© журнал "Уральский следопыт" №11-12 2008 г.
Рисунки Ольги СТУЛОВОЙ
1.01 — created by mezinskiy
Весна. Апрель. Холод собачий. Ветер рвет провода, ломает деревья, задирает подолы. Заледеневшие сугробы лежат вдоль дороги, как почерневшие, не востребованные из морга мертвецы.
Я, навалившись необъятным пузом на подоконник, гляжу в окно. Внук Иванушка, забравшись мне на спину, занят тем же. Он, собственно, всегда занят тем же, чем я, или, наоборот, я занят тем же, чем он — без меня он не ест, не играет, не гуляет. И только спать его укладывают родители, озабоченные одним-единственным — добыванием денег.
— Смотри, деда, денежка, — говорит вдруг малыш.
— Ага, — отзываюсь я, размышляя о бесконечном своем.
— Правда, правда, смотри — вон! — теребит он меня за ухо.
— Не вижу...
— А ты повидь получше!
— Надо говорить «посмотри»...
— Ну — посмотри!
И я, совершив над собой определенное усилие, меняю настройку глаз, всматриваюсь в детали находящейся за окном действительности. И, наконец, обнаруживаю то, что завладело вниманием ребенка: за окном, где в данный момент совершаются некие ламинарные, а возможно, и турбулентные воздушные процессы, раненым воробушком порхает потрепанная неденоминированная тыща.
— И впрямь — денежка...
— Сходи, деда!
— Да она сейчас все равно улетит, смотри какой ветер...
— Может, успеешь.
— Не успею.
— Да успеешь...
Так мы вяло препираемся какое-то время, а тыща, между тем, покружившись перед самыми, считай, глазами, ложится в глубокий след на окаменевшем снегу и лежит себе, нервно подрагивая крылышком.
— Иди, дед, — непреклонно велит внук.
— Это маленькая денежка, Иванушка, — на нее ничего не купить, — еще продолжаю сопротивляться я.
— А если много маленьких денежек, то — купить?
— Если много — да.
— Ну, так вот...
И я иду на холод. А Иванушка смотрит на меня через окно и следит за вольной пока еще ассигнацией. Он думает, что я принесу ее домой, но я, возвращаясь, заскакиваю в магазин, который от моей «хрущобы» — через стенку, и в котором я как бы работаю. И приношу малышу вместо почти нематериальной тыщи коробочку апельсинового сока с трубочкой.
— Вот, — говорю ему через минуту, — купил на твою денежку. Немного добавил и купил.
И пьет Иванушка свой сок с особым, как мнится мне, чувством. А может, и без особого, потому что я уже сам с трудом различаю грань, за которой суровая реальность переходит в мои бесконечные фантазии. Тоже, впрочем, как правило, отнюдь не радужные...
Мне сейчас всего-то сорок семь. В этом возрасте мне бы больше подошло, наверное, шастать по богемным тусовкам, презентациям, издательствам. Словом, делать все для того, чтобы не растерять ту минимальную, едва народившуюся писательскую известность, которую дали мне мои первые появившиеся на свет книжонки. Вон ведь как шустрят некоторые, так и мелькают в телевизоре одни и те же рожи!
Мне бы, черт возьми, хотя бы попытаться освоить ремесло, приносящее верные «бабки» — вон ребята, научившиеся строгать «крутой детектив», утверждают, что дело это нехитрое...
Да, в конце концов, ёкарный бабай, мне б еще вовсю за чужими бабами ухлестывать!..
Но я вместо этого цацкаюсь с внуком и люблю его так, как самого себя никогда в жизни не любил. И ни на какие презентации меня не зовут, ни из каких издательств не звонят, никакой детектив меня не влечет, не то, чтобы написать — прочесть ни одного не могу.
И главное, нет ни малейшего желания переломить сложившуюся ситуацию.
И еще: я даже свои сочинения читать не в силах. А ведь все, что сделано, было, выражаясь высоким штилем, пропущено через сердце, представлялось откровением, по поводу многого хотелось по-пушкински восклицать и по-пушкински хлопать себя по ляжкам. Какая же глупость однако, какая самонадеянность невежды, черт меня подери!
И все же никогда ни строчки не написал я ради денег. А все — ради идеи. Ради вечной и призрачной идеи русской литературы, которую усвоил не из университетских учебников, а выстрадал лично.
Может быть, если бы не вел смолоду нездоровый образ жизни, если бы удосужился получить систематическое гуманитарное образование, мне б легче было расстаться с этой бредовой, как утверждают теперь многие, идеей?
Ведь именно от людей, обошедших меня сегодня по всем статьям, от людей, которым я не нахожу слов возражать, я то и дело слышу: «Литература не улучшает нравов общества, и нечего лезть в миссионеры...»
«Так-то оно так, — размышляю я потом сам с собой, — но ведь никто не знает, каким бы оно сегодня было, это общество, если бы не изобрели до сих пор литературу...»
В общем, мне в моем возрасте, наверное, имело смысл хотя бы попытаться догнать этот давно и основательно тронувшийся поезд жизни. Но так совпало, что одновременно перестали кого-либо всерьез интересовать мои писания и родился Иванушка. Возможно, он-то меня и добил, произвел в профессиональные дедушки. А я с легкостью вошел в этот образ и выйти из него уже не могу. И сам себе уже давно не даю своих лет.
Живи я в другой стране, возможно, мне удалось бы убедить себя в необходимости проконсультироваться у психоаналитика. Хотя — вряд ли. Куда бы я девал врожденный скепсис по поводу каких бы то ни было чудотворцев?
А что до наших палестин, так и вовсе смешно. Во-первых, наши психиатры не тому в институтах учились, чтобы вникать во всякие причуды, случающиеся с вполне нормальными людьми. А во-вторых, что для неисправимого провинциала крайне существенно, общественное мнение оценило бы контакт с психиатром совершенно однозначно и бесповоротно...
Так что я теперь, размышляя о себе и мире, в котором угораздило жить, всегда прихожу к одному и тому же: что поделаешь, если я устроен так, если мир этот устроен так?
А жизнь, между тем, продолжает если не изумлять, то забавлять. Наводить на некие размышления, которые до сих пор хочется облекать в некую словесную форму, неформальную, как всегда.
Жизнь, прямо скажем, даже балует на старости лет, что совершенно неожиданно. Хотя тут решающее значение имеет, само собой, уровень притязаний, который и прежде-то был не слишком высоким, а нынче и вовсе пал. Но я, ребята, горжусь моими «неразвитыми потребностями», ибо считаю, что именно «развитые потребности» когда-нибудь погубят мир...
С самого детства обретаюсь в одной и той же родительской хрущобе. Живу себе на первом этаже, а за окнами моими — унылый северо-восток да весьма оживленная и, конечно же, не первого сорта дорога. С одного конца дома — молочная кухня, с другого — магазинчик...
Еще при социализме я ждал перемен, ради которых не надо и пальцем шевелить. Молочная кухня несколько раз расширялась, поглощая квартиры, переселяли соседей в лучшее жилье. Отчего бы, по-обломовски, то есть, чисто по-русски, мечтал я, не развиваться магазину?
А потом социализм кончился, иссяк, но замаячили новые перспективы — ну вот, наконец-то, кто-нибудь купит мою конуру, должно же когда-нибудь мое выгодное географическое положение быть как-то компенсировано!
И свершилось! Правда, не совсем так, как мечтал. Но, может быть, даже и лучше. Осязаемей, я бы сказал.
В очередной раз поменялись хозяева магазинчика, и пришло-таки им в голову элементарное — магазин надо охранять. Но так, чтобы охранное помещение было — вне.
И пришла ко мне в дом сама удача в образе незнакомой, но приятной женщины. А говорите, «под лежачий камень вода не течет». Течет, если долго и упорно лежать у нее на пути.
Так и «работаю» теперь. Без отрыва от кровати. Всего-то и делов — раз в месяц в ведомости расписаться. И уже не берусь я утверждать, что не об этом мечтал всю предыдущую жизнь...
Так вот уже год тружусь круглосуточно и без выходных. В отпуск пора. Но если предложат работать без отпуска, что ж, соглашусь, наверное, на денежную компенсацию...
А прошлой осенью еще одна работа подвернулась. И тоже совершенно случайно. В смысле, тоже я ее не искал. Пошел в «казенную» баню попариться, а пару нет. И начальник нашего ЖКУ там. И тоже понапрасну веник принес.
Я возьми и скажи:
— Антоныч, ё-моё, когда нормального кочегара наймешь?
— Может, ты возьмешься?
— А что? Дело, в принципе, знакомое. Сколь дней в неделю робить-то, два? Или еще чем-нибудь заниматься заставишь?
— Нет, не заставлю.
— А какую зарплату положишь?
— Пятьсот где-то.
— Ну что ж, подходяще
Скоро выяснилось, что поступил я довольно опрометчиво, не присмотревшись предварительно к рабочему месту. А проблема-то, оказывается, не только в кочегаре была, а в том, что печка никудышная и уголек дрянь.
Но идти на попятную... Да я никогда в жизни не ходил на попятную!
И стал работать, отчетливо сознавая — если что, разъяренные любители парилки никаких объяснений не примут, а незамедлительно выскажут мне свои соображения: «Ты что, бля писатель, романы писать сюда пришел?!»
Ну нет, решил я, нам этого не надо, нам надо, чтобы люди сказали: «Надо же, писатель, а ро-бит, как заправский кочегар. И банька — куда с добром!»
Нет, ты только вникни, читатель! Для того, чтобы иметь право написать предыдущие несколько строчек, мне пришлось по всей округе собирать старые автопокрышки да возить отовсюду, откуда только можно, отработанное моторное масло, и всем этим добром топить чертову баню!
Но пошел народ из бани с мордами красными и чрезвычайно довольными. Он же такой качественной бани давным-давно не видал, потому что хороший уголь в наших краях иссяк, наверное, одновременно с золотыми россыпями. И я почти без привычной самоиронии подумал: только этого мне не хватало. И если дело дальше так пойдет, то обрету я куда большую популярность, чем дали мне мои несметные литературные труды...
Не сбылось, по независящим от меня причинам. Старый котел дал течь. И его уже полгода ремонтируют. Но люди останавливают меня на улице до сих пор.
— Когда баня будет?
— Говорят, скоро.
— А ты случайно не уволился?
— Нет пока.
— Смотри, не увольняйся. Мы на тебя рассчитываем.
А ведь еще минуту назад этот человек был мне явно несимпатичен...
И вспоминается мне недавно прошедший на телевидении российский сериал «Зал ожидания». Не вдаваясь в эстетические достоинства данного телепроизведения, без меня есть кому, позволю себе обнародовать два маленьких соображения. Одно — прямо относящееся к тому, что сказано выше, другое — не прямо...
Первое: братцы, они же всерьез думают, будто мы, дети российского захолустья, все поголовно лишь о том и мечтаем, чтобы любым способом обосноваться в ихней засраной Москве! Что до меня, так я бывал в столице тыщу раз, но всегда в первый же день меня со страшной силой тянуло назад, в мою забытую Богом дыру, где меня, черт возьми, знают и любят, где я хоть завтра, если захочу, точнее даже, если соглашусь, то официально стану почетным гражданином города Арамиля, где, когда наступит срок, на мои похороны соберется тыща народу, и это я знаю точно, потому что были прецеденты, потому что у нас умеют провожать в последний путь достойных людей» потому что у нас умеют ценить нормальное человеческое слово, вышедшее из сердца, а не из другого какого-нибудь места...
А второе соображение таково: до чего же слаб творческий человек, если, достигнув в жизни всего, до конца дней своих не может отказаться от сомнительной публичности — лишь бы мелькать, лишь бы тебя не забыла твоя публика!..
Возвращаясь, однако, к бане, хочу добавить лишь: банька не работает, но зарплата каплет. Правда, не пятьсот, а четыреста, но я уж молчу, не возникаю, правда, с трехмесячной задержкой, но это даже хорошо, уволюсь если — еще некоторое время будут сколько-то выдавать. И смех, ей-Богу, и грех...
Недавно дочь сообщила, что Лена, на которую я работал в киоске два года, и которая сохранила обо мне самые лучшие воспоминания, приглашает караулить ее автомагазин.
А я сказал:
— Да не, сколько можно, и так на двух работах пластаюсь. Да еще пишу ведь иногда...
Правда, за писанину не платят. И пишу-то Бог весть что. По сути — дневник. Но, может быть, это отчет о длительном, растянувшемся да целую жизнь эксперименте над самим собой*
Скажете, у каждого такой эксперимент? Верно. Однако не у каждого такой отчет.
Итак, заботами о хлебе насущном я, во всяком случае, на данный момент, не обременен. Волшебное, между прочим, ощущение. Тело и душа свободны для самого важного и абсолютно не нужного никому, кроме меня. Что тоже прекрасно, поскольку это же моя душа и мое тело. И какое мне, собственно, дело до кого бы то ни было?..
Нет, конечно, меня постоянно и очень сильно волнует судьба моих близких. И так, вне всякого сомнения, будет всегда. Но что такое «близкие»? Да это же я сам и есть! Что, наверное, банально, однако каждый осознает данную простую истину самостоятельно.
Как и другую: все, что мы в жизни делаем хорошего, мы делаем для себя. И лишь тем самым — для других...
Или подобные умозаключения лишь неизбежный побочный продукт праздности?
Однако мне бы не хотелось считать мой нынешний образ жизни абсолютно праздным. В недавние годы я очень много и очень тяжко работал. И это дело мне необычайно нравилось, А потом я вдруг ощутил себя инвалидом самого разнообразного труда.
Вообще-то, я очень надеюсь снять с себя когда-нибудь эту инвалидность, ну, по крайности, перейти в третью группу, которая, как известно, рабочая. Но пока не знаю...
Можно, конечно, все это назвать элементарной ленью. Но было бы слишком элементарно. И по-моему, дело в другом: исчерпана моя программа. Правильно или нет, но я уже додумался до всего. И либо мне удастся совершить некий прорыв в иное пространство моего бытия, либо — нет. Боюсь, что более вероятно второе. Во всяком случае, никаких резервов в себе я не ощущаю, ни что во мне, выражаясь до крайности пошло, подспудно не зреет.
Короче, жизнь, хоть вы меня убейте, все отчетливей представляется мне недоразумением. Более того, даже там, за чертой всего земного, я не могу представить ничего такого, что обещало бы хоть какой-то интерес. Про канонический рай даже и говорить смешно.
То есть, если рай и впрямь существует, то должно там быть нечто, что перевешивало бы все, оставляемое здесь. Нечто настолько значительное, что не дай, как говорится, Бог.
Или мы, отправляясь туда, должны напрочь отказаться от всего, что при жизни составляет нашу неповторимую суть? Но чем тогда смерть отличается от бессмертия?
Конечно, любой «специалист» усмехнется и скажет, что все мои соображения — лишь банальный еретический блуд, обусловленный опять же бездельем, что прелести лучшего мира мы будем способны понять и оценить только попав туда, а пока это недоступно по определению...
И все равно — не греет! А надо, чтобы грело...
Как-то разговорился я недавно с одним знакомым, бывшим начальником нашей милиции, а с недавних пор молодым пенсионером. Еще совсем недавно это был веселый, энергичный парень, до водки и баб охочий, но, одновременно, и не чуждый высоких помыслов о благе поднадзорного ему народа.
Но «укатали Сивку крутые горки». Хватил парня инфаркт, и почти сразу — еще два. Я даже не знал, что так бывает.
Выкарабкался однако. Хотя сердце останавливалось дважды. И сказал мне так:
— Вранье это все. Не видел я там никакого яркого света и тому подобного. И никакой радости от близкой встречи с Богом не ощущал. А вот Берию почему-то видел. Лаврентия Палыча. Хотя послужить под его знаменами не успел. Был он в сером пальто, пенсне, шляпе. На трибуне мавзолея стоял...
В общем, я думаю, что все это лишь последние, порой весьма причудливые вспышки уходящего разума. И каждому мнится то, что казалось ему самым реальным в прожитой жизни...
Впрочем, последняя фраза, пожалуй, больше авторская...
А у нас, как, наверное, и везде теперь, люди в религию кинулись. Нет, я не о тех, кто ради прикола в престольные дни за святой водой, которую пожарники только успевают подвозить, в очереди ломится. Я о тех, в большинстве своем не прочитавших Евангелие, но всерьез озаботившихся спасением души. Причем — не только собственной.
Грустно мне смотреть на них. А им — на меня, пожалуй, противно. Хотя, по идее, они обязаны меня жалеть. Но это ж — Россия. Тут недавно я стишок в городской газете публикнул, где такие, в частности, строчки: «Я потолкую с Богом сам, на что мне пастырь из ячейки...» Так они, я слышал, хотели меня от церкви отлучить, как Льва Толстого когда-то. Вот бы я загордился. Но — не отлучили. Возможно, навели справки и выяснили, что я нехристь. То есть, меня сперва прилучить надо, а уж потом...
В общем, в том же самом органе, а он публикует абсолютно все, что ему предлагают, разразились наши праведники рифмованной, абсолютно беспомощной и маловразумительной отповедью мне...
Но у меня и в мыслях не было оскорблять их чувства, я вполне готов признать, что стишок мой весьма фарисейский, однако Господь наш, буде Он «еси на небеси», я уверен, не дурак, иначе не держал бы в друзьях небезызвестного Фому...
В общем, я православные материалы в городском органе почитываю. С любопытством и сочувственно. Лишь отмечаю невольно про себя, что у «катехизатора» (такой специальности я даже у Даля не нашел), неважно с родной грамматикой, хотя она по основной специальности учительница, и когда-то я сидел с ней за одной партой, она была отличницей круглой, а я только «полу». Потом Аля жила разнообразно и трудно, как и меня, ее не миновали некоторые небезобидные увлечения. И вот теперь она служит небесам. Весьма, между прочим, характерная биография для подобного служения.
Вон и у батюшки нашего аж два высших образования. Зачем два-то? Или на том поприще, которое избрал он спервоначалу, вышла неувязочка?..
Словом, не числю я себя нищим духом, а заодно и телом. И пусть делает церковь свое вечное и полезное в основном дело, пусть стращает и врачует слабые, подверженные мирским соблазнам и порокам души, но пусть не лезет от имени Господа в мою. Ее мандат фальшивый. Господь никаких полномочий никаким конторам не давал, это мне известно очень хорошо...
Да, насчет полномочий. Об этом я немало размышлял. И раньше думал, что их вообще ни у кого нет. А потом вдруг осенило — есть!
Они у тех и только у тех, кого осенил Всевышний Своим даром. То есть, у людей талантливых.
(Видит Он, что мне сейчас ой как не хочется говорить о себе грешном, но ведь не получается — фигура умолчания была бы слишком очевидной, и, прочитав эти строки, каждый непременно усмехнулся бы и сказал: «Так вот он куда клонит!» Ну да, клоню, ибо тоже слаб, как и все человеки...)
Так вот: имеющие явные полномочия от Бога как-то не слишком ревностно следуют указаниям и канонам церкви. Часто вообще не следуют.
Но если же священнослужитель безусловно талантлив, так он всю жизнь балансирует на грани ереси, и не видать ему высокого сана, как своих ушей...
Сейчас вот в разгаре Великий Пост. И я ни за что не поверю, будто полуголодный человек способен проводить дни и ночи в непрерывных молитвах и мыслях о вечном. Его же видения обильной жратвы будут преследовать, как бы он, бедняга, ни сопротивлялся. Но если человека как следует накормить, то — да! Вот и я, грешный, только что кофе попил да два бутерброда с колбасой навернул, и могу теперь даже о «парадигме» размышлять, хотя все еще так и не знаю, 5 что оно такое.
Когда придет мой срок, когда предстану перед Ним, то скажу:
— Здравствуй, Господи, я рад Тебя видеть. А Ты — меня? ;
И пусть говорят катехизаторы и попы, что такая самонадеянность на грани богохульства и даже за гранью, я им не поверю.
Потому что если в небесной канцелярии не имеют возможности для поголовной индивидуальной работы, то чем тогда она отличается от всех земных канцелярий?
Словом, я настроен на долгий разговор с Ним...
Нет, ну когда же, наконец, наступит весна?!
Утром встал — на градуснике за окном минус десять. Хорошо, что стих вчерашний ураган, и днем можно рассчитывать на послабление...
Мне гнать сегодня в Катайск — сто сорок кэ-мэ в один конец, это я на очередную работу нанялся. Впрочем, «работа» — условно говоря, потому что о зарплате не было сказано ни слова.
Просто один приятель, возможно даже друг, этого же сразу не поймешь, попросил меня покатать его на «УАЗике». «УАЗик», разумеется, его, и сам он тоже водитель, но года два назад перевернулся на «БМВ», с тех пор комплексует. Со мной такое тоже было, и я Женю прекрасно понимаю.
Как вы уже догадались, мой приятель из «богатеньких». Но сейчас у него затруднения. А главное, он уже столько на меня потратил, что мне, хоть умри, не расплатиться с ним никогда. Впрочем, об этом речь не идет. И не пойдет никогда.
А дело в том, что на Женины денежки издал я год назад книжонку с претенциозным названием «Приключения мысли», точно также, если наладятся у него дела, намереваюсь издать «Приключения мысли 2», тоже сборник рифмованных соображений по разным поводам...
Хваленый новый «УАЗик», а по возрасту он действительно новый — всего год в эксплуатации, оказался весьма потрепанной проституткой, на которую кто только ни залезал.
Свои машины я ни разу не доводил до подобного состояния, и в дальние концы всегда отправлялся совершенно безбоязненно. А тут еду и не знаю — вернусь ли. Однако еду, хрен ли мне — машина не моя. И разговариваю я с ней так: «Ты, машина, довези меня до дому, и я больше тебя не трону».
Но слово свое сдержать мне пока не удается.
— Женя, — честно предупреждаю я, — Евгений Александрович, раз тебе так больше нравится, мы ведь все равно в конце концов вернемся домой на веревке. Если вообще вернемся.
А он в ответ смеется:
— Ты паникер и пессимист. Нормально съездим.
Рисковые ребята эти коммерсанты. И страшно самоуверенные. Именно потому они и коммерсанты. А мы... А мы теперь вообще неизвестно кто...
На днях мы с Женей прошвырнулись до Ирбита. Проскакали за день полтыщи километров через всякие там белоярские, богдановичи, сухие лога, камышловы и пр. Примерно так же невесело путешествовал в незапамятные времена мой полный тезка Радищев. Тоже писатель был, правда, еще хуже, чем я. Однако справедливости ради нужно заметить, что он, сочиняя свое сочинение, рисковал головой, а я ничем не рискую. Разве что Евгений может обидеться, так и то вряд ли — он не обидчив, за что и люблю. Впрочем, разумеется, не только за это...
Путешествовать по забытым Богом и начальством местам — такая же тоска смертная, как и двести с лишним лет назад. Даже хуже — ибо целых двести лет прошло. Все та же грязь, все те же разбитые дороги, все те же знаки запрещающие. Хотя, знаки, может, и не совсем те. Словом — выморочные места...
Ирбитский партнер моего благодетеля, чудак парень, два часа возил Женю по городу — показывал достопримечательности. А делового-то разговора — на пять минут.
Нет, не понять мне местечкового патриотизма. Тем более, что я великодержавного-то не понимаю. По мне так Ирбит этот древний — раскопанный и уже загаженный бесчисленными туристами Карфаген. Раскопали его археологи, а реставрировать и благоустроить некому. Для Карфагена оно, возможно, и в самый раз, но для Ирбита, в котором люди пытаются жить и автомобили ездить — как-то не очень...
Два часа я сидел в машине дурак-дураком. Нет, не нравится мне в личных водителях. Ладно, хоть в рот глядеть не требуют...
Пока томился в машине, мимо «Волга» милицейская с громкоговорителем четыре раза проехала. Из громкоговорителя всякий раз доносились слова. Некоторые удавалось разобрать. Но большинство — ни Боже мой.
Ясно было лишь одно — агитируют. Насчет выборов. Скоро ведь выборы опять. Или «выбора»...
И в общем, это опять он, старый знакомый — российский идиотизм. Ну, на что, спрашивается, рассчитывают эти агитаторы хреновы?! Что люди будут бежать за машиной, боясь пропустить хоть словечко?
То есть, я, хотя они четырежды мимо меня проехали, так и не понял, за кого надо голосовать.
Эти «выбора», мать их...
А каким сознательным гражданином я был, когда наша специфическая демократия только-только начинала покрываться легкомысленным розовым пушком! Проигнорировать очередное всенародное волеиспускание — Боже упаси! И в мыслях не было. А теперь есть.
Словом, не пойду и все. Потому что выборы эти нужны лишь кандидатам, и никому кроме. Впрочем, еще, наверное, их братве.
Но, допустим на момент, что все эти человеки обещающие мне нравятся. Но ведь даже при большом желании, проникнув во всякие думы, они же по определению никакие народные проблемы не будут полномочны решать единолично. А только в консенсусе... Тьфу! Но возможность решить какие-то собственные проблемы, конечно же, возникнет...
Хотя по-человечески довольно легко понять подоплеку даже самых фантастических посулов. Поскольку, если откровенно сказать избирателю, дескать, обещаю аккуратно посещать все заседания, высиживать до конца и честно голосовать за все, что будут ставить на голосование и в первом, и во втором, и даже в третьем чтении, то кто же тебя, сироту, изберет в депутаты?
Но, вообще-то, кандидаты попадаются прикольные. В то время, когда, выражаясь высоким штилем, вся российская земля вопиет и орет благим матом о дефиците профессионализма на необъятных просторах, один совершенно серьезно, будучи по образованию инженером-металлургом, навеличивает себя «специалистом по антикризисному управлению», а другой то и дело подчеркивает, что по жизни он «потомственный медик», но нелегкая судьбина заставила его обучаться в горной академии.
Однако самый верный козырь у всех — совершенно очевидные шалости центральной власти. То есть — областной в сегодняшнем случае. Имеются в виду верхотурские «Нью-Васюки», губернаторская резиденция и пр.
Но ведь это тоже — как посмотреть. Тоже по-человечески понять можно — ну, хочется любой ценой превратить Екатеринбург в третью столицу! В смысле, чтобы так полагали не только мы, мы-то уже вовсю полагаем, но и всевозможные «они». Не исключая, разумеется, иностранцев.
А будет третья столица, и попрут в нее всевозможные приятные инвестиции. Остап Бендер ведь именно этим васюковцам головы кружил. В смысле, инвестициями. Хотя в ту пору они, вероятно, как-то иначе назывались.
Да и возню с царскими костями тоже ведь, в конечном счете, не ритуальные соображения вдохновляли...
И вот уже в Екатеринбурге полно всевозможных генеральных консульств да представительств. Всякие консулы, советники и атташе так и снуют, так и снуют. Одних вице-президентов, может быть, целая тыща!
Недавно по телевизору показывали одного генерального консула — симпатичный такой паренек, и жена у него симпатичная, и дочка.
Там, в заграницах-то, как рассуждают: надо вам консула — нате, жалко, что ли, у нас этого добра...
Словом, как мы теперь, извините за выражение, друзья, так мы вам — чего угодно, но в разумных пределах...
Кто только не мчит в «третью столицу» — по ней уже стало невозможно проехать. Вечные ментовские кордоны, запоры на дорогах. Это очередных причиндалов встречаем по высшему, разумеется, разряду...
Но все, в том числе и это, можно было бы стерпеть, утереться, да вот с инвестициями — облом. Как видно зачастившие к нам причиндалы у себя на родине еще вчера в очереди за социальным пособием стояли, а теперь мы для них создали прекрасные рабочие места. Такое уже бывало в России многажды, заболевала она то одной заграницей, то другой, так что болезнь можно теперь смело считать хронической...
Мне от этой жизни уже почти ничего не хочется. От власти — вообще ничего. Разве что самую малость: чтобы предпринимая то или другое, она изредка спрашивала себя мысленно: «А что скажут люди?» Но именно этот вопрос российская власть и не имеет обыкновения себе задавать. Зато я постоянно задаю его себе. И наверное, поэтому не бывать мне никогда ни политиком, ни соискателем премии Букера.
Я прошлой осенью купил-таки хорошую антенну и поставил на крыше. И стал смотреть по телевизору двенадцать каналов. Прежде никогда не увлекался этим зельем, а как антенна новая появилась, так чуть было не приобрел еще одно болезненное пристрастие. Будто мало мне других.
Однако — пронесло. В смысле, прошло, как понос. И тем не менее, иной раз прислушиваюсь, о чем там говорят, приглядываюсь изредка — «чо кажут».
А там «кажут» про неких энтузиастов, убывших в кругосветное путешествие аж на четыре года. Потому как — на лошадях. И не просто — чтобы проветриться, но это как бы акция — привлечь внимание мирового сообщества к бедственному положению российского коневодства.
И еще «кажут» рекламу журнала с характерным названием «Отдохни!» Господи Иисусе, хоть бы кто-нибудь начал выпускать на Руси журнал «Устань!» Или лучше -— «Устань, сволочь!» И этот журнал учил бы людей не на фондовой бирже играть, а элементарно работать, то бишь заботиться о себе самом...
В общем, реальность в нашей стране если и не на сто процентов «виртуальная», то на девяносто.
Едем мы с Женей-меценатом по Уралу, беседуем о том, о сем уже много-много часов, дребезжит машина железными своими членами, бренчат пальцы в моторе от паршивого бензина, Женя меня пытается наставлять, дескать, этот автомобиль рассчитан на крейсерскую скорость не более семидесяти, но я в таких вопросах принципиален — не хрен, говорю, указывать водителю, водитель, говорю, сам знает, как ехать, и будем мы перемещаться в пространстве с максимально возможной для этой трахомы стремительностью, иначе мы будем как те мужики, которые на лошади вокруг света...
Но в основном-то наш разговор, конечно же, не о железяке долбанной, а о другом, неизмеримо более высоком.
Едем мы по Среднему нашему Уралу, который, на мой взгляд, разумеется, много ниже среднего, а на Женин — куда как выше, философствуем в меру нашей примерно одинаковой дремучести, мне-то, по крайней мере, доводилось в моей жизни иметь дело с докторами и кандидатами философии да филологии, а также с одним железнодорожным академиком и по совместительству генерал-майором. А Женины пути с этим контингентом не пересекались пока, зато в последнее время он изрядно начитался всевозможной околофилософской лабуды, увидевшей свет при явном попустительстве соответствующих органов...
В общем, ни в чем-то я для моего друга не авторитет. Как его угораздило отвалить мне на книжку десять «лимонов» да пообещать еще столько же на вторую — полная загадка...
Вот дискутируем мы, например, о профессионализме и прочем, что может отсюдова вытечь. А вытечь отсюдова, как не трудно догадаться, может все, что угодно.
Начинает дискуссию всегда он, потому что еще не надискутировался и это у него впереди. Я же, в меру скромных моих сил, стараюсь уклониться от полуинтеллигентской маструбации. и без всяких церемоний обзываю его сокровенное словесным поносом. Но он, благодетель мой, как уже говорилось, не обидчив...
В общем, он меня в конце концов достает. А большинство его аргументов основываются на одном и том же: ничего абсолютного в мире нет. Нет, стало быть, никакого профессионализма, нет дилетантов, графоманов и самозванцев...
Помните рассказ Шукшина «Срезал»? Так вот, это про нас с Евгением.
Но вообще-то, он часто идет тем же самым путем, каким шел некогда я. Каким многие ходили. Совершает собственные открытия и пытается оценить их по моей реакции. Конечно, его она огорчает.
Я говорю ему, что он гложет пустую кость, которую до него глодали тысячи зубов. А он мне толкует, что всякие горизонты раздвигают исключительно неучи да невежды, потому что, мол, их не связывают по рукам и ногам никакие догмы. Я возражаю, дескать, это вовсе не правило, а исключение, он же толкует про загадочный погребальный обычай одного африканского племени и, кажется, искренне при этом убежден в безусловной связи данной проблемы с обсуждавшейся ранее...
В сердцах я останавливаю машину. Надо же когда-то справить малую нужду да и поостыть заодно. И еще надеюсь, что потом удастся переключиться на что-нибудь более для меня нейтральное. И переключиться впрямь удается, но какой ценой!
Машина вдруг отказывается ехать дальше. Мотор работает, передача включена, педаль сцепления отпущена, а машина стоит. Врубаю «раз-датку», «УАЗ» трогается, но что-то в нем весьма недвусмысленно скрежещет. Либо полуось «крякнула», либо вообще не знаю. В таких ситуациях я утрачиваю способность соображать технически. Может, вытащить полуось? Или «кардан» отвинтить? Благо, их два...
Вытаскиваю полуось. Для этого, по крайней мере, под машину ложиться не надо. Трогаемся. Скрежета нет. Подбрасываю «коксу». Вроде все нормально. Едем теперь на переднеприводном автомобиле. Как на какой-нибудь навороченной «десятке». А когда до Арамиля остается паршивый десяток километров, мой оптимист, до того напряженно молчавший, расслабляется, делает улыбку и говорит, с хитрецой заглядывая мне в глаза:
— Ну вот, и опять не на веревке. А ты боялся!
И его, в преддверии нашего скорого расставания опять тянет на разговор о том, что не сулит ни прибыли, ни банкротства.
— Слышь, Сань, а ты первого апреля над кем-нибудь пошутил?
— Нет. Вообще никогда не имел обыкновения.
— Что так? Ведь ты же, насколько я понимаю, не чужд юмора.
— По-моему, правильно понимаешь. Все, что я написал, не только грустно, но, надеюсь, и смешно. И уверен, что только так надо.
— Тогда — почему?
— Да как-то не приходят в этот день в голову стоящие шутки. Только всякая глупость и банальщина... Но главное, не устраивает меня одна вещь...
— Какая?
— А вот такая: день смеха выдумали профессионалы жанра. Они передернули карту, и я не понимаю, зачем. Ведь в народе и раньше, и сейчас этот день считается днем вранья. Над которым, конечно, можно посмеяться. Но чаще плачут. Потому что шутить необидно у нас мало кто умеет...
Может, дело в том, что мы живем в такой стране, где вранье по-особенному обыденно... И понадобился еще специальный день... Словом, я не люблю первое апреля...
— Нет, ты невозможный человек, — говорит Женя с нехарактерной для него печалью в голосе.
— Весьма вероятно...
Евгению Александровичу пятьдесят лет от роду. Он прожил сложную, путаную жизнь, которую не раз начинал с нуля, он абсолютно не похож на тех новых русских, которыми нас постоянно стращают по телевизору, он явно хочет потратить остаток жизни не только на зарабатывание и проматывание денег, а еще и на то, чтобы как можно больше понять про себя и окружающую действительность. У него, как и у меня, напряженные отношения с алкоголем, а точнее, в данный момент, вообще никаких отношений нет...
Да, пока не забыл: это ведь он, Женя, наш городской депутат предложил мне почетное гражданство. И будто бы у них в думе не он один считает совершенно уместным...
Но я отказался. Возможно — пока. Потому что, во-первых, не уверен, хватит ли сил до конца жизни соответствовать, а во-вторых, сразу представил, как бурно может отреагировать социум, когда вдруг узнает, что Сана Чуманов у него почетный гражданин. Это ведь может моментально остудить явно наметившуюся в последние годы теплоту наших с ним отношений.
Однако рано или поздно нашему начальству все равно придется прибить к моей облупленной хрущобе мемориальную доску. Так я только что сейчас придумал текст, а то ведь они, начальники, и пишут с ошибками, и без штампа не ступят ни шагу. Жаль только — надо было этот текст поставить эпиграфом, да чего уж теперь...
Вот: «Здесь жил, работал, пил водку, а также занимался прочими разнообразными делами, отчего в конце концов и помер малоизвестный русский писатель, но мужик нормальный вообще Александр Чуманов». И не надо никакого отечества — не пристало писателю отечество. Тем более что, оно, действительно, за всю жизнь ко мне так и не пристало...
Ну, читатель, ты, наконец, понял как я в последнее время сочиняю мои тексты? Да, именно так: накапливаю некоторый комплект некоторых деталей, а уж потом свинтить из этих разнообразных деталей что-нибудь — дело техники...
«Все бабы — дуры и стервы. Они абсолютно не способны улавливать самые сокровенные движения тонкой мужицкой души. Им неведома настоящая любовь!» — сколько раз эта отчаянная мысль заходила мне в голову в процессе жизни.
Она заходила, а потом уходила, чтобы вернуться вновь в несколько измененном, трансформированном виде, так что иной раз трудновато было ее узнать. И все ж таки при более пристальном рассмотрении это опять и опять оказывалась она: «Женщины и мужчины — два разных вида разумных существ на этой планете.» Или: «Мужчина гораздо уязвимей, чем женщина, потому что мужчина — излишество природы, ее причуда. Как говорится, «сбоку бантик». По сути дела, природа могла бы замечательно обойтись без самца, лишь устранив незначительные недоделки. Но не обошлась — видно скучно ей было без него.» Или: «Мать — существо биологическое. Отец — социальное. Это общеизвестно. Но тогда дедушка — вообще ангел без крылышек, чудо-чудное.» Последнее, как не трудно догадаться, из последних достижений моей досужей и сентиментальной мысли.
Но самое-самое свежее открытие мое вот какое: «Конечно, все бабы дуры и стервы, но мужики в таком случае и вообще дерьмо.» То есть, я вдруг осознал, что мысль, периодически посещавшая меня всю жизнь, основана на ложном, потому что идеалистическом, посыле: «Женщина обязана быть на две головы выше мужика.»
А с чего я, собственно, это взял? А ни с чего. С того, что я сам лично так устроен. Не знаю, с какими генами попало в меня это явное донкихотство, но попало. И ни черта с ним не сделалось в процессе долгой жизни, состоящей из бесконечной череды несовпадений с моим существом.
Спросите, а как у меня дома? Да ничего, вроде. Ссоримся довольно редко и обижаемся друг на дружку недолго. Хотя...
Хотя меня почти никогда не хвалили. Мною, тем более, не восхищались ни разу. Когда я пытаюсь угадывать будущие поступки и сегодняшние мысли моей жены, она ужасно злится и кричит: «Вечно ты за всех все знаешь!»
А я со всей доступной мне мягкостью отвечаю:
— Конечно. Ведь я какой-никакой писатель. Но главное, не воображай, пожалуйста, что ты для меня — загадка. И раньше-то загадкой не была, а теперь — чего уж... И не злись, все же элементарно — в стандартных ситуациях люди поступают стандартно. Так что и во мне ничего загадочного нет. И это хорошо. Потому что если человек делает не то, что от него ожидают, то его называют неадекватным, непредсказуемым. С ним опасно иметь дело...
В общем, для жены, как и для Жени, я тоже ни в чем не авторитет. Только она со мной очень редко спорит. Чаще — молчит. О-о-о, как она умеет молчать! Как здорово ей удается держать язык за зубами!..
Таким образом, я всегда первым произношу сакраментальное «ну ладно тебе...» Что можно поделать, если человек из породы никогда не кающихся вслух? Из породы тех, кому быть простившим куда комфортнее, чем прощенным? Для кого покаяние и унижение одно и то же...
В общем, первая моя любовь аж с пятого класса до канонического образа Дульсинеи не дотягивает. Так ведь и Дульсинея не дотягивала. Но какое до всего этого дело нам, донкихотам?..
Вот я чуть раньше обмолвился, что мне бы в моем возрасте еще вовсю за чужими бабами шастать. И не оттого, что всегда был так уж уныло высоконравственен, а просто, случаев не подворачивалось. Или подворачивались, да я — лопух.
А теперь что ж — даже если вынести за скобку моральную сторону вопроса и рассмотреть лишь чисто техническую — ведь конфуз может выйти, ведь не двадцать лет мальчику...
Итак, до образа Прекрасной Дамы мы не дотягиваем, но при нашей-то развитой фантазии, при нашей незаурядной способности сублимировать...
Впрочем, жена, конечно, знает, что может вызвать у меня бурную отрицательную реакцию, а от чего я лишь досадливо поморщусь. И она изредка может, если я уж как-то особенно взволнован, прочесть мой очередной опус. Но по собственной охоте она никогда ничего у меня не читала. Поэтому я почти бестрепетно пишу эти строки. И продолжаю, несмотря ни на что, испытывать все то же изнурительное чувство к этой располневшей, очкастой тетеньке, будто я до сих пор двенадцатилетний пацан, которому еще несколько лет ждать, пока его преданность будет, наконец, рассмотрена положительно. Вот дурак, да? Но тогда я — дважды дурак. Потому что и к родине испытываю абсолютно то же чувство. Вот только вряд ли дождусь, когда она ответит взаимностью. И даже мое беспримерное упорство не поможет...
Прости, брат-читатель, если все еще читаешь это мое писание, я же, начиная главу, кажется, хотел не о том... Я думал, ну, раз мы с тобой вдвоем сейчас, раз мы почти незнакомы, то как обойдешь не нами придуманную традицию? То есть, про политику было, про автомобили было, про спорт я ничего не знаю, стало быть, надо еще побеседовать про них, про наших сестер по разуму. А вдруг Родину приплел...
Апрель. В разгаре очередной весенний призыв арамильских алкоголиков на небо.
Хотя, возможно, они, бедолаги, убывают в лучший из миров отнюдь не по сезонному приказу, а круглый год и вполне, что называется, ритмично. Но мне кажется, что весна все же более чревата, нежели другие времена года.
А наверное, потому мне так кажется, что у меня самого самый критический месяц в году — март. Не апрель, конечно, однако — рядом. Дело в том, что именно в марте угораздило появиться на свет многих моих родственников, и череда праздников в этом месяце порой доводит до полного изнеможения...
Бедные мои родственники, как молоды, веселы и предрасположены к еще большему веселью они были, когда я появился у них, а они, соответственно, — у меня!
(Речь идет, как уже можно догадаться, о родственниках со стороны жены. Настоящая же моя родня никогда не была многочисленной и такой сплоченной, чтобы можно было ее воспринимать как некую безусловную человеческую общность. Разве что — как советский народ.)
Когда я появился среди теток и дядьев моей жены, и без всяких формальностей был причислен к своим людям, меня это подкупило, конечно. И шумные ихние гульбища мне понравились необычайно. Кормили и поили на них всегда очень щедро и обильно, кормежка меня никогда особо не занимала, а вот выпивка — да!
Впрочем, справедливости ради нужно заметить, что я ни коей мере не отношу мое раннее алкогольное созревание на счет бесхитростных этих людей. Потому что и до них уже был не дурак выпить и покуролесить.
Куда только смотрела моя будущая жена? Впрочем, девушки ее возраста всегда смотрят не туда. Это потом уж, когда хлебнут горюшка.
То есть, уже тогда можно было весьма точно предсказать наши ближайшие с ней перспективы. А отдаленные, благополучные, наоборот, ни за что нельзя было предсказать. Разве что сугубо гипотетически...
С тех пор много воды и, что самое существенное, много водки утекло. Прежних шумных застолий давно нет и в помине, а теща моя, рано овдовевшая, с фантастическим упорством продолжает по праздникам накрывать обильные столы и ждать гостей. И приходят один-два выморочных человечка, вяло тычут вилками в замечательные тещины салаты, выпивают, сколько могут, а могут теперь уже мало, иной раз пытаются петь, но, как и прежде, ни одной песни до конца допеть не могут. Раньше-то хоть громко базлали, а теперь — немощь жалкая.
Родня поредела, состарилась, обзавелась бесчисленными болячками, а вот молодым, полновесным пополнением как-то не обзавелась — комплектная семья вроде моей у нас почему-то редкость. Зато моих детей, моего внука, считается, что все любят, как своих собственных. Хотя любовь эта выглядит со стороны уж очень вымученной и как бы недоношенной. Вот ведь как жестоко мстит природа за уклонение от ее стандартов.
А между тем, давным-давно заведенный порядок продолжает из последних сил соблюдаться. Не посидеть за столом в чей-нибудь день рожденья, значит, не поздравить, значит, не уважить. И мартовские бесчисленные именины, а также популярный половой праздник мы неизменно отмечаем хорошим застольем. И не важно, что потом все заготовленное, нажаренное-напаренное почти нетронутым отправляется на помойку. Важно традицию соблюсти.
И на все мероприятия упорно тащат меня. А то, дескать, неудобно. Дескать, посидишь маленько и уйдешь.
— Послушайте, — говорил я им уже не раз, — я прихожу, сижу перед вами, как немой укор, неужели вам не тошно смотреть на мою кислую морду?..
А самым близким моим родственникам я еще и другое не раз говорил:
— Вы плохо кончите, ребята. Неужели мой поучительный пример вас ни в чем не убеждает?
Они смеются. Они мне не верят. Господи, кого им еще надо, чтобы поверили?!..
Я им талдычу:
— Жизнь, ребята, если смотреть на нее под определенным, незаметно становящимся привычным углом,, есть не что иное, как бесконечная череда всевозможных поводов выпить и закусить.
— Да мы же редко. И помалу. А вовсе без этого — грустно...
— Согласен. Грустно. Вам — иногда, мне — всегда. Но так и должно быть. Жизнь вообще невеселая штука...
— У тебя слишком богатое воображение. И ты слишком наслушался наркологов. А для них все люди алкоголики. Как для психиатров — психи.
Против столь сильного аргумента я не сразу нахожу, что возразить. Как знать, может, я и впрямь?.. .
И мы бредем на последний в этом бесконечном месяце день рожденья. Все-таки нагрузка на организм велика, и, пожалуй, мои близкие идут без прежней охоты, но идут. Как невольники на лесоповал. или как штрафники в атаку. И словно позади у них — заградительный отряд...
Господи, что делают с народом традиции! Что . делают с ним высосанные кем-то из пальца праздники!..
Вася К. умудрился насмерть замерзнуть в апреле, видать расслабился после зимы. Вова В., отчаявшись выйти из запоя, пытался перерезать вены. А Юра Н., что совсем уже смешно, соблюдая полную трезвость, всерьез сошел с ума. Говорят, из-за полной трезвости и сошел.
И совсем свежий пример: Валера Г. так рад был надвигающемуся своему юбилею, что начал праздновать недели за три до того. И уж совсем изнемогал, плакал, чтобы вывели из запоя. Ну — вывели. А через два дня — дата. И наверное, жена хотела, как лучше. В смысле, по-человечески чтоб.
По-человечески и вышло. Даже слишком по-человечески. На днях зарыли Валеру.
Эх, Россия, страна жутковатых крайностей! И ты не только в большом отечестве не пророк, но даже и у себя дома. И уже кажется, что нет ничего более бесплодного, чем стремление послужить народу. Не идет ему впрок ничье целенаправленное служение, а если идет что-то, так лишь всевозможные случайности, которые, пожалуй, и можно без натяжки назвать Промыслом Божьим.
Что интересно, нам, русским, не идет впрок ничей чужой опыт. И это несмотря на известный пиетет перед заграницей. Вот и наркомания у нас расцвела за непостижимо короткий срок.
Ну, что, народ богоизбранный, согласишься что ли на ту участь, для которой тебя Господь избрал?!.. Безропотно согласишься?.. А я? Ну что — я? Выше менталитета, как говорится, не прыгнешь. Нет во мне местечкового патриотизма, как уже говорилось, нет и великодержавного, никакие этнография и краеведение меня сроду не занимали, чувством гордости не переполняли сердце... ;
Но я тоже без конца впадаю в крайности, у меня в нужные моменты неважно с чувством меры и здравым смыслом, я тоже весьма крепок задним умом.
Короче, я так устроен. И так я пишу...