не была.

Новости закончились.

– И с вами снова я, дорогие слушатели, ваш Диджей, в передаче «Кто и что в Вирсе?», сегодня прямо из самого сердца нашего города. И так бешено, как сегодня, наше сердце еще никогда не билось. Я нахожусь прямо у входа в супермаркет, но двери закрыты. Диан…

– Ее я тоже знаю, – с изумлением прошептала Касси.

– …можешь рассказать мне почему?

– Конечно, Диджей, охотно объясню.

Диан говорила решительно и уверенно, услышав ее голос, Касси сразу представила, как она приводит в чувство своих озорников. Что сейчас будет? Сердце Касси, совсем как сердце города, забилось чаще. Она подалась вперед, удерживаясь лишь на самом краешке стула.

– Прежде чем все рассказать, я бы хотела попросить кое у кого прощения. Дорогая Касси, если ты нас сейчас слушаешь.

Оба с Касси переглянулись. Трудно было сказать, кто сильнее удивился. Касси почувствовала, как к лицу прилила кровь, да так быстро, что в ногах ее почти не осталось, они внезапно стали ватными. Хорошо, что она сидела.

– …пожалуйста, пойми нас, мы должны это сделать. Нельзя допустить такую ужасную несправедливость в таком прекрасном месте, как Вирсе. И ты точно не заслуживаешь такого обращения, ты отличная девушка, и мы, твои покупатели, очень любим тебя…

Диан сделала небольшую паузу, из-за чего стал слышен гул голосов, как будто на площади было полно людей.

– Это вмешательство в частную жизнь, я понимаю. Но ты знаешь Вирсе, милая Касси, твоя история успела разлететься. И лучше бы людям знать правду, как ты думаешь?..

Диджей перебил ее:

– Диан, а не могла бы ты, на случай, если не все так хорошо осведомлены, вкратце рассказать нам, что произошло? Для начала: речь идет о всем нам знакомой Касси из супермаркета Стру?

Услышав эти слова, Касси на секунду улыбнулась, хотя ей было совсем не до смеха. Сейчас все случится. Диан все расскажет. Касси съежилась и уставилась в пол. В ушах стоял оглушительный звон. Ей хотелось бежать прочь, но она точно знала, что, как бы ужасно ни было то, что сейчас прозвучит, не сможет оторваться от радио. Она будет слушать до тех пор, пока Диджей не попрощается со своими слушателями, до тех пор, пока человек-картошкафри не запоет свою песенку.

Послышался резкий звук, и, взглянув на тени на паркете, Касси увидела, что Оба подвинулась на своем стуле поближе к ней. Женщина нащупала и крепко сжала руку Касси. Той стало чуть спокойнее, но она продолжала разглядывать коричневые дощечки пола.

– Касси подверглась домогательствам со стороны Эдвина де Баккера и еще нескольких юношей, – сказала Диан. Это прозвучало как-то официально, так, будто ведущий с каменным лицом читал новостную сводку. – И что сделал Стру? Вместо того чтоб запретить этим паршивцам приближаться к его магазину, он уволил ее. Именно поэтому, Диджей, мы стоим здесь. Нас…

Голос оборвался, очевидно, она смотрела по сторонам и пыталась сосчитать, сколько людей собралось.

– Нас восемьдесят-девяносто человек. Все мы – клиенты Стру, и мы требуем, чтобы он вернул Касси…

– Как будто мне это надо, – пробормотала Касси, вся красная как рак.

– …и принес ей свои извинения.

– Если вы пропустите меня, то я зайду и спрошу, готов ли он сделать это, – послышался голос Диджея.

Тут раздались возгласы и шум, а затем снова послышался голос Диджея:

– Менейер Стру! Менейер Стру! Не могли бы вы открыть дверь?

– Откройте! Откройте! – закричали люди из толпы. Диджею едва удавалось перекричать их.

– Я его вижу, дамы и господа, ему не избежать встречи с нами… Но он прячется… Он уползает вглубь магазина, скрывается за бумажными полотенцами и туалетной бумагой. Диан, что станут делать люди?

– Мы предполагали, что так и будет, – последовал ответ.

Толпа гудела, и Диан старалась изо всех сил, чтобы ее было слышно.

– Мы решили оставить ему послание и сделать это с помощью белой краски. Смотри-ка, уже начали!

Судя по помехам, Диджей куда-то шел вместе с микрофоном.

– Дорогие слушатели, я вижу перед окнами магазина группу протестующих. В руках у них широкие кисти и они пишут ими по стеклу. Лицемер – вот что я вижу. А вы, менейер? Что вы собираетесь написать?

– М-да… – послышался голос какого-то пожилого мужчины. – Вообще-то я хотел написать: Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие. Это из Библии, вы должны знать…

– Да, знаю, – ответил Диджей. – Но писать придется немало, так?

По всей видимости, мужчина был туговат на ухо.

–…потому что менейер Стру – очень набожный человек, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Он точно поймет, что я имею в виду.

– А что вы имеете в виду? Вы бы могли объяснить нашим слушателям?

– Что он гонится за монетой, разумеется! Боится, что потеряет пару жирных покупателей, это же очевидно. Поэтому и уволил бедную девочку.

– Стру утверждает, что она лжет. Вы ему верите?

– Нет, – ответил мужчина. – Нет, не верю. Я хорошо знаю эту девушку, она нормальный человек. Не стала бы она придумывать такие гадости.

– И что же вы теперь думаете написать?

– Мне пришла на ум другая цитата из Библии, а именно…

Диджей не дослушал его.

– Дорогие слушатели, мне пришло сообщение, что адвокат Де Баккера позвонил в студию. Нас пытаются соединить. Алло? Алло?

– Я в прямом эфире? – послышался голос.

– Да, говорите.

Адвокат представился именем, которое Касси видела на фирменном бланке с золотым тиснением, и откашлялся.

– Менейер?..

– Просто Диджей.

– Менейер, ваша позиция в этом вопросе основана на том, что событие, о котором идет речь, действительно имело место, хотя доказательств этому нет. Тем самым вы не только причиняете душевные муки жертвам этого дикого, необоснованного обвинения, но и наносите вред их репутации. Поэтому я прошу вас, более того, требую прекратить данные выпады. Если вы этого не сделаете, мне придется подать на вас в суд.

– А теперь, пожалуйста, нормальным человеческим языком, – бодро ответил Диджей. – Подождите, не отключайтесь, я хотел бы у вас кое-что спросить. Верно ли утверждение, что существует запись… в которой отец одной из этих… мм… жертв признает, что все произошло так, как описала Касси?

На секунду повисла тишина.

– Я никак не могу это прокомментировать.

– Значит, верно?

Адвокат прервал соединение.

Диджей вновь обратился к слушателям:

– На этом, дамы и господа, мы завершаем прямой репортаж. Я покидаю площадь и возвращаюсь в студию. Если сегодняшняя новость нашла у вас отклик, звоните. А пока специально для тех, кто постарше: Боб Дилан с композицией «The Times They Are A-Changin'».

Даже когда зазвучала музыка, Касси осталась сидеть в той же позе, не издавая ни звука.

– Как ты?

Касси молча кивнула. И вдруг подняла голову. Она посмотрела на Обу горящими глазами:

– Диджей классный, правда?

Оба согласилась:

– Хороший парень. Напомнил мне Эда.

Композиция Дилана сменилась другой песней, потом следующей. Диджея в эфире не было.

– Все, программа закончилась, – сказала Касси. – Странно, так неожиданно.

Немного разочарованная, Касси встала. Она подошла к двери, ведущей в сад, и молча посмотрела на траву и цветы. Отсюда до площади у магазина Стру – всего пять минут на велосипеде, а слышно только пение птиц. Казалось, что Вирсе был где-то далеко – и хорошо. Касси вздохнула и подумала о том, решится ли она еще когда-нибудь появиться в городе. «Теперь у меня точно есть имя», – хотела она сказать Обе, но в это мгновение музыка затихла, и за спиной у Касси раздался голос Диджея:

– Простите за длинную паузу, дорогие слушатели. Нам в студию звонил еще один человек, но он не захотел говорить в прямом эфире. Горячая линия снова свободна, дамы и господа, и у нас новый звонок, очень неожиданный. Менейер Стру, вы еще здесь? Пожалуйста, вам слово.

На всю комнату раздался пронзительный писк.

– Менейер Стру, вы бы не могли сделать радио немного тише?

Спустя пару секунд, прорываясь сквозь помехи, послышался знакомый голос Стру.

– Это возмутительно, – начал он.

– Господь всемогущий, – прошептала Оба в смятении. – Как будто снова слышу голос его отца!

– В нашем-то прекрасном городе! Печально, что столько приличных жителей Вирсе поддались на провокацию со стороны чужака. Но я – человек немстительный и не хочу, чтобы страдали мои клиенты. Поэтому с завтрашнего дня супермаркет Стру работает в обычном режиме, будут скидки на свежую мясную продукцию. Вы можете рассчитывать на Стру. Так было и так будет всегда.

Касси неожиданно почувствовала себя жалкой. Больше всего ей хотелось спрятаться, залезть в какой-нибудь темный шкаф, накрыть голову подушкой и никогда больше оттуда не вылезать. О, как же это было низко, как низко!

Стру повесил трубку, и Диджей пригласил слушателей дать ему ответ.

Касси почти ничего не слышала. Она встала и принялась ходить по комнате, как во сне. Остановилась у картины Ротко. Покой и синева, покой и синева. Вот бы она могла войти в картину, оказаться в тихой, прохладной синеве и в то же время почувствовать теплоту, исходящую от темного рыжеватого пятна. Она смотрела на картину до тех пор, пока звуки вокруг нее не исчезли и пока мир не стал одним большим мазком кисти. Осталось только ее дыхание. Вдох-выдох. Покой, синева.

Но вдруг ее тихий мир затрещал по швам, и внутрь ворвались всевозможные звуки: пели птицы, что-то странно зазвенело, Аргус громко чесался, часы оглушающе тикали. И сквозь этот шум Касси услышала голос Обы, спокойный и ровный. Властный голос. Прямо из радиоприемника. Голос, который невозможно было не слушать.

– Диджей, здравствуй, это Якоба ван Хасселт.

Диджей на секунду затих.

– Не может… мефрау Ван Хасселт из поместья Борхерхоф?

– Та самая.

– Вау! Вот так сюрприз!

– Да, я знаю, что я долго оставалась в стороне, но…

– Но?

–…по всей видимости, Вирсе очень изменился. Благодаря таким людям, как вы с Диан, и всем тем, кто был сегодня у магазина. И благодаря Касси, разумеется. Не могу передать словами, насколько я счастлива видеть новый Вирсе.

– Этим вы и хотели поделиться?

Сделав несколько стремительных шагов, Касси снова оказалась возле радио. Она смотрела на старый динамик так, будто слова Обы были видимыми и осязаемыми и буквально вырывались из него наружу.

– Нет, я звоню, чтобы выступить в роли свидетеля. Понимаю, мне стоило сделать это раньше, но я слишком привыкла к… уединению.

– Свидетеля? Свидетеля чего?

Касси рухнула на стул и закрыла глаза.

«Ради меня, – зазвенело у нее в ушах. – Ради меня. Спустя столько лет она выйдет из дома. Ради меня».

– Свидетеля случившегося с Касси.

– Вы видели, как все произошло?

Небольшая пауза.

– Не все. Только конец. Одного из виновных я видела вблизи. Слышала, как он с ней разговаривал. К слову, это был не самый гадкий из них, мне показалось, он даже сожалел о случившемся. Остальные трусы сразу же сделали ноги.

– Ну и ну, – медленно проговорил Диджей, – вот так новость. И что вы теперь собираетесь делать? Может быть, пойдете в полицию?

– Обязательно, – кратко ответила Оба. – Но если у этих мальчишек осталась хоть капля смелости, они сами признаются, что все было так, как говорит Касси. Я не буду называть имен, но от одного из них я особенно этого ожидаю. А остальные – обычные слабаки, избалованные папенькины сынки. Больше мне добавить нечего.

Все еще пребывая в растерянности, Диджей объявил следующую композицию. Оба вошла в комнату и села рядом с Касси.

– Прости, – только и сказала она.

Касси удивленно посмотрела на нее:

– Ты за меня вступилась.

– Но слишком поздно. Надо было сразу.

Оба сидела, опустив голову, и разглядывала собственные руки, которые неподвижно лежали на коленях. Касси следила за ее взглядом и вдруг вспомнила их первую встречу, когда Оба ее нашла. Руки у женщины были мягкими, теперь Касси это знала. У нее под ногтями до сих пор была краска.

– И у нас новый звонок, – послышался голос Диджея. – Вам слово, менейер…

Касси сразу же узнала голос.

– Я… я бы не хотел называть своего имени, я… один из тех ребят. Касси не врет.

– Вы один из нападавших, – сказал Диджей резко, даже агрессивно.

– Да, – ответил звонивший и после паузы прибавил: – Я ведь так и сказал. Я… не знаю, что на нас нашло. Мне очень жаль.

– Что ж, это радует, – ответил Диджей с иронией. – И что теперь? Ты пойдешь в полицию, менейер один-из-тех-ребят?

Тот произнес всего одно слово. Прозвучало оно так, будто ему физически было трудно его выговорить: – Да.

– Молодец, – процедил Диджей сквозь зубы. – У меня есть еще один вопрос, один-из-тех-ребят. Зачем вы это сделали?

Вздох, невнятные звуки.

– Я… э-э… что?

– Ты понял, о чем я.

– Ладно… – к парню постепенно возвращалась речь. – Было так жарко… И, э-э… Мы немного выпили. Мы не смогли допустить, чтобы она просто взяла и проехала мимо. Нам хотелось… чтобы она увидела, какие мы крутые. И что мы… здесь главные.

Неожиданно, без всякого предупреждения в эфир ворвалась музыка, а затем хозяин кафетерия снова начал воспевать свою продукцию. Касси поднялась со стула и выключила радиоприемник. Раздался резкий щелчок, и радио стихло.

– Давай заварю свежего чаю, – предложила Оба. – Нам обеим нужно выпить по чашечке, верно?

Касси помотала головой:

– Не надо, я не буду. Я, наверное, поеду домой.

Мама пришла в ярость, когда узнала, что она пропустила. Она настолько разозлилась, что швырнула бокал в стену, а такого уже давно не было. Собирая осколки с пола, Муса пытался ее успокоить. Но и в его взгляде читалось осуждение, когда он спокойным тоном сказал Касси:

– Впредь позволяй другим, пожалуйста, сопереживать. Просто позвонить – небольшая задача, да?

Касси стало немного стыдно. Как так получилось, что ей даже в голову не пришло сказать им? Разволновалась, перенервничала? Да, но это было ближе к двум часам, а до этого, когда они ели яблочный пирог?

– Диджей наверняка все записывал, – тихо проговорила Касси. – Я попрошу его сделать для нас копию на диске, хорошо?

– Вот как, на диске! – огрызнулась мама. – Я должна была стоять там, на площади! Я бы повыбивала все окна в магазине этого святоши!

Касси уцепилась за эту фразу как за соломинку и многозначительно посмотрела на Мусу.

Ее взгляд означал: «Теперь ты понимаешь, почему я ей ничего не рассказываю?», однако в глазах Мусы Касси прочитала: «Она бы никогда так не сделала».

Да, от Мусы поддержки не стоило ждать.

– Ну, здорово, конечно, – взвилась Касси. – В кои-то веки случилось что-то важное, и что вы делаете? Нудите и достаете меня.

Она направилась к себе, но Муса остановил ее:

– Рады полностью, что есть признание, но надо считаться с нами.

– Как будто она всегда считается со мной!

– О, начнем обмен любезностями? – закричала мама.

И тут Муса рассердился не на шутку:

– А ну-ка прекратите! Обе!

– Очнись, Мандела, ты мне не отец! – мама с топотом взбежала по лестнице.

Муса с Касси остались один на один.

– Ужин готов, – сказал Муса. – Пойдем, положу поесть.

Он хотел накрыть в саду, но там уже собрались соседи, а Касси боялась их любопытных взглядов.

– Ой, да, знаменитость, конечно, – подтрунил над ней Муса.

Касси с несчастным видом смотрела в тарелку. У нее вдруг совершенно пропал аппетит. Зато Муса больше не злился. К нему вернулась его обычная интонация, и он начал успокаивать Касси:

– Не переживай, долго не злись. Все люди смотрят только на свои жизни. Еще немного думают «ах, да», когда видят тебя, а потом их маленькие мозги опять думают только про их дела, и ты опять просто девочка из магазина, и всё.

Касси полагала, что это случится еще не скоро. Стру никогда не отступит, она была в этом уверена, да и потом, после всего, что он наговорил, она сама не хотела его видеть. Никогда. Разве что… разве что он искренне признает свою неправоту в программе у Диджея и извинится перед ней. Тогда может быть. Еще он должен поднять ей зарплату, дать оплачиваемый отпуск. А дурацкая форма и убогая резинка для волос должны отправиться в мусорный бак.

«Ага, размечталась, – одернула она себя. – Как там сказал тот дядька? Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши…» Нет, работа в магазине уже в прошлом, обратного пути нет. Ей стало интересно, взял ли Стру на ее место новенькую. Такую, которая носит юбки ниже колена, застегивает блузку на все пуговицы до самого подбородка и делает идеальную укладку. Если, конечно, такие барышни еще существуют. Как бы то ни было, нужна была всего одна такая, и Стру ее отыщет. Как они будут счастливы вместе: дядюшка Стру и его идеальная пай-девочка с добрым именем…

За ней гналась вся деревня с Эдвином и Стру во главе. По движению их губ она видела, что они кричат, но не понимала, что именно. На руках у нее был ребенок, поэтому она не могла быстро бежать, и они ее догоняли. Ей казалось, что с каждым шагом ребенок становится все больше и тяжелее, и в конце концов Касси пришлось бросить его (или ее?). Откуда ни возьмись появился Муса в полицейской форме. Он преградил ей путь и свистнул в свисток, громко и резко. А затем еще раз, и еще…

Касси вскочила. Сердце билось так часто, как будто она на самом деле бежала. Не успев окончательно проснуться, она взяла телефон с тумбочки. Неизвестный номер.

Какой неизвестный станет звонить ей так рано воскресным утром?

Первым порывом было просто сбросить вызов, но что, если это звонят из полиции? Или вдруг это Хуго, с нового номера?

– Алло?

Звонил Стру. Она так испугалась, что выронила телефон.

– Здравствуй, Кассандра…

После приветствия он еще с минуту откашливался, прочищая горло. Это звучало настолько омерзительно, что Касси скривилась и держала телефон в полуметре от уха, пока Стру снова не заговорил.

– Здравствуй, Кассандра, – чувствовалось, что он старается придать своему голосу мягкость и смирение. – Я… Я звоню, чтобы попросить у тебя прощения.

«Я сплю, это все сон», – Касси была в замешательстве.

– Ты здесь?

– Да.

Он изверг из себя еще одну порцию отвратительных звуков. По всей видимости, ему удалось устранить препятствие на пути у слов – они наконец вывалились наружу:

– Я подумал, а позвоню-ка я сейчас, пока мы еще не открылись. Что я хотел сказать, Кассандра, не надо было мне сомневаться в твоих словах. Возможно, ты несколько груба и импульсивна, но нечестной тебя назвать нельзя. Еще раз, мне очень жаль, прости. Не могла бы ты вернуться в магазин?

– Даже не подумаю, – холодно ответила она.

На секунду повисла тишина, затем раздался тяжелый вздох.

– Я могу как-то загладить свою вину?

М-да, это будет непросто. И все же… Казалось, Стру действительно это волновало.

Касси вдруг вспомнила свои вчерашние фантазии.

– Можете позвонить на «Вирсе Локал» и сказать, что вы сожалеете.

В телефоне послышалось кряхтение.

– Или можете повесить записку на двери, – великодушно предложила Касси.

– Записку с извинениями?

– Да.

– И сколько она должна висеть?

– Целую неделю.

– Это слишком долго, – простонал Стру.

– Ладно, тогда три дня.

– А можно повесить ее на доску с объявлениями?

– На этот крохотный рекламный стенд? Ну уж нет, туда никто не смотрит.

– А на окно?

«Неужели он и правда собирается это сделать?» – недоумевала Касси.

– Хорошо, на окно можно.

– Отлично, тогда договорились, – у Стру будто гора с плеч свалилась.

Бегом, пока он не успел отсоединиться, она стала забрасывать его остальными своими требованиями:

– Еще я хочу прибавку, оплачиваемый отпуск, хочу носить модную форму или просто ходить в своей одежде. И никакой резинки для волос.

Что ж, теперь Стру точно должен был отказаться. Но не тут-то было, он лишь в очередной раз тяжело вздохнул.

– Ну хорошо.

Касси не поверила своим ушам.

– Серьезно? Вы согласны… на все условия?

– На все. Можешь носить свою одежду, если только она прилично выглядит.

– Ладно, – Касси была сбита с толку.

– Значит, ты вернешься?

– Да, наверное…

– О, отлично! И еще… Касси… может быть, у тебя получится выходить почаще? Каждый день на часик, чтобы раскладывать товар? С завтрашнего дня?

– А как же Хидде?

– В данный момент он не может.

– Он заболел?

– У него украли велосипед, – сухо ответил Стру.

– Да что вы? Его красавца «Пинарелло»? Как такое вообще возможно, он же глаз с него не спускал?

Стру снова вздохнул:

– Любопытство – это серьезный порок, юная леди. Но если тебе это важно знать, то они взломали его гараж и забрали велосипед вместе со всеми замками. Уже третий велосипед вот так пропадает. Скорее всего, какие-то преступники из Восточной Европы.

– Откуда им знать, что в том гараже хранится такой дорогой велосипед? Гораздо логичнее предположить, что это кто-то из нашего городка.

Стру никак не отреагировал на ее слова.

– Так ты сможешь раскладывать товар или нет? – спросил он с легким нетерпением в голосе.

– Может, пусть лучше он купит новый велосипед или одолжит у кого-нибудь?

Стру который раз вздохнул.

– Послушай, Кассандра, этот парень, Хидде, не совсем обычный. Возможно, ты и сама это заметила. Перемены даются ему очень трудно. Этот велосипед был ему очень дорог. Хидде сейчас слишком подавлен, чтобы выйти на работу, – сказал он гораздо мягче, чем обычно.

– Хорошо… Поняла. Значит, это временно.

– Думаю, да. Ну что, Касси, я могу на тебя рассчитывать?

Касси… Так он ее почти никогда не называл. Он же не мог вот так взять и превратиться в нормального человека? Может, Марьян все же?..

Касси была немного озадачена, но согласилась:

– Да, я приду.

Время летело незаметно. Каждый день Касси ходила к Стру, где покупатели нередко делали ей небольшие подарки: горшочек с цветами, шоколад, конфеты. В школе прошло несколько собраний редколлегии на тему «Семейных тайн», заходила Грейт, рассказала, что по поводу происшествия возбуждено уголовное дело.

Дома тоже много всего происходило. Муса продолжал жить у них, все вместе они устроили генеральную уборку, а каждый вечер Касси ждал ужин. Дни стремительно сменяли друг друга, и день отъезда мамы наступил неожиданно скоро.

Гостиная была забита чемоданами и сумками. Одежда, туалетные принадлежности, книги, пакеты с едва живыми комнатными растениями (у Обы их явно ждала лучшая жизнь) и с остатками еды. Выбрасывать еду, по мнению Мусы, было смертным грехом, поэтому вся она должна была направиться в Борхерхоф. А еще в комнате стоял мамин старый велосипед, потому что ключ от сарая внезапно куда-то запропастился. Посреди этого хаоса мама лихорадочно докрашивала ногти.

– Может, мне с вами? – предложила было Касси, но мама категорически отвергла эту идею.

– Солнышко, тебе с нами делать нечего. Я буду всю дорогу смотреть в окно и периодически вздыхать, приговаривая: «Не хочу, верните меня домой». Мандела даже слушать не будет, а ты наверняка начнешь меня жалеть. А потом мы обе, разумеется, расплачемся, и я приеду туда вся зареванная и с растекшейся тушью.

Касси помахала им вслед. Она следила за машиной до тех пор, пока «пежо» не превратился в крохотную точку на горизонте. Ей вдруг показалось, что четыре недели – это очень долго.

«Велосипед можно везти в багажнике», – сказал Муса перед отъездом, но что ей все это время было делать? Газ перекрыт, окна трижды проверены, есть и пить нечего, а Муса вернется только через два часа.

Она села на велосипед и, почувствовав какое-то непонятное покалывание в животе, медленно поехала в сторону своего временного убежища. Стояла страшная духота. Синоптики предсказали, что на востоке ожидается гроза, но в большом доме Борхерхоф она казалась не такой пугающей, как в их с мамой домишке. В Борхерхофе полно мест, где можно спрятаться от молний, а со звуками грома вполне мог бы справиться ее mр3-плеер.

Четыре недели у Обы внезапно стали казаться Касси вечностью. Ладно, Оба милая (хоть и не всегда), дом интересный (но надолго ли?), в саду можно загорать, если погода позволяет. Но четыре недели!

Четыре недели без мамы – это тоже было странно. Четыре недели не переживать, что она пьет. Что музыка играет слишком громко. Что они снова просрочили или вообще не оплатили аренду. Что очередные отношения закончатся слезами. Четыре недели без ссор. Интересно, а она будет ссориться с Обой? Если та вдруг будет слишком строгой и начнет ею командовать, то она просто сбежит в Лейден. Там же наверняка найдется тот, у кого она сможет пожить пару недель?

Касси оставила велосипед у ворот и пошла обратно домой. Все велосипедисты, которых она встречала, здоровались с ней. Один вскинул руку с поднятым вверх большим пальцем, а полная дама лет пятидесяти остановилась возле нее и, тяжело дыша, похлопала по руке:

– Молодец, девочка! Мы все ужасно гордимся тобой!

«Да с чего вдруг?» – промелькнуло у Касси в голове, но она улыбнулась и застенчиво ответила:

– Спасибо.

Дома она решила немного посидеть за компьютером. Она зашла на пару сайтов, посмотрела, где сейчас находятся грозовые тучи, в сотый раз перечитала свое эссе для осеннего спецвыпуска.

Может, Фейнстра был прав и ей надо было все рассказать маме? Как он там сказал? «Не знать, кто твои родители и почему тебя отдали на усыновление, – такое пережить непросто», – как-то так.

«Может, если бы я все ей рассказала, то ей и вовсе не пришлось бы ложиться в клинику?.. Бред!» – она резко оборвала свой поток мыслей. Кто теперь захочет быть племянницей Стру? От этого мама бы только сильнее расстроилась. Сейчас у нее хотя бы была надежда, что причины расставания с родителями могли быть самыми разными. Мама могла считать, что ее мать была смертельно больна и желала дочери добра. Или что она сидела в тюрьме и хотела уберечь свою дочь от этой участи. Но это, вообще-то, идея так себе, в этом случае лучше уж быть дочерью Марьян Стру.

Касси твердой рукой закрыла эссе и начала играть, однако мысли ее блуждали где-то далеко. Она то и дело поглядывала на часы.

За полчаса до приезда Мусы она выключила компьютер и вытащила все вилки из розеток. Касси еще раз заглянула в каждую комнату, желая убедиться, что все готово к их с мамой долгому отсутствию и что они ничего не забыли. Затем она перетащила вещи поближе к выходу и села в саду ждать Мусу.

«Подъезжайте прямо к дому, – сказала им Оба. – Дорога неровная, но если ехать медленно, то не слишком растрясет. Зато не надо будет далеко носить вещи».

Касси впервые открывала ворота, для велосипеда хватало калитки. Створки ворот немного заржавели, поэтому Мусе пришлось выйти из машины и подтолкнуть их.

– Я там лежала, – показала Касси в сторону. – Ну, ты понял, тогда. Вон там, где растут дикие гвоздики.

– Часто вспоминаешь еще? Сильно боишься?

Касси покачала головой:

– Теперь, когда все знают, что это действительно случилось, стало легче. Кошмары снятся гораздо реже.

Опустив оконные стекла, они не спеша ехали между высокими деревьями. Густой теплый воздух пах сырой землей и грибами. На дороге копошились голуби, которые не двигались с места до тех пор, пока машина не подъезжала совсем близко. Издалека послышалось блеяние коз.

– Как мама? Ей было страшно?

– Нервно, – ответил Муса, – но не страшно. Большая девочка, Моник. Больше, чем сама думает.

Он погладил Касси по щеке.

– Не надо переживать, не нужно. Просто живи свое приключение.

Скорее всего, Оба ждала их за дверью. Не успели они выйти из машины, как она вышла на улицу. Оба радушно пожала руку Мусы:

– Я о вас наслышана. Касси повезло, что у нее есть такой друг.

Они двинулись гуськом вверх по лестнице: Касси шла с чемоданом в руках, Оба с Мусой взяли по несколько пакетов. Касси выбрала для себя бывшую комнату Обы. Окна здесь выходили в сад, а в коридоре напротив располагалась дверь в просторную ванную комнату. В спальне стояли небольшой письменный стол и шкаф, набитый старыми книгами для девочек. Касси предстояло спать на откидной кровати, которая была спрятана за шторой. На шторе красовался тот же рисунок, что и на оконных занавесках: черные олени и деревья на желтом фоне. Пол покрывал серый линолеум в белую и желтую крапинку. Больше здесь ничего не было: ни компьютера, ни телевизора, ни плеера.

«Но ты ведь можешь взять компьютер с собой?» – предположила Оба.

«У тебя все равно нет Интернета, – ответила тогда Касси. – И кабеля нет, так что и от телевизора мне никакого толку».

И когда Оба с грустью посмотрела ей в глаза, Касси заверила ее, что все это неважно. Что ей даже нравится идея пожить несколько недель так, как жили раньше, побыть девочкой из детских книжек Обы. Но сейчас, разглядев старомодное и аскетичное убранство комнаты, она засомневалась.

Оба словно почувствовала ее сомнения. Она положила руку ей на плечо:

– Мы отлично проведем время, мы с тобой. Я научу тебя делать козий сыр и йогурт, мы будем печь самые вкусные пироги в мире, а еще вместе порисуем. И поболтаем, разумеется, я пока так мало о тебе знаю. И вообще, в доме столько всего нужно сделать, одна я боюсь не справиться, думаю, ты сможешь мне помочь.

– Немного завидую, – сказал Муса, и это отразилось в его голосе.

– Можешь приезжать когда угодно, – заверила его Оба. – И если тебе тоже вздумается порисовать, то мы сможем это устроить. Хочешь посмотреть мастерскую?

– Пойдем, – сказала Касси, – я знаю, где это.

Муса внимательно изучал картины.

– Много, много фиолетовые вещи, – заключил он. И, улыбаясь одними глазами, добавил: – Даже много пятна на руке.

– Многие мои воспоминания фиолетового цвета. Поэтому вот так.

Касси этот ответ показался диковатым, однако Мусе, похоже, нет. Он кивнул, как будто теперь ему все было понятно.

– А у тебя какого цвета? – поинтересовалась Оба у него.

– Цвет песка, – задумчиво произнес Муса. – Песок из моей деревни, люди, прошлое. Иногда пустыни, иногда сказочные замки. В хорошие дни – башенки.

– Башенки?

– Чтобы забираться и смотреть вперед.

Оба молча разглядывала пятна фиолетовой краски на руках.

– Ты мудрый человек, Муса, – сказала она наконец. – Строить башенки из накопленного опыта… если бы я так могла. Боюсь, я всю жизнь использовала свой песок только для того, чтобы рыть в нем яму.

– Но лестница под рукой, – ответил Муса, подмигнув Касси.

«Они ладят, – обрадовалась Касси. – Им нравится общаться, они понимают друг друга. А что, если… у этих двоих что-то выйдет!»

Она сразу же вообразила эту картину: Муса с Обой, каждый день здесь, вместе, она заходит к ним в гости, прямо как к бабушке с дедушкой… И если с мамой опять вдруг что-то приключится, Муса через пять минут будет у них, и ей больше не придется бояться. И если она их куда-то пригласит, в школу, например, или вроде того, то Оба с Мусой смогут прийти. Всегда, непременно. Не отменят всё в последний момент, потому что у них совещание или новый бойфренд. Они просто придут, скажем, на презентацию «Семейных тайн» в сентябре. И Фейнстра там тоже будет, он очень удивится, увидев таких необычных гостей, а она с гордостью скажет ему: «Да, теперь это мои дедушка с бабушкой». А после презентации они все вместе поедут в Борхерхоф, и Оба спросит: «Останешься на ужин, милая? Всё с нашего огорода, как ты любишь». У нее уже будет накрыт стол со свечами, и все будут счастливы.

А как же мама? Ее не будет на презентации?

Касси вздохнула. Опять она со своими глупыми фантазиями.

Однако кое-чему из ее фантазий вскоре предстояло сбыться. Мусу не пришлось долго уговаривать остаться на ужин – их ждал праздничный стол. Тыквенный суп, стручковая фасоль и жареная курица. И когда Оба с Мусой пили кофе в беседке, Оба сказала ему:

– Уже поздно. Не хочешь остаться у нас?

Муса согласился не раздумывая.

«А не так уж и глупо, – ликовала Касси, готовя постель для Мусы в гостевой спальне. – Может, все получится. Надо только что-то придумать, чтобы он остался здесь. Как только узнают друг друга получше, они сразу же влюбятся. В конце концов, им нравится одно и то же, они примерно одного возраста и оба одиноки… Муса гораздо лучше меня справится с ремонтом, а по вечерам мы сможем куда-нибудь ездить втроем. Например, в Лейден. Я покажу Обе все любимые места и…»

Она вдруг застыла на месте, держа в одной руке наволочку, а в другой – подушку. Воодушевленная, Касси уставилась на коричневые обои: ей неожиданно пришла в голову гениальная мысль. Вот оно!

Наволочка и подушка упали на пол.

Касси выскочила из комнаты, помчалась вниз по лестнице и побежала по коридору к Обе и Мусе.

Оба сидела на диване рядом с ним. Она снова достала фотографии и рассказывала Мусе свою историю. Касси влетела в комнату и остановилась, пытаясь отдышаться, Оба с недоумением посмотрела на нее.

– Милая, что стряслось? Ты что, увидела домашнее привидение?

– Я кое-что придумала, кое-что потрясающее, – Касси перевела дыхание. – Помнишь, ты недавно говорила мне, что хочешь еще раз взглянуть на тот дом? Что ж, у Мусы есть машина, и он тоже хочет посмотреть на этот дом. Правда, Муса? И я, конечно, тоже хочу. Так что…

Она с сияющим видом смотрела на их лица.

– Так что мы можем поехать во Францию! Втроем! Ну, как вам?

Сейчас они должны были запрыгать или как минимум захлопать в ладоши. Но нет. Оба покосилась на Мусу и сказала:

– Девочка, я не могу просто вот так взять и…

Муса откашлялся и произнес:

– Мой «пежо» уже слишком старый и не очень комфортный. Не знаю…

После этого Оба еще что-то пробормотала о том, что не хочет обременять Мусу, а Муса нахмурил брови и добавил что-то про «слишком неожиданно» и «слишком далеко».

– Ой, могли бы просто сказать, что вам не очень-то хочется, – раздраженно фыркнула Касси и ушла обратно наверх стелить постель.

Потом она с унылым видом вышла из комнаты Мусы и поплелась к себе. Она начала разбирать чемодан и ненадолго остановилась у окна, чтобы посмотреть на сад. Уже смеркалось. Возле качелей прыгали два кролика.

«Радуйтесь, что Оба вас не видит, – сердилась Касси. – Иначе всё, допрыгались бы, отправились в духовку».

Господи, ну почему взрослые всегда всё усложняют? Почему они не могут просто немного повеселиться?

«Лягу-ка, пожалуй, спать», – Касси вдруг почувствовала, как она устала.

Она спустилась на первый этаж, чтобы пожелать всем спокойной ночи, но на диване никого не было. Снимки так и остались лежать на столе, а Муса с Обой куда-то пропали. Касси заглянула в кухню, но и там никого не оказалось. Может, они пошли к козам? Но нет, те мирно жевали траву в гордом одиночестве. «Пежо» Мусы был на месте.

«Мастерская, – подумала Касси. – Это единственное место, где я не проверила. Но ведь если бы они пошли наверх, то я бы услышала?»

Она уже собиралась подняться по второй лестнице, когда услышала, что на кухне скрипнула дверь. Сначала скрип, а затем и голоса, радостные и оживленные.

Она встретила их внизу, в коридоре.

– Где вы пропадали?

– Я показала Мусе «вольво».

– «Вольво»? У тебя есть машина? И где она стоит?

– В большом амбаре, за сеном.

– «Амазон 121С», – Муса сиял. – Сильная дама, благородный характер. Моя первая большая любовь, много лет назад.

– Да, прямо трогательное воссоединение, – рассмеялась Оба. – Да что такого в этой машине? Мой отец тоже чуть ли не стихи для нее писал, это было его любимое дитя. Прежде чем сесть внутрь, мы должны были тщательно вытереть ноги о специальный коврик. И сам он тоже так делал. И пока у него хватало сил, он мыл ее два раза в неделю, особым средством.

– А, значит, она совсем старая, – Касси скривилась. – Я-то думала, она еще на ходу. Что, может, мы на ней…

– На ходу, – уверенно перебил ее Муса. – Это все же «Вольво», может быть, лучшая машина в мире. Завтра смотрю, у меня в деревне нет ремонта, я знаю мотор от горки до горки.

– Корки! – одновременно сказали Касси с Обой.

Все трое засмеялись.

– И если Муса сможет ее завести, то мы поедем во Францию, – голос у Обы вдруг снова стал серьезным. – Муса меня уговорил. Сказал, что мне так станет легче, и, думаю, он прав. Поездка поможет мне… провести черту под всем этим, начать новую жизнь.

Касси была так взбудоражена, что не могла спокойно стоять на месте, она заплясала прямо в коридоре.

– Здорово! Значит, как только Муса закончит, мы поедем?

Муса ненадолго задумался.

– Сначала надо ехать в Лейден.

– А мне надо связаться с нотариусом, – сказала Оба. – И найти какой-нибудь дешевый отель. Или кемпинг. По-моему, где-то на чердаке лежит палатка. Нам надо будет где-то переночевать. А ты как? Ты сможешь просто взять и уехать?

Черт, Стру. Его это не обрадует. Вспомнив о нем, Касси сразу же подумала о маме и нахмурилась.

– Может, идея и правда так себе.

Оба посмотрела на нее с недоумением:

– В чем дело?

Касси пожала плечами:

– Я просто подумала… а если маме не понравится в клинике и она уедет оттуда?.. Приедет сюда, а здесь никого нет. Вдруг она опять наделает глупостей?

– Мама – большая девочка, – сказал Муса второй раз за день. – За мамой смотрят другие люди, и скоро она лучше смотрит за вами двумя. Не надо переживать, сейчас каникулы.

Оба подмигнула ей:

– Послушай своего дедушку, дедушки никогда не ошибаются.

Касси захихикала. Оба умела читать мысли, не иначе.

Ровно в пять утра у нее зазвонит будильник на телефоне.

На всякий случай Касси убрала его в наволочку. Так телефон точно не упал бы на пол, и чтобы выключить будильник, ей пришлось бы сначала расстегнуть все пуговицы на наволочке. И так бы она точно не проспала.

В итоге эти уловки Касси не пригодились. Она проснулась без пятнадцати пять и, лежа на спине, осматривала темную комнату. Последний раз она так волновалась в детстве, когда оставляла на ночь ботинок для Синтерклааса, чтобы тот положил ей в него подарок. Касси достала телефон, отключила будильник и сползла с кровати. Она прошла по ставшему родным линолеуму в крапинку, подошла к окну. Впереди ее ждал отличный день. Над верхушками деревьев золотилась полоска света, птицы пели как сумасшедшие. Касси услышала голоса внизу. Значит, Оба с Мусой уже проснулись.

Она зашла в ванную комнату, закрыла дверь на крючок, скинула ночную футболку и открыла кран с изящной, почему-то синей буквой W. Вода пробивалась наружу, фыркая и булькая, но Касси успела к этому привыкнуть, она знала, что через пару минут все будет в порядке. Когда вода достаточно прогрелась, Касси забралась в ванну. Она переключила воду на душ и встала под струю. Затем вытерлась одним из стареньких полотенец Обы и почистила зубы. В зеркале с бурыми пятнами она увидела отражение счастливой Касси: кожа загорела от постоянных поездок на велосипеде, в зеленых глазах горят огоньки, а волосы блестят медью.

Оба устроилась на переднем сиденье, рядом с Мусой. Они говорили не смолкая обо всем на свете: о машинах, огороде, старых фильмах, деревне Мусы и, само собой, о Ревиле – местечке, где находился дом тетушек Обы. Несколько раз они переходили на французский. Это началось, когда Оба узнала, что большую часть своей жизни Муса говорил на этом языке. Иногда Касси чувствовала себя третьей лишней, но помалкивала: чем больше общего у этих двоих, тем лучше…

Держа на коленях огромную голову Аргуса, Касси следила за тем, как пейзаж медленно выходил из сумрака, прямо как на снимках Хуго, которые он проявлял в темной комнате. Она радостно выдохнула, устроилась поуютнее в своем уголке и погладила пса по взъерошенной шерсти.

Бедная мама, она бы наверняка с радостью присоединилась к ним. Они сидели бы вдвоем на заднем сиденье, хихикали и сплетничали, как две сестрички, пока мама Оба и папа Муса везли бы их во Францию. Касси взглянула на дисплей мобильного. Половина седьмого. Наверное, мама еще спала, отдыхала от тяжелого дня, наполненного разговорами и размышлениями. Интересно, а она может уснуть на трезвую голову? И неужели она правда бросит курить? Странно, если вернется совсем другая мама. Ей придется к ней привыкать.

Ближе к Льежу пейзаж изменился. Они выехали из туннеля, и перед ними раскинулся город, залитый каким-то звонким, волшебным светом, вдалеке переливались волны зелени. Оба притихла. Муса продолжал расслабленно рулить и вполголоса напевал мелодию из своего любимого концерта для фортепиано.

– Сандрин, так я ее назвала, – внезапно произнесла Оба. – Так звали одну девочку в деревне, и мне нравилось это имя, оно напоминало мне Золушку.

– Cendre – это «зола» по-французски, – пояснила она Касси. – Элизабет была злой мачехой, а Лоис – доброй феей. Знаешь, такой маленькой, кругленькой, милой, слегка неуклюжей. У которой не так много волшебных сил, зато добрых намерений предостаточно.

Оба на мгновение замолчала, а затем неожиданно спросила, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Как она вообще у них оказалась? Я имею в виду, Золушка.

Никто не знал. Она задумчиво продолжила:

– А вообще забавно: твоя мама тоже сравнивала себя с Золушкой, но с той, что мечтала встретить на балу свою судьбу. Меня всегда больше интересовало начало истории: бедная девочка, совсем одна среди враждебно настроенных людей. Нежеланная, прямо как моя малышка. Хотя я так ее ждала. Когда была беременна, я часто думала: ничто не омрачит ей жизнь. А теперь я иногда задумываюсь о том, какое же это было глупое и опасное желание.

Оба нервно потирала руки, глядя на дорогу. Касси следила за ее взглядом. Серый асфальт, бегущие навстречу белые полосы, которые машина затем проглатывала. Какой же Оба казалась маленькой. Никто ничего не говорил. Мотор мерно шумел, Аргус тихонько посапывал, иногда раздавались почти неслышные всхлипы. И всё.

Муса вытащил из кармана жилета один из своих огромных, безупречно чистых платков, которые он всегда носил с собой специально для плачущих дам. У Касси не было ни платков, ни подходящих слов. Осторожно, почти так, чтобы Оба и не заметила, она положила руку ей на спину. Оба повернулась к ней, улыбаясь сквозь слезы, сказала:

– Как же нам хорошо втроем.

Часов в девять они ненадолго съехали со скоростного шоссе. В одном маленьком городке Оба с Мусой выпили кофе, а Касси съела мороженое. Закончив, они, прямо как настоящие туристы, решили побродить по рынку и прогуляться вдоль шумной реки, делившей город пополам. Муса вел Аргуса на поводке, Оба шла, приобняв Касси. А Касси то и дело оглядывалась по сторонам, проверяя, все ли на них смотрят.

– Они все думают, что я гуляю со своей бабушкой, – Касси светилась от радости. В ответ Оба легонько ущипнула ее за плечо.

Они останавливались у прилавков, с любопытством заглядывали в чужие сады и хихикали, завидев кого-нибудь в странной шапочке или чересчур коротких шортиках, обнажающих то, что не надо. Оба купила медовых конфет, которые никому не понравились, Касси – топ с вышивкой для мамы. Казалось, что Вирсе находится где-то очень далеко, в другом мире, да и дом тетушек тоже. Они были на краю земли, где ни одно воспоминание не смогло бы омрачить их праздничное настроение.

До тех пор, пока Касси в очередной раз не посмотрела с гордостью на Обу. Обу, которая столько всего знала, так много могла рассказать, с которой можно было посмеяться, которая так здорово выглядела в своих серых брюках, фиолетовой блузке и с аметистовым ожерельем на шее: не какая-нибудь простоватая провинциальная старушка, а светская дама, которая привлекает внимание даже в этом городке, привыкшем к туристам. И вдруг Касси вспомнила о Марьян. Касси Стру… Она вздохнула.

– Что такое? Жарко?

Касси рассеянно кивнула.

К счастью, в этот момент появился Муса с Аргусом. Он ушел немного вперед, но теперь снова присоединился к ним.

– Надо дальше, милые дамы. Нотариус не ждет.

Касси заранее наметила маршрут. Для этого она специально сходила домой. Зайдя к себе в комнату, которая после недели в Борхерхофе показалась ей маленькой и тесной, Касси включила компьютер и принтер, уселась в свое старое доброе кресло, полная уверенности, что у нее сейчас есть отличная возможность побыть в Интернете, поиграть во что-нибудь, проверить почту. Однако после того, как она распечатала карту с маршрутом, ей сразу захотелось обратно. Обратно в Борхерхоф, чтобы обсудить поездку с Обой и записать все детали.

Как только они снова тронулись, Касси достала свои листы и еще раз (она уже знала всё наизусть) прочитала указания по поводу дальнейшего движения. Ехать оставалось полтора часа…

У границы с Люксембургом они свернули с шоссе. Они теперь ехали медленнее, но Касси так даже больше нравилось. Муса опустил пониже стекло и с видимым удовольствием откинулся на спинку сиденья, любуясь лесистыми холмами, колокольнями деревенских церквей и фермерскими постройками из темно-серого камня.

– Лучше, чем грузовики, – одобрительно кивнул он.

Оба сияла:

– Будет еще красивее! Ты подожди.

Они пересекли границу в маленькой деревушке. Таможни здесь никакой не было, только дом с заколоченными окнами и табличкой «Франция». Вскоре после этого Оба показала рукой вдаль:

– Видите большой замок, вон там, на холме? Нам туда.

Ровно в половине двенадцатого они оказались в сонном городке у подножия замка. Контора нотариуса располагалась в доме с зелеными, слегка выцветшими ставнями и кровлей из серого сланца. Дверь была заперта, но когда Оба нажала на кнопку звонка возле медной таблички с именем, на пороге сразу же возникла нервозная женщина. Она была маленькой и худенькой и в своем сером мешковатом платье походила на пугливую мышь. Она указала на скамейку внутри и сказала, что им придется подождать. Господин нотариус сейчас занят рассмотрением документа.

Касси огляделась по сторонам. В атмосфере помещения было что-то такое, из-за чего она боялась заговорить вслух. Здесь пахло воском для полировки мебели, но гораздо сильнее ощущался запах пыли, словно окна и двери тут открывали только по праздникам, и то на узкую щелочку. Все было из темного дерева: стены, столы, скамейка, на которой они сидели, даже полы.

«Как будто сидим в деревянной шкатулке», – подумала Касси. Здесь сложно было представить, что на улице светит солнце, ездят машины, что там ходят люди с пакетами продуктов и свежеиспеченными багетами в руках.

Женщина-мышь спряталась у себя в кабинете, но сквозь большое окошко они видели, как она работает. Она сидела за столом с двумя горками из папок с документами и изо всех сил старалась не обращать внимания на посетителей. Иногда маленькими торопливыми шажками она уходила в соседнюю комнату. И, наконец, подошла к ним.

– Нотариус готов вас принять, – сказала она. Не то чтобы Касси понимала, что женщина говорила, но прозвучало скорее всего это, поскольку Муса с Обой одновременно поднялись. Втроем, один за другим, прямо как небольшая процессия, они пошли за женщиной-мышью к нотариусу.

Это был совсем другой человек. Крупный, жизнерадостный, шумный. Он встал, протянул руку и обменялся долгими рукопожатиями со всеми троими. И даже с Аргусом поздоровался.

Нотариус поставил к своему столу еще один стул для Касси и пригласил ее сесть. Сам он устроился с другой стороны, в своем кресле, которое заскрипело под его весом. Перед ним лежала папка, на ней – связка ключей. Оба не могла отвести от них взгляда. Если бы Муса не похлопал ее легонько по руке, она бы, наверное, так и не заметила, что нотариус обращается к ней. В этой беседе Касси не поняла ни слова. Она иногда улавливала «нет» и «да», пару раз – «дом». Однако она прекрасно видела, что разговор шел не так, как хотелось Обе, а еще понимала, что речь идет о ключах, потому что нотариус несколько раз сильно повышал голос, заботливо накрывая ключи ладонью.

Наконец Оба, взглянув на Мусу, едва заметно пожала плечами и кивнула. Она беспомощно развела руками и, вздохнув, сказала:

– Bon. Alors, a bientot[18].

И они с Мусой опять одновременно встали.

Мышка ждала их за дверью, чтобы проводить к выходу.

Они внезапно оказались на ярком солнце, в мире, полном звуков.

– Что это вообще было? – спросила Касси, хлопая глазами.

– Он не захотел дать нам ключи, – ответила Оба. – Пока не вступишь в наследство по всем правилам, на территорию собственного дома ты заходить не можешь. Ко мне это тоже относится.

В ее голосе слышались усталость и раздражение.

– И что теперь? Мы же не просто так сюда ехали? – забеспокоилась Касси.

– Нет-нет, – успокоила ее Оба, – нам надо дождаться его помощника, а тот сначала пообедает. Мы встречаемся в половине третьего возле дома.

Только в половине третьего… Касси нахмурилась. Им пришлось ждать нотариуса – уже в тот момент ее терпение было на исходе. Ей удавалось держать себя в руках только благодаря фразе, которую она без конца повторяла: «Скоро мы попадем в дом».

Муса был совершенно спокоен.

– Шофер устал, – произнес он. – Хочет кемарить в траве.

Касси вдруг обнаружила, что успела проголодаться.

– Давай-ка ты поспишь, а мы с Обой пока устроим пикник.

Наконец-то Оба снова заулыбалась. По ее словам, она знала прекрасное место для пикника.

Захватив с собой всякие деликатесы – хрустящий ореховый хлеб, мягкие медовые абрикосы, разные сорта сыра и, специально для Касси, большую коробку фисташкового мороженого, – они устроились под большим ореховым деревом, прямо возле бурлящего ручья. Солнечные лучи падали круглыми пятнами на плед, который Оба извлекла из багажника подобно волшебнице. Над их головами парили два канюка, время от времени раздавалось их высокое ки-йээ. Вдалеке виднелись деревушка и высокий замок. Казалось, будто все уснули, весь пейзаж застыл: никакого движения, никаких звуков. Только однажды мимо довольно шумно проехал трактор, но, не считая этого, было тихо, удивительно тихо. Не летали даже самолеты, в чистом голубом небе не было ни одной белой полосы.

Съев последнюю ложку мороженого, Касси закатала брюки и зашла в пенящуюся воду, где обнаружила мелких рыбок и ящерок с красным животиком. Муса дремал под деревом, а Оба стояла в траве на берегу и просто смотрела. На Касси, на Аргуса, который обнюхивал все вокруг, на замок, на водяные струи, на спящего Мусу, на извилистую дорогу, ведущую к зеленым горам, среди которых прятался Ревиль. Выглядело так, будто ей хочется запечатлеть в сознании каждый кусочек этого пейзажа раз и навсегда.

«А может быть, она смотрит в прошлое?» – подумала Касси.

В пятнадцать минут третьего мимо проехала красивая черная машина. Водитель – молодой мужчина в очках – сбавил скорость, точно хотел остановиться, но, притормозив, поехал дальше. Оба посмотрела на часы и ужаснулась:

– Это точно был помощник нотариуса! Какие же мы болваны, сейчас опоздаем.

Она начала быстро собирать остатки съестного. Муса, зевая, поднялся и сел на траву. Он сначала потянулся, словно ленивый кот, а затем встал и сложил плед.

Через пятнадцать минут они снова были в пути. Еще чуть-чуть, и за горой, что выросла перед ними, они увидят Ревиль. Оба нервничала, это было заметно, она без конца бормотала:

– Ой, а это новый гараж. Смотрите, на церкви поменяли крышу, давно пора было. Хм, дом Жанет пустует, интересно, где она теперь? Надеюсь, не умерла? А кафе… закрылось! Надо же! Смотрите, как прачечную отремонтировали. Это что, Норберт? Ох, как же он постарел…

Не прерывая речи, она жестами показывала Мусе, куда ехать: здесь вверх, теперь направо, а тут снова вверх – прямо как навигатор для глухих.

Касси вдруг увидела дом. Она сразу его узнала, потому что он выглядел точно как на снимках. Возле куста с белыми розами стоял, прямой как палка, помощник нотариуса с пухлой папкой в руках. Чтобы припарковать свою черную машину, он заехал на газон перед домом. Поблизости больше никого не было, только две кошки мирно сидели на каменной ограде.

Пока Муса парковался рядом с машиной помощника нотариуса, Оба повернула к себе зеркало заднего вида и быстрым движением поправила седые волосы. Она подняла сумку с пола и вышла, стряхивая с блузки невидимые крошки. Оба словно забыла о Мусе и Касси. Муса поставил машину на ручной тормоз и включил заднюю передачу, как он пояснил Касси, из-за сильного уклона. Они вышли из машины и неуверенно пошли в сторону входа, где Оба с помощником уже пожимали друг другу руки. Нотариус достал связку ключей из кармана и потянулся к замку, но тут заметил Мусу и Касси. Он что-то сказал. Оба тоже посмотрела на них и кивнула.

На лбу у нее образовалась та самая складка, которая означала, что Оба чем-то недовольна.

– Судя по всему, мсье не доверяет нам и переживает за вещи моих тетушек. Внутри может находиться только один человек, под его наблюдением, – сказала она и пошла за ним, растворившись в темноте за входной дверью.

Касси села на ограду около газона и стала разглядывать дом. Он показался ей больше, чем она представляла, видя его на фотографиях. Цементный раствор, который скреплял неровные камни, кое-где осыпался. На крыше виднелась старая телевизионная антенна, подсоединявшийся к ней кабель просто болтался внизу. На фоне синего неба промелькнула ласточка, она спикировала вниз и скрылась за водосточным желобом на крыше дома.

Муса решил прогуляться с Аргусом по тихой дорожке, идущей вверх. Здесь было еще три дома. Затем дорога, извиваясь, уходила в глубь большого леса.

«Значит, здесь и жила Оба шесть долгих лет», – подумала Касси и представила краснощеких после футбола ребят, которые проходили мимо дома.

«А вот здесь, наверху, – она подняла глаза и посмотрела на окна, – родилась маленькая Сандрин. И умерла». Касси вздрогнула, несмотря на палящее солнце.

У входа раздались голоса, сердитые голоса. Муса и Касси одновременно обернулись и увидели, как Оба, пунцовая от злости и с такой ненавистью в голосе, которую Касси даже представить себе не могла, скандалит с помощником нотариуса. По жестам было понятно, что тот извиняется, но очевидно было также, что он не испытывал больше никакого желания находиться рядом с ней. Он взглянул на часы, сунул папку под мышку и начал закрывать дверь.

– Эй! – расстроенно крикнула Касси, но Муса положил руку ей на плечо, призывая помолчать. Не успели они опомниться, как нотариус запрыгнул в свою машину и, резко рванув с места, оставил после себя лишь фонтан из мелких желтых камешков.

Оба облокотилась на ограду и уткнулась лицом в ладони. Она выглядела несчастной. Касси сразу же подбежала к ней:

– Что такое?

Оба покачала головой, и только теперь Касси заметила, что по щекам у женщины катятся слезы.

Муса положил руку Обе на спину и тихонько повел в сторону машины. Когда он открыл дверцу, она забралась внутрь как послушный ребенок.

Сначала он сдал назад, а затем поехал вверх, в сторону леса. Вскоре их окружил зеленый бархатистый свет. Пели птицы, перед ними пугливо пробежал маленький лисенок. Они сидели молча. Оба еще плакала, но уже тише.

Муса медленно ехал вперед. Дорога поднималась все выше и выше. На самом верху лес кончался, и по обе стороны от дороги открывались бесконечные просторы. Дул сильный ветер, но светило солнце и воздух был теплым.

Муса заглушил мотор и что-то спросил у Обы по-французски.

Она тряхнула головой:

– Я хочу, чтобы девочка тоже знала.

Она обернулась и посмотрела на Касси:

– Милая, как ты побледнела. Надеюсь, это не из-за меня?

Оба нащупала в сумке большой платок, который ей дал Муса, и громко высморкалась. Затем она дважды глубоко вдохнула.

– Из дома пропало множество вещей, – сказала она. – Украли или продали их, не знаю. И при этом мне, мне нельзя ничего трогать. Он так нервничал каждый раз, когда я гладила мебель. Боже, такие знакомые вещи…

Она на секунду затихла и сделала еще один глубокий вдох, как будто готовилась к прыжку. Она вдруг перевела взгляд на Мусу. Даже сидя на заднем сиденье, Касси видела, с каким отчаянием она смотрела.

– Там были письма, горы писем. Лежали в большом шкафу, ключ от него Элизабет всегда носила с собой. А сейчас он просто был в замке. Я сказала ему, что мне надо в уборную, а сама вернулась в комнату, открыла шкаф и увидела их. Письма, которые мои родители присылали Элизабет, письма от родителей Эда. А еще… – Оба глотала слезы. – Мои письма Эду. Большая стопка. Может, все письма, которые я ему отправляла.

– Как это? Он что, прислал их обратно? – рассердилась было Касси.

Оба покачала головой:

– На конвертах не было марок. Элизабет никогда не относила их на почту. Их просто никогда не отправляли.

У Касси закружилась голова. Письма Обы никогда не отправляли… Она начинала осознавать, как эта ложь все меняла.

– Значит… Значит, Эд, может, даже не знал…

Оба молча кивнула. Ее плечи тихонько затряслись.

– Сначала в отель, – сказал Муса решительным и спокойным тоном, поворачивая ключ в замке зажигания. – Пережить шок, отдохнуть. Потом подумать и поговорить.

Пейзажи, мелькавшие за окном, были завораживающими, но Касси не обращала на них внимания.

Значит, все было иначе… Но как на самом деле?

– ХУже всего то, – говорила Оба тем вечером, когда они сидели в полупустом кафетерии отеля, – что я не могу их прочитать. Ему не понравилось уже, что я до них дотронулась. Там три стопки писем, каждая перевязана лентой, и я успела лишь взять их в руки. Он сразу же выхватил их и положил обратно в шкаф, на верхнюю полку, а затем закрыл шкаф на ключ. Я была в ярости! Как будто я ребенок, который пытается стащить печенье. Он стоял на своем: «Только наследник или представители власти имеют право читать письма».

Она попыталась скрыть следы от слез слоем макияжа, но ее выдавали опухшие веки и красный нос.

– Но ведь дом остался тебе!

Оба вздохнула.

– Да, я действительно наследница, но я не могу вступить в наследство. Из-за долгов, ну, ты помнишь.

Касси задумчиво ткнула вилкой в картошку-фри.

– Может, у кого-нибудь одолжим?

– У меня нет богатых знакомых. Пятнадцать тысяч евро – это большая сумма.

– Тогда давайте вернемся туда ночью и украдем письма. Просто разобьем окно, где-нибудь со стороны двора. Никто и не заметит.

На секунду могло показаться, что Оба всерьез обдумывает этот вариант. Она съела кусок рыбы, отпила глоток вина и уверенно произнесла:

– Нет. Не дадим Элизабет сделать из нас воров.

– А ты не можешь продать Ротко?

– Милая, это же не подлинник. Если бы! Увы, это я написала, это просто копия. Просто чтобы потренироваться. Ну и, разумеется, потому что он мне нравится.

Больше Оба ничего не сказала. Съела пару ложек десерта и оставила его. Сразу после ужина она извинилась и пошла спать. Не зная, что делать, Касси смотрела на обессилевшую женщину, которая медленно и печально поднималась по лестнице.

– Был длинный день, – вздохнул Муса. – Пойти всем спать – это, наверное, лучшее. Позвоню завтра мужчине-нотариусу, узнаю, есть ли еще душа под костюмом. Но надежда мала.

И с мрачным видом он тоже ушел наверх. Касси окликнула Аргуса и вышла с ним из отеля. На пустой террасе, где висела табличка «Hotel La Croix Blanche», она села в плетеное кресло и стала разглядывать пустую улицу. Куранты на церковной башне напротив пробили девять звонких ударов. Стайка мелких летучих мышей пронеслась на фоне темно-синего неба, подлетела к колокольне и сразу же улетела прочь.

«Ради Обы я вполне готова стать вором», – возмущенно подумала она, продолжая злиться на нотариуса. Однако Ревиль в девяти километрах отсюда, а автобусы здесь не ходили.

Но тут в голову ей закралась одна мысль. Мысль эта Касси не нравилась, поэтому она старалась ее прогнать. Но она возвращалась каждый раз, когда Касси думала об Обе, о ее беззвучном плаче, об одинокой, хрупкой фигуре, которая поднималась по лестнице. Касси точно знала, что он сразу отдаст ей деньги. Ведь он ей их уже предлагал. Да и какой теперь смысл в судебном разбирательстве? Все и так знали, что было на самом деле, знали, кто виновен. Она увидела перед собой его самодовольную физиономию, почувствовала приторный запах его лосьона после бритья. А еще вспомнила Хуго: как он вне себя стоит у кулера с водой. Вода стекает по рукам.

По улице с грохотом проехал большой грузовик. Терраса затряслась, гром эхом отражался от соседних домов. Прямо как во время грозы.

«Нет, – подумала Касси. – Если приму деньги от этого урода, то все было напрасно. Будет выглядеть, как будто… как будто я бегала голышом за деньги». Картина с мокрой дорогой, Эдвином у нее за спиной вдруг всплыла в памяти Касси, и у нее перехватило дыхание. Она тряхнула головой, желая прогнать воспоминания, и зарылась лицом в густую шерсть Аргуса.

«Нет. Как бы я ее ни любила, этого я для нее сделать не могу. Пройдет время, и я буду ненавидеть ее за это. И себя тоже».

На улице стало холоднее. Касси встала и пошла через пустой кафетерий в сторону лестницы. Половицы в коридоре тихонько заскрипели. Касси осторожно открыла дверь в комнату и на цыпочках прошла внутрь. В сумерках она разглядела Обу, которая лежала на кровати у окна. Она спала в большой постели, поджав колени, и издалека была похожа на ребенка. Касси вдруг почувствовала необъяснимый прилив нежности.

«Моя Оба. Моя милая, хорошая Оба. Сладких тебе снов. Как я это сделаю, я еще не знаю, но ты прочитаешь эти письма. Обещаю».

На следующий день они выехали сразу после завтрака.

– Еще раз проехать мимо? – спросил Муса, но Оба лишь помотала головой. За завтраком она тоже не проронила ни слова.

Касси сидела с поджатыми ногами на заднем сиденье рядом с псом и смотрела на седые волосы Обы, которые выглядывали из-за подголовника.

Она вспомнила о комнате, что находилась прямо над розовым кустом. Комната Обы, комната, в которой родилась маленькая Сандрин. Может, ей все же надо согласиться с этим надоедливым голосом у нее в голове? Может, письма все же важнее, чем суд, чем ее правота? А ведь еще не поздно… Касси достала телефон, зашла в «Контакты» и начала медленно просматривать список.

«Нет. Не могу, нельзя, – она представила торжествующий взгляд Эдвина. – И кроме того, Оба будет против. А даже если не будет, то еще есть я».

Она была уверена в своем решении, и уже сильнее уверена, чем вчера.

Касси взглянула на свою фалангу храбрости и тихонько погладила ее указательным пальцем другой руки.

Около двенадцати они остановились у придорожного ресторанчика, чтобы съесть по паре сэндвичей. Оба все еще молчала и была погружена в себя, хоть и пыталась выглядеть беззаботной. Касси взяла сэндвич с собой на улицу и пошла вместе с Аргусом в сторону рощицы недалеко от парковки. Там было ужасно грязно, и она была счастлива через полчаса снова устроиться на заднем сиденье и остаться наедине со своими мыслями.

В два часа они приехали домой. Козы радостно заблеяли, когда Муса медленно подъехал к крыльцу. Оба вышла из машины первой.

– Пойдем, мальчик, – сказала она Аргусу бодрым голосом. – Ты наверняка проголодался, не так ли?

Глядя прямо перед собой, она зашла в дом вместе с псом. Стоя с сумкой в руках, Касси проводила их взглядом. Оба вдруг стала выглядеть как обычно, как здешняя Оба. Как будто они никуда и не уезжали. Как будто в четырехстах километрах к югу отсюда не лежали письма, которые всё меняли.

На следующий день Оба вышла в сад с утра пораньше. По ее словам, следовало срочно полить растения.

– Видишь, сколько всего надо сделать на клумбах? Смотри, вот эти совсем отцвели, а настурции нужны новые подпорки. А травы сколько! Ее уже давно пора скосить.

Как будто они не на два дня уезжали, а на две недели.

Еще через день она решила, что надо перекрасить сарай для коз, а потом нужно было срочно снять все шторы, вытащить все ковры и проветрить их на улице. После того как это было сделано, она провела весь день в лесу, вооружившись своей огромной пилой, чтобы пополнить запасы дров.

«Теперь она уж точно устанет», – подумала Касси, но не тут-то было: следующим утром Оба объявила, что собирается прибраться на чердаке.

– Давай помогу? – сказала Касси, вопреки всякому здравому смыслу. Она предлагала помощь ежедневно, но Оба каждый раз отмахивалась. Как и теперь:

– Нет, это очень мило с твоей стороны, но там столько всего надо перебрать, мне самой будет проще.

Она повязала на голову красно-белый платок, чтобы защитить волосы от пыли, и сразу после завтрака скрылась наверху. Сидя у себя в комнате, Касси слышала, как Оба неистовствовала на чердаке. Мебель как будто летала, рычал пылесос.

– Тебе разве не пора пообедать? – позвала ее Касси в половине первого.

– Сейчас! – прозвучал ответ.

К двум часам Касси заглянула наверх. Она накрыла стол в беседке еще несколько часов назад. Решив удивить Обу, она собрала малины с ежевикой и сделала салат, который из-за жары уже немного потек.

– Оба!

Тишина.

Касси поднялась по деревянной лестнице и, когда глаза привыкли к темноте, увидела Обу: та сидела в огромном кресле, согнувшись пополам и положив голову на стоящий рядом стол.

Касси подбежала к ней:

– Оба, что такое?

Женщина внезапно начала плакать.

– Ты же не упала?

Голова в платке качнулась из стороны в сторону.

– Что случилось?

Послышались какие-то нечленораздельные звуки.

– Я не понимаю, – Касси присела на подлокотник и обняла Обу за плечи. – Ну же, перестань…

Оба подняла голову. Касси посмотрела в ее зареванные глаза. В них читалось отчаяние. И боль.

– Здесь… – Оба снова опустила голову. – Здесь такой беспорядок, – выговорила она, захлебываясь. – У меня больше сил нет.

Касси все поняла. У нее на глаза тоже навернулись слезы.

– Конечно, разумеется, нет, – тихо проговорила она. – Слишком много всего. Слишком много.

Оба закивала.

И в эту секунду у Касси родился план. Это было так логично, так просто, что она сама не понимала, почему не додумалась раньше.

– Пойдем, – сказала она. – Надо пообедать. Я приготовила кое-что вкусненькое. А потом мы вместе посмотрим, от чего можно избавиться, хорошо?

– Я все сделаю, – пообещала Касси. – Просто говори, что тебе не нужно.

Все предметы, на которые Оба показывала пальцем (а их оказалось немало!), Касси фотографировала на телефон. К концу дня на марктплатсе появилось семнадцать новых объявлений. Старинная тумба с умывальником: торг. Старинное французское кресло: торг. Медная подвесная лампа, персидский ковер, кушетка, буфет из ореха, кованая детская кроватка – все они ждали своих покупателей.

Но пятнадцать тысяч евро… Касси еще раз прошлась по всем предметам, подсчитала примерную стоимость и вздохнула.

– А что ты думаешь делать с «вольво»? – спросила она Обу вечером за ужином.

– Ничего.

– А почему его не продашь?

– Зачем?

– Ну… чтобы были деньги.

Оба пожала плечами:

– Сейчас у меня голова занята другим.

Это прозвучало как «отстань ты уже, оставь меня в покое», но Касси не сдавалась:

– А что если я попытаюсь найти покупателя?

– Да ты у нас прямо бизнесвумен, – сказала Оба с легким раздражением. – Зачем тебе эти деньги?

– Ты же знаешь.

С этой секунды за столом стало тихо. Касси решила, что молчание Обы означает «да», и тем же вечером «вольво» тоже оказался на марктплатсе.

Когда Касси, разместив объявление, вернулась, Оба уже легла спать.

Аргус лежал на крыльце в ожидании. Он подошел к Касси, виляя хвостом, в надежде на привычное окончание дня: каждый вечер они гуляли вместе по парку. Сегодня Касси внезапно решила пройтись до главных ворот.

– Еще четырнадцать дней, мальчик, и я уеду домой.

Пес поднял голову и опять завилял хвостом.

Касси засмеялась:

– Ты что, рад этому?

«Ну а я нет, – подумала она. – А может, и рада. Чуть-чуть».

В конце темной дорожки еще виднелись последние лучи солнца, которое, как красный шар, нависало над Клавервелд. Интересно, мама как-то изменилась? Касси вспоминала, как они общались последние несколько месяцев: со скандалами, да, но ведь были и приятные моменты. И во всяком случае, она знала, чего от мамы ожидать, как та на что-то реагирует. Неужели теперь будет по-другому? Касси представила, что мама вдруг станет настоящей мамой, как… как жена Фейнстры с фотографии. Такой надежной мамой, которая, надев миленькое платье, ждет тебя в прибранном доме с чашкой чая. Которую не носит где-то круглыми сутками. Которая проверяет дневник и ходит на родительские собрания. Которая каждый день отправляется в магазин и готовит ужин. Которая говорит, что она здесь главная, и лезет в твою жизнь.

«И которой я больше не буду нужна».

Касси рассеянно опустила руку на мохнатую спину Аргуса, который шел рядом.

Почему все постоянно меняется? Взять, например, Обу. Еще два месяца назад Оба стояла вот тут, направив на нее ружье, а она лежала здесь, да, где-то вон там, в грязи. В жизни ей не было так страшно, как тогда, она была так подавлена, так унижена, что ей казалось, будто она больше никогда не сможет быть счастливой. А потом они с Обой подружились. А теперь… Стоило им стать ближе, чем когда бы то ни было, Оба снова залезла в свою раковину.

Касси дошла до ограды и, сжав руками холодные чугунные прутья и закрыв глаза, пропустила через себя весь поток нахлынувших воспоминаний. У нее участилось сердцебиение, ей опять стало страшно, она почувствовала боль в ноге и, несмотря на ясную безветренную погоду, услышала шум деревьев и раскаты грома. Но через несколько минут кошмар исчез. Паника и страх ушли, как и говорил Муса, и ее сознание снова было ясным. Она открыла глаза и увидела Борхерлан, аллею, утопающую в золотистом вечернем свете. По Клавервех ехали два велосипедиста, недалеко от теннисного корта мужчина выгуливал собаку, а мимо проехала машина в сторону центра, и Касси услышала, как церковный колокол пробил десять часов.

Колокол в ее городке. Где все ее знали. Знали, что с ней случилось. Заступились за нее. Она до сих пор испытывала из-за этого странное, почти невыносимое чувство.

– Что творится у тебя внутри? – спросила Оба тем вечером, после окончания радиопередачи, когда Касси с мрачным видом забилась в угол.

Касси пожала плечами, потому что не знала ответа.

– Мне до сих пор стыдно, – это было первое, что пришло ей в голову. – И все эти люди так по-доброму ко мне отнеслись…

– Ты достойна такого отношения, милая, – сказала Оба. – И нет ничего, ровным счетом ничего, за что тебе могло бы быть стыдно.

Не выпуская прутья из рук, Касси посмотрела вдаль.

– А когда люди становятся чего-то достойны? – спросила она тогда. – Что для этого надо сделать?

Наморщив лоб, Оба задумалась над ее вопросом.

– Может, достаточно просто оставаться собой. Ты, Касси, единственная в своем роде. Вместе со всем, что делает тебя Касси, ты становишься настоящей Касси.

– И с тем, что я делаю?

– И с тем, что ты делаешь. Твое существо, твое нутро – все настоящее.

– А если я делаю что-то плохое? – продолжала Касси.

– В таком случае ты, скорее всего, сердишься или боишься, а может быть, несчастна. Что-то стерло в тебе часть тебя настоящей. Все-таки жизнь не проходит бесследно. Этому не учат, нас бросают в воду, а мы не умеем плавать. Мы учимся сами, делаем ошибки, но то, кем мы являемся внутри, – это остается. И когда мы пытаемся не повторять своих же ошибок, мы приближаемся к тому, кто мы есть. Ну, по крайней мере, я так это вижу.

– А какая твоя самая большая ошибка?

Тут Обе долго думать не понадобилось.

– То, что я отвернулась от жизни. Если бы ты не ворвалась в мою жизнь, то я бы до сих пор жила как затворница – одинокая и озлобленная.

Касси отпустила прутья. Последний раз взглянув на закат, она обернулась и пошла в сторону дома. Аргус, который все это время лежал возле нее, поднялся и пошел рядом, прижимаясь головой к ее ногам. Подойдя к дому, она ненадолго остановилась и посмотрела вверх, на большое окно, за которым спала Оба. Как затворница, одинокая и озлобленная. Настало время для серьезного разговора.

– Оба, ты изменилась, – начала Касси.

Они сидели за столом в саду и завтракали: свежие фрукты, хлеб только что из духовки, йогурт из козьего молока. Все так вкусно выглядело, что Касси засомневалась, стоит ли приступать к разговору. Но сегодня Оба опять собиралась работать, и кто знает, что она выдумала бы на этот раз. Или, может, она в очередной раз закрылась бы у себя в комнате.

– Чепуха, – фыркнула Оба. Она взяла кусок хлеба и начала раздраженно мазать его маслом.

– Никакая не чепуха, – возразила Касси. – Ты на пути к тому, чтобы снова превратиться в затворницу. Одинокую и озлобленную.

– Я, к твоему сведению, была на радио, – засмеялась Оба, но смех ее был совсем не веселым, а взгляд – и вовсе мрачным.

– Ты знаешь, о чем я.

Тишина.

– Да что с тобой такое? Почему ты не хочешь мне рассказать?

– Это неважно, – отмахнулась Оба.

Прежде чем снова заговорить, она молча съела целый бутерброд.

– Я вдруг осознала, что через несколько дней ты вернешься домой.

– Ты же не думаешь, что после этого мы перестанем видеться?

Оба вздохнула.

– Может, так будет лучше. Может, я уже так долго сижу здесь как одинокая, озлобленная старуха, что мне уже не измениться. Я тебя разочаровала, как множество прочих взрослых в твоей жизни.

– Чушь, – ответила Касси. – И к тому же ты была другой. До поездки в Ревиль.

Оба поморщилась, как будто от этого слова ей стало больно.

– Все из-за писем?

Она кивнула, немного замешкавшись, покачала головой, вздохнула.

– Столько лжи…

– Но ты ведь даже не знаешь, что в этих письмах. Может… все не так, как ты думаешь.

– Я уже никогда не узнаю, – мрачно отчеканила Оба. Она поставила чашку на блюдце и встала, собираясь уйти. – И я не хочу об этом говорить.

Касси вдруг рассердилась:

– Тогда, черт побери, говори о чем-нибудь другом! Мы были друзьями! Я ведь тебе не лгала?

Оба передвинула чашку с блюдцем на столе и опустилась в кресло. Она удивленно и внимательно смотрела на Касси, так долго, что той стало неловко.

– В смысле, – начала лепетать Касси, – эти письма, что бы там ни было, из далекого прошлого. А все, что здесь…

Она показала на сад, на малиновые кусты, на голубое небо, постучала себя по груди.

– Все, что здесь: солнце, я, все эти вкусности, – это настоящее. Реальное. Я люблю тебя, Оба, и я здесь. Мы здесь. Вместе.

Очень-очень медленно Оба повернула голову. Она переводила взгляд с Касси на сад, с сада на стол, затем снова посмотрела на Касси. Внезапно она сказала серьезным тоном и немного хрипло:

– Ты права. Я такая свинья. Боже, какая же я свинья.

Свинья? Касси взглянула на ее худые руки, на растрепанные седые волосы, на костлявые колени под тканью слишком широких штанов.

– Ты свинья? Скажешь тоже. Только если старая коза.

Впервые за несколько дней Оба засмеялась. И это был ее обычный веселый смех.

После того утра Оба снова вернулась к живописи. Целые дни напролет она проводила у себя в мастерской, а когда наконец спускалась вниз, глаза у нее горели.

– Еще никогда не шло так здорово, – сказала как-то Оба. – Уже много лет я не работала так продуктивно. Надо бы хорошенько прибраться в мастерской, не знаю уже, куда складывать новые картины.

– Можно мне одну? – вырвалось у Касси. – А то у нас дома висит всего один жалкий постер. Я бы хотела, чтобы у меня дома на стене была какая-нибудь твоя картина, что-то настоящее, не как у всех.

К удивлению Касси, Оба пришла в полный восторг:

– О, какая чудесная идея! Выбери и возьми, что захочешь. Пойдем сейчас, пока свет так удачно падает.

Когда они поднялись, Касси начала смущенно оглядываться.

– Правда можно выбрать?

– Да, я же сказала! – Оба стояла, скрестив руки на груди, и сияла. – Не терпится узнать, что тебе понравится.

Выбор занял немало времени, так как комната была завалена картинами. В итоге Касси отметила семь работ. Все они были как-то связаны с садом, домом и лесом.

– У тебя есть вкус, – довольно заключила Оба. – Три из них я считаю своими лучшими работами.

Когда Касси робко спросила, не стоит ли их тогда вернуть на место, Оба засмеялась:

– Нет, разумеется, нет. Повесь их в каком-нибудь подходящем месте, я зайду посмотрю, как они выглядят на стене. Здесь они лежат без дела. Надеюсь только, что твоей маме картины тоже понравятся.

– Они всем понравятся, – ответила Касси уверенно. – Они ведь красивые. Если бы ты не была чудаковатой затворницей, то уже давно бы прославилась.

Ближе к полудню Касси поехала домой, чтобы проверить, как продвигаются торги на сайте. Держа калькулятор наготове, она кликнула на «Мои объявления». Первым шел «вольво». Самая высокая ставка – 6900! Да и старинная тумба для ванной с мраморной столешницей и умывальником в комплекте была не промах: Janet14 предложила за нее целых 375 евро. А бронзовый колокол (какое-то недоразумение, по мнению Обы) – на него уже было семеро желающих! Если бы она сейчас все продала, то получилось бы почти девять тысяч евро. Неплохая сумма, но далеко не столько, сколько требовалось. Хотя если она сейчас…

«Нет, – решила Касси. – Этого сделать не могу. И кроме того, я хочу оставить их себе. Я же сама их выбрала».

Однако на следующий день было сделано всего три новые ставки. Мужчина, который хотел купить «вольво», написал, что машина нужна ему срочно, иначе о покупке речи быть не может. Касси приехала в Борхерхоф и сразу поспешила в мастерскую. Ее картины лежали в отдельной стопке, аккуратно сложенные.

– Можно я заберу их к себе в комнату? – спросила она. – Хочу видеть их сразу, как просыпаюсь.

Разумеется, Оба не возражала, так что Касси по очереди перенесла их к себе и сфотографировала. По пути домой она придумала для каждой из картин подходящее название, вроде «Наперстянка летом», «Глицинии над крыльцом» и «Козочки задремали после обеда». Но на душе у нее скребли кошки, она чувствовала себя воровкой. Почему нельзя было просто честно спросить?..

«Оба все поймет, – успокаивала она себя. – Она ведь хочет получить эти письма? А если никто не предложит достойную цену или если попадутся какие-то неприятные люди, то я просто не буду продавать картины».

«Этим все и закончится», – подумала Касси, немного разочарованная, после того как на следующее утро с надеждой бросилась проверять ставки. Одно жалкое предложение в пятьдесят евро за «Наперстянку летом» – и всё.

Вечером появился желающий купить вазу, так что теперь получалось 9300 евро. Откинувшись в своем рабочем кресле, Касси размышляла над результатом своих торговых операций. Сумма получилась немалая, но денег по-прежнему не хватало, а ставки поступали все реже и реже. Надо было еще что-нибудь выставить, но что? Касси посмотрела по сторонам, но не увидела ничего, что стоило бы больше двадцатки.

«Надо просто еще раз заглянуть на чердак, – уверяла она себя. – И в подвал. Кто знает, что я там найду».

Касси вдруг заметила, что на улице стало совсем темно.

«Надо же, – подумала она. – Еще ведь не так поздно».

Она подошла к окну и увидела, как вдалеке, где-то над рекой, небо приобрело хмурый и угрожающий вид. Без сомнений, скоро опять начнется сильная гроза.

«Так, только проверю почту и пулей отсюда», – решила Касси. Во «Входящих» было двадцать три сообщения, но большинство сразу отправилось в корзину. Из оставшихся Касси открыла всего три: открытку от Санне с Арубы (вау, это не то что провести каникулы в Вирсе), приглашение от Хуго на праздник по поводу амнистии нелегальных иммигрантов и выдачи им вида на жительство, а также письмо с темой «Картины» от некоего Остермата. Здравствуйте, – начала читать Касси. – Я увидел на марктплатсе Ваше объявление о продаже картин Якобы ван Хасселт. Меня крайне заинтересовали ее работы, и я бы хотел чуть больше узнать о художнице. Откуда она, когда были написаны картины, всё ли Вы выставили на продажу, или есть еще, и возможно, Вам этот вопрос покажется странным, но жива ли еще художница? С нетерпением жду Вашего ответа. С уважением, Э. Остермат.

Трепеща от восторга, Касси перечитала письмо. Это был какой-то арт-дилер, не иначе. Может, он купит все картины разом! Если они ему так понравились, то она может назвать приличную цену. А если он захочет приобрести еще что-то из работ… Наверняка Оба будет не против уступить еще парочку. Касси задумалась над последним вопросом в письме.

«Зачем ему знать, жива ли художница? Наверно, это влияет на стоимость? – размышляла она. – При жизни художников их картины всегда ценились меньше. Взять, например, Ван Гога: всю жизнь был нищим, а теперь его работы стоят миллионы».

Касси выглянула в окно: темнота сгущалась. Она быстро написала: Уважаемый менейер Остермат, не могу сказать, когда именно были написаны эти картины. Художница родилась в городе Вирсе и уже умерла.

Она прочитала текст еще раз и стерла последние три слова. К сожалению, ее больше нет, – сделала Касси еще одну попытку, но она оказалась ничем не лучше. Слишком категорично, слишком жестко, слишком далеко от истины. Надо более уклончиво.

Издалека послышались раскаты грома. Трясущимися руками она попробовала набрать текст заново. К сожалению, информации о дате создания картин не сохранилось. Касси не лгала: Оба не запоминала подобных деталей. Художница прожила большую часть своей жизни в Вирсе. Это звучало хорошо, давало простор для фантазии. С интересом ознакомлюсь с Вашим предложением. Сообщаю, что в наличии имеются также другие картины. С наилучшими пожеланиями, К. Зондерван.

В конце она добавила свой номер телефона.

Затем Касси вскочила с кресла, одновременно нажав кнопку «Отправить», быстро натянула куртку, выключила компьютер и помчалась на улицу.

«Я справлюсь, – говорила она себе. – Я должна справиться. Это всего лишь гроза. Вероятность, что тебя ударит молнией, такая же, как сорвать джекпот в государственной лотерее».

В памяти промелькнули картины, которые, как она думала, ушли навсегда. Мокрая улица, гнущиеся деревья…

Касси снова почувствовала его дыхание, запах пота.

Она вышла из дома, почувствовала теплый и влажный воздух, дождь пока не начался. На улице все еще были люди, хорошие люди, совершенно спокойные, они махали ей руками.

Касси стало легче дышать, но она все равно нажимала на педали что было сил.

Ровно в тот момент, когда Касси обернулась, на западе на фоне темного низкого неба сверкнула молния. Зажав одно ухо рукой и прижав к другому плечо, она начала считать. Четырнадцать. Гроза шла как минимум в сорока километрах от нее.

Она опустила руку и посмотрела на фалангу, на которую указал Муса. Она выглядела совершенно обычно, так что Касси даже стало смешно.

«Все в полном порядке. И у меня уже есть девять с половиной тысяч евро».

И тут она увидела его.

Все было как в прошлый раз, только теперь он стоял один. И не схватил ее велосипед за руль, а просто стоял у дороги. Пьяных глаз тоже не было, деревья не шевелились, а на дороге было сухо. Ворота в Борхерхоф были поблизости, а в кармане у нее лежал холодный ключ, который успокаивал ее своей приятной тяжестью.

– Касси, нам надо поговорить.

– Пошел ты!

Он шагнул ей навстречу, преградив тем самым путь.

На Касси нахлынула волна страха, но она удержалась на ногах, когда остановилась. В ней поднялась такая ярость, какой никогда прежде она не испытывала. Как будто алые потоки раскаленной лавы вот-вот должны были вырваться наружу.

«Наверное, такое испытываешь, когда сжигаешь кого-то взглядом», – вдруг пронеслось у нее в голове.

– Дотронешься до меня, и я тебя убью.

Неужели это был ее голос? Такой гневный и при этом такой спокойный?

Эдвин отпрянул, подняв руки вверх. Шагнул назад.

– Спокойно, я тебе ничего не сделаю. Я просто хочу поговорить. Пожалуйста!

Это прозвучало почти умоляюще. Касси посмотрела прямо ему в глаза, и он вдруг показался ей похожим на испуганную собаку.

– Мне жаль, – послышался его голос. – Правда, извини за то, что было.

– На этом все?

– Да, в смысле… нет. Мне правда очень жаль.

– Ты это уже сказал. А теперь проваливай, я хочу домой.

– Касси, ну перестань… Неужели мы не можем снова стать друзьями? Как раньше? – он склонил голову к плечу, сделал большие невинные глаза и шагнул в ее сторону.

– Назад! – приказала она.

Он испугался и послушно отступил.

– Мы никогда не были друзьями, – сказала Касси, медленно и четко произнеся каждое слово.

– Давай станем друзьями. Приходи к нам поиграть в теннис. Давай мы… забудем об этой истории?

– Да, тебе только этого и надо, конечно.

Он тяжело вздохнул.

– Касси, у меня вся жизнь наперекосяк. Меня теперь никто даже видеть не хочет. А дома…

Касси чувствовала, как потихоньку успокаивается. Она осмотрела его с головы до ног. Ярость в ее душе сменилась отвращением, презрением.

– И теперь ты думаешь уломать меня, чтобы я забрала заявление, – сказала она.

В его глазах вдруг загорелись огоньки надежды.

– А ты бы могла это сделать? Ну, Касси, пожалуйста… Мне больше не дают денег, они хотят отправить меня в лагерь, мама уже несколько недель не разговаривает со мной…

И еще одна молния. Не отрывая от него взгляда, Касси досчитала до девяти. После того как гром унялся, она села на велосипед.

– Просто смирись, мне-то пришлось.

– Может, тогда за скутер? Я могу все устроить, тебе его привезут, честно.

– От тебя мне даже скрепка не нужна.

Он хотел схватиться за руль, но не успел – Касси оказалась проворнее.

– Заносчивая стерва! – прокричал он ей вслед. – Даже не думай, что суд встанет на твою сторону!

Пару секунд ей казалось, что она слышит шаги за спиной, сердце чуть ли не вырывалось у нее из груди, но, обернувшись, Касси увидела, что он остался позади. Крошечная фигурка стояла посреди дороги с высокими деревьями по обочинам. Продолжая упиваться собственным триумфом, Касси вставила ключ в замок. Когда она закрывала за собой ворота, он так и не сдвинулся с места.

Первые капли дождя глухо застучали по листьям.

Арт-дилер позвонил тем же вечером. Оба уже ушла к себе. Сказала, что хочет почитать перед сном, но Касси знала, что это не так. Вчера Оба тоже так сказала, но когда Касси заметила, что ее книга осталась в гостиной, и решила принести ее Обе, то увидела, как женщина лежит у себя в постели и молча смотрит в потолок.

– Секундочку, – ответила она. – Сейчас выйду на улицу, там лучше ловит.

Касси пошла по мокрой траве к беседке.

– Я вас слушаю.

Арт-дилер не стал терять времени даром и сказал:

– Я бы хотел купить у вас картины.

Касси подпрыгнула на месте:

– Все?

– Всё, что есть.

У него был приятный, но немного печальный голос.

– И… сколько вы готовы за них предложить?

– Назовите вашу цену.

По его интонации она поняла, что стоит рискнуть. Он хотел их, действительно хотел. Она сделала глубокий вдох и постаралась говорить деловым тоном:

– Стоимость – тысяча евро за картину.

В телефоне стало тихо, слишком тихо.

– Но если вы возьмете все семь, то я готова подарить вам еще одну, – добавила она.

И снова повисла тишина. Потом арт-дилер наконец вздохнул и сказал:

– Хорошо.

– Хорошо? – повторила изумленная Касси. – Вы хотите сказать… вы возьмете все семь, то есть восемь?

– Если есть еще, я возьму еще.

От этих слов у Касси закружилась голова.

– На данный момент у меня на руках только восемь картин.

«Ага, и восьмую еще надо раздобыть», – подумала она.

– Восемь меня устроит. Только…

Начинается, вот и подводные камни. Все слишком хорошо складывалось, чтобы быть правдой.

– Прежде чем принять окончательное решение, я бы хотел, чтобы вы прислали фото с подписью художницы. На фотографиях с марктплатса их не разглядеть.

– Конечно, все пришлю.

– А еще я смогу забрать их только в октябре.

– Так поздно! – Касси упала духом. – Я не могу так долго ждать. Раньше никак не получится?

– Нет, извините. Мне скоро понадобится уехать за границу, и перед отъездом у меня не получится их забрать. Вы бы не могли подержать их пару месяцев у себя?

– Да, разумеется, просто… – она на секунду замешкалась, но решила сказать правду. – Мне нужны деньги. Срочно.

Арт-дилер выдохнул с облегчением.

– Если дело только в этом… Я готов хоть сейчас за них заплатить. Как только увижу подпись.

Касси тоже полегчало.

– А, ну… Завтра все отправлю, не волнуйтесь.

– Отлично, тогда я сразу позвоню вам для обсуждения деталей. А куда я могу подъехать за картинами?

– В Вирсе, недалеко от Девентера.

– В Вирсе? К ней… в ее старый дом?

Касси начала лихорадочно перебирать варианты. Может, Муса?.. Или Диджей? Сделка не должна была сорваться на этом месте.

– Если для вас это слишком далеко, то, думаю, я смогу их куда-нибудь привезти.

– Нет, что вы, Вирсе – замечательно. С удовольствием заеду в Вирсе. Что ж, до завтра, мефрау Зондерван. Как только получу фотографии, я вам перезвоню.

Когда разговор был окончен, в саду вдруг оказалось очень тихо.

Из леса то и дело доносились какие-то странные заунывные крики: три коротких «у», сразу друг за другом, а затем одно протяжное.

«Что это за звуки?» – спросила Касси у Обы, когда впервые их услышала. Теперь она знала. Это серые неясыти. Сквозь их крики Касси слышала, как крупные капли дождя скатываются с крыши беседки и падают на каменный пол террасы.

В памяти снова всплыл образ Эдвина. Касси уже собиралась затрясти головой, чтобы прогнать воспоминание (это ей не раз помогало), как вдруг обнаружила, что вся картинка изменилась.

Дорога теперь была сухой, и на ней был всего один мальчик. Между рядами деревьев стояла крохотная фигурка с беспомощно сжатыми кулачками.

«Я могу достать для тебя скутер… Что он вообще себе вообразил?!»

«Девять с лишним плюс семь… больше шестнадцати тысяч евро. У меня так еще и на себя останется. Придурок, если мне понадобится скутер, я его сама себе куплю».

Она поднялась со стула, смахнула капли воды с брюк. Завтра она все расскажет Обе. Интересно, обрадуется ли она.

С Обой никогда не знаешь, чего ожидать.

Может быть, она обрадовалась, но не показала виду.

– Вот как, – произнесла Оба после небольшой паузы. – Быстро ты все устроила. Отличная работа.

После этого она принялась намазывать тосты маслом, словно это было гораздо важнее.

– Так что теперь этот дом будет твоим. Вместе со всеми письмами, – сказала Касси. Возможно, Оба просто не до конца это осознавала.

Та кивнула:

– Да, это здорово.

– А по твоему голосу и не скажешь.

Оба молча жевала, разглядывая свою тарелку.

– Ну же, не закрывайся от меня. Прошу тебя.

Оба смахнула крошки с уголков губ и серьезно посмотрела на Касси:

– Ты права. Ах, милая, знала бы ты, как быстро привыкаешь переживать все в одиночестве.

Она вздохнула и продолжила:

– И знаешь, мне от всего этого слегка не по себе. От дома, от писем… Такое чувство, будто прошлое пытается меня догнать и оно уже совсем близко. И как бы я ни была счастлива, что ты нашла тех, кто готов купить все это барахло, мне страшно представить, что у меня по дому будет разгуливать толпа незнакомцев. С моими вещами.

– Этого не будет, – уверенно ответила Касси. – Неужели ты думала, что я пущу сюда всех этих людей? Знаешь ли, я успела понять, что ты за человек. Нет, единственное, что тебе придется сделать, – это на час уйти в сад постричь кусты. Ну, может, на два часа. А когда вернешься, вещи уже заберут.

В общем-то, это придумала не Касси, а Диджей, которого она попросила помочь, потому что перетаскать все эти тяжести в одиночку не представлялось возможным.

– И куда их надо отнести? – спросил он тогда.

– К воротам, она наверняка не захочет видеть дома столько народу.

– А если пойдет дождь?

– Ну… Накроем их брезентом или типа того.

Диджей посмотрел на нее и покачал головой:

– И ты целыми днями будешь стоять над ними, как на рынке, пока всё не раскупят. Ха, может, тебе стоит поставить палатку?

– Есть идеи получше?

– Само собой, – весело ответил он. – Мы сложим вещи у тебя дома.

– Потрясающе, мы будем таскать все это по Клавервех.

Внезапно Диджей взял прядь ее волос и склонился к ней.

– Да я вообще потрясающий… А ты знала, что у тебя от волос пахнет ванильным мороженым с лесными ягодами?

С недоумением посмотрев на него, Касси, у которой к щекам вдруг прилила кровь, увидела, что он тоже покраснел.

– У моего друга есть прицеп. Возьмем его, может, еще брата его позовем, и делов на час, не больше…

Собирая тарелки с чашками, Касси поднялась из-за стола.

– Оба, честно, мы уже обо всем позаботились, – заверила она ее.

Женщина улыбнулась:

– Если все люди твоего возраста такие изобретательные и решительные, значит, с этим миром все будет в порядке.

Они устроили перевоз незадолго до визита первых покупателей. Оба послушно удалилась в лес, Касси пошла к воротам, чтобы впустить Диджея с друзьями. Они выглядели сильными. Один из них сказал, что каждый день тренируется со штангой. Диджей слегка рассердился, когда тот начал демонстрировать свои бицепсы:

– Да, да, мы все всё поняли.

Когда все вещи оказались у Касси дома, Диджей поблагодарил ребят.

– Можете ехать, – попрощался он, – мы вернемся пешком. Еще надо расставить все по местам и все такое.

Многозначительно перемигиваясь, друзья скрылись за дверью.

Как только они ушли, Диджей предложил Касси сесть на диван.

– Иди сюда, дам тебе кое-что послушать. Вот.

Он уселся, похлопал по подушке рядом и достал из кармана mр3-плеер.

– Помнишь, в тот день, когда мы устроили трансляцию, я сказал, что нам позвонил один человек, который не захотел говорить в прямом эфире?

Касси кивнула.

Диджей включил устройство и протянул ей один из наушников.

– Диджей, парень, я всегда тебя уважал, – послышался мужской голос.

Касси пришла в ужас. Это был Де Баккер. Он словно опять стоял в этой комнате, так хорошо его было слышно.

– У тебя получаются отличные эфиры, и уверен, ты далеко пойдешь, но сейчас ты сделал страшную глупость. Безусловно, скверно, что кучка балбесов с этой городской фифой во главе устроила беспорядки в нашем городке, но то, что «Вирсе Локал» уделяет этому такое внимание, – это непростительно. Если хочешь сохранить свою работу, хотя о чем я, если хочешь, чтобы местное радио продолжило свое существование, – ты сейчас же прекратишь участвовать в этом цирке, ясно тебе? Ты сейчас же скажешь своим слушателям, что тебе только что поступила информация о том, что данная барышня выдумала всю эту историю. Можешь смягчить удар, сказать, что ей одиноко и все такое, что не хватает внимания домашних, в общем, придумаешь, хоть обрыдайся там, мне плевать. Но чтобы ее истории больше не было. Уяснил?

Тут зазвучал другой голос, голос Диджея.

– Не совсем, менейер, – вежливо ответил он. – В смысле… разве в уставе нашей редакции, который вы для нас написали, не говорится об открытом и честном репортаже?

– Говорится, – раздраженно произнес Де Баккер. – И если эти слова вызывают у тебя вопросы, то поясню: они означают, что мы придерживаемся правды и избегаем клеветы. А это клевета. Фантазии чокнутого подростка.

– А как же… запись?

– Нет никакой записи. Очередная выдумка.

– Ладно, – послышался голос Диджея. – Ладно… Значит… если передо мной лежит кассета с записью, на которой голосом, похожим на ваш как две капли воды, говорится, что ваш сын подтвердил слова Касси, то это… выдумка?

На секунду повисла тишина. Затем снова зазвучал голос Де Баккера, он говорил медленно и угрожающе:

– Откуда у тебя запись?

– Нашел.

Де Баккер присвистнул или вроде того.

– Ага, от сестрицы, значит. Черт возьми, сразу два увольнения в одной семье, твоим родителям это не понравится, Диджей. Если ты дашь кому-нибудь послушать хоть одно слово из этой записи, я вас обоих повешу. Сейчас ты скажешь, что эта девица соврала, и точка.

Клик.

Диджей аккуратно достал наушник у Касси из уха и робко посмотрел на ее.

– Я не мог включить эту запись, ну, ты же понимаешь, из-за Грейт. У нее бы тогда были серьезные неприятности… ну и просто она хорошая сестра.

Касси понимала, она кивнула:

– Да и ты работу, наверное, не очень хочешь терять.

Диджей опустил глаза. Он положил ладонь на ее руку, тихонько погладил.

– Ради тебя запросто.

У Касси участилось дыхание. Она почувствовала, что краснеет, а еще появилось странное ощущение, будто в животе запрыгал маленький резиновый мячик, и ей захотелось отдернуть руку, спрятаться. Но внутренний голос говорил: нет, это же Диджей, ему можно доверять. Она расслабилась и почувствовала, как подушечки пальцев, едва касаясь, скользят по коже. Ей стало немного щекотно.

– Ты мне тоже нравишься, – прошептала Касси.

У нее на счету внезапно оказалось почти семнадцать тысяч евро. Касси без конца проверяла остаток на карте и не могла нарадоваться. Между тем Оба тоже не сидела сложа руки. Она вела долгие непонятные беседы с нотариусом, и наконец ей отправили договор ускоренной доставкой. Прочитав его, Оба позвонила Мусе. Сначала они говорили по-французски, потом перешли на голландский. Касси навострила уши.

– Нет, лучше не надо, – говорила Оба. – Может, попозже. Но это вовсе не обязательно, я могу написать на тебя доверенность.

Муса сказал что-то, на что она ответила:

– Нет, увы… «вольво» пришлось продать ради писем. Думаешь, твой «пежо» справится?

После этого она надолго замолчала. Касси видела, что Оба очень сосредоточена: она слушала, слегка наклонив голову, и несколько раз кивнула.

А потом Оба сказала:

– Муса, по-моему, это шикарный план. Оставайся, сколько пожелаешь. Что? Да, конечно. Один день погоды не сделает.

– Ну? Когда мы едем? – спросила Касси с энтузиазмом, как только Оба закончила разговор.

– Муса поедет один. Точнее, не один, с парой ребят. Одного зовут Давид, а второго… Эрик?

– Эдриз.

– Да, с ним. Говорит, что ребята с проблемами, но рукастые.

Касси кивнула:

– Давид плотник, а Эдриз на все руки мастер. Его запирали в подвале, поэтому у него небольшая клаустрофобия, из-за этого он часто спит на улице. Просто в его комнате в центре для беженцев места хватает только на кровать и стул. А Давид боится людей. Он предпочитает проводить дневное время на берегу реки в одиночестве.

– Ну, значит, им обоим понравится в Ревиле. Муса хочет съездить туда ненадолго, навести порядок, может, что-то подремонтировать.

– А как же письма?

– Он их отправит, как только им отдадут ключи.

Они посмотрели друг на друга.

– Значит… все в порядке?

Оба убрала седую прядь со лба и вздохнула:

– Осталось только перевести деньги.

– Тебе все еще страшно?

– Ужасно, – она вдруг рассмеялась. – В ту субботу, когда была гроза… Знаешь, о чем я думала, пока тащила тебя в тележке к дому?

– О чем?

– Эта девчонка перевернет мою жизнь с ног на голову, если я сейчас же не выставлю ее за ворота, – вот о чем. И ведь была права, скажи? Она ворвется в мою комнату, разворошит мое прошлое, продаст мои вещи…

– Ты же ни о чем не жалеешь? – с грустью в голосе спросила Касси.

– Да ты шутишь, что ли? Иди сюда, глупышка…

Она положила руки Касси на плечи и обняла ее.

От Обы пахло землей и травой, а еще чуть-чуть дымом от костра, который она разводила сегодня днем, когда сжигала старые ветки.

– Ты лучшее, что случалось со мной за много лет. Ты снова… собрала меня из осколков.

Через два дня позвонил Муса. Сказал, что отправил посылку службой «DHL». Ее должны были доставить на следующий день к двенадцати часам.

После завтрака Оба поняла, что ей срочно надо привести в порядок дорожку, ведущую к дому. На этот раз Касси была полностью с ней согласна. Действительно, уже давно следовало подрезать ветки, да и трава уже выросла по колено. Без лишних слов они взяли тачку с инструментами и пошли к воротам. Каждый раз, услышав, как приближается очередная машина, они поглядывали в сторону ворот, однако им пришлось прождать почти до двенадцати, прежде чем возле ограды наконец-то остановился желтый фургончик. На нем была большая красная надпись DHL.

Они чуть ли не бегом ринулись к фургону, но это было излишне, поскольку ворота находились всего в нескольких метрах от них.

Пока водитель открывал калитку, Касси прошептала:

– Оба, я тебя предупреждаю, если ты сейчас будешь делать вид, что не ждала никакой посылки, говорить: «Ой, это для меня? Как неожиданно!», то, клянусь, я не смогу сдержать смех.

Но Обе было не до шуток. Она пыталась не подавать виду, но у нее затряслись руки, когда курьер протянул ей планшет, чтобы она поставила свою подпись. Когда машина уехала, Оба закрыла калитку, положила пакет в тачку и… продолжила подрезать ветки.

У Касси глаза на лоб полезли:

– Даже почитать не хочешь?

– Почему, скоро почитаю. Сначала надо доделать работу.

К половине первого Касси оказалась не в состоянии больше терпеть.

– Может, пойдем обратно? Я приготовлю нам что-нибудь поесть, а ты сможешь спокойно прочитать письма.

Оба лишь помотала головой и продолжила работать. И вот уже наступил час дня, потом два.

– Оба, тебе надо поесть. Ты даже не завтракала.

Никакой реакции.

Касси в голову пришла одна мысль.

– Я возьму на секунду тачку, хорошо?

Касси только собралась выложить посылку на землю, и Оба сразу же подлетела. Как мама-львица, которая защищает свое потомство, она схватила пакет и прижала его к груди.

– Ты что придумала?

– Подожди. Сейчас вернусь.

Касси подвезла тачку к дому и положила в нее плед, две подушки и корзинку с едой.

За это время Оба, кажется, не сдвинулась с места. Она так и стояла посреди дорожки, прижав к себе пакет, и неотрывно смотрела на высокие ворота, будто они были окном в огромный мир.

– А теперь ты сделаешь перерыв и поешь, – сказала Касси тоном, не терпящим возражений.

Оба не стала спорить. Сев на одну из подушек, она молча съела приготовленный для нее Касси бутерброд с козьим сыром.

– Еще будешь?

Оба покачала головой:

– Нет, спасибо.

– Тогда возьми йогурт. С клубникой, вкусно же. Держи.

Касси наблюдала, как Оба медленно и нехотя ест.

«Не надо ее торопить, – думала она, – иначе она их никогда не прочитает».

Но Касси не удалось долго держать себя в руках.

– Да чего ты так боишься?

– Я? Боюсь? С чего ты взяла? – сказала Оба, при этом она не отрывала глаз от йогурта, а голос у нее дрожал.

– И в чем тогда дело? Ты же в курсе, что больше не можешь вести себя как затворница.

– Это верно, – она сделала глубокий вдох и посмотрела Касси в глаза.

Во взгляде женщины читалась неуверенность, из-за чего лицо ее казалось каким-то детским.

– Я всегда думала, что они меня любили, даже после того, как отправили меня во Францию. А теперь…

Она замолчала и тяжело вздохнула.

– Не уверена, что смогу дальше в это верить, если прочитаю эти письма.

– Не понимаю.

– Как можно кого-то любить и при этом так жестоко обманывать?

Касси вспомнила о ее картинах, а возникшая пауза была достаточно длинной, чтобы успеть убедить себя в том, что ее ложь была во благо, не такой, как та. Хотя возможно, что родители Обы тоже так считали.

– Они тебя любили или не любили. Эти письма ведь ничего не изменят?

– В действительности – нет. А вот лишить меня веры в их любовь вполне могут.

– Если тогда тебе хотелось верить, что они тебя любят, то что помешает тебе сейчас? – спросила Касси с легким раздражением в голосе.

«О чем вообще речь?» – подумала она. Действительное вдруг снова стало чем-то непостижимым, тем, чему можно придать любую желаемую форму.

– Оба, правда, это неважно, – сказала Касси наконец. – Ты же не знаешь, о чем они думали, и уже не можешь у них спросить. Иногда люди просто делают глупости, как бы они кого-то ни любили. Взять, например…

«Маму», – хотела сказать Касси, но осеклась и вместо этого прибавила:

– Меня.

«Если сейчас она спросит, о чем это я, то я расскажу ей про картины», – пообещала Касси сама себе. Но Оба не стала задавать вопросов.

– Ты права, – тихо произнесла она. – Любовь – не гарантия верного выбора.

Она замолчала. Касси увидела, как в чашку скатилась слеза. Оба тоже это заметила.

Она поспешила смешать ее с йогуртом.

– Точно, – подхватила Касси. – Они любили тебя, но сделали чудовищный выбор. Но ведь речь не только о них? Ты же хочешь узнать, что случилось с Эдом?

– Эд умер.

– Ты не знаешь наверняка. Они просто хотели, чтобы вы больше никогда не увиделись, поэтому не отправляли твои письма. А чтобы ты перестала ему писать, они сказали, что он умер.

– А новость в газете?

– Может, недостоверная.

Оба решительно тряхнула головой:

– Чушь. Такие заметки нельзя так запросто подделать. И потом, где тогда письма от него?

– Может быть, они здесь… где-нибудь. Или они их сожгли.

– Может быть, или… – Оба грустно вздохнула. – Правду мы уже не узнаем, девочка.

Она снова потянулась за бумажным пакетом. На секунду задумалась, но затем уверенным движением отодвинула остатки еды. Она разорвала упаковку и положила перед собой три стопки писем, перевязанных лентами.

– Ты должна побыть рядом, пока я их читаю, – сказала Оба, нахмурившись. Она вдруг стала похожей на маленькую девочку. Маленькую девочку с седой головой.

Оба читала почти час.

Закончив чтение, она снова разделила письма на три стопки и перевязала их лентами. Касси изо всех сил старалась не показать своего любопытства.

– Ты была права, – сказала наконец Оба. – Родители любили меня. Да, какими же люди бывают глупыми.

Облокотившись на край тачки, она посмотрела вверх, туда, где верхушки деревьев соприкасались с небом. Касси проследила за ее взглядом. Они вместе смотрели, как тихонько колышутся кроны деревьев, как по небу медленно плывут белые облака.

– И насчет Эда ты тоже была права, – произнесла Оба спустя вечность, как показалось Касси. – Он мне писал. Десятки писем, как говорит Элизабет, все сюда, в Вирсе. Отец собственноручно бросал их в камин, так она пишет. С Эдом я, видишь ли, была бы несчастна. Они написали ему, что я умерла при родах. Вместе с Сандрин.

Совершенно растерянная, она качала головой.

– Столько лжи, Касси, столько лжи… И никакого несчастного случая в горах никогда не было. Какой-то друг родителей Эда написал эту заметку, она выглядела как настоящая. Так они хотели пресечь мои попытки связаться с ним. В семьдесят пятом он женился на девушке, которую ему выбрали родители. Там есть приглашение на свадьбу.

Оба с грустью посмотрела на Касси.

– Теперь понятно, почему я ничего больше не получала от него, когда вернулась в Вирсе. Он думал, что я умерла, и женился. Он продолжал жить.

– Кстати, а зачем ты сюда вернулась? – поинтересовалась Касси. – Ради чего?

– У мамы началась деменция. Она совершенно не хотела ехать ни в какой дом престарелых, поэтому я вернулась и стала за ней ухаживать.

Оба задумчиво посмотрела куда-то в пустоту, а потом резко повернулась к Касси.

– Если у меня когда-нибудь начнется деменция, пристрели меня, пожалуйста.

– Боже, не пугай меня.

– Нет, я серьезно. Или экстракт наперстянки как вариант.

Она вздохнула.

– У моей матери было крепкое сердце, она прожила долго. И пока я круглыми сутками ухаживала за ней, умерла Лоис, моя милая Лоис. И ради чего мне было возвращаться в Ревиль? Потом мама тоже умерла, а мне достался этот дом плюс немного денег, которых хватило, чтобы дотянуть до пенсии. Разумеется, если скромно жить и стараться самой обеспечивать себя самым необходимым. Все это обещало тяжелое и одинокое существование, но мне было плевать. Я все равно не хотела никого больше видеть.

– А потом появилась я.

Оба улыбнулась:

– А потом появилась ты.

– Тебе неинтересно, как дела у Эда?

Она пожала плечами:

– Он женился. Все, что нас связывает, – это обилие вранья и мертвый ребенок.

– А что, если… – Касси не решалась спросить. – А что, если это тоже ложь? Что, если младенец… на самом деле не умер?

Оба вытащила из одной стопки конверт, который выглядел иначе, чем остальные: светло-коричневый, с надписью в правом верхнем углу: Д-р М. Ле Паж, Данвиллер. Она достала пожелтевший лист бумаги и молча протянула его Касси. Не понимая смысла содержания, Касси пробежала глазами по тексту на французском языке и печатям, выглядевшим подлинными.

– Свидетельство о смерти, – сказала Оба. Она отвернулась от Касси и стала смотреть на только что подстриженные кусты.

В последний день их совместного житья погода резко переменилась.

Касси проснулась поздно из-за того, что лучи солнца, против обыкновения, не освещали комнату сквозь желтые шторы. По стеклам стучали капли дождя, а когда Касси встала и подошла к окну, то увидела, как цветы и кусты сгибаются от резких порывов штормового ветра. Деревья, что росли по другую сторону лужайки, закрывал плотный серый занавес, а пустые качели раскачивались взад-вперед.

Касси какое-то время продолжала смотреть в окно и в очередной раз подумала: «Это несправедливо». Эти слова приходили сами собой. Что бы она ни делала, они постоянно всплывали в сознании. Непрошеные, нежеланные, отзывавшиеся эхом в голове, оставляя после себя неприятное чувство.

– Да что такое? – спросила ее Оба. – Последнее время ты такая тихая.

«Я могу либо сказать слишком много, либо ничего не говорить», – подумала Касси и выбрала последнее.

– Разве что-то не так? – ответила она с наигранной улыбкой и легонько дернула плечами. Однако по реакции Обы было понятно, что та не поверила.

Повисла тишина, и Касси задумалась, правильно ли она понимает, откуда у нее появилось это противное чувство. Удивительно, но Оба снова стала такой, как раньше. Такой же теплой и жизнерадостной. Она даже планировала совместные вылазки за пределы безопасного Борхерхофа.

– Может, съездим в «Товары для сада»? А когда мама приедет за тобой, можно я проедусь вместе с вами?

Касси хотелось ответить «да», очень хотелось вместе порисовать, когда Оба предложила, но мешал какой-то огромный, очень тяжелый камень внутри. Камень, на котором была растекшаяся черная надпись Это несправедливо. Камень этот было не обойти, через него было не перелезть, его было не сдвинуть.

Она не понимала, как Оба могла делать вид, что все в порядке. Касси вдруг осознала, почему после поездки в Ревиль женщина работала с таким рвением. Ей самой внезапно захотелось делать самые странные вещи: лазать по крышам, пилить деревья, а потом рубить на самые мелкие щепки.

А теперь еще и дождь.

В дверь тихонько постучали.

– Да?

В проеме показалось лицо Обы:

– Доброе утро, милая. Я принесла тебе чашку чая и поджаренного хлеба с медом. Будешь?

«Нет», – хотела сказать Касси, но не могла же она ни с того ни с сего отправить Обу с подносом обратно вниз.

– Да, спасибо.

«Поставь на стол и оставь меня в покое».

Но Оба присела на кровать, ожидая, видимо, что Касси сядет рядом.

– Хорошо спала?

– Да, нормально.

– Сегодня последний день вместе в этом доме. – Да.

– Хочешь поскорее вернуться к себе домой?

Касси пожала плечами.

– Держи, – Оба пододвинула чай с бутербродом. – А то все остынет.

Касси откусила кусок тоста и начала медленно жевать, разглядывая свои ноги.

– Ты на меня злишься? – неожиданно спросила Оба.

Касси посмотрела на нее и раздраженно ответила:

– С чего ты взяла?

Оба промолчала.

Касси ела тост, который хрустел оглушительно громко. Оба не говорила ни слова.

«Ну почему она не уходит?» – недовольно подумала Касси. Она залпом выпила чай и с громким звяканьем поставила кружку на блюдце.

– Так. А теперь я хочу переодеться.

Но Оба даже не шелохнулась, как будто ничего не слышала. В комнате вдруг стало очень тихо, словно исчезло все, кроме этого гадкого чувства. Касси проглотила слюну, откашлялась, но ничего не помогло.

В конце концов она начала от отчаяния ерзать на кровати, и наконец оно вырвалось наружу.

– Это несправедливо.

– Что именно?

– Все. Ничего. Все, что случилось.

– С тобой?

– Да нет же, – сказала Касси сердито и нетерпеливо. – С тобой.

– Но милая… Все это было так давно. И к тому же взгляни на меня… Я ведь чувствую себя лучше, чем когда-либо.

– Да, ты со всем смирилась.

Оба беспомощно подняла руки:

– Ну, случилось, что же мне теперь делать?

– И все равно это несправедливо, – резко повторила Касси.

Оба придвинулась поближе и обняла ее.

– Ты, наверное, хотела хэппи-энд? Все это время ты надеялась, что в письмах отыщется какая-то деталь, которая все перевернет? Я права?

У Касси лишь дрогнули плечи, совсем легонько, едва заметно. Она смотрела в пол. В глазах стало неприятно пощипывать.

Она вдруг подскочила, как будто ее ужалили, и в несколько шагов оказалась у окна.

– Все несправедливо! – в гневе выкрикнула Касси. – Жизнь вообще полный… отстой. У тебя, Эда, Сандрин. У мамы с Марьян. У замкнутого Хидде. И у Мусы: бежал с родины, жену убили. И…

– У тебя, вместе со всем, что случилось в твоей жизни, – Оба подошла к ней.

Они вместе наблюдали за дождевыми каплями.

– В жизни все несправедливо.

У Касси по щекам покатились слезы, но она их даже не заметила.

– Справедливо, несправедливо… А что такое «справедливо»? Если называть все, что происходит против нашей воли, несправедливым, то жизнь, действительно, несправедливая штука, – мягко сказала Оба.

Касси посмотрела на нее сквозь пелену слез:

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить?

– Если стоять под дождем, то промокнешь. Если жить, то рано или поздно произойдет то, чего ты не хочешь. Джон Леннон, надеюсь, ты знаешь, кто это, сказал: «Жизнь – это то, что происходит с тобой, пока ты строишь другие планы». Хотя иногда мне нравится ощущать капли дождя на лице. А иногда я совершенно не хочу мокнуть, но радуюсь, что идет дождь, это хорошо для растений. И оглядываясь на свою жизнь. – Оба на секунду задумалась, – я вижу много, очень много прекрасного. Иногда цветы растут в самых неожиданных местах.

– Это ты о чем?

– Ну… например, я рада, что ты появилась в моей жизни. Хоть и при ужасных обстоятельствах.

– То есть если случается что-то плохое, мы должны радоваться, потому что, возможно, благодаря этому случится что-то хорошее, – скептически отозвалась Касси.

– Плохому радоваться необязательно. Но почему бы не насладиться тем прекрасным, что может произойти благодаря этому? Очень долго я не вспоминала, как чудесно в Ревиле весной, как красиво там все зацветает в эту пору. Все, что было связано с этим местом, казалось мне черным и мрачным. И только сейчас я поняла, что иногда была там счастлива. Мне бы хотелось пожить там пару недель, особенно осенью. И лучше всего – вместе с тобой.

В это мгновение у Касси зазвонил телефон. Она быстро подошла к стулу, на котором висела одежда, и достала мобильник из кармана брюк. Оба забрала поднос и тихонько вышла из комнаты.

Звонил Муса.

– Завтра рано утром я еду в Вирсе, – сообщил он. Связь была плохая, Касси едва могла его расслышать. – Сначала еду в Зволле, забрать маму, там два часа.

– Но за мамой еду я, – вспылила Касси. – Мы в воскресенье договорились.

– М-да, не знаю. Мама попросила…

– И ты, конечно же, прискачешь как рыцарь на белом коне. Четыреста километров, чтобы довезти кого-то до дома, тебе не кажется, что это чересчур?

– Еду обратно не ради мамы, а ради мефрау Кобы, – серьезно ответил Муса. – Есть дело, серьезное дело, она должна знать.

– Ладно, – сказала Касси немного спокойнее. – Ну, как ей угодно. Я думала, она хочет поскорее увидеться со мной. Да уж, она, наверное, стала какой-то особенной, раз автобус ей больше не подходит.

Муса неожиданно куда-то заторопился:

– Скажи, пожалуйста, я приеду к мефрау Кобе. И позвоню еще, может быть, да? – И он отсоединился.

Касси с недоумением посмотрела на экран телефона: да, разговор действительно был окончен. Она вздохнула, откинула волосы назад и начала медленно одеваться. Когда застегивала молнию на джинсах, телефон снова зазвонил.

– Мама хочет, ты и я приехали вместе, – сразу выдал Муса. – Моя ошибка, неправильно понял, извини.

«Ага, еще бы», – подумала Касси, но ответила:

– Ладно.

– Сначала еду в Вирсе, забираю тебя.

– Хорошо. Только…

Муса перебил ее:

– Всего одна маленькая монета, и аппарат глотает быстро-быстро, как голодная собака хлеб. Один час, увидимся и…

Раздался длинный гудок, и связь прервалась.

Оба стояла на кухне с прилипшими к рукам комочками густого теста, вся ее блузка была в муке.

– Что это ты затеяла?

– Хочу испечь хлеб и сливовый пирог. На завтра.

– Давай помогу.

Оба локтем подвинула к Касси миску со сливами:

– Можешь разрезать их пополам и доставать косточки.

– Все резать?

– Да, в духовке они станут меньше.

Четыре сливы спустя Касси сказала:

– Муса тоже будет здесь. Мы вместе поедем за мамой.

– Ого. Вот так мероприятие.

– Вообще-то, он приедет к тебе. С мамой случайно совпало.

– Ко мне?

– Да, ему надо с тобой о чем-то серьезно поговорить, так он сказал.

Оба кинула крупный ком теста на посыпанную мукой столешницу и раскатала его. Затем она сложила получившийся пласт в несколько слоев и принялась заново раскатывать тесто.

– Интересно, о чем? – она начала размышлять вслух. – Надеюсь, не надо крыть крышу? Нет, не думаю, она прилично выглядела… Может, они просто обнаружили пару прогнивших балок? Или…

Она замолчала и стала изо всех сил мять тесто, а затем вздохнула.

– Боюсь, у него какие-то плохие новости, иначе Муса не поехал бы сюда, чтобы рассказать об этом.

– Может, они нашли клад, – предположила Касси.

– Да, конечно. Тетки были бедны как церковные мыши.

– Ну а вдруг кто-то еще раньше спрятал. Дом ведь очень старый?

– И то верно.

Это был странный день.

Касси с отсутствующим видом бродила по дому, собирая вещи.

«Интересно, мама теперь не будет пить?

Может, у нее новый парень? Или новая стрижка.

Может, я ей больше не нужна.

Если так, то я останусь жить с Обой».

Оба казалась такой же потерянной. Не уследила за хлебом, и он сгорел, потом ушла к себе в мастерскую. Одна.

Пока Касси, тоже в одиночестве, нехотя собирала в сумки свои вещи.

Всю дорогу до клиники Касси боролась с противоречивыми чувствами. Да, она соскучилась по маме, но от маминого внезапного желания, чтобы ее забрал Муса, ей до сих пор было не по себе. А теперь еще эта загадочная посылка, которую Муса привез с собой из Франции: прямоугольная, в палец толщиной, замотанная в холстину и перевязанная бечевкой. Увидев надпись Для моей дорогой Коотье, выведенную округлым почерком с завитушками, Оба сразу узнала руку тетушки Лоис. Как только посылка оказалась у нее в руках, Оба ушла в себя. Она сидела со свертком на коленях и не отводила от него взгляда, а их с Мусой поездка в клинику будто бы и вовсе перестала ее волновать. Касси с трудом преодолела внезапное желание остаться в Борхерхофе. Узнать, что под холстиной, быть рядом с Обой, когда она откроет сверток, – это вдруг показалось ей гораздо более важным, чем ехать за мамой.

«Так нельзя, – сказала Касси себе. – Так будет несправедливо».

Но желание было очень сильным. Даже когда они подошли к машине, она вдруг изобрела повод вернуться, чтобы забежать в дом и спросить:

– Как ты, Оба? Не хочешь, чтобы я осталась?

Но Оба удивленно подняла глаза, посмотрела так, будто только что очнулась от сна, и ответила:

– Зачем, милая? Ты же сейчас вернешься.

Как будто ее совершенно не беспокоило, что она останется в одиночестве.

Все изменилось, когда Касси увидела маму. Светило солнце, мама сидела на низенькой каменной ограде возле главного входа, в ногах у нее стоял чемодан. Касси забыла о Мусе и со всех ног помчалась по парковке к зданию клиники.

– Мама! Мама!

Она увидела, как мама встала и начала оглядываться по сторонам. Но как только она нашла глазами Касси – а случилось это быстро, – ее лицо просияло.

Касси нетерпеливо бросилась в мамины объятия.

– Солнышко… Не думала, что буду так по тебе скучать.

Касси зарылась лицом в теплые мамины волосы и ничего не ответила. Они стояли в обнимку, пока не подошел Муса.

Мама обняла и его.

– Спасибо, что приехал за мной, Мандела. Путь был неблизкий.

Только теперь Касси стала осторожно разглядывать маму. Она говорила расслабленно, но так было и раньше, когда мама была в хорошем настроении. На лице было меньше косметики, при этом она хорошо выглядела. Загорелая. Подтянутая. Бодрая. Волосы ничуть не изменились. Еще сильнее, чем прежде, она походила на шведскую няню.

«Хотя нет, – поправила себя Касси. – Скорее, теперь она похожа на шведскую маму. Не то чтобы она постарела, просто. Она больше не напоминает суетливого подростка».

– Разглядываешь мои мышцы? – спросила мама. – Смотри сюда…

Она напрягла бицепс и засмеялась.

– Три раза в неделю – обязательный фитнес, и вот результат. В здоровом теле – здоровый дух, они тут свято в это верят. Еще я теперь бегаю, каждый день минимум три километра. Они сказали, что это помогает при плохом настроении. Когда приедем домой, я буду каждое утро бегать к твоему менейеру Стру и возвращаться со свежим хлебом. Как тебе такое?

– Поверю, как только увижу, – захихикала Касси.

– Договорились, солнце, все будет, – она окинула взглядом дочь. – А ты, кстати, тоже неплохо подкачалась. Как тебе это удалось?

– О… Передвигала мебель, копала, колола дрова, убирала за козами и таскала помет в компостную яму, все в таком духе.

– Звучит неплохо. Слушай, в Лейдене тебя теперь не узнают.

«Боже, Лейден, точно», – вдруг вспомнила Касси. Казалось, все это было так далеко и давно.

– Кстати говоря, я, кажется, знаю, как нам вернуться, – сказала вдруг мама. – Кое у кого здесь есть сестра в Лейдене, которая безумно хочет вернуться на восток. Мы можем махнуться домами, все будут счастливы. Как тебе?

– Здорово, – неуверенно ответила Касси.

Муса поднял чемодан как перышко.

– Еще один качок, – удивленно сказала мама. – А ты чем таким занимался, а, Мандела?

– Делаю старый французский дом опять красивый, – с гордостью ответил он.

– Дом, в котором раньше жила Оба, это в Ревиле, – объяснила Касси. – Я продала кучу ее вещей, и теперь дом снова принадлежит ей.

Мама нахмурилась:

– Кажется, я многое пропустила.

Касси положила руку ей на плечо и сказала успокаивающе:

– Ничего страшного, мам. Мы тебе все расскажем. У тебя наверняка тоже много чего произошло.

– Да, так и есть.

Пока они шли к машине, мама постоянно оглядывалась. Подойдя к старенькому «пежо», она остановилась рядом.

– И все же мне трудно уезжать отсюда, – тихонько проговорила она.

– Время глубоких эмоций, сильные связи, – понимающе заметил Муса.

Она кивнула с благодарностью:

– Очень сильные. Мы всё делаем вместе. И никогда не болтаем просто так, о всякой ерунде.

– А о чем говорите? – поинтересовалась Касси.

Мама пожала плечами.

– О многих вещах. Наверное, чаще всего о пустоте вот здесь… – она положила руку на грудь. – И о том, что ее не заполнить парнями и вином, потому что это место, где должна быть родительская любовь. А еще о том, как работать со своими эмоциями и все такое.

Она покосилась на Мусу и засмеялась:

– Я не уникальна, Мандела, представляешь? Оказывается, в мире полно таких же неудачников.

– Настоящих людей, – поправил ее Муса. – Еще вернешься сюда иногда?

– Каждые две недели, один раз утром, один – вечером.

Она так посмотрела на клинику, как будто уже хотела туда вернуться. Но затем сделала глубокий вдох и приобняла Касси.

– И все же я ужасно рада снова оказаться рядом с вами. Нам будет хорошо вместе, обещаю.

Пока они ехали обратно, в машине было довольно тихо, но тишина эта не давила. Касси даже была рада. По крайней мере, так ей ничто не мешало думать о том свертке. Это могли быть фотографии. Может, Лоис незаметно сфотографировала маленькую Сандрин. Только бы Оба не расстроилась, увидев это. Не рассердилась и не разнервничалась.

«А то она опять пойдет пилить деревья в одиночестве», – запереживала Касси.

– Сначала в Борхерхоф, за вещами? – спросил Муса, когда они въехали в деревню.

– Отвези меня, пожалуйста, сразу домой, – сказала мама и взглянула на Касси: – Я очень хочу поблагодарить твою Обу за то, что она о тебе позаботилась, но, пожалуйста, не всё в один день.

– Но Оба испекла сливовый пирог! Специально для тебя!

– Думаю, завтра он будет таким же вкусным.

– Ну же, мама, – умоляла Касси. Ей казалось, что поесть пирога вместе с мамой и Обой – это бесконечно важно. – Ради меня, пожалуйста.

– Ох, ну ладно, поехали. Но я ненадолго, максимум на час.

Касси кивнула с облегчением:

– Ровно на один кусок пирога. И чтобы посмотреть фотографии с французским домом.

«А потом посмотрим, как пойдет, – подумала она. – Все равно все происходит не так, как запланируешь. Как там? Жизнь происходит с тобой, пока ты строишь другие планы».

Оба не ждала их на крыльце, как Касси надеялась. В саду ее тоже не было.

– Скорее всего, она рассчитывала, что мы приедем позже, думаю, она на кухне, – сказала Касси и первой зашла в дом. Но там Обы тоже не оказалось.

– Подождите, я посмотрю во дворе.

Оставив Мусу с мамой в коридоре, Касси зашла в комнату с картиной. Потом она выглянула на улицу через распахнутые стеклянные двери. Никого. Аргуса тоже нигде не было видно.

– Просто ее здесь нет, – заключила мама. – Что ж, ничего страшного. Мы еще вернемся. Есть вещи, которые хочешь забрать прямо сейчас?

Касси не слушала.

– Я пойду загляну в мастерскую.

Предчувствуя неладное, она поднялась наверх.

«Вдруг у Обы случился сердечный приступ? Вдруг она умерла и лежит где-то под деревом. Вдруг…»

– Оба! Аргус!

В мастерской никого. На чердаке никого.

«Может, у меня в комнате?»

Нет, там было непривычно пусто.

«Может, она заболела и пошла прилечь к себе», – вдруг подумала Касси. Она побежала через коридор, но, приблизившись к двери, не решилась ворваться в комнату. Она прижалась ухом к двери и стала слушать. Что-то слышно? Или нет?

Очень осторожно, чувствуя, как громко бьется сердце, Касси приоткрыла дверь.

Оба лежала на кровати неподвижно.

Аргус лежал рядом. Он приподнял голову, но, увидев Касси, лишь тихонько повилял хвостом и снова опустил голову на лапы.

– Оба! – закричала Касси, рыдая. Она хотела подбежать к кровати, но передумала и побежала вниз.

– Муса! Муса! – в отчаянии звала она. – Сюда! Скорее!

Муса прибежал на удивление быстро.

– По-моему, она умерла, – плакала Касси, – там, в комнате…

Она показала на спальню Обы ровно в тот момент, когда женщина появилась в дверях.

– Милая, боже… Неужели я тебя так напугала?

Она точно не умерла, но выглядела просто ужасно. Бледная как смерть, с красными глазами. Ее шатало. Чтобы не упасть, она схватилась за дверь.

Касси стояла как вкопанная и не верила своим глазам, а Муса поддержал женщину и начал что-то ей говорить шепотом.

Снизу послышался мамин голос.

– Что там происходит? Я могу подняться? – спросила она испуганно и неуверенно.

Касси подошла к лестнице и крикнула:

– Да, поднимайся! Тут Оба. Она не умерла, слава Богу. – Голос ее дрожал.

Она подождала, пока мама поднимется. Вместе они подошли к спальне, но Оба с Мусой исчезли, а дверь была закрыта.

– И что нам делать? – встревоженно спросила Касси.

Не зная, что ответить, мама пожала плечами.

– Все будет в порядке. Хорошо, что с нами Мандела.

Они ждали и ждали, и дверь наконец открылась.

Муса вышел и кивнул, чтобы их подбодрить.

– Большой шок, но сейчас нормально. Пойдем, хочет рассказать вам новые вещи.

Оба сидела на широкой кровати, откинувшись на гору подушек, рядом с которой она казалась маленькой и хрупкой. Она все еще выглядела ужасно бледной, но на лице появилась едва заметная счастливая улыбка. Она похлопала руками по кровати, приглашая их обеих сесть. Касси сразу же послушалась. Она взволнованно посмотрела на Обу и тихонько погладила ее по руке. Мама замешкалась. Она бросила застенчивый взгляд на свободное место, затем перевела глаза на Мусу, посмотрела на Касси и, в конце концов, на Обу.

– Садись, – сказала та тихонько. – Тебя я тоже приглашаю, Моник. А как здорово ты выглядишь!

Муса подвинул стул к изголовью кровати и сел. Он смотрел на Обу не отрывая глаз, и Касси поняла, что никогда не видела в его взгляде столько нежности.

– Утром я получила посылку, – начала Оба. – Муса нашел этот сверток вчера, он был спрятан за деревянной панелью стены, в комнате у тети Лоис.

Она посмотрела на маму и спросила:

– Ты же знаешь, что я несколько лет жила во Франции у своих тетушек Элизабет и Лоис?

Мама кивнула.

– И что там… у меня родился ребенок?

Мама снова кивнула.

– Ребенок, который умер.

В комнате стало тихо. За окном едва слышно и монотонно шумел дождь. Аргус довольно потянулся и громко зевнул – казалось, звук этот заполнил всю комнату. И тогда Оба сказала:

– Вот только это неправда.

Опираясь головой на подушки, она посмотрела вверх и в сторону, на серое небо, повернувшись так резко, что Касси невольно проследила за ее взглядом, однако увидела лишь свинцово-серые полосы дождя. Касси повернулась обратно к Обе и попыталась понять, что та видит перед собой. Во взгляде женщины читалась грусть, но при этом – полное спокойствие. И еще что-то, от чего ее лицо как будто светилось.

– Что ты имеешь в виду? – робко спросила Касси. – Что неправда?

Теперь Оба смотрела на нее, только на нее. Она выглядела старше и одновременно с этим – моложе.

– Сандрин не умерла.

– А как же свидетельство о смерти?

Тяжелый вздох:

– Подделка. Прямо как…

В комнате вдруг раздался еще один звук. Это была мама. Она вся тряслась, не в силах сдержать рыданий.

– Простите, – всхлипывала она. – Это из-за дурацкой терапии. Так остро на все реагирую… Душа как будто голая стала, плачу по любому поводу.

Муса подошел к ней. Он положил руку ей на плечо и, да, разумеется, достал свой неизменный платок в клеточку. Мама кивнула в знак благодарности и аккуратно промокнула глаза платком. Рассеянно улыбнувшись, она сказала Обе:

– Все, я в порядке.

Оба попросила Мусу передать сверток, что лежал на столике у окна. Касси увидела, что там действительно были фотографии. И письмо, написанное тем же почерком, что и надпись Для моей дорогой Коотье.

– Смотри, это она, – сказала Оба с бесконечной нежностью в голосе.

Она показала им размытый снимок малыша, завернутого в одеяло. Оба не могла отвести взгляда от фотографии. Она смотрела и смотрела, как будто вовсе позабыла, что рядом кто-то есть. Тишина стояла целую вечность, как показалось Касси, и наконец Оба сказала:

– Если она еще жива, то это уже взрослая женщина. Которая выросла без матери.

У мамы Касси снова затряслись плечи. Из-под платка, который она держала у лица, послышались сдавленные звуки. Касси сглотнула подкативший к горлу ком и стала гладить мамину руку. Еще никогда она не чувствовала мамину боль так сильно. Пустота, место, в котором должна была жить родительская любовь… Бедная мама.

– Я бы хотела прочитать вам письмо, которое написала Лоис, – продолжала Оба. – Там она все объясняет.

Муса сел на свое место, мама вытирала слезы, Касси погладила Аргуса по голове и запустила пальцы в его теплую густую шерсть. Все приготовились слушать.

^- Моя дорогая, любимая Коотье, – начала читать Оба. – Прошло четыре года после того, как ты уехала, а я до сих пор каждый день скучаю. В доме все о тебе напоминает: от плиты до той старой причудливой кофемолки. А в саду, особенно когда стоит хорошая погода, мне так сильно не хватает нашей большой девочки в белом платьице, что я туда почти перестала ходить. Если бы дело было только в том, что я скучаю… Тогда я хотя бы могла лелеять свои воспоминания. Но увы, я сама лишила себя этой радости, став соучастницей обмана.

Если ты это читаешь, то, скорее всего, меня уже нет в живых. И значит, Элизабет уже точно умерла, потому что она бы ни за что не допустила, чтобы это письмо попало к тебе в руки. Ты знаешь Элизабет. Следовательно, ты поймешь, что я имею в виду, если скажу, что Элизабет применила все средства, чтобы заставить меня молчать. Бог свидетель, несмотря на все это, я пыталась написать тебе, но она, как ты знаешь, никогда не пускала меня на почту. После твоего отъезда она как коршун следила за всем, что я делала, и не гнушалась врываться с обысками в мою комнату, иногда дважды за день. О девочка, как я надеялась, как я молилась, чтобы она умерла раньше меня, но Элизабет точно меня переживет… Она гнала от себя саму Смерть, стараясь сохранить свои намерения в тайне. И да, ее намерения всегда поддерживал твой отец. Мы с твоей матерью никогда не были на их стороне.

Я пишу тебе не ради того, чтобы обелить свое имя. Если бы я могла. Мне надо было доехать до тебя на попутках или даже дойти пешком, надо было пойти к жителям Данвиллера и попросить у них разрешения позвонить тебе, передать тебе записку вместе с Пьером, сборщиком металлолома, или с дочерью мадам Жинетт, что живет в доме напротив, но я этого не сделала – мне было страшно, куда бы я пошла без ведома Элизабет?

Я не жду, что ты простишь меня, моя милая Коотье, или хоть на секунду посочувствуешь мне, ведь ты столько лет жила одинокой жизнью, полной горечи и самобичевания. Страдания, на которые мы тебя обрекли, слишком сильны для этого. Мы разлучили тебя с любовью всей твоей жизни. Твои письма оставались в кабинете Элизабет, а его (ох, он был так верен тебе, писал каждый день) – сразу же сжигались. Ты все продолжала писать, хоть и не получала ответа, и тогда они придумали тот несчастный случай. Возможно, ты помнишь, что у дяди Эда была типография. Среди прочего, они печатали «Мидделбургский вестник», так что подделать заметку в газете было для него детской забавой. Я никогда не забуду, как тебе было плохо. Отчаяние в твоих глазах поразило меня в самое сердце. И ты пришла ко мне со своим горем; ты села рядом и начала рассказывать о нем. Я гладила тебя по волосам, пытаясь утешить, и проклинала Господа за то, что Он в наказание не поразил меня молнией на том же месте. Тогда я еще не понимала, что должна молить о спасении, а не о наказании. А затем…

Оба запнулась. В глазах у нее снова стояли слезы. Она вскинула голову и протянула письмо маме:

– Почитай дальше ты, пожалуйста…

– Я? Лучше не надо, а то опять разревусь.

Оба как будто не услышала. Она не убирала руку, и мама взяла у нее письмо.

Она сделала глубокий вдох и откашлялась, пытаясь найти место, на котором остановилась Оба. Касси заметила, что у мамы трясутся руки.

– А затем наступила та ночь в августе. Стать свидетелем того, как рождается твоя девочка, – это самое прекрасное, самое чудесное, что мне пришлось когда-либо увидеть. И ты была так счастлива, всего за одну ночь твой взгляд изменился, в твоих глазах появилось что-то совсем новое, истинно материнское. Когда ты уснула, я хотела положить малышку в кроватку. Ты, наверное, помнишь, той ночью мы поставили ее у меня в комнате, чтобы ты могла спокойно выспаться. По пути к себе я встретила Элизабет с доктором. «Отдай ребенка ему, – сказала Элизабет. – Он отнесет его монашкам, отдаст на их попечение. Утром надо будет сказать Якобе, что ребенок умер. Так мы договорились.

Мама уже почти не могла читать. Она стала искать чьей-нибудь помощи, посмотрела на Мусу, но тот сидел согнувшись, опираясь локтями о колени и закрыв лицо руками. Оба была белая как простыня. Глаза ее были широко раскрыты, она смотрела в никуда.

Только Касси видела, в каком состоянии была мама, но помотала головой.

«Я не могу, мама, ты должна дочитать».

Мама сглотнула и продолжила охрипшим голосом:

– Той ночью я попыталась уйти вместе с Сандрин. Я плакала, кричала, но ты ничего не слышала, потому что доктор Ле Паж дал тебе снотворного. Наконец мне удалось уговорить их не отправлять девочку, не снабдив ее хоть какими-то приметами того, откуда она. Я надеялась – вдруг в них осталось хоть что-то человеческое? Они согласились, скорее всего, просто чтобы утихомирить меня. Я быстро нашла несколько вещиц, которые когда-нибудь, возможно, помогли бы ей отыскать тебя. Твою фотографию под грушевым деревом. Открытку из твоего родного городка и тот крохотный снимок Эда, помнишь, тот, который ты потом так долго искала. И твое кольцо, которое перестало налезать на твой палец на четвертом месяце… Я не смогла быстро найти красивую коробочку, поэтому сложила все в старенький ящичек для денег, в котором я обычно хранила свои лекарства. Ты наверняка его помнишь: красный, немного ржавый, с медной ручкой наверху…

Мама резко остановилась. Руки у нее тряслись настолько сильно, что листок бумаги зашелестел.

– Красный, немного ржавый, с медной ручкой наверху… – повторила она.

Она опустила письмо и посмотрела на Обу огромными от изумления глазами. Пока мама читала, та нервно приглаживала краешек простыни, но теперь и ее рука замерла. Она с недоумением взглянула на маму, которая выронила письмо и смотрела на женщину так, будто увидела перед собой призрака.

– …А на крышке есть вмятина, поэтому она плохо закрывается.

Они смотрели друг на друга в упор, мама и Оба, как будто впервые увидели друг друга. Как будто в комнате, в целом мире не было никого, кроме них.

– А снизу надпись China, – прошептала Оба.

– Только буква «п» почти стерлась, – прошептала мама в ответ.

И тут стало тихо, очень тихо.

Муса ничего не замечал, он до сих пор сидел неподвижно, смотрел в пол, опустив свою кудрявую голову на руки. А вот Касси заметила: внезапная тишина резала слух, в голове роились мысли, вначале в комнате как будто ничего и не произошло, как вдруг…

За одно мгновение все переменилось. Предметы ожили, тень стала светом, одна дверь закрылась, другая открылась. Время летело вперед, назад, поворачивало вспять, прыгало. Птицы за окном разразились пронзительными трелями – душераздирающими, невыразимо прекрасными. Касси вскочила, она больше не могла усидеть на кровати. Аргус подобрался поближе к Обе, Муса удивленно поднял голову, а мама с Обой, неподвижные, как застывшие фигуры на фотографии, продолжали смотреть друг на друга. Касси пританцовывала, она прыгала на месте, чтобы не взорваться.

– И он лежит у нас на стеллаже! – воскликнула она.

И с этими словами она плюхнулась на кровать с такой силой, что маму с Обой немного подбросило.

Касси Зондерван, внучка Якобы ван Хасселт.

Она проскакала по коридору с шахматным полом, положила руку на прохладную мраморную колонну рядом с лестницей, понюхала голубые цветы (они пахли немного пряно), посмотрела на улицу, на ступеньки и коз сквозь окошко в двери, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать, не запеть во весь голос.

Как же они могли сейчас пойти спать? Ладно, Муса проделал долгий путь. У Обы не было сил, логично. Да и то, что мама устала после такого насыщенного эмоциями дня, – Касси могла все это понять, но внезапная тишина в доме казалась странной и неестественной, особенно в тот момент, когда у нее было столько слов, слов, которым не терпелось вырваться наружу, а поговорить была возможность лишь с Аргусом и козами во дворе.

Она пошла в комнату с картиной и попыталась посмотреть на нее, как в первый раз. Увидеть тихое море в сумерках, однако синий цвет казался сегодня намного более синим, а еще она только сейчас заметила, что между синим и коричневым проходила тонкая белая линия, как будто холст порвался и сквозь эту полоску проникал свет. Но изменилось не только это. Коричневато-фиолетовые полосы, которые прежде напоминали исключительно одинокий пляж под темным небом, вдруг стали гораздо больше походить на гряды свежевскопанной земли, которая ждет семян.

Касси выглянула в сад, где в лучах солнца пестрел яркий цветочный ковер, и подумала: «Если бы я умела рисовать, сейчас бы нарисовала ярмарку. Повсюду цвет и свет, отовсюду звучит музыка. Я бы взяла побольше красного, оранжевого и розового, а краски бы у меня танцевали и скакали вприпрыжку».

И вдруг она заметила их – свои качели. Подбежала к ним. «Якоба», – прочитала Касси на дощечке, которую Оба предусмотрительно очистила от мха. Якоба ван Хасселт, Моник ван Хасселт, Кассандра ван Хасселт. Она оттолкнулась ногами, стала подниматься все выше и выше, так что веревки оказывались параллельны земле, и чувствовала приятное щекотание в животе, смешанное с щепоткой страха, каждый раз, когда качели летели вниз. Она подумала о том, что качаться на качелях – это почти то же самое, что громко петь. Выше, выше, выше…

«Надо рассказать Хуго», – пришло ей в голову. Как только качели замедлили ход, она достала из кармана телефон.

Когда к пяти часам они спустились вниз – сначала Муса, затем Оба и, наконец, мама, – Касси уже накрыла на стол. Это был праздничный стол: со свечами и красивым сервизом. Касси приготовила суп и лепешки с помидорами, кабачками и яйцами, как ее научила Оба.

– Ну разве не красота? – спрашивала она каждого усаживающегося за стол. Однако никто не разделял ее восторженного настроения. Муса казался крайне озадаченным, и Касси не понимала, из-за чего. Он пристально следил за Обой и мамой, но они этого не замечали. Они молчали и думали о чем-то своем.

Во время десерта – а ели они сливовый пирог, о котором чуть было не позабыли, – Оба внезапно спросила:

– Теперь вы переедете сюда?

– Боже упаси, – тут же ответила мама.

Касси с Мусой удивленно посмотрели на нее, но Оба продолжала ковырять вилкой свой кусок пирога.

– Да, прошу прощения, – мама поспешила продолжить, – я не хочу никого обидеть, это действительно прекрасное место, просто… можно мне сначала свыкнуться с этой мыслью? А то я перееду сюда, и вы… то есть ты… начнешь мне говорить, чтобы я приходила домой до двенадцати и убирала у себя в комнате.

Она неестественно засмеялась.

Оба кивнула:

– Ага, или я буду заниматься живописью у себя наверху, а вы начнете кричать мне: «Эй, куда подевалась еда?» Или: «Что ты такая бука, спускайся, выпьем чаю!»

Теперь они смеялись вместе. Касси что-то понимала, но не всё. Она почувствовала, как радость, которую она испытывала последние несколько часов, начинает трещать по швам. А все выглядело так здорово: бабушка, мама, которая стала спокойнее и взрослее. До обеих можно рукой дотянуться, всегда рядом, когда нужны. Не надо больше переживать об уплате аренды, никаких больше ссор. А Оба с этого момента будет заботиться о маме.

После ужина мама вышла в сад, чтобы выкурить сигарету. Касси укоризненно посмотрела на нее, и последовал раздраженный ответ:

– Сейчас не самый подходящий момент, чтобы бросить курить.

– Я думала, ты обрадуешься.

– Я обрадовалась, разумеется.

Но взгляд ее беспокойно метался: она смотрела то на клумбу, то на беседку, затем – на лес, да и Касси распознала тревогу в ее голосе.

– Я позвонила Хуго и поделилась с ним хорошими новостями, – сказала Касси. – Он передавал тебе привет. Ничего, если я завтра поеду в Лейден вместе с Мусой?

С моря дул сильный ветер, в воздухе пахло солью, но небо было ясным. Рядом с берегом проплыла рыбацкая лодка, прямо за которой летело облако из кричащих чаек. Несколько виндсерферов в обтягивающих резиновых костюмах прыгали по волнам. Неподалеку двое малышей играли в мяч.

– И ты подумала: с этого момента жизнь превратится в один большой праздник и все мы будем жить долго и счастливо.

К Касси подкатился мяч. Она оттолкнула его и сказала слегка раздраженно:

– Нет, разумеется, нет.

Но чем дольше она размышляла об этом, тем острее осознавала, что по большому счету Хуго прав. По крайней мере, она надеялась, что так будет. Она поводила пальцами ног по песку и тихонько добавила:

– Им так не хватало друг друга, а теперь они снова вместе. Теперь ведь все должно измениться?

– Все может измениться, если у людей есть хоть что-то общее, – задумчиво сказал Хуго. – Как у тебя и Кобы.

Он набрал горсть песка, сжал свой большой кулак и пустил песок тонкой струйкой.

– Когда ты думала, что Марьян – твоя бабушка, ты ведь тоже была не в восторге, да? Это еще мягко говоря. Если я все правильно понял, ты даже не хотела рассказывать об этом маме.

– Да, но Оба добрая и милая.

– Это ты так считаешь. У вас есть связь, Оба появилась в твоей жизни тогда, когда ты в ней больше всего нуждалась. У твоей мамы все иначе. Представь: она выходит из клиники, только начинает понимать, что ей надо принять пустоту внутри, и – бац! – кто тут появляется? Мать, с которой все это началось. Если бы со мной такое случилось, я бы наверняка был вне себя от ярости.

– Вне себя? Но почему? – Касси с недоумением посмотрела ему в глаза.

– Потому что…

Поразительно не соответствующий месту в своем идеальном костюме и в начищенных до блеска туфлях, Хуго следил за струйкой песка, что разлеталась на ветру.

– Потому что вдруг становится до боли очевидно, что нынешняя мать не сможет восполнить потерю прошлого. Кто-то другой поднимал ее, когда она падала, клеил пластырь, когда она расшибала коленки, утешал – или не утешал, – когда ей снились кошмары. Она, наверное, придумала сотню историй, сотню причин того, почему ее мать не могла оставить ее у себя. И тут вдруг появляется она – женщина, которая просто ее отпустила.

– Просто? У нее не было выбора.

– Кас, всегда есть из чего выбирать. Именно поэтому жизнь настолько сложная штука.

– Но она поверила тетушкам!

Хуго пожал плечами.

– Она знала, какой стервой была Элизабет. Знала, что ее отец был против ребенка. Верить кому-то – это тоже выбор. Да и… сколько ей было лет? Уж точно больше двадцати?

Касси ничего не ответила. Она смотрела на воду, на волны, которые приходили и уходили. Мимо пробежал пес с палкой в зубах.

– А мама? – сказала Касси дрожащим голосом. – По-твоему, быть несчастной – это тоже ее собственный выбор?

Хуго мягко провел рукой по ее огненно-рыжим волосам.

– Додо, я не хотел тебя расстраивать, извини.

– Просто ответь на вопрос.

Он посмотрел на часы, глубоко вдохнул, выдохнул и сказал:

– У твоей мамы было непростое детство, это оставляет следы, глубокие следы. Но в какой-то момент все мы вырастаем. Тогда мы перестаем зависеть от окружающих нас взрослых и начинаем делать свой выбор. Это касается всех, твоей мамы в том числе. Есть разные способы жить дальше после того, как в твоей жизни случилось большое горе.

– Муса тоже что-то такое говорил.

– Муса мудрый человек.

– Оба тоже так считает.

Хуго засмеялся:

– Ага, значит, я в хорошей компании.

Он вдруг снова стал серьезным.

– Муса – это живое доказательство того, что можно жить, испытав самое страшное в жизни, но, возможно, ему в какой-то степени было проще, так как он пережил это все в сознательном возрасте. У маленьких детей еще нет тех слов, которыми они могли бы описать свой страх и свою грусть. Я думаю, что потом, когда ты становишься взрослым, очень трудно понять, откуда и почему у тебя снова и снова появляется это тяжелое чувство.

– Она сказала, что в клинике они много говорили об этом. Что у нее внутри есть пустота, которую она до сих пор пытается чем-то заполнить.

Хуго долго не отвечал.

– А ты, кстати, еще любишь ее? – вдруг вырвалось у Касси.

– Когда у нее хорошее настроение, она очень приятный человек, – тактично ответил Хуго. Он опять вздохнул и посмотрел на нее с улыбкой: – К слову, о выборе и тому подобном: ты отважно сражалась последние несколько месяцев, просто героически. Я горжусь тобой, Додо. Ты взяла курс на то, чтобы стать взрослой.

Очевидно, это был комплимент, но Касси ему не обрадовалась.

Стать взрослой… По ощущениям, это было чем-то неприятным, чем-то невыносимо тяжелым.

– Но я не хочу, вот совсем, – сказала она с грустью в голосе. – Я как раз таки надеялась, что…

Да, на что, собственно? Она молча пожала плечами.

Хуго кивнул, как будто понял, что она имела в виду.

– Две женщины будут заботиться о тебе, решать все проблемы, а ты будешь жить припеваючи. Немножко уроков, немножко пообжиматься с Диджеем…

Касси расхохоталась:

– Пообжиматься! Это что еще за слово такое?

Он опять погладил ее по голове своей большой ладонью:

– Ой, как будто ты не знаешь.

Хуго неловко поднялся на ноги.

– Как бы мне ни было жаль, Кас, мне пора. Муниципальных советников нельзя заставлять ждать. И еще: ничто не дает столько свободы, как быть взрослым.

– И что это значит – быть взрослым?

– Боже, Кас, я не могу объяснить это за одну минуту.

Он стряхнул песок с брюк, посмотрел на море и произнес на одном дыхании:

– Знать себя и свои эмоции, брать ответственность за свои поступки, никогда не забывать, что выбор есть всегда, не исключать трудный выбор… Вот что это, по-моему. Подумай, может, тебе что-нибудь из этого понравится.

Не вставая с места, Касси посмотрела вверх. На фоне голубого неба Хуго казался настоящим великаном.

– Ты точно не поедешь со мной на машине?

– Нет, сяду на автобус.

– Хорошо, это твой выбор.

Она внезапно вскочила и обняла его.

– Спасибо. Хорошо посидели мы с тобой.

Она смотрела, как он, держа в каждой руке по туфле, бодро шагал по рыхлому песку мимо пляжных павильонов в сторону бетонных ступеней, ведущих на набережную. На лестнице он еще раз обернулся и помахал рукой, как будто знал, что она провожает его взглядом.

Она помахала в ответ, села и еще некоторое время любовалась безбрежной гладью воды перед собой. Покой, синева. Волны приближались и откатывались назад, в одном ритме с ее дыханием.

Затем она встала. Ей предстояло проделать большой путь.

Через три с лишним часа Касси вышла из автобуса в Вирсе. Она зашла в закусочную, чтобы купить картошки-фри, и ухмыльнулась, увидев толстого босса и вспомнив его песенку. Справедливости ради стоило отметить, что картошка у него была отличная.

С удовольствием уминая картошку, она прошла через старый центр к аллее Борхерлан. Среди деревьев казалось, что сумерки окрасились в зеленый цвет. Вечерний воздух был прохладным и свежим, отовсюду пахло только что скошенной травой.

Касси внезапно остановилась. Возле теннисного корта, обращенный к ней лобовым стеклом, стоял белый фургон. Это было странно: на Борхерлан почти никогда не было машин, и уж точно здесь не останавливались такие старые фургоны. Тут у каждого была своя дорожка, ведущая к дому, и по меньшей мере один гараж.

Вдалеке виднелись два велосипедиста, которые ехали в ее сторону, так что Касси была здесь не совсем одна. И все же она решила идти поближе к деревьям, где ее не так легко могли заметить.

Подойдя ближе, Касси увидела, что в машине кто-то есть. По темному силуэту она поняла, что это мужчина. Он сидел совершенно неподвижно и пристально смотрел вправо, туда, где росли деревья, за которыми прятался теннисный корт Де Баккера. Мужчина вдруг пошевелился. Дверца открылась, он выпрыгнул из кабины и настежь раскрыл двери фургона.

Недалеко от фургона появилась еще одна фигура. Второй мужчина шел по ведущей к теннисному корту дороге, катя велосипед. Рама ярко блестела в лучах вечернего солнца.

Касси быстро спряталась за большим деревом.

– Этот просто шикарный, – послышался голос, который Касси узнала бы из тысячи. – Лучше сразу увези его в Германию.

– Давай-ка вопросы сбыта оставим нам, парень, – прогремел первый басом. Он схватил велосипед и легко закинул его в фургон. Затем он достал что-то из кармана. «Бумажник», – подумала Касси. Пока он стоял, наклонив голову, и делал что-то непонятное – наверное, считал деньги, Касси навела на них телефон. Камера сфокусировалась. Раз снимок, еще один.

Фургон уехал прочь, а Эдвин растворился между деревьями. Сердце у Касси колотилось как бешеное, она повторяла номер машины, чтобы не забыть, и звонила Диджею.

– Привет, рыжик. Спасибо, что помнишь.

Касси улыбнулась.

– Кажется, я знаю, куда подевался «Пинарелло» Хидде.

Она в двух словах рассказала ему об увиденном.

– Так, я звоню Грейт.

Через две минуты Диджей перезвонил.

– В общем, далеко он не уйдет. На всех выездах стоят патрульные, как сказала Грейт. У тебя все в порядке?

– Лучше и быть не может. Оба, ну, ты помнишь ее…

– Да, из поместья Борхерхоф.

– Да… Так вот, она моя бабушка.

– Ага, тогда ты у нас Красная Шапочка, а я серый волк.

Касси засмеялась:

– Да нет же, правда… К твоему сведению, я несколько недель считала, что моя бабушка – Марьян Стру.

– И с чего ты это решила? Неужели ты думала, что Хидде – твой папа?

– Хидде? – удивленно переспросила Касси. – Он-то тут при чем?

– Ну, Хидде ведь сын Марьян, – сказал Диджей так, будто это было самой обыкновенной вещью на свете.

Касси чуть не упала от изумления:

– Правда, что ли?

– Ну да, это же все знают.

– Я вот не знала, – ответила она, все еще пребывая в недоумении. – Да уж! Если бы я знала! Я ночами не спала, думая о том, что Стру – мой дедушка.

Она услышала в телефоне хихиканье Диджея.

– Спросила бы у меня, я знаю все здешние семейные тайны… Ну, кроме твоей, получается, – добавил он после небольшой паузы. – Надо же, Касси – потомок таинственной Якобы ван Хасселт. Можно я в субботу возьму у тебя интервью для «Кто и что в Вирсе?»?

– Если Оба с мамой не будут против…

Она пообещала спросить у них. А Диджей пообещал ей позвонить, как только появятся новости об украденных велосипедах. На этом они и распрощались, но через минуту он снова позвонил:

– Кстати, я хотел спросить… У тебя на завтра есть планы?

– У меня? Нет, вроде нет… Мне надо было к Стру, выкладывать товар, но, думаю, теперь этим уже сможет заняться Хидде.

– Пойдем тогда на речку, искупаемся?

Когда Диджей отсоединился, в голове у Касси промелькнуло это странное слово.

Пообжиматься… Она улыбнулась.

Справа от нее начиналась высокая стена, которая окружала поместье. Касси достала из кармана свой большой ключ, покрутила его на пальце. От куста жимолости потянуло густым сладким ароматом. Курлыкали голуби, а вдалеке блеяли козы.

Она опустила взгляд, посмотрела на свои кеды – два светлых пятна на фоне темной земли.

– Так вот, оказывается, где мои корни, – произнесла она вслух.

Все-таки у наступающего лета были все шансы стать просто замечательным!