– Простите, что я должен сделать?

От ярости в голосе своего гостя стряпчий слегка поежился. Он окинул стоящего посреди кабинета молодого мужчину неприязненным взглядом. Нищий, как дворовый кот, а все гордец! Этот взгляд прошелся по носкам давно не новой, но чистой обуви. Неужели граф нашел медяк на чистильщика? Столицу который день заливает холодный и совсем не летний дождь, а у этого чистые туфли! Сразу видно, что готовился к визиту. На что, интересно, он надеялся? На ссуду? Вот глупец…

Почему-то облик гостя изрядно раздражал стряпчего, и он снова окинул того взглядом. Поднялся по штанам из дешевого сукна, но все равно выгодно подчёркивающим длинные мужские ноги и крепкие бедра. Дошёл до некогда бархатного, а теперь просто лысого жилета и белой рубашки, выглядывающей из его горловины. Отметил тяжелый и давно не модный плащ, который гость так и не снял. Плащ! Когда вся столица давно носит изящные рединготы! И не преминул отметить, что шелкового шейного платка, положенного любому дворянину, у гостя не было. Как не было карманных часов, булавки, запонок и даже приличной шляпы. Голова гостя оставалась непокрытой – какое непотребство— и с темных волос падали дождевые капли – прямо на дорогой бежевый ковер.

Хотя что можно взять с обнищавшего провинциала, пусть и наделенного по какой-то нелепой прихоти судьбы наследным титулом.

Единственное, чем все еще мог похвастаться гость, – это тяжелый родовой перстень из темного серебра. На нем скалился черный волк – символ утраченного могущества. И стряпчий с усмешкой подумал, что этому зверю тоже пора захлопнуть раззявленную пасть, – ему давно обломали клыки. Но потом взгляд стряпчего достиг лица мужчины и напоролся на темно-зеленые глаза. Могущества и силы у семьи Волковских давно не было, а все туда же, хорохорятся! И все же усмешка вмиг слетела с тонких губ стряпчего. Он даже едва не перекрестился, уж очень тяжелым оказался взгляд гостя. С трудом сдержался. И на всякий случай шагнул за преграду в виде дубового стола. Оружия у визитёра не было, но судя по его виду и биографии, обнищавший граф Дмитрий Волковский вполне мог свернуть шею стряпчего и голыми руками! Потому что ему уже нечего терять. И даже если потом наглеца отправят на виселицу, это станет слабым утешением для стряпчего со сломанной шеей.

Поэтому хозяин помпезного кабинета на одной из центральных улиц Петербурга придержал усмешку и указал на кресло. Снова.

–Ваше сиятельство, прошу вас, присядьте. И выслушайте меня спокойно.

– Я уже услышал достаточно! – Красивое лицо гостя исказилось от едва сдерживаемой злости. – Что вы мне предлагаете? И за кого меня принимаете?

– Вероятно, это прозвучало не совсем… мм… этично…

– Не этично? – процедил темноволосый мужчина и сделал шаг к стряпчему, стала заметна легкая хромота. Которая, однако, не мешала гостю двигаться весьма быстро. Стряпчий испуганно вжался в спинку кресла и подумал, не позвать ли охрану. Но тогда сделка точно сорвется… А заключить ее нужно непременно.

Не подозревая о моральных мучениях хозяина кабинета, граф шагнул еще ближе.

– Вы хотите, чтобы я соблазнил какую-то девицу! Вы перепутали меня, графа Дмитрия Волковского, с продажной девкой, которая торгует своим телом? И это вы называете – не этично, господин Карчеев?

Стряпчий глянул на разъярённое благородие с нескрываемым испугом и поднял ладони в успокаивающем жесте. Но гость лишь зыркал злыми зелеными глазами, не желая успокаиваться.

– Я объясню… – пробормотал делец, проклиная и этот день, и сделку, и самого графа, застывшего посреди его прекрасного кабинета.

– Позвольте откланяться! – рявкнул гость, разворачиваясь к двери.

Стряпчий нервно вытер со лба испарину. Как бы ни желал он распрощаться с недружелюбным визитером, но сделать этого не мог. Не раньше, чем они заключат сделку.

– Прежде чем вы уйдете, позвольте напомнить о вашем брате, ваша светлость. Том самом брате, который сейчас гниет в долговой яме в ожидании приговора. Вы знаете, каким он будет.

Безупречные пальцы гостя, достойные рук прославленного музыканта, но со сбитыми в кровь костяшками и шрамами, недостойными дворянина, сжались на дверной ручке, угрожая ее выломать. Широкая спина напряглась под истертым нарядом. Но, к удовольствию стряпчего, Волковский так и не открыл эту дверь. Лишь оглянулся через плечо. Как зверь, попавший в капкан.

И в эту минуту стряпчий понял, что победил.

– Давайте оставим ненужные церемонии и поговорим начистоту, ваше сиятельство. Вашего младшего брата, единственного родственника, через три дня отправят на рудники, – негромко добавил он. – Семейное поместье Волковских будет продано, как и оставшиеся земли. За сущие гроши, заметьте, потому что эти развалины и этот кусок земли, находящийся на рогах у дьявола, никому не нужны. Даже ваш фамильный перстень отдадут в казну государства, потому что старый, почти развалившийся дом и клочок горного перевала не смогут погасить ваши многочисленные долги. Вас лишат титула, от которого давно осталось одно лишь название, написанное на потрепанном родовом стяге. Род Волковских перестанет существовать. А для вас закроются двери всех приличных домов. Впрочем, о чем я! Они уже давно для вас закрыты, не так ли? Все знают о вашем бедственном положении, сударь. У вас нет денег, нет прислуги, нет власти. Нет родственников, способных помочь. Вы разорены. А ваш брат Константин – преступник. Он совершил ошибку и попытался вернуть часть семейного состояния за карточным столом. Ужасное решение! Глупое. Ему не повезло. Очень сильно не повезло. Он не только проигрался в пух и прах, но и ввязался в драку с Владимиром Вяземским. Единственным сыном и наследником рода Вяземских. Вы ведь понимаете, что это значит, ваше сиятельство? Благодаря вашему брату, у наследника древнего и очень, очень влиятельного рода куча ушибов, сломан нос и ребра. Его отец требует для вашего брата десять лет каторги. Вы можете его спасти, выплатив дому Вяземских компенсацию в размере десяти тысяч.

Спина молчащего графа стала похожа на столетний камень. Казалось – тронь, и от сковавшего молодого мужчины напряжения по спине пойдут трещины.

– Но у вас нет денег, – почти нежно произнес стряпчий. – Лишь огромные, огромные долги. И ни один банк не даст вам заем. Вам просто нечего предложить взамен. И у вас уже нет времени. Ни на что. А значит, ваш брат отправится на рудники. А вы… Что станете делать вы, последний граф рода Волковских? Рода, которого вот-вот не станет? Насколько я помню, на стяге вашего дома написаны слова предка: «Семья – превыше всего». Что сказал бы основатель вашего родового древа, узнай, к чему пришли его потомки?

Гость резко обернулся, сжимая кулаки.

– А что бы он сказал, узнай, что его потомок стал продажной девкой и торгует телом? – угрюмо бросил граф.

Стряпчий замахал руками. Потом незаметно вытер об штаны вспотевшие ладони и тряхнул колокольчик, чтобы немного успокоиться. Через минуту на столе появился поднос с исходящим ароматным паром чайником, чашками и тарелкой с крошечными миндальными печеньями.

Правда, на угощение граф Волковский даже не взглянул. Он по-прежнему смотрел исподлобья. На высокий лоб падали пряди волнистых темных волос. Дружелюбия или хотя бы принятия в глазах не было. Но, несмотря на волчий взгляд, потрепанную одежду и искаженные яростью черты, Дмитрий Волковский оставался просто убийственно привлекательным. Создатель щедро одарил потомков этого рода. И это тоже изрядно раздражало стряпчего. Но вместе с привлекательностью Дмитрию досталась такая же исключительная гордость его семьи.

Вернее – гордыня, щедро сдобренная семейным высокомерием!

По правде, подобные качества ловкий стряпчий считал на редкость глупыми, но сейчас они были ему на руку. Будь граф не таким дураком, давно окрутил бы какую-нибудь богатенькую вдовушку! И за ее счет поправил свое бедственное положение. Господин Карчеев знал, что даже такого – нищего и полуголодного графа – готовы приласкать дамочки! Да что там! Сплетники болтали, что сама княгиня Ольга уже который год сохнет по гордецу Волковскому и даже уговорила отца закрыть глаза на его бедственное положение и дать одобрение на брак. Вот только сам граф вовсе не желал войти в известное семейство. От Ольги – весьма привлекательной, кстати, чурался как чумы, а ее обществу предпочитал одиночество, а то и вовсе – военные походы, на которых зарабатывал не чем-нибудь, а сражениями и кровью. Болтали, что в юные годы граф и вовсе служил наемником – отвратительно.

Удивительно, но эта часть графской биографии не только не отпугивала женский пол, а делала притязания еще активнее.

И еще больше злила стряпчего.

Что ж. Тем приятнее будет сбить с высокородного голодранца спесь, отправляя на подобное задание!

Стряпчий даже едва удерживал свое желание потереть ручонки и гаденько усмехнуться, глядя в темно-зеленые глаза графа.

Но, несмотря на подлые мысли, господин Карчеев благоразумно изобразил на лице что-то, напоминающее сочувствие. С такими, как Дмитрий Волковский, лучше держать свои усмешки в узде. Ведь этот проклятый нищий граф может и в глаз двинуть!

Но именно из-за своей внешности Волковский и стоял сейчас в этом роскошном кабинете. Внешности, родословной, образования и вопиюще бедственного положения, которое не позволяет ему просто развернуться и уйти.

Стряпчий изобразил на своем кислом лице улыбку.

– Ну зачем вы так, ваше сиятельство. В конце концов, вы мужчина. О ваших успехах среди дам ходят легенды.

– Легенды обычно врут, – сквозь зубы процедил граф.

– Но зерно истины в них присутствует, не так ли? – подмигнул стряпчий. – Говорят, что нет женщины, способной перед вами устоять. Отнеситесь к этому проще. Всего лишь… забава. Всего лишь еще одна девушка, которая не устоит перед вашим… обаянием.

Граф по-прежнему смотрел волком. Соблазнять кого-то на таких условиях не казалось ему забавным.

– Я буду говорить предельно откровенно, ваше сиятельство. Я предлагаю вам выход, – как можно дружелюбнее произнес стряпчий. – Выход, который можно назвать божественной милостью. О нашей сделке никто и никогда не узнает. Ваш брат окажется на свободе, а ваш долг будет погашен. Разве это не то, чего вы хотите? Сохраните род и спасете брата. Начнете новую жизнь. Кстати, мне доложили, что Константин Волковский сильно кашляет, похоже, у вашего родственника слабые легкие. На рудниках он не протянет и месяца.

– Довольно. – Гость сказал негромко, но стряпчему захотелось сбежать из собственного кабинета.

Но не зря он считался самым пронырливым и как следствие – самым высокооплачиваемым дельцом всей столицы! Затолкав поглубже страх, господин Карчеев сумел улыбнуться. Ведь они оба – и хозяин кабинета, и его гость, знали, что битва графа проиграна. Создатель покинул род Волковских и все, на что теперь способен его потомок, – это лишь беспомощно сжимать кулаки да сверкать глазами. Бесполезные и жалкие умения!

Дмитрий сцепил пальцы с ободранными костяшками в замок.

– Чего вы хотите?

Стряпчий выдохнул. Кажется, дело пошло на лад!

– Как я уже сказал, вам необходимо… мм… совратить девицу.

– Она стара как этот мир?

– Ей девятнадцать.

– Значит, страшна как бездна?

– Признаться, я никогда ее не видел, – откашлялся стряпчий. – Но она молода и совершенно здорова. Думаю, это немаловажно.

– Она дочь дворянина, которую надо скомпрометировать?

– Круглая сирота. Эта девушка – невинное и наивное создание. Она всю жизнь прожила в глуши и почти не видела мужчин. Тем более таких, как вы… Вам не составит труда очаровать эту девицу. Думаю, вы сумеете сделать это за несколько дней, но у вас будет целый месяц. Все довольно просто, ваше сиятельство.

– И в чем подвох?

Волковский нахмурился. Чутье вопило, что подвох все-таки есть. Но в чем он заключается? И зачем вообще соблазнять никому не ведомую девицу, живущую у дьявола на рогах? Что за странная сделка?

Но понятно, что ответов он не получит.

Господин Карчеев вздохнул.

– Считайте это особым заказом, ваше сиятельство. Особым и секретным.

Стряпчий быстрым взглядом окинул гостя и поежился. Как бы самому не загреметь на эшафот за эту проклятую сделку… Но выбора все равно не было. Ни у него, ни у графа.

– И где живет эта несчастная жертва? – процедил гость.

– В закрытом пансионате. Вы сыграете роль нового преподавателя, ваше сиятельство. Ну и в процессе… соблазните девицу.

– Где находится пансионат?

Стряпчий снова вздохнул. На этом моменте уже почти клюнувшая рыбка могла снова сорваться с крючка.

– Ближайший городок – Йеск.

– Тайга? Надеюсь, этот пансионат не построили поблизости от Кургана?

Стряпчий не стал делать вид, что не понял вопроса.

– Слышали о Таежном Кургане? – кисло осведомился он. Мало кто из петербургских хлыщей хоть что-то знает о землях, лежащих столь далеко от столицы.

– Доводилось. Так пансионат там?

– Не то чтобы поблизости… В тех краях. Тайга большая, ваша светлость. Так вы согласны?

Граф Волковский моргнул. Всмотрелся в неприятное длинноносое лицо стряпчего, ожидая, что тот вот-вот рассмеется. Да, шутка оказалась совсем не смешной, но кто знает этих дельцов? Может, у них такое поганое чувство юмора?

Но стряпчий жевал свои тонкие губы и молчал. И смотрел скорбно, показывая, что все это отнюдь не розыгрыш.

Очередной наемный экипаж остановился у черта на рогах. В дороге я пребывал уже вторую неделю и порядком устал от бесконечной тряски, грязи, бессонницы и дурных предчувствий. Самый длинный участок пути – от столицы до Енисейской губернии – я преодолел в купе поезда, и это была самая приятная часть поездки. Но за Тобольск поезд не шел и пришлось искать другой транспорт. Сначала даже повезло, до самого Яра удалось прокатиться на рычащем и изрядно воняющем соляркой автомобиле, но за рекой дорога резко закончилась и дальше пришлось ловить то скрипучие брички, а то и вовсе – телеги с сеном.

И вот, спустя почти две недели, я наконец оказался в тайге – крае диком, бесконечном и практически безлюдном. Со всех сторон поднимался вековой лес. Огромные дубы, исполинские сосны, гигантские голубые ели окружали экипаж и пугали двух смирных лошадок и возницу.

Здесь, в тайге, оказалось неожиданно тепло. Еще в Тобольске местные болтали, что нынешнее лето выдалось удивительно жарким, а потом поднимали брови, добавляя шепотом: не к добру. Чем им не угодили ясные деньки, я не знал и поначалу был даже рад согреться. Столица с ее проливными дождями осталась далеко позади. Как и хоть немного крупные города. Да что там, даже крошечных деревень уже не встречалось. Только лес, лес и лес.

Я скрипнул зубами, в очередной раз выглянув из окна без стекла и снова увидев лишь деревья, смыкающиеся над головой сплошным зеленым шатром. Землю укрывали густые заросли мхов и лишайников. Картина не менялась уже несколько часов, и я снова заподозрил, что мы заблудились. Мысль возвращалась снова и снова навязчивым эхом и заставляла ругаться, проклиная и этот лес, и тот день, когда я переступил порог роскошного кабинета на Петроградской стороне. Но тут же в голове возник образ Кости – худого, грязного и отчаянно кашляющего от гнилого воздуха долговой ямы. Когда я видел брата в последний раз, тот уже был отмыт и накормлен, сидел на продавленном диване гостевого дома и, кажется, не слышал, о чем толкует ему единственный родственник. Он лишь тряс головой и твердил, что не понимает, как все это случилось. «Дим, я сам не знаю, как ударил этого проклятого Вяземского… я не хотел его бить. Дим, ты мне веришь?!»

Я на это лишь до хруста стискивал зубы. Какая теперь разница, хотел или нет? Костя родился, когда мне уже исполнилось семь, и я всегда воспринимал брата как неразумного ребенка. Порой мне казалось, что разница между нами – не года, а десятилетия. И все же я готов был на все, чтобы его защитить.

Говорить о том, что именно я для этого должен сделать, конечно, не стал. Да и нельзя – дал родовую клятву и поставил семейный оттиск на соответствующей бумаге.

Так что я просто поручил брата заботам старого Тимофея, поглядывающего на меня с изрядной подозрительностью. Таинственное путешествие, в которое я собрался, старику не нравилось. Видать, чуял, что дело пахнет навозом. Но молчал, не пытаясь меня отговорить или узнать подробности. Лишь пообещал запереть Костю в чулане до моего возвращения, чтобы брат не наделал новых глупостей. Впрочем, ближайшее время тому будет не до подвигов. Недели в долговой яме и сырые петербургские подвалы сделали свое дело – Костя то и дело заходился в нехорошем кашле.

Жаль, что я не могу даже отплатить старику за преданность, Тимофей давно работает за похлебку и крышу над головой. Я в очередной раз скрипнул зубами, думая об этом. И вновь на миг вернулся в день отъезда.

– Я приеду через месяц, – сказал брату, собирая скудный багаж. Брать было особо нечего. Из ценного только фамильные револьверы и запас патронов. – Постарайся не наделать новых глупостей. Комнаты оплачены, и я оставлю Тимофею немного денег… Прожить хватит.

– А ты куда? – очнулся брат.

Но в ответ я лишь щелкнул замком потрепанного саквояжа, глянул на брата и застывшего скорбной тенью камердинера и вышел за дверь. Внизу уже ждала бричка, которая довезет до железнодорожной станции. Дорогу мне оплатили, ведь даже этого я не могу себе позволить. Еще одна подачка-пощечина.

Но даже не будь клятвы, я все равно не стал бы рассказывать. Ничего. Тем более брату.

Никому.

По правде, все это время: пока я забирал Костю из казематов, пока вез его в гостевой дом и ждал вердикта лекаря, пока давал указания камердинеру и собирал вещи, я пытался не думать о том, что мне предстоит. И что меня попросту купили.

А вот теперь, в наемном экипаже, оплаченном чужими деньгами, самое время об этом задуматься. Я с презрением усмехнулся. С презрением к самому себе. Купили, но я ведь мог отказаться. Сохранить честь и гордость, не делать того, что обрисовал стряпчий. И обречь род на забвение, а брата – на смерть. Жизнь или гордость, что важнее? Не в моем положении думать о гордости.

Но все же от мысли, что придется уложить на лопатки какое-то страшилище… Да еще и делать вид, что влюблен и счастлив… хотелось заорать и двинуть кулаком в деревянное нутро экипажа. Я и двинул – пару раз, так что возница остановился и с беспокойством сунул в окошко встревоженное лицо. Я махнул рукой, показывая, что все в порядке. Хотя другой на моем месте лишь пожал бы плечами и сказал: всего-то? Соблазнить невинную девицу? Подумаешь!

Но дело не в девице и не в ее невинности. Дело в родовой чести. Волковские не продавались. Никогда и никому.

Раньше…

Я закрыл глаза и попытался представить, как выглядит проклятая жертва. Наверняка страшная, толстая и глупая. Может, ее лицо и тело покрыто рытвинами или шрамами, раз девчонку прячут в такой глуши? Или она здорова телом, но слаба разумом? Слабоумное страшилище?

Меня передернуло от неприглядной картины. Ясно, что ничего хорошего ждать не стоит. Лучше, наоборот, готовиться к худшему. Настраивать себя, так сказать, на неприятное зрелище. Если бы дед узнал, до чего докатился последний граф из великого рода… он бы лично пристрелил меня, как паршивую овцу. Хотя зачем тратить свинец? Дед вполне мог придушить меня голыми руками! При нем род Волковских еще обладал могуществом и властью. А потом все пошло крахом. Отец обладал семейной привлекательностью, но не обладал практичностью. Он слишком любил женщин, вино и азартные игры. Первое и второе отвечало отцу взаимностью. Моя матушка, увы, оказалась слишком слаба – и волей, и здоровьем, и не смогла перечить отцу. Она покинула этот мир, едва я появился на свет. Новая супруга отца, моя мачеха, родила Костю, оставила его на попечение нянек и уехала с отцом в столицу – танцевать на балах и тратить деньги, которых становилось все меньше. Неудачные торговые сделки, глупые выходки, карты и дуэли разорили родителя и рано свели его в могилу. Нам с братом достались одни лишь долги, заброшенное поместье на краю горного перевала и бесчисленные кредиторы, которые явились, не успело остыть тело отца. Некогда великий род пришел в упадок.

В шестнадцать мне пришлось покинуть юнкерское училище, в котором я обучался, и начать применять полученные знания на практике, записавшись в рекруты. Мне повезло – начавшаяся война увеличила потребность империи в военных, а мне удалось не только выжить в многочисленных сражениях, но даже поправить бедственное семейное положение, выплатить долги отца и определить брата в столичное училище.

Одна война закончилась полной победой империи, началась другая. Уже немолодого, но удивительного крепкого императора Алексея Первого за глаза прозвали Неодолимым – за удивительную везучесть и успехи в завоеваниях. Монарх активно расширял границы государства, да столь успешно, что вызывал сильные опасения со стороны соседей. Как и его отец, Алексей обладал невероятным военным талантом, совершенно провальные на первый взгляд походы заканчивались для него не крахом, а новыми победами. В последние годы Алексей все же успокоился, и активные военные походы сменились небольшими вылазками и торговыми сделками, тоже вполне удачными и исправно пополняющими казну государства. Два его наследника – старший Михаил и младший Николай, – говорят, не пошли по стопам отца и военной службе предпочитали балы и театры.

Я надеялся и дальше проводить жизнь в военных походах, но мне не повезло. В сражении на чужой южной земле пуля вспорола мне бедренную мышцу, едва не перебив артерию и не отправив к предкам. С поля боя меня вытащили уже без сознания, но успели довезти до военного госпиталя. Да и ногу удалось сохранить. Почти три месяца провалявшись на койке, я вышел, хромая, и отправился в запас.

Полученных выплат хватило на квартиру в Петербурге и оплату академии – для меня, я решил завершить обучение, – и для обеспечения Кости.

Мне казалось, что я справился и сумел пусть не разбогатеть, но упрочить семейное положение. Строил планы на будущее, в котором образование имело главенствующее значение.

А потом из училища, где обучался брат, донеслись первые дурные весточки. Увы, Костя оказался куда больше похож на отца, чем на меня или деда, и уже в семнадцать начал исправно доставлять неприятности. Пока я военной службой пытался поправить семейное положение, брат связался с дурной компанией. Дошло до того, что его выгнали из училища, он наделал новых долгов и глупостей. Дуэли, кабаки, распутные женщины и покер – брат взрослел, но совершенно не желал умнеть. Он был катастрофически не приспособлен к жизни, и мои уроки – порой кулаками, не помогали. Гнилая ветка рода Волковских продолжала отравлять все дерево.

Увы, как ни злил меня непутевый брат, я понимал, что другого у меня нет и не будет.

Заработанных денег хватило на то, чтобы вытащить Костю из долгов, но увы, то были лишь первые ласточки. Дальше становилось лишь хуже. Я не мог оставить брата без должного присмотра, а деньги, казавшиеся мне немалыми, таяли с ужасающей скоростью.

А потом все стало совсем плохо. Костя пересчитал ребра Вяземскому и угодил в казематы.

Я потряс головой, возвращаясь мыслями к предстоящему заданию.

Кто и зачем решил «осчастливить» девушку, я, конечно, не узнал. Стряпчий дал четкие, но довольно скупые указания. Девушку зовут Катерина. Ей исполнилось девятнадцать лет – вполне взрослая, и до конца лета ей следует познать радости плотской любви. Со мной. При этом согласиться на близость должна добровольно и с радостью. Никакого применения силы. Последнее проклятый стряпчий подчеркнул несколько раз, заставив меня снова сжать кулаки. Да за кого он меня принимает?

Ответ подсказала посрамленная гордость. За того, кто продал родовую честь и себя – со всеми потрохами! Того, кто из графа и дворянина превратился в…

Я решил не додумывать, в кого именно превратился. Эти мысли изводили меня всю дорогу. И к тому моменту, как мы достигли озерного края, неведомую Катерину я уже ненавидел всей душой, ведь она была причиной того, что я потерял честь. Словно это не я ее, а она меня собирается обесчестить!

Я потер покрасневшие и сухие глаза – в них словно песка насыпали.

И попытался подумать о предстоящем, отбросив эмоции.

О девице мне сообщили катастрофически мало. Ни того, как она выглядит, ни причин, зачем и кому все это вообще понадобилось. У меня сложилось впечатление, что и сам стряпчий знает не больше моего. На все мои вопросы он лишь разводил руками. И озвучивал главное: у меня будет лишь месяц, чтобы сделать то, что нужно. А если я провалю задание, и девица откажется разделить со мной постельные радости… Брат вернется в долговую яму, а сумма долга – и без того неподъёмная – увеличится в два раза. Останется только достать фамильные револьверы и застрелиться.

Правда, роду Волковских это никак не поможет. К сожалению.

Чтобы попасть в пансионат, придется изобразить учителя истории. В моих документах об образовании действительно значится пункт о возможном преподавании в учебных заведениях, хотя я никогда всерьез об этом не думал. На мое возражение, что я изучал в основном военное искусство, а не исторические вехи, стряпчий неприятно улыбнулся.

«Тогда вам пригодится знание стратегии и тактики, ваше сиятельство, – ответил он. – Считайте, что отправляетесь на войну!»

Хватит себя изводить, это не поможет. Решение принято. Надо сделать все быстро и забыть тайгу как проклятый кошмар.

Устав от обуревавших меня эмоций, я снова выглянул из окна.

Со всех сторон поднимался древний и почти непроходимый лес. Остро пахло травой и влажными мхами. Мы обогнули уже несколько небольших топей. Говорят, в этом краю их не счесть… зыбкая вода и лес – со всех сторон. Дорогу мне описали лишь на словах, словно боялись дать карту или письменный маршрут. Но стряпчий пообещал, что на подъезде к пансионату меня встретят и проводят. Но я уже всерьез опасался, что меня обманули. А может, мы все-таки заблудились? Наемный возница тоже поглядывал с удивлением, но такие, как он, привыкли не задавать вопросов. И если бы я не знал, что где-то в глубине этой чащи скрывается пансионат, то давно повернул бы обратно. Впрочем, возможно, так и случится, когда мы проедем чащу насквозь и поймем, что никакого жилья здесь нет. Или скорее мы сверзнемся в какой-нибудь овраг, да там и останемся на радость местным волкам и медведям!

Словно в ответ на мои невесёлые мысли, в чаще раздался протяжный звериный вой.

Уставшие лошади испуганно всхрапнули. И тут вой раздался снова – совсем близко! Лошади дернули ушами и вдруг понеслись, не слушая окриков возницы. Тот привстал на козлах и заорал, дергая вожжи и пытаясь хоть как-то усмирить перепуганную живность. Но лошади лишь ускоряли бег. Высунувшись из окна, я увидел обрыв, темнеющий за деревьями. Именно к нему и летел на всем ходу экипаж!

– Тормози! Стой! – заорал я, почти вывалившись наружу.

Возница уже сыпал проклятиями, от которых завяли все придорожные лопухи, но к которым остались глухи ошалевшие лошади. Провал обрыва виднелся совсем близко. Одним движением я распахнул дверь и завис на подножке, готовый перепрыгнуть на козлы. Но в лицо ударил ветер, швырнул полы длинной преподавательской мантии, в которой я был обязан явиться в пансионат. И пока я, ругаясь, выпутывался из тяжелой ткани, сверху раздался новый вопль. Но на этот раз не звериный.

– Улю-ю-юлю!

Звонкий и дикий крик почти оглушил меня. И прямо на крышу экипажа ловко приземлилась тонкая и гибкая фигура, одетая в коричневые штаны и изрядно потрёпанную замшевую куртку. Голову незнакомца покрывала фетровая шапочка, на ногах были сбитые ботинки. Спрыгнувший с дерева ловкач сердито глянул на меня – все еще цепляющегося за дверь и сражающегося с проклятой мантией! И на миг я увидел перепачканное загорелое лицо и яркие синие глаза. Рассмотреть подробнее не сумел, потому что нежданный гость легко и непринужденно пробежал по крыше несущегося на всех парах и подпрыгивающего на каждой кочке экипажа, спрыгнул на козлы, перемахнул через орущего возчика и кошкой приземлился на спину лошади.

– Тпрууу! – звонко закричал парень, вцепившись в гриву ошалевшего коня. – Стоять!

И к моему безмерному удивлению – животина послушалась. Сумасшедший галоп сменился рысью, а потом лошади и вовсе встали. Прямо возле края обрыва! Из-под копыт покатились в пропасть мелкие камушки, словно дразня путников, едва избежавших ужасной смерти.

Я наконец оторвал пальцы от несчастной дверцы и спрыгнул на землю. Возница просто скатился со своего места, лег лицом в траву и, кажется, собрался остаться там на ближайшие сутки. Отдернув полы отвратительной мантии, я шагнул вперед с намерением поблагодарить паренька, спасшего наши жизни. Однако этому ловкачу надо в цирке выступать, никогда не видел подобного! Да он же спрыгнул на крышу несущегося на всех парах экипажа! Просто спрыгнул с какой-то ветки! Вот же бестия!

– Эй, парень, ты цел? – обеспокоенно произнес я.

Нежданный спаситель похлопал лошадь по взмыленному боку и легко соскочил на землю. Обернулся, и я обомлел от злости в синих глазах.

– Какого черта вы забыли в моем лесу? Убирайтесь отсюда!

– Твоем лесу? – от удивления я едва не присвистнул.

Однако этот мальчишка не только ловкач, но и изрядный наглец! Я окинул спасителя внимательным взглядом. Тонкий, как ивовый прут, и такой же гибкий. Ловкий и сильный – в чем я уже успел убедиться. Одет в простую одежду коричневых тонов, какую носят лесничие и егеря. На бедре привязан короткий охотничий нож. Ладони узкие, а пальцы длинные, с короткими ногтями. Грязь полосами покрывает щеки, лишь яркие глаза горят на перемазанном лице синим пламенем. И почему-то навевают мысли о блуждающих огнях, что заманивают неосторожных путников в губительную топь.

– Да! Это мой лес, и я не люблю незваных гостей! Так что проваливайте! – Рука мальчишки демонстративно легла на рукоять ножа, и я хмыкнул. Вот же дуралей наш спаситель, пусть и ловкий. Он что же, собирается нас прирезать своим ножичком?

– Если ты так не рад гостям, то зачем спасал нас? – сдерживая ухмылку, сказал я. – Дал бы провалиться в овраг.

– Я спасал не вас, а лошадей! – вскинулся парень. Зыркнул из-под своей шапки и отступил в густую древесную тень. Словно не хотел, чтобы любопытный пришлый его рассматривал.

А я вдруг задумался, какого цвета у мальчишки волосы. Под слоем грязи даже бровей не разобрать, лишь темные ресницы. Хотя какая мне разница?

Но почему-то хотелось сделать шаг и сдернуть с головы юного наглеца несуразную шапку. А потом – окунуть лицом в родник, весело плещущийся за деревьями, и смыть всю грязь.

Потер переносицу, отбрасывая дурные мысли и возвращая себе спокойствие.

– Лошадей? – Я насмешливо приподнял бровь. – Людей то есть тебе не жалко?

– Ни капельки! От людей всегда одни неприятности! – буркнул паренек. – И вообще… Нечего по моему лесу шляться, сидели бы дома!

– Ты, значит, у нас юный человеконенавистник? И чем люди тебе так не угодили? – окончательно развеселился я. Воспринимать этого мальчишку всерьез никак не получалось.

– Не ваше дело, – грубо ответил парень и указал на извозчика, который наконец нашел в себе силы подняться и теперь сидел, глупо таращась на ствол дуба. – Убирайтесь отсюда! Дорога вон за теми елями, выезжайте и катитесь, откуда приехали!

– Мы направляемся в пансионат, – сдерживая веселье, сказал я. – Он должен быть где-то рядом. Называется «Золотой луг». Знаешь, где это?

Парень застыл, синие глаза недобро прищурились.

– А вам зачем?

– Я новый преподаватель, – ответил я, стараясь не скривиться. Преподаватель, надо же! Да какой из меня наставник, сожри меня демон!

– Вот дерьмо собачье! – выругался парень.

Да уж, похоже, о манерах этот лесной житель даже не слышал.

– «Золотой луг», говорите… Так нет его!

– Как это нет? – Я переглянулся со все еще трясущимся извозчиком. В глазах последнего явственно читался ужас от мысли, что придется развернуться и ехать обратно – без отдыха и горячей еды, на которые мужик так истово рассчитывал.

– А сгорел! – радостно объявил паренек. – Полыхал до самых небес, вот как! Ничего не осталось, даже головешек! Все подчистую!

– Но как?

– Лампа упала, вот и полыхнуло, – сипло разъяснил мальчишка. – Уснул кто-то, а лампа упала, вот и… вот!

– Когда?

– Так это… с месяц назад! Ага, точно! Уже и головешки остыли!

– Совсем остыли? – глупо спросил извозчик.

– Совсем! – радостно объявил мальчишка. – Ничегошеньки не осталось! Так что давайте – поворачивайте! Нечего тут шляться!

– Постой, а люди? В пансионате жили люди! Наставники, прислуга, ученицы… Где они все?

– Да почем мне знать? – грубо бросил парень. – Куда-то делись. А может, и сгорели все, вместе со зданием, конюшней и угловой башней! Я же говорю – ничего не осталось! Так что – это… воротайтесь, во!

Я снова потер переносицу, ощущая начинающуюся головную боль. Пансионат сгорел? Но как же так? И что теперь делать? Возвращаться в столицу? Искать эту неведомую Катерину? Что?

Пока я размышлял, из-за стены деревьев послышался стук копыт, а через мгновение на дорожку вылетел всадник. Толстый, плешивый и багровый от скачки. Пятнистая лошадь под ним недовольно фыркала и мотала головой, явно негодуя из-за неумелого и слишком тяжелого седока. Увидев экипаж и меня, всадник отчаянно замахал одной рукой, уронив поводья и едва не свалившись с лошади, которая презрительно заржала. Признаться, я понимал ее чувства – худшего наездника, чем этот пожилой господин, я еще не встречал.

– Господин столичный наставник! – заорал всадник, пытаясь поймать поводья. – Вот вы где! Вы ведь новый наставник? Я преподаватель в пансионате «Золотой луг»! Орест Валерьянович Еропкин, к вашим услугам! Меня послали вас встретить! И я уже несколько часов вас ищу! Вы сбились с дороги? Как вы оказались у этого оврага? Господи помилуй, да это же опасно! Вы могли угодить в пропасть! Зачем вы съехали с тропы? Мы ждем вас с самого утра! Достопочтимая матушка, старшая настоятельница уже все глаза проглядела, а вас все нет и нет! И обед наверняка остыл… Давайте же скорее!

Извозчик, услышав волшебное слово «обед», оживился и споро запрыгнул на козлы.

– Но мальчишка сказал, что пансионат сгорел… – начал я.

– Какой мальчишка? – Орест Валерьянович тяжело ухнул и обтер лоснящееся от пота лицо огромным платком.

Я обернулся. Но под деревьями не было никакого паренька. Вообще никого не было. Господин Еропкин снова принялся причитать, извозчик нетерпеливо озираться. И мне ничего не оставалось, кроме как залезть в опостылевший экипаж. Отбросив занавеску, я еще раз осмотрел овраг и ветви деревьев, гадая, куда делся спаситель. Кажется, я так его и не поблагодарил.

Оказывается, пансионат находился совсем близко.

Хотя назвать это место пансионатом язык не поворачивался. Потому что это был самый настоящий военный бастион, хотя очевидно давно не действующий и наполовину разрушенный.

Стоило свернуть за вековыми елями, проехать густой подлесок и выбраться на дорогу, как показалась красная стена ограждения, скрывающая основные здания. Тарахтя колесами, экипаж взобрался на выгнутый дугой деревянный помост. Под ним бурлила, пенясь, рыжая, почти багровая речка.

– В местной воде много железа, поэтому она такого цвета. Не пугайтесь, – пыхтя и безостановочно вытирая красное лицо, пояснил Еропкин, который ехал рядом с экипажем. У лошади под толстым учителем была такая несчастная морда, словно она мечтала скорее избавиться от живого груза. – Здесь раньше стояли приграничные укрепления, вы и сами видите. А когда границу перенесли дальше на восток, это укрепление стало ненужным. Одно время здесь вроде как обитал какой-то ссыльный князь, потом был госпиталь, а сейчас вот – женский пансионат.

– Вы давно здесь?

– Да уж десять лет. – Орест улыбнулся, показав широкую щель между передними зубами. – Да и сам из Йеска, места эти знаю. У нас почти все местные – так или иначе. Столичные гости – редкость. Ну вот, мы почти на месте.

Словно подтверждая слова толстяка, на витой ограде блеснула скромная и потемневшая от времени табличка. «Пансионат для благородных девиц “Золотой луг”».

Я окинул взглядом бесконечные деревья. Со всех сторон – одни деревья. Еропкин снова улыбнулся, верно истолковав мой взгляд.

– Мы привыкли, а вам наверняка неуютно. Такая глушь… На много миль лишь леса, озера да овраги. Или болота – с той стороны, что ведет к восточной границе. Дикий край, вы понимаете… Но здесь есть свое очарование. Правда, не все им проникаются, к сожалению. Простите за откровенность, но пришлые наставники у нас не задерживаются. За этот год выписывали дважды, да толку… Один наставник и вовсе не выдержал, сбежал ночью, оставив все свои пожитки. Даже исподнее не взял, представляете? Так торопился!

Краснолицый толстяк вдруг зашелся тонким, повизгивающим хохотом, подпрыгивая в седле и похлопывая себя по пухлым коленям. Лошадь под ним мученически вздохнула.

– Почему же? – Я снова обвел взглядом пейзаж.

Да, глушь несусветная, не поспоришь. Но в то же время – красиво. Все эти вековые деревья, мшистые камни, усыпанные цветами и ягодами поляны. Хотя это сейчас, летом. А вот зимой здесь, наверное, можно завыть от скуки и тоски. Хотя… Местность напомнила мой родной перевал и родовое поместье. Лесов там меньше, а скал больше, но по сути – такая же глухомань. Я там вырос. И это были лучшие годы в моей жизни.

– Так почему наставники сбегают? – повторил я вопрос.

Орест Валерьянович прекратил смеяться, как-то неопределенно хрюкнул и отвел взгляд.

– Так городским у нас трудно… непривычно, знаете ли! Ни дорог, ни общества… Ночи темные…

Я вежливо улыбнулся. Похоже, толстяк что-то недоговаривал. Но о чем он умалчивает? Что такого страшного может быть в благостном «Золотом Лугу», отчего наставники бегут отсюда, сверкая пятками?

Ощутив повисшую паузу, Орест дернул поводья, заставляя лошадь ускориться. Животное недовольно всхрапнуло, но затрусило быстрее, унося всадника к возвышающемуся зданию. Впрочем, продолжать разговор было бессмысленно, экипаж уже въехал в раскрытые ворота бывшего бастиона и остановился во внутреннем дворе. Трехэтажное здание впереди лежало выгнутой подковой, левая часть которой была явно заброшена. Из-под колес экипажа врассыпную бросились заполошные куры и разноцветный петух, недовольно мекнула в стороне коза. Я открыл дверь и ступил на местами побитую брусчатку. Ну почти на брусчатку. Нога угадила точнехонько в кучку навоза!

Поморщившись, я помянул добрым словом свою невезучесть и вытер о камни испачканную подошву, гадая, есть ли в этой дыре горячая вода. По всем печальным признакам выходило, что нет. Так же, как и нормального освещения или связи с внешним миром. Кажется, я начинал понимать, почему сбегали наставники.

– Ох же, демоновы дети! А ну кыш! Кыш, кому сказала! – запричитала дородная женщина, выскакивая во двор. Махнула веником, разгоняя живность. Куры разбежались по двору, коза осталась стоять, задумчиво пережёвывая пучок травы.

– Глашка! – заорала женщина куда-то в сторону прилепившихся к увитой растительностью стене деревянных строений. – Глашка, мать твою за ногу! А ну, живо сюда!

Из низенькой пристройки выскочила девица лет двадцати. Увидела экипаж и меня, встала как вкопанная, тараща голубые глаза. А потом залилась румянцем и выпятила внушительную грудь.

– Глашка, чтоб тебя! – продолжила орать женщина. – Ты куда смотришь, зараза? Не по твою честь гости… А ну прибери скотину! Почему здесь куры? Я тебе что сказала?

– Так вы сами велели выпустить, теть Даш! – вытаращила и без того круглые глаза несчастная Глашка. И снова стрельнула взглядом в мою сторону. Многозначительно так стрельнула. И бедро отвела, чтобы предстать во всей красе.

Я понадеялся, что мое лицо выглядит достаточно бесстрастным, хотя на деле хотелось снова выругаться.

– Что я сама, что я сама? Вот я тебя, заразу!

Женщина замахнулась веником, Глашка сделала вид, что испугалась. Но мне уже надоел этот спектакль, разыгрываемый исключительно для одного зрителя – меня, в этом я нисколько не сомневался.

– Простите, но где я могу найти…

Договорить не успел. Из высоких дверей показалась высокая худая женщина, затянутая в строгое черное платье. С первого взгляда на ее осанку почудилось: женщина молода, но стоило увидеть лицо, как стало ясно, что она ровесница моего деда. Или прадеда… Голову незнакомки венчал пучок совершенно седых волос, лицо покрывала сеть морщин. Но темные глаза смотрели воинственно и цепко.

«Хозяйка», – мгновенно определил я.

Одним взглядом женщина окинула царящее во дворе безобразие. Тонкие брови-арки поднялись чуть выше. И всех спорящих, галдящих, кудахтающих, кокетничающих и недоумевающих – как ветром сдуло. Одна коза и осталась, видимо, на нее брови не действовали.

– Елизавета Андреевна Печорская, вдовствующая княгиня и действительная настоятельница пансионата, – сухо представилась дама. Осмотрела меня с ног до головы и выразительно скривилась. – Вы опоздали.

– Прошу простить, ваше сиятельство. – Я не стал ничего объяснять и протянул бумаги с золотым двуглавым орлом. – Мои рекомендации и назначение на место преподавателя.

Брови-арки снова взлетели, когда Печорская бегло просмотрела бумаги.

– Граф Волковский? Из Петербурга? Я ждала наставника, но…

Она осеклась.

– Мне ничего о вас не сообщили, господин Волковский, – буравя меня темными вороньими глазами, сказала настоятельница и поджала губы, выказывая неодобрение.

Словно это именно я был виноват в недостатке предоставленной информации.

– Выходит, меня ставят перед фактом, – недобро прищурившись, продолжила женщина. – Конечно, преподаватель нам нужен, и я настаивала на человеке благородном и достойном, с понятием чести, но… Хм. Прошу простить, но вы нам не подходите!

Я признаться, опешил.

– Не подхожу? И почему же?

– Пансионату нужен более… опытный наставник!

Я сдержал насмешливую улыбку. То есть захолустному заведению в тайге не подходит наставник-дворянин, да еще и закончивший столичную академию? Однако.

Сама Печорская, видимо, тоже осознала абсурдность своего высказывания, моргнула, но воинственность не потеряла.

– Вас беспокоит мой опыт? – безмятежно произнес я, и настоятельница снова поджала губы. Еще как беспокоит, дураку ясно. Только не опыт, а возраст и внешность. Странно, но, похоже, настоятельница была совсем не рада увидеть в своей вотчине молодого и привлекательного мужчину.

Интересно, почему?

– Этой весной мне исполнилось двадцать семь, – сказал я, не отрывая взгляда от лица женщины. – Так что мой возраст трудно назвать юным, Елизавета Андреевна.

Я заставил себя дружелюбно улыбнуться. Обычно это помогало и в ответ на мою улыбку женщины расцветали в ответ. Но только не действительная настоятельница «Золотого Луга»! Ее губы поджались так сильно, что почти исчезли с лица.

– Что до моего образования… Я обучался в Петербурге и надеюсь, моих знаний окажется достаточно, чтобы преподавать в вашем пансионате.

Я подчеркнул голосом слово «вашем», и Печорская глубоко вздохнула. Может, она опасается соперничества? Того, что я претендую на ее место? Я бы рассмеялся от такого предположения, если бы мог.

– У нас нечасто бывают подобные гости, – все еще сухо произнесла она. – Тем более… такие, как вы! Простите, но я буду настаивать на своем. Вам лучше покинуть пансионат, а мы…

Я протянул еще одно письмо с печатью. Его содержания я не знал, но видимо, мое назначение невозможно было оспорить. Даже при всем желании настоятельницы. А то, что единственное ее желание – спровадить меня куда подальше, ясно и без слов.

Интересно, почему.

Я вежливо улыбался. От этой вежливой мины у меня уже сводило челюсть.

Бумаги настоятельница изучала пристально, даже достала из поясного мешочка толстую лупу и проверила подлинность печати. Казалось, еще немного – и она сунет край бумаги в рот, чтобы пожевать и проверить на вкус. И то, что путник устал и жаждет отдохнуть или хотя бы выпить с дороги стакан воды, Печорскую нисколько не беспокоило. Впрочем, я ждал терпеливо, изо всех сил сохраняя на лице выражение доброжелательной вежливости и рассматривая строгий пучок из волос на затылке настоятельницы. Да уж, с этой мегерой точно будут проблемы.

– Знаете, мне всегда были любопытны сказания этих земель, – произнес я, решив, что такое увлечение может расположить ко мне неприятную особу. Историк, интересующийся таёжным фольклором, что может быть безобиднее? – И подумал, что мне будет полезно провести некоторое время в этих краях.

Женщина поперхнулась. И закашлялась. Я глянул кисло, размышляя, надо ли стукнуть суровую наставницу по хребту – или это будет слишком невежливо?

Но женщина успокоилась сама. И глянула с уже явным раздражением.

– Распространение языческих сказаний не одобряет наша церковь и сам император. Вам ли этого не знать, господин Волковский! В наш просвещённый век стыдно болтать о таких глупостях, не так ли?

Я прикусил язык. Да уж, попытка понравиться мегере бесславно провалилась.

– Ну не то чтобы я их собирал… Скорее, надеялся проникнуться духом…

Язык надо было прикусывать основательнее. Елизавета Андреевна смотрела на меня примерно так же, как я на испачканную навозом подошву несколько минут назад.

– Проникнуться духом? Видела я уже подобных любителей. Как бы этот дух не встал вам поперек горла!

Она хмуро глянула сначала на меня, потом на топчущегося извозчика и вздохнула, наконец сдаваясь.

– Значит, граф.

– Верно. Но увы, без средств. И потому мне нужна работа, ваше сиятельство.

Она снова тяжело вздохнула.

– Кажется, ваши бумаги в порядке, – с сожалением, которое она даже не соизволила скрыть, произнесла княгиня. – И у меня нет никакого основания вам отказать… Ну что же. Идемте, покажу ваши комнаты. И еще… Воздержитесь от титулов. Здесь это лишнее. Дарья! – негромко позвала она, и из-за сарая тут же выглянула дородная прислужница. – Позаботься о госте и лошадях.

Резко развернувшись, госпожа Печорская устремилась к ступеням.

За крепкими дверьми оказался неожиданно широкий и светлый холл. Сквозь высокие окна струился солнечный свет, заливая помещение золотом. Здесь царила ленивая прохлада, и я вздохнул с облегчением. Летний полдень уже изрядно напек затылок!

Не останавливаясь, настоятельница пронеслась через холл, взлетела на второй этаж и повела меня чередой длинных коридоров.

– Мы не пользуемся левым крылом, господин Волковский. Там давно прогнили доски и ходить стало небезопасно. Если не желаете переломать ноги, а то и шею – не суйтесь туда. Этому зданию ужасно много лет, знаете ли. Зато в правом крыле вполне сносно. Два года назад мы заново перестелили крышу и отремонтировали лестницы, вон те, видите? Ну и комнаты… Здесь вам будет удобно.

Она распахнула дверь и помедлила на пороге, словно еще решая, стоит ли пускать нового постояльца. Я невозмутимо ждал, и со вздохом Елизавета все же отступила.

Комната оказалась на удивление комфортной. Мебели было немного, но имелось все необходимое: удобная и широкая кровать, крепкий стол, шкафы для книг и одежды, даже кресло возле окна.

– Удобства в конце коридора. На этом этаже также проживает Орест Валерьянович, вы с ним уже знакомы. Он преподает у нас изящные науки.

Я сдержал улыбку. Значит, толстый плешивый Еропкин учит музыке, танцам и живописи? Более неподходящего учителя трудно даже представить.

– Сколько в пансионате преподавателей? Когда я смогу приступить к урокам? Не терпится познакомиться с ученицами.

– Освежитесь и разложите вещи, Дмитрий Александрович. Через полчаса жду вас внизу, в зеленой гостиной, там мы сможем поговорить. Я попрошу кого-нибудь вас проводить…

– Я найду.

– И все же я пришлю прислугу, – упрямо поджала губы Печорская.

Да, с ней точно будут проблемы.

Дверь захлопнулась. Я поставил дорожный саквояж, скинул проклятую мантию и подошел к окну. Из него открывался вид на угрюмую черную башню, которая мрачным перстом торчала в углу бастиона. Сооружение было высоченным, казалось, с его крыши можно шагнуть прямиком в обитель языческих таежных богов. За башней и красной стеной, густо облепленной мхом, стоял лес. Бесконечный, до самого горизонта.

Глухомань, одним словом.

Я вздохнул. А ведь глядя на темные сосны и древнюю башню, можно поверить даже в нечисть из старых сказок. Ту самую, о которой рассказывала старая кормилица, заменившая мне мать. Она как раз была родом из этих мест. Я прикрыл глаза, на краткий миг возвращаясь в прошлое. Туда, где Костя еще совсем маленький и кормилица рассказывает ему сказку. В комнате темно, на столе тускло мерцает огонек лампы. В воздуховоде гудит метель, колючий ветер царапает стекло. Я сижу рядом с камином и делаю вид, что не слушаю нянюшку, ведь я уже взрослый, мне почти десять… Но на самом деле жадно ловлю каждое слово старой сказки… У кормилицы напевная речь, она льется как сладкое молоко… Костя уснул, но няня делает вид, что этого не замечает и продолжает рассказывать. Словно все еще для брата…

Я потер переносицу. От воспоминаний снова разболелась голова и заныла затянувшаяся рана на ноге.

Посмотрел за окно. А ведь и правда, глушь. Кажется, всмотрись внимательнее – и увидишь прячущегося в зарослях волка-оборотника, или какую-нибудь болотную кикимору.

Я улыбнулся отворачиваясь. Конечно, все это лишь старые сказания, а из нечисти здесь только коза да пегие куры. Ну и еще, возможно, настоятельница Елизавета Андреевна. Она как никто походит на чудовище, готовое показать все свои клыки и сожрать незваного гостя!

Снова хмыкнув, я достал из саквояжа чистые вещи. Под ними лежал фамильный перстень, который я не решился оставить Косте, газета, купленная от скуки на железнодорожной станции, и книга – «Искусство войны и мира». Ее я доставать не стал, лишь тронул прохладную даже в жару обложку, провел пальцами по серебряному тиснению на черном срезе. Потом взял из шкафа свежее, пахнущее травами полотенце и отправился искать уборную.

Горячая вода, к счастью и удивлению, все же была. Да и в целом ванная комната производила приятное впечатление. В ней стояла глубокая ванна на чугунных ножках, в углу – раковина, а за отдельной ширмой имелся клозет. На полке нашлись зубные порошки и несколько кусков мыла. Так что я с удовольствием смыл дорожную пыль и переоделся в чистые брюки и свежую рубашку. Последняя оказалась слегка помятой после дороги, но я решил, что этот недостаток удачно скроет преподавательская мантия.

Когда я вернулся в комнату, у двери уже топтался тощий глазастый мальчишка лет десяти.

– Я Антипка, господин учитель! Матушка-настоятельница велела проводить вас в зеленую гостиную! – отрапортовал прислужник, хлопая неожиданно длинными ресницами. И глядя на эти ресницы, я почему-то подумал о ловкаче, прыгающем по веткам и крышам.

– Слушай, я встретил в лесу одного парня… вот такого роста, – подумав, указал себе по плечо. – Лет восемнадцати на вид… в замшевой коричневой куртке. Не знаешь его? Может, видел в пансионате? Он из прислуги? Может, помощник конюха или лесничего?

Антипка заморгал часто-часто и выпалил скороговоркой:

– Знать не знаю, ничего не ведаю, никого никогда не видел, господин учитель! Зуб даю!

Я поморщился и махнул рукой. Похоже, мальчишка врал. Или нет? Кто его разберет… Допытываться не стал.

– Ладно, веди в эту гостиную. Зеленую.

Настоятельница уже ждала – восседала за столом, попивая чай из тонкой чашечки. Я коротко осмотрел комнату. Никакой роскоши, но чисто и светло. Пышнотелая прислужница ловко сервировала обед: тарелку с запеченным кроликом и фасолью, свежий хлеб, масло и ледяной морс в высоком стакане.

– У нас здесь простая еда и простая жизнь, Дмитрий Александрович, – строго сказала госпожа настоятельница, поглядывая поверх чашечки. – Столичного меню нет, как видите.

– Благодарю за гостеприимство, – произнес я, надеясь, что еда не отравлена. А то с этой мадам станется. – О, это невероятно вкусно!

Простое блюдо и правда оказалось божественным. Впрочем, я давно уже не привередничаю в еде. Мне случалось есть и гнилую чечевицу, и почти протухшее мясо, так что местное кушанье показалось поистине великолепным. Когда я насытился и приступил к морсу, настоятельница в своей сухой манере ввела меня в курс дела. Я слушал молча, потягивая густой кисловатый напиток и размышляя.

Итак, в пансионате постоянно проживало несколько наставников. Уже знакомый мне Орест Еропкин, супруги Глафира и Модест Давыдовы, обучающие географии и арифметике, Елена Мещерская – учитель домоводства. Еще был отец Серафим, отвечающий за церквушку в углу бастиона и божье слово. Шестым теперь был я – преподаватель истории. Сама настоятельница заменяла заболевших преподавателей, если возникала такая необходимость, но ее основная обязанность была руководить жизнью пансионата и решать все бытовые вопросы. В общем, обычная школа для небогатых девушек, которые после выхода за стены пансиона станут гувернантками, домоправительницами и экономками при богатых хозяевах.

Учениц было тринадцать.

– Обычно у нас обучаются до трех десятков девушек, но в начале лета большинство из них сдали предварительный экзамен и разъехались по домам. Сейчас остались те, кому некуда возвращаться, или девушки, заканчивающие в этом году обучение.

Переварив обед и информацию, я откинулся на спинку стула. Значит, стряпчий не соврал, и Катерина действительно не имеет родственников. Или лишь думает, что не имеет? Может, нашелся предок, пожелавший оставить девице состояние? Ведь для чего-то нужно неведомую девицу скомпрометировать?

Нет, не сходится. Я нахмурился. Дав клятву, я никому не смогу рассказать о том, зачем приехал в «Золотой Луг», не смогу рассказать о Катерине. Но и стряпчий дал такую же, а значит, задание навсегда останется между нами и никогда не выплывет наружу. Нарушитель клятвы обязуется выплатить столь внушительную сумму золотом, что даже самый богатый стряпчий мира на это не согласится.

Так зачем все это нужно?

Сколько я ни думал, ответ так и не нашел.

– К своим обязанностям приступите завтра, занятия у нас начинаются в восемь. – Елизавета Андреевна постучала пальцем по столешнице, прерывая мои размышления. – После у учениц свободное время, которое они посвящают шитью и домашнему хозяйству. Мы предпочитаем учить девочек на практике, это лучший способ овладеть необходимыми знаниями.

Я понятливо кивнул, уже попивая чай, сладко пахнущий травами и медом. От пряного аромата даже слегка закружилась голова. Или это от свежего воздуха, который втекал в окна родниковой водой? Или я просто устал.

Настоятельница, видимо, поняла, что гостю все-таки необходимо отдохнуть, и поднялась. Я тоже встал, проявив вежливость.

– Ох, мы здесь без церемоний, – досадливо махнула рукой женщина. – Отдыхайте, Дмитрий Александрович, набирайтесь сил. Утром вас проводят в классы.

– А где проживают ученицы? – опомнился я.

– В северной башне. Но как вы понимаете, мужчинам туда вход запрещен. Даже преподавателям. Трапезничают девушки в основном здании, у них отдельный вход с другой стороны, это удобно и для учителей, и для самих учениц.

– Конечно. – Я склонил голову, надеясь, что выгляжу достаточно смиренно. – Я лишь хотел узнать, где мне можно прогуляться, чтобы ненароком не нарушить местные правила и не смутить девушек своим появлением.

Видимо, мое лицо выражало предельную степень искренности, раз суровая настоятельница соизволила улыбнуться. Если кривоватую ухмылку вообще можно назвать улыбкой.

– Ах, гуляйте где хотите. А к девочкам вас все равно не пропустит Ядвига Карловна, она присматривает за ученицами и отвечает за башню. Если возникнут вопросы – обращайтесь ко мне, бытовое может решить Дарья Игоревна, она у нас за кухарку и домоправительницу и лишь с виду бестолковая. И еще…

Елизавета помедлила, сверля меня взглядом.

– Я беру вас на испытательный срок. Скажем, на три недели. Или на две. И если хоть что-то пойдет не так…

Недоговорив, настоятельница окинула меня еще одним недобрым взглядом и стремительно покинула зеленую гостиную.

Некоторое время я задумчиво жевал сдобную булку, почти не чувствуя вкуса. Отпущенный мне месяц сократился до размеров испытательного срока. И насколько длительным он будет, знает лишь хозяйка пансионата. А она по каким-то непонятным причинам невзлюбила меня с первого взгляда. Значит, у меня все меньше времени на то, чтобы очаровать незнакомую девицу, проживающую в этом негостеприимном месте. В таком случае – не стоит терять ни минуты.

Одернув преподавательскую мантию, я вышел в безлюдный коридор. Пройдя его насквозь, обнаружил еще одну гостиную – поменьше, и музыкальный зал, в котором пылился старый рояль. Прогулявшись по натертому воском паркету, вышел к складским помещениям и кухне. Здесь что-то булькало и кипело под присмотром кухарки, так что я лишь заглянул и двинулся дальше – к выходу.

Экипаж, привезший меня, стоял под навесом, уставшие лошади благодарно жевали овес и попивали воду. Возчика видно не было, наверняка его кормят где-то в помещении для слуг.

Я пошел вдоль стен, увитых плющом и диким виноградом. Мимо пробежал прислужник с ведром воды, запнулся, увидев незнакомца, но тут же помчался дальше, не выказав никакого удивления. Впрочем, это и понятно. В таких местах новости о чужаках разносятся со скоростью лесного пожара. Наверняка все уже в курсе, что в «Золотой Луг» пожаловал новый наставник.

За внутренним двором потянулись хозяйственные постройки и несколько домов, потом небольшой сад с яблонями, дальше – конюшня, в денниках лениво обмахивались хвостами три смирные кобылки. За полуразрушенной стеной бастиона лежало поле. Над травами лениво жужжали шмели, солнце горстями плескало на землю свет, словно разливало жидкий мед. Тянуло в тень, под яблони. Лечь у шершавых стволов, скинуть уже опостылевшую мантию, прикрыть глаза. И лежать так до самого вечера, впитывая в себя ароматы земли и трав.

Я качнул головой, поймав себя на столь неподходящих мыслях и желаниях. И с чего бы мне мечтать о таком ленивом и бесполезном времяпровождении?

Усмехнулся. Вот что глушь делает с человеком! Не успел приехать, а уже…

Ощущение чужого взгляда кольнуло затылок. Да так остро, словно еще миг – и в спину полетит пуля.

С трудом удержав инстинкт и не пригнувшись, я резко обернулся и одним взглядом осмотрел кусты, тонкую речушку, край построек и стену основного здания. Показалось – или в одном из окон шевельнулась занавеска? Неужто суровая настоятельница приглядывает за гуляющим чужаком? Вот только почему тайно? Нет, Печорская не из тех, кто прячется за занавеской, скорее, она встала бы так, чтобы худую фигуру настоятельницы было видно даже с другого конца сада!

Тогда кто?

Да кто угодно.

Я повернул голову, делая вид, что лениво исследую окрестности, и поглядывая краем глаза на интересующее окно. Всему этому было простое и понятное объяснение, а за тяжелыми шторами может стоять любой обитатель «Золотого Луга». Мальчишка-разносчик, кто-то из учителей или та самая Глашка! Этот кто-то просто увидел незнакомца, вот и проявил любопытство. А потом спрятался, постеснявшись его же.

Вот только почему у меня все еще сводит спину, словно в предчувствии хорошо наточенного ножа?

Нет, за тяжелой портьерой стоял не прислужник. А тот, кто был совершенно не рад приезду нового наставника.

Но сколько я ни всматривался в темное стекло, никого за ним больше не увидел.

Обойдя бастион, я сделал несколько выводов. Территория «Золотого Луга» оказалась огромной, но по большей части запущенной. Когда-то это действительно было масштабное военное укрепление, вмещающее несколько сотен человек, но сейчас от былой мощи остались лишь развалины, мрачный перст башни и высокие стены, сплошь заросшие диким виноградом.

За развалинами тянулось поле, дальше высился лес. Даже в яркий летний полдень он казался темным и не слишком дружелюбным. На миг почудилось, что из чащи тоже смотрят чьи-то глаза. Присматриваются, оценивают…

– Ну и чушь лезет в голову, – пробормотал я, взъершив волосы.

Осталось узнать, где проживают ученицы. Сохраняя на лице выражение наивного любопытства, я дошагал до упомянутой башни. От тяжелой преподавательской мантии намокла спина, и больше всего мне хотелось избавиться от этой тряпки, но приходилось терпеть. Черная башня высилась гнилым зубом. Первые два этажа – лишь гладкий камень и тяжелая дверь внизу – как и положено военному укреплению. Зато единственный ряд узких бойниц наверху радует покачивающимися на легком ветерке занавесками. Интересное место для проживания юных девиц. И кто только решил разместить учениц в бывшем солдатском гарнизоне? Неужели не нашлось места в основном здании?

Я остановился под огромной липой, достал из кармана плоский кисет и тонкую черную сигарету, чиркнул спичкой. Удовольствие, которое я позволял себе очень редко, хорошие сигареты – непозволительная роскошь для нищего. Пряный дым наполнил рот, и я на миг прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением. А потом с деланным безразличием осмотрел здание. Оно казалось безлюдным, но тут мелькнула в проеме окна тонкая фигура, послышался девичий смех. И снова все стихло. Я вдохнул дым и неспешно двинулся вокруг башни. Сохраняя на лице выражение вежливого интереса, я неспешным шагом прошелся мимо двери, оценивая ее крепость. Крепкая, еще какая крепкая! Мало того, что сделана из мореного дерева, так еще и оббита железными ободами, на которых нет и капли ржавчины. Такую дверь не пробить и тараном. Удивительное дело, но, похоже, в этом пансионате весьма сильно пекутся о безопасности учениц. Но от кого их спасать в такой глуши? Может, от диких зверей? Вполне возможно, в этих дремучих лесах водятся не только волки, но и медведи.

Дальнейшее блуждание под окнами учениц могло показаться подозрительным, а мне здесь и так не слишком рады. Остатки сигареты развеялись тонкой струйкой черного ароматного дыма, и я проводил ее взглядом, полным сожаления. И решил, что пора наконец изобразить смертельно уставшего путника и вернуться в свою комнату. Прежде чем действовать дальше, надо начать с азов. А именно – познакомиться со своей жертвой. И сделать это, по всей видимости, мне удастся лишь завтра, на проклятом уроке истории. Так что самое время открыть потрепанный учебник, который валяется в моем саквояже, и освежить в голове сведения, которые мне предстояло завтра рассказывать.

***

Проснулся я от яркого солнца, нещадно заливающего светом окно.

Несколько мгновений лежал, тупо рассматривая потолок и деревянный столбик кровати. Шея затекла, на живот что-то давило. Я перевел взгляд вниз и понял, что лежу на кровати в своей комнате проклятого пансионата «Золотой луг». Что вчера употребил вкусный и сытный ужин, а потом присел на кровать с учебником истории.

И просто уснул! Не раздеваясь и даже не разложив постель! Бесов талмуд валялся рядом и издевательски упирался мне в живот железным уголком.

Кряхтя, я повертел головой, разминая шею. Рубашка и брюки, конечно, измялись, но судя по положению солнца – я нещадно опаздывал и переодеваться совершенно некогда.

Ругаясь, я взглянул на часы и застонал. Так и есть! Елизавета Андреевна сказала, что занятия начинаются в восемь. То есть через десять минут! Поминая всех демонов и проклиная этот бесов пансионат, я всунул ноги в туфли, пятерней пригладил волосы и сдернул со спинки кресла преподавательскую мантию. Сегодня от нее будет хоть какой-то прок – скроет изрядную помятость незадачливого учителя. Схватив учебник, я вывалился в коридор и наткнулся на топчущегося у лестницы Антипку.

– Господин учитель! – подпрыгнул мальчишка, завидев меня. – А я уже хотел уходить! Я жду, а вас все нет! Госпожа настоятельница велела сопроводить, когда вы появитесь!

– Я проспал, – буркнул недовольно и увидел, как округлились глаза мальчишки. Похоже, в его мире почтенные учителя не прогуливали уроки и не дрыхли до обеда. – Мог бы и постучать, разбудить меня.

– Так госпожа настоятельница не велела стучаться! – так же радостно объявил паренек. – Сказала ждать в коридоре и не шуметь! Ну а ежели вы не придете, возвращаться на кухню, там дел полно…

Я прищурился. Так-так. Значит, Печорская не велела будить пришлого учителя. Словно знала, что тот проспит свой первый урок и даст весомый повод с ним распрощаться!

Я скрипнул зубами. А не добавили ли мне в вечерний чай какой-нибудь сонной травки? Чтобы спалось крепче и дольше?

– Далеко до ученической комнаты? – спросил я. Организм требовал сначала посетить уборную, но я не мог себе позволить ни минуты опоздания. Только не сегодня.

– Так по коридору вот, а потом за угол, по лестнице наверх и вниз, еще раз за угол, а еще…

Точно не успею!

Забыв об Антипке, я снова выругался, да так, что у мальчишки глаза стали круглее, чем у совы. От досады на себя прикусил язык, не хватало еще, чтобы мальчуган нажаловался.

Но тут мальчишка вдруг дернул меня за рукав мантии и потащил куда-то в сторону.

– Если через заброшенные коридоры, то быстрее будет, господин учитель, – выдохнул прислужник. – И умыться успеете! Только вы госпоже настоятельнице ничего о том не говорите, ладно? – И озорно хмыкнув, добавил: – Мой батя говорит, что человек, который славно ругается, – славный человек. А теперь – бегом, господин учитель!

Я кивнул, мол – веди, и мы припустили по запутанным и узким коридорам. Антипка не соврал – благодаря ему я успел заглянуть в уборную и оказался возле светлых дверей ученической за минуту до звона колокола. Одернув мантию и поправив белый воротничок, врезающийся в шею, я шагнул в место пыток. То есть – знаний.

Стоило двери хлопнуть и с узких лавок поднялись девушки, а на меня уставилось множество блестящих и любопытных женских глаз. Так же слаженно ученицы присели в легком книксене.

– Садитесь, девочки, – прозвучал голос Печорской. Настоятельница стояла у преподавательского подиума и выглядела бесстрастной, но по тому, как она сжала в сухих ладонях указку, я догадался, что мои предположения о сонной травке не лишены основания.

Вежливо улыбнувшись, я прошел вдоль столов и повернулся к ученицам лицом. Комната знаний оказалась самой обычной: два ряда столов и стульев, проход в центре, карта империи и меловая доска.

Ну и самое важное – девушки. Я пробежал взглядом по лицам. Кто из них Катерина? Может, вот эта толстушка справа? Или светловолосая девица слева, покрасневшая от одного моего взгляда? Все ученицы носили одинаковые коричневые платья и прически – тугие косы И все глазели с одинаковым любопытством.

Кто же из них та самая?

– Девушки, господин Дмитрий Александрович Волковский – наш временный преподаватель истории.

Я кивнул, решив не заострять внимание на слове «временный».

– Давайте я представлю учениц, и вы начнете урок, – все тем же недовольным тоном произнесла настоятельница.

– О, я не настаиваю. Мы вполне можем познакомиться без вас, Елизавета Андреевна.

– И все же, – проскрежетала мегера. Повернулась к ученицам. – Анна Арсеевна…

С первой парты вскочила толстушка. Не останавливаясь, настоятельница продолжила перечислять имена учениц.

– Пелагея Барыгова… Анастасия Иванова… Евдокия Булевская… Ульяна Дунина… Лидия Жерябкина…

Запомнить имена, которые настоятельница выстреливала со скоростью хорошо смазанного револьвера, не было никакой возможности. Но я и не пытался. Я ждал лишь одно имя, которое все еще не прозвучало.

И тут осознал то, что отметил в самом начале, но на что не обратил внимания. Симметричность! Девушки сидели за партами симметрично, шесть слева и шесть справа. А это означало, что их в комнате не тринадцать, а всего лишь двенадцать. Одной не хватало.

И стоило это осознать, как дверь снова распахнулась, впуская прислужницу Глашку и еще одну девушку. Ее закрывало массивное тело служанки, и мне никак не удавалось рассмотреть, кто прячется за объёмными телесами.

– Нашла, госпожа настоятельница! – радостно Глаша, запуская руку назад и выуживая новую ученицу. – Снова в лес собралась, да я не пустила! Вовремя поймала!

Выдернула из-за спины упирающуюся девицу и подтолкнула ее вперед. Девица злобно зашипела, освободила узкую ладонь из пухлой руки прислужницы, натянула на уши шапку и уставилась на нас – хмурую Печорскую и ошарашенного меня.

Ошарашенного, потому что я никак не ожидал увидеть столь знакомые синие глаза. Которые принадлежали вовсе не парню, а несомненно – девушке! Ученице! На незнакомке было такое же некрасивое платье, как и на остальных девицах, но голову покрывала вязаная шапка. И это в такую жару!

Настоятельница заметно щелкнула зубами. Возможно, мое предположение о том, что старуха волчица-оборотница – не так уж далеко от истины.

– Катерина Лепницкая! – возмущенно всплеснула руками настоятельница. Ее глаза – и без того темные – сейчас напоминали тлеющие головешки. – Что ты себе позволяешь! Почему ты снова в таком неприглядном виде! Нет, это уже переходит любые границы… Катерина, немедленно займи свое место!

– Да зачем? – мрачно буркнула девушка.

Несколько учениц гаденько захихикали. Елизавета обвела класс суровым взглядом, и смешки затихли.

Выразительно скривившись, Катерина прошла к дальней парте у окна и плюхнулась на стул. В ее движениях не было ни капли кокетства, они были нарочито грубыми, но кого это могло обмануть теперь? После того, как я видел девчонку скачущей по ветвям, подобно белке?

Или я ошибаюсь? Может, лесной ловкач – брат девушки?

Но тут ученица повернула голову и наши взгляды встретились. И я увидел ту же неприязнь, которой наградил меня в лесу спаситель. О нет! Это не сестра ловкача, это она сама! И сейчас я мог рассмотреть во всех подробностях ее лицо, отмытое от грязи. Лицо у нее было интересное, все же не зря мне хотелось окунуть спасителя в родник. Первое, что замечал взгляд, – это загорелая, золотисто-смуглая кожа, столь отличающаяся от томной бледности столичных девушек. Катерина Лепницкая точно не пряталась от солнца, похоже, как раз наоборот! Нос у нее был тонкий и прямой, подбородок – упрямый, четко очерченный. Губы яркие, красивой формы. И глаза – широко расставленные, синие. И недовольные. Похоже, нахождение в комнате знаний нравилось девчонке еще меньше, чем мне.

И неожиданно это открытие меня развеселило. Или свою роль сыграло то, что девушка довольно привлекательна? Даже несмотря на мрачное выражение лица. Значит, соблазнять придется не какое-нибудь страшилище. Совсем не страшилище…

– Катерина, сними шапку, ты находишься в классе, а не на конюшне! – приказала Печорская. – Матерь божья, да за что мне все это?

Белокурая ученица – кажется, ее представили Лидией Жерябкиной, – презрительно фыркнула и демонстративно закатила глаза. Девушки рядом с ней снова захихикали. Остальные либо отвернулись, либо сделали вид, что не замечают девицу в шапке.

Я с интересом осмотрел юные женские лица. Да уж, поворот. Очевидно, что Катерину здесь не жалуют. Интересно, почему?

– Лучше бы на конюшне, – буркнула странная ученица себе под нос. Дернула недовольно плечом, но потом сжала губы и рывком стащила головной убор. На плечи упали тяжелые каштановые кудри. Свет, льющийся из окна, запутался в них, как золотая рыбка в сетях.

А я вдруг ощутил, как перехватило дыхание. Спазмом сжало горло, и я отвернулся.

– Катерина, не заставляй меня краснеть за твое неподобающее поведение! Немедленно приведи себя в порядок! – прогремела Печорская.

– Простите, госпожа настоятельница, – пробормотала ученица без доли раскаяния. Одним движением завернула волосы в тугой жгут на затылке и мрачно уставилась в окно. Происходящее на улице интересовало ее куда больше всех нас.

Настоятельница пригвоздила Катерину еще одним тяжелым взглядом, словно намеревалась одной лишь силой собственного недовольства прибить нерадивую ученицу к стулу. Но это не произвело на саму Катерину никакого впечатления. Возмущенно засопев, Елизавета развернулась ко мне. Постояла, шевеля тонкими бровями и решая невыполнимую задачу – как бы избавиться от нового учителя. Но так и не найдя решения, сурово поджала губы и махнула рукой.

– Что ж, все девушки в сборе, можете начинать урок, Дмитрий Александрович. Не буду мешать!

Словно генерал на плацу, она промаршировала до двери и покинула ученическую. Зато вошла пышнотелая грузная женщина, представилась Добравой Никитичной, и уселась на табурет в углу. А на мой удивленный взгляд всплеснула руками:

– Так матушка-настоятельница велела, господин учитель! Все ж юные девицы у нас туточки, неискушенные умы, так сказать. А вы человек новый, незнакомый… Мужчина опять же!

Девицы – все, кроме Катерины, глазеющей в окно, – рассмеялись. Я же попытался удержать на лице маску преподавателя и не выругаться вслух. Отлично. Значит, ко мне приставили наблюдателя. Просто великолепно! И что мне делать дальше?

Двенадцать пар девичьих глаз смотрели не отрываясь. В этот момент я понял, как ощущает себя лягушка, распятая на столе для опытов какого-нибудь врачевателя. Скверно она себя ощущает.

Не придумав ничего лучше, я раскрыл исторический талмуд. Тупо посмотрел на страницу, закрыл. Бесов воротник царапал кожу на шее, словно норовил отрезать мне башку. С двух сторон на меня глазели краснеющие и хихикающие девицы, в углу громко сопела Добрава. В другом углу, снова занавесившись каштановыми кудрями, смотрела в окно девушка, из-за которой я оказался в этом пансионате. Мохнатый шмель залетел в ученическую, сделал круг и вылетел обратно, возмущенно гудя. Я от всей души ему позавидовал.

Лучше бы я снова отправился на войну, в самом деле!

Но я здесь.

Кашлянув, чтобы прочистить внезапно пересохшее горло, я снова открыл бесов талмуд.

– Итак, начнем, – неожиданно хрипло сказал я. – Кто может рассказать, на каком историческом периоде вы остановились?

Толстушка несмело подняла руку.

– Да… Анна, говори, – вспомнил я ее имя, отчего девушка приобрела сходство со свеклой.

– Мы проходили правление Александра Третьего, прозванного Разорителем, – тоненько проблеяла девушка. – Когда произошел тот случай с господином Морозовым, нашим прежним историком. Ну, когда он… Когда он умер!

Худая носатая блондинка – Лидия, – шикнула на толстушку, и та сконфуженно замолчала. Я сделал мысленную заметку выяснить, что же случилось с моим предшественником.

– Хм, значит, правление Александра Третьего и период упадка, – резюмировал я, вспоминая исторические вехи. Предок нынешнего императора действительно был никудышным правителем, разорил казну и потерял в бесславных войнах значительную часть территорий. Его правление вошло в историю страницами смуты, позора и трагедий, едва не приведших к разрушению государства. К счастью, его сын – Пётр – оказался куда более предприимчивым, а главное, удивительно везучим. Став первым царем-императором, он сумел не только поднять с колен утопающую в нищете и дрязгах страну, но и значительно приумножить ее богатства. С Петра, прозванного Благодетелем, собственно, и началось то, что историки называют Веками процветания и благоденствия.

Найдя в книге нужные главы, я снова повернулся к классу. Ученицы тоже зашуршали страницами учебника.

– Есть желающие рассказать пройденный материал? Ну же, смелее, я не кусаюсь.

Улыбнулся и получил в ответ двенадцать женских улыбок и очередную порцию хихиканья. Катерина даже головы не повернула, так и сидела, занавесившись волосами. Нераскрытый учебник сиротливо лежал на краю стола, к нему девушка не прикоснулась.

Да уж, мы вряд ли сойдемся с ней на общей любви к истории.

– Я могу рассказать, – снова подняла руку Анна и, получив мой кивок, прошла к меловой доске и принялась говорить.

Рассказывала она довольно интересно, вот уж кто точно увлекается предметом. Заложив руки за спину, я неспешно двинулся вдоль парт. Добрава в углу клевала носом и лениво отмахивалась от летающей рядом мухи. Я пересек класс и остановился за спиной Катерины. Девушка сделала вид, что меня не замечает, даже головы не повернула. Верхушки сосен, виднеющиеся за строениями, занимали ее куда больше происходящего в ученической.

Я постоял, размышляя.

Нет, так дело не пойдет. Как там написано в «Искусстве войны и мира»? «Правильное объявление войны можно приравнять к первому этапу успешного завоевания».

Но что можно считать правильным в моем случае? Если Катерина весь месяц будет таращиться в окно, война окажется проигранной. Может, вызвать ее к доске? Но вдруг девушка не знает материал? Судя по всему, она не слишком усердная ученица. Однако привлечь ее внимание – необходимо. И расположить к себе. Значит, нужно то-то такое, с чем справится любая девушка.

– Довольно, Анна. Благодарю за рассказ. А сейчас откройте учебники на… двенадцатой главе. Давайте посмотрим, какие постулаты сформулировал император Петр Благодетель и с чего началось его правление. Катерина, будь добра, прочти вслух этот параграф. Для всех нас.

Я открыл учебник на ее столе, нашел нужные страницы. Девушка не пошевелилась.

– Катерина, тебе совсем не интересна эта эпоха?

Она дернула плечом, по-прежнему не поворачивая ко мне головы.

– Может, ты предпочитаешь читать о других временах?

Девушка втянула воздух, словно от боли. Мотнула головой, и я увидел ее синие глаза, которые сейчас казались почти черными. В распахнутом вороте коричневой формы скользнула по шее веревочка с какой-то подвеской.

– Издеваетесь, да? – Катерина вскочила.

Издеваюсь? Да я всего лишь пытаюсь наладить хоть какое-то общение! Что я такого сказал?

– А я на миг подумала, что новый преподаватель хоть в чем-то… другой. Пропустите!

Она довольно ощутимо отпихнула меня в сторону, схватила со стола свою шапку и вылетела за дверь. Учебник свалился с края стола. Добрава вскочила, осоловело хлопая глазами, Анна замерла у доски с открытым ртом. Остальные девушки загомонили, напоминая потревоженных сорок.

Я с трудом удержал рвущееся с языка ругательство. Да какого демона?

– Кто-нибудь может объяснить, что здесь происходит?!

– Зря вы сказали ей про учебник, господин учитель, теперь проблем не оберетесь. Дикарка может и ножом пырнуть, мы-то уже привычные… Чего только не повидали с этой… ненормальной, – сладко улыбнулась белокурая Лидия Жерябкина. В ее светло-голубых глазах плескалось злорадство. Пелагея зашикала на подругу, пряча усмешку.

– Катя не ненормальная! – возмутилась Добрава, но прислужницу никто не слушал.

– Ее за глаза называют ведьмой!

– Перестаньте! – попыталась вступиться толстушка Анна.

– Ой, все знают, что Катька – ведьмин подкидыш! – снова вступила Лидия.

– Вы все врете!

– Анька, вот получишь ножом по горлу, будешь знать! А то и вовсе… наведет на тебя злые чары! И превратит в жабу!

– Никто не умеет превращать людей в жабу, это все сказки!

– Молчать! – рявкнул я. Осмотрел притихших девушек. Некоторые стыдливо отводили глаза, другие смотрели воинственно

– Почему я не должен был говорить Катерине про учебник? – потребовал я ответа.

– Так ведь дикарка не умеет читать и писать, господин преподаватель. Все это знают.

Все-то все. Кроме меня! Вот же засада. Но почему? Стряпчий сказал, что девушка проживает в пансионате почти всю жизнь, почему ее не обучили столь элементарным навыкам?

– Катерина слаба умом, – хмыкнув, поведала Лидия. – Сколько ни пытались ее учить, все бесполезно. Она не способна складывать буквы в слова. Слаба разумом, все это знают! Даже жалко бедняжку.

Пелагея и Лидия обменялись довольными усмешками.

– Видимо, от того, что ущербная, Катерина и стала такой злой! И мстительной. Лучше держитесь от нее подальше, господин учитель.

– Прекратите говорить гадости! – возмутилась Добрава.

– Мы всего лишь пытаемся предупредить Дмитрия Александровича. Все знают, что случилось с прежним учителем. Как бы не вышло… чего.

На Лидию шикнули, и она замолчала. Но на лице проказницы застыло довольное выражение, она уже сказала то, что хотела.

Я задумчиво поднял с пола учебник и вернул его на стол. Однако… Слабоумие? Вот уж вряд ли. Я видел ее лицо и глаза, слабым разумом там и не пахнет. Но почему тогда девушка не умеет читать и писать? Странно все это.

– Займите свои места. – Я вернул голосу положенную преподавателю строгость. – А сейчас откройте учебники, возьмите перья и выпишите основные постулаты этой эпохи…

К чести предыдущих преподавателей и Печорской, ученицы были отлично воспитаны, так что мне не пришлось повторять дважды. Гвалт смолк, и девушки снова погрузились в правление давно почившего монарха. Я же присел на край стола, размышляя об увиденном. И чем больше думал, тем меньше мне все это нравилось.

С горем пополам урок закончился. Место у преподавательского стола занял Орест Еропкин. Я же поспешил за удаляющейся Добравой – по всей видимости, наблюдать за пыхтящим и потеющим учителем искусств нужды не было.

Догнал служанку возле лестницы.

– Добрава Никитична, постой!

Женщина вытаращила глаза и выпалила скороговоркой:

– Ничего не знаю, ничего не ведаю, господин наставник!

Я хмыкнул.

– Совсем ничего? Антипка тебе случайно не родственник?

– Сын, – подтвердила мои догадки женщина. И тут же подозрительно прищурилась: – Если он чего натворил, то это он сам! А я знать – не знаю!

Я удержал улыбку. Отличное, однако, семейство.

– Не натворил, я просто так спросил. И хотел задать другой вопрос! О Катерине, – и поднял руку, обрывая очередной поток этих «ничего-не-знаю». – Добрава, ты ведь была на уроке, сама все видела. Некрасиво получилось. Мне никто не сказал об особенностях этой ученицы. И я ее обидел. Знаешь, мне хочется извиниться, но сделать это лучше без свидетелей. Девушка и так напугана и обижена. Ты знаешь, где Катерину можно найти? Куда она пошла?

Служанка скомкала фартук и засопела.

Я мягко улыбнулся, всем своим видом демонстрируя раскаяние.

И женщина не выдержала, сдалась. Ее лицо дрогнуло, а губы растянулись в сочувствующей улыбке.

– Ох, господин учитель, и правда вышла гадость! Но вы не со зла, я это сразу поняла! Хорошего человека заметно-то издалека! Вы ж как из экипажа вылезли, я так сразу и подумала – хороший человек!

Это когда я ругался сквозь зубы и пытался оттереть с подошвы навоз? Какое интересное у Добравы представление о хороших людях! С таким представлением держаться бы ей подальше от незнакомцев. И меня.

Но вслух я этого, конечно, не сказал.

– Так ты знаешь, где мне найти девушку?

– Да откуда… разве что… Денек-то сегодня жаркий будет, уже сейчас парит! Может, Катя побежала на Ивовое озеро? Это если по правильному, а по-простому все кличут Медяжкой, потому что круглое как монетка. Наши туда не ходят, лес вокруг, да и вода больно темная… А девочка любит. Эх, бедушка -лебедушка, что ж за напасть такая…

– Так где мне найти это озеро? – пытаясь не потерять жалкие остатки терпения, произнес я.

Добрава вытаращила и без того круглые глаза.

– Так за конюшней же тропинка! Стена там обрушилась. Все это знают!

Ну да, особенно приезжие столичные наставники.

Я махнул рукой, побоявшись, что не удержу на лице доброжелательную улыбку, и быстро двинулся к выходу. За каменными стенами бастиона разливалась тягучая летняя жара. Даже в лесу, под деревьями, воздух казался густым и плотным, он обволакивал пуховым одеялом, заставляя мечтать о прохладе. Пока я шел, проклятый белый воротничок преподавательской мантии окончательно натер шею, спина взмокла. Не выдержав, я сдернул тяжелую ткань, перекинул через плечо. И кто только придумал эту форму для наставников? Что за изощренная пытка?

Я шел и думал о Катерине. Ведь я и правда обидел девушку. И уж точно не хотел этого. Вместо расположения и уважения я получил ее гнев и ярость. Просто фееричный провал, Мирт! Но откуда я мог знать о ее особенностях? И почему девушка не умеет читать? Она всю жизнь провела в пансионате, так почему не научилась грамоте?

Перед глазами как наяву встало лицо девушки и ее сжатые в бессильной ярости кулаки. Я ощутил во рту горечь. Надеюсь, она примет мои извинения, ведь они вполне искренние.

Теперь наверняка найду Катерину рыдающей под каким-нибудь кустом. Женские слезы повергают меня в уныние, но с другой стороны… с другой стороны, я смогу ее утешить. И, возможно, провал обернется выигрышем?

Хотя утешать плачущую страдалицу, которая подвывает и размазывает по лицу слюни, – то еще развлечение. Я скривился, предчувствуя эту ужасную сцену. Придется изобразить внимание и сочувствие, что делать…

Указанная Добравой тропинка оказалась совсем узкой, похоже, ею редко пользовались. За мшистыми валунами в глубине леса она и вовсе оборвалась, но я уже услышал плеск воды. Обогнув камни и деревья, я вышел к Ивовому озеру. Правда, ива на его берегу оказалась всего одна – огромная, старая и кряжистая. Она нависала над темной водой, узкие серебристые листья юркими мальками плескались в озере.

И никакой девчонки здесь не было.

Я повертел головой, размышляя, что делать. Выходит, служанка ошиблась, Катерина отправилась в другое место. И где ее теперь искать? В лесу? Изначально провальная идея. Придется возвращаться и ловить девушку в пансионате. Надо бы разузнать точнее, где ученицы обедают и ужинают. Может, удастся подкараулить Катерину за углом столовой?

Я хмыкнул. Подкараулить, надо же… словно незадачливый ухажер. Или – наемный убийца. По правде, я бы предпочел второй вариант.

Проклятое задание по-прежнему вызывало лишь раздражение и с трудом сдерживаемую злость.

Да еще и эта жара, чтоб ее!

Может, искупаться?

Темная вода манила благословенной прохладой. Я оглянулся – никого. Все-таки я успел уйти довольно далеко от стен бастиона. И решил, что если быстро освежусь в озере, хуже не будет. Раз уж все равно пришел.

Снова внимательно осмотрел затихшие вокруг Медяжки деревья. Тишина. Лишь где-то в чаще стучит по дереву дятел и тихо перекликаются сойки. Да и Добрава сказала, что местные сюда не ходят.

Здесь только я и манящая темная вода. Интересно, насколько она глубока?

Приняв решение, я бросил на траву мантию и стал торопливо раздеваться. Сложил рубашку и жилет, рядом штаны и исподнее, поставил у камня туфли. Повел плечами, радуясь ощущению воздуха на голой коже. Давно я не плавал… Может, уже разучился? На миг застыл на берегу, всматриваясь в воду. Темная… Примерился и прыгнул в озеро. Густая прохлада затянула к самому дну, туда, где сплетались водоросли и корни ивы. Скользнув вдоль них, я оттолкнулся и выплыл, глотнул воздух, показавшийся сладким. От удовольствия губы сами собой сложились в улыбку. Я поплыл, сильно загребая воду и пугая мелких рыбёшек. Усталость, злость и раздражение смыла темная вода. Достигнув середины озера, я повернул обратно. А потом лег на спину, прикрыл глаза. Сквозь листву и ветви лился солнечный свет, свивался под древесным куполом золотой паутиной. Остаться бы здесь до ночи и не думать ни о каких рыдающих девчонках и мерзких заданиях!

Эх, зря вспомнил. Потому что благостное настроение испортилось. Надо возвращаться.

Еще раз окунувшись, я выплыл, и фыркая выбрался на берег.

Одежды не было.

Я моргнул, осматриваясь. Какого черта? Я же положил ее здесь, возле коряги! Коряга была на месте, а вот моя одежда – нет.

Не доверяя собственному зрению, я несколько раз обошел кусты и заросли. И выругался уже в голос. Одежда пропала. И рубашка с брюками, и обувь, и проклятая мантия. Все!

Пока я как дурак плескался в озере, кто-то утащил мои вещи!

Я снова выругался, не понимая, что теперь делать. И услышал из-за дикого шиповника тихий смешок. Словно кто-то зажимал себе рот, чтобы не расхохотаться на весь лес!

Не собираясь церемониться с наглым воришкой, я ломанулся через кусты.

– А ну стоять, гаденыш!

Мелькнули каштановые кудри, блеснули глаза, и на берег выскочила… Катерина! Я моргнул, уставившись на девушку. Да какого… И вспомнил, что на мне нет ни клочка ткани! Едва не зарычав, дернул лист лопуха и прикрыл им самое важное. И зубами заскрипел, понимая, насколько глупо теперь выгляжу. Как можно кого-то соблазнить, прикрываясь лопухом?

– А ругаться нехорошо, господин учитель! – звонко произнесла негодяйка. – Вы же наставник, а такие слова. Стыдно должно быть! А вид, вид какой! У нас тут не принято разгуливать голышом, знаете ли, господин наставник!

Я снова выругался. Но на этот раз – про себя. На миг показалось, что Катерина говорит серьезно, но тут же девушка сама и развеяла это обманчивое впечатление. Не выдержав, бестия откинула голову и звонко расхохоталась.

Не веря своим глазам, я уставился на ее смеющееся лицо. И эту заразу я собирался утешать? Слезы вытирать? Да она не пролила ни единой слезинки! Бесовка! Стащила одежду, а теперь насмехается! Веселится!

– Немедленно верни мои вещи! – пытаясь оставаться спокойным, приказал я.

– Какие вещи? – совершенно неправдоподобно удивилась девушка. Но тут же снова рассмеялась.

Синий взгляд прошелся по моему телу – сверху вниз. И снова вспомнились таинственные огни, заманивающие в топь…

Стало жарко.

– Ах, ваши вещи? Ой, кажется, они упали в озеро. Ветром сдуло!

– Ветром?

На полуденном зное не шевелился ни один лист.

– Ну да. У нас тут знаете какие ветра? Все сдувает. И одежду, и разных столичных учителей… все! Фью-ю-ю!

Девчонка демонстративно подула и развела руками. От злости у меня потемнело в глазах. Совершенно забыв свои намерения просить прощения и очаровывать, я отшвырнул лопух и бросился к насмешнице. Извиняться? Сейчас! Вот только поймаю заразу, возьму ивовый прут погибче и всыплю девчонке розог! Чтобы знала, как воровать вещи у тех самых столичных учителей. Даже если они вовсе не учителя!

Не ожидая от меня нападения, Катерина охнула и шарахнулась в сторону, когда я вмиг оказался рядом и дернул ее за рукав. От рывка ткань треснула, а девушка рыбкой выскользнула из моей хватки, отбежала, подпрыгнула, ухватилась за ветку ближайшего дерева, прокрутилась и взлетела, хватаясь за следующую ветку. Если бы не мое желание прибить воровку, я бы восхитился ее ловкостью.

Едва не рыча от злости, я полез следом. Вряд ли столь же грациозно, как Катерина Лепницкая, но вполне успешно, а главное – быстро. Я даже на время забыл, что боюсь высоты. Все прошлые страхи напрочь смело лишь одним горячим желанием – поймать воровку и задать ей хорошую трепку! Исключительно в воспитательных целях, конечно. Так что на дерево я залез мигом, чего наглая девица точно не ожидала! Потому что, когда я схватил девчонку за ногу, сверху долетел изумленный и испуганный вопль. Брыкнувшись, воровка сбросила легкую замшевую туфлю, и та стукнула меня по лбу. Я отшвырнул ее в сторону, подтянулся и оказался на той же ветке, что и девушка. Катерина больше не смеялась. Не улыбалась даже. Возможно, она была шокирована. Наверное, не каждый день она видит голого и злого мужика, карабкающегося за ней на дерево. Ну что ж, сама виновата.

– Уже не так смешно? – поинтересовался я, подбираясь ближе. За ветку пришлось держаться руками и ногами, подобно загадочному зверю – ленивцу. Катерина таращила синие глазищи и молчала, медленно отползая все дальше. Ветка затрещала. Еще немного – и обломится… – Немедленно говори, куда дела мои вещи! Ну?!

Девушка мотнула головой и снова отползла. Я скрипнул зубами. Куда эта ненормальная двигается? Она же не белка, чтобы прыгать по самому краю веток! Темная озерная вода внизу плескалась мелкой волной. Но я смотрел лишь в лицо воровки.

– Отвечай!

– А то что?! – звонко сказала Катерина.

– Выпорю, вот что!

– Сначала поймайте, господин учитель! – выдохнула она, сделала еще шаг – на самый край уже пригибающейся ветки и… изогнувшись, прыгнула в озеро. Вода разошлась кругами, без всплеска принимая тонкое тело.

И не выпуская обратно.

Страх вдруг сдавил мне горло. Почему она не выплывает?

Я прополз по ветке, трещавшей под моим весом, и тоже прыгнул вниз. Темная глубина снова спеленала, утягивая ко дну. Где же девчонка? Где?

И вдруг я ее увидел – совсем, совсем близко. Она висела в темной озерной глубине. Длинные кудри разметались вокруг головы, и мне вдруг показалось, что никакие они не каштановые. Синие. Синие-синие, как и глаза этой дикарки. Девчонка открыла рот, шевельнулись пухлые губы. И совершенно понятно даже под водой произнесли:

– Убирайтесь отсюда!

Миг – и Катерина уплыла. В воде она чувствовала себя так же вольготно, как и на ветках дерева. Зря я за нее переживал, идиот.

Когда я выбрался на берег, девушки там уже не было. И моей одежды тоже, воровка и не подумала ее вернуть.

Так что мне предстояло решить, как теперь пробраться в свою комнату и не распугать голым задом всех местных жителей.

Начало моей преподавательской деятельности оказалось на редкость провальным.

– Отвратительный гадкий мужлан! Страшное чудовище! – поведала я своему собеседнику. Тот глянул неодобрительно и продолжил свое важное занятие – разыскивать в илистом дне мелких лягушек и червяков. Ну а что еще делать еноту? Уж точно не утешать незваную гостью, притащившуюся на его полянку.

Я сбросила на землю ворованные вещи. Подумала. По правде, я бы с удовольствием растянулась прямо на чуть влажной траве, но из вредности решила подстелить преподавательскую мантию. Серая ткань неприятно царапала кожу, и на миг я даже посочувствовала учителю, вынужденному в ней ходить.

Но лишь на миг. Сочувствовать этому чужаку? Да чтоб он провалился в барсучью нору!

– Гадкий и отвратительный! – повторила я, но на этот раз енот даже не посмотрел в мою сторону. – Да я чуть не поседела, когда он полез на дерево! Нет, ну какой нормальный наставник полезет на дерево? Да еще и голышом? А этот – полез! Я думала, грохнусь с ветки, когда увидела. Мог бы как порядочный человек спрятаться в кустах и оттуда читать мне нотации. Так нет же… И вообще… странный он, этот учитель. Не похож на учителя. Странный и страшный! Глаза, словно горящие головешки, так и зыркает ими!

Енот зарылся лапами в ил. Содержимое озерного дна интересовало его куда больше моих причитаний.

Я сжала кулаки, снова переживая произошедшее. Поежилась. Темно-зелёные, как мох, глаза пришлого учителя виделись будто наяву. А еще – широкие плечи, сильные руки, четко выраженный рельеф мышц живота и крепкие длинные ноги. И лопух где-то посередине.

Не выдержав, я рассмеялась, пытаясь не хохотать на весь лес. Однако к веселью явно примешивалось какое-то иное чувство. Может, смущение? Хотя с чего бы мне смущаться? Голых мужчин я уже видела. Вот хотя бы дядьку Степана. Он как-то перебрал браги и носился голышом по двору, пугая кур и служанок.

Или Федьку, сына кухарки. Правда, ему тогда едва исполнилось семнадцать, и за мое любопытство матушка-настоятельница едва не оторвала мне уши.

Но мужчин без одежды я видела и даже выгодно продавала тайные сведения другим ученицам. А что? Мне нужны были монеты для покупки нового ножа, старый по моей глупости утонул в озере. А кухонные ножи совершенно не подходят для охоты, да и стыдно порядочному лесничему таскаться с поварским тесаком! А я лесничий и есть, Хизер говорила, что – лучший из всех на ее веку…

Вспомнив Хизер, я привычно сглотнула ком в горле. Но тут же встряхнулась. Она не хотела, чтобы я огорчалась. И я не буду.

Так что мне нужен был нож, а глупым девчонкам – детальное описание мужского устройства. Вот и пришлось подкараулить Федьку во время купания и все хорошенько рассмотреть. Правда, сам парень, заметив меня, покраснел как девица, и пока я деловито изучала особенности его организма, бормотал что-то о моих глазах и губах, а потом попытался меня поцеловать! Я вытерпела и это испытание, решив, что будет неплохо изучить мужскую особь и на ощупь. Чтобы, так сказать, предоставить ученицам полный отчет. Ну и стрясти с них побольше монет, все-таки хороший нож не отдают за бесценок! Жаль, что в момент изучения в комнату ворвалась Добрава и начала голосить на весь пансионат…

Я потрогала уши и поморщилась. Вот стоит вспомнить – и горят, как в тот день, когда все это случилось. Ох и досталось же мне тогда… Заперли почти на месяц.

А Федьку и вовсе сослали из пансионата, а ведь он и так был единственным молодым мужчиной в «Золотом Лугу». Зато мои тайные знания сразу выросли в цене! И нож я тогда все-таки купила. Отличный нож из белой стали, который привезли на осеннюю ярмарку заезжие торговцы.

Так что голого мужчину я видела и даже… ощущала в непосредственной близости!

Правда, было это давно. И объекты для изучения попались не лучшие… Дядьке Степану на тот момент стукнуло лет восемьдесят, смотреть на него совершенно не хотелось. Его тело покрывали седые-седые волосы, словно шерсть старого волка. А Федька без одежды оказался тощим, с длинными руками-ногами и светлым пушком ниже живота. Совершенно не страшным и даже каким-то трогательным. Словно цыпленок в загоне с курочками!

Назвать трогательным злого Дмитрия Волковского было совершенно невозможно. От одного лишь воспоминания мне становилось не по себе! Он был… яростным. Сильным. Слишком сильным для учителя. Быстрым. И… пугающим? Пожалуй. Даже от его имени внутри становилось темно. И хотелось оглянуться через плечо, чтобы убедиться, что новый наставник не крадется из-за деревьев.

Я и обернулась. На всякий случай. Хотя и знала, что тихо пробраться на огороженную терновником полянку совершенно невозможно!

Задумавшись, я сунула в рот сочную травинку, сжала зубами. Увидь это матушка-настоятельница или Ядвига – не избежать мне очередного наказания. Но к счастью, здесь только я и енот!

Последний зарылся в траву почти целиком, показав мне мокрый полосатый хвост.

Я бы тоже хотела куда-нибудь зарыться и ни о чем не думать. Особенно о новом преподавателе истории.

– Будет же теперь в кошмарных снах сниться! – поворчала я, доставая привязанный к ноге нож. Подбросила его и ловко поймала за лезвие. И передернула плечами, вспомнив, как Волковский полез за мной на дерево. Жуть какая! Да когда за мной медведь гнался, я и то не испугалась. А тут подумаешь – человек… Всего лишь человек. Ни когтей, ни клыков. Еще и эти, как их… моральные принципы! У всех учителей, которых я знала, они были. Такие огромные и тяжелые моральные принципы и всяческие глупые правила, которые сильно мешают и осложняют жизнь. Мне тоже с раннего детства пытались их внушить, но я оказалась плохо восприимчивой ко всяким глупостям. Слабый разум – он такой. Морале-невосприимчивый. Аморальный, одним словом. Мой оказался не способен уразуметь ценное множество этих правил. Вот например – нельзя жевать травинки. Почему? Потому что нельзя. Нельзя валяться на берегу озера. В одежде и тем более – без нее. Нельзя носиться по лесу и с визгом нырять в воду.

Нельзя любить ножи и мастерить самострелы. Нельзя прыгать по веткам дерева и скакать по крышам. Нельзя носить штаны вместо платья. Нельзя болтать с енотами. Нельзя иметь хороший аппетит и петрушке предпочитать мясо с кровью. Нельзя хохотать. Нельзя ругаться. Нельзя колотить других учениц, даже если они достали своими насмешками! Нельзя, нельзя, нельзя!

Я расстроенно почесала макушку, в которой застряли листья.

Кстати, чесаться тоже нельзя. Даже если тебя покусала стая слепней! Надо терпеть!

Стоило подумать о слепнях и зачесалось все тело. Их я терпеть не могу. Даже сильнее, чем кошек.

А самое главное – нельзя глазеть на мужчин. Нельзя с ними разговаривать. И тем более – приближаться. Как я приблизилась к прежнему наставнику, господину Морозову…

Спине и плечам стало холодно, и я обхватила себя руками.

А еще нельзя говорить об отношениях мужчины и женщины, это и вовсе – ужасное, жуткое табу! А если на крыше сарая, что как раз напротив ученической, облезлый кот делает свое грязное дело с местной кошкой, надо отвернуться и прочесть молитву. Два раза!

Но я, к счастью, оказалась слабоумной. Так что все эти «нельзя» просто не уживались в моем бедном разуме!

И что-то подсказывает, что пришлый учитель тоже не слишком отягощён всеми этими моральными устоями. Вон как рванул ко мне… А ведь едва не поймал! А если бы поймал?

Я поежилась и выплюнула пережеванную травинку. Енот наконец выловил со дна вожделенную добычу и убежал. Я помотала головой, пытаясь выкинуть из нее образ злого мужика. Эти его плечи, руки, живот… Шрам на ноге. И глаза – темно-зеленые. И капли воды на теле!

Бр-р-р. Просто кошмар!

От воспоминаний снова стало не по себе, кожа покрылась мурашками.

А главное – что делать дальше?

– Убирайтесь из моего леса, господин учитель! – пробормотала я, вгоняя нож в землю. – Убирайтесь! Иначе…

Что иначе – я говорить не стала. Хотя рядом никого, некоторые вещи ни стоит произносить вслух.

Лишь еще раз с силой проткнула мягкий влажноватый дерн.

Мое желание остаться на озере до ночи сбылось – к моей же досаде. Но я так и не придумал, как пробраться в свою комнату при свете дня. Я плохо знал местность и пансионат, и от мысли, что придется в таком виде прогуляться по его коридору и как-то объясниться с княгиней, которая по закону подлости обязательно повстречается на пути, хотелось найти синеглазую воровку и все-таки всыпать розог. Но как она верно заметила – сначала поймайте, господин учитель!

Надеясь, что юная воспитанница женского пансионата не может оказаться настолько аморальной, я облазил в поисках одежды все ближайшие кусты. И ничего не нашел. Хоть бы проклятую мантию оставила, зараза!

Девица, сумевшая обвести меня вокруг пальца, а потом сбежать, вызывала такую злость, что я едва не клацал зубами. Правда, к злости примешивалось что-то вроде… восхищения? Такая дерзость заслуживает как минимум уважения. А грациозность, с которой девчонка скакала по веткам? Удивительная ловкость!

К слову, о зубах. Довольно быстро мне захотелось есть. Да и пить тоже, глотать озерную водицу я не решился.

Но приходилось сидеть на берегу и ждать хотя бы сумерек. И это не добавляло ситуации веселья. Интересно, как я буду объясняться с настоятельницей? Даже если удастся под покровом ночи вернуться и одеться? Печорская наверняка заметит исчезновение нового преподавателя. Вот же…

Ситуация казалась абсурдной. И нерешаемой. Я бы плюнул да вернулся в пансионат даже в таком виде, но в данных обстоятельствах это совершенно невозможно. Учитель истории Дмитрий Волковский не может явиться голым! Потому что если меня кто-то увидит, я тут же поеду прочь от «Золотого Луга». А этого я себе позволить не могу. При всем моем желании.

Вот же гадина синеглазая! Чтоб ей провалиться!

Через пару часов и еще один заплыв в холодной воде я не выдержал и решил пройтись по лесу. Сидеть на берегу озера – пусть и живописного – мне порядком надоело. Поэтому я двинулся обратно к пансионату. Не по тропинке, а рядом, чутко прислушиваясь к звукам леса. Но голосов слышно не было, лишь птичьи трели да шуршание мелких зверьков в траве. Так что до конюшни я дошел без приключений. Возле денника с дремлющими лошадками возился конюх. А на крючке висели грязные полотняные штаны и такая же замусоленная рубаха.

Я прищурился, глядя на них. Надевать задубевшую от чужого пота и навоза одежду совершенно не хотелось. Но выбора у меня не было.

Когда конюх, насвистывая, скрылся за дверью конюшни, я рванул к ее стене и торопливо натянул грязные штаны. В нос ударил отвратительный запах. Пытаясь не дышать, накинул рубашку.

– Прибью, когда найду эту мерзавку, – пробормотал я.

– А что это вы делаете?

От женского голоса за спиной я едва не озверел. Ну почему все так не вовремя?

Возле ограды стояла красивая молодая женщина в зеленом платье, медовые кудри прикрывала изящная соломенная шляпка, тень которой слегка прятала лицо, но не могла скрыть его привлекательности. В свето-карих глазах блестело любопытство и что-то еще. Насмешка?

– Вот уж не думала, возвращаясь с прогулки, застать столь занятное зрелище. – И правда, насмехается. – Что-то на деда Кузьму вы не похожи. Хотя и облачились в его одежду.

Я от досады едва не брякнул что-то неприличное. Надо как-то завязывать с дурной привычкой, хотя как тут завяжешь! И почему бы этой любознательной красотке просто не пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметила? Кажется, благовоспитанные женщины поступают именно так.

– Прошу простить за отвратительное зрелище, которому, возможно, вы стали свидетельницей, – постарался я улыбнуться как можно доброжелательнее. – Вовсе не желал стать причиной вашего волнения. Увы, попал в затруднительную ситуацию, мою одежду украли, когда я решил окунуться в озеро.

– Какое ужасное преступление! – в ее голосе не было ни капли сожаления, только веселье.

– Увы. Мне пришлось позаимствовать одежду конюха. Временно.

– И кто же вы, жертва нашего провинциального разбоя?

Я изобразил поклон.

– Дмитрий Александрович Волковский. Новый учитель истории. К вашим услугам.

Изо рта молодой женщины вырвался странный звук, то ли смешок, то ли испуганный возглас. Некоторое время она молчала, потом опомнилась.

– Елена Анатольевна Мещерская. Я преподаю домоводство.

Я пробормотал что-то о радости знакомства и замолчал. По всем правилам приличия Елене самое время извиниться и уйти, чтобы не делать ситуацию еще более неловкой. Но молодая учительница, кажется, об этом забыла. Она так и стояла у изгороди, пожирая меня глазами. Весьма… нескромно.

Где-то в денниках заржали лошади и раздался голос конюха.

Мещерская скривилась недовольно и словно опомнилась.

– Что ж… поздравляю с приездом. Похоже, в нашей глуши теперь станет хоть немного интереснее! Еще увидимся, Дмитрий… Александрович.

От меня не укралась пауза, которую она сделала перед отчеством. И очередная насмешка в голосе.

Занятная сударыня.

Взметнув зеленую юбку, Елена развернулась и быстро пошла прочь. Я проводил ее хмурым взглядом, гадая, как быстро учительница разболтает обо мне на всю округу?

Из нутра конюшни по-прежнему доносилось бодрое насвистывание, и я решил убраться отсюда, пока конюх не вернулся. Или пока не пожаловали новые гости. Не тайная тропа, а проходной двор какой-то!

Шел быстро. Пару раз мимо пробегал кто-то из прислуги, но, наткнувшись на мой взгляд, молча и быстро проходил мимо, так что в свою комнату я попал без новых приключений. На ходу сорвал с себя воняющие тряпки, достал чистую одежду и отправился отмываться. Что-то с водными процедурами у меня сегодня явный перебор!

Избавившись от запаха навоза и одевшись, я завернул в зеленую гостиную, которая исполняла и роль столовой для преподавателей. На небольшом диване умостились пожилые супруги. Их я опознал сразу – Давыдовы, обучающие арифметике и мироведению. Модест Генрихович – мужчина крупный и крепкий, седые бакенбарды и вислые усы делали его похожим на бульдога, нацепившего широкую полотняную рубаху, такие же штаны и шляпу-канотье. Его супруга Глафира Ивановна рядом с могучим мужем казалась сухой и маленькой птичкой, комкающей в тонких лапках батистовый платочек. Возле окна застыла молодая женщина, в которой я с досадой опознал Мещерскую. Интересно, она уже успела рассказать об оплошности нового учителя?

Я обвел взглядом преподавателей, но не увидел на лицах сдерживаемого смеха. А потом Елена обернулась и подмигнула, пока остальные не видели. Словно бы говоря: я знаю ваш секрет, но никому не скажу!

После положенного представления и обмена любезностями я присел к столу. Прислужница Марфа с улыбкой поставила передо мной огромную тарелку холодного щавелевого супа, положила ломоть хлеба.

– Ах, ешьте, господин Волковский, не смотрите на нас, – махнула рукой Глафира, прикладывая к глазам платочек. – Мы так расстроились из-за нашего дорогого Гектора, что совершенно потеряли аппетит. Совершенно!

– А что случилось?

– Гектор у нас служит лекарем, – пробасил Модест Генрихович. – Занемог, бедняга. С утра нездоровится. И что это за лекарь такой, который даже себя вылечить не может?

Глафира возмущенно замахала руками, но ее супруг лишь осуждающе поджал губы. Мещерская от высказываний воздержалась, присев в бархатное кресло. Она лениво обмахивалась веером и казалась безучастной.

Некоторое время Давыдовы вяло обсуждали произошедшее с Гектором Францем и поглядывали на меня. Очевидно, скучная тема нездоровья лекаря им была не так интересна, как возможность расспросить нового преподавателя, но правила приличия не позволяли отвлекать обедающего человека. Так что я ел и слушал. Кухарка в «Золотом Лугу» оказалась отменной, – попробовав пироги с капустой и грибами, я даже на миг понял несчастного обжору Еропкина.

– А что вы, господин Волковский? Надолго к нам? Я слышал, из самого Петербурга? – наконец не сдержался Модест.

Я пожал плечами.

– Ну конечно, ненадолго, – как-то слишком резко вдруг оборвала Мещерская. – Вы же понимаете, что столичным преподавателям тут не место. Отбываете наказание, господин Волковский? Вы чем-то не угодили высокому обществу? Признайтесь?

Она широко улыбнулась. Логика в словах учительницы была. Обычно в такую глухомань ссылали опальных господ. Подобное назначение вряд ли могло хоть кого-то обрадовать.

Что ж, пусть так и думают, мне же лучше.

– Вы чрезвычайно догадливы, Елена Анатольевна.

– Елена. Мы здесь общаемся по-простому, по-свойски даже. Все свои. Имена, они знаете ли… сближают. – Мещерская проказливо улыбнулась, и в ее словах мне почудился двойной смысл.

Однако Глафира лишь закивала, подтверждая.

– Да-да, Дмитрий, мы здесь все свои. Даже наша дражайшая Лизавета просит звать ее по имени. А она ведь княгиня, вы знали? Древний род, титул дарован еще царем Михаилом Бесоборцем. И то, и то…

– Ах, дорогая, ну о чем ты говоришь! – поморщился ее супруг. – Неужто столичного гостя удивят титулы. Я слышал, Дмитрий Александрович и своим может похвастаться. Но полно. – Модест добродушно усмехнулся и завернул кончик уса, рассматривая меня. – Я слышал, у вас, Дмитрий, случилась неприятность на первом же уроке? С Катериной.

Я сделал глоток кисловатого морса. Однако быстро здесь разносятся слухи!

– Меня не предупредили об особенностях этой ученицы. Признаться, ситуация вышла неловкая.

И это они еще не знают о ее продолжении…

Супруги Давыдовы многозначительно переглянулись.

– Досадное упущение. Лепницкая всегда была сложной ученицей. С детства. Вам лучше держаться от нее подальше.

Я поднял брови на это предупреждение. Преподаватели снова переглянулись.

– Учителю держаться подальше от ученицы? – переспросил я с деланным недоумением. – Знаете, я как-то иначе представлял процесс обучения.

– Не поймите нас превратно… – Глафира снова приложила платочек к глазам. Хотя кого она пыталась обмануть? Батист был совершенно сухой. – Мы все желаем девочке добра. Мы пытались учить Катюшу. Прививали ей хорошие манеры, делали все, что в наших силах. Но…

– Ах, дорогая, скажи прямо! – не выдержал ее супруг. – Катерина не только дурная ученица. Она может быть по-настоящему опасной! Мы все это знаем. Лишь Хизер могла повлиять на эту девочку, да и то… А наша драгоценная Лизавета Андреевна считает дни до того момента, как Катерина покинет пансионат! Она так мне и сказала: «Когда же это закончится, и Катя наконец освободится»! Так и сказала!

– Освободится? – уточнил я, и учитель арифметики заморгал, вторя супруге.

– Освободит нас! Да-да. Так она и сказала, драгоценная Елизавета! Когда Катерина освободит нас! От своего удручающего присутствия, разумеется.

– Разумеется, – задумчиво повторил я.

Нет, мне совершенно не нравится вся эта история. Зачем я здесь? Соблазнить никому не нужную сироту? Что за абсурд? Условия сделки снова вызвали дурные предчувствия и порцию злости пополам с недоумением. Я без конца задавался вопросами о том, кому и почему понадобилось это странное дельце, но ответов так и не находил. А чем больше думал, тем более странным казалась вся ситуация.

– Вы сказали, что девушка опасна.

– К сожалению. Наш дорогой Виктор… Виктор Морозов, ах… Он мертв. И его смерть…

– У вас нет доказательств, господа! – быстро проговорила Мещерская.

– Ах, бросьте! Мы же все знаем, кто виноват, – поджала губы Глафира.

– В чем?

Разговор становился все более занятным. А быстрые взгляды наставников все более многозначительными.

– Во всем, – протянула Глафира, терзая свой несчастный платочек. – У нас тут случается. Разное.

Хлопнула створка – и в комнату зимним вихрем влетела княгиня. И тут же все куда-то засобирались, вспомнив, что их ждут невероятно важные дела. У меня дел не было, и я остался допивать морс.

– Господин Волковский! – Хозяйка пансионата недовольно нахмурилась. – Где вы были? Я послала за вами Антипа, но он не нашел вас в комнате!

– Извините, я не знал, что обязан оставаться в ней, – вежливо проговорил я.

Елизавета нисколько не смутилась.

– Не обязаны, но… Хм. Сообщайте Антипке о том, куда направляетесь. Или Добраве. У нас тут места глухие, не хотелось бы вас потом… спасать.

– Спасать?

– В лесу полно диких зверей, – с достоинством произнесла настоятельница, демонстративно повернулась ко мне спиной и заговорила с Еленой.

Я допил морс, размышляя. В отличие от других учителей, княгиня не спросила меня о Катерине.

И почему же настоятельница не предупредила нового историка о странной ученице? И о том, что она не ладит с книгами?

Да уж. Чем дальше, тем занятнее становится этот пансионат и все его обитатели. А еще надо незаметно вернуть конюху его ароматную одежду. И придумать, что делать дальше.

Проигрыш в бою не означает проигрыш в войне.

По правде, идти утром на урок было слегка страшновато. Конечно, новый учитель уже нажаловался настоятельнице. Все так делали. Первым делом бежали к Елизавете и требовали моей казни, желательно, мучительной!

К чести настоятельницы, в пансионате запрещены физические наказания – за редким исключением. Но по мне, так лучше подставить спину под ивовый прут, чем месяц сидеть взаперти, пытаясь вышить дурацкий узор, а именно такую повинность я обычно отбываю за свои проделки! И от одной мысли о ненавистных пяльцах и скользких, вечно путающихся шелковых нитках я уже готова завыть. О чем, несомненно, прекрасно знает старшая настоятельница. Худшего наказания для меня и придумать сложно.

Но выбора у меня все равно не было. Дмитрий Волковский должен убраться. Надеюсь, он уже на пути в столицу!

Вот интересно, как учитель добрался до своей комнаты? Вчера, возвращаясь в пансионат, я ожидала скандал, но к моему удивлению, в здании царила тишина. Наверное, Елизавета решила отправить учителя домой по-тихому.

А в том, что непременно отправит, я даже не сомневалась. Добрава собственными ушами слышала слова княгини. Мол, дает пришлому испытательный срок, и если он что-то сделает не так… А прогулка с голым задом под окнами учениц – это самое что ни на есть «не так»!

Так что меня, конечно, посадят под замок и накажут, зато учитель уедет!

Я тихонько вздохнула.

Эх, то-то трепку мне зададут… На радость этой противной Лидии и ее подпевале Пелагее! Эти двое спят и видят, как меня поджаривают на костре, словно средневековую ведьму. Вот бы они обрадовались! Небось, самолично сложили бы хворост, чтобы горел ярче и жарче!

Жабы болотные! Подумаешь, обрезала им как-то космы, так поделом. Не надо было обзывать меня ведьминым подкидышем. Не подкидыш я, у меня ведь есть Хизер! Ну то есть была…

И я не единственная сирота в этом пансионате, есть же еще Евдокия и Настя. Их тоже обучают под патронажем государства. Из «милости» – как говорят злые языки. Вот только Настя и Евдокия – скромные и незаметные, а еще примерные и почтительные ученицы. Не то что я…

А вот остальные девушки имеют семью и родственников. Из всех учениц самые зажиточные и родовитые у нас Лидия и Пелагея, их отцы – бывшие купцы, получили титулы баронов. Жерябкины владеют землями и торговыми лавками в ближайшем городке Йеск, продают крашеные ткани и плетеные ковры. Семье ее закадычной подружки Пелагеи принадлежат ремесленные мастерские. Некоторые девушки обучаются в пансионате за счет заемов, другим родители сумели собрать денег на оплату наших скромных знаний. Неудивительно, что тех, кто был взят «из милости», не слишком-то любят. Многие даже считают это несправедливым, как это так – они платят, а нас просто так кормят!

Вот только гадости делают только мне, остальные успешно избежали подобного счастья. Они умели быть незаметными, а я – нет.

Я снова тихонько вздохнула, зорко следя за врагами. Лидия, проходя мимо, презрительно фыркнула, Пелагея покрутила пальцем у виска. Я сделала вид, что ничего этого не заметила. Сегодня меня не волновали их глупые насмешки.

– Кого я вижу! Девочки, вы только посмотрите! Дикарка почтила нас своим присутствием! В твоем любимом лесу закончились грязные норы?

Жерябкина растянула губы в насмешливой улыбке. Мне захотелось хорошенько двинуть ей в нос, чтобы прекратила корчить из себя царицу! По правде, действительно родовитых и благородных девиц в нашем пансионате почти и не было, даром что это слово выбито на табличке у ворот. Но кто из благородных захочет обучаться у демонов на рогах? Вот и учили здесь обычных девчонок, дочерей купцов, мещан и ремесленников.

«Учитесь хорошо и перед вами откроется дверь в прекрасный мир. А лучшие ученицы смогут увидеть высший свет нашей империи! Сливки общества!» – вещали наставники. Я на это лишь зевала, сдались мне эти сливки!

Задрав нос повыше, прошла к своему месту и села.

Кто-то захихикал, кажется, Лидия.

Но я решила не обращать внимания на насмешки.

Заняв свое место у окна, я сделала вид, что временно лишилась слуха. За годы в пансионате я отлично освоила этот трюк. А что делать, если за потасовку и драку виноватой снова окажусь именно я? Хотя после моей выходки с украденной одеждой, меня все равно накажут и запрут. Так, может, двинуть Лидии в нос, раз уж мне все равно светят пяльцы и вышивка?

Правда, сегодня даже заклятые врагини насмешничали без огонька, было видно, что их мысли заняты чем-то иным. Хотя точнее – кем-то.

Конечно же, новым преподавателем! Будь он неладен!

Со вчерашнего дня наш пансионат напоминает потревоженный пчелиный улей. Ученицы гудят и жужжат, все разговоры только о новом учителе. Какой он невероятный. Да меня уже тошнит от одного имени – Дмитрий Александрович Волковский! Даже на урок девчонки явились загодя, даром что он первый! Раньше в этот час девушки зевали и терли сонные глаза, а сейчас?

Я с отвращением осмотрела ученическую. Наглаженные платья, красиво уложенные косы и румянец на щеках. Щипали они себя, что ли?

Фыркнув, я отвернулась к окну. Там шумел лес. И я с удовольствием променяла бы всю эту глупую науку на прогулку под соснами. Ну в самом деле, кому интересны прошлые века и правление давно почивших царей? Где мы, а где те цари? Да от нашей глуши до столицы много дней пути, никто из нас никогда ее не увидит. Так зачем тратить время на то, чтобы запомнить годы ее основания? Кому это вообще интересно?

Думаю, помимо Ани, которая всегда была повернутой на учении, никому. В этой комнате знаний всех интересовала не история, а лишь ее преподаватель! Девчонки всю ночь шептались, я и сейчас слышу это дурацкое: «Какой он краси-и-ивый!» И что там красивого, спрашивается? Лицо бледное, глаза как мхи, нос… ровный. «Греческий профиль. Порода!» – с придыханием постановила ночью Софья.

Фу!

Вот будет для девчонок сюрприз, когда учитель не явится.

В углу ученической уже расположилась Добрава. Сегодня смотрительница решила не терять время даром и, вытащив спицы с мотком пряжи, принялась вывязывать длинный полосатый носок.

Я оглянулась на закрытую дверь и поежилась. С минуты на минуту в нее влетит разъярённая настоятельница и прикажет пройти в ее кабинет. Надеюсь, ради моей словесной порки не станут собирать всех учителей, обойдется одной Елизаветой. Хотя это вряд ли. Кто ж упустит случай припомнить худшей ученице все обиды?

Я повздыхала. Да уж, влетит мне… вот бы сбежать в лес. Выпрыгнуть из окна, пронестись вихрем, на ходу скидывая тесные башмаки, расплетая тугие косы и расстёгивая пуговицы душащего платья. Промчаться босиком, перепрыгивая через мхи и коряги, тронуть мимолетно кору векового дуба, скатиться по влажной траве в овраг и упасть прямо в кучерявый белый клевер… А там уже – фьююю и в самую чащу леса – ищи меня потом! Всего-то и надо – распахнуть пыльную створку и сбежать.

Увы, поздно.

Дверь хлопнула, и я подпрыгнула. Но к моему изумлению, в классе появилась не разъярённая настоятельница, а тот самый учитель, который, по моим прикидкам, уже должен быть на полдороге к столице! Да как же так?

Коротко поздоровавшись, Дмитрий Волковский обернулся к нам. Мрачный взгляд на миг задержался на моем лице, и против воли я ощутила желание спрятаться под партой. Но лишь встала ровнее, напустив на себя самый безразличный вид.

– Садитесь. – Учитель положил на стол учебник, но раскрывать его не стал. Оперся бедром о край стола, обвел взглядом женские лица. И снова остановился на мне.

Я скрипнула зубами. Все ясно. Значит, ругать меня будут при всех ученицах. То-то Лидия обрадуется!

Сжала кулаки, не позволяя себе опускать взгляд. И чего тянет? Темные глаза учителя, кажется, решили прожечь во мне две дыры!

– Для начала я хочу извиниться, – в повисшей тишине негромкий голос господина Волковского казался бархатным. – Извиниться за обиду, нечаянно нанесенную одной из учениц. Конечно, я говорю о Катерине Лепницкой.

Я моргнула. Может, с утра перебрала ягодного морса и мне мерещится? Так вроде не пила я сегодня морс…

Тогда это шутка?

Что здесь вообще происходит?

Но учитель выглядел совершенно серьезным. Словно он действительно извинялся! Передо мной! После всего!

– Катерина, мне очень жаль, что наше знакомство началось с досадного недоразумения. Меня не предупредили о твоих особенностях. И о твоем необычном и… столь живом характере. Боюсь, я повел себя неправильно и нанес тебе нечаянное оскорбление. Прошу меня простить.

Я снова моргнула. И с трудом удержалась от желания тщательно протереть глаза. И уши заодно. Столичный преподаватель действительно просит у меня прощения? А ведь он-то точно из благородных, говорят, даже какую-то академию закончил. И просит прощения у меня, безродной девчонки из дремучей тайги?

Не веря своим ушам, я обвела взглядом замершую ученическую. Аня таращила глаза, Лидия в изумлении открыла рот. Пелагея скривилась, и именно это почему-то убедило меня в правдивости происходящего.

Господь милосердный! Это правда!

Пока я приходила в себя, господин Волковский приблизился. Теперь нас разделяло не больше шага, и я могла рассмотреть тонкий шрам на его левой щеке. И родинку на правой. Темно-зеленые глаза смотрели проникновенно, но в их глубине мне чудилась насмешка. Или это из-за легкой улыбки, таящейся на губах мужчины?

– Ты меня простишь? Обещаю, что постараюсь загладить свою вину. Ты позволишь?

Он протянул мне руку. Я уставилась на нее, как на ядовитую змею.

Но бесов учитель лишь чарующе улыбнулся и с места не двинулся!

И мне ничего не оставалось, кроме как вложить свою руку в его ладонь. Наши руки выглядели так странно. Его – аристократично-бледная, с длинными, сильными пальцами и синими жилками у запястья. Моя – непозволительно загорелая, такая узкая по сравнению…

Какое… несоответствие.

Я дернулась, желая выдернуть руку, но учитель не позволил. Сжал ладонь.

– Я вас прощаю! – рявкнула я.

Что б вам провалиться вместе с моим прощением!

– Благодарю.

И тут я снова едва не рухнула, потому что господин Волковский приложил мою ладонь к своим губам. Словно я великая княжна!

Теплое и сухое прикосновение губ к коже. Мужских губ к моей коже.

Кто-то из девчонок восторженно охнул. Добрава приложила к глазам платочек, а потом в него же шумно высморкалась.

Я выдернула ладонь, спрятала ее за спину и разозлилась на свою глупую реакцию. Но учитель уже шел обратно к своему столу. Я же упала на стул и принялась ожесточенно тереть ладонь о платье, пытаясь избавиться от ощущения чужого прикосновения. Хотя сам господин Волковский, казалось, уже потерял ко мне интерес и даже не смотрел в мою сторону.

– Сегодня у нас будет необычный урок. Мы не станем изучать правителей или обсуждать их завоевания. Сегодня мы поговорим о той местности, в которой находимся. О тайге.

Ученицы переглянулись.

– Но здесь нет ничего интересного, господин учитель, – робко проговорила Аня. – На многие версты здесь лишь лес, топи и озера. Крупные города остались западнее, в Тобольске вот и мануфактуры есть, и железная дорога… а у нас только бесконечные деревья!

– И легенды, – улыбнулся Волковский, и я увидела, как вспыхнули у Ани щеки. – Разве легенды тайги не заслуживают внимания? Пожалуй, они куда интереснее мануфактур! А я всегда мечтал услышать эти истории о духах леса. Ну же, смелее. Неужели никто не расскажет?

Девушки снова переглянулись. Кто-то с недоумением, кто-то с опаской. У нас не принято говорить о духах. По крайней мере в открытую. Сказания о нечисти и иных ведают друг другу в ночной тиши, спрятавшись под одеялом, когда в камине уже едва тлеют угли, а в печной трубе завывает насмешник-ветер. Шепотом. Едва слышно. С опаской. Потому что духи леса могут и услышать…

Но желание понравиться новому учителю все-таки пересилило. И Настя несмело подняла руку и произнесла робко:

– Возле топей и заболоченных водоёмов в зарослях морошки живёт шишига. Она маленькая и горбатая, с холодной жабьей кожей. Для взрослых шишига не опасна, а вот детей может зачаровать, заманить в топь и там задушить. А через три оборота луны, утопленный ребенок выползет с илистого дна и станет новой шишигой.

Последние слова Настя проговорила шепотом, испуганно тараща карие глаза. Господин Волковский одобрительно кивнул, и робкая девушка залилась восторженным румянцем. Я презрительно скривилась. Нет, нельзя наших девиц в высший свет. Да они же все тайны выболтают, как только увидят красивого мужчину!

– А еще есть водяные девы озёрницы! – несмело подхватила обычно молчаливая Ульяна. – Они прячутся в озерах и утаскивают на дно, если подойти слишком близко. Хватают за ноги, обвивают лодыжки водорослями и тащат, тащат! Потому что на озерном дне им скучно, вот и развлекаются, ищут – кого бы завлечь. С мужчинами озерные девы долго играют, то выпустят на поверхность, то утянут, а когда… когда наиграются, закапывают в мягкий ил – на радость рыбешкам и ракам… Ну а девушки становятся их назваными сёстрами и в следующее полнолуние выходят на берег. Только никакие они уже не люди, а утопленницы! И кожа у них зеленая и пупырчатая, глаза белесые, а вместо волос – скользкая тина!

– Точно! – подскочила Евдокия. – Мой дед сам видел озёрниц, едва не пропал! Они морок напускают и поют так сладко, что человек сам спешит в озеро! Когда мне было шесть лет, лето выдалось жарким, озера иссыхали, так утопленницы в тот год совсем озверели, говорят, десяток человек утащили!

Девчонки испуганно ахнули и загомонили. Первые опасения исчезли, и теперь все с удовольствием припоминали истории.

Я подняла голову и наткнулась на взгляд учителя. И на миг класс исчез. Его заполнила вода – темная, озерная… и мы снова были в ней, я и он… Зависли в прохладной бесконечности, совсем рядом, совсем близко. Опасно близко. Глаза в глаза…

Зеленые глаза Дмитрия Волковского стали еще темнее, словно у него расширились зрачки. И почему-то я была уверена, что учитель тоже вспоминает озеро.

Я сжала под партой кулаки, прогоняя тревожащие видения. И неожиданно даже для себя подняла руку.

– Катерина?

– Я знаю про лесного пакостника, который ворует обувь. Стягивает с ноги, причем предпочитает замшевые туфли. Левые!

Девчонки недоуменно переглянулись, но я смотрела лишь на учителя. Он насмешливо заломил бровь. Нет, надо было все-таки двинуть ему на том озере. Палкой. Промеж глаз!

– Неужели? И как же выглядит этот пакостник?

– Чудовище! – с готовностью обозначила я. – Жуткое страшилище! Ноги столбами, грудь колесом, волосатый… местами! Один раз увидишь, забудешь как спать!

– Что ты говоришь! – Насмешки в глазах и губах учителя стало больше. Кажется, теперь он откровенно потешался! – Надеюсь, никогда его не встречу. Не хочу утратить сон из-за пропавших туфель. Ну или других вещей.

– А еще есть колодезная скверна, которая портит питьевую воду, если ее оскорбить! Она похожа на серое приведение, и становится видна, если кинуть в нее пучок жженой полыни! – обиженно завопила Лидия, пытаясь привлечь внимание к себе. – И таптун-оборотник! Это огромный медведь, только не бурый, а черный! Глаза у него горят, словно красные угли, а лапы такие огромные, что оставляют на земле дыры. По ночам оборотник рыщет в лесу, а с рассветом сбрасывает шкуру и идет к людям как ни в чем не бывало. Бабушка рассказывала, что оборотники жили среди людей годами, а никто и не знал. Даже как-то сказала, что наш дед не иначе как оборотник, вечно шляется непонятно где… Но это она со зла, конечно!

– А еще аука! Вы знаете о нем, господин Волковский? У ауки нет тела, только сморщенная старческая голова! Он висит на старых елях, цепляясь на ветви седыми косматыми волосами. Висит и кричит: ау, ау! Заманивает в самую чащу на радость хищниками. Человек думает, что ему отвечают другие люди, а то аука! Так и пропадает… А когда путника съедят волки, аука падает на игольчатый наст, подкатывается к телу и лакает свежую кровь… – Алеющая полевым маком Аня замахала руками.

Я отвернулась, не желая на это смотреть. Почему-то было стыдно, что даже умница Анюта пытается понравиться новому учителю. Я снова уставилась в окно. Небо над еловыми макушками потемнело. Насупилось. И сам лес окутался сизой дымкой – верный признак приближающегося ненастья.

– Упыри! – с подвыванием выдохнула Пелагея.

– Упыри – не духи, а нечисть! – Возразила Софья, но ее никто не слушал.

– … а у нас в подполе живет домовой… да честное слово!

–… няня сказала, что новорождённого малыша забрала мать леса… я ее видела в окне, жуткая такая, худая и высоченная, как столб горбатый… стоит на снегу босая, в накинутой волчьей шубе и держит моего мёртвого братика… Косы пегие до самой земли, а глазищи белые, страшилище…

– Да это бабка Авдотья была, а ты поверила, глупая!

– Да сама ты бабка! Говорю тебе, своими глазами видела!

Я смотрела в темнеющее окно. Предчувствие бури легкой тенью встало за спиной, легонько подуло в затылок. Я поежилась. И на миг очутилась в прошлом, там, где мне не больше семи лет и лес тоже замирает перед грозой… и голос Хизер: ступай осторожно, Кая. Вот так – шаг за шагом… Надо идти совершенно беззвучно, поверх травы. Не тревожа лес ни словом, ни мыслью… стань тишиной, Кая. Стань пустотой. Растворись в воздухе, слейся с лесом. Не тревожь покой лесных духов. Не тревожь колыбель из мха… иди тихо, Кая. Шаг за шагом…

Сосны за крышами на миг задвоились, поплыли. Я поморгала.

–… найти ее большая удача. Ее по-разному кличут, кто-то алконост, то навий зимородок. Говорят, в ее перьях живут все оттенки синего цвета, от нежно-голубого до грозового сумрака. И сама птица красоты невероятной. Но живет она в самой чаще, там, куда нет хода людям.

– А еще есть тот, кто спит в Кургане, – сказал кто-то, и внезапно все замолчали.

В тяжелой наступившей тишине стал слышен вой непогоды. Поднявшийся ветер ударил в раскрытую оконную створку, и я ощутила, как холодок коснулся плеч. Уже не предчувствие бури, уже она сама.

– Только о нем нельзя говорить, – шепотом произнесла Софья, и остальные кивнули. Раскрасневшиеся лица вмиг стали серьезными.

– И почему же о нем нельзя? – с улыбкой спросил учитель.

Вот глупый…

– Потому что нет в тайге слов, которые ОН не слышит. Не надо звать того, кто спит, – едва слышно пробормотала Лидия.

– Он? – Учитель смотрел с недоумением, но больше никто отвечать не стал. Все-таки некоторые вещи вслух лучше не произносить.

– Ой, расшалились девоньки, – сказала Добрава, обводя взглядом класс. – Сказки все это!

Смотрительница снова взяла свой носок, спицы стучали мерно и завораживающе. Девушки дружно вздохнули.

– И правда, всего лишь старые сказки! – переведя дыхание, сказала Лидия. – А вы верите во все эти истории, господин Волковский?

– В того, кто спит в Кургане? – с той же улыбкой произнес он, и Добрава тихо ахнула. – И кто же там…?

Но договорить учитель не успел. Ледяной сквозняк снова погладил мне спину. Что-то тихонько, едва различимо звякнуло. Оконная створка хлопнула, и стекло вдруг вывалилось из окна, обрушилось. Брызнуло во все стороны колючим дождем.

Я закрыла лицо руками, и кто-то, сдернув меня на пол, толкнул под парту. Под руками и коленями хрустнуло стеклянное крошево. Ученицы завизжали, кто-то басовито заорал. Кажется, это Добрава…

– Катерина! Посмотри на меня! – Требовательный голос заставил меня открыть глаза.

И совсем рядом я увидела лицо Дмитрия Александровича. Значит, это он столкнул меня со стула. Его руки были такими же требовательными, как и голос. А взгляд – темным. Темнее, чем я могла себе представить.

Учитель быстро провел ладонью по моим плечам, стряхивая стекло. Оно было повсюду! На полу, стуле и столе. На моем платье. На темных волосах учителя.

– Со мной все хорошо, – пробормотала я как-то хрипло и удивленно посмотрела на свои ладони. – Ой. Кажется, порезалась. Ничего страшного!

Господин Волковский недобро прищурился и обхватив меня за локоть, помог встать.

– Тишина! – приказал он, и почему-то все послушались. Даже Добрава прекратила вопить. – Есть еще пострадавшие? – Выходило, что нет. Стекло вылетело как раз возле меня, и осколки почти не задели остальных. – Анна, проводи девушек в другой класс. Лидия, проследи за порядком. Начните изучение эпохи просвещения. Добрава, отведи нас с Катериной к врачу.

– Да я не…

Учитель глянул хмуро, и я замолчала. Толку спорить-то? Этот все равно сделает по-своему!

– Идем.

Так и держа мой локоть, Дмитрий Александрович повел меня за собой.

Катерина шагала молча. Испуганной не выглядела, скорее озадаченной. Добрава, причитая и охая, топала следом. Лекарская располагалась на первом этаже в основном здании, недалеко от кухни.

Добрава осталась в коридоре, а нам навстречу вышел местный врач. При первом взгляде показалось, что он совсем молод, даже юн, но присмотревшись, я понял, что Гектору Савельевичу уже за сорок. Обманчивое впечатление производило тонкое изящное телосложение и длинные русые волосы, собранные в низкий хвост. На носу лекаря золотились тонкой оправой круглые очки.

Он протянул мне руку и представился. Улыбка лекаря оказалась дружелюбной и располагающей.

– А вы – Дмитрий Александрович? Наслышан. Будем знакомы. Так-так. И что у нас тут?

– В ученической из рамы вывалилось стекло, – пояснил я.

– Вот как… Здание старое, всякое случается. Ну же, Катерина, не прячь ладони. Я, конечно, не Хизер, но тоже кое-что понимаю, да?

Лекарь подмигнул и опустил очки на кончик крючковатого носа.

– Она говорила, что вы очень способный, – слабо улыбнулась девушка. – Даже несмотря на эту вашу медицинскую академию!

– Я закончил всего лишь фельдшерское училище. Но… Неужели? Так и говорила? – Врач неожиданно обрадовался, словно ему сделали невиданный подарок. – Ну надо же! Хизер была не слишком щедра на похвалу, правда? Я не знал, что она обо мне такого мнения! Но давай посмотрим…

Он внимательно осмотрел руки и шею Лепницкой.

– Неприятно, конечно, но стекла в порезах нет, кожа чистая. Надо промыть и сделать заживляющие примочки. Ну-ка, где у меня мазь… А ты пока промой порезы, Катя. Вон там, за дверкой. С щелоком!

Девушка послушно ушла.

– Я слышал, вам нездоровилось? —вспомнил я разговоры в гостиной. Но дружелюбный врач лишь махнул рукой.

– Всего лишь небольшая слабость, уже все в порядке. Наши дорогие Давыдовы любят преувеличивать.

Он улыбнулся, и я тоже. Гектор Савельевич умел располагать к себе.

– Кто такая Хизер? – спросил я. – Я уже слышал это имя.

Господин Франц, копающийся в огромном пузатом шкафу, полки которого заполняли разнообразные склянки и пузырьки, глянул через плечо. Очки болтались на самом кончике его носа и удерживались там лишь каким-то чудом.

– Местная мм… как бы это сказать. Хизер – знаток леса и трав. Она лечила всех местных жителей. Да что там. И из города к ней порой приезжали. Тайно, конечно.

– Знахарка? Шаманка? – удивился я. – В учебном заведении? Вы, верно, шутите?

Лекарь неторопливо накапал в стакан остро пахнувших капель. И сказал, не глядя на меня.

– Не судите о том, чего не знаете, господин Волковский. Вы человек новый, столичный. А здесь… тайга. Здесь все иначе.

Держа мокрые руки на весу, вернулась Катерина.

– Я не стала вытирать, – смущенно сказала она. – У вас там полотенца чистые, испачкаю.

– А вот мы промокнем, вот так. – Лекарь ловко обернул порезанные ладони девушки салфетками, протер и наложил мазь, а поверх – бинт.

– И так бы зажило, – поморщилась девушка.

– Заживет-заживет. А с мазью – быстрее. Больше порезов нет? Повезло-повезло! А если бы на голову? Страшно подумать! Успела отскочить? Ты же сидишь прямо возле окна, верно? Это старое здание… и погода! Портится. Видели, как стемнело?

Я оглянулся на окно и удивился. И правда! Душное утро сменилось грозовым сумраком. Небо бурлило почти фиолетовыми облаками, пенилось над елями.

– Громыхнет скоро, – со знанием дела произнес лекарь, когда мы покидали его вотчину. – А вы заходите ко мне, Дмитрий Александрович, заходите! Поболтать, чай попить… Если время найдется. У нас все по-простому, сами видите. Новостей никаких… новый человек – всегда в радость.

Я уверил, что обязательно загляну.

Добравы за дверью не оказалось, верно – побежала докладывать о происшествии Елизавете. Я окинул взглядом совершенно пустой коридор. Выходит, повезло. Мы с Катериной наедине, не этого ли я хотел совсем недавно? Только вот теперь плохо понимаю, что сказать этой девушке. Ученица молча топталась рядом и, кажется, собиралась сбежать. Ну уж нет! Когда еще представитcя случай поговорить без посторонних глаз и ушей?

– Катерина, думаю, тебе нужно отдохнуть. Давай я провожу тебя до башни?

– Отдохнуть? – глянула она с недоумением. – От чего это? Я совсем не устала! День только начался!

Я прикусил язык. Вот же дьявол! Снова промашка.

– Хотя… – зажегся лукавыми огоньками взгляд девушки. – Если вы отпускаете меня с занятий… Да, думаю, мне надо отдохнуть! Я очень… хм… это… испугалась! Надо как-то пережить это ужасное происшествие!

– Сомневаюсь, что ты вообще умеешь бояться, Катерина, – не сдержался я. – Кстати, я так и не поблагодарил за спасение в лесу, когда лошади понесли. Ты слишком быстро исчезла.

– Не знаю, о чем вы, господин учитель, – быстро проговорила она, и я улыбнулся.

– Пусть так. И все же прими мою благодарность. Катерина, я действительно хочу стать твоим другом. Не понимаю, почему ты столь враждебна ко мне.

Мы остановились возле узкого коридорного окна, уже сбрызнутого дождем. Темно-синие тени полосами окрасили все вокруг, даже ученическое платье и волосы девушки. И на миг мне стало нечем дышать, глядя на нее.

– Не представляю, зачем господину учителю дружба с ученицей, – хмуро сказала Катерина, и я поперхнулся.

Сказал бы я тебе, зачем…

– И вообще. Вы здесь надолго не задержитесь. Помяните мое слово.

– Вот как? Собираешься вредить? Снова украдешь мою одежду? Кстати, не хочешь ее вернуть?

– Да в сарае с вилами лежит, – буркнула негодяйка. – Под тюками. Нужна она мне больно…

– Тогда зачем стащила? Почему ты так хочешь, чтобы я уехал?

Я сделал шаг ближе. Пока лишь в буквальном смысле. В тесном пространстве не получалось разойтись, и мы стояли рядом.

Молния прошила грозовой сумрак, прогремел гром. И будь Катерина нормальной девицей, она бы испуганно вскрикнула, а я успокоил. Но Катерина девица ненормальная. Потому что бушующее за окном ненастье ее только обрадовало. Глаза девушки зажглись радостным предвкушением, кажется, она едва могла оставаться на месте, а не убежать под дождь.

Беседа со мной явно вдохновляла ее куда меньше разгулявшейся стихии!

Даже обидно как-то.

Перед глазами вдруг встала картина: Катерина Лепницкая, скачущая под струями дождя, хватающая капли губами. Мокрая ткань облепила ее тело и обозначила контуры – длинные стройные ноги, узкую талию, небольшую грудь…

Дыхание прервалось.

Вот черт! Не стоит об этом думать. Не сейчас.

За окном блеснуло, и на землю сплошным потоком полился дождь.

Раздраженно дернув плечом, девушка отвела взгляд от плачущего окна и посмотрела мне в глаза. И снова что-то сдавило горло. Такое сильное и острое чувство…

В узком закутке возле окна пахло грозой.

– Потому что, если вы останетесь, случится беда, господин Волковский, – тихо произнесла ученица. – И не спрашивайте, с чего я это взяла. Я знаю.

– И все же я спрошу.

– Вы не поймете.

– Попытайся объяснить. Я не такой дурак.

– Дело не в уме, господин учитель, – с досадой поморщилась она. – Просто вы из города. Вы…другой. Не понимаете. И говорить не стоит. Случится дурное, и вы пострадаете… Я знаю. Мне сказала… Хизер.

Имя она произнесла с легкой заминкой. Снова эта шаманка! Какое отношение она имеет к Лепницкой?

– Только имя? – уточнил я. – Мне уже не терпится познакомиться с этой Хизер.

Девушка отшатнулась и помрачнела еще больше.

– Хизер больше нет.

От досады я едва не завыл. Ну что за напасть? Почему что ни слово – то промашка? Я словно иду по траве, в которой спрятаны капканы! И в каждый наступаю!

Ведь и Давыдовы упоминали что-то такое… Мог бы догадаться.

– Она умерла? Прости, я не знал…

– Хизер забрал лес.

В словах девушки не было горечи, лишь грустное принятие. Словно она говорила о том, что солнце садится на западе, и как ни старайся, этого не изменить.

– Хизер говорила, что вы приедете.

– Я? Дмитрий Волковский?

– Мужчина. Издалека…

Не сдержавшись, я хмыкнул, скептически поднял бровь, и девушка воинственно сжала кулаки.

– Она знала, что говорила! Вы ничего не понимаете! Хизер видела больше других. И велела мне держаться подальше от пришлых гостей! И уж точно не заводить с ними дружбу.

Да уж, похоже, эта неведомая Хизер и правда кое-что понимала.

– Послушай, – я вздохнул. – Эта… Хизер, несомненно, желала тебе добра, потому и предостерегала от чужаков. Но, Катерина, ты не можешь прожить жизнь, прячась от всех на свете.

– Почему это не могу? – искренне удивилась девушка. – Закончу пансионат и стану лесничим, Арсентий мне разрешит!

– Арсентий?

– Мой жених, – кивнула она, и я поперхнулся. Жених-то откуда взялся? – Он приедет в конце лета, меньше месяца осталось. Как раз к окончанию моей учебы. А вы… вы лучше уезжайте, господин учитель. По-хорошему. Вам не место в тайге.

– Лучше по-хорошему? Ты что же, мне угрожаешь?

– Понимайте, как хотите, господин Волковский.

Небо разорвала молния.

– Я никуда не уеду, Катерина. Я останусь здесь, и тебе лучше со мной не воевать. Я искренне хочу, чтобы мы подружились.

Она вскинула голову. В синих глазах отразились обжигающие молнии.

– Вы врете.

– Вру?

– Да. Вы не хотите быть моим другом. Я не верю.

– А чего же я тогда хочу?

– Я… не знаю. Но мне это…не нравится. Уезжайте!

В ее глазах мелькнуло смятение.

Гром ударил совсем рядом, кажется, прямо возле нашего окна. Где-то в коридоре завизжала Марфа. И, резко развернувшись, Лепницкая ушла.

– Как невежливо, – задумчиво произнес я, глядя ей вслед. – Даже не попрощалась.

Посмотрел в мокрое окно, размышляя о той жажде, которую испытал, представляя Катерину танцующей под дождем. Такой мужской и понятной…хм…жажде. Что ж, девушка мне понравилась, пожалуй, даже слишком. И это должно бы меня обрадовать, ведь именно за этим я сюда и приехал. Но почему тогда мне так хочется выругаться?

И отчего от предсказания девчонки становится не по себе?

«Уезжайте. Беда будет…»

Это все гроза и глупые сказки, разбередившие душу. Тайга, чтоб ее…

Взгляд учителя я ощущала лопатками. Всю дорогу пока шла, стараясь не сорваться на бег. И этот темный взгляд обжигал мне спину!

И лишь завернув за угол, я приподняла юбки и помчалась бегом, стремясь оказаться как можно дальше от господина Волковского. И все чудилось, что бесполезно. Что он все равно видит меня. Все равно рядом.

Я пронеслась по лестнице, оглянулась – никого, и выбралась через круглое окошко на козырек. Косые струи дождя полосовали черепицу, платье и волосы мгновенно промокли, что мне совсем не понравилось. Но мне надо подумать и… освежить голову. Почему-то она ощущалась слишком легкой, а тело – горячим. И все из-за разговора с учителем. Странные чувства тревожили. Поэтому я забилась в тесное укрытие и глубоко вдохнула прохладный, озоновый воздух.

Учитель будил во мне странные чувства. Ненависть?

Я прислушалась к себе и скрипнула зубами. Ненависти не было. Да и откуда бы ей взяться, ведь говоря по правде, новый историк не сделал мне ничего плохого. Это я стащила его вещи, нагрубила и едва не опозорила перед всем пансионатом. А он в ответ даже не накричал. Еще и руку поцеловал…

Я растерянно потерла кожу там, где она предательски хранила фантомный след поцелуя. Рассердилась и потерла сильнее – до красноты, пытаясь стереть тревожащее воспоминание. Зачем он это сделал? И почему он так беспокоит меня? Почему? Дело ведь не только в предупреждениях Хизер.

Перед глазами как наяву встало лицо Дмитрия Волковского и его темно-зеленые глаза. Где же я видела такие глаза? Не глаза… взгляд!

Нахмурившись, я снова потёрла руку, хотя та уже покраснела. И вдруг вспомнила! Три года назад случилась страшная буря и упавшее дерево придалило волка. Зверь оказался в капкане – не выбраться. И знал об этом. И когда мы с Хизер нашли хищника, у него был такой же взгляд…

Над головой ударила молния, и я забилась глубже под узкое укрытие нависающего парапета. Стучащий по кровле дождь вдруг напомнил то, о чем я старательно пыталась не думать. Как капли воды стекали по крепкому торсу и коже, отмеченной несколькими шрамами. Как не хотелось мне этого признавать, но вид голого историка что-то перевернул в моей душе. Да и буду честна: этот мужчина нисколько не походил на хлюпика Федьку или деда Степана. Он отличался от них так сильно, что я даже устыдилась за неверные сведения о мужчинах, когда-то выгодно проданные девчонкам. Я-то думала, что мужское тело лишь слегка иное. Подумаешь, плоское сверху да немного безобразное снизу! В целом-то ничего особенного. У Федьки кожа была тонкая и веснушчатая, у деда Степана и вовсе сморщенная, и оба они вызывали скорее жалость, чем уважение или тем более восхищение, как болтала глупая Марфа. Да что там! Громадный белый олень, которого я однажды видела в чаще – вызвал во мне гораздо больше восторга, чем эти самые мужчины.

Правда, тогда я не знала, что мужчины бывают разные. Я потерла лоб, пытаясь не вспоминать. Но в голову упрямо лезли непрошеные картины: широкие плечи, крепкие руки и рифлёный живот, словно пришлый историк всю жизнь не над книжками корпел, а сражался с медведями! Тело учителя оказалось… красивым. Мужественным и очень гармоничным. Не считая лопуха, конечно.

Вспомнив, как он стыдливо прикрывал пах, я не выдержала и все-таки рассмеялась. Рассмотреть, что скрывает лист, тогда не удалось, и это вызывало странный интерес и еще более странное смущение, которым я сроду не отличалась!

Да, Дмитрий Александрович оказался красивым. Неудивительно, что воспитанницы так всполошились. Новый историк вызывал непривычные эмоции. И потому будет особенно жаль увидеть его с разрезанным горлом.

Убедившись, что внизу никого нет, я все-таки спрыгнула с козырька и понеслась в лес, не обращая внимания на вмиг промокшую одежду.

***

Налетевшая непогода принесла с собой настоящее безумие. Дождь хлестал с такой силой, словно пытался перебить хребет, температура воздуха резко упала сразу на десяток делений и даже почудилось – с тяжелого свинцового неба вот-вот посыплется град. Я сунулся под окна пансиона, решив осмотреть землю в месте, где вылетело стекло, но, если там и были какие следы, их безжалостно стер ливень.

Прикрывая голову, я бросился через двор и увидел, что в стороне голосит кухарка: курицы, напуганные непогодой, разбежались во все стороны, и поймать их у неповоротливой служанки никак не получалось. Не сбавляя скорости, я подхватил одну несушку, потом вторую, сунул их за ограду и тут же поймал еще двух. Дарья уже не причитала, а лишь охала.

– Ой, что ж вы, господин учитель, что ж вы, да я б сама! Промокните же!

Я лишь хмыкнул, собирая перепуганных птиц. Видел я, как она сама… стояла и кудахтала почище тех несушек! Да и промокнуть я успел еще под стенами, двух минут хватило.

– Держи. Это все? – сунул квохчущий перьевой комок в пухлые руки служанки и огляделся.

– Все, все! Как вы их ловко-то, господин учитель! Раз – и поймали! Словно волк, чес слово! Клац и в зубы! А быстро-то как! Никогда такого не видела! Вы точно учитель?

Я поморщился, решив, что стоит быть осторожнее, а то недолго и проколоться. Впрочем, вряд ли простодушная Дарья что-то заподозрила, на круглом лице горело неподдельное восхищение.

– И промокли-то целиком, я ж говорила! Возьмите хоть полотенце, чтоб обсохнуть, господин учитель? У меня есть, чистейшее! Вот тут я живу, рядышком. Руки помоете да оботретесь.

Я не стал спорить и уже через три минуты заходил в светлую дверь флигеля. Две комнаты – небольшие и опрятные. Охающая кухарка торжественно вручила мне вышитую холстину, и улыбнувшись, я протер лицо и шею. Толку от этого, конечно, не было, стоит выйти за порог и снова окажусь мокрым до нитки. Но тут Дарья догадалась:

– Может, чаю выпьете, господин учитель? С медком? Согреться бы вам, еще, чего доброго, захвораете?

Я удержал смешок. Вряд ли летний дождик может сказаться на моем здоровье, даже такой яростный. Мне приходилось бывать и под свинцовым градом, и даже там судьба миловала. Почти. Но возражать не стал, подумав, что кухарка может оказаться куда говорливее коллег.

И точно. Уставив стол пирогами и разогрев пухлый самовар, Дарья пристроилась напротив и тут же начала:

– Ох, хороший вы человек, господин историк! Я это сразу поняла, как вас в той бричке увидала. И потому скажу как есть. Ехали бы вы отседова. Прямо сегодня и ехали бы!

Интересно. Отпив ароматного чая, я одобрительно кивнул – вкусно. Потянулся в витому рогалику, откусил и на миг даже блаженно зажмурился. Все-таки готовит кухарка восхитительно.

Прожевал и лишь потом поднял взгляд.

– И почему же прогоняете, Дарья Игоревна?

Женщина покраснела, как гроздь смородины, замахала руками.

– Игоревна, надо же, чего удумал! Дарья я, без всяких там… а свои и вовсе кличут меня Долли, и вы так делайте, или по имени, мне так привычнее. И не гоню я вас, господин учитель. А… советую. Место у нас такое… особенное. Чужаков не любит. Вы ведь уже слышали о господине Морозове? Василий Карпович. До вас приезжал. На лицо смазливый, а нутро гадкое. Важный такой, надутый, как индюк. В бархате, с шелковым платком надушенным. Очочки свои все поправлял да губы поджимал, грязно ему везде было… И что же?

– Что? – чуть наклонился я вперед. Судьба моего предшественника и правда интересовала. – Орест сказал, что сбежал он?

– Да этот не сбежал, господин учитель…

Кухарка покосилась на закрытую дверь, словно решая, стоит ли говорить. Но видимо, природная любовь к сплетням и желание угодить все-таки переселили.

Навалившись объёмной грудью на стол, она понизила голос до шепота и выдала:

– Убили его. – И увидев мой недоверчивый взгляд, торопливо продолжила: – Вот вам крест, правду говорю! Да не просто так, а страшно! Ножом искромсали и шею – вжик! Кровищи было – жуть! Порезали так, что живого места не осталось!

Я задумчиво отхлебнул еще чая. Дела…

– Кто же его мог убить? У вас тут водятся маньяки-убийцы?

– У нас тут чего только не водится, – буркнула женщина. – И лиходеи разные тоже случаются, места-то дикие, сами видите. На дороге в Йеск регулярно пропадают путники. Жандармы на пути в город даже пост ставили, да без толку… Верст-то о-го-го! В тайге краев не видно. Как за такой громадиной уследишь. Наши-то знают, что в одиночку тут лучше не шляться… Да дело в другом. Морозова-то покромсали не где-то на полянке в лесу. А в его комнате на втором этаже. Его тогда в угловой поселили, окном на старый ельник.

Я поднял брови, не зная, верить ли странному рассказу. Неужели здесь, в женском пансионате, возможно… подобное? Кто-то забрался в комнату Морозова и убил его? Да еще и варварски? Что за бред? Если, конечно, Дарья не приукрашивает. А то, может, историк по пьяни вывалился из окна да расшибся, а местные сочинили из того страшилку для новичков вроде меня. В подобных местах от скуки и не такое выдумывают.

– Вы сами видели убитого?

– Сама не видала, врать не буду. Кузьма рассказал, конюх наш. Его Лизавета первого и позвала, когда Морозова обнаружили…

Я неслышно хмыкнул. От вещей конюха ощутимо несло дешёвой выпивкой, да в лице кряжистого, уже немолодого, но крепкого мужика легко угадывался любитель заложить за воротник. А обмануть доверчивую Дарью, похоже, нетрудно.

– А что же полицмейстеры? Такой… случай не мог остаться без их внимания. Приезжал сыщик?

– А то как же. Был. Важный такой, усатый да толстый. Из самого города притащился. Выпил два кувшина холодного морса да слопал три десятка моих блинов. А потом и уехал. Знаете, что сказал? – Дарья хихикнула как девчонка. – Несчастный случай!

– Вы шутите? То есть Морозов сам упал на нож? Несколько раз?

– А то! Учитель, что с него взять. От многих знаний в голове каша случается, вот и происходит всякое…

Я задумчиво покачал головой, не зная, во что верить. Рассказ звучал малоправдоподобно. Скорее, и правда произошел лишь несчастный случай, а остальное выдумки скучающих кухарок да конюхов.

– Не верите мне, – догадалась женщина о моих сомнениях. – Но ваше дело, господин историк, я ж только предупредить!

– А тот, кто был до Морозова? С ним что случилось? Неужели тоже убили?

– Да нет, тот правда сбежал, – широко улыбнулась женщина. – Говорят, босой улепетывал, даже вещи свои оставил.

– Чего он испугался?

– Да кто же его знает. Может, увидал кого. Лешего приметил или какой оборотник в окошко заглянул.

– Оборотник? – отодвинул я чашку, не сдержав насмешливой улыбки. – Дух, принимающий вид то человека, то зверя или даже птицы?

– Знаете о них, господин учитель? Не ожидала.

– Кормилица была из этих мест. Рассказывала сказки. Да ведь это же лишь… сказки?

Кухарка грузно поднялась и принялась убирать со стола. Обиделась, что ли?

– Дарья, да вы не сердитесь… я ведь не местный, приехал из Петербурга, там оборотники не водятся, знаете ли.

Только пронырливые стряпчие, от которых вреда куда больше, чем от безобидной нечисти! Которой к тому же не существует.

–Во-во, все вы так: сначала хорохоритесь, а потом в одном исподнем дёру. А то и вовсе… как Морозов! – проворчала оттаявшая женщина. – В столицах ваших такого и не может быть. У вас же там эта… цивилизованность!

– Цивилизация…

– Вот я и говорю. А у нас тут никакой этой циви не прижилось. У нас Курган под боком.

Набежавшая тучка на миг погрузила комнату в сумрак.

– Вы его видели? Курган?

– Довелось. – Дарья снова опустилась на лавку. Круглые голубые глаза затянулись дымкой тревожных воспоминаний. – Давно. Ребятёнком еще была. Да век не забуду.

– И… что там? – поневоле я подался ближе.

– Страх там. Такой, что до костей пробирает. Огни сияют даже ночью, хотя не горит ничего. И песня… жуткая. Нечеловечья. И в то же время – манящая. Десять годков мне было, а век не забуду. Тогда недалеко от Кургана колея проходила, от нашей деревни в сторону Усть-Манска, так батя нас с братьями брал иногда, на торговый день или ярмарку… Сейчас той дороги и нету уже.

– Почему?

Дарья глянула косо.

– Не нравится Кургану, когда мимо него туда-сюда шастают. Разок накрыл всех проезжающих, никого в живых и не осталось. Так колею и забросили. В обход теперь тащатся, дольше, зато спокойнее.

– И вы… знаете, что там? Внутри?

– Ведомо что, – буркнула женщина. – Дорога.

– Куда?

– Да не куда, а откуда.

– Откуда?

– Откуда, – со значением произнесла она. – Откуда все они и явились.

– Кто? – не сдержался я.

Она не ответила, лишь глянула со страной смесью раздражения и жалости. Так взрослые смотрят на детей с их глупыми и неуместными вопросами.

Некоторое время мы пили чай молча. Я размышлял о загадочном кургане, байки о котором слышны порой даже в Петербурге. Одни болтают что в насыпи похоронено языческое божество, столь могучее, что его сила и сейчас пробивается из-под земли. Другие верят в таежных шаманов, живьем закопанных под курган, дабы то божество сдержать. Третьи и правда болтают о пути на иную сторону. За грань. Или в саму Навь, кто его знает.

Хотя скорее все это лишь местные байки, надо же чем-то развлекаться вдали от столичной цивилизованности!

Я хотел расспросить еще, все-таки вопросов у меня накопилась целая гора, но тут дверь хлопнула, а на пороге застыл прямой и острый, как заточенное копье, силуэт.

– Дарья Игоревна, разве рабочий день уже закончился? – протяжно выдала Елизавета Андреевна, одним недобрым взглядом окинув и меня, и кухарку. На мне задержался, и в глубине темных глаз зажглись нехорошие, прямо-таки волчьи огоньки. – Дмитрий, не хочу прерывать ваше чаепитие… – сделала она многозначительную паузу, и я едва не подавился. – Но вынуждена напомнить, что вы приехали сюда в качестве преподавателя, а не для того, чтобы точить языки с работниками!

– Да мы ж на минутку всего, Лизавета Андреевна! Дождь же. Курицы! – начала пунцовая от возмущения и стыда Дарья, я коротко ей улыбнулся, останавливая.

Шагнул к разъярённой настоятельнице, изо всех сил сдерживая желание сказать колкость. Уроки на сегодня закончились и где я провожу время – ее уж точно не касается!

Однако я лишь кивнул.

– Непременно учту ваши пожелания, Елизавета Андреевна.

– Это не поже…

Она яростно взвилась, но осеклась, напоровшись на мой взгляд. Слова я-то сдержал, а вот все остальное не сумел. И что бы ни увидела в моих глазах настоятельница, это заставило ее не только прикусить язык, но и шагнуть назад, под дождь.

Развернувшись так, что взметнулись брызги, наставница удалилась.

Пока Дарья бормотала и краснела, я еще раз сердечно поблагодарил за угощение и ушел. Момент был испорчен, ясно, что кухарка больше ничего дельного не скажет.

Пансионат казался вымершим. Ненастье разогнало постояльцев по комнатам, как зверей по норам, в коридорах висел густой, наполненный запахом озона полумрак. В стороне учительской гостиной доносились голоса, но я туда не пошел, решив проверить слова Дарьи.

Угловая комната нашлась легко, но оказалась заперта. Немного подумав, я сходил к себе и отыскал забытую кем-то в углу шкафа спицу. Снова вернувшись к запертой двери, повертел спицей в замке и, усмехнувшись, вошел. Обстановка внутри была почти такой же, как в моих апартаментах: кровать, стол, шкаф. Пахло мылом и щелоком. И уже это заставило меня нахмуриться. Я-то знаю средства, которыми лучше всего выводить кровь с одежды, доводилось… И щелок как раз – одно из лучших, а главное, доступных.

Откинув покрывало кровати, я осмотрел голые доски – ни матраца, ни перины. Поскреб ногтем, понюхал. В углу остались белые крупинки, я лизнул одну – соль. Внимательно осмотрел доски под кроватью и помрачнел. Комнату тщательно вымыли, но я знаю, что искать, и знаю, как пахнет и выглядит замытая кровь. И здесь она точно была. Выходит, не придумал Кузьма, да и Дарья не соврала. Совсем недавно здесь натекла целая лужа крови. Занятно…

Я вернул на место покрывало, вышел из комнаты и снова щелкнул замком. Поднялся на третий этаж и сел на подоконник в конце коридора.

Происходящее нравилось мне все меньше, а вопросы лишь множились. Зачем столичный стряпчий заключил эту странную сделку? Кому все это нужно? Заплатить кучу денег за то, чтобы я совратил сироту в глухой провинции? Что за бред?

И почему убили Морозова? Выходит, мой предшественник кому-то мешал? Как… мешаю и я? Настоятельница явно не рада моему приезду и готова на все, чтобы меня отсюда вытурить. Может, это она и прирезала беднягу историка?

Странные дела творятся в Золотом лугу.

Однако это не меняет того, зачем я сюда приехал. Время идет, а я пока ни капли не продвинулся к своей цели. Новая идея возникла в голове под блеск молнии, правда, для ее осуществления понадобится одобрение настоятельницы. Тяжело вздохнув, я отправился на ее поиски.

Долго искать не пришлось. Елизавета Андреевна стояла у окна учительской гостиной. На небольшом диванчике, словно попугаи- неразлучники, расположились супруги Давыдовы. Рядом с кружкой чая улыбался Гектор Савельевич.

В кресле напротив устроилась Елена. Свет зажжённого камина выгодно оттенял ее золотистую кожу, плясал в карих глазах и подчёркивал изгибы стройного тела. Мещерская словно не просто сидела, а позировала для невидимого живописца. Красивая женщина…

– А вот и наш Дмитрий Александрович! – с преувеличенной радостью выдал Модест. Его жена тоже засияла, кажется, у этой парочки где-то хранился неиссякаемый запас оптимизма. Елена кивнула, улыбнувшись. Настоятельница сохранила каменное выражение лица и, кажется, стала еще кислее.

Я изобразил на лице всевозможную доброжелательность и повернулся к ней.

– Как раз хотел с вами поговорить, Елизавета Андреевна! По поводу уроков.

– Слушаю внимательно, – процедила карга.

– Я оказался в щекотливой ситуации, узнав, что одна из учениц не обучена грамоте. Речь о Катерине, конечно. Не знаю, почему так вышло, и отчего в стенах вверенного вам пансионата девушку не обучили должным образом, – я сделал паузу, позволив себе насладиться скрипом зубов настоятельницы. – Но уверен, на то были веские причины. Однако я не могу оставить это без внимания. И готов сегодня же приступить к дополнительным занятиям с Катериной. Думаю, при должном старании…

– Нет! – княгиня отреагировала так резко, что мои брови удивленно взлетели. Поняв, что все смотрят на нее, настоятельница сделала глубокий вдох и даже выдавила подобие улыбки. Зря, конечно. Потому что это больше напоминало оскал. – Ваша инициатива совершенно… ни к чему! Катерине не нужна ваша грамота!

Я поднял брови еще выше. Очевидно, и сама настоятельница сообразила, что ляпнула глупость.

– Послушайте, Дмитрий. – Отчество она упустила. – Вы у нас человек новый, и вероятнее всего, долго не задержитесь.

Ого, это угроза?

– А мы работаем с девочками годами. Катерину пытались обучать, но ничего не вышло. У нее врождённое неумение сосредоточиться на буквах, вы понимаете?

– И все же я хочу попробовать и помочь ученице. В конце концов, для этого я сюда и приехал.

Елизавета снова хотела возразить, но осеклась. Присутствие других наставников сыграло мне на руку, при них она не могла просто выставить меня вон. Это было бы еще более странно, чем то, что она не желала обучить Катерину. Хотя и это выглядело более чем мутно.

– Конечно, вы можете сами присутствовать на наших уроках. Чтобы убедиться в моих способностях и квалификации.

Тьфу-тьфу. Надеюсь, у настоятельницы найдутся другие важные дела. Однако аргумент оказался убойным, и Елизавета явно не могла придумать возражений.

– А что, хорошая мысль! – слегка смущенно сказал Гектор. – Пусть Дмитрий Александрович попробует! Вдруг получится…

Елизавета едва удерживалась от грубости, но, так и не найдя разумных доводов, чтобы меня послать, неохотно кивнула.

– Что ж, попытайтесь, Дмитрий. Конечно, эта затея провальная, но кто я такая, чтобы возражать! – Последнее прозвучало с явной издевкой.

Вот и договорились. Я кивнул и тут увидел взгляд Глафиры. Женщина улыбалась, но в глазах притаилась злость. Похоже, учительница географии совсем не обрадовалась моей просьбе. Может, боится соперничества? Но я ведь совсем не претендую на ее место! Впрочем, пожилые Давыдовы не знают о моих намерениях и могут неверно истолковать инициативу.

Однако главного я добился и решил начать уроки с Катериной сегодня же.

– Дополнительные уроки? С… этим? Не пойду!

– Велено явиться!

Глаша развела руками, показывая, что она не виновата. Я со злостью сжала кулаки. Это что, новый способ надо мной издеваться? Что еще за дополнительные уроки? Мне и обязательных хватает!

Вот только деваться некуда. Глаша терпеливо взирала на то, как я избиваю подушку, представляя на ее месте лицо пришлого историка. Поняв, что это не поможет, я одернула платье и решительно вышла в коридор. Раз уж унижения не избежать, лучше с ним не затягивать!

Пансионат по-прежнему заливал дождь, и даже с зонтом я успела замочить ноги и подол платья, отчего в класс входила еще более расстроенная.

Историк уже ожидал. В темной ученической, освещенной парой масляных ламп, его лицо с резкими тенями показалось мне лицом дьявола. Такое же убийственно-красивое и опасное. Может, если осенить голову крестом, учитель исчезнет? Я попробовала, и темная бровь пришлого взлетела вверх, а сам он как стоял посреди класса, так и остался. Увы, не помогло.

– Катерина, с тобой все в порядке?

Было отлично, пока вы сюда не притащились, – так и хотелось ответить мне. Но препираться с учителями – себе дороже, к сожалению.

– Тебе ведь уже сообщили о наших уроках?

Я кисло кивнула.

– Замечательно.

Он указал на парту с раскрытыми учебниками и тетрадью. Я плюхнулась на стул, даже не пытаясь скрыть отвращения. В комнату ввалилась, пыхтя, Добрава и, устроившись в углу, вытащила моток пряжи и спицы. А учитель подвинул мне раскрытую книгу.

– Давай начнем, Катерина.

– Не понимаю зачем все это, – буркнула я, но господин Волковский и бровью не повел.

Не замечая моих терзаний, учитель указал на книгу.

– Скажи, тебя ведь пытались обучить?

– Да. – При одном взгляде на страницу книги в висках закололо. – Но ничего не вышло. Я это… дефективная. Или сумасшедшая.

– Кто тебе сказал такую глупость?

– Да все так говорят, что тут непонятного! Дикарка не может сложить в голове слова, вот и все! – безразлично пожала я плечами, пытаясь сдержать подступающие эмоции. Кажется, не получилось и я просто отвернулась к окну. Застарелая обида – на других за насмешки и на саму себя за странную немощь, снова ударила так больно, что сдавило горло.

Учитель некоторое время молчал. А потом вдруг подтянул стул и сел рядом. Я упрямо на него не смотрела. Да и что я там не видела? Как только учителя узнавали о моих особенностях, лица у них делались такие… гадкие. Презрение пополам с отвращением. Словно я какое-то животное! Словно нарочно путаю буквы, чтобы доставить им неприятности! А я ведь совсем не нарочно…

– Я пыталась научиться. Поначалу. – Бросила я, глядя на плачущее окно. В большой ученической по-прежнему нет стекла, так что занимались мы теперь в малой. Я не очень ее любила, здесь всегда было тесно и света не хватало даже в солнечный день. А в такой дождливый как сегодня и вовсе царил полумрак.– Но у меня не получалось, а учителя злились. Когда я поняла, что все бесполезно – и пытаться перестала. Что толку стараться, если мой разум не может воспринимать все эти написанные строчки!

Пришлый молчал, и не выдержав, я все-таки повернулась.

И удивилась. Никакого презрения на лице историка не было, как я ни вглядывалась.

– Кажется, я уже встречал что-то подобное, – задумчиво произнес он. – Служил в моем полку парень, очень сообразительный, но вот с буквами у него никак не складывалось.

– И что с ним случилось? – поневоле заинтересовалась я.

– Когда мы виделись последний раз, ему вручали нашивки унтер-офицера, – усмехнулся историк. – А ведь поначалу он не мог даже прочитать письмо из дома, все буквы у него путались и плясали, меняясь местами. Но он научился. И ты сможешь, Катерина.

– Но… как? – Я не смогла сдержать надежду. Сколько ни убеждала я себя, что моя особенность ничего не значит, да и не нужна грамота лесничему, желание увидеть на страницах мир, который доступен другим людям- – не покидало.

– Просто ему понадобилось больше времени, чем другим. И некоторые хитрости. Я покажу, что помню. У тебя обязательно получится.

Неужели это возможно? Я смогу научиться? Или пришлый врет?

Я с подозрением всмотрелась в его лицо, отметив маленький шрам на щеке и родинку. Наши взгляды встретились, и я увидела, как расширились зрачки в зеленых глазах. Сладкая истома вдруг прокатилась от макушки до пяток. Сладкая и…пугающая. Я едва сдержала желание сорваться с места и убежать, плюнув на обучение. И снова подумала, что этот мужчина совершенно не похож на учителя. Скорее, на того самого дьявола, которого я не к месту вспомнила.

– В полку… значит, вы служили? – спросила я, чтобы хоть как-то развеять сгущающееся напряжение. Покосилась на Добраву, но та, кажется, задремала, сдавшись убаюкивающему перестуку дождя.

– Довелось, – равнодушно произнес историк.

Добрава вдруг громко всхрапнула, и мы с учителем поневоле обменялись улыбками. Лицо историка, и без того привлекательное, преобразилось: разгладилась хмурая складка между бровями, и сам он сделался моложе. Интересно, сколько ему лет? Кажется, моложе, чем был Морозов…

Вспомнив предыдущего учителя, я резко отвернулась и сжала под партой кулаки. Какое мне дело до этого мужчины? Он исчезнет из Золотого луга, как и все до него. Хорошо, если живой…

И улыбнулась я случайно, конечно!

– Давай все же… приступим. – Учитель потянул ворот своей рубашки, словно ему вдруг нечем стало дышать.

***

Все оказалось сложнее, чем я думал. И в то же время проще, если вспоминать о моем задании. Направляясь в «Золотой луг», я готовился к встрече со страшилищем, а встретил девушку, которая вызывала… странные чувства.

Катерина сидела у окна, и сумрачный свет окрашивал ее волосы и глаза сизым, словно безуспешно пытался стереть яркие краски ее лица. Я устроился рядом и, пользуясь близостью, смог подробнее его рассмотреть. Несомненно, девушка привлекательна. Но я видел много красавиц. В Петербурге мне довелось побывать на светских мероприятиях, благодаря родословной меня часто приглашали, хотя я и не мог понять, в чем смысл этих столичных увеселений. На балах я безумно скучал, покерные партии под дым сигар вызывали стойкое отвращение, а бесконечные разговоры о новых автомобилях или породах лошадей – зевоту. И все же я таскался на эти приемы, надеясь укрепить связи или присмотреть для Кости достойную невесту. Сам я не собирался связывать с кем-то свою жизнь, довольствуясь приятными минутами в компании случайных белошвеек.

В моей жизни случались… женщины. Недолговечные романы и мимолетные знакомства, необременительные и приятные во всех отношениях. В Петербурге я увидел и узнал немало красавиц. Ухоженных, холеных, изысканных. Парящих в облаках духов и роскоши. Страстно желающих познакомиться поближе, несмотря на мой старомодный камзол. У меня они вызывали такую же скуку, как и разговоры о лошадях. И уж точно ни одна из них не вызывала у меня таких странных чувств.

Я даже не понял сначала, что именно испытываю. Смотрел в лицо Катерины, потом перевел взгляд на руки. Костяшки покраснели, словно девушка колотила ими тюфяк. Ученица нервно сжимала пальцы и, кажется, даже не осознавала этого. Снова вернулся к лицу. Носик вздернут, губы изогнуты, словно лук. Несколько веснушек, заблудившихся на носу, слегка удлиненный разрез серо-синих глаз. Никакой аристократичной бледности, девчонка с радостью подставляет щеки солнцу. Брови вразлет придают слегка удивленное выражение. Черты привлекательные, но весьма далекие от столичных идеалов. Та же Мещерская гораздо лучше вписывалась в принятые каноны красоты, чем Катерина. Вот только Еленой хотелось лишь любоваться как картиной, а глядя на сидящую рядом ученицу, я ощутил, как свело горло, а горячая волна ошпарила тело. Оно отреагировало так мощно, что я почти испугался. Хотя должен был обрадоваться, все же так гораздо проще приступить к своему заданию. Но нет. Я испытал почти панический ужас, понимая, что забыл и о том, где мы, и о том, что не одни.

Что еще миг – и наклонился бы, пробуя на вкус губы Катерины. Дернул бы ее ленту, растрепав тяжелые каштановые кудри, обхватил затылок, привлекая к себе. Раздвинул губы языком…

И уже через пять минут тащился бы в сторону ближайшей станции, погоняемый в спину плевками разъярённой княгини.

Вот дьявол!

Кажется, и сама ученица что-то почувствовала, потому что взгляд ее изменился и она снова насупилась.

Я уставился в книгу и заставил себя сосредоточиться на тексте. Буквы расплывались, так что мы с Катериной сейчас были почти в одинаковом положении. Кое-как я взял себя в руки, пришлось вспомнить погибших друзей и взрывы, бросающие в лицо куски земли и мяса. Отпустило. Я сосредоточился и, вспоминая опыт своего сослуживца, неторопливо прочел строку, а потом попросил Катерину повторить. Она выпалила скороговоркой, легко и быстро запомнив фразу.

– Нет, не так, – улыбнулся я. – Повторяй, но при этом смотри на строчку. И не торопись, давай потихоньку, слово за словом. И смотри внимательно, запоминая написание.

Девушка глянула со смесью недоверия, опаски и чего-то еще. Может, надежды? На миг показалось, что Катерины вспылит и убежит, но нет. Сделав глубокий вздох, она послушно повела пальцем по строчке.

Как я и предполагал, алфавит она знала, но буквы в ее голове путались, отчего слова не желали складываться в понятные смыслы. Но если текст был уже знаком, то чтение удавалось. Поначалу она смотрела недоверчиво, явно сомневаясь в странном методе, но попытавшись повторить, вдруг охнула и широко распахнула свои невероятные глаза.

–Получается? – почти благоговейно прошептала она.

Я кивнул, все еще мало доверяя своему голосу.

– Запомнила, как выглядит эта фраза? Как она пишется? А теперь попробуй отыскать такие слова вот здесь.

Я перевернул несколько страниц.

Катерина с таким вниманием смотрела в книгу и так сильно сжимала на краю парты пальцы, что костяшки ее рук побелели. А мне стало до боли жаль девушку.

Я тихо прочистил горло.

Ученица неуверенно провела по строчкам и указала на строку.

– Вот… здесь? Царь Иван Свирепый?

– Верно! Надо поискать для тебя книгу попроще учебника, – кивнул я, не сдержав довольной улыбки.

– Я что же… смогу? – она смотрела с такой горячей и искренней надеждой, что захотелось ее обнять. Конечно, я этого не сделал.

– Не сразу, но со временем ты запомнишь не буквы, а целые слова и предложения, их написание перестанет путаться в твоей голове. Детей учат складывать буквы, словно нанизывая бусины на нитку. Разные бусины для разных слов. И тебя обучали так же. Но у тебя так не работает, тебе надо запоминать не бусины, а целые связки. Небольшими кусочками или словосочетаниями. Это сложнее и, вероятно, дольше, но это не приговор, Катерина, и ты обязательно справишься.

Она судорожно вздохнула, прижала сжатые ладони к груди. Глянула на меня. И снова обожгло это проклятое горячее чувство. Я отшатнулся и встал, желая хоть немного увеличить между нами расстояние. Почти с досадой обернулся на сопящую Добраву – тоже мне опекунша! Могла бы быть и понастырнее! Мешать как-то, отвлекать меня от накатывающего волной желания…

Черт.

Когда истек положенный час, я сбежал из класса едва ли не быстрее самой ученицы.

***

Ужин я решил пропустить. Не хотелось видеть никого из обитателей пансионата, да и пироги Дарьи обеспечили приятную сытость. Вернувшись в свою комнату, я устроился в громоздком старинном кресле с учебником истории, решив уделить внимание предмету, который должен вбивать в неокрепшие умы учениц. Открыв книгу, я погрузился в чтение.

… проснулся рывком.

Очевидно, история снова меня победила, и я уснул прямо так, сидя. И благополучно дрых, пока выпестованное годами чувство опасности не заставило открыть глаза. Комната тонула в ночном мраке, за окном все еще стучал дождь. Лампа, которую я зажег, не горела. И прямо передо мной из тьмы медленно выступала… нежить. Нечто черное и бесформенное, разлетающееся тьмой словно призрак. Я заморгал всматриваясь.

Светящийся зеленоватым светом череп скалился, приближаясь. Горели жуткие кости, из провалов глазниц смотрела пустота.

– Убирайся отсюда… – донесся свистящий потусторонний шепот.

Недолго думая, я резко двинул головой, целясь лбом в нос нежити. С противным хрустом и очень уж живым воплем «мертвяк» отшатнулся, а потом бросился наутек. Я швырнул в него учебник истории, и тяжелый груз знаний знатно впечатался в спину скелета, вырвав еще один испуганный вопль. Вскочив, я бросился следом, и… позорно рухнул на пол, зацепившись за край ковра занемевшей со сна ногой! Вскочив, я крутанулся и… ошарашенно замер.

Колючая ветка молнии разорвала небо и осветила окно, за которым повисло… нечто. В короткий миг света я увидел клубок перьев, скрученные птичьи когти, вцепившиеся в оконный проем, тело и лицо? Морду? Я не знал, как описать увиденное. Огромные совиные глаза, то ли клюв, то ли нос, рот ниже… Я подумал бы, что вижу филина, но эта тварь была размером с мое окно! Да она ростом с человека!

Свет молнии погас, комната погрузилась во тьму.

Очнувшись, я рывком бросился к стеклу, дернул створку. Пусто. Лишь дождь хлещет. Зарычав с досады, я рванул к двери, надеясь перехватить мертвяка, который, конечно, не стал ждать и растворился в темноте пустых коридоров. Некоторое время я метался по ним – бесполезно. Пансионат тонул во влажном мраке, потоки дождя отражались на стенах, заставляя их плакать. Редкие лампы по углам не освещали длинные переходы и лестницы, а кажется, делали их еще мрачнее.

Выйдя наружу и тут же промокнув, я обошел здание и нашел свое окно. В ночном мраке едва ли можно было рассмотреть хоть что-то, пришлось достать спичку и пару раз чиркнуть, оберегая крохотный огонек. У самой стены лежало длинное полосатое перо – почти чистое и сухое. Я повертел его в руках, не зная, что и думать.

То, что пожаловавший в комнату «мертвяк» был ряженым, я нисколько не сомневался. Кто-то из обитателей пансионата нацепил черный балахон и нарисовал на нем светящийся череп и кости. И я обязательно найду этого паршивца! Надеюсь, удалось расквасить ему нос. Этот гость вызвал лишь усмешку.

Но то, что было в окне… Матерь божья, ЧТО это было? Я видел тварь лишь секунду, но и этого хватило, чтобы ощутить суеверный ужас. И это при том, что меня сложно напугать хоть чем-то. Что за чудовище смотрело на меня из мрака ночи?

«Нет у нас тут столичных цивилизаций, – ехидно протянула в голове Дарья. – У нас Курган рядом»

– Бред какой-то, – потер я лоб, стирая дождевые капли. Может, мне привиделось спросонья?

Вот только я привык доверять своим глазам и своему разуму. В окне кто-то был. Хотя вернее – что-то.

Я закинул голову, осматривая темные окна пансионата. Похоже, все давно спят, лишь на первом этаже в стороне кухни дрожит в стекле крохотный огонек. Может, Дарья ставит тесто для своих излюбленных пирогов…

Обернулся. Темный двор, набухшие от дождя деревья, черная громадина возносящейся к небу башни, флигели и сараи, тонущие во тьме ночи. Без света солнца «Золотой Луг» уже не казался пасторальным и безопасным. Где-то наверху зашелестело, и я запрокинул голову. Лицо тут же залило потоками воды, я заморгал. И лишь чутье позволило увернуться, когда сверху упало что-то огромное и хищное. Совсем рядом мелькнули совиные крылья и длинные черные когти, метящие в глаза. Я дернулся в сторону, по щеке мазнули жесткие перья. Раненая нога прострелила острой болью, ступня поехала, и я рухнул коленями в грязь. Вскочил тут же, вскинулся осматриваясь. И никого не увидел. Пустота и непроглядная темень. Да какого черта? Куда делась тварь? Мне ведь не показалось…

Еще одна вспышка молнии залила двор коротким светом и расчертила тенями. И почудилось, что в каждой сидит чудовище, скалит зубы, рассматривая застывшего у стен пансионата чужака. Острое чувство чужого недоброго взгляда резануло так сильно, что рука против воли нырнула в перевязь за револьвером.

Только оружие лежит на дне моего саквояжа, во двор я выскочил, не прихватив даже томик истории. И кажется, зря, потому что…

– Эй, ты чего там?

Из-за колючих зарослей высунулась темная фигура. Я напрягся, а потом опознал деда Кузьму, похоже, в пансионате он был и за сторожа.

– Ваш благородие господин учитель? Вы, что ли, там ходите? Не спится, что ли? – удивленно протянул Кузьма и я с досадой потер мокрый лоб. И скривился – руки были липкими от земляной жижи.

– Не спится. Ты никого здесь не видел?

– Когда?

– Сейчас. Только что.

– Дык вас вот вижу, ваш благородие, – чудится или в голосе деда звучит насмешка? – Что это вы надумали бродить среди ночи?

– Гуляю! – едва не зарычал я.

– Так чтот погодка-то неподходящая, ваш благородие! – Кузьма застыл возле кустов. Лица деда я не видел, лишь размытый силуэт в каком-то огромном мохнатом тулупе и кудлатую шапку с торчащими в стороны ушами. Голос Кузьмы звучал глухо. – Льет же, как будто в небе дыру проткнули! Вы уж того… не околейте. Гуляючи.

– Уже нагулялся, – буркнул я, поворачиваясь к сторожу спиной и направляясь к двери.

Окончательно продрогший и злой, я вернулся в пансионат. Смыл грязь в уборной, и в одном полотенце на бедрах двинулся в свою комнату, к счастью, никого по пути не встретив. Сунув помятую и грязную одежду в корзину, голышом залез под одеяло и, закинув руки за голову, попытался обдумать произошедшее.

Но ничего не придумав, уснул.

… я думал, что приснится тварь в совиных перьях, но ничего подобного. В моем сне я снова сидел в классе и смотрел на синеглазую девушку рядом. И в отличие от реальности, этот урок закончился совершенно иначе…

Ночное ненастье к утру развеялось как не было, теплое солнце радостно слизывало с травы и листьев дождевые капли, обещая погожий и ясный день. Лёгкий колокольный звон напомнил, что сегодня воскресенье. День, который ученицы посвящают службе в церкви, молитвам и отдыху. Дополнительного урока с Катериной сегодня тоже не будет, и это вызывало у меня противоречивые чувства. Ночной сон – яркий, красочный – до сих пор наполнял тело жаром.

Рывком содрав себя с кровати, я начал одеваться.

Проклятую мантию, вытащенную из сарая, сунул в корзину – хватит с меня этой гадости. Достал свежую рубашку, жилет и пиджак – слегка поношенный, но вполне приличный. А приведя себя в порядок, отправился в гостиную, организм настойчиво требовал завтрак.

За круглым столом в компании книги и чашки чая сидела Елена. Солнечный свет окутывал ее золотистым ореолом, удачно подчеркивая и медовые с рыжинкой волосы, и тонкий стан в розовом платье. Шею молодой женщины обвивали нити жемчуга, тонкое запястье украшал изящный браслет. Возле чашки лежал веер с желтыми бабочками – сейчас сложенный. Очевидно, Елена любит и ценит красивые вещи, да и сама похожа на произведение искусства.

Я посмотрел на обложку книги. «Любовник ее сиятельства» – скандальный роман, от которого лихорадило Петербург пару лет назад. Так лихорадило, что даже я о нем слышал. Совершенно неприемлемое для учительницы чтиво.

Однако… дерзко.

– Дмитрий Александрович, вот и вы, – мое появление Мещерская встретила улыбкой. – Неужели проспали? Наши уже отправились на службу, не стали вас дожидаться.

– А вы остались.

– Я подумала, что у нас не было времени познакомиться… поближе.

Я сдержал удивление. То ли ночные сны так повлияли, то ли слова Елены и правда слишком двусмысленны. Впрочем, вполне вероятно, так и есть. Мещерская – женщина молодая и красивая, верно, ей скучно в этой глуши. А я вполне неплохой кандидат на приятное времяпровождение. По ее мнению.

– Досадное упущение, – бесцветно произнес я, приветливо кивая появившейся Марфе. Та споро поставила передо мной тарелку каши, вареные яйца и кусок пирога.

– Вот и я так подумала, – в голосе Елены пробились низкие нотки. Она чуть наклонилась вперёд, и ее декольте предстало в наилучшем виде.

– Выходит, вы не поклонница служб отца Серафима, – окунул я ложку в кашу. Признаться, она заинтересовала меня куда больше женских прелестей напротив.

– Я не слишком набожна, – со смешком отозвалась собеседница. – А отец Серафим невероятно нуден. Вы меня осуждаете?

– Как я могу. Я ведь и сам сейчас думаю лишь о потребностях плоти, – кивнул на пироги, – а не о духовной пище. Так что мы с вами в равном положении.

Елена рассмеялась, показав мелкие белые зубы. Улыбка неожиданно портила ее лицо, лишая женской мягкости.

– Не представляете, как я обрадовалась, узнав о вашем приезде! Мужчина, молодой, да еще из самого Петербурга! Да еще и столь… привлекательной наружности.

Елена кокетливо стрельнула глазами.

– Признайтесь, вы чем-то провинились и вас отправили в ссылку?

Она переливчато рассмеялась, я тоже улыбнулся.

– Вроде того. Хотя у вас тут не так уж и плохо. Природа. Воздух свежий.

Она фыркнула.

– А вы, Елена Анатольевна? Давно в пансионате?

– О, никакого отчества, прошу, – поморщилась Мещерская. – Зовите меня просто Елена. У нас здесь своя атмосфера, почти домашняя. Я приехала в Золотой луг два года назад.

– Из Петербурга?

Она снова рассмеялась.

– Если бы. Нет, я никогда не бывала в столице и всю жизнь провела в наших таежных краях. Но вы правы, здесь не так уж и плохо. Кормят вкусно.

Я вежливо улыбался, поглощая завтрак и рассматривая собеседницу. И правда красивая. Эффектная. И молодая, едва ли старше меня. Странно, что такая женщина согласилась на роль учительницы домоводства в богом забытом углу. Хотя, может, и у нее были на то причины. Сбежала от нежеланного жениха или вынуждена содержать семью. Разное случается, мне ли не знать.

– А остальные учителя? – придвинул я чашку чая. – Давно здесь?

– Глафира и Модест уже давно, кажется, еще с снования пансионата, они начинали вместе с Елизаветой. Наш неуклюжий учитель танцев уже лет десять, а Гектор приехал примерно в одно время со мной.

Я кивнул. Выходит, из новичков здесь лишь я.

– Ясно. Значит, лишь с историком пансионату не везет.

– Верно. Знаете, Лизавета была против нового учителя.

Я хмыкнул. Да она и сейчас против!

– Мы ведь вполне могли обойтись своими силами, невелика наука. Здесь готовят не фрейлин для императрицы и не статс-дам, как вы понимаете. Наши воспитанницы всего лишь должны обладать некими умениями, чтобы помогать мужьям вести дом и хозяйство. А новый учитель – это всегда такое… – Она щёлкнула пальцами, подбирая слово. – Беспокойство. Для учениц. Так что мы не хотели… но назначение пришло из самого Петербурга, пришлось Лизавете смириться. Правда, мы не ожидали, что вы будете таким…

– Каким?

Она осеклась, вдруг сообразив, что смотрю на нее в упор.

– Мм… мужественным. И молодым. Лизавета просила прислать учителя не моложе пятидесяти лет.

Я кивнул, размышляя. И чем нашей настоятельнице не угодил мой возраст? Впрочем, ответ был. Ученицы могут увлечься, а это тоже лишнее беспокойство. В чем-то Елизавета, конечно, права. Однако тот, кто послал меня сюда, обладает изрядными связами, раз сумел выдать мне нужное назначение, да еще и в обход пожеланий настоятельницы.

И снова возник вопрос – зачем.

Столько усилий и денег… ради чего?

– … покажу вам озеро, невероятно красивое место…

А? Кажется, задумавшись я упустил приглашение на свидание.

– Боюсь, не сегодня, – положил я на стол льняную салфетку. – Все еще не привык к местному воздуху и хочу немного отдохнуть. Надеюсь, вы меня простите, Елена.

– Конечно.

Мещерская улыбалась, но в глубине медовых глаза мелькнули досада и злость. Черт, похоже обиделась. Но рассматривать с Еленой местные красоты мне совершенно не хотелось, так что я изобразил раскаяние и покинул гостиную, тут же выкинув учительницу из головы. У меня возникла новая идея, как расположить к себе Катерину, и мне не терпелось ее осуществить. Собственный энтузиазм даже немного настораживал, но я решил об этом не думать. Сделка есть сделка, и свою часть я обязан выполнить.

Но прежде я решил все-таки посетить службу. Во-первых, не стоит еще сильнее настраивать против себя княгиню, а во-вторых, это отличная возможность поискать моего ночного «мертвяка».

Маленькая церквушка с одним куполом примостилась между глухой стеной бастиона и огромной сизой елью. Вероятно, когда-то здесь стояла лишь часовня, в которой читали заупокойные бойцам, а после размещения здесь пансионата уже возвели новые стены. Места внутри оказалось немного. У иконостаса, освещенного огнем свечей, напевно бубнил пожилой священник, перед ним толпились прихожане. Я обогнул спины и встал сбоку, рассматривая лица. В основном скучающие, кстати. Разве что Орест Еропкин, наш грузный и неповоротливый учитель изящных искусств, добросовестно бил поклоны в первом ряду, да супруги Давыдовы с упоением взирали на святого отца. Модест еще и подпевал, его густой мощный баритон удачно дополнял негромкий тенор отца Серафима, выводящего псалмы.

Ученицы тоже были здесь, стояли тесной кучкой, слушая святого отца. Анна, Мария, Софья… Катерина. На волосах платок, глаза в пол, но даже не видя лица я сразу узнал ее. Лекаря не было, как и Елены. Где Мещерская, я уже понял, а вот к Гектору надо будет заглянуть, осведомиться о здоровье. Впрочем, ко мне могли подослать и слугу. Кое-кто из работников сейчас бормотал молитвы, но разбитых носов или фингалов я не заметил.

А жаль. Очень хотелось по душам поболтать с моим ночным шутником.

Значит, пока оставлю это и попытаюсь укрепить общение с Катериной. Дополнительные уроки однозначно перекинули мостик через ее недоверие, но этого мало. И поразмышляв, я решил преподнести девушке подарок. Вот только какой? Цветы слишком явно говорят о мужском интересе, и это может ее испугать. Никаких женских безделушек у меня, понятное дело, не водилось, и взять их негде. Зато я придумал кое-что иное. Нейтральное и безобидное, но вызывающее приступы умиления и любви абсолютно у всех представительниц прекрасного пола.

Кошка!

Вот что мне нужно.

А вернее – котенок.

Воруя вонючую одежду конюха, я приметил полосатого зверя, уже не слепого, но очевидно – едва оторвавшегося от кошачьего брюха. Вот этот котенок и станет моим подарком.

Предвкушая счастливый визг Катерины, я вышел из пропитанного ладаном церквушки и, привалившись к сосне, стал ждать. Служба закончилась, прихожане, переговариваясь, потянулись по своим делам. Я размышлял, что стану делать, если Катерина решит вернуться в свою башню в компании других учениц. Отбивать ее от толпы других девчонок не слишком хотелось. Но к моей радости, Катерина, похоже, не слишком жаловала общество сокурсниц. И вышла почти последней, задумчиво теребя кончик платка.

Я подождал, пока она минует площадку перед церковью, и, догнав за поворотом, замедлил шаг.

– Господин учитель? А вы… – Катерина уже избавилась от платка и несла его в руках. Она оглянулась, словно ожидая увидеть других наставников.

Я улыбнулся.

– Понравилась служба? – приноровился я к ее шагу.

Девушка пожала плечами без особого восторга.

– Хизер говорила, что отец Серафим лишь туманит наш разум разными глупостями. Ну все эти: смирение, покаяние, щеку там подставить… Зачем ее подставлять, если можно как следует врезать кулаком?

– Она мне уже нравится, – усмехнулся я. – Жаль, не довелось познакомиться. Что с ней случилось?

– Я ведь говорила: лес забрал, – сухо уронила Катерина, и я понял, что подробностей не услышу. И что надо как-то исправлять испорченное настроение девушки. Тем более мы как раз вовремя выруливали к конюшням.

– Хочу кое-что тебе показать, – подмигнул я с заговорщическим видом. – Уверен, тебе понравится.

– И что же это?

– Пока секрет. Можешь закрыть глаза?

Катерина выглядела растерянной. Похоже, не понимала, как следует вести себя в подобном случае. Я и сам не до конца понимал, что уж там. Поэтому приходилось импровизировать.

– Всего на пару минут, – ободрил я. Момент оказался удачным, вокруг ни души, все отправились подкрепиться после службы. Даже конюха не видно. Пахнет цветами и немного лошадьми. Солнце плещется в подсыхающих лужах. Идиллия! Добавлю кота, и Катерина не устоит.

– Ну… ладно.

– Только не подглядывай.

Девушка кивнула и крепко зажмурилась. Я осторожно вытащил платок из ее ладони, свернул и завязал на сомкнутых веках.

– Вот так будет надежнее.

Кончики пальцев ненароком коснулись щеки. Катерина едва заметно вздрогнула, но осталась стоять. Я помедлил, глядя сверху вниз. На этот чертов платок. На ее губы.

Что-то неладное со мной творится. Совсем неладное.

Резко отвернувшись, бросился в конюшню. Кошка и ее потомство нашлись в дальнем углу. Похоже, их здесь подкармливали, да и лежанку конюх выделил – старую, но теплую тряпку. Я скептически осмотрел кошачий приплод и выбрал серого, с белыми носочками и манишкой котенка. Сытый пушистый комок протестующе мяукнул, но тут же удобно устроился на моей руке.

Катерина все еще стояла под козырьком, платок она не сняла. Послушная какая… Так что я сам дернул кончик. А когда девушка распахнула глаза, протянул пушистый подарок.

– Смотри, что я нашел…

Катерина отреагировала так странно, что я опешил. И уж точно не так, как должна вести себя барышня при виде уморительной зверушки. Я ожидал восторга, ну или хотя бы улыбки, но вместо этого ученица отпрыгнула в сторону и едва не зарычала.

– Уберите!

– Это котенок, смотри какие носочки…

– Я. Ненавижу. Котов!

– Так это не кот. Котенок. Мелкий совсем…

Чувствуя себя невероятно глупо, я пытался всучить ей комок, который некстати зашипел. Катерина отпрыгнула еще дальше и, похоже, готовилась убежать прочь и от меня, и от моего подарка.

– У него когти!

– Да нет ничего!

– Есть!

– Он милый. И совсем безобидный, посмотри…

– Ужасный кот!

Я с сомнением осмотрел пушистую зевающую мелочь в своей ладони.

План с треском провалился.

– Ладно я понял. Постой здесь.

Лучшее, что я придумал, это вернуть кошака обратно под бок его матери. Обходить денник не стал, перемахнул через ограду, сунул незадавшийся подарок обратно в теплую шкуру кошки, и вернулся уже через минуту. Но Катерина уже торопливо шла в лес. Мелькнула в зарослях ее коса, освобожденная из плена шпилек, еще миг – и густая синева леса спрятала девушку.

Я выругался сквозь зубы. Ну что за невезение! Мостик между нами с оглушительным треском развалился. Но кто мог подумать, что на земле найдется девушка, которая не любит кошек?

Я рванул за девушкой, и поначалу думал, что догоню, но быстро понял, что и тут ошибся. Легконогая и быстрая Катерина мелькнула среди сосен и исчезла, словно фантом. Я крутился во все стороны, но больше не видел тонкого силуэта.

Вот же дьявол!

Остановился, запрокинув голову.

Деревья смыкались над головой куполом. Высоченные, огромные. И лес стоял темный, густой, не подлесок, а самая настоящая чаща. А ведь казалось – отошел совсем недалеко от бастиона. Здесь, среди мхов, было отчетливо ясно, что и пансионат, и сам бастион, и мелкие людишки – лишь муравьи, временно занявшие чужое место. А хозяин здесь он. Лес. Это чувство накатило такой осязаемой дикой волной, что пробрало до мурашек.

Я вдруг понял, что не знаю, в какой стороне тропинка. Несся, не разбирая дороги, и что же, заблудился?

Издалека прилетел едва слышный колокольный перезвон. Я выдохнул и хмыкнул. Странное и чуждое ощущение леса, слишком живое и почти потустороннее, отступило.

И тут внутри взвыло выпестованное годами чувство опасности. Не успев даже подумать, я бросился в сторону. Сосна, у которой я только что стоял, брызнула щепками коры. Твою ж мать!

Новый выстрел угодил почти рядом, патрон мягко вошел во влажный мох. Но я уже откатился. Вскочил, рванул зигзагами, пытаясь уйти с линии обстрела и думая лишь об одном: лишь бы когда-то раненная нога не подвела… Откуда палят? Кто? Патрон чиркнул совсем рядом, меня обдало каменной крошкой валуна и выбитым дерном. И снова рывок в сторону, – пряча спину за стволами и камнями, густо облепленными лишайниками. Новый выстрел почти обжег щеку.

Вот гаденыш!

Был бы у меня в руках револьвер, мы бы еще посмотрели, кто кого…

Но учителю истории револьверов не полагается. В кармане не оказалось даже карандаша. А тот, кто смотрел сейчас в прицел, явно вознамерился меня убить. Дураку ясно, что это не случайно забредший за зайцем охотник, стрелял в меня. И стрелял хорошо. Даже отлично!

Я скрипнул зубами, отсиживаясь за оградой можжевельника. Как назло, выскочил я неудачно – впереди лежала лысоватая полянка, заросшая черникой. Невозмутимые кедры стояли дальше. А чувство опасности просто вопило. Я знал это ощущение, когда смерть держит тебя на мушке. Когда нас соединяет расстояние выстрела и тонкая нить вылетающего патрона. Ничком бросился вниз, и совсем близко взорвался мох. Ждать смысла нет… ублюдок подойдет сзади и просто расстреляет в спину!

Петляя, словно заяц, я рванул через полянку, головой вперед влетел под густую тень кедров, кувыркнулся, огибая стволы. Новый выстрел. И тут что-то ухватило мою ногу.

– Сюда, – тихо прошептала откуда-то снизу Катерина.

Я разжал кулак, готовый вбиться в голову врага, и скользнул за девушкой.

В корнях огромного кедра оказалась то ли нора, то ли пустая полость, такая большая, что в ней вполне могли разместиться два человека. Девушка споро закрыла проем пластом мха, оставив лишь узкую щель.

– Вы…

Я закрыл ей рот ладонью и одними губами сказал «тихо». Прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки. Шорох. Хрустнула ветка. Шаги. Враг топтался совсем рядом. Я сжал зубы, решая, что делать. Был бы один – попытался напасть. Но рядом девчонка. Да и я в невыгодном положении: пока буду выбираться из норы, стрелок запросто влепит пару патронов в лоб. Но что же делать? Сидеть и ждать, пока он найдет наше укрытие?

Внутри забурлила злость. Руки чесались от желания ощутить тяжесть оружия и потягаться с уродом на равных. И тут… лес наполнился птичьим свистом. Кажется, там, снаружи, налетела целая стая, пронеслась под ветками, оглушая гомоном, отчаянно завопил глухарь. Дзи-дзи-дзи! Словно ножом по точилу! Резкий звук почти оглушил.

Птичье бесчинство продолжалось несколько минут, а потом – все стихло. Даже мое чувство опасности. Кажется, стрелок ушел? Потерял нас или спугнула внезапно обозлившаяся птичья стая?

– Не высовывайся, – приказал я Катерине. Ее глаза поблескивали в темноте норы.

Я осторожно откинул дерн, огляделся. Тихо и мирно, солнце полосует траву под деревьями. Сначала двигался рывками, но больше на мою жизнь никто не покушался. Стрелок ушел.

Обойдя полянку, я внимательно осмотрел смятую чернику, но увы, влажный мох не сохранил следов обуви, а раздавленные ягоды ничего не рассказали о личности нападавшего. Расстроенно щелкнул языком и тут увидел матовый отблеск. Гильза. Повертел ее в пальцах. Наган, оружие знакомое всем военным. И тот, кто вознамерился влепить в меня парочку патронов, умел этим оружием пользоваться.

Происходящее в проклятом «Золотом лугу» нравилось мне меньше. Пальба в лесу – это уже не безобидные пугалки ряженого. Мой приезд кому-то так сильно не понравился, что он пошел за мной в чащу, чтобы решить проблему. Я мешаю. Неужели это как-то связано с Катериной? И снова возник вопрос – почему. Да что здесь вообще происходит?

Сунув гильзу в карман испачканного пиджака, я вернулся к кедрам. Катерина послушно сидела в укрытие и, увидев меня, вскинулась.

– Никого, – хмуро произнес я, помогая девушке выбраться.

– Вы видели, кто стрелял?

Я с досадой покачал головой. Стрелок не только умел пользоваться наганом, но и весьма предусмотрительно палил из-за стволов, не давая мне ни обернуться, ни рассмотреть гада.

А если бы он попал… в Катю? Эта мысль причинила боль.

Помрачнев еще больше, я развернул девушку к себе и быстро провел ладонями. По ее лицу, плечам, груди, бедрам…

– Господин учитель, вы что делаете? – ошарашенно охнула она.

– Ты. Можешь говорить мне ты. После всего-то…

– Ты что делаешь? – повторила она так же ошарашенно.

– Ищу рану.

– Но я не ранена!

– Да. Хорошо.

Я опустился на мох и потер виски. Потом глянул на ладони и скривился. Грязные. И костюм опять испачкал, вот же дьявол! С одеждой у меня напряженка, всего два комплекта. И первый уже валяется в корзине. Черт!

– Тут озеро рядом, – тихо сказала ученица, рассматривая меня. – Руки помыть. Показать?

Я кивнул, поднимаясь.

– Испугалась?

– Не успела.

Все еще оглядываясь, мы двинулись в чащу. Я не слышал плеска воды, но девушка вела уверенно. И шагала легко, не глядя обходя и мелкие камушки, и сухие веточки. Ни хруста под ногой, ни шелеста травы. Не девчонка, а дух лесной.

– Я сначала подумала, дед Кузьма решил дичь пострелять. Удивилась еще: он никогда не охотится так близко к пансионату, мало ли… всегда далеко в тайгу уходит, на несколько дней. Да и ружье у него звучит иначе – тяжело, грубо. А здесь оружие легкое, небольшое… А потом я вас увидела. Кричать не стала.

– Молодец, что не стала. Заметила еще что-то?

Она покачала головой.

– Все так быстро случилось.

– Часто у вас тут… такое?

– Да нет же. – Она покосилась, синева глаз потемнела до черноты. – У нас тут тихо…

Ну да. Тихо пристрелили, тихо закопали…

Я хмыкнул.

Кедры расступились, выпуская нас к озеру. Все та же Медяжка, только с другой стороны. В зарослях, густо обступивших берег, виднелась полуразрушенная пристань. Катерина помялась, раздумывая, но потом споро скинула лаковые воскресные туфли, стянула белые гольфы и с наслаждением зарылась пальцами ног в мох. Я посмотрел на нее и, плюнув на приличия, сделал тоже самое. Брюки закатал, стянул пиджак, оставшись в рубашке и жилете. Девушка наблюдала из-под ресниц.

– Вы не похожи на учителя, господин учитель.

– На «ты», Катерина. Дмитрий. Дима. – Я попытался очистить сюртук от пятна черники. И зачем-то добавил: – Друзья зовут меня Мирт. Звали.

– Те друзья, с которыми вы… ты служил?

Я покосился на девчонку. Сообразительная.

– Почему Мирт?

– Не знаю. Сложилось как-то.

Она помолчала немного, словно решаясь.

– Хизер звала меня Кая. Катериной окрестили уже в пансионате. В честь императрицы.

– Что ж… рад знакомству, Кая.

Она кивнула и улыбнулась. Еще смущенно, но уже немного дерзко. Я сразу заметил, что девушка не робкого десятка. Примерно тогда, когда она сиганула на крышу экипажа, останавливая лошадей.

Мы уселись на причал, свесив ноги вниз. Темная вода ласково лизнула разгоряченные ступни. Мирный летний лес теперь казался уютным убежищем. В зарослях тихо щелкала пичуга, совсем рядом возился еж. Глянул на нас недовольным темным глазом и исчез в траве.

– Почему ты боишься кошек?

– Да не боюсь. Не люблю просто. Не знаю даже. – Катерина поболтала ногами. – Всегда так было. Гадкие они. И когти эти… брр…

Я усмехнулся.

– И что еще ты не любишь?

Ну чтобы снова не попасть впросак.

Она пожала плечами.

– Закрытых окон.

– Закрытых окон? – слегка ошалело повторил я. Не пауков, мышей, темноты или чего там еще положено бояться молодым невинным девицам?

– Смеешься надо мной? – насупилась девушка.

– Нет. Просто это необычно. Почему ты не любишь закрытые окна?

– Я не знаю. Не люблю и все. Раньше даже зимой пыталась распахнуть створки, за что регулярно получала нагоняй. – Катерина вздохнула. – Потом привыкла как-то… Но все равно не люблю. А еще – огонь. Головой понимаю, что он нужен, чтобы согреться, но предпочитаю не приближаться. Девчонки в холода любят сидеть у камина, а я вот лучше подальше, в углу.

– У окна, – понятливо уточнил я. Ну да, девушка и в классе заняла привычное место.

– Да. Это звучит глупо?

– Необычно, – честно сказал я. – Ты такая и есть – необычная. Я не встречал таких, как ты, Катерина.

– А я – таких, как ты, – тихо сказала она. Некоторое время мы молчали, поглядывая друг на друга и смущенно улыбаясь. Темная вода Медяжки ласкала пятки, солнце расплескивало пригоршни золотого света. А у меня внутри трепетало какое-то странное чувство.

– А вы? То есть… ты. Чего боишься?

Я нахмурился, размышляя. Кажется, никто и никогда не задавал мне этот вопрос.

– Боюсь терять тех, кто мне дорог, – честно ответил я, и девушка понимающе кивнула.

Неловко прокашлявшись, я отвел от нее взгляд и уставился на плавающие в воде ивовые листья.

– Ты говорила, что у тебя есть жених? Кто-то из местных?

– Да нет же, – тоже опустила она голову, всматриваясь в воду, коса шлепнулась кончиком в озеро. – Он из Тобольска. Большой город, говорят. Приедет ко мне осенью, свадьба назначена на начало сентября. Уже скоро.

– Свадьба? – Новость мне не понравилась.

– Ну да. – Катерина пожала плечами, не отводя глаз от воды. – Отец Серафим нас и обвенчает. Стану я не Липницкой, а Шульгиной. И жить останемся неподалеку, я лесничим стану…

Я моргнул. Что-то звучало все это слишком неправдоподобно.

– А он кто, жених-то твой? Часто вы общаетесь?

– Сын Тобольского купца. Но по правде, я его никогда не видела.

– Не видела?!

– Нет. Нас обручили еще в детстве. Он не может приехать, то дела, то болезнь какая-то… слаб здоровьем. Арсентий, так его зовут. Красиво, правда? Он присылает мне подарки. На именины и рождество, а еще иногда на пасху. Вот только…

Я заметил, что девушка нахмурилась и закусила губу. А потом резко повернула голову и глянула на меня.

– Я знаю, что все это странно! Я не дурочка.

– Я такого и не говорил.

– Но подумал. Все так думают, даже Аня, а с ней я все-таки дружу. Жених, которого никто никогда не видел, это странно! И если бы не его подарки, меня и вовсе подняли бы на смех. Но они есть. Красивые. На каждый праздник. Ни разу не пропустил. Вот только… – Она снова отвернулась и, словно не замечая этого, принялась расплетать косу, пропуская пряди сквозь пальцы. – Словно… и не мне он подарки дарит.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну понимаешь… я ему пишу письма. Вернее, Аня пишет, а я диктую, у меня с письмом ведь не очень. Так вот на шестнадцать лет я просила прислать мне нож. А получила зеркальце. Изящное, на ручке, со стеклышками. А в прошлом году Анька две страницы исписала под мою диктовку, так я хотела арбалет. Знаешь, какой красивый? Дед Макар из Околицы мастерит, он настоящий искусник! Ложе резное, ореховое, все в завитках, тетива конопляная, не арбалет, а песня! Я его взяла, а он поет!

Я во все глаза смотрел на раскрасневшуюся девчонку. И я хотел впечатлить ее драным кошаком? Промашка величиной с тайгу.

– Вот я все это в письме и описала. А получила шаль с кружевами. И ответ такой… «Пусть эта шаль согреет твое любящее сердечко и напомнит обо мне, милая Катерина!» – фыркнув, она изобразила французский выговор, и я не сдержал улыбку. – Вот тогда я и подумала, что Арсентий вовсе не читает моих писем. Ни одного. И все мои просьбы улетают в никуда. А может, письма и вовсе отправляются в мусор. Он ведь никогда не спрашивает, как я живу, что меня беспокоит. Просто присылает подарки, и все такие глупые! Девчоночьи. Ленты, заколки, конфеты. Цепочки как-то. Зачем мне в лесу эта цепочка? Да и не ношу я ничего, кроме подарка Хизер, – ткнула она в шнурок на шее. В расстёгнутом вороте угадывался медальон, как раз между двумя небольшими округлыми женскими прелестями. Я отвел взгляд. – Шоколад еще присылает. А я не люблю шоколад! И даже писала об этом. Несколько раз! Но нет же…

Выходит, жених есть, но вроде бы и нет. Интересно.

– У меня есть его портрет.

– Покажешь?

Она вскинула синие глазищи.

– Зачем?

– Знаю некоторые семьи в Тобольске, – выкрутился я. – Вдруг видел твоего Арсентия, и смогу о нем что-нибудь рассказать.

Она кивнула, и на миг даже показалось, что сейчас достанет портрет из кармана, вдруг девчонка таскает с собой образ женишка? Ближе к сердцу, так сказать.

К счастью – нет.

– В комоде у себя в комнате спрятала. Потом покажу… А вот мой портрет он так и не попросил… словно и неважно ему, как я выгляжу! Что за жених такой, которому плевать на внешность невесты? Может, я и вовсе уродина?

Я задумался. Ситуация выглядела более чем странно. И даже Катерина, несмотря на неопытность, это понимала. Назначенная свадьба, жених, который никогда не приезжал к своей невесте, безликие, но щедрые подарки, обещание жить с ней здесь же, разрешив юной девушке стать лесничим. Что за ерунда? А в совокупности с остальными делами, творящимся вокруг Катерины, выглядит всё уже совсем мутно.

– А ты сама хочешь за него замуж?

– Да не особо. Чего там хотеть? В браке нет ничего приятного, одни обязанности.

Я на этом хмыкнул. И вроде Катерина озвучила то, что и сам думал, но почему в ее устах меня это… царапнуло?

– Совсем ничего? – как-то сдавленно спросил я.

– Совсем! – отрезала девчонка. – Делай, что муж велит, и молчи о своих желаниях! Что за радость такая? Не понимаю, почему все девчонки помешались на этих женихах! У нас в башне что ни вечер, так только о них разговоры! У кого какой муж будет. И все мечтают о графьях и маркизах, вот глупые! Видала я одного графа, приезжал как-то к Елизавете. Плешивый и толстый, словно пень! Красавец – так красавец, втроем не обнять!

Она рассмеялась, я тоже улыбнулся.

– А красивых графов и вовсе не бывает, – уверенно заявила ценительница титулованных особ. Я слегка поперхнулся, но решил не возражать. – Но Хизер говорила, что для такой, как я, замужество – единственный выход. И мне повезло – муж позволит мне жить так, как я желаю.

– Такой, как ты?

– Ну… сироты. – Она глянула из-за завесы распущенных волос. – Мне и фамилию ведь придумали уже здесь, в пансионате. Катерина Липницкая… Красиво, да? Только своего отца я никогда не знала. Мы с Хизер раньше жили далеко в тайге, и не было вокруг людей, лишь звери и птицы. Мне нравилось. Хизер и Кая. А когда мне исполнилось семь, Хизер сказала, что надо учиться, и привела сюда. И зачем только? Нам и вдвоем хорошо было…

– Выходит, Хизер твоя мать?

– Нет. Она лишь растила меня. А родительницу я не видела. Хизер говорила, что меня кинули в лесу. Возле… – Катерина внезапно осеклась. – В чаще. Мне повезло, что звери не разорвали.

Я задумался. История Катерины казалась все более непонятной и запутанной. Загадочная шаманка, вырастившая девочку где-то у черта на рогах, а потом вдруг решившая притащить в «Золотой луг». Таинственный жених. И золото, которое мне пообещали. И был ли я первый в этой сделке? Что, если погибший Морозов приезжал за тем же самым?

Внезапная догадка пробежала по спине холодком.

– Слушай. А тот учитель, который был до меня, он тебе… как?

– Что как?

– Ну… – запнулся я, не зная, что спросить. Пытался ли он тебя соблазнить, к примеру? – Он тебе нравился?

– Нет. Почему вы спрашиваете? Валерий Яковлевич был очень… липким.

– Каким?

– Приставучим. Все таскался следом, хотел, чтобы я показала ему то березу, то липу… «У вас поразительные знания местной фауны и флоры, милая барышня, – передразнила девушка, очень похоже изображая гнусавый мужской голос. – Просто поразительная! А не соблаговолите ли показать мне заросли черники, а то я сам не вижу дальше своего носа, даром что напялил очки!»

Она потерла переносицу, словно поправила невидимую дужку. И не выдержав, рассмеялась. Я тоже, смех Катерины оказался заразительным.

– Да только врал он. И никакие березы с осинами его не волновали. Он хотел остаться со мной наедине. И все пытался ко мне прикоснуться. – Она дернула плечиком. – Гадкий.

Я резко перестал испытывать сочувствие к зверски убитому Морозову. Вот только как бы не оказаться и мне на его месте…

Некоторое время мы молчали. Я переваривал информацию, Катерина смотрела в воду, наклонившись уже совсем низко. Заинтересовавшись, я тоже опустил взгляд и пошутил:

– Осторожно, а то еще утащит озёрница.

– Русалки в Медяжке не водятся, мелко слишком, – в тон мне ответила девушка. – Вот в Лумени – это большое озеро к северу от нас – озёрниц полно. Или там болотницы? Вечно я их путаю. Хотя нет, болотные на жаб похожи, и глаза у них желтые, а не белые, как у озёрных утопленниц…

Я кажется, поперхнулся, и Катерина бросила на меня быстрый лукавый взгляд. Шутит, чертовка?

– А здесь, в Медяжке, все тихо, не переживай. Разве что иногда какая дева заглянет в поисках развлечений… Хотя… ой, вижу что-то!

Опустила руку и вдруг кувырком полетела вниз, сразу скрывшись под темной водой.

– Катя!

Девушка не показывалась.

Я нырнул следом, даже не успев подумать. Босые ступни коснулись ила на дне, и оттолкнувшись, я рванул обратно. Внизу лениво извивались нити водорослей. Темная непрозрачная вода лежала над головой упругой полосой. И сквозь нее виднелся причал и босые девичьи пятки. Вот же зараза!

Я вынырнул и услышал смех. Чертовка хохотала, отжимая волосы.

– Второй раз попался на ту же приманку! – сквозь смех выдала она. Увидела мой взгляд и смущенно подняла ладони: – Прости, не удержалась! В пансионате порой ужасно скучно, никакого веселья, вот я и развлекаюсь как могу! Прости!

Пару мгновений я сверлил ее мрачным взглядом, но потом расслабился. Вода приятно остудила разгоряченное тело.

– В этот раз я хотя бы не голый, – буркнул я, выбираясь обратно на причал, и увидел, как девушка покраснела. Сдержал усмешку. Не такая уж и бойкая в некоторых вопросах, как я погляжу.

– Тут лопухи не растут, так что хорошо, что не голый, да, – ввернула она. Мы уставились друг на друга, а потом, не выдержав, рассмеялись. Катерина посмотрела, как я стаскиваю жилет, и вдруг покраснела еще гуще. Так-так. Это о чем она сейчас подумала?

– Платье отожми, затейница, – посоветовал я. – Смотреть не буду.

– Да высохнет, лето же… ладно. Отвернись.

Я послушно уставился на кусты можжевельника. Но слух предательски донес шелест снимаемой одежды. Интересно, что у нее под коричневым сукном? Шелка и кружева ученицам пансионата не положены, значит что-то простое. Беленый хлопок, прикрывающий низ живота и бедра, краем касающийся ямки пупка…

Я вдруг ощутил желание еще разок окунуться. Никогда не подозревал в себе особого воображения, но сейчас оно живо и красочно рисовало образ оставшейся без платья девушки.

Зараза…

Когда обернулся, Катерина – уже полностью одетая и с туго переплетённой косой, – натягивала лаковые туфли. Пора возвращаться, пока нас обоих не хватились. Хотя наставницы явно уже смирились с тем, что непокорная ученица регулярно убегает в лес. Но все же вызывать лишние подозрения ни к чему.

К пансионату мы вышли раздельно, сначала Катерина, потом, выждав время, я.

– Не говори никому о случившемся, я сам разберусь, – сказал напоследок, и девушка понятливо кивнула, а потом исчезла за камнями. Я шел по тропинке к конюшням, размышляя обо всем, что случилось, и зорко оглядываясь. Но вокруг висела благостная пасторальная тишина, над клевером жужжали шмели, где-то кудахтали куры. Лес – тяжелый и темный – отступил неохотно, выпуская меня из цепких еловых лап.

Удивительно, но стрелок, не зная того, полил воду на мою мельницу. Развалившийся мостик дружелюбия между мной и Катериной окреп и вырастил каменные опоры. Я видел интерес в ее глазах и смущение, когда в девичью голову закрадывались крамольные мысли. А они туда, несомненно, закрадывались.

Моя цель внезапно оказалась ближе, чем я думал.

Вот только это не вызывало никакой радости. Напротив. Внутри бурлила злость. Бесчестная сделка, заключенная в Петербурге, и раньше казалась мерзкой, а теперь стала в сто крат гаже. Потому что цель обрела лицо и голос. Катерина перестала быть просто безликой целью. Она стала чем-то… большим.

И это тоже мне совершенно не нравилось.

С Катериной мы вернулись порознь, и все же Елизавета что-то заподозрила. А может, нюхом чуяла, что с новым учителем дело нечисто. Утром мне вручили новое расписание, и в нем было возмутительно мало уроков истории. День учениц под завязку забили другими предметами, так плотно, что даже дополнительные занятия с Катериной вместить оказалось некуда.

Я от злости порвал бумажку, но это ничего не меняло. Ругаться тоже не имело смысла, настоятельница имела право на такую вольность. Чтобы узнать это, пришлось даже проштудировать устав пансионата. Подкараулить девушку после занятий тоже оказалось провальной затеей, ученицы ходили строем под приглядом уже не сонной Добравы, а злющей гарпии Ядвиги Карловны– смотрительницы женской башни.

В общем, на этом фронте Елизавета меня пока обыграла.

Новый урок значился лишь через три дня, так что я решил спрятать гнев и заняться чем-то полезным. Например, найти стрелка, возжелавшего оставить мой труп под мхами. Увы, и здесь я не слишком продвинулся. Осторожно расспросив деда Кузьму, который в пансионате был конюхом, разнорабочим и основным поставщиком лесной дичи, я услышал, что других стрелков он не знает. А на мою просьбу конюх с гордостью показал свою двустволку, которую ласково именовал Люсей.

– Значит, других охотников здесь нет?

Кузьма хитро глянул из-под косматых бровей. Они торчали у него во все стороны и казалось, переходили прямо в густую и такую же кудлатую пегую бороду. Весь он был кряжистый, приземистый, седой и всклокоченный, даже летом одетый в какой-то засаленный тулуп, от которого явственно несло лежалой травой, мхом и конюшней.

– Ну если и есть, мне о том не докладывали. А ты чего спрашиваешь, ваш благородие? Случилось что? Намедни почудилось, что выстрелы я слышал. В лесочке. Но может, и показалось.

А слух у деда оказался как у сокола. Я прикинул расстояние и присвистнул. Силен дед.

– Да показалось, – хмыкнул я. – Просто так спрашиваю. Из интереса.

– Ну как скажешь, благородие. – Особого пиетета передо мной, дед, к слову, тоже не испытывал. Его «благородие» звучало скорее как насмешка.

Не узнав ничего путного, я решил пойти другим путем, а именно заняться бессовестным взломом и исследованием чужого имущества. Путь не слишком приятный и однозначно позорный, но иного я не придумал. Надо найти стрелка прежде, чем он повторит покушение. А в том, что оно состоится, я почему-то не сомневался. Мое появление спутало чьи-то карты, значит, будут избавляться от проблемы. И почему-то кажется, что у этих людей тоже поджимают сроки. Словно невидимая пружина все туже и туже закручивалась в тяжелом горячем воздухе «Золотого луга».

Первым делом я проверил комнату своего соседа – Ореста Еропкина. Это оказалось до смешного просто – учитель танцев даже не запер, уходя на уроки, свою дверь. Впрочем, и смотреть у него оказалось нечего. Кровать, стол, шкафы. В одном – обычная мужская одежда, в другом – книги и никаких тайников. Покрывало засыпано крошками пирога, над засохшей булкой вьется жирная муха.

Я поморщился. Орест оказался неряхой, но точно не стрелком. Ни мебель, ни половицы в его комнате не скрывали оружие.

Следующим на очереди был Гектор Савельевич, и с ним оказалось сложнее, потому что у лекаря было два помещения, в которых можно что-то припрятать: сама лекарская и комната на третьем этаже, где он жил. Первая запиралась на тяжелый навесной замок, вскрыть который оказалось проще простого. Я хмыкнул – могли бы найти что-то посерьезнее ржавого запора. Впрочем, ничего тайного в лекарской и не хранилось. Банки, склянки, мази, бинты и аккуратная стопка медицинских назначений. Я зацепил взглядом верхние – все лекарства выписаны для Модеста Генриховича. Учитель арифметики оказался не так крепок и здоров, как хотел показать. Больше ничего интересного в лекарской не обнаружилось. Обычный набор для такого места. И никакого нагана.

А вот забраться в комнату лекаря оказалось сложнее, пришлось дожидаться удобного случая. Но тут повезло: Гектор убежал к Лизавете, неся свой лекарский чемодан, а я проскользнул в комнату. Увы, смотреть в ней тоже было нечего, и этот выстрел оказался холостым. Оружия я не нашел, лишь пачку надушенных писем. Не в моих правилах лезть в чужую переписку, но где сейчас те правила… слишком многое стоит на кону. Моя жизнь. И чую нутром – жизнь Катерины. Так что я развернул едко пахнущие жасмином листы. Думал, послание от женщины, кто еще может так надушить бумагу, но оказалось совсем наоборот – к женщине. От Гектора.

«Моя богиня Елена! Взываю к твоей милости, как верный пес, скулящий у твоих прекрасных ног… молю о взгляде, об одном лишь взгляде, не смея мечтать о большем. И вспоминая тот день, когда мои губы коснулись твоего нагого тела…»

Я выронил письмо, словно дохлую мышь. Похоже, бедняга Франц крепко влип. Кому адресовано послание понятно – Мещерской. Ответных не было. То ли Гектор писал их и хранил, то ли Елена их возвращала. В любом случае любовные метания парочки меня не интересовали.

В коридоре зашумели, и я поспешил покинуть комнату влюбленного лекаря.

Остались супруги Давыдовы, сама Елена и Елизавета. Казалось более вероятным, что именно мужская рука держала наган, однако мне доводилось видеть женщин, весьма недурно владеющих оружием. Но Модест и Глафира, как назло, редко оставляли жилище без присмотра. Уроки вели по очереди, а потом Глафира и вовсе слегла от жары. Ее муж без конца бегал в лекарскую за новыми пилюлями, так что проверить их тайники было невозможно.

Оставались женщины. Вот только настоятельница, к моему удивлению, жила в черной башне, там же, где ученицы и смотрительница Ядвига Карловна. А лезть к Елене мне почему-то ужасно не хотелось.

Конечно, возможен вариант, что стрелял кто-то другой, не учитель, но… это вызывало сомнения. Поручить такое дело слуге – опасно и ненадежно, да и с наганом обращались умело. А случайных людей в «Золотом лугу» не имелось.

Правда, оставались еще жители Околицы – нескольких дворов за стенами бастиона, да еще отец Серафим… но подумав, последнего я исключил. Как-то не верилось, что пожилой пастырь вознамерился меня пристрелить.

За моими изысканиями прошло два дня, не принёсших мне толковых ответов. И я уже почти уговорил себя навестить комнату Елены – Мещерская как раз ушла на прогулку, как во дворе залаяли собаки.

Я выглянул из окна – через двор шли два незнакомца в форме сыскной полиции. Внутри кольнуло недобрым предчувствием. Отвернувшись от окна, я торопливо двинулся к выходу.

Когда спустился, пришлые уже беседовали с бледной и встревоженной Глафирой, рядом, комкая шапку, топтался дед Кузьма.

Я подошел и представился. Старший полицейский – краснолицый, пузатый и усатый мужик лет пятидесяти, щелкнул каблуками.

– Иван Прокофьевич Глазов, старший полицмейстер, управление сыскной полиции Тобольска. Мой помощник – Михаил Власов.

Молодой парнишка рядом – худой и долговязый, с по-девичьи длинными ресницами и пушком на юном лице, важно кивнул.

– Что-то случилось?

– Так случилось, ваше сиятельство. – Глазов пригладил вислые усы. – Человек пропал. Студент Тобольского училища. Уехал повидать родичей и не вернулся. Родные добрались до города, подняли беспокойство.

– Может, загулял парнишка- то, – прогудел дед Кузьма. – Дело молодое…

Полицмейстер косо глянул на конюха и снова пригладил усы.

– Далековато вы забрались от Тобольска, – удивился я.

– Далековато. Да только родичи парня как раз в этой стороне и обитают, в Йеске. Дорога в Йеск, конечно, в стороне от пансионата, но я решил заглянуть. Вдруг видели, слышали…

– Да что мы тут видели? – Глафира пригладила и без того опрятные складки бледно-синего платья с белым воротничком и затеребила свой платочек. – Мы и за ворота не выходим! И в «Золотой Луг» никакие студенты не заглядывали! Кузьма дело говорит – загулял мальчишка… Знаем мы нынешнюю молодежь! Только волю дай – и сразу в разгул и непотребство! Карты да девки. Вы бы лучше кабаки проверили, господин полицмейстер!

Глазов неприязненно покосился на Глафиру, его помощник отчего-то смутился.

– Ладно, скажу, как есть. Мы нашли тело. Вернее… часть тела. Поэтому…

– Убили! – выдохнула Глафира, тараща выцветшие от времени глаза. – Как есть – убили! Изничтожили! Это что же творится, люди добрые? Что за дикие времена настали? И это в наш просвещённый век! Убивают, калечат, насильничают! Как жить-то, люди добрые? Как жить? Уже и из дома выйти страшно, за каждым кустом разбойничают! Ну что за времена! Как жить, вы мне скажите?

Полицмейстер крякнул, косясь на причитающую женщину. Мы с Кузьмой переглянулись, и дед понятливо подхватил Глафиру под локоток и потащил в сторону.

Глазов с облегчением выдохнул и вытер покрытый испариной лоб.

– Так-то я думал переговорить с Елизаветой Андреевной, на месте она? Ее сиятельство эти места знает как никто, может, подскажет что…

Я пожал плечами, размышляя об услышанном.

– Парня действительно убили?

– Да кто его знает, господин Волковский, – вздохнул мужик. – От тела мало что осталось, большую часть растащили звери.

– Так может, волк и напал? Места-то дикие. Лес кругом.

– Поначалу так и подумали, но потом… – Полицмейстер смерил меня оценивающим взглядом и осекся. – А вы, значит, новый учитель? Откуда будете?

– Из Петербурга. – Я хмыкнул, уловив сомнения сыщика. – Думаете, а не новый ли наставник промышляет убийством несчастных путников?

– Уж не обессудьте. Работа такая, – усмехнулся Глазов. – Да это вряд ли. Хотя бы потому, что случай уже не первый. Люди пропадают. И раньше такое бывало, раз-другой в полугодие кто-то да заявит о пропаже. Но последний год совсем худо стало, уже пятое дело. И трупы. Вернее – их части. Большинство даже не нашли, а те, кого обнаружили – растерзаны. В основном – молодые люди: студенты, юнкера, младшие сыновья помещиков… Дурным дело пахнет, господин Волковский. Вы человек новый, но все же… Может, приметили что-то странное? Или кого-то?

Например, девушку, блуждающую по лесу с ножом в руке.

Я похолодел. Если кто-то расскажет полицеймейстеру о Катерине, у той могут быть проблемы.

– При дамах такое не скажешь, понятно, – продолжал Глазов, посмотрев в сторону удалившейся Глафиры, – но дельце гадкое. От пропавшего парня осталась голова да плечи с одной рукой. Охотники нашли, собаки учуяли. И знаете, что самое паскудное, ваше сиятельство? Парень улыбался.

– Что вы имеете в виду? – не понял я.

– Да то и имею… Мертвый, а улыбка до ушей, словно веселится по сей день. Зрелище не для слабонервных. А полгода назад на дороге нашли похожее тело, с такой же ухмылочкой. То тело лучше сохранилось, так наш врач сказал, что погибший смеялся до самой смерти. И даже после нее.

– Это как?

– Да вот так, – развел руками усач. – Я же говорю – гадкое дельце. Так что если чего увидите…

Я уверил, что – всенепременно. При малейшем подозрении – сразу к нему.

– Кстати, – вспомнил я. – Не поможете разжиться сведениями об одной тобольской семье? Купец Шульгин и его сын Арсентий. Знаете таких? Где живут, как свидеться? Приятель давний. Вот думаю найти и повидаться, – соврал я. Однако лгать я стал как заядлый любитель покера – самому противно…

– Купец Шульгин? – удивленно протянул Глазов. – Что-то не припомню такого… А ты, Мишка? – повернулся он к помощнику. – У Мишки память – как у бультерьера челюсть, если что попало – уже не выпустит! Так, что, рядовой, припоминаешь купца?

– Никак нет, ваше благородие, – отчеканил парнишка. – Никогда о таких не слышал. Да и нет таких в Тобольске.

– Может, не знаешь просто?

– Да как не знать! В прошлом году было то дело с купцом первой гильдии, когда у него ассигнации-то стащили! Так я этих купцов назубок выучил, не так их и много…

Я задумался. Интересно. Выходит, у Катерины и нет никакого жениха Арсентия? Или жених скрыл настоящее имя? Но какой в этом смысл? Кто и зачем присылает девушке подарки?

Я хотел спросить что-то еще, но тут…

– Иван Прокофьевич! – раздался за спиной голос Печорской. – Какими судьбами?

– Да вот недобрыми, ваше сиятельство… – просиял при виде княгини полицмейстер.

Елизавета зыркнула в мою сторону, явно недовольная вмешательством, и тут же улыбнулась гостям. Я удивленно моргнул – не знал, что настоятельница умеет быть столь очаровательной.

– Ну что же вы стоите, там и стол накрыт, и морс из ледника… пойдемте же, пойдемте, Иван Прокофьевич… Все обсудим, все обговорим… Без лишних ушей…

Я лишь покачал головой на очередной выпад Печорской. Подумать и без того было о чем. Выходит, Дарья не соврала, рассказывая о пропавших людях. С другой стороны – чему удивляться. И в столице каждый день случаются происшествия, в том числе и убийства, а здесь и вовсе – тайга. Может, на дороге промышляет какой-нибудь бандит, грабящий случайных путников? На много верст одни мхи да елки – тут даже орать бесполезно, никто не услышит.

Размышляя, я неторопливо двигался в сторону черной башни, когда навстречу вылетела Ядвига Карловна, держащая под локоть зареванную Афимью Дунину.

– Дмитрий Александрович! – Смотрительница остановилась, увидев меня. Огромный нос на ее худом и недовольном лице, казалось, стал еще больше. – Вы не видели Глафиру Ивановну? Или Елену?

– Мещерская отправилась на прогулку, я заметил ее уходящей с корзинкой в сторону реки. А Глафира… боюсь, сейчас она вам ничем не поможет, ее расстроил приезд полицмейстера.

– Еще этого не хватало! – Ядвига с досадой всплеснула руками.

Я кивнул на всхлипывающую ученицу.

– Что случилось? Вам нужна помощь?

– Афимья объелась зеленых яблок и мучается животом! Газы и бурление, да еще и колики! Отведу ее к Гектору, может, найдется микстура, – объявила Ядвига, а сама девушка охнула и залилась мучительным румянцем.

Вероятно, я был последним, кому она хотела бы рассказать о столь деликатной ситуации.

– Солдаты в таких случаях используют сухой хлеб и настой мяты с укропом, – с доброжелательной улыбкой сказал я. – Человеческий организм порой ужасно капризен. Увы, с этим ничего не поделать.

Афимья глянула с благодарностью и, кажется, смущаться стала чуть меньше.

– Лизавета велела запереть учениц в башне. Говорите, приехали полицмейстеры… – Ядвига понимающе нахмурилась. – Вот оно что… надо найти Глафиру, пусть присмотрит за девочками, пока я тут… вожусь!

– Давыдова вам сейчас не помощница. Но я могу приглядеть за ученицами, я как раз свободен.

– Вы?! – Смотрительница окинула меня выразительным взглядом.

– Ядвига Карловна, ну что вы в самом деле, – хмыкнул я. – Не съем же я ваших воспитанниц. Мое присутствие им ничем не угрожает. К тому же… – оглянулся я на дверь, за которой скрылась княгиня и Глазов. – Я не впущу в башню гостей. Если они надумают явиться.

Смотрительница, все еще сомневаясь, хмурилась. Она явно не знала, как следует поступить. Но тут живот Афимьи выдал длинную и громкую трель, а девушка сконфуженно охнула и скривилась.

– Ой не могу! – мучительно выдавила она.

– Вот же напасть! Ладно. Идите в башню, Дмитрий Александрович. Столовая справа по коридору. Присмотрите там, чтобы девчонки не учудили чего. И не выпускайте их, пока я не вернусь! Никого!

– Конечно, – кивнул я, удерживая на лице серьезную мину.

Афимья тихонько заскулила, хватаясь за живот, и Ядвига, шипя сквозь зубы, сунула мне в руки ключ, а потом потащила девушку в лекарскую.

Я же, ощущая себя вражеским лазутчиком и наглым захватчиком, отправился в святая святых, бастион женской неприкосновенности и черный оплот невинности. В башню.

Ключ в замке повернулся легко и гладко. Обычно эта дверь днем не запиралась, но похоже, приезд гостей не понравился настоятельнице, и она решила ограничить передвижение учениц. В голову закралось нехорошее подозрение. Что, если княгиня, как и я, подумала о строптивой девушке, слишком часто убегающей в лес? И именно Катерину спрятала от бдительного ока правосудия. Неужели Елизавета думает, что Катя может быть причастна? Не верю… Хотя что я знаю об этой девушке? Лишь то, что у нее невозможные глаза и она не любит кошек… и пришлых чужаков, болтающихся в ее лесу.

Как наяву в памяти всплыли слова Катерины в нашу первую встречу: «Убирайтесь отсюда!»

Что, если она не любит чужаков слишком сильно?

Я помотал головой. Да ну, чушь. Даже если исключить мои личные эмоции и мыслить просто логически: девчонка, конечно, сбегает из пансионата, но вряд ли может уйти далеко, все же Ядвига не дремлет. И вряд ли у нее есть возможность находить путников и отрезать им головы.

Я хмыкнул, открывая дверь.

За небольшим коридором свернул направо и услышал голоса.

– …говорю тебе, снова убили! – Голос Лидии Жерябкиной звучал почти восторженно. – Я видела из окна полицеймейстеров! Убийство! Новое! Они приезжали, когда прирезали Морозова. Точно помню!

– Надеюсь, на этот раз прирезали Глафиру, – меланхолично отзывалась другая ученица.

Я опознал в ней Машу Карелину.

– У меня полный провал по ее дурацкой географии. Ну не могу я запомнить все эти ужасные названия! Да и зачем? Ни одну из этих стран я никогда не увижу. Только язык ломать да голову забивать…

– Девочки, ну что такое вы говорите! Как можно! Стыдно должно быть! – а это уже Анна, вечный миротворец.

– Ой, Анька! Тебе все стыдно… а толстяк не просто так явился, и Ядвига с умыслом нас заперла. Среди бела дня! Да еще и вместо горячего обеда накормили булками. Точно вам говорю! Кровавое убийство!

– Хоть бы Глафира, хоть бы…

– Маша, перестань! Наверняка полицмейстеры приехали с простым визитом. Этот усач и раньше заглядывал к Лизавете…

– Да скорее, к пирогам Дарьи, – захохотали женские голоса. – Видели, какое пузо наел? Даже больше, чем наш Еропкин!

– Не то что Дмитрий Александрович, – сказал кто-то с явным намеком, и в комнате за стеной раздался дружный вздох, больше похожий на стон.

– Дмитрий Александрович, да-а…

– Девочки, вы видели какие у него руки? – с придыханием произнесла Маша, которая только что мечтала о прирезанной Глафире. На уроках эта девушка казалась смирной тихоней, так что я никак не ожидал услышать подобное. – Пальцы, пальцы какие! И руки сильные. Если бы он только меня обнял, клянусь, я упала бы в обморок!

– А я едва не падаю от одного его взгляда! Его глаза! Мое сердце вырывается из груди каждый раз, когда он на меня смотрит!

– Интересно, он умеет целоваться…

– Ну конечно, умеет, дурья твоя башка! Он же мужчина!

– А мне вчера приснился поцелуй… С Дмитрием Александровичем…

– И мне…

– Ах, он такой красииивый!

Тааак. Дело стремительно принимало ужасающий оборот. Еще немного, и услышу о себе подробности, которых точно лучше не слышать.

Неслышно вернувшись к двери, я хлопнул створкой и откашлялся. В конце коридора воцарилась тишина. А потом осторожно высунулась голова Жерябкиной. Сунулась обратно и снова высунулась.

– Дмитрий Александрович? Это вы? – стремительно наливаясь маковым цветом, пробормотала она. И похоже, едва удержалась от того, чтобы не протереть глаза.

– Ядвига Карловна просила побыть в башне, пока она занята, – бодро ответил я. – Так как? Можно к вам?

– Ох! Конечно! – подпрыгнула Лидия, за спиной уже толпились остальные ученицы. – Проходите! Сюда вот! Мы тут! Сидим тут! Это наша… гостиная! Хотя Ядвига говорит – светелка…

Доброжелательно улыбнувшись, я двинулся за Лидией, которая продолжала выкрикивать слова и едва ли не приплясывала.

Вошел, окинул быстрым взглядом учениц, они все были здесь. Катерина, поджав ноги, сидела в дальнем углу, водя пальцем по строчкам раскрытой книги. Увидела меня и удивленно моргнула. Я оглянулся на остальных и замер, пораженно осматривая просторную комнату с высокими, скругленными сводами.

– Вот это да.

В центре стоял стол, по бокам – стулья. В углу имелся не камин, а старинная массивная печь с изразцами. Кресла, несколько ламп, книжный шкаф. Но поражало в этой комнате другое. Свет лился сверху – на первом этаже не было окон, потолок удивительной комнаты терялся выше второго этажа. Ничем не закрытые, оштукатуренные стены покрывали рисунки. Звери и птицы, лес и озера, топь и цветущие первоцветы.

Затаив дыхание, я двинулся по кругу, всматриваясь в удивительные картины. Казалось, еще немного – и взлетят со стены глухарь и рябчик, зажужжит полосатый шмель, зарычит рысь. Рисунки, выполненные с большой любовью и искусством, казались живыми.

– Кто это нарисовал?

– Нравится? – Ученицы переглянулись с довольными улыбками. – Так все.

– Все?

– Нас учат рисованию, Дмитрий Александрович. – Жерябкина широко улыбнулась, ее глаза загорелись, делая девушку почти милой. – Конечно, основную часть создали Орест Валерьянович и Ядвига Карловна, деревья вот эти, поле, озеро… Они же помогали с прорисовкой всего остального. Но здесь поработала каждая из нас. Видите вот эту куницу? – с гордостью она погладила нарисованного коричневого зверька, выглядящего из зарослей. – Моя работа!

– А я нарисовала стрекоз и клевер! – подскочила Маша Карелина.

– Посмотрите сюда, Дмитрий Александрович! – тут же потянула меня в другую сторону Софья. – Это моя рысь! Правда, она красивая?

– Я рисовала дроздов…

– А я вот этих шмелей…

– А у меня медведь, – почему-то покраснев, прошептала Анна Арсеева.

– Великолепный, – честно сказал я, рассматривая косолапого. – Вы все очень талантливы, девушки.

– Просто это волшебная стена, – тихо проговорила Анюта, а остальные кивнули. – Так сказал Орест Валерьянович. На ней все лесные жители выходят как настоящие. Главное, выбрать правильно. Нарисовать того, кому откликается душа.

Сопровождаемый тесной толпой галдящих учениц, я двигался вдоль настенного холста, разглядывая изображения. Сейчас, присмотревшись, я уже замечал разные руки художников, рисунки отличались. И все же во всех действительно было то, что можно назвать искрой. То ли в этом пансионате подобрались ученицы со склонностью к живописи, то ли… Орест прав, и стена волшебная.

Я улыбнулся этим мыслям.

И споткнулся, увидев еще один образ. Огромный северный олень, стоящий меж двух заснеженных сосен. Раскидистые, но изящные рога, серо-белая шкура и внимательный, почти разумный взгляд. Под копытами зверя лежал снег, крупные хлопья засыпали вытянутую морду и круп. Островок зимы и холода, ворвавшийся в беззаботный солнечный лес остальной картины. Чудилось – еще миг, и зверь отряхнется, фыркнет, выпуская из крупных ноздрей влажный пар. А еще, что олень всматривается в меня. Словно еще немного, и он сделает шаг, решив познакомиться поближе.

Я ощутил, как по спине прокатился холодок.

–… мы говорили, что надо рисовать лето, но Катя ведь никого не слушает! И нарисовала зиму, а это ведь совсем не по правилам! Везде солнце и цветы, а тут снег! Но Орест Валерьянович велел оставить, он тогда так странно себя повел, вы помните, девочки? Я думала, он заплачет, у него губы дрожали, и руки тоже… Стоял и все смотрел, смотрел… Наверное, расстроился, что Катька испортила его задумку и нарисовала вот это…

Голос Жерябкиной звенел и звенел, хотелось отмахнуться от него, как от назойливой мухи.

Я точно знал, почему Орест едва не плакал, глядя на удивительно живое изображение. Оно было… поразительным.

И лишь присмотревшись, я заметил еще кое-что. То, что пряталось за крупным, внушительным телом зверя.

Маленькая, нахохлившаяся от снега птичка, сидящая на его рогах. Зимородок.

С трудом оторвавшись от созерцания, я повернулся к ученицам.

– Вы все очень талантливы, девушки, – слегка дрогнул голос, и мне пришлось приложить усилие, чтобы не посмотреть в сторону Катерины. Она так и не подошла, оставаясь в кресле.

– А хотите клюквенный морс, Дмитрий Александрович?– звонко спросила Софья, и я с облегчением кивнул.

Пока девушки спорили о том, кто именно принесет мне чашку с напитком, я устроился за столом. Торжественно вручив мне угощение, ученицы расселись рядом.

– Вы знаете, что случилось, Дмитрий Александрович? Мы видели полицмейстеров.

Я осмотрел девичьи лица и решил сказать правду – хотя бы частично.

– Сыщики ищут пропавшего студента. Парень поехал в Тобольск и исчез где-то между городом и родным Йеском. Пока неизвестно, что именно с ним случилось. Но вам всем стоит быть осторожными, девушки.

Ученицы переглянулись.

– Нам никто не говорит правды, – негромко произнесла Софья, теребя толстую пшеничную косу. – И запирают, когда что-то случается… Словно мы малые дети! А мы ведь уже взрослые. Некоторые и вовсе – невесты!

Девушки истово закивали.

– Наставники беспокоятся о вас, поэтому и пытаются сберечь, – как можно мягче сказал я. Со всех сторон на меня смотрели девичьи глаза: карие, голубые, зеленые… Синие.

– А вы, Дмитрий Александрович? – внезапно краснея, бросила Лидия. – У вас есть невеста? Вы, говорят, приехали из столицы?

– Да, но по правде, я провел там не так много времени и не слишком хорошо знаю Петербург. Мое детство прошло у реки Койвы в Уральских горах. А когда подрос некоторое время… хм… путешествовал. Так что не успел как следует изучить столичные красоты. И не успел обзавестись невестой.

Девушки издали дружный «ох». Лишь одна закатила синие глаза.

– В «Бархатной книге» написано, что Василий Волковский получил графский титул от царя Михаила, – выпалила вдруг Пелагея. – Выходит, это ваш предок?

– А ты, выходит, изучала «Родословную книгу российского дворянства», – искренне удивился я, и девушка горделиво улыбнулась.

– Когда папа́ получил титул барона, он заставил меня выучить назубок все родословные. Надеется найти мне подходящего жениха, титулом не ниже собственного, – хихикнула Пелагея. – Правда, не думала, что эти знания хоть как-то мне пригодятся. А услышав вашу фамилию, вот вспомнила…

– Ты молодец, и у тебя хорошая память, – не стал скрывать я. – Волковским действительно дарован графский титул.

– Значит, вы – граф? – с непередаваемым выражением лица выдохнула Лидия.

– Мой титул мало чем подкреплен, так что почти не имеет значения, – сухо сказал я, досадуя на ситуацию. А девушки оказались куда пронырливее, чем я ожидал!

– Так почему же у вас нет невесты, ваша светлость? – звонко спросила Анастасия.

– Давайте вернемся к обращению «господин учитель», – попытался отбиться я. – Я пока не встретил ту, что согласится разделить тяготы моей жизни…

– Наверняка, она должна быть красавицей со светлыми волосами? – перекинув на плечо русую косу и тараща голубые глаза выдохнула Евдокия.

– Девушки, да как не стыдно! – с ужасом на круглом лице простонала толстушка Анна. – Неприлично такое спрашивать…

– Так у нас здесь не столица. У нас тайга! Здесь все по-простому! Как есть, так и говорим! Так что с невестой? – почти выкрикнула Пелагея, а остальные ученицы дружно придвинули стулья.

Я испытал желание завопить. И сбежать.

И это я, дурак, думал, что направляюсь в обитель учениц как завоеватель? Да я угодил прямиком во вражий плен, еще немного, и эти невинные девицы меня слопают, так что косточек не останется! И где носит Ядвигу Карловну, почему она так долго не возвращается? Оставила меня здесь одного на съедение…

– Так какая должна быть невеста? Русоволосая или темные косы? А глаза, глаза? – наседали ученицы.

– Вот же дурынды, – раздался тихий голос позади.

Я поднял взгляд и увидел Катерину, которая едва сдерживала веселье. Вероятно, мое лицо было преисполнено муки, потому что девушка вдруг выпалила:

– А хотите покажу вам обзорную площадку? Оттуда видно весь пансионат…

– Ядвига запрещает туда ходить… – начал кто-то, но я уже вскочил – поспешнее, чем стоило.

– С большим удовольствием посмотрю!

Наверх башни вела лишь одна лестница – узкая и винтовая, закручивающаяся крутой спиралью. И это – к счастью, потому что лезть по ней большинство девушек отказались. Правда, и меня слегка замутило, когда я глянул вниз с высоты скользких железных ступеней. Подъем показался бесконечным, а потом Катерина, уверено шедшая впереди, толкнула низкую дверь, и мы выбрались наружу. В лицо ударил солнечный свет, волосы тут же растрепал ветер, облизал с ног до головы, подталкивая к зубчатому каменному краю башни.

Я сглотнул сухой ком, застрявший в горле, и остановился в центре обзорной площадки. Когда-то здесь караулили дозорные, зорко всматриваясь в темный лес, подступающий к бастиону.

Лидия, Пелагея и Софья тоже выбрались на площадку и теперь жмурились и жались ближе ко мне. А вот Катерина подбежала к самому краю и легко запрыгнула на каменный бордюр. Тонкую фигурку облизал ветер, она качнулась в сторону…

Мигом отбросив свой страх высоты, я подлетел к девушке и сдернул ее с парапета.

– Ты что творишь? – не сдержался я.

Катерина с недоумением вскинула синие глазищи.

– Так посмотреть хотела. Что такого-то? Отсюда видно лучше. Сам… сами гляньте!

– Ты можешь сорваться вниз!

– Да с чего мне падать? – еще больше удивилась ученица. Кажется, она действительно не понимала опасности. – Здесь места полно. Можно удобно встать. Сам… Сами посмотрите!

Я с сомнением глянул на узкий по моим меркам парапет.

– Идите сюда, – подбивала Катерина. – Ну же. Вы ведь не боитесь?

Мрачно глянул на улыбающуюся девушку. За спиной охали другие ученицы, напоминая, что всем нам непременно влетит за эту прогулку. Катя смотрела, склонив голову.

– Это совсем не страшно, – тихо сказала она и протянула ладонь.

Решившись, я сделал шаг к пропасти. Катерина вдруг крепко сжала мою руку, всего на миг, но этого ободряющего жеста хватило, чтобы ужас перед пропастью отступил.

– Только посмотрите на это… – прошептала она.

И я посмотрел.

До самого горизонта, насколько хватало взгляда и даже дальше, простирался лес. Величественный, древний. Он дышал и двигался, покачивал еловыми лапами и кедровыми кронами, перекликался голосами дроздов и соек, жил своей, неподвластной человеку жизнью. На миг я словно ощутил огромную, всеобъемлющую пульсацию, ток древесного сока и живой крови, стуки миллионов сердец и звуки бесчисленных вдохов, наполняющих лес. Ощутил его величие, его бесконечность. Его силу и в то же время – беззащитность… Увидел его красоту так, как не видел никогда прежде, и замер, пораженный этим невиданным зрелищем.

– А там что? – указал я на проплешину в зеленом ковре.

– Не знаете? – Катя смотрела на лес, не отрываясь. – Там – Курган.

Так близко? Я-то думал, что таинственный могильник за тысячи верст от пансионата! А оказалось – не так уж и далеко. Его видно даже с обзорной башни.

Отлично видно. Словно саму эту башню для того здесь и поставили…

– Надо возвращаться, Ядвига уже во дворе, – нервно уронила позади Лидия. – Скоро придет!

Я кивнул, медленно отступая обратно на площадку.

Когда смотрительница башни влетела в гостиную-светелку, ученицы чинно попивали клюквенный морс, а я сидел на стуле, листая книгу. Обменявшись с Ядвигой несколькими быстрыми фразами, я попрощался с девушками и покинул башню.

Но уходил, все еще ощущая внутри лес. И унося то, что подобрал на площадке башни: длинное полосатое совиное перо. Брат-близнец того пера, что я нашел под окнами своей комнаты.

Хлоп!

Указка опустилась на мою парту.

– Может, расскажешь нам о своих грезах, Катерина? О чем ты думаешь так упоительно, что даже не слышишь моих слов? Конечно, если твои грезы в рамках… дозволенного.

Девчонки за соседними партами гаденько захихикали, я выпрямилась и нацепила на лицо скучающую маску.

– Прошу извинить, Елена Анатольевна, – буркнула я без капли раскаяния.

Мещерская постояла еще, рассматривая меня с улыбкой. Желтые бабочки на ее веере трепетали крылышками, как живые. Я отвела взгляд.

Ученицы без ума от наставницы по домоводству, даже Аня, с которой мы делим комнату, считает Мещерскую воплощением грации и красоты. Что ж, с этим не поспоришь. В пансионате Елена самая красивая женщина, да и не только здесь. Дед Макар из Околицы болтал, что такой роскошной женщины во всей губернии не сыскать. И волосы у нее медовые, и улыбка сладкая, и зубки жемчужные. И стан гибкий, идет – и все вокруг оборачиваются. Неудивительно, что девчонки хотят на нее походить хоть малость. Копируют и томный взгляд из-под ресниц, и кокетливые жесты… А в последние дни с чего-то записали Елену в невесты новому наставнику Волковскому. Мол, подходящая для него пара…

Меня это злит.

Хотя надо признать, эти двое действительно хорошо смотрятся вместе, я как-то видела их во дворе. Дмитрий Александрович – высокий, темноволосый, с улыбкой слушал изящную Мещерскую в жёлтом платье. Елена смотрела из-под полей своей соломенной шляпки и казалась юной и обольстительно-прекрасной.

Гадкое зрелище.

Хотя сегодня Мещерская права: мои мысли и правда витали далеко от кружев, которые обсуждали на уроке.

Предательские мысли снова и снова возвращались то на крышу башни, то под сень кедров возле Медяжки. В тот момент, когда я застыла с поднятой ногой, забыв о туфле, и таращилась на обтянутую мокрой рубашкой мужскую спину. На широкие плечи, на обозначенный тканью рельеф, на черный ремень брюк. И то, что пониже ремня. Тоже все такое… рельефное.

Мысли, посетившие меня тогда, обдали тело столь жаркой волной, что я едва снова не сиганула в воду. Представилось такое, что вспоминать было стыдно, но я все равно раз за разом вспоминала.

И прогнать мысли все никак не получалось.

Я даже пыталась спастись образом жениха, но и без того бледный призрак Арсентия испуганно растворился, когда его властно отодвинул образ реальный и живой. Темные волнистые волосы, тяжелые брови и складка между ними, делающая молодого мужчину старше. Она разглаживается, когда он смеется и тогда становится ясно, что ему не так уж и много лет.

Дмитрий.

Мирт.

Я покатала на языке непривычное слово.

Мирт, Мирт, Мирт…

Хорошее имя, древесное. Пахнет вкусной пряностью, листочками темно-зелеными, как глаза того, кто имя носит.

Или они как мхи? Мхи на северной стороне, там, где холоднее.

Сидя рядом с ним на причале, я боялась смотреть в эти глаза. Боялась и в то же время хотела. Меня тянуло заглянуть, рассмотреть каждую точку в радужках. Рассмотреть все в нем. И глаза, и губы, и плечи, и все остальное.

Я с шипением выпустила воздух. А потом выругалась. Хорошо, что Мещерская не услышала, лишь Анюта вытаращила глаза да покрутила пальцем у виска.

Отец Серафим говорит, что от похотливых мыслей надо немедля прочесть молитву, а потом прийти к нему и покаяться. Я даже попыталась и исправно бормотала слова, но не помогло. Может, потому что не слишком в это и верила. Хизер называла отца Серафима старым дураком. Правда, и он не оставался в долгу, величая названную мать не иначе как бесовкой. Они терпеть друг друга не могли. Но почему-то терпели. Хизер говорила, что сам отец Серафим – плешивый дурень, да в том не виноват, он просто человек. А вот колокол в церквушке славный. Заговорённый. Знающий человек его отливал. И звон при случае предупредить и защитить сможет.

Когда мы пришли в «Золотой луг», Хизер поселилась в лесной сторожке, в пансионат не приходила, но все знали, что она живет там, в глуши. И тайком иногда бегали, кто за отваром от кашля, кто от желудочных колик… Или за оберегом от тех, кто приходит из чащи.

Рука сама собой потянулась к амулету на груди. Мне не надо было смотреть, чтобы его увидеть. Белая кость и выбитые по кругу символы, а в центре камушек – обычный, черный. Но я знала, что он не так прост, как кажется. В этом камушке был кусочек места, рядом с которым Хизер нашла меня. Я была слишком маленькой, чтобы его запомнить, и все же я точно знала, как оно выглядит. Черные, словно закопченные потусторонним пламенем сосны по кругу, как часовые и вечные стражи. Ни травинки в том кругу, ни цветка. Только лишайники и камни. А за ними – насыпь. Огромная. Черная. Страшная. И в то же время… манящая. Там звучит песня, не слышимая уху, но ощутимая душой. И огни горят, хотя никто не зажигает. А под насыпью провал. И если подойти ближе, он откроется, впустит… а вот обратно уже не вернешься.

Курган.

Я мотнула головой. Вязкие мысли, наполняющие голову, затянули взгляд темнотой. Я таких мыслей боялась, будто Курган звал меня, заставлял думать о той насыпи… это было страшно. Приходя, эти мысли не отступали, как я не старалась…

И тут образ Кургана вдруг поблек, отодвинутый мужской рукой. Дмитрий-Мирт снова заполнил мои мысли, да так собственнически, словно был хозяином и моей головы, и самой черной насыпи! И никакого страха не осталось. Только жар, снова обжёгший щеки, стоило вспомнить эту чертову мокрую рубашку. И брюки. Тоже мокрые. А еще – лопух. И почему-то смеяться мне уже не хотелось.

Елизавета ни с того ни с сего изменила расписание, понаставив ученицам уроки танцев с толстяком Орестом и домоводство, а историю отодвинула на конец недели, словно нарочно! Да и наше дополнительное обучение сдвинула, похоже, не нравилось оно настоятельнице. Так что с господином Волковским мы виделись редко.

И это тоже меня огорчало.

В проем окна влетел полосатый шмель, описал круг и снова унёсся в сторону леса. Я проводила его завистливым взглядом. Вылетевшее стекло так и не вставили, ждали мастера из города. Так что меня обдувал ветерок, пока остальные девчонки жарились у стен. Словно требуя реванш за кратковременное ненастье, «Золотой Луг» охватила жара. Тяжелый тягучий воздух казался неподвижной водой в стоячем пруду. Пунцовая Дарья, гоняющая кур, клялась, что это не к добру и что не припомнит она такого жаркого лета. Я и сама не помнила, в прошлом году в эту пору девчонки натягивали куртки. А в этом было нечем дышать. Потому уроки передвинули к вечеру, вот и сейчас – небо уже темнеет, а мы все еще торчим в классе!

Одна Елена словно и не ощущала духоты, оставаясь свежей и красивой. Она прохаживалась между столов, и девчонки завистливо поглядывали то на саму учительницу, то на шелковый веер, которым Мещерская лениво обмахивались.

Я снова уставилась на деревья, пропуская мимо ушей скучные наставления учительницы. Лес манил окунуться в темно-зеленую прохладу, пробежать босиком по мхам… эх…

Во тьме деревьев что-то мелькнуло. И стало не по себе. Лес, такой родной и знакомый, вдруг показался чужим и страшным. В чаще таилось что-то иное, чуждое…

И вдруг забрехали, разрываясь, собаки и ударил колокол.

Тяжело. Гулко.

Не думая и не обращая внимания на вопль Мещерской, я перемахнула через подоконник, спрыгнула вниз и побежала в сторону тропки…

Несколько дней прошли лениво и спокойно. Я провел свой урок истории и даже дополнительное занятие с Катериной. Правда, под надзором самой Печорской, мрачный взгляд которой прожигал мне спину, стоило лишь моргнуть в сторону ученицы. Так что, кроме самого урока, нечего было и думать о каком-то ином общении. Зато девушка делала успехи в запоминании строк, что неожиданно меня порадовало.

Вот только отпущенное мне время стремительно утекало.

Не зная, чем себя занять после занятий и прогулки вокруг бастиона, я решил заглянуть в маленькую церквушку.

Небольшой приход заливал угасающий закатный свет. Внутри в это время оказалось ожидаемо пусто, лишь сам отец Серафим неспешно подметал каменный пол. Увидев меня, он выпрямился и поправил очки, щуря блеклые глаза.

– А, новый историк. Наслышан, наслышан. Не балуете вы нас своим вниманием, Дмитрий Александрович.

– Дела, – развел я руками, не чувствуя особой вины, и священник вздохнул.

– Торопитесь, бежите… молодость. Ну да ладно, в свое время он, – ткнул пальцем Серафим в купол церкви, – всех позовет. А я не в обиде. Заходите, когда захочется, у нас по воскресеньям хорошие службы.

Я кивнул, рассматривая сухого невысокого старика. Мои сомнения, что этот человек мог иметь хоть какое-то отношение к покушению, не подтвердились. Ну никак не удавалось представить этого близоруко щурившегося пастыря коварным стрелком.

– Кстати, вы не знаете… – начал я, но тут ударил колокол.

Священник подпрыгнул и уставился наверх с таким видом, словно увидел самолично явившегося господа.

– У вас есть звонарь? – удивился я, и Серафим как-то натужно крякнул. Глянул на меня поверх сползших и покосившихся на сторону очков.

– Нет никакого звонаря!

– Кто же тогда звонит в колокол?

– Он сам и звонит… бегите, Дмитрий Александрович. Случилось что-то! Беда!

Что?

Странный испуг священника передался и мне. Я выскочил из церкви и понесся к пансионату. Вслед летело протяжное колокольное «бом!».

В своей комнате я одним рывком вытряс содержимое саквояжа, щёлкнул крышкой коробки, выхватил револьверы и коробку патронов. И вылетел в коридор, на ходу накидывая перевязь.

Выскочил во двор и увидел бегущую Елизавету. Настоятельница неслась, подобрав юбки и оголив сухие крепкие ноги в ботинках. Зрелище, признаться, поразительное.

Бежала она так быстро, что я со своей хромотой догнал настоятельницу уже возле конюшен, у которой заходились в лае собаки деда Кузьмы.

– Что случилось?

Елизавета зыркнула мрачно, поджала губы. Но сегодня антипатия ко мне отступила перед чем-то иным.

– Беда, Дмитрий Александрович, – несмотря на быстрый шаг, почти бег, дышала Елизавета удивительно ровно. – Колокол зазвонил.

Я не совсем понял, при чем тут звон. Но переспрашивать не стал, навстречу вывалился дед Кузьма. Как всегда косматый, взъерошенный, одетый в свой засаленный тулуп, попахивающий перегаром и с двустволкой Люсей наперевес.

– В лесу он, – махнул Кузьма рукой. – Собаки почуяли.

Бодрой рысью дед устремился к деревьям вслед за лохматыми рыжими псинами, мы с настоятельницей за ним. Столетний с виду Кузьма и такая же древняя княгиня неслись так быстро, что я едва за ними поспевал. Тропка закончилась и лес сомкнулся за спинами, как-то сразу отрезая людей от стен бастиона. Не подлесок, а сразу чаща… Густая, темная в надвигающихся сумерках, резко пахнущая землей и мхами. Мне показалось, что ушли мы не так уж и далеко, но сквозь кроны уже едва-едва пробивался звук колокольного звона. Рыжая собачья морда высунулась из кустов, и пес заскулил.

– Здесь.

Кузьма цыкнул, подзывая свору. Но охотничьи натасканные псы и так уже толкались за спинами людей, словно пытаясь найти у них защиту. И скулили, сталкиваясь боками и нервно дергая мягкими ушами.

– Цыц, сказал! – прикрикнул Кузьма, а настоятельница отвела ветки кустарника, и мы вышли на небольшую полянку.

И увидели тело. Я шагнул ближе и едва сдержался, чтобы не выругаться. Трупы я видел разные, и кажется, потерял способность испытывать на этот счет эмоции. Но это тело выглядело отвратительно. Я внимательно осмотрел то, что осталось от молодого парня. Лоскуты простой рубахи, расстёгнутые домотканые штаны на левой ноге, которая… осталась… русые вихры, и раны. Словно беднягу кромсали огромные железные челюсти. Рвали куски мяса, пережевывали, снова рвали. Ужаснее всего был живот. Его словно вскрыли чем-то тупым, вытащили внутренности. А в дыру затолкали… что-то. Я видел торчащие сломанные стебли, белые кости… словно беднягу набили как подушку какой-то гадостью!

И тем ужаснее выглядело застывшее на лице убитого выражение удовольствия. Посмертная маска с блаженной улыбкой, словно парень уходил в посмертие изрядно удовлетворенным.

Но больше жутких ран меня заинтересовал разбитый нос бедолаги, вокруг которого разливался уже пожелтевший синяк. Вот и нашелся мой ночной «мертвяк»…

– Игнат из Околицы, – пробормотал Кузьма, а настоятельница, поджав губы, шагнула ближе.

– Стойте! – заставил всех нас обернуться звенящий голос. И меня – с еще большим недовольством, чем Елизавету.

– Катерина! Что ты здесь делаешь?! Немедленно возвращайся в пансионат!

– Не подходите к нему, – не обращая внимания на суровую настоятельницу, девушка настороженно всматривалась в развороченное тело Игната.

Мне хотелось рявкнуть, чтобы девчонка убиралась куда подальше и не глазела на жуткий труп, но Елизавета внезапно послушалась. Застыла с занесенной ногой и сказала тихо:

– Что?

Вытянув шею, Катерина потянула носом.

– Полынь. Цитварник. Плакун. Внутри него лежит что-то. В животе. Что-то плохое…

Елизавета и Кузьма переглянулись.

– Кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? – не сдержался я.

– Уже произошло, благородие, – кисло протянул дед, стаскивая с косматой головы грязноватую фетровую шапку. – И ведамо что. Колдунство темное.

Видимо, лицо у меня стало пугающее, потому что Елизавета выпрямилась и снова стала строгой и непреклонной настоятельницей.

– Дмитрий Александрович, думаю, мы обойдемся без вашей помощи. Прошу, отведите Катерину в пансионат. Она покажет дорогу.

Ну да, значит, теперь мне доверяют ученицу!

– Никуда я не пойду, пока вы мне не объясните.

– Да что тут объяснять! – Елизавета с досадой всплеснула руками. – Да и не поймете вы. Это дела… таежные.

Не для ваших петербургских умов – перевел я.

– Вы человек случайный, сегодня здесь, а завтра… вернетесь в столицу. Не стоит вам в это влезать.

Я поднял бровь и выразительно посмотрел на растерзанное тело того, кто не так давно пробрался в мою комнату, измазавшись светящейся краской. Боюсь, влез я уже по самую маковку.

Хотел это озвучить, но тут… несомненно и однозначно мертвый уже несколько часов Игнат пошевелился! Приподнял голову и все с той же жуткой, какой-то похотливо-довольной улыбкой махнул левой рукой. Правой у него не было.

– Шшш сюда… сюда… – Воздух с шипением вырвался из его губ.

Дед Кузьма выдал сквозь желтые зубы что-то забористое, но Елизавета даже не успела его отругать – кусты зашевелились.

А мое чувство опасности просто взвыло, оглушая. Я рывком задвинул Катерину и Елизавету себе за спину. Кузьма загородил женщин с другой стороны. Из зарослей можжевельника медленно выдвинулась серая оскаленная морда.

– Ату, ату!– закричал собакам Кузьма, вскидывая двустволку.

Я выхватил револьверы, и первая пуля угодила точно в лоб… волка? Да какого к чертям волка! То, что лезло из сгущающихся теней чащи, было чем-то иным. Вслед за первой зверюгой показалась вторая. Неестественно вытянутая звериная морда с длиннющими оскаленными клыками, мускулистое, но какое-то ломанное тело с грязно-серой клочковатой шерстью, огромные когтистые лапы, оставляющие на мхах борозды. И глаза. Багровые, бешеные, налитые дикой потусторонней злобой.

Твою ж мать. Что это за твари такие?

В наступающем мраке чудовища ползли со всех сторон. Но я уже не думал, я стрелял. Внутри разлилась холодная решимость, как бывает всегда во время боя. Щелк, щелк, щелк. Три выстрела, три цели. И три упавшие твари. Но теней за ними было неисчислимое множество. Казалось, вся чаща ожила, снова и снова исторгая из темных недр измененную, оскверненную стаю. И это здесь. Почти рядом с бастионом!

Немыслимо…

Псы кидались на тварей, но куда им было тягаться с этими исчадиями ада? Удар огромной лапой – и рыжая псина катится по траве, завывая…

– Эх, не подведи, Люська! – очнувшись, гаркнул дед Кузьма. Двустволка тоже гаркнула, и тяжелый патрон врезался в кинувшуюся серую тварь.

Словно насмехаясь, за спиной захохотал мертвец Игнат.

– Он тянет их! – выкрикнула за псиной Катерина. – Мертвец призывает волкодаков!

Я стрелял, с холодной пугающей ясностью подсчитывая оставшиеся патроны. Что я буду делать, когда они закончатся? Твари все лезли и лезли, напирая серыми тушами, клацая изогнутыми клыками, способными разом отхватить руку. Первый страх перед людьми у них прошел, и теперь чудовища подбирались все ближе. Жуткая морда с рычанием кинулась на замешкавшегося деда, но я успел всадить в раззявленную пасть пулю. Волчара рухнул у наших ног, и до меня донесся смрадный запах гнилой плоти.

Еще одна пуля. И еще…

Не оборачиваясь за спину, где, сбившись, стояли Елизавета и Катерина, швырнул коробок спичек.

– Разведите огонь. Живо!

Настоятельница что-то ответила, но я не услышал. Новая тварь сиганула сверху, оттолкнувшись всеми лапами от ствола. Да какого беса! Нормальные волки точно так не умеют… Щелк, щелк, щелк – сухо отсчитывали запас смертей револьверы. Оглянуться, чтобы посмотреть за спину, не было времени, твари не давали ни секунды передышки. Пристрелил одну и не заметил, как серая тень скользнула по траве. Пасть с сочащейся из нее слюной оказалась совсем близко. А верный револьвер дал осечку. Я крутанул оружие в правой ладони, с силой рубанул тварюгу рукоятью и добил выстрелом с левой руки.

Вспыхнувшее пламя я ощутил жаром, лизнувшим тело. Красные отсветы разорвали густой мрак, и жуткие твари попятились. И словно увидев этот отсвет, над чащей понесся звон, очнувшийся отец Серафим принялся истово колотить колокол.

Разгоревшийся огонь трещал и разбрызгивал искры, полыхая так бешено, что твари отступили. Низко пригибая к земле оскаленные пасти, они ползли прочь. Задом, не отводя багровых глаз от людей. Еще миг – и чаща поглотила их.

Не веря, что все закончилось, и не опуская рук с револьверами, я глянул за спину.

Костер пылал, глодая тело Игната. Похоже, именно его и подожгли женщины… волосы на затылке встали дыбом, когда я увидел, что даже обугленный, мертвец продолжает махать единственной рукой и улыбаться. В его животе тоже пылал огонь, но странный, с зеленоватыми отблескам.

– Уже все. Все, – бормотала Елизавета.

И я снова поразился. Потому что строгая настоятельница, которой, как мне казалось, совершенно наплевать на судьбу Катерины, стояла, раскинув руки. Как птица, желающая во что бы то ни стало защитить птенца. И лицо у нее было странное. Заострившиеся до неузнаваемости черты, уже едва ли похожие на человеческие. Темные глаза настоятельницы светились желтизной, вытянутые пальцы скрючились.

Или изменившийся облик лишь почудился мне в неверном пламени огня?

Сама Катерина – бледная, но почти спокойная, держала мой коробок спичек и что-то шептала, глядя в огонь. И почему-то я был уверен, что это не молитва.

На отсвет огня и звуки выстрелов прибежали несколько мрачных мужиков с вилами. Вовремя, чтоб их… Двое ушли обратно, сопровождая Елизавету и Катерину, – я не успел даже спросить, как она. Двое остались помочь.

Дохлых тварей мы с дедом Кузьмой сожгли в том же костре. Жуткие волкодаки – как из назвал конюх, – воняли смрадом и разложившимся тухлым мясом. Казалось, этот запах пропитал меня насквозь.

– Хорошо горят, весело, – бурчал Кузьма, подтаскивая к огню серую тварь. – А ты молодец, вашблагородие. Не ожидал от столичного. Резво со своими пуляльками управляешься. Служивый?

Я кивнул, спихивая в огонь волкодака. Фух, кажется, последний.

– В каком чине?

– Капитан. В запасе после ранения.

Дед понятливо кивнул на мою ногу и хмыкнул в желтоватые от табака усы.

– А я думал, лошадь вашблагородие цапнула.

– Точно, – тоже усмехнулся я. – Так и было.

Я посмотрел, как искры рассыпаются вокруг горящих туш.

– Что это было, дед Кузьма?

– Елизавета ругаться будет, если сболтну чего, – почесал дед пятерней спутанные до колтунов волосы. – Да что ж теперь. Сам все видел, благородие. Волкодаки это. Измененные твари.

– А Игнат?

– Колдунство это. Плохое. Темное. Такое ведьмаки или ведьмы наводят. Хотя тута, вестимо, баба была.

– Ведьма – это шаманка?

– Ну ты скажешь, благородие! Эх, столичный… как тебе объяснить. Есть лесные волки – звери умные и правильные. Их лес родит. А есть вот такие… – Он кивнул на костер. – Неправильные. Твари, одним словом. Так вот шаманка от колдовки тем и отличается. Как волк от волкодака. Смекнул?

Я кивнул.

– А почему здесь была именно женщина?

– Да ты довольную морду Игната видел? Резвилась с ним колдовка перед смертью, тут, на полянке. Может, по-людски, а может, и по-всякому. Может, он уже и кишки потерял, а она все прыгала… а он улыбался! Тьфу!

– Зачем? – перед глазами все стояла улыбка мертвеца.

– Да по-разному бывает. Может, силу его брала с жизнью вместе, может, своих темных богов тешила. Может, просила у них чего. Ритуал это, и с огнем ты правильно решил, таких только сжигать и надобно, даже хоронить нельзя – выползут. Так волкодаков и приманила… они же твари измененные, они всегда на такое приходят…

Я потер лоб и скривился – на лице осталась сажа.

– Дед, да как же это? Все это?

Кузьма глянул понимающе и похлопал меня по плечу.

– Да вот так, благородие. Разное тут случается.

И так обыденно это прозвучало в его устах.

Если что-то подобное увидел тот несчастный историк, что дал деру, позабыв свои вещи, то теперь я его не виню. Не все готовы к подобным… открытиям.

– Хотя чтоб волкодаки да так близко к жилью, да еще и под колокольный звон… – Дед покачал головой. – Такого давно не припомню, врать не буду. Уже почитай лет пятьдесят такого не было. В чаще разное видел, у Кургана и не такое бродит, но прямо здесь? Дела…

Я попытался отряхнуть грязные штанины. Что-то не везет в этих краях моей одежде.

– Ничего, благородие! – оживился Кузьма, понимая, что работа почти закончена. – Я тебе сейчас баньку истоплю, с травками заговоренными! И вонь смоешь, и все дурное из головы выветрится!

– Здесь есть баня?

– А то! Это вы там в ваннуях разных моетесь, а у нас по- старинке! Да и какая ваннуя с таким делом справится? И мысли твои очистятся, и нога ныть не будет…

И как только понял, что старая рана разболелась?

Колокольный звон стих, лес погрузился во тьму. Мы уходили, засыпав костер землей и закидав камнями, вместе со всем, что в нем сгорело.

***

Я решил не отказываться от предложения деда, к тому же не хотелось возвращаться в здание пансионата и видеть остальных преподавателей. Пусть уж Елизавета сама с ними объясняется. Да и тело так провоняло гарью и смрадом, что больше всего хотелось их смыть.

Баня стояла на откосе, в стороне и от основного здания, и от конюшни. Крепкий деревянный сруб, рядом большая бочка, доверху наполненная колодезной водой, с плавающими на поверхности листами смородины. За баней высилась небольшая и слегка покосившаяся на бок сторожка, до самой крыши облепленная мхом и кустарниками – в ней и проживал Кузьма. Пока разгорались дрова, я устроился на лавке под навесом, бездумно рассматривая верхушки темно-синих елей. Дед сунул мне в руки фляжку с чем-то булькающим, я сделал осторожный глоток, и горло продрало крепкой брагой. Но голова на удивление прояснилась. Я смотрел на сосны и думал обо всем увиденном.

Разогретая баня внутри оказалась довольно просторной. Светлые доски полок, кадушка с черпаком… Я с радостью скинул вонючую одежду, дед притащил из своих запасов исстиранную, но чистую рубаху да штаны – переодеться. Влажный ароматный пар окутал тело, и я привалился к стене, блаженно закрыв глаза. Некоторое время сидел, напитываясь вкусными запахами, потом потянулся к мочалке и несколько раз прошелся по телу – до скрипа. Облился холодной ледяной водой и снова растянулся на полке.

Дверь тихо скрипнула, открываясь.

– Дед Кузьма…

Только это был не дед. Елена вошла в баню, закрыла створку и повернулась ко мне, пробегая взглядом по телу, – с головы до пяток. И ни стыда, ни смущения в этом откровенном взгляде не было.

– Хорош, – насмешливо протянула она. – Весь хорош.

Я остался сидеть, рассматривая наглую Мещерскую. Прикрыться все равно было нечем, одежда и полотенце остались в предбаннике. Да и почему должен прикрываться, не я же к ней ввалился без спросу.

– Никак заблудились, Елена Анатольевна?

– Точно, – заливисто хохотнула она. И принялась стягивать свое платье. Откинула пояс, расстегнула пуговицы, ловко и как-то очень быстро стянула ткань, оставшись в одном белье. Что-то с кружевами… но и это слетело с нее моментально. Я, признаться, несколько опешил. – Вы у нас, говорят, герой, Дмитрий Александрович? В одиночку прогнали стаю волков? Или что похуже там было? Расскажете? Ну и спинку потрете… заодно.

– Дед Кузьма…

– Не придет. – Она снова хохотнула, не отводя от меня наглых глаз. – А я вот… здесь.

Медовые, потемневшие от пара волосы, легли на женскую спину волной. Пар клубился, словно лаская пышную грудь и крутые бедра.

Красивая.

Я отметил это с каким-то странным удивлением и немного пугающим равнодушием. Все же, и правда – красивая… Да и обстановка такая располагающая.

Зачем Мещерская явилась, понятно. И не боится ведь. Ни осуждения, не пересудов. Хотя, может, здесь, в глуши, нравы не столь строги. Да и на кого Мещерской озираться? На Елизавету или престарелых Давыдовых? Плевать ей на них…

Женщина уже сунулась ближе, жадно скользя взглядом по моему телу.

– Боюсь, зря вы сюда… заблудились, Елена Анатольевна, – как можно мягче произнёс я.

Отказывать женщине в такой ситуации – дело неблагодарное. То, что Елена затаит обиду, и дураку ясно. Но и крутить с ней любовь – хоть явную, хоть тайную, – в мои планы никак не входит. Хотя, несомненно, женщина она видная, и в другой ситуации…

Я посмотрел на алые, призывно открытые губы. И отодвинулся. Нет. И в другой ситуации – нет. Что-то в Мещерской мне не нравилось. И я даже не мог сообразить, что именно. Хороша ведь со всех сторон… а тереть ей спинку совсем не хочется.

Видимо, она тоже прочитала это в моих глазах. И красивое лицо на миг исказилось такой злобой, что почудилось – Елена схватит железный черпак и забьет меня им до смерти! К счастью, Мещерская лишь гордо выпрямилась, отчего упругая грудь бесстыдно подпрыгнула, а потом снова заливисто расхохоталась.

– Да не пугайтесь так, Дмитрий Александрович. Не стану я покушаться на вашу молодецкую честь, хотя и жаль… Немного. Не таким уж и героем вы оказались, да?

– Думаю, мне уже пора, – так же мягко ответил я и поднялся.

– Ну куда же вы, Дмитрий Александрович. Оставайтесь, я ведь не кусаюсь. Неужели я вас смутила? А говорят, в столице весьма вольные нравы. И бани общие.

– Попрошу Кузьму подбросить для вас дровишек, Елена Анатольевна.

– Ай-ай, – с насмешкой сказала она, вольготно растягиваясь на полке. – С волками справились, а от красавицы сбежали?

Она снова захохотала, закидывая руки за голову.

Я торопливо вышел в предбанник, натянул одежду, сгреб грязное и подхватил револьверы. За дверью висела тишина. Но когда я уходил, кажется, железный черпак все-таки врезался в запертую створку.

Здание пансионата погрузилось во тьму, лишь в комнатах наверху горели лампы. Не знаю, что сказала настоятельница остальным, но ни паники, ни какой-то особой суеты я не увидел. «Золотой Луг» спокойно почивал, словно и не трезвонил недавно колокол. Словно и не клацали клыки волкодаков.

Но и об этом я почему-то подумал с какой-то ленивой отрешенностью. Первое отторжение прошло, и разум словно смирился. Разное бывает – как сказал Кузьма. Ну что ж. Разное, так разное.

Укладываясь в постель, я надеялся, что ночью меня не посетят ни чудовища, ни медноволосые женщины. Крепко запер дверь и положил рядом револьвер – на всякий случай.

Спал без снов.

***

Урок с Катериной значился утром, сразу после завтрака, и я был уверен, что, памятуя ночные события, девушка не придет.

Но она явилась. В сопровождении суровой Ядвиги Карловны, охранительницы женской башни.

Ядвига, затянутая в черное платье, прямая как палка и настолько же сухая, чем-то неуловимо напоминала настоятельницу, может, являлась ее дальней родственницей? Черты были схожими, хотя в случае с Ядвигой еще более неприязненными. Пучок пегих волос на макушке, глаза почти без ресниц, скорбно поджатые тонкие губы, сеточка морщин, покрывающая лицо.

Пробормотав какое-то невнятное приветствие, Ядвига Карловна уселась на стул в углу, нацепила огромные очки в костяной оправе и раскрыла тяжелую черную книгу с белым крестом на обложке – Писание.

Мы с Катериной все это время стояли у парты, рассматривая друг друга.

– Привет, – тихо сказал я.

Она покосилась на смотрительницу и быстро улыбнулась.

– Привет.

– Как ты?

– Все хорошо. – Ядвига громко зашелестела страницами, и мы с Катериной скрыли улыбки.

– Давай приступим? Сегодня прочитаем отрывок из «Весенних вод», вот смотри, нашел в библиотеке. Оказывается, в пансионате она довольно неплохая. – Я положил на стол книгу с нарисованным цветком. Я читал такую подростком, текст легкий и понятный, а приключения героев – увлекательные. Самое то, чтобы заинтересовать молодую девушку. – Ты пробовала сама что-то прочитать?

Катерина быстро кивнула. Она выглядела как обычно, даже не побледнела, кажется, ночная схватка не повлияла на ее здоровье, ни физическое, ни душевное. Я поневоле восхитился. Однако у Катерины весьма крепкая нервная система! Или в этих краях и правда мало чему удивляются…

– Мне читала Аня, а я за ней, как вы учили. И буквы уже не плясали, а складывались в слова! – с явной гордостью произнесла она. – Даже Анютка удивилась, она-то думала, что я безнадежна… А я вот… смогла! Но… с тобой… хм. – Катерина покосилась на Ядвигу. – С вами выходит лучше. И нравится больше.

– Все получится, – ободряюще улыбнулся я, пытаясь сдержать внезапно заколотившееся сердце. Словно она сказала нечто особенное. – У нас всего час до основных занятий, давай начнем.

Урок покатился своим чередом. Приключения юного рыцаря увлекли Катерину, как я и предполагал, она расслабилась и даже улыбалась на забавных моментах. И уже не замечала, что иногда читает чуть больше, чем я озвучиваю. С каждым абзацем ей становилось проще нанизывать слова на нитку предложений.

Убедившись, что смотрительница погружена в Писание и уже не так зорко глядит поверх очков, я прочитал кусок текста, а потом, посмотрев на Катерину, указал на одно слово. И быстро приложил палец к губам.

Губы девушки беззвучно шевельнулись на нужном слове. «Увидимся?»

Она глянула на меня и быстро кивнула. Я пролистал пару страниц, вспоминая историю. Нашел нужные слова. «Нужно укромное место. В лес… нет».

Катерина снова покивала. Елизавета строго-настрого запретила кому-либо выходить за границу бастиона. Нарушителей обещала покарать и даже изгнать из пансионата. Ясно, что испугалась ночных гостей. Об этом мне поведал за завтраком бледный и какой-то растрёпанный Гектор Савельевич. Лекарю тоже не мешало бы принять парочку своих настоек, выглядел он неважно. Может, приболел, а может, и перебрал накануне, кто его знает. Вникать я не стал, торопясь на урок. Другие учителя в гостиную и вовсе не явились, похоже, отсыпались.

Катерина прищурилась, всматриваясь в страницу. А потом уверено показала пальчиком и искоса глянула на меня. Как-то… кокетливо? Мол, вот, нашла и без прочтения!

Я кивнул с искренней гордостью за нее. Молодец, быстро учится!

«Разрушенная… дверь… поле».

Так-так. Разрушенное крыло пансионата, дверь со стороны поля.

Я поднял бровь. Игра стала увлекательной. И тоже перевернул страницу.

«Потолок… стены… крепко?»

Не хотелось бы провалиться в подпол.

Девушка хмыкнула и уверенно кивнула. Похоже, своевольная ученица успела исследовать все закоулки бывшего бастиона! Что ж, это нам на руку.

«Когда?»

Она снова глянула из-под ресниц. И я ощутил уже знакомый жар. Вот же дьявол! Нагая Мещерская не вызвала интереса, а эта вон глазами стрельнула – и на тебе пулю в лоб, Мирт…

Полистав страницы, девушка показала цифры внизу.

Семнадцать.

Я кивнул, не сдержав улыбку. И уже вслух начал читать новый абзац, успокаивая завозившуюся Ядвигу.

***

До встречи с Катериной, которую так и тянуло назвать свиданием, нужно было переделать кучу дел. Сдать вещи прачке и забрать чистое, убрать в комнате, а главное – проверить истощившийся запас патронов и решить, как и где его можно пополнить. Дед Кузьма посоветовал обратиться к Макару из Околицы, так что туда я и отправился. За огромным полем, густо поросшим иван-чаем, и узкой речушкой с перекинутыми досками мостка лепились друг к другу несколько домов. До хоть какой-то мало-мальской деревни Околицы так и не доросли, всего несколько дворов так и остались крошечным человеческим островком посреди таежных просторов. Кузьма сказал, что почти все в Околице так или иначе связаны с пансионатом – кто поставляет молоко и яйца, кто кроликов, кто кисловатые ягоды. Иные работают – убирают, обстирывают да гладят. Удобно.

Макар Андреевич – пузатый, добродушный бородач – нашелся в крайнем дворе, под навесом. Я объяснил, что мне нужно, и мужик, крякнув задумался.

– У меня таких пулек нет, сами понимаете, ваше благородие. А вот мой брат из Йеска, может, и привезет. Он мастер всякие нужные вещи доставать. Для чужих не стал бы, да Кузьма говорит – вы свой.

Я на это лишь удивился, но конечно, спорить не стал. Раз дед записал меня в свои – мне же лучше.

– Я к брату сына отправлю, он в соседнем доме живет, с супружницей да детками. На лошадке до города быстро доберется, туда через Омень да налево. Пусть братишка покумекает! Приходи через несколько дней, помогу чем смогу.

Мы некоторое время обсуждали оплату за патроны и дельный нож, если такой найдется.

– Никак воевать собрались, ваше благородие?

– Надеюсь, не придется, – усмехнулся я.

Но если не повезет, то хотелось бы быть готовым.

– Спасибо, Макар Андреевич. Еще вот… Кузьма, выходит, уже рассказал об Игнате?

– Волки задрали. Царствие небесное, – спокойно глядя мне в глаза, произнес мужик. – Непутевый парниша был, да все равно жаль.

– Почему непутевый?

– Работать не любил. Хотел жить припеваючи, монет не считая. Все того хотят, да не все ради такой жизни на непотребство готовы. Игнат разным промышлял, чаще дурным. Но об этом не будем, чего уж…

Я кивнул.

– А вы не знаете, Игнат этот не водил близкой дружбы с жителями пансионата? Может, общался с кем?

Макар пожевал кончик уса, прищурился.

– Ну раз спросили… Другому я не сказал бы, сплетен не люблю, но вы же свой, ваше благородие… Не знаю, насчет дружбы, но видал я Игната седмицу назад. В поле. С женщиной. Болтали они что ли, о чем – я не слышал, а как меня заметили, так разошлись. Может, случайно встретились, того тоже не знаю.

– Женщина? – поднял я бровь. И почему-то раньше, чем Макар ответил, догадался.

– Красивая она. В бастионе у вас живет, учительница. Еленой звать.

Уже уходя, я заметил еще кое-что – развешанные под навесом дуги. И вспомнил.

– Макар Андреевич! Так это вы делаете арбалеты? Не продадите один? Хочу подарок сделать. Одному человеку…

***

К сожалению, продать арбалет прямо сейчас Макар не мог, нужно было подладить да доделать. Но обещал к нашей новой встрече подготовить мне наилучший «аппарат», как он сказал. А узнав, что подарок для барышни, и вовсе просиял начищенным медяком.

– Уж не Катюшке ли нашей? Так для нее я уж расстараюсь, не сомневайтесь! Глаз у девчонки, как у сокола! Я уж и сам думал ей подарок сделать, уж больно мила мне эта барышня, да только Лизавета Андреевна строго-настрого запретила! А нам, окольчанам, ссориться с матушкой пансионата не с руки, сами понимаете… Но если вы, благородие, арбалет возьмете, я тут и ни при чем буду…

Напоследок из дома выскочила жена Макара – пышная, румяная, чем-то похожая на Дарью, – а в разговоре с улыбкой подтвердившая, что кухарке приходится родной сестрой. Меня напоили холодным клюквенным морсом, сладко-кислым, вкусным, а когда попытались зазвать на обед, чтобы вдоволь поговорить с новым жителем пансионата и узнать все свежие новости, я поспешил ретироваться.

Поле за Околицей лежало солнечное, яркое. Темный лес в стороне, тоже пронизанный сверху-донизу лучами света, сейчас казался спокойным и безопасным. Не верилось, что в чаще могут бродить существа, подобные волкодакам. Или что похуже. А ведь Катерина только и делает, что сбегает в этот лес! И кажется, нисколько не боится. И ночью тоже не слишком-то испугалась. Хотя чему удивляться? Детство она и вовсе провела в чаще, обитая с шаманкой где-то у черта на рогах. Наверное, ко всему привыкнуть успела.

Мысли переключились на девушку. Может, стоит принести на встречу каких-нибудь ромашек? Я хмуро осмотрел поле. Не дружу я с ромашками, что уж там! Дарить не умею, да и не доводилось как-то. К тому же Катерина девушка особенная, как бы не вышло, что от ромашек она чихает, а прочие лютики просто терпеть не может. Хватит и драного кошака, которого я уже преподнес.

Я усмехнулся. Лучше подожду арбалет, этот подарок Катя точно оценит.

Представив ее радость, я улыбнулся. Да и хмуриться было лень. Благостный солнечный полдень напекал голову и изрядно расслаблял. Воздух пах упоительно сладко, цветочно. Лениво жужжали шмели, собирая нектар, за брючины цеплялись усики растений.

Не выдержав, я стянул пиджак и жилет, расстегнул ворот рубашки и закатал рукава. Хотелось упасть в это таежное разнотравье и просто лежать, глазея на проплывающие вверху облака.

Легкое движение сбоку я скорее ощутил, чем увидел.

Обернулся резко и… обомлел. Посреди поля стояла женщина. Да не просто женщина – шаманка. Я охватил ее фигуру одним взглядом. Платье из мягкой кожи, высокие сапоги-унты, расшитый символами пояс и свисающие с него костяшки и перья, на голове шапка с оторочкой, на плечах – тяжелый меховой плащ-шкура. Лицо скрыто занавесью из красных бусин и мелких костяшек. Глаз не видно, но взгляд я чувствовал всем телом. По спине пробежал холодок. А самое странное – там, где стояла шаманка, кружила ледяная метель. Словно она внезапно перенеслась сюда из иной поры – снежной, завьюженной.

Склонив голову к плечу, шаманка смотрела на меня.

Да какого… дьявола!

Я бросился к ней, отшвырнув пиджак и жилет, что держал в руках.

Но схватил лишь пустоту. Повертелся как бестолковый пес, ловящий собственный хвост. На поле я был один.

Опустил взгляд.

Там, где минуту назад стояла женская фигура, трава почернела от холода, а клевер сник под снежным настом, быстро тающим на солнце.

Пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти дверь в заброшенное крыло здания. Если бы не знал, что она есть – точно не увидел бы. Рассохшуюся створку надежно прятали густые заросли дикого шиповника и лишь преодолев их, я смог пробраться внутрь. Сквозь немытые, «дымные» окна сочится желтый летний полдень, с трудом освещая пыльные помещения. Я прошелся, осматриваясь. В целом, крыло ничем не удивило. Комнаты, по большей части пустые, с разбитыми половицами или обвалившимися углами.

– Катерина? – негромко позвал я.

– Я здесь, – она скользнула дальше по коридору, помахав мне рукой. Сердце почему-то скакнуло и забилось. Волнуюсь что-то… и с чего бы?

Облюбованная девушкой комнатка была то ли гостиной, то ли кабинетом. Стены еще сохранили выцветшие обои с мелким узором, громоздкий камин, давно не топленный, конечно, стол у окна и пустые книжные шкафы. Мебель старая и поцарапанная, однако все еще сохранившая крепость.

– Из этого крыла почти все вынесли: что получше поставили в жилых комнатах, совсем дряхлое – пустили на дрова. В этих комнатах мебели почти и не осталось, – Катерина провела пальчиком по полированной крышке стола. – Когда мы с Хизер пришли в пансионат, это крыло еще обслуживали. А потом перестали – слишком хлопотно и дорого.

Я окинул девушку взглядом. Все то же коричневое ученическое платье, но строгая коса полураспущена, выбившиеся пряди обрамляют лицо. И верхняя пуговка у воротничка расстёгнута. Хотелось бы думать, что не от жары, а из…женского кокетства. Все-таки стоило притащить ромашек.

– Ты, наверное, весь пансионат вдоль и поперек изучила, – с улыбкой сказал я, и Катерина кивнула.

– Здесь не так много развлечений, чтобы хоть что-то упускать. Лизавета управляет пансионатом твердой рукой, но он все равно разваливается. Да и учениц с каждым годом все меньше. Но то и понятно, – она пожала плечами, – глушь такая. Большинство предпочитают отдать дочерей куда-нибудь в Тобольск. Там дороже, конечно, но престижнее. Лизавету это очень…беспокоит.

– Похоже, ты довольно хорошо относишься к настоятельнице, – с некоторым удивлением заметил я. А ведь мне казалось, что Печорская ненавидит девушку, да и та должна отвечать тем же. Но нет. И снова вспомнилось, как Елизавета стояла над Катей в лесу – раскинув руки.

– Она не так плоха, как кажется, – мягко улыбнулась девушка. – Да и потом… я двенадцать лет здесь живу. Притерлись как-то.

Ну да. Особенно когда деваться некуда.

– А вы…ты… Ты здорово стреляешь, – она глянула через плечо. – Никогда такого не видела.

Я кивнул. Взгляд так и цеплялся за эту ее пуговичку под круглым воротничком.

– Испугалась?

– Да, – просто сказала она.

– Ты уже видела подобных тварей?

– Давно. Когда мы жили с Хизер. Но я испугалась не волкодаков.

Мы посмотрели друг на друга. Катерина права, куда больше тварей ужасал хохочущий в огне мертвец.

– Есть предположения, кто мог сотворить такое?

Катерина нахмурилась, темные брови вразлет сошлись к переносице. И захотелось притянуть ее ближе, поцеловать лоб, чтобы убрать тревогу…

Черт.

И снова собственные желания и мысли не обрадовали.

– Я не знаю, – Катерина вдруг резко отвернулась. – Девчонки за глаза зовут меня ведьминым приблудом, думают, что я одна из тех, кто творит темное колдовство. Да только это все злые наветы! Хизер была знающей, она многое умела, но тьмы в ее делах не было! И меня она ничему подобному не учила…

Ох, дурак!

– Эй, я совсем не то имел в виду! – я шагнул ближе, сдерживая желания прижать девушку к себе. – Даже и не подумал ничего такого! Прости. Спросил, потому что ты знаешь всех местных жителей. Вдруг что-то заметила.

Она помотала головой, коса растрепалась еще сильнее. И неловко улыбнулась.

– Ты – прости. Зря я это сказала… Это просто глупые обиды. Я не должна… Хизер говорила: если дятел долго стучит в одно место – даже дуб ломается… А дуб покрепче меня будет. И все таки – зря я… Ах да! – она встрепенулась, радуясь возможности перевести тему, я тоже улыбнулся. – Я же портрет принесла!

– Какой еще портрет?

– Моего жениха! Я говорила, помнишь? Из Тобольска. Возможно, ты знаешь его семью и сможешь рассказать мне больше об Арсентии.

Рано я обрадовался, рано! Мысли о женихе снова испортили настроение. Что-то скачет оно у меня как бешеная лошадь…

Катерина вытащила из кармана небольшую портретную миниатюру. В Петербурге уже вовсю открываются фотомастерские, где можно сделать карточку с собственным изображением, наклеенным на жесткую картонку. Всего пара минут неподвижности – и портрет готов.  Но модное веяние, верно, пока не добралось даже до Тобольска – города крупного, но не сравнимого с Петербургом. Жених Катерины прислал образ, нарисованный живописцем. Я всмотрелся в черты светловолосого молодого человека приятной наружности, без особых примет. Волосы русые, нос прямой, губы обычные. На вид лет двадцать. Рубашка, жилет, праздничный бархатный пиджак. Часов нет, на шейном платке булавка – золотой стержень и жемчужина в звериных лапах. Может – фамильная драгоценность, а может несуществующая деталь, добавленная на портрет самим живописцем, такое нередко рисовали за небольшую доплату. За спиной лишь размытый голубой фон.

Ничего, за что можно было бы ухватиться.

– Знаешь его? – Катерина взглянула через мою руку. Оказывается, она стояла слишком близко, почти прикасаясь грудью.

– Никогда не встречал, – сказал я, неприязненно рассматривая парня. Повертел миниатюру. Незнакомец. И все же… что-то в нем меня царапало. Словно где-то на дальнем плане мелькала какая-то мысль. Юркая рыбка, исчезающая в водах памяти. Я отдал портрет Катерине. – Нет.

– Жаль. – Она сунула жениха в карман и пожала плечами. – Было бы неплохо узнать о нём хоть что-то прежде, чем мы пойдем под венец. Арсентий не любит о себе рассказывать, его письма предельно краткие.

Она задумчиво покрутила упавшую прядь.

– А ты? У тебя есть семья? В Петербурге?

Я покачал головой.

У меня есть непутевый брат, огромные долги и бесчестная сделка. И кстати, с последним надо бы что-то делать, потому что время неумолимо уходит, отпущенный мне срок все короче.  Мы с Катериной в комнате вдвоем, самое время предпринять какие-то шаги для сближения. Вот только … я не мог себя заставить это сделать. Отвращение к капкану, в который я попал, ударило с новой силой.  Лучше бы Катерина и правда оказалась страшилищем. Теперь мне казалось, что так было бы легче.

Настроение испортилось окончательно, захотелось уйти. Зря я в это ввязался… хотя это было понятно еще в Петербурге. Обманывать синеглазку оказалось слишком тяжелой задачей. Не для меня такое. Лучше бы под пули да в окопы…

Девушка, все это время поглядывающая из-под ресниц, вдруг выдохнула и сказала:

– Дим? – она помялась. – У меня есть просьба.

Я очнулся от  невеселых размышлений и с удивлением понял, что Катерина… волнуется? Эта девушка производила впечатление своей смелостью и стойкостью. Даже в кольце волкодаков не испугалась, да и мертвеца сумела подпалить. А сейчас вон, – нервно теребит тонкими пальцами кончик форменного ученического фартука. Может, хочет поговорить о той страшной ночи? Ведь наверняка испугалась, только не показывает. Что ж, буду рад выслушать.

– Конечно. Говори.

– Обещай, что не будешь… злиться. Или смеяться. Потому что…

Я поднял брови, поневоле заинтригованный. Что за просьба-то такая? Закопать еще один труп? Украсть подштанники Печорской? Набить морду какому-нибудь обидчику?

– Ты не мог бы меня…поцеловать?

Вряд ли я мог бы удивиться сильнее.

***

И как мне это только в голову пришло!

Конечно, я думала о поцелуях. Не то что часто. Раньше мою голову больше занимали куда более важные вещи. Например, окатившаяся кобыла в Околице. Гнездо белки в дупле. Белый олень, который иногда приходит в чащу. Ну или месть вредной Лидии, которая так и норовила обозвать меня ведьминым подкидышем! За такое я исправно поставляла мерзавкам жаб и ужей. Последний раз Лидия так верещала, что я услышала даже на крыше, куда благоразумно сбежала. Ядвига носилась за мной с розгами по всей башне, и хотя смотрительница, несмотря на возраст, весьма прыткая, но куда ей за мной угнаться!  Меня, конечно, наказали, но я ни капли не пожалела о содеянном. Девчонки за глаза зовут меня дикаркой – за неумение жить по правилам и свободолюбивый нрав, они просто не понимают, зачем я раз за разом навлекаю на себя гнев настоятельниц, попирая все устои и правила приличия.

А не могу объяснить, что не умею по-другому. Что душные стены этих самых правил давят словно прутья клетки. И тесно мне в них так, что лучше умереть, но вырваться!

Даже верная Анютка хоть и смотрела сквозь пальцы на мои проделки, часто пугалась до икоты от них же. Соседка по комнате предпочитала проводить время в кровати, в компании сладкого кренделя и толстой книжки. Кстати, книги потихоньку таскала тоже я, конечно, ни один учитель не одобрил бы чтение романов вроде:  «Непристойная история леди М» или «Противоречивый господин из Ирландии». Талмуды исправно привозили не кому-нибудь, а Оресту Валерьяновичу, нашему учителю изящных искусств. Ядвига в разговоре с Печорской шептала, что Еропкин питает к ним пагубную страсть, а потом так поджимала губы, что они практически исчезали с ее лица. Елизавета в ответ закатывала глаза, понимающе кивала и отчаянно прятала желание рассмеяться. Вероятно, они обе не слишком одобряли это увлечение, но, кто укажет взрослому мужчине, что ему можно читать, а что нет? В этом, кстати, заключается, огромная несправедливость. Я бы тоже хотела быть таким, как Еропкин. Не в том смысле, что толстым, одышливым и неряшливым, а свободным от чужого мнения.

Но я давно поняла: для свободы и права делать лишь то, что хочется, надо обрести две вещи. Либо стать мужчиной, либо баснословно разбогатеть.

Увы, ни первое, ни второе, мне не светило.

Конечно, ученицам подобное чтиво строго-настрого воспрещалось. Да что там! По мнению наших наставниц, мы и вовсе знать не знаем о романах, в которых используются слова вроде «упал в ее влажный жар» или  «их губы нашли друг друга»!

Ядвига сильно удивилась бы, узнай она, почему ученицы порой клюют носом на уроках, и отчего так быстро в их комнатах заканчиваются свечи! Книги Еропкина благодаря моим стараниям волшебным образом на ночь исчезают из его шкафа и появляются перед рассветом.  Орест Валерьянович почти никогда не закрывает окно, и забраться к нему  – проще простого. А спит учитель так, что его и грохотом пушки не разбудить! Да еще и храпит на всю округу! Конечно, мои услуги далеко не бесплатны, только Аня пользуется книгами на правах подружки. А остальным приходится платить дань. Молчать о том, что я снова сбежала в лес, или устроила какую-нибудь каверзу Лидии.

Была странная ирония в том, что запретные книги поставляет девушкам ученица, которая сама не может их прочитать. Хотя Аня несколько раз пыталась приобщить меня к тайным знаниям, зачитывая текст страшным шепотом и покрываясь густым румянцем при малейшем упоминании поцелуев.

Я засыпала уже на третьем абзаце. Возможно, Аня была плохим чтецом. Или я слишком уставала за день, бегая по лесу и ныряя в Медяжку.   А может, книжные поцелуи не производили на меня должного впечатления.

А вот теперь я слегка жалела о явных пробелах в моем образовании.

И, видимо, это толкнуло меня на то, что слова вылетели из губ раньше, чем я успела их как следует обдумать. Эх, я всегда была импульсивной, за что порой и получала нагоняй!

– Поцеловать? – медленно повторил Дмитрий. Медленно, спокойно, с каким-то странным выражением лица. Я вдруг увидела, как расширились его зрачки, и с ужасающей ясностью поняла, что совершила глупость. Надо было попросить об этом кого-то другого. Семена из околицы, например. Но восемнадцатилетний внук деда Макара тут же разболтает об этом не только всему пансионату, но и до Тобольска весть дойдет! К тому же конопатый Семен с влажными, пахнущими луком губами,  совершенно не вызывал желания с ним обучаться! Да и в Околице мне теперь не рады. Этим летом  Печорская просто озверела, пригрозила жителям мгновенным изгнанием, если хоть кто-то будет привечать меня. Дед Макар, отводя глаза, сказал, что и сам не рад такому наказу, но я стала барышней, и настоятельница опасается, как бы чего дурного не вышло. Что она обо мне заботится. Негоже юной девушке из пансионата водить дружбу с околчанами. Я, конечно, не поверила, но когда пришла снова, передо мной просто закрылись все двери! А Семена и вовсе отослали в Йеск, якобы, по делам…

А больше обратиться с такой деликатной просьбой было не к кому. Ну не к Еропкину же в самом деле! Толстяк вызывал лишь желание захихикать, но никак не обучаться с ним запрещенным поцелуям!

То ли дело Дмитрий…

Совсем другое дело Дмитрий!

Хотя сейчас, глядя в потемневшие глаза молодого мужчины, я вдруг осознала, какую глупость ляпнула. Сердце подскочило к самому горлу и забилось быстро-быстро. А ведь он даже с места не двинулся. И вдруг стало как-то отчетливо ясно, что Дмитрий Александрович – не нашего поля ягода. Что я никогда не встречала таких, как он. Что я глупая провинциальная девчонка из тайги, а он мужчина, от взгляда на которого у меня бегут мурашки. И что моя ужасная просьба и мое желание родилось где-то там, на берегу Медяжки, когда он смотрел на меня и улыбался…

Вот только об этом говорить слишком страшно.

И потому я сказала совсем иное.

– Свадьба у меня скоро, – пробормотала, как-то безотчётно делая шаг назад. – Вот я и подумала… было бы неплохо хоть раз поцеловаться. Чтобы понимать… Чтобы знать… Ах! Я сама не понимаю, что говорю! Забудь, что я это сказала.

– Вряд ли. – Его голос как будто стал немного ниже. Он все еще не двигался, но мне отчаянно захотелось сбежать. Или остаться. Я совершенно не понимала, что со мной творится! Откуда это ощущение, что я внезапно оказалась в одной комнате с хищным зверем? И этот зверь очень, очень хочет откусить от меня кусочек. Или слопать целиком.

Но…почему же мне это нравится?

– Это ужасно неприлично… сама не знаю, что на меня нашло… любопытство – все дело в нем! Лизавета говорит, что я так и не усвоила нормы приличия. И что я – слишком любопытная!

– Пожалуй, я готов его удовлетворить.

– Что?

– Твое любопытство.

– О. Наверное, лучше как-нибудь в другой раз…

Я снова попятилась.  И уперлась в край стола. А Дмитрий в два шага оказался рядом, совсем близко.

– Сейчас.

– Я, наверное, не так уж и хочу это узнать, – забормотал я. – Да и что там узнавать? Ну подумаешь, губами повозюкать…

Он тихо рассмеялся.

– Ты никогда не целовалась?

Я мотнула головой. С кем мне тут целоваться в самом-то деле…

– Просто забудь о моих словах!

– Ни за что.

И он положил ладонь на мой затылок, притягивая к себе. Я так опешила, что даже рот открыла. Дмитрий провел большим пальцем по моей нижней губе. Совсем мягко, но мои глаза округлились. Я все еще ощущала опасность, но она была странной. Как будто бы… желанной?

И снова мягкое прикосновение. Он словно изучал пальцами контур моего лица. Изгиб брови, скула, краешек губ и шея. И это было…приятно. С некоторым удивлением я прислушивалась к своим странным ощущениям. Да, несомненно, приятно.

А потом Дмитрий так же медленно опустил голову и прикоснулся ко мне губами. Замер на миг, и я ощутила мужской язык, осторожно проникающий глубже. Когда Аня прочитала о чем-то подобном в книге Еропкина, я долго плевалась, представляя это странное действо. Совать в рот другого человека свой язык – ну что за гадость? А если в мой рот сунут? Да меня же просто стошнит! Нет, я решительно не понимала, почему девчонки находят это интересным!

Впрочем, интересным это и не было.

Это было… иным. Я застыла соляным столбом, ощущая это нежное прикосновение. К своим губам, к краешку зубов. К языку. Глаза шокировано распахнулись, когда по телу прокатилась жаркая дрожь. Дмитрий, казалось, ничего и не делал, лишь его ладонь тяжело лежала на затылке. Он даже не двигался, не пытался притиснуть меня ближе или крепко сжать в объятиях, как пишут   в тех книжках… Он просто медленно и почти невесомо прикасался ко мне губами.

Впрочем, я уже поняла, что в книжках не пишут главное.

Что от этого прикосновения горячая волна катится по телу сверху донизу, заворачивается жгутами в животе. Что голова делается лёгкой-легкой, словно беззащитный одуванчик на ветру. Что  мысли испаряются. Что горло сводит  необъяснимой жаждой, но хочется не воды, а лишь продолжения…

И когда он слегка отстранился, взглянул на меня своими потемневшими глазами и тихо спросил: «Еще?», я могла ответить лишь «Да».

Новый поцелуй стал немного иным. Чуть глубже, чуть горячее. Тяжелая мужская рука скользнула с затылка на щеку, а потом на шею. Вторая прошлась по спине, не опускаясь запретно низко. А мне вдруг захотелось, чтобы опустилась… Я откинула голову и тоже коснулась его губ, повторяя его же движения. И услышала, как на миг сорвалось мужское дыхание. Ему…нравилось. Я ощущала это нутром, всей своей женской сущностью. И подчиняясь желанию, положила ладонь на его плечо. Провела вниз и ахнула, когда его руки сжались на моей спине, неумолимо притягивая ближе. Дмитрий прервал поцелуй, но я не успела ощутить сожаление, потому что его губы коснулись моей шеи. Раз, другой, – оставляя обжигающие следы и опускаясь до ворота.

За распахнутым окном закричала Дарья, призывая глупую Глашку, где-то хлопнула дверь… Я отметила это краешком помутившегося сознания, кажется, вся моя сущность сейчас сосредоточилась на том, что я чувствовала.

Но Дмитрий поднял голову останавливаясь.  Наши взгляды встретились, и выглядели мы одинаково ошеломленными.

Под окном что-то покатилось, и кухарка – совсем близко, снова позвала Глашу. А потом долетел голос Печорской.

– Дарья, вы не видели Катерину?

Я вздрогнула, приходя в себя. И осознавая, что Дмитрий все еще держит меня, наши тела соприкасаются. Пуговицы моего ворота расстёгнуты, так что виден шнурок медальона. И я все еще ощущаю прикосновение его губ.

– Мне надо… вернуться!

Рванула из его рук и понеслась прочь, словно надеясь сбежать от обуревавших меня эмоций.

Догонять он не стал.

Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя и остыть. Много времени. Больше, чем я предполагал. Тело совершенно не желало успокаиваться, даже мысли о хохочущих мертвяках не помогали. Собственная реакция на почти невинный поцелуй неприятно поразила. Я желал эту девушку слишком сильно.

Да к дьяволу!

Никогда и никого я не желал так, как ее. И вроде бы хорошо – не придется себя заставлять, но… не черта меня это не радовало! Дело определенно шло к тому, что моя бесчестная сделка свершится. Возможно, прояви я настойчивость, все случилось бы уже сегодня. Любопытство, которое, как известно, губит кошек и невинных девиц, толкало девушку на новые открытия. В ее возрасте это случается…. Созревшее тело жаждет новых волнительных впечатлений. Те, кто посылал меня сюда, тоже это понимали. Я вполне привлекателен для женщин, а в этой глуши и вовсе могу зайти за прекрасного принца. Наивным ученицам, наверное, снятся сны с моим участием… И Катерине нравились мои поцелуи. Я видел это, ощущал. И мне тоже они чертовски нравились.

Но… хорошо, что она ушла.

Все свершится, сделка состоится, и я вернусь в Петербург. А она… останется? Возможно, даже выйдет замуж за этого Арсентия? И почему мне так не нравится эта мысль.

Собственные эмоции сбивали с толка и чертовски мешали думать.

Кажется, я совсем запутался.

***

То ли Печорская обладала волчьим нюхом, то ли слишком хорошим чутьем, но она что-то заподозрила. Катерина сбежала и кажется, вполне благополучно появилась среди других учениц, а я, выждав время, отправился к Кузьме, успешно заметая следы. Я был уверен, что вместе нас не видели, и все же настоятельница что-то заподозрила. Потому что тем же вечером она вызвала меня в свой кабинет и прямо с порога заявила:

– Дмитрий Александрович, вам лучше уехать.

Я поднял бровь, ожидая продолжения.

Печорская сделала глубокий вдох. На ее щеках застыли два пятна, словно от изрядного волнения.

– Послушайте. Я не поблагодарила вас за помощь, вероятно, даже за спасение наших жизней в лесу. Стая волкодаков оказалась неприятным сюрпризом.

Ну да, тот еще подарок.

– И, вероятно, сейчас я выгляжу как весьма неприятная и неблагодарная особа, но… Возможно, я лишь пытаюсь вам помочь. Даже в некоторой степени отдать долг…

– Я вас не понимаю, Елизавета Андреевна.

– Конечно. – Она потёрла лоб, и я вдруг подумал, что Печорская выглядит ужасно уставшей. И очень немолодой. Ее ровная спина, бодрость и легкость движений создавали обманчивую картину, а ведь княгиня действительно в изрядных летах. Возможно, уже разменяла седьмой десяток.

Подняв голову, она сжала губы.

– Дмитрий, уезжайте. Просто поверьте – так будет лучше.

– Я настолько вам не нравлюсь?

Она как-то жалостливо рассмеялась.

– Вы мне нравитесь, в том-то и дело. О, не как мужчина, разумеется. Для подобного я уже слишком стара, – насмешливо хмыкнула она. – Но вы хороший человек, я в этом уверена. Теперь.

– Так в чем же дело?

Печорская взяла со стола карандаш, словно не зная, чем занять руки.

– Вы здесь лишний.

Мне пришлось шагнуть ближе, потому что голос настоятельницы упал почти до шепота.

– Объясните.

– Увы, большего я сказать не могу.

– Вы не можете меня выгнать, Елизавета Андреевна, без весомой на то причины. И письменного объяснения, которое я представлю в Петербурге.

Ее взгляд заметался.

– Значит, не уедете?

– Нет.

– Тогда… я умываю руки. Идите, Дмитрий Александрович. И вот еще, – окликнула она меня уже на пороге. – Даже не думайте приближаться к Катерине.

Я пораженно моргнул, потому что в голосе Печорской совершенно недвусмысленно прозвучала угроза.

Кабинет настоятельницы я покинул с плохо скрываемым раздражением. Старая рана, как назло, разболелась, так что я решил заглянуть к лекарю с просьбой выделить мне каких-нибудь обезболивающих настоек.

Гектор нашелся в своем закутке, правда, выглядел он столь неважно, что стоило и ему прописать пилюль.

– Вы не заболели? – проявил я участие.

– Ужасная жара! – Франц потер бледный, покрытый испариной лоб. И без того тощий остроносый лекарь, казалось, стал еще меньше, а лицо приобрело нездоровой зеленоватый оттенок. – Я ее не переношу! Кто ж мог подумать, что в тайге будет печь словно в пустыне!

На мой взгляд, зной не так уже и досаждал, тень леса и каменные стены бывшего бастиона давали приятную прохладу. Но похоже, бедняга лекарь и правда страдал от духоты.

– Глафира вот тоже слегла. Третий день отпаиваю настойками. Даже подумываю пустить ей кровь, хотя этот метод уже и считается анахронизмом. Модест ни на шаг не отходит от супруги, так переживает! А ведь он и сам изрядно нездоров… – Гектор осекся и глянул виновато. – Впрочем, Модест запрещает говорить о его диагнозе. Для него это запретная тема, не хочет, чтобы кто-то узнал. Прошу, Дмитрий, сохраните в тайне мою оговорку.

Я, конечно, уверил. Присел на кушетку и, пока Франц копался в микстурах, уронил:

– Кстати, насчет Модеста. Как думаете, он согласится дать мне несколько уроков стрельбы? При его чине это наверняка будет несложно.

– О, вы знаете, что Модест Генрихович полковник в отставке? Он совсем не любит об этом говорить. По правде, я считал, что один лишь я и знаю. Ну и Лизавета, конечно… Но раз вы об этом говорили, думаю, и в уроках Модест не откажет. Он отличный стрелок, глаз у него и сейчас весьма меткий. – Франц бесхитростно улыбнулся и мне стало даже стыдно за обман. Немного. Потому что главное я все-таки выяснил, хотя выстрел был, что называется, почти наугад. А попал в яблочко. Впрочем, кое-какие подозрения у меня все же имелись. Модест Генрихович вполне удачно прятался за простонародные широкие рубахи и соломенные шляпы-канотье, играя роль благодушного простака. И это ему неплохо удавалось. И все же выбить из себя военного не так-то просто. Вот и Модеста порой выдавала явная привычка отдавать приказы, или рука, придерживающая у бедра уже давно не висящее там оружие.

Значит, стрелял все-таки Давыдов? Но зачем ему понадобилась моя смерть? Руки зачесались найти Модеста и поговорить с ним по душам. Хотя, может, мое знание стоит и придержать как козырь? И тут в голову пришла еще одна мысль: а что, если Модесту приказала Печорская? Ну или попросила… судя по всему, она-то отлично знает о ратных подвигах своего учителя! Может, не сумев избавиться от меня по-хорошему, княгиня решила вопрос кардинально? Места здесь глухие, кто знает, будут ли вообще искать пропавшего историка. Кстати…

– Гектор, а вы не знаете, тот историк, что сбежал из пансионата в одном исподнем… добрался до города?

Франц, отчаянно моргающий и трущий виски, словно это могло вернуть ему ясность мыслей, глянул удивленно.

– Хм… я об этом не думал. Мы, признаться, не успели сдружиться. Наверное. Куда же ему деться? Лизавета знает наверняка, думаю.

Ну да, если эта самая Лизавета не послала следом Модеста, чтобы по-тихому устранить ненужную проблему.

Что же здесь происходит?

– Гектор, а шаманку Хизер вы хорошо помните? – решил я сменить тему, и Франц кивнул.

– Конечно. Женщина удивительных знаний, хотя и не научных. Хотел бы я научиться у нее хоть чему-то, эх. Жаль, что все так случилось.

– А что случилось?

– Замерзла. Под крещение как раз, морозы тогда так трещали, что древесная кора лопалась. Ее нашли спустя несколько дней, Катерина и нашла… эх, жаль. Хотя Хизер ведь была уже очень немолода. Точных дат она не знала, но порой упоминала события, которые случились более ста, а то и ста пятидесяти лет назад.

– Вы шутите? Как это возможно?

– Я и сам не знаю, – развел руками лекарь. – И поначалу думал, что Хизер просто водит меня за нос, говоря о событиях давнего прошлого. Но потом… знаете, ей ведь не было дела до нашего мнения. Людей, я имею в виду. Она обитала в каких-то иных слоях. С лесом разговаривала, с духами общалась… лечить умела. Дурного не делала, что бы о ней ни болтали. Помогала. Не всем правда, могла и отказать. А почему – тоже не объясняла. Я однажды увидел, как она буквально оживила мертвую птицу. Летом дело было, денек погожий такой стоял… Я возле озера хотел ягод набрать да прилег отдохнуть, сморило меня. Вот и увидел то, что моим глазам не предназначалось. Хизер кедровку у корней дерева подобрала, мелкая пичуга, здесь таких полно. В ладонях сжала и начала шептать что-то. А потом руки раскрылись, она рассмеялась, и пичуга, вспорхнув, улетела.

– Так, может, она живая была? —усомнился я.

– Дохлая, – хмыкнул Гектор. – Под деревом лежала, я видел, когда ягоду искал. Уж дохлую птицу от живой отличу как-то… А после шепотков Хизер улетела как ни в чем не бывало. Я тогда, признаться, не сдержался. Выскочил из своего укрытия, на колени перед шаманкой бухнулся. – Врач со смущенной улыбкой потер кончик длинного носа, глянул поверх очков. – Умолял Хизер передать хоть крупицу знаний, поделиться опытом, рассказать, как она это сделала… Это же открытие, прорыв в медицине! Сенсация! А она только посмотрела так, знаете… с жалостью. Как на убогого. – Гектор кашлянул и отвел взгляд. – Сказала, что дурак я и ничего не понимаю. И уже не пойму, потому что моя голова забита этой самой медициной по самую маковку и для иного там места уже не осталось… так и ушла, ничего не ответив. А знаете, что самое мучительное?

Я поднял брови.

– Я так и не понял, зачем она подобрала эту птицу. В лесу полно зверья, разного… и умирают звери с птицами каждый день. Хизер мимо всех проходила, не пытаясь шептать над ними. А эту кедровку подняла…

– Может, случайность, – предположил я. – Люди порой поддаются… порыву.

Гектор пожал плечами. Удивительно, но даже хмурясь, он выглядел скорее жалким, чем грозным.

– Значит, умерла она зимой, – задумчиво повторил я, и лекарь кивнул.

Интересно. И снова отсылает к шаманке, стоящей в круговерти зимы посреди летнего поля.

Я снова задумался.

Размышления прервал надсадный кашель Гектора.

– Пожалуй, мне стоит закрыть на сегодня лекарскую и немного отдохнуть, – с досадой произнес он, отдавая мне микстуру. – Что-то мне и правда нехоро…

Не договорив, Франц начал заваливаться, я едва успел поймать его, не дав приложиться головой об угол дубового стола. Бледный до синевы Гектор растянулся на полу и отключился. Я приложил голову к его груди – дыхание поверхностное и едва уловимое. Понимая, что у меня нет и минуты на то, чтобы позвать на помощь, я принялся действовать. Разодрал жилет и рубашку на его груди, проверил дыхательные пути и надавил ладонями на грудину. Раз, два, выдох. Раз, два, выдох!

Снова приложил ухо к его губам: Гектор не дышал. Пульс уже не прощупывался. Да что же это такое? Сердечный приступ от духоты? И что же, он вот так и умрет? Просто так?

Словно озверев, я не желал просто сдаться. Лекарь – почти незнакомый мне, чужой человек – внезапно стал очень важным. Тем, кто умирал на моих руках. Нет. Не позволю! Раз, два выдох! Голова кружилась от слишком частых и глубоких глотков воздуха.

Дверь за спиной стукнула.

– Гектор, ты на… Матерь божья! Что с ним! – ввалившийся Орест мигом побледнел.

– Зови помощь! Живо! – рявкнул я, не останавливая попытки оживить Франца. Раз, два, выдох… раз, два…

Тело лекаря внезапно выгнулось, содрогнулось. Франц распахнул глаза и сделал хриплый, тяжелый вдох.

А через миг тесная лекарская заполнилась людьми. Печорская – бледная, но очень решительная, – торопливо выдернула из стеклянного шкафчика какую-то склянку, набрала шприц и уверенно всадила иглу в руку Франца. У двери топтался красный и запыхавшийся Еропкин, рядом с лихорадочно блестящими глазами стояла Мещерская.

– Все, уже все, – зачем-то приговаривала Елизавета Андреевна, – живой, живой… Дышите, Гектор. Ну что же вы, голубчик… что же вы…

Гектор кряхтел, но дышал. Печорская обернулась и окинула всех хмурым взглядом.

– Ну все, довольно. Покиньте помещение, господа. Орест, вы молодец, что так быстро прибежали за мной.

Я, уже поднявшись, бросил еще один взгляд на удивленно моргающего Франца. Кажется, жить будет. А мне неплохо бы и перекусить…

Уже на выходе догнал тихий голос Печорской. Слова она произносила так, словно они были застревающей в горле костью.

– И вам, спасибо, Дмитрий. Похоже, я в долгу и за эту жизнь.

– Не стоит, Елизавета Андреевна, – сказал я, покидая лекарскую.

Остаток дня прошел спокойно и, к счастью, без новых происшествий. А утром, стоило спуститься к завтраку, ко мне кинулся Еропкин. Схватил мою руку и стал трясти в пухлой и слегка влажной ладони.

– Дмитрий Александрович, спасибо вам! За Гектора! Если бы не вы… если бы не вы!

– Полно. – Я решительно отодвинулся, потому что Орест норовил еще и заключить меня в объятия. – С ним все в порядке?

– Слабый, но живой! – Еропкин расплылся в улыбке. – Такое волнение, такое волнение! Это все духота!

Я не стал спорить, хотя у меня имелись большие сомнения. Расторопная Марфа поставила передо мной тарелку с пышными оладьями – светлыми в середке и темно-золотистыми по краям – не кушанье, а произведение искусства! Да еще и щедро сдобренное густой сметаной. Подвинула ближе огромное блюдо кружевных блинов с самыми разнообразными начинками, и я ощутил, как рот против воли наполнился слюной. Надо признать – кормили в пансионате отлично, давно я не ел такой вкусной еды. Угомонившийся, но все еще краснолицый Орест сел напротив и тут же запихнул в рот блинчик с яйцом и луком – почти целиком. А следом еще один – с творогом и медом.

– Ужасно переволновался, – прожевав и словно оправдываясь, произнес он. – А когда волнуюсь, я всегда ем! Ничего не могу с собой поделать! Вот и отрастил живот, – погладил он объемное пузо. – Да и готовит Дарья так, что пальчики оближешь! Вот вы, Дмитрий, в отличной форме. Может, дадите мне пару уроков? Какие-нибудь упражнения там…

Я едва не поперхнулся квасом. Упражнение для Еропкина лишь одно – рот на замок. Да только вряд ли оно ему понравится!

В гостиную, обмахиваясь веером, хотя утренняя прохлада полноводной рекой втекала в окна, вошла Глафира.

– Утро доброе, господа. Ах, Марфуша, я только чай! Такая рань, кусок в горло не лезет.

– Вы одна? Ваш супруг не вернулся?

Модест с двумя работниками вечером увезли Гектора в госпиталь Йеска. Франц выглядел бледным, но обещал, что жить будет и скоро вернется в пансионат.

Глафира устроилась возле Еропкина, наградив того слегка презрительным взглядом. Похоже, худощавую Глафиру изрядно раздражал хороший аппетит учителя изящных искусств.

– Остался в городе, нам давно пора обновить запасы разных мелочей, так что воспользовался оказией. Да и за Гектором присмотрит, а то вдруг бедняге станет хуже. Такое волнение! Признаться, Гектор всегда казался мне болезненным молодым человеком. Ни силы в нем, ни живости… То ли дело, мой Модест! В прошлом месяце верхом улетел в Йеск, чтобы купить мне духов, вы представляете? А все потому, что мои закончились, а я без любимого аромата жить не могу! Я ему говорю – возьми бричку, ну зачем же верхом, уже не двадцать лет! Так нет же! Не послушал! Вскочил на коня и только ветер засвистел! – изобразила она рукой широкий жест. – Шестой десяток, а все как юнец! Вот такой он у меня, Модест Генрихович! Удаль в нём неиссякаемая! Молодецкая!

Глафира при этом почему-то посмотрела на меня. Я вежливо улыбнулся, молча пережевывая блинчик. Судя по многочисленным назначениями и оговорке Гектора, молодецкая удаль Модеста уже изрядно поизносилась. Вот-вот и закончится. И странно, что Давыдовы это не только скрывают, но и пытаются убедить всех в богатырском здоровье Модеста.

– Выходит, праздник он пропустит? Какая жалость, – отозвался Еропкин. – В этом году будем веселиться и без вашего мужа, и без нашего дорогого Гектора! Вот беда…

– Что за праздник? – оборвал я новый виток причитаний.

– Не знаете? – Глафира распахнула бледно-голубые глаза.

– Так Дмитрий Александрович у нас занят подвигами, ему не до наших мелких дел, – пропел за спиной медовый голос, и я едва не поморщился. Мещерская – в зелёном платье, богато отороченном кружевами, – проплыла рядом, обдала запахом увядающей розы и опустилась на стул рядом со мной. Стрельнула глазами. – Верно, Дмитрий Александрович?

Я сделал вид, что занят едой.

– Выходит, вы все-таки герой, а? – подмигнула она и заливисто рассмеялась.

Орест хлопал глазами с явным непониманием, а я снова едва удержал желание скривиться. Явный намек Елены на разговор в бане был понятен нам обоим.

– Леночка, вы слышали о нашем милом Гекторе? – запричитала Глафира. – Вот же бедняга! Как хорошо, что теперь все хорошо! Я всегда говорила, что Гектору надо лучше питаться, он слишком… хрупкий. Уж не девица ведь, мужчина! А ткни – переломится! То ли дело мой Модест! Вот где стать! Вот где сила!

Я потянулся к чашке с чаем и внезапно уловил взгляд Елены, направленный на Глафиру. С откровенной, злой насмешкой. Однако сказала Мещерская иное.

– Модест Генрихович – человек невероятной мощи. Вам так повезло с ним, дорогая.

– Очень, очень… Я каждый день…

– Так что за праздник? – прервал я очередное восхваление Модеста.

– Очередная глупость из местных суеверий, – недовольно отмахнулась Елена. – Все эти обычаи лишь пережитки темного язычества!

– Не скажите, – внезапно возразил Орест. – Я вот верю, что даже в наш просвещённый век мы можем многое не знать. А наши предки верили и видели иное. Лесных духов, нечисть разную, колдунов…

– Мракобесие, – сладко пропела Елена, и снова я удивился, какие злые у нее глаза. Странно, что раньше не замечал. – Орест, вы ведь учитель, а порой несете такую чушь!

Еропкин побагровел от оскорбления.

– Ну почему чушь? Ильин день и наша церковь одобряет. Да ведь обычай из язычества пришел. Церковный отмечают в начале августа, а местные зовут этот день – Тыр-ял, поворот колеса – и празднуют, когда до осени остается совсем немного… День, знаменующий конец лета, сбор урожая, предчувствие холодов. И вроде разное, а корни-то у праздника одни! Местные жители верят, что зажжённые сегодня костры прогоняют темную силу, злых демонов и тех, кто им служит…

Елена демонстративно закатила глаза и фыркнула.

– Господа, ну не ссорьтесь, – примирительно заворковала Глафира. – Нам всем не помешает праздник! Хоть какой-нибудь! Да и ученицам стоит немного повеселиться, молодые ведь, а сидят взаперти как зверята! Модест привезет из Йеска ленты на подарки, душистое мыло, безделушки… А что до значения праздника – так не все ли равно? Лето скоро закончится, впереди новая зима. Вы ведь знаете, какая она здесь долгая. Вот люди и придумали повод для радости, чтобы в холода было о чем вспоминать.

– Глафира, вы всегда умеете найти правильные слова, – сладко пропела Елена. И потянувшись через стол, вдруг коснулась руки Ореста. Тот вытаращил глаза, и его взгляд соскользнул в открывшееся ему декольте Мещерской, да так там и остался. Елена вернулась на место и очаровательно улыбнулась. – И вы не сердитесь, мой дорогой Орест. Вы ведь знаете, я говорю не со зла. Просто не одобряю потакание всем этим мракобесным глупостям. К тому же, боюсь, наш Дмитрий Александрович сочтет нас сущими дикарями! – Она кокетливо улыбнулась теперь уже мне. – Так как, сочтете? Дикими-дикими людьми, способными на разные шалости?

Улыбка из кокетливой стала насмешливой и немного вызывающей.

Отвечать, к счастью, не потребовалось: в гостиную вошла Печорская. Как всегда прямая до хруста и слегка недовольная. Мещерская, так ничего и не съев, поспешила уйти, видимо, она не очень любила общество строгой начальницы. Я тоже не стал задерживаться и, поблагодарив за вкусный завтрак, откланялся.

В честь праздника занятия отменили, даже мои уроки с Катериной, что, конечно, расстроило. Новой встречи с девушкой я ждал с каким-то неизведанным раньше трепетом. Впрочем, скучать мне не пришлось. Первым делом я навестил Макара в Околицах. Пошел снова через поле, на пути озираясь и ожидая увидеть шаманку, но ничего странного в этот раз не явилось. Даже мелькнула мысль – не напекло ли мне в прошлый раз голову, но ее я тут же отбросил. Не напекло, и шаманка не почудилась. Я привык доверять и своим глазам, и разуму. Логичного объяснения увиденному не нашлось, но я уже и не пытался его найти.

Пули, к сожалению, нужно было подождать, хотя Макар Андреевич уверил, что они будут, просто достать нужное оказалось не так просто. Зато арбалет – новенький и крепкий, отлаженный рукой мастера, я уносил с собой, предвкушая радость Катерины.

К обеду во дворе пансионата начали сооружать столы. Я скинул пиджак и тоже взялся за доски, хотя Кузьма поначалу и бормотал привычное: «Ну что вы, ваш благородие…». Я лишь отмахнулся. Размяться на свежем воздухе оказалось в радость, тело уже заскучало по физическим нагрузкам. Да и сытные блины Дарьи неплохо бы растрясти. Поняв, что я вполне неплохо управляюсь с молотком и гвоздями, Кузьма довольно поцокал языком и оставил сооружение столов на меня и двух подручных. Посмотрев, вызывался помогать и Еропкин, но толстый учитель скорее мешал, наводя суету, роняя инструменты и путаясь под ногами. Подумав и решив, что учителю и правда не помешают упражнения, я отправил его таскать доски. Думал – откажется, но Орест с энтузиазмом взялся за дело, хотя и с изрядным кряхтением. Через пару часов мы справились, установив и столы, и лавки. Женщины накрыли все скатертями и покрывалами, а я отправился умываться.

К вечеру в распахнутые ворота пансионата потянулись окольчане. Мужики по случаю расчесали бороды и нарядились в расшитые рубахи, женщины достали лучшие платья. Макар Андреевич с семьей тоже явился. На столах уже стояли графины с ледяным квасом и блюда с закусками. В воздухе витало ожидание праздника. Я надел чистую рубашку и все тот же жилет, увы, по-настоящему праздничного наряда у меня не имелось. А вот Еропкин постарался и, увидев его, я едва не расхохотался. Плешивая голова Ореста, словно спелая дыня на блюде, покоилась на пене шикарного жабо, волнами расплескивающегося из выреза ярко-малинового сюртука. Ноги обтягивали узкие штаны, модные лет так пятьдесят назад, а ниже блестели, словно зеркало, щегольские лаковые туфли с огромными блестящими пряжками. В довершение к этому маскараду Еропкин прицепил на бок самую настоящую шпагу. Выглядел толстяк комично, но при этом столь гордо, что я постарался сдержать усмешку.

– А вот и я, господа! – торжественно произнес он и изобразил поклон. Мы с Кузьмой переглянулись, и дед хмыкнул в усы. Сам конюх выглядел точно так же, как и всегда: косматый, нечёсаный, одетый в штаны и тулуп. Еропкин досадливо поморщился на его непраздничный вид, и уже начал что-то высказывать, но я решил направить беседу в более мирное русло.

– Я так и не понял, что именно мы сегодня празднуем. Расскажите, Орест Валерьянович?

– Так конец лета, Дмитрий Александрович. В тайге лето короткое, сегодня еще жарит, а завтра может и заморозками прихватить.

Я глянул недоверчиво, и Кузьма авторитетно кивнул.

– После Тыр-яла всегда холодает. Уже завтра проснемся, а в окно не летним холодком стучит. Тыр-ял пожирает лето, так здесь говорят. И потому надо разжечь огонь пожарче, чтобы согреться на всю зиму вперед. Напитаться его жаром до самых косточек.

Кузьма неожиданно покивал, соглашаясь.

– Это праздник окончания лета и поворота на зиму. Люди в этот день танцуют и веселятся, чтобы отблагодарить солнце и упросить его вернуться поскорее. А грядущую зиму быть милосердной и никого не забрать в ледяные чертоги. Это важная ночь, Дмитрий Александрович. Сегодня костры будут гореть по всей тайге. Ну и еще в эту ночь принято приносить жертвы.

Я поднял брови.

– Не человеческие, к счастью, – улыбнулся в ответ преподаватель искусств. – По крайней мере – сейчас. Раньше-то разное случалось… Но к счастью, эти темные времена позади и сегодня мы лишь кинем в огонь подношения в виде снопов ржи и кусочков хлеба.

Пока мы говорили, сгустились сумерки, а женщины накрыли столы. Я обвел взглядом пиршество: блины и пироги, разносолы и свежие овощи, печеный картофель и тушеные кролики, и конечно, главное украшение – зажаренный целиком поросенок. Угощение выставила Печорская, но и окольчане пришли не с пустыми руками, каждый внес свой вклад в праздничный стол, так что на скатертях уже не хватало места для блюд и тарелок.

– А вот и Лизавета Андреевна, – обрадовался Еропкин и поспешил навстречу настоятельнице. Печорская сменила суровое черное платье на серое и даже приколола к вороту тяжелую серебряную брошь. Видимо, этого она посчитала достаточным для праздничного образа. За спиной Печорской маячила одетая в синий бархат Глафира. Модест из Йеска так и не вернулся, а жаль. Руки чесались отвести Давыдова в сторонку и тепло побеседовать. Но пришлось умерить кровожадные желания.

Несколько мужиков уже разложили костер, затрещало пламя, которое собравшиеся приветствовали дружными радостными выкриками. Ночь разбросала по небу звезды. В углу несколько околчан завели мелодию, сначала тихую, потом все нарастающую.

Вместе со всеми я присел на лавку, шустрая Марфа наложила мне полную тарелку снеди, и я едва не застонал от умопомрачительного аромата.

Дед Кузьма бодро хлопнул стопку водки, хрустнул соленым огурцом и одобрительно причмокнул.

– Эх, хорошо! Тыр-ял всегда объединял людей. Всех за один стол – такова традиция. Сейчас в пансионате маловато-то гостей бывает, а когда-то приезжали из Йеска, и из Тобольска. Да что там… – Дед хитро прищурился, вспоминая. – И из столицы были. Сам Петр Благодетель не гнушался сидеть за одним столом с простым людом…

Я хмыкнул: врет дед да не краснеет.

– Думаешь, брешу, ваш благородие? – догадался Кузьма. – Да зуб даю! – клацнул он неожиданно крепкими, хоть и желтыми клыками. – Сам император сидел в аккурат там, где ты сейчас… своими глазами его видел, как тебя!

– Петра Благодетеля? Который правил лет эдак двести назад? – развеселился я. – Ну ты силен, дед. Это ж сколько тогда тебе лет стукнуло?

– Да я после сотенки считать перестал, – в тон мне ответил Кузьма и потянулся за ещё одной стопкой. Печорская на другом конце стола грозно свела брови, и рука Кузьмы, сменив траекторию, схватила пучок укропа. Я покачал головой. Похоже, горячительное сделало из старого конюха сказочника.

Сам я от выпивки отказался, к хмелю я равнодушен, да и хотелось сохранить ясную голову.

Полились тосты, смех стал громче, а голоса радостнее.

Мелодия тоже нарастала, Макар Андреевич уже вовсю терзал губную гармошку. И вот музыка оборвалась. Чтобы вернуться уже в новом ритме – более плавном и тягучем. Гости повернули головы, некоторые вскочили. Я тоже встал, ощущая внезапное волнение. Но не пугающее, а скорее приятное. От черной башни тянулась вереница огней. Зажжённые свечи, крохотные огоньки, мерцающие в девичьих ладонях. Ученицы шли друг за дружкой. Строгие коричневые платья исчезли. Вместо них девушки облачились в белые рубашки и красные сарафаны. Головы с распущенными волосами венчали венки из полевых цветов.

Я ощутил, как гулко ударило сердце.

Лидия, Пелагея, Анастасия, Анна… взгляд скользил по торжественным и взволнованным женским лицам, ища лишь одно. Последняя девичья фигурка замерла на границе света и тьмы, словно не решаясь ее переступить. В ровной цепочке огоньков образовался разрыв, а она все стояла. Девушка, которая без страха сиганула на крышу несущегося на всех парах экипажа, сейчас не отваживалась выйти на свет. Внутри разлилась непривычная нежность. Не выдержав, я безотчетно сделал шаг вперед. И она – то ли увидев, то ли набравшись духу, – двинулась за остальными.

Катерина.

Тяжелые волны темных волос, яркий сарафан, и тень ромашек в венке, оттеняющая загадочной тьмой синие глаза. Слишком красивая…

Музыка полетела медовой волной, и ученицы пошли кругом, огибая костер. Шаг, поворот, шаг, поворот… затрепетали огоньки в ладонях, взвились юбки и пряди волос. Шаг, поворот… гости уже стояли, отбивая нарастающий ритм ладонями и притоптывая.

Шаг, поворот! Огоньки полетели в костер, а девушки закружились, словно и сами превратились в красные всполохи. Все быстрее и быстрее, юбки взлетают, каблучки стучат, лица сияют улыбками и девичьей красотой. Когда танец закончился, зрители разразились овациями и одобрительным свистом. Вперед выступил Орест – пунцовый от смущения и радости постановщик представления. Музыка снова взлетела к звездам, и Анна – стоящая с краю, – потянула в свет костра Дарью. Кухарка, охая и смеясь, пошла по кругу, вскидывая пухлые ладони. Ученицы с улыбками поманили в танец и остальных гостей, многие с радостью вскочили, присоединяясь. Дед Кузьма где-то разжился венком – похоже, подготовился, и теперь лихо отплясывал, выкидывая коленца и звонко посвистывая.

Рядом мелькнуло красное, я поднял взгляд – Лидия.

– Дмитрий Александрович, идите к нам!

Хотел отказаться – танцор из меня никудышный, но рядом тут же возникли Пелагея и Анастасия. С хохотом мне на голову водрузили венок и, не слушая возражений, потащили к костру. Поняв, что сопротивляться женской банде бесполезно, я послушно влился в хоровод. Впрочем, танец оказался не сложным, а веселье заразительным. Я топтался, иногда вскидывая вслед за всеми ладони и гулко притоптывая. Рядом пыхтел Орест, выписывая объёмным животом размашистые восьмерки, вокруг него смеялись и вились ученицы. Похоже, учителя изящных искусств в пансионате любили. Мой взгляд снова и снова искал в кругу смеющихся лиц лишь одно. Хотелось приблизиться, встать рядом. Дотронуться. Но Катерина ускользала. Вот только была рядом – и снова на другой стороне костра. Пронесется поблизости и исчезает. Девушка улыбалась, тень от венка прятала ее глаза, но я ощущал женский взгляд.

Запнувшись на очередном вираже, я тихо скользнул в сторону. Огляделся. Почти все гости плясали у огня, только старики остались на лавках, но и они благожелательно притоптывали, глядя на остальных. А вот Печорская и Ядвига Карловна так и не вошли в круг. Замерев в тени, они зорко присматривали за ученицами. Я проследил за взглядом сначала одной смотрительницы, потом второй… и меня поразила странная мысль.

Решив ее проверить, я снова вошел в круг и взял ладонь Лидии. Покружил, слегка придержав девушку за талию. Выпустил, шагнул в тень. Ненароком обернулся на смотрительниц. Повторил тоже самое с Пелагеей. А потом с Анной. Улыбаясь, отошел к столу, словно бы промочить горло.

А сам тем временем не спускал глаз с женщин.

Что ж. Очевидно, странная догадка подтвердилась.

Внимание к этим ученицам не вызвало у них особого интереса. Хищные взгляды и Ядвиги, и Елизаветы были направлены на… Катерину.

Именно за ней внимательно наблюдали женщины, хмурясь, когда кто-то слишком близко приближался к ученице. И это было в высшей степени странно. Даже если предположить, что дамы блюдут честь девушки, то почему именно Катя вызывает столь явное беспокойство? Не дочь барона или успешного купца, а безродная сирота?

– Подношение огню! – торжественно крикнул дед Кузьма, и танец на миг прервался. Люди бросились к лавкам, вытаскивая принесенные дары для духа пламени. Женщины приготовили соломенных куколок – одетых в платья из красных лоскутов и с нарисованными личиками. Мужчины несли к костру кусочки хлеба.

– А вы что же, Дмитрий Александрович? – рядом остановился пыхтящий от танцев Еропкин. Шумно напился холодного кваса, вытер лысину.

– Я не слишком-то верю во все эти… традиции.

– Понимаю, – кивнул Орест. – И все же не стоит обежать духов тайги. Особенно, если вы рассчитываете здесь остаться. Они знаете ли, могут и обидеться.

– Неужели? Вы правда в это верите?

Учитель танцев глянул косо и неожиданно серьезно.

– Я много лет здесь живу. Здесь нельзя не верить в духов, Дмитрий.

Решив не углубляться в щекотливую тему, я обвел взглядом гостей.

– Кстати, а где Елена Анатольевна? Не видел ее на празднике.

– Елена тоже не верит во все эти… суеверия, – с легким негодованием отозвался Еропкин, верно, вспомнил утренний разговор. – И не жалует околчан. Считает, что нам негоже сидеть за одним столом с… – Он нахмурился и осекся, не договорив. Впрочем, я и без того понял несказанное. С работниками. Со слугами. Выходит, не так уж Елена и терпима, как хочет казаться… Еропкин скривил губы. – Мещерская унеслась в город за новыми платьями, сказала, это занятие поинтереснее, чем деревенские пляски у костра. – Он помолчал немного. – А подношение вы все-таки сделайте, Дмитрий. На всякий случай…

Орест сунул мне в ладонь хлебный мякиш и ушел. Я задумчиво посмотрел на кусок в своей руке. Что ж… почему бы и нет?

Пламя костра весело разбрызгивало искры. Я постоял, глядя на них. Надо ли что-то сказать? Жаль, что не уточнил у Еропкина… так ничего и не придумав, сжал мякиш и кинул в огонь.

– Прими мое подношение. Если захочешь, – пробормотал, ощущая себя немного глупо.

Оранжевый лепесток огня взметнулся чуть выше, затанцевал. И на миг почудилось, что на черных поленьях внутри костра сидит старуха. Обернулась, глянула раскосыми желтыми глазами и стала юной девушкой. И тут же – рыжей лисой, обернувшей морду хвостом. Я моргнул, и видение исчезло.

Что за ерунда? И ведь не выпил ни капли, не от морса же мерещится?

В спину уже дышала Дарья, трепетно сжимая в ладонях свое подношение – соломенную куколку. И я посторонился, уступая место кухарке. Уходя, еще раз глянул на огонь, но ничего странного уже не увидел.

Праздник покатился с новым весельем. Кузьма сказал, что сегодня танцевать народ будет до утра или пока не свалится. Это тоже традиция, яркая радость перед долгими холодами. Ускользнув от хохочущих девушек, я встал в тени деревьев, размышляя, как бы сподручнее выловить из толпы Катю и вручить ей арбалет. А кстати… где она?

Я всмотрелся в лица, прикрытые огромными венками, но нужное не нашел. У Катерины возле лица болтался приметный красный цветок, сразу выделяющий девушку из толпы. Хотел заволноваться, но тут у огня закружила тонкая фигурка. Взлетели каштановые пряди, качнулся красный цветок.

Я прищурился. Венок тот, и даже фигурка похожа, да только это вовсе не Катерина! Словно магнитная стрелка внутри уверенно отклонилась, не давая обмануться.

– Кого-то потеряли, Дмитрий Александрович? – Тихий голос сверху заставил вскинуть голову. Чертовка – уже без сарафана, а в штанах и куртке лесничего – сидела на ветке вишни и качала ногой, хмуро всматриваясь в толпу. – Если Лидию или Пелагею, так вон они, скачут как кони! Вернее, как кобылицы!

Я хмыкнул. Так-так. Похоже, мои обманные маневры и лживый интерес не прошли незамеченными. Неужели кто-то здесь ревнует? Мысль неожиданно понравилась.

– А ты почему же не скачешь? – Я подошел ближе, прислонился плечом к стволу, достал кисет с сигаретами, поджег одну. Если глянет Ядвига или Печорская – увидят уставшего и решившего отдохнуть гостя.

– Наскакалась уже, – хмуро бросила девушка. – А вы идите, идите, там вас заждались уже! Венок не забудьте, вон на лавке валяется!

Я тихо рассмеялся.

– И что смешного?

– Ты смешная. Я тебя искал.

– Зачем это? Еще один венок захотели?

– Кажется, мы были на ты.

Девушка сердито что-то прошипела. Ну точно. Ревнует!

– И с девушками я танцевал лишь из вежливости.

– Мне все равно!

– Прямо все равно?

– Да!

Я затянулся дымом и прикрыл глаза. Мог бы, конечно, сказать, что лишь пытался проверить догадку, но девчонка так забавно злилась… И похоже, даже не понимала от чего.

– А я тебе подарок приготовил.

– Вот еще, – буркнула Катерина. – У меня именины только зимой. И вообще… не надо мне ничего. От вас!

– Этот подарок тебе точно понравится.

Девушка отчаянно засопела. Я молча тянул дым, ожидая, когда победит женское любопытство.

– И… что это за подарок?

Я постарался не рассмеяться.

– Может, слезешь оттуда? А подарок у меня в комнате.

Повисшая тишина внезапно стала острой и настороженной. Я скомкал и выбросил сигарету, отошел на шаг, всматриваясь в вытянувшееся лицо девушки.

– Эй, ты что там надумала? Я принесу сейчас. Просто не знал, где оставить. Если ты не сбежишь, пока я поднимусь на второй этаж!

Девушка опустила голову, но ее плечи заметно расслабились.

– Ты… тебя кто-то уже звал в комнату? – догадался я, и она кивнула. – Морозов? Тааак…

– Сказал, что Лизавета велела прийти, забрать у него книгу. Я и поверила. Пришла, а он! Обниматься полез! Губами своими тыкался! Мокрыми! – Она со злостью сжала кулаки.

Я тоже едва не сжал. Пришлось напомнить самому себе, где сейчас тот Морозов. И в каком виде.

– Кто-то знал об этом? О том, что он пытался… распускать руки.

– Елизавета Андреевна знала. И другие учителя, кажется. Елена Анатольевна и Модест Генрихович видели, как я улепетывала по коридору. А на следующий день… Морозов исчез. И хотя ученицам сказали, что он уехал, все знают правду. Глафира как-то говорила Ядвиге, что это я виновата. Может, я сама его и убила? Так они все думают!

– Довольно. – Я потянулся и дернул Катерину за ботинок. Она ойкнула и свалилась вниз. Подхватив, я осторожно поставил ее на землю и тут же отступил на шаг. – Мне жаль, что я напомнил тебе об этом. И конечно, ты ни в чем не виновата. А подарок я сейчас принесу. Дождешься?

Она во все глаза смотрела на меня. Хмурилась. Но потом все-таки кивнула.

– Точно не сбежишь?

Катя помотала головой, отчего небрежно завязанная коса качнулась из стороны в сторону. Оставлять девушку одну не хотелось, но я понадеялся, что она действительно подождет. Другого варианта все равно не было.

Пансионат опустел, все обитатели сейчас отплясывали у костра или отдавали дань жареному поросенку, хотя чья-то заботливая рука зажгла несколько ламп в коридорах, чтобы, возвращаясь, учителя не переломали себе ноги.

Моя комната тонула во тьме. В открытое окно доносились звуки музыки.

Легкая тень скользнула в оставленную открытой дверь. Я развернулся, прихватил гостя за горло и прижал к стене.

– Это… я!

– Катерина? Ты зачем пошла за мной? – отпустил девушку и торопливо зажег фитиль в лампе. Впрочем, все и так ясно – женское любопытство окончательно снесло бастионы осторожности.

– Я хотела одним глазком… – Она сконфуженно хмыкнула. – Ну у тебя и хватка, знаешь ли…

– Больно? – Я был уверен, что прихватил едва, да и разжал сразу, но вдруг навредил?

– Нет, – мотнула головой девушка, рассматривая меня. – Просто не ожидала, что ты так… сразу. И что заметишь меня. Я умею прятаться так, что никто меня и не видит. Так… где подарок?

– Глаза закрой.

Она скептически хмыкнула, но все-таки зажмурилась. Я потянул дверцу пузатого шкафа – куда еще спрятать подарок, я так и не придумал.

– Надеюсь, это не еще один кот, – пробормотала Катя. – Это ведь не кот?

– Это не кот.

– И не кошка?

– И даже не котенок, – снова не сдержал я улыбки. Девчонка обладала удивительным даром меня веселить. – Все уже. Открывай.

Она постояла еще миг, словно внезапно испугавшись. А потом медленно распахнула глаза. Моргнула. И еще раз.

– Это не кот, – с улыбкой произнес я, протягивая ей темную изогнутую дугу. – Эй, тебе что, не нравится?

У нее сделалось такое странное лицо. Я что, снова оплошал?

– Это… арбалет?

Я кивнул.

– Тот самый арбалет? Ореховый, с конопляной нитью? Для… меня?

Я исправно покивал. Словно не веря, девушка протянула руку, погладила дугу и тут же отдернула ладонь.

– А… за что?

– Ни за что. Подарок на праздник.

– И что, взамен совсем ничего не попросишь?

Я поднял бровь. Прозвучало это так, словно Катерина очень хотела, чтобы я что-нибудь попросил.

– Совсем ничего, – серьезно ответил я, стараясь не рассмеяться.

– А…

Она снова потянулась к вожделенной дуге арбалета, желая и боясь ее коснуться. И тут…

– Дмитрий Александрович! – раздался за дверью голос Печорской. – Вы у себя?

Твою ж мать! Шаги звучали уже совсем близко. Мы с Катей застыли, как два дерева. Дверь открыта, и если настоятельница, заглянув внутрь, увидит нас вместе… объяснить что-то окажется невозможно: уже утром я поеду обратно, погоняемый в спину злобным шипением Елизаветы! Да какой там! Вряд ли она позволит мне остаться даже до утра! Мигом выставит за ворота!

Не придумав ничего лучше, я сгреб девушку, рывком затолкал в шкаф, пристроился рядом и захлопнул створку.

Как раз вовремя: входная дверь распахнулась, впуская настоятельницу.

– Дмитрий Александрович?

Катерина пошевелилась, вжимаясь спиной в мое тело, и я положил ладонь на ее губы, чтобы девушка ненароком нас не выдала. Разместиться вольготнее не получалось, шкаф оказался непредназначенным для пряток двух взрослых людей, один из которых довольно широкоплечий мужчина.

Печорская, даже увидев, что комната пуста, уходить не спешила. В узкую щель между створок я видел ее худую фигуру и седой затылок. Настоятельница постояла, потом неторопливо подошла к столу. Посмотрела на зажжённую лампу, и я похолодел. Ну тут же успокоил себя. Вероятно, хозяин комнаты просто ушёл в ванную комнату, оставив свет. Надеюсь, именно это логичное объяснение и придет в голову Елизавете. И еще, что она не потащится в купальню, чтобы это проверить. В конце концов, это уже будет совершенно неприлично. Хотя, конечно, не так неприлично, как прятаться в шкафу с одной из учениц.

Но даже если дельные мысли и пришли Печорской в голову, уходить она не торопилась. Обошла комнату, постояла у кровати. Выглянула в окно. Приблизилась к шкафу. Катерина застыла, вытянувшись в струнку, ее дыхание щекотало мне ладонь. А в нос настойчиво лез обтрепанный край жуткой мантии, которую я спровадил в шкаф и благополучно забыл. Шерстяная ткань воняла псиной, и мне отчаянно захотелось чихнуть. Словно почувствовав это, Катерина ткнула меня локтем под ребра. Я едва не поперхнулся, но першение в носу отступило.

Печорская пробормотала что-то себе под нос и отошла. Какая все-таки невоспитанная княгиня! Топчется в комнате молодого мужчины, забыв о приличиях! Надеюсь, ей в голову не придет желание покопаться в моих вещах?

Подумал и похолодел, потому что Печорская снова вернулась к столу и взяла лежащую там книгу.

– Искусство войны и мира, – пробормотала она в полголоса и хмыкнула.

Катерина завозилась, видимо, ей было неудобно стоять. Шорох вышел едва слышимым, но Печорская подняла голову. У нее что, слух как у собаки?!

Елизавета положила книгу на место и обернулась в нашу сторону.

Мы застыли двумя соляными столпами. Кажется, мне конец… напоследок скажу, что силой затащил девушку в шкаф, надеюсь, это убережет Катерину от гнева настоятельницы.

В открытое окно прилетел свист деда Кузьмы, а потом то ли крик, то ли смех. Печорская с ворчанием высунулась в створку, посмотрела и, снова что-то пробормотав, покинула мою комнату.

Катерина тихо и медленно выдохнула.

– Кажется, ушла, – шепотом проговорила она в мою ладонь.

– Лучше подождать, – отозвался я так же.

Мы постояли еще немного.

– Теперь точно ушла, – уже громче произнесла девушка.

– Может вернуться.

Катерина издала тихий смешок.

– Кажется, кому-то нравится этот шкаф?

– Кажется, кому-то нравится эта девушка, – пробормотал я.

Она замерла на миг, словно сомневаясь в услышанном. А потом решительно выбралась из двустворчатого укрытия. Я тоже, конечно, куда деваться.

– Не играйте со мной, – сверкая глазами, девушка обернулась ко мне.

Я покачал головой, не отводя от нее взгляда. Удивительно, но признание было совершенно искренним. Мне действительно нравится Катерина. И от этого на душе лишь гаже.

– Лучше беги, пока тебя не хватились. И пока в здание не вернулись другие учителя. – Я протянул ей арбалет, который все еще держал в руке. – И вот стрелы еще. Макар Андреевич сказал, ты знаешь, как этим пользоваться.

Она осторожно приняла подношение и бережно прижала к груди.

– Спасибо.

Я молча кивнул.

А Катерина вдруг сделала ко мне быстрый шаг, потянулась… и прикоснулась губами к губам.

– Это не благодарность, – прошептала она. – Это потому что…

Она не договорила и снова меня поцеловала. Не сдержавшись, я прижал ее к себе, и робкий поцелуй тут же стал горячим. Мысли испарились, как и осторожность. Хотелось целовать ее долго-долго, но что-то твердое и острое настойчиво упиралось в грудь, не давая как следует насладиться ощущением девичьего тела.

Арбалет!

Я на миг отстранился, но девушке этого хватило, чтобы выскользнуть из моих рук и стремительно броситься… к окну!

– Куда?..

Катерина легко вскочила на подоконник, обернулась, озорно улыбнулась и… сиганула вниз!

Я бросился к окну и успел увидеть висящую на лозах дикого винограда девушку, быстро и легко спускающуюся со второго этажа! Хотел выругаться, но промолчал. Во-первых, пора бы и отучаться, а во-вторых, боялся нарушить равновесие Кати. Хотя последнее ей не грозило, двигалась девушка ловко, как белка, прыгающая по ветвям! Еще миг – и она растворилась в тенях, словно и не было в моей комнате никакой гостьи… но она точно была. Об этом говорило весьма недвусмысленное возбуждение, которое отказывалось меня покидать.

Праздник действительно продолжался до утра, хотя ученицы под зорким взглядом Ядвиги ушли около полуночи. Зато остальные отплясывали и веселились всю ночь, особенно дали жару Кузьма и Макар Андреевич. Два приятеля, кажется, раздобыли где-то источник вечной бодрости и отплясывали вприсядку так, что посрамили даже молодых мужиков.

Правда, это рассказал утром Еропкин, потому что на праздник я решил не возвращаться и остался в комнате. Некоторое время пытался читать, а потом просто смотрел в окно, словно ожидая возвращения одной ловкачки. Конечно, она не пришла. И хорошо: слишком часто дразнить бдительное око смотрительниц – опасно. Без Катерины праздник потерял свое очарование и смысл, так что я со спокойной душой пропустил оставшуюся часть.

Занятия на следующие три дня отменили. Учителей порадовали такие новости, а я вот заметно скис. Отведенное мне время утекало слишком быстро. К тому же я мучился от безделья. Кузьма оказался прав – уже утром безмятежное накануне небо затянулось хмурыми, почти осенними тучами. Летняя жара схлынула, и над пансионатом зарядил мелкий холодный дождь. Учителя коротали время в гостиной, в которой даже разожгли камин, дабы прогнать неприятную сырость. Я от этих посиделок быстро сбежал, Глафира и вернувшаяся с обновками Елена развлекались сплетнями и обсуждением дамских нарядов.

После дня ленивого блуждания в стенах пансионата я взвыл и отправился в Околицу. Вымок до нитки – зонта у меня не было. Зато Макар Андреевич порадовал, выполнив мой заказ и за разумную цену снабдив коробкой с патронами. В довесок я получил и нож – вполне годный. Возвращался через поникшее поле и почти не удивился, увидев ее.

Шаманка, объятая метелью, стояла на прежнем месте и смотрела на меня. На этот раз я не стал бросаться вперед, замер напротив, не двигаясь.

– Что тебе надо? – Слова прозвучали почти спокойно. – Зачем ты меня преследуешь? Ты ведь Хизер? Слушай, не знаю, как это возможно… и кто ты теперь, но зачем ты приходишь ко мне?

Шаманка медленно качнула головой. Занавесь из бусин и костей, скрывающая ее лицо, заколыхалась. Я опустил взгляд. Трава под ее ногами покрылась инеем, дождь замерзал, превращаясь в снег. Шаманка сделала шаг, и я ощутил дыхание зимы. Самой ее сердцевины – обжигающе морозной. Промокшая одежда задубела и местами покрылась льдом. А меня обуяло дикое желание сбежать от существа, стоящего в центре зимы. Это желание было настолько сильным, что я с трудом заставил себя остаться на месте.

Еще один шаг ближе. Мои волосы побелели и повисли сосульками – самыми настоящими. Словно в мокрой летней одежде я вступил в леденящий январь. На миг даже почудилось, что в этом и есть план шаманки, – заморозить меня ко всем чертям.

От холода начало заметно потряхивать, но я остался стоять, всматриваясь в занавес бусин и костей. За ними виднелись раскосые темные глаза, желтоватое лицо, испещренное морщинами, длинный нос. Тонкие бледные губы открылись, но я не услышал ни звука. Лишь вой зимнего ветра.

– Я не понимаю. Не понимаю!

Шаманка подошла так близко, что холод пробрал до самых костей. И снова что-то сказала. Нет! Она не говорила! Она кричала! Но звук ее голоса тонул в метели и слышала его лишь зима. Та зима, в которой осталась Хизер. Я наклонился, пытаясь разобрать…

– Вааашблагородие?

Я отвел взгляд лишь на миг. А когда снова повернулся, Хизер не было. И зимы не было. Лишь надоедливый, но пока еще летний дождик.

– Ваш благородие, вы же совсем задубели! – рядом мялся мальчишка Антипка, бестолково помахивая огромным раскрытым зонтом. – Теть Даша увидала, что вы ушли, да и послала следом! Сказала – не дай матерь божья, околеет наш Дмитрий Александрович! Он-то к нашим дождям непривычный, они только с виду теплые, а на деле…

– Ты никого не видел? – оборвал я бесконечную череду слов мальчишки.

– Где? – вытаращил он глаза. – Я никого не видел, ничего не знаю… А, вы просто так спросили?

– Точно. Просто так.

Я отобрал зонт и притянул мальчишку ближе под раскрытый купол.

– Ой, да вы как лед, ваш благородие! Правильно мама говорит, наш дождик это вам не столичное…

Буркнув что-то в ответ, я двинулся к пролому в стене бастиона. Хизер ушла, и очевидно, мальчик ее не видел. Странно. Я шел, не слушая мальчишескую стрекотню и думая о том, что сумел прочитать по губам в самый последний момент.

«Катерина. Спаси».

***

Зарядившая непогода оказалась в чем-то даже полезной – я наконец-то подтянул знания по истории. Да и Печорская, устав от вида моей кислой физиономии, сдалась и поставила мне сразу несколько уроков. На каждом в углу таращилась Ядвига Карловна, но меня это уже не смущало. Уроки проходили весело, кажется, во мне проснулся дух преподавания. С ученицами мы поладили, девушки перестали меня бояться или смущаться и с удовольствием задавали вопросы или обсуждали правления почивших правителей.

Катерина по своему обыкновению в разговорах не участвовала и смотрела в окно, сохраняя на лице отстранённо-равнодушное выражение. Оно у нее получалось таким мастерским, что обмануло не только Ядвигу, но и меня. В какой-то момент даже я почти поверил, что не было никакого поцелуя.

Но стоило смотрительнице опустить взгляд в открытое Писание, и Катя, повернув голову, быстро и легко улыбнулась. Только мне. И снова уставилась на потеки дождя на обновленном стекле.

Улыбка – мимолетная и яркая, как проблеск солнца в нависших за окном тучах, отозвалась внутри теплом и радостью. В какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что мог бы остаться здесь насовсем. Далеко от суеты и интриг Петербурга, среди мхов и лесов этого затерянного в тайге места. Учил бы историю, болтал с Дарьей и Еропкиным, ходил на охоту с Кузьмой. Целовался с Катей…

Я запнулся по полуслове. Мысли и желания, пришедшие в голову, оказались слишком новыми для меня. И все же… была в них особая притягательность. Прав был Орест, говоря, что есть в этих диких местах своя, особая красота. Та, что заставляла оставаться здесь на долгие годы.

Или все дело лишь в Катерине?

Девушки завозились, когда я внезапно замолчал, и пришлось напрячься, возвращая себя на урок истории.

Вечернее занятие с Катей тоже состоялось и снова под надзором Ядвиги. Читать у девушки получалось все лучше, я видел радость, которую она испытывает, открывая для себя магию букв. И ощущал гордость за то, что смог ей помочь.

Улучив момент, я решил снова прибегнуть к нашему тайному общению. Нашел нужное слово в книге, показал.

«Увидимся?»

Девушка посмотрела и слегка нахмурившись принялась листать страницы. Покосилась на Ядвигу в углу. И быстро ткнула пальцем.

«Смотреть. Везде. Не пускают».

Я тоже полистал.

«Подозрение?»

Катерина пожала плечами. Вероятно, ее отсутствие на празднике все-таки не прошло незамеченным, не зря же Печорская притащилась в мою комнату. Катю искали и подозревали именно меня. А теперь, видимо, и вовсе усилили контроль. Право слово, еще немного и я начну думать, что Катерина – наследница нашей империи и тайная дочь самого государя! Хотя, конечно, эта версия совершенно абсурдна. С чего бы великую княжну российской империи держать в такой глуши? У самодержца три старшие дочери от первой и к сожалению, рано ушедшей супруги, и два сына от второй жены. Все наследники обитают в Петербурге, ведут активную светскую и общественную жизнь, их никто не прячет.

Глупое предположение развеселило, я улыбнулся своим мыслям.

И все же надзор за Катериной довольно странный. Вчера я своими глазами видел Лидию, которая совершенно спокойно бегала за чем-то в Околицу. Да и другие девушки не сидели взаперти, что-то делали во дворе или гуляли, когда позволяла погода. Да, за ними присматривали, но не следили столь пристально как за Катей.

Или… дело как раз во мне. Может, чутье Печорской верно подсказало мой интерес именно к этой девушке. Заметила взгляд или улыбку, которую я не сдержал. Вот княгиня и усилила надзор, дабы оградить невинную душу от пришлого. Да и история с Морозовым все еще непонятна. Но что бы ни случилось с моим предшественником, ясно одно: он тоже засматривался на Катю. Да и не только засматривался, а пытался затащить в постель. Что произошло потом – я не знаю, а вот Печорская – да. И я уверен, даже если там и случилось убийство, княгиня просто подкупила полицмейстера, чтобы замять дело.

И вот еще. Что, если сплетники в чем-то правы? И Катя правда… причастна? Конечно, не так, как рассказала Дарья, не было там никакой жути и десятков ударов, но могло быть… иное. Что, если Морозов полез с поцелуями, применил силу, а девушка ударила в ответ? Она ведь далеко не робкого десятка. Катерина хочет стать лесничим, умеет стрелять, да и с ножом неплохо справляется… что, если это была лишь самозащита, и зная это, Печорская замяла дело? Зачем княгине такие слухи о ее пансионате… Возможно, усиленный надзор не для защиты Кати, а в некотором смысле – для меня? Вдруг Катерина снова решит убить историка? Второе убийство может заинтересовать полицмейстеров куда сильнее!

Я задумался. А что, версия вполне жизнеспособная. И я мог бы в нее поверить, если бы не одно «но». Моя собственная сделка. То, зачем меня сюда прислали. И что-то подсказывало, что и Морозов выбрал Катерину не просто так. Он приезжал за тем же, что и я. И вот этот странный пункт – соблазнить безродную сироту – не укладывался ни в одну из моих теорий. Это просто казалось абсурдным.

Я потряс головой и заметил пристальный взгляд девушки. Стало стыдно за дурные мысли, словно она могла заглянуть в мою голову и увидеть подозрения в убийстве Морозова.

Нет. Не могла она этого сделать. Глядя в ее чистые синие глаза, я знал, что не могла. Только не она. Хотя видит бог, если бы Катерина прирезала гада, пытающегося взять ее силой, я бы ее похвалил, а потом закопал труп мерзавца и плюнул сверху.

Только уверен – ничего подобного Катя не делала. В этой комнате злодей лишь я, тот, кто приехал с тайным и подлым замыслом. Тот, кто втирается в доверие и пытается окрутить ни в чем не повинную девчонку.

Новый виток самобичевания застал врасплох и внутри сделалось горько. Больше всего хотелось плюнуть на проклятую сделку. Потому что врать Катерине становилось все сложнее.

Я полистал книгу, находя нужные слова.

«Скучаю. По тебе».

Девушка выдохнула, опустила голову, ее щеки окрасились легким румянцем. А потом взглянула на меня. И уверено показала:

«Я. Тоже».

На несколько мгновений мы застыли, улыбаясь друг другу.

И мою голову озарило решение. По условиям сделки Катерина до конца месяца должна познать со мой плотские радости, но кто сказал, что я обязан поступить подло? Я ведь могу сделать совсем иначе…

Решение – изумительное в своей простоте – показалось откровением, и в то же время оно ощущалось единственно правильным.

Тяжелая мрачная туча, набухшая за окном, вдруг разорвалась хлынувшим на землю потоком света. Радугой вспыхнула рассыпавшаяся дождевая взвесь. И Ядвига за спиной завозилась, выдохнула и тихо пробормотала:

– Доброе в тайге случилось…

А может, мне это показалось, слишком странные слова для мрачной смотрительницы.

Усыпляя бдительность Карловны, я снова принялся читать, ловя на себе взгляд Кати и улыбку, которую она старательно, но безуспешно прятала.

Из класса я уходил, тоже едва не улыбаясь и пытаясь не думать о новой встрече, о которой мы тайно договорились.

***

Я ждал Катю уже битый час, измеряя шагами пространство небольшой комнатки в заброшенном крыле. Точное время девушка назвать не смогла. лишь обещала, что попытается сбежать.

Ненастье медленно отползало в глубь тайги, небо, хотя все еще хмурое, уже не заливало «Золотой луг» дождем и даже радовало редкими проблесками заходящего солнца. Время близилось к ужину, после которого учениц закрывали в черной башне и не выпускали. А Кати все не было. Не смогла уйти?

Я выглянул из окна, полюбовался на стену бастиона и заросли дикой малины возле нее. Еще раз обошел комнатку. И услышал едва различимые шаги. Обернулся рывком и тут же подхватил на руки легкое девичье тело.

Смутившись порыва, Катерина отступила и чинно оправила юбку. Вот только глаза при этом сверкали озорством.

– Я думал, ты уже не придешь.

– Ядвига следит словно коршун, – сокрушенно проговорила она. – пришлось пойти на хитрость. Анютка притворилась больной, и Карловна потащила ее в лекарскую за микстурами.

– Значит, подбила подругу на обман. – Я погрозил пальцем, девушка насмешливо фыркнула и села на край стола.

– Анюта помешана на дамских романах из библиотеки Еропкина. Я пообещала достать ей новый. Так что она готова изобразить даже умирающую.

– Орест Валерьянович читает книги о душевных терзаниях?

– Пачками! – весело подтвердила Катя и приложила палец к губам. – Только тсс! Это секрет.

Я сделал несколько медленных шагов. Остановился почти вплотную, и сидящая на столе Катя застыла.

– Секрет… – повторил я. – Как мы с тобой?

– Нет. – Она запрокинула голову, глядя на меня. – Тайну Еропкина знает весь пансионат. А нашу… только мы с тобой.

– Мы с тобой… неплохо звучит, да?

Я осторожно коснулся ее лица. Обвел, приподнял подбородок. Погладил большим пальцем ее губы. Горячее возбуждение окатило волной. Все-таки эта девушка действовала на меня слишком сильно…

– Нет, – прошептала она, хотя я уже почти забыл вопрос. – Это звучит… страшно.

– Боишься?

– Да.

– Почему?

Она смотрела не отрываясь.

– В шесть я едва не утонула в топи. Пошла за клюквой и не заметила, как закончились кочки, а нога провалилась в болото. Попыталась выбраться, да увязла еще больше. И чем сильнее барахталась, тем глубже увязала. До самой шеи увязла, Хизер едва успела меня вытащить.

Она вдруг подняла ладонь и, вторя мне, тоже провела по лицу. Я ощутил желание потереться о ее руку подобно большому коту.

– Сейчас я чувствую тоже самое. Что увязаю все глубже, что уже не спасусь. Что осталось чуть-чуть и топь поглотит меня целиком. Вот только… в этот раз я совсем не хочу спасения…

– Нет?

– Нет.

Я поймал ее пальцы и начал целовать. Голова кружилась.

– Я знаю, что не должна приходить, – прошептала девушка. – Не должна хотеть увидеть тебя. Не должна думать о твоих…

Я вскинул брови, и она после заминки все же продолжила:

–… поцелуях. И обо всем другом, о чем думать мне совершенно нельзя! Отец Серафим обещает за подобные мысли котел в аду и вечные муки… Каждое воскресенье рассказывает нам о бесах, искушающих невинные души… Но… Я все равно думаю. И все равно желаю.

Я посмотрел на ее широко распахнутые глаза, на приоткрытые губы. И с отчетливой, убийственной ясностью понял, что прямо сейчас могу сделать то, ради чего приехал в тайгу. Катя не станет возражать и не оттолкнёт, когда мои поцелуи станут слишком горячими. Когда они перерастут в нечто большее. Когда я потяну подол ее платья вверх, а хлопок белья – вниз. Когда между нашими телами не останется преград из тканей и запретов. Когда ее щеки окрасятся румянцем от соединения, а дыхание прервется.

Я могу сделать это прямо сейчас.

А уже завтра уехать в Петербург, получить положенное мне золото и надраться в стельку, пытаясь забыть эту историю и эту девушку.

Отец Серафим в чем-то прав: юным и неискушенным девицам лучше держаться подальше от приезжих столичных бесов.

Я решительно отстранился и сделал шаг назад. Катерина слегка побледнела.

– Я должен тебе кое-что сказать. Даже не знаю, как начать… – потер я лоб, собирая разбегающиеся мысли. Черт, я ведь репетировал… но все заготовленные речи испарились из головы, оставив лишь звенящую пустоту. Не предполагал, что это окажется таким волнительным!

– Что? – смотрела она с тревогой.

– Должен сказать, да… У меня есть титул, но нет средств. Совсем. Проще говоря – я довольно беден. Из родственников остался лишь младший брат и еще старый Тимофей. Он не родственник, конечно, он камердинер, но я …мы… считаем его кем-то вроде дядюшки. У меня есть родовое поместье в горах, почти разрушенное. И кусок горного перевала – совершенно бесполезный.

По мере того, как я говорил, глаза Катерины становились все больше, а лицо все бледнее. Похоже, я изрядно ее напугал.

– Подожди, это не все. Вернее… все. Все, чем я владею. Негусто, да. Иногда у меня так сильно болит раненая нога, что я делаюсь ворчливым и злобным псом, который желает лишь сдохнуть. В такие моменты лучше всего просто оставить меня в покое. Или дать горячий чай. Это должно помочь… не знаю. Пока никто не приносил мне в такие моменты чай…

Я снова потер лоб. Катерина молчала, уже не пытаясь что-то спросить. Лишь смотрела не моргая, бледная и, кажется, чертовски испуганная.

– Я бываю несносен. У меня не самый лучший характер. Тебе надо знать это…заранее. Но я… буду тебя беречь. Не предам. Не обману. Постараюсь не обижать, хотя могу что-то сделать по глупости… в общем…

Я сунул руку в карман и сжал в кулаке то, что там лежало. Вытащил и раскрыл ладонь.

– У меня даже нет нормального кольца. Только это. Родовой перстень рода Волковских.

Я постоял, размышляя, надо ли встать на колено. Но как назло ногу прострелило болью, а значит, подниматься потом я буду кряхтя как старый дед. Самое то, чтобы сделать это нелепое предложение еще более ужасным.

Но пути назад не было.

– Катерина Лепницкая, ты выйдешь за меня замуж?

Она не отвечала. Смотрела на меня и молчала.

И с чего я взял, что Катя согласится? Может, она по-прежнему хочет замуж за тобольского хлыща Арсентия? А я – лишь способ развлечься и набраться опыта перед правильным замужеством с правильным женихом? У которого уж точно будут и нужные слова, и изящное колечко…

– Я принесу тебе чай, – тихо произнесла она.

– Что?

– Чай. С малиновым вареньем. Когда ты станешь злым как старый пес. И еще испеку ватрушки. Это лучшее, что у меня получается, все остальное безнадежно сгорает. Я плохо готовлю, но ватрушки хвалит даже Дарья.

Теперь я смотрел на нее, замерев.

– Я плохо шью, а мои кружева – предмет насмешек для всего класса. Аня говорит, что у меня дурной характер, а Лидия… нет, я не буду говорить, что болтает обо мне Лидия! Но я… я тоже буду тебя беречь. Не предам и не обману.

– Значит, это да?

– Да.

– Да?

– Да.

– Да?

Она рассмеялась, и я тоже. Внутри стало легко-легко и спокойно. Впервые с тех пор, как я согласился на бесчестную сделку.

Не выдержав, я притянул девушку к себе.

– А как же Арсентий?

– Какой еще Арсентий? – вполне правдоподобно изобразила Катерина. Потом хмыкнула и пожала плечами. – Я верну ему подарки. По правде, они мне никогда и не нравились, так и лежат в шкафу. Сегодня же напишу и попрошу Добраву отправить в Тобольск. Вряд ли он сильно расстроится. В конце концов, мы даже ни разу не встречались.

Я кивнул и прикоснулся губами к виску моей невесты. Невеста… даже звучит поразительно!

Теперь надо как-то уладить остальные вопросы. Поговорить с Елизаветой, потом с отцом Серафимом, который должен нас обвенчать… или просто сбежать с Катериной из «Золотого луга» и найти тихую церковь где-нибудь в Йеске? Признаться, мне больше нравился второй вариант. Но придется выдержать беседу с княгиней, раз уж решено.

Но это потом.

А сейчас…

Сейчас мне срочно нужно ощутить ее губы. Поцелуй, который потом будет мучить меня нереализованным желанием и не давать спать, вышел особенным. Нежным и сладким вначале, греховным – после. Я почти забылся, но легкий шорох – почти неразличимый – все же кольнул опасностью. Вскинул голову, прислушиваясь. И точно. Шаги. Едва слышные. За раскрытым настежь окном, возле которого мы стоим!

Бросился к подоконнику, запутавшись в подоле Катиного платья. И вывалившись из окна, успел увидеть лишь метнувшуюся за угол тень. Твою ж мать! Кто-то подслушал наш разговор. У открытого окна наверняка было слышно каждое слово! Может, Антипка проказничает? Тень показалась мне быстрой и легкой.

– Кто это был? – Катерина тоже высунулась из окна, и я впихнул ее обратно. Не хватало еще новых свидетелей.

– Не рассмотрел. – Быстро сгреб ее и поцеловал снова, уже коротко. – Возвращайся в башню. И пока никому ничего не говори. Хорошо? Я побеседую с Печорской и улажу все вопросы. Не хочу тянуть с венчанием. Ты ведь не против сделать это как можно быстрее?

Она помотала головой.

– Хорошо. Теперь иди. И… до встречи?

– До встречи.

Она помялась, словно хотела еще что-то сказать. Или сделать. Но потом лишь улыбнулась и исчезла в коридоре, унося мой перстень.

Разговор с настоятельницей я решил не откладывать, хотя чуяла моя душа – приятным он не будет. И еще смутно беспокоил неведомый жених Арсентий – сын Тобольского помещика. Будет ли он возражать, что невеста выбрала другого? Или лишь обрадуется, ведь за годы он так и не нашел времени, чтобы познакомиться с будущей супругой. И это как минимум странно. Вся эта история с таинственным и словно бы несуществующим женихом – странная.

Но прежде надо уладить все с Печорской. Умывшись и оправив одежду, я шел по коридорам пансионата, размышляя о том, что скажу. И какие аргументы приведет княгиня, чтобы мне отказать. Хотя почему обязательно отказать? Разве предложение наследного графа, пусть и без средств – не повод для гордости и радости? Вряд ли многие девушки «Золотого луга» получали подобное. Это сразу вознесет пансионат на новую высоту, сделает его более популярным среди потенциальных учениц. Так почему кажется, что я иду прямиком в логово зверя, который с удовольствием меня слопает?

Однако до кабинета Печорской я не дошел – наперерез пушечным ядром вылетел красный запыхавшийся Антипка.

– Беда, ваш благородие! Скорее! Теть Даша сказала…

– Что случилось?

– Дом деда Макара горит! В Околицах! Все тушить побежали! Скорее, бегите, скорее!

Пожар? Огонь в деревне, где каждый дом – деревянный – это и правда беда!

Уже не слушая тараторящего мальчишку, я развернулся и бегом – насколько позволяла моя нога, бросился вон из пансионата.

Путь через поле короче, чем в обход, так что во дворе – обезлюдевшем, – я сразу свернул к сараям и пролому стены за ними. На горизонте в стороне Околицы вился к небу черный дым – предвестник большой беды. И дождь как назло прекратился…

Я побежал, не обращая внимания на цепляющуюся за брюки сорную траву и ноющую боль в ноге.

– Торопитесь, Дмитрий Александрович?

Я моргнул, обернувшись на Мещерскую. Она-то откуда взялась? Хотя верно, шла за мной, а я и не заметил… хотя как я мог не заметить?

Одетая в темно-бордовое платье, Елена казалась какой-то неуместной среди высоких влажных трав. И улыбалась странно – словно бы с предвкушением.

Я мотнул головой.

– В Околицах пожар, Елена Анатольевна. Вы разве не видите? Простите, но мне сейчас не до вас…

– Ах, какая беда, – с явной насмешкой протянула она. – И прекрасный рыцарь вновь бежит, чтобы совершить подвиг. Да, Дмитрий?

Она опустила отчество и придвинулась ближе. Я с недоумением всмотрелся в улыбающееся лицо. Пьяна она, что ли? Впрочем, сейчас и правда не до дурости учительницы домоводства.

– Прошу простить, Елена Анатольевна… – начал я, обходя женщину, преградившую мне дорогу.

– Простить? Не думаю, – тихо и зло бросила она.

Так вот в чем дело? Мещерская все не может забыть наш маленький инцидент в бане? Всегда знал, что женщины не забывают обид…

– Еще раз прошу…

– Ах, оставь это. – Переход на ты резанул слух. Елена снова преградила мне дорогу, и я глянул уже не просто с недоумением, но и с гневом. Она совсем не в себе?

– Я тороплюсь.

– Успеешь. Да не переживай так. Я подожгла какой-то сарай, доски влажные горят плохо. Хотя… даже если от этой грязной Околицы останутся одни головешки – еще и лучше. Пожалуй, после закончу.

До меня дошел смысл сказанного, и я уставился на Мещерскую. Это шутка? Но шуткой здесь не пахло. И лицо Елены – насмешливое и злое – вовсе не казалось лицом веселого шутника. Нет, она сказала правду. И действительно пожар – дело ее рук.

По спине прокатился холодок грядущих неприятностей. Хотя женщина – стройная и хрупкая – вовсе не казалась опасной. В ее холеных руках не было оружия. Так почему чутье взвыло внутри сиреной?

– Зачем? – хмуро бросил я, внимательно наблюдая за молодой женщиной. Она дернула плечом и улыбнулась.

– Может, хотела привлечь твое внимание, рыцарь? – почти мурлыкая, протянула она. Сделала скользкий плавный шаг, медленно обходя меня по кругу. Я инстинктивно повернулся, не желая подставлять ей спину. – Такой занятой, такой неуловимый рыцарь… совсем не обращает внимания на бедную Елену. Не желает дать ей хоть капельку тепла. Как больно. Как несправедливо…

– Елена Анатольевна, вы пьяны? Вам лучше вернуться в пансионат…

Она откинула голову и расхохоталась.

– Я голодна, мой рыцарь, – плаксиво протянула она. – И совсем замерзла. Никто не хочет меня согреть. Мой Гектор сбежал, и я совсем-совсем одна…

– Гектор едва не умер. – Странное поведение Мещерской сбивало с толка. Хотелось просто уйти, но, может, Елене нужна помощь? Что она делает здесь посреди поля? Она не шла за мной. Она стояла здесь, за кустами дикого шиповника, когда я бежал на пожар. Словно… ждала. Странно.

– Едва, едва… – пропела она, все еще кружа вокруг. – Плохое слово, плохое. Он должен был умереть! Но рыцарь снова совершил подвиг и спас приговоренного…

– Елена, что вы несете? – не сдержался я.

– Я тебя пугаю? – усмехнулась она, и я совершенно четко понял, что в ее глазах нет и капли хмеля. Нет, Елена не пьяна. И не сошла с ума – взгляд ясный и вполне разумный. – Глупый столичный граф сунулся в тайгу, надеясь сохранить в тайне бесчестную сделку. Что тебе пообещали?

Я похолодел. Она знает. Откуда?

– Наверное, золото, как и Морозову. – Елена качнулась из стороны в сторону. Небо снова затянулось тяжёлыми тучами и багровый шелк женского платья потемнел почти до черноты. – Знаешь, он ведь все мне рассказал. Сладкий Морозов. Про сделку в Петербурге. Про соблазнение одной… глупышки. И закончил так плохо, ах… Морозов был дураком, поделом ему. Но ты иное дело, так, рыцарь? Ты придумал что-то получше, чем просто затянуть девчонку в постель?

– Я не понимаю, о чем вы, – медленно и спокойно произнес я.

– Так уж и не понимаешь. Всем нужно ее сердце. Сердце глупышки… – Она прищурилась, рассматривая меня. – Знаешь, это ведь я его прирезала. Морозова. Ударила ножом, несколько раз. Он верещал и истекал кровью как свинья. Платье мне испортил.

Она плавным жестом оправила складки юбки и глянула кокетливо.

– Мужчины вечно все портят.

– Елена, вы признаетесь в убийстве?

– И что ты станешь с этим делать, рыцарь? – Она звонко рассмеялась. Медовые глаза вдруг показались черными. И эта чернота расползалась, затопляя и белки.

Я мотнул головой. Что за ерунда мерещится?

– Расскажешь Печорской? Или сразу – жандармам? Тебе никто не поверит… да ты и не расскажешь. Сам увяз во вранье по уши. Я ведь тоже могу кое-что рассказать одной глупышке, да? Про нехорошую сделку бесчестного графа Волковского. Катерина тут же от тебя сбежит.

Я молчал, лихорадочно соображая, что делать. Уже понятно, что Мещерская подожгла дом в Околицах, чтобы убрать всех из пансионата и выманить меня на поле. Знала, что я побегу именно этой дорогой… выходит, следила и раньше? Елена признается в жутких вещах и знает слишком много, и мое чутье уже орет безумной чайкой. Но больше всего настораживает ее поведение. Слишком наглое. В ней нет ни капли страха. Словно меня вообще не принимают в расчет.

– Зачем вы убили Морозова?

– Он желал украсть то, что принадлежит мне. То, что я жду уже очень долго. Невыносимо долго. Схожу с ума от вечного голода, умираю от него… Знаешь, как он терзает? – Она сделала скользкий шаг ближе, и я едва не отшатнулся. – Как мучает? Как грызет изнутри? Каждый день, каждую минуту! Как ускользает из моего тела краденое тепло? Как оно мимолетно! Я пытаюсь удержать, но оно утекает сквозь пальцы! И это больно… А Морозов был дураком. Он даже не понял, с чем связался.

– И с чем же? – Мой голос по-прежнему звучал ровно, хотя признаться, от Мещерской хотелось оказаться как можно дальше.

Она снова рассмеялась. И вдруг шагнула так близко, что я ощутил запах ее духов. Увядающая роза… Или это не духи? Сладковатый запах тлена.

– Пожалуй, я никому ничего не скажу, рыцарь, – протянула она, заглядывая мне в глаза. – Не раскрою твой маленький секрет. А взамен… поцелуй. Всего лишь один поцелуй. Хорошая сделка, Дмитрий Александрович?

– Пожалуй, сделок для меня уже достаточно, Елена Анатольевна, – в тон ей произнес я. – Тем более – сомнительных.

Ее руки – холодные и влажные – обвились вокруг моей шеи.

– Один поцелуй, рыцарь… и маленькая глупышка с твоим кольцом в кармане ничего не узнает…

Я опешил. Вот гадина!

– Это вы подслушивали у окна!

Подслушала, а потом бросилась в Околицу, чтобы поджечь дом и… выманить меня?

– Ты первый, кто додумался до такого, – коротко улыбнулась она, сверкнули мелкие и неожиданно острые зубы. – Пообещать венчание, умно! Кто устоит? Ты тоже хочешь украсть то, что принадлежит мне. Большая оплошность, рыцарь…

И не договорив, она впилась в мои губы поцелуем. С такой силой и яростью, что я на миг растерялся. Но лишь на миг. А уже после дернулся, пытаясь избавиться от мерзкого прикосновения. И поразился тому, как крепко держит Мещерская. Ее тонкие руки напоминали стальные канаты, которые невозможно разорвать. Хрупкое с виду тело обладало невероятной, невозможной мощью. А губы на моих губах творили что-то странное. Я ощутил, как занемело лицо, как прервалось дыхание, а сердце ударило гулко и тяжело. Мысли стали вялыми и равнодушными, ток крови – медленным. Словно Елена вовсе не целовала меня. Словно она… отбирала саму жизнь!

– Вку-у-усный… – со стоном наслаждения протянула она.

Я рванул из ее рук, как зверь из капкана. Шея и лицо занемели так сильно, что я их не чувствовал. Шатаясь, отступил.

– Что… ты сделала?

– Не сопротивляйся. – Мещерская быстро и жадно облизывала алеющие губы. Ее лицо налилось румянцем и красками, глаза – совершенно черные – лихорадочно блестели. – Морозов был дурак, да крест носил заговорённый. Не дал мне вдоволь полакомиться. Ножом пришлось… И ты тоже дурак, и даже креста у тебя нет. Никто тебя не защищает! Иди ко мне, милый, я все быстро сделаю. Уснешь довольный, с улыбкой.

Меня шатало, словно я одним глотком махнул бутылку водки.

– Гектора я цедила по капле, он невкусный был, пресный. Жизнь в нем слабая, силы мало. А ты – другое дело! Ты – наслаждение… Глоточек пригубила, а уже захмелела! Знала, что так будет, знала… Иди ко мне, рыцарь.

Ее голос опутывал паутиной, в которой увязала моя воля. Сопротивляться не хотелось. Зачем? В ее объятиях так спокойно…

Облизываясь, Елена снова потянулась ко мне. Да какая к чертям Елена? Ведьма гребанная!

Я врезал ей изо всех сил, хотя не в моих правилах бить женщин. Удар вышел смачным – Мещерская отлетела в сторону и… приземлилась на четыре точки. Оперлась на локти, неестественно и жутко запрокинула голову. Ее руки удлинились, а из пальцев вылезли омерзительные желтые когти, вспоровшие влажный дерн. Спина изогнулась, лицо исказилось, делаясь почти нечеловеческим. Распахнулся слишком большой и красный рот, полный мелких острых зубов, между которыми пиявкой ворочался язык.

Мерзость-то какая! От одной мысли, что эта гадость касалась меня, – едва не стошнило.

Мещерская вдруг перевернулась спиной вниз, ее тело выгнулось дугой, и все еще касаясь земли руками и ногами, она быстро-быстро побежала в мою сторону, подобно жутковатому насекомому. Ее губы при этом растягивались пастью, из которой доносилось хихиканье.

Я ударил ногой. Сил все еще было пугающе мало, и гадина, хоть и отброшенная, снова захихикала.

– Уже бесполезно, глупый рыцарь, – смотрело снизу ее запрокинутое лицо, волосы волочились по земле и, кажется, шевелились. – Яд уже в тебе. Ты уже мертв. Дай мне насладиться последними каплями твоей жизни!

Она снова перевернулась и прыгнула снизу, подобно то ли пауку, то ли блохе, вцепилась в меня. Бордовое платье облепило мокрым и тяжелым бархатом, ткань обвилась, пеленая тело. Длинные желтые когти полоснули мою грудь, зубы-иглы впились в плечо. Я отодрал от себя чудовище вместе с куском своего пиджака и кажется – кожи, швырнул на землю. Но гадина, словно и не заметив, зашипела и бросилась снова. Она была невероятно сильна и быстра. Я снова отбросил, уже с трудом. Руки предательски дрожали. Чтобы ни сделала со мной тварь, это работало, лишая меня сил и жизни. Хихикая, Мещерская ударила бритвенными ногтями, разрывая мне кожу на боку. И тут же отскочила. Медленно и рвано выпрямилась, встав на ноги.

– Вкусненький. – Черный язык вывалился изо рта и слизал красные капли крови на ее ногтях. Глаза – две темные дыры – уже никто не назвал бы человеческими. Да и лицо изменилось, расползлась по коже черная сеть прожилок, заострились черты.

Я обернулся в поисках хоть какого-нибудь оружия. Револьверы и купленные патроны так и остались лежать в моей комнате. И правда – дурак… а силы утекают с каждым мгновением.

– Капельку еще, капельку… – пропела ведьма и молниеносно кинулась на меня. Она двигалась так быстро, что силуэт размылся на миг, делаясь прозрачным. И тут же возникла совсем рядом.

Но я этого ждал. Понимал, что, возможно, у меня остался лишь один удар, и ждал.

Когда зубы Мещерской клацнули у лица, я дернул ее одним резким движением, разворачивая тело в одну сторону, а голову в другую. Шейные позвонки с хрустом сломались. Безусловно, любой человек со сломанной шеей и повернутым к спине лицом – умирает.

Глаза Мещерской распахнулись. А губы растянулись в улыбке.

– Какой гадкий рыцарь, – сказала она. – Сломал несчастной леди шейку. Гааа-дкий!

Она снова бросилась. А я ощутил, как онемение жадно лизнуло плечи и руки, сползло ниже, охватывая почти целиком. Черт возьми…

Острая стрела, прилетевшая откуда-то сбоку, пробила грудь ведьмы. Та глянула удивленно и рассмеялась:

– Это еще кто? Простой стрелой меня не возьмешь, дурачки…

Древко, застрявшее в теле без единой капли крови, вдруг начало дымиться, а Мещерская завопила. Звук ее крика – высокий до рези в ушах – бил не хуже кулака.

– Шаманские знаки… – заорала ведьма, а из-за зарослей выступила Катерина, твердо сжимающая в руках подаренный арбалет. Снова запела тетива, и еще одна стрела с нацарапанными на древке символами впилась в ведьмино тело. А следом – новая!

Издав ужасающий нечеловеческий вопль, Мещерская упала на четвереньки и ринулась прочь, быстро-быстро перебирая руками и ногами. Миг – и она исчезла за высокой стеной можжевельника.

– Дима!

Я без сил опустился на влажную траву. И с удивлением понял, что мокрая она не только от дождя, но и от моей крови. Опустил взгляд – грудь исполосовали ведьминские когти.

– Вставай! – Катерина тащила меня вверх, и я слушался, хотя почти не ощущал собственное тело. Какая же Катя все-таки красивая. И смелая. Не побоялась выступить против ведьмы…

– Уходи… прячься… беги… – пытался я ей что-то сказать, но губы не слушались. Я даже не чувствовал боль от ран, все тело залило смертельным холодом.

– Дима, не смей умирать! Ты слышишь?

Я согласно покивал. Или мне это лишь показалось. Я даже не понимал, как умудряюсь переставлять ноги, ведь я их даже не чувствовал. Сознание затянулось глухой вязкой чернотой.

Катя что-то кричала. Кажется, от стены кто-то бежал. Кузьма?

Похоже, я все-таки отключился, потому что когда снова моргнул – увидел потолок пансионата. И недовольное лицо Печорской – не самое лучшее зрелище перед смертью.

– Сделайте что-нибудь! – это уже Катерина.

Я хотел сказать ей, что все в порядке, но не смог. Я совершенно не ощущал свое тело.

– Я не могу спасти его! – огрызнулась Печорская и показалось, что с отчаянием. Наверное, переживает о новом визите полицмейстеров. Трудно объяснить сыщикам, что за напасть такая косит приезжих историков. Хотя зачем что-то объяснять? Под боком тайга – бескрайняя и бесконечная. Прикопают меня где-то у Медяжки, да и дело с концом. Меня даже искать никто не будет.

Печорская вколола что-то мне в руку. Я этого не почувствовал, лишь увидел.

– В нем трупный яд, ведьмина отрава, – глухо сказала Ядвига Карловна. О, и она здесь. – Почти добралась до сердца. Ее не остановить.

– Я знала, знала, что ведьма близко! – в сердцах почти выкрикнула княгиня. – Но не понимала – насколько! Так обвести нас вокруг пальца! Как же мы так попались, Ядвига? Как не рассмотрели?

– Сильная она, старая. А может, и древняя, из тех, первых… вот же гадина! Мужиками питалась, – мрачно кивнула Ядвига. – Но жрать прямо в пансионате опасалась, искала то охотников в глуши, то одиноких путников. Игната и Гектора потихоньку поедала, чтобы поддержать силы и не вызвать подозрения. Лишь под конец обнаглела. Или скорее – потеряла терпение. Долго ждет, вот и сорвалась… Когда отрава достигнет сердца Дмитрия, вся его жизненная сила тоже достанется ведьме.

– Вы знаете, как это остановить? – снова сказала Катя, и Печорская покачала головой.

Сквозь туман, застилающий комнату, я увидел Катино лицо – бледное и решительное. Миг она стояла, а потом дернула ворот своего платья, сорвала шнурок с амулетом и накинула мне на шею.

– Катя, нет! – выкрикнула Печорская, и показалось, что глаза ее полыхнули звериным желтым огнем.

– Оберег не даст ведьме завладеть его сердцем, – твердо сказала Катерина. Глянула мне в лицо. Чуть склонилась, словно хотела поцеловать. Но не стала. Вскочила и выбежала за дверь.

– Катерина, стой! Не смей! Ядвига, ну что ты смотришь? Останови же ее!

– Да куда мне за ней угнаться, Лиза, – тяжело уронила смотрительница. И глянула на меня – с каким-то новым пониманием. – Ты же видишь. Выбрала она.

Меня затягивало белесым маревом. И было жаль, что Катя ушла. Я хотел бы еще раз ее увидеть. А впрочем… хорошо, что ушла. Ни к чему ей любоваться на мое бренное тело. На миг кольнуло сожалением и виной, вспомнились брат и Тимофей.

А потом все исчезло.

Я неслась через лес, не видя дороги. Знакомые тропки слились в одну. Дед Кузьма пытался догнать, да отстал еще у Медяжки. Конечно, если захочет – сможет пойти по следу, но туда, куда я бегу, и Кузьме хода нет.

Я знала, что рискую. Амулет, который надела на меня Хизер, нельзя снимать – так она говорила. Амулет прячет и бережет, отводит любую беду и застилает глаза ведьмам. Когда-то я поклялась не снимать оберег ни при каких обстоятельствах. Но сегодня клятвы стали обузой, а моя безопасность – перестала иметь значение. Если Дима умрет…

Я решительно сжала зубы. Не умрет. Я не позволю.

Бежать, а потом идти пришлось долго.

Дом – настоящий дом, а не та сторожка, в которой Хизер порой принимала просящих, – стоял в чаще. Там, где уже не слышен ни колокольный звон, ни голоса людей. За стеной разросшегося можжевельника и красной кислицы, под сенью огромного кедра, под которым всегда царил полумрак. Его толстые корни облеплены мхами и лишайниками, а в самом центре – глубокая нора, куда я когда-то пряталась, играя с Хизер в прятки… Я все еще помню тот сладкий азарт и бегущие по коже мурашки, когда я сидела в переплетении корней, вдыхала густой земляной запах и зажимала рот ладошкой, пытаясь не рассмеяться. Хизер ходила наверху, и шаги ее мягко шелестели по опавшим иголкам. Конечно, она всегда знала, где таится маленькая девочка, но мы обе любили эту игру…

Я отвела колючие заросли, шагнула сквозь охранный круг. Этот дом нельзя найти ни случайному путнику, ни опытному охотнику. Знающий шаман смог бы, но если такой и забредет в мой лес – обойдет дом стороной. Потому что шаманы понимают, что не стоит соваться в жилище тех, кто наделен силой.

Дом остался таким же, каким был в тот день, когда я нашла здесь Хизер. Тогда бушевали морозы и кедр казался засыпанной снегом горой, а дорожку замело сугробом. Сейчас на темных бревенчатых стенах плясали пятна солнечного света, в ветвях тихо насвистывала сойка.

Но мне было некогда ни любоваться домом, ни предаваться воспоминаниям. Толкнув незапертую дверь, я вошла в светлую комнату. Здесь тоже все было по-прежнему. Только без Хизер.

Я на миг заколебалась. Несмотря на то, что девчонки в пансионате дразнили меня ведьминым приблудом да шаманкой, Хизер намеренно не обучала меня своему мастерству. Она хотела, чтобы я выучилась грамоте, завела семью, а потом жила обычной человеческой жизнью, забыв о проведенных в чаще годах. Вряд ли это было бы возможно, конечно. Но Хизер этого хотела.

Да. Она не учила меня.

Но я научилась сама – слишком многому. Да и как могло быть иначе у девочки, чьими игрушками были амулеты из костей, а сказками – истории о духах и Кургане?

Достав из кармана тяжелый перстень с оскалившимся волком, я на миг сжала его в ладони, прикоснулась губами. И аккуратно положила на стол.

Миг сомнений прошел, я скинула одежду. На пол полетело коричневое ученическое платье, белье, обувь, лента из волос. Я избавилась от всего. Откинула крышку сундука и достала новый наряд. Грубая, вышитая символами кожа, кости зверя и перья птицы, бусины и стежки. Накинула на тело, и платье оцарапало кожу до крови – первое подношение.

Осторожно подняла шаманскую корону, опустила на распущенные волосы. Занавесь из бусин ударила по носу – а вот и второе.

Последним достала бубен. Тяжелый, увесистый. В детстве я могла часами рассматривать рисунки на крепко натянутой коже. Бегущих оленей и волков, великое мировое древо, горы и реки, птиц, людей и нелюдей…

Рисунки оживали, рассказывая мне сказки о том, что случилось очень давно, но все еще не забыто. Как семечко упало в почву, как оно проросло сквозь миры – видимые и невидимые. Как открылись дороги и пути, как появились первые шаманы, как пели они свои песни, как говорили с духами. Я знала, как он звучит, – этот бубен. А еще знала, каким страшным может быть его голос.

Хизер разрешала смотреть, но никогда не позволяла прикасаться.

Я крепко сжала внутреннее перекрестие бубна, подхватила колотушку и босиком пошла из дома, не закрыв дверь. Обошла кедр. Показалось, что крона шумит слишком громко, что можжевельник тянет колючие лапы, пытается остановить. Под ногой чавкнула черника, окрасила ступни слишком ярким, сине-красным соком. Тоже предупреждение…

Но я не обратила внимания ни на кедр, ни на раздавленные ягоды.

Лишь сжала крепче кулак.

Тотемный столб был на месте. Черный, словно обугленный, выточенный из ствола, годами росшего у Кургана. Я ощутила привычную дрожь от одного лишь взгляда на него. Земля у столба не родила траву, почва казалась сухой и какой-то трескучей. Камни под столбом исчерчены силуэтами зверей и птиц. Камни заворачиваются вокруг черного столба широкой спиралью – дорогой на иную сторону.

Я постояла миг, настраиваясь и успокаивая дыхание. Сердце колотилось как бешеное, а идти путем духов надо со спокойной душой. Я все еще помнила, какое бледное изможденное лицо бывало у Хизер после возвращения, помнила ее слова о том, что однажды можно и не вернуться. Шаман рискует каждый раз, ступая на плоские камни пути. Даже самые сильные из них порой остаются за гранью.

А я не сильная.

Я лишь девчонка из пансионата, нарядившаяся в шаманскую одежду. Я даже не прошла посвящение и не имею права бить в бубен.

Таких наглецов духи забирают играючи.

Я сделала вдох.

И ступила босой ногой на первый камень, туда, где летела распростершая крылья птица. В грудь ударило волной воздуха, в уши – встревоженный птичий клекот. Я подняла колотушку. «Бооом»! – натужно и сердито отозвался бубен. Птичьи крики стали громче, я ощущала их крылья и когти, царапающие тело. Стая металась вокруг меня, заглядывала в глаза, пытаясь схватить душу. Но шаманская корона не подвела – взгляд надежно прятала занавесь из костей и бусин. Окружающий мир померк, растворяясь. Второй камень с извилистыми линиями – и по ногам поползли змеи. Много змей! Сотни гадов, скользящих по голым ногам. Пробирающихся под шаманское платье, оплетающих тело, руки, шею. «Бом-боооом!» – кричал бубен. С каждым шагом идти все труднее, призрачная трава оплетает ноги, цепляется за подол. Бубен кричит и рвется из рук, словно раненое животное. На третьем камне я слышу бегущую за мной стаю… Мои следы заметает ветер, воют волки, остро и мускусно пахнут медвежьи шкуры, лисы кусают за ноги… И я танцую. Кружусь с птицами, вою с волками. Катерина Липницкая исчезает и остается лишь Кая, дикая Кая. Рожденная у Кургана безымянной матерью, брошенная на съедение зверям, найденная шаманкой и живущая в чаще. Бегущая по следу зверя, поющая со стихией. Я становлюсь ею, хохочу как безумная, стучу в бубен. Я забываю себя. Пансионат, глупые девчонки, ненужные уроки… все это так бессмысленно. Все тонет в пучине вод и ветра, все растворяется в силе тайги. Она в моем сердце. И я – ее сердце.

Вокруг меня звери и птицы, путь духов – уже зримая тропа, расширяется до бесконечности, уводя туда, откуда никто не вернется. И я бегу, я смеюсь и плачу, возвращаясь к истоку. Бубен такой тяжелый, хочется бросить его в траву… хочется освободиться. Что-то внутри бьется и бьётся о клетку тела, пытается вырваться.

«Бооом!»

«Уронишь бубен – и уже не вернешься, малышка Кая…» – шепчет кто-то совсем рядом. Я не оборачиваюсь. Птичьи крылья уже не ранят, лишь гладят лицо мягкими перьями, зовут за собой.

«Бом-бом-бооом!»

Темп ускоряется. С неба хлещет дождь, мир разрывают молнии. У черного столба вспыхивают огни. А потом сливаются в один – огромный. Сквозь завесу пламени я вижу, как столб растет, он уже выше меня, а потом увеличивается до размеров исполинского кедра, крона качает на ветвях облака и звезды. По черной шершавой коре двигается он – Хозяин. Медленно, неспешно ползет огромное тело, блестит обсидиановая чешуя. Смотрят сквозь огонь глаза – человеческие на нечеловеческом теле… Он увидел меня. И волна прокатилась по шкуре…

Стучит бубен, и сердце тоже стучит в такт. Все быстрее и быстрее. Волчья стая завыла и отстала, с глухим ворчанием отошли медведи, спрятались лисы… и лишь птицы кружат рядом, не желая отступать. Но и они сдаются. Слишком велика сила того, кто смотрит на меня.

Я остаюсь одна перед ним.

Тот-кто-спит. Хозяин Кургана.

***

– Ну здравствуй, – сказала женщина в расшитом шаманском наряде.

Я моргнул и оглянулся. Только что я был в пансионате и еще видел недовольное лицо Печорской, а теперь вот стою посреди зимнего леса.

Шаманка качнула головой, и ее взгляд зацепился за медальон на моей груди.

– Вот как… – протянула она со странной интонацией.

Что в ней было? То ли осуждение, то ли смирение. Я не понял. Но гораздо больше сейчас волновало не это. Лес казался… странным. Я не мог определить время суток, то ли вечерние сумерки, то ли рассветный туман. Голые кроны местами облепил снег, подножья затянуло белесое марево. А сами деревья тоже казались иными, по крайней мере я не видел возле пансионата таких великанов. Да и никакого пансионата поблизости не наблюдалось.

Осмотрел себя. Грудь голая, рубашку и пиджак с меня срезали, пытаясь остановить кровь из порезов. Ну хоть штаны на месте. Разгуливать голышом в этом странном призрачном лесу совсем не хотелось.

Да и перед незнакомой женщиной неудобно.

Она хмыкнула, словно подслушав мои мысли.

– Я что, умер?

– Еще нет. Оберег Каи держит нить твоей жизни. Оберег и то, что она делает ради тебя.

– А что она делает?

Губы под занавесью из бусин недовольно поджались. Что ж такое, в этой тайге я вызываю у женщин какое-то тотальное недовольство!

Хорошо, что не у всех.

– Ради тебя она встала на путь духов. Сделала то, что я ей запрещала. То, что делать ни в коем случае нельзя! Пошла к тому-кто-спит, чтобы выпросить твою жизнь.

– Тому-Кто-Спит?

– Глупый человеческий мальчишка! – вскричала Хизер. – Слепой щенок, который ничего не ведает в этом мире, ничего не понимает! Который все испортил! Но теперь уже поздно… она выбрала. Выбрала…

Женщина устало опустила плечи. Постояла, покачиваясь. И схватила меня за руку.

– Идем. Сам поговоришь с Хозяином. Если он разрешит, ты вернешься.

С удивительной для женского тела силой шаманка потащила меня в чащу.

– Куда?

Хизер не ответила.

Я зябко поежился, хотя не ощущал холода. Я вообще ничего не ощущал, и мне это совершенно не нравилось.

– Постой!

Она даже не глянула на меня.

Я шел, озираясь. И чем больше смотрел, тем сильнее изумлялся. Лес был иным. Могучие деревья скрежетали корой и медленно отползали извилистые корни, когда на них ступала нога шаманки. Из черных ветвей смотрели то ли морды, то ли лица. Нечто огромное, заросшее мхом, словно лежалый валун, заворочалось и отступило с нашего пути. Мелькали в зарослях звериные шкуры, а глаза смотрели человечьи. Кто-то шел по нашему следу, я слышал тяжелое дыхание, но когда хотел обернуться – Хизер шикнула и крепче сжала мою ладонь. И почему-то стало ясно, что без провожатой я никогда не найду дорогу в этом странном мире. Все здесь казалось иным, время и расстояние извивались петлями, небо и земля менялись местами. Чувства и разум засыпали, словно их затягивала пелена медленно кружащего в воздухе и никогда не падающего снега.

Не знаю, сколько мы шли, – может, вечность.

А потом я увидел место, слухи о котором докатились даже до Петербурга, хотя и в виде страшной сказки. Но это оказалась совсем не сказка. Курган – огромный холм, на котором не росла трава, стоял окруженный черными, будто бы обугленными деревьями. У подножья рассыпались зеленые огни – словно маяки на топи.

Хизер замерла у круга деревьев, задышала часто и тяжело.

– Дальше мне хода нет. Ни в мире живых, ни в этом…

– Почему?

Некоторое время она молчала, лишь дышала со свистом, словно даже стоять рядом ей было трудно.

– Очень давно… Когда тайга была иной… десять самых сильных шаманов заточили Хозяина внутри холма. Он не может его покинуть. Он спит. Но и не спит – тоже. Он будет вечно стеречь проход на иную сторону. Я не смогу войти в его логово и не смогу помочь. Ни тебе, ни Кае. Вам придется отвечать самим. Если Хозяин позволит – вы вернетесь. Но…

Она не договорила, я лишь увидел побледневшие губы шаманки. Было что-то еще, о чем умолчала Хизер, но расспрашивать я не стал. А потом она отпустила мою руку.

– Иди.

Я и пошел. Что еще оставалось?

За блуждающими огнями заметил лаз, похожий на темную нору. Лезть в него совершенно не хотелось, но нормальной двери здесь, увы, не поставили. Узкая поначалу дыра расширялась внутри насыпи, образуя извилистый круглый ход. Поначалу приходилось ползти на четвереньках, но чем дальше я продвигался, тем шире и выше становился туннель. Через некоторое время я уже мог выпрямиться в полный рост, а земляной коридор все увеличивался, уводя ниже и ниже на глубину. Все те же зеленоватые призрачные огоньки плясали, вспыхивая то на стенах, то на полу или потолке, складываясь в замысловатые узоры, путая разум и вызывая головокружение. Порой чудилось, что я двигаюсь верх ногами, хотя может, так оно и было, кто тут разберет!

Извилистый ход казался бесконечным, в какой-то момент я даже решил, что хожу кругами и буду ходить так вечность. А потом вдруг расширился, превратившись в огромную подземную пещеру со стенами, испещрёнными малахитовыми жилами, и высоким куполом потолка. А в самом центре, свернувшись, лежал огромный полоз. Даже кончик его хвоста был шире моих плеч. Треугольная голова покоилась на витках исполинского тулова, глаза змея были закрыты. И все внутри переворачивалось от суеверного ужаса, что он их откроет.

«Ш-ш-ш…человек…»

Шипящий звук ворвался в мой разум, и его сила согнула, ударила. Едва дыша от неизведанной потусторонней мощи и с трудом преодолевая сопротивление, я выпрямился. На плечи навалился груз нескольких телег, груженных камнями.

«Ш-ш-ш…зачем пришел?»

Тело гигантского змея медленно шевелилось, двигались на чешуе полосы и пятна, каждый раз сливаясь в новый рисунок. Казалось – присмотрись, и можно увидеть в его чешуе историю сотворения мира и даже то, что было раньше…

Я отвел взгляд, понимая, что всматриваться слишком опасно. Иначе я точно не покину эту нору.

«Ш-ш-ш не покинешшшшшь…»

Новое шипение ударило с новой силой.

– Отпусти его.

– Катерина!

Я увидел ее с другой стороны Полоза и поначалу принял за Хизер. Та же шаманская одежда, те же костяшки и бусины у лица. Девушка сдернула шапку, и я увидел бледное лицо и широко распахнутые синие глаза. Полоз медленно двинулся. Гигантское тело перетекло, и теперь треугольная голова с закрытыми глазами повернулась в сторону застывшей девушки.

Хотел броситься к Кате, но ноги словно вмерзли в камень пещеры.

«Шшшш… дитя леса… дитя иных… и тебя… заточили в плоти…»

Шипение внутри головы казалось чем-то холодным и осязаемым. А еще –невыносимым. Вряд ли кто-то мог выдержать его слишком долго…

«Шшшш… Ты- иная… Свободная. И ты просишшшшь? За него…»

– Да, – тихо и твердо произнесла Катерина. – Прошу, Хозяин. Отпусти…

Рисунки на чешуе задвигались быстрее, их смена резала глаза и завораживала золотым блеском. Голова закружилась.

«Шшшш… почему, дитя?»

– Потому что… – Катя запнулась на миг, и мое сердце оборвалось.

Как странно. Даже сейчас, даже здесь, в потустороннем мире и рядом с потусторонним существом, природу которого я даже не понимал, сердце забилось, ожидая ответа девушки. Ожидая слов, которые были слишком важны. Важнее всего.

– Потому что я…

Ее губы шевельнулись, но я не услышал слов. Зато их, кажется, услышал Полоз. Золото потекло по его шкуре.

Повисла тишина. Густая, колючая. И кажется, стало еще холоднее. Жуткий змей молчал невыносимо долго. А потом прошелестел:

«Шшшш… плата, дитя… Я потребую плату…»

– Я согласна! – звонко выкрикнула Катерина, и я увидел ее глаза – расширенные зрачки, невозможная синева. – Все что угодно, только пусть он живет!

– Катя, не надо! – не выдержал я и увидел ее тень на малахитовой стене – совсем иную… А потом Полоз снова повернулся ко мне. И тело его задвигалось, медленно раскручивая огромные кольца. Освобождая мне проход. Медленное покачивание треугольной головы завораживало, текли по чешуе рисунки. Камень больше не держал меня, я сделал шаг вперед. А потом еще и еще. Полоз двигался, обтекая, оплетая меня, а я шел. Пока не оказался внутри змеиных колец.

«Шшшш… кто… за тебя… заступится, человек?»

Кто? Да вроде некому… Я молчал. А потом… потом за чешуей в свете зеленых огней вдруг увидел знакомое лицо. Пашка Весельчак, которого моя рота потеряла в давнем бою. Рядом встала еще одна призрачная фигура – Ефим Макарыч – старшина. И Матвей, с которым я когда-то разделил последний кусок чёрствого, но такого вкусного хлеба… Они возникали за змеиными кольцами – ушедшие друзья и соратники. А потом я увидел родителей и деда, хмуро взирающего на Хозяина Кургана.

Змеиные кольца все двигались, блестели полосы. Амулет на груди наливался тяжестью. Время заканчивалось.

– Дима, – прошептала Катя, но я услышал. Обернулся к ней, пытаясь рассмотреть сквозь блики чешуи.

«Шшш… возьму плату», – прошипел полоз в моей голове, и я… открыл глаза.

Миг я тупо таращился в потолок – белый, с завитками стариной лепнины по углам и над люстрой, а потом подпрыгнул и сел на кровати. Ощупал себя – ни ран, ни крови. Последнее кто-то заботливо стер мокрой тряпкой, а первое… следы от ведьминых когтей затянулись, оставив тонкие, почти незаметные ниточки шрамов.

Я свесил ноги, прислушиваясь к ощущениям. Кажется, жив и даже бодр. В голове слегка шумит, тает какое-то невнятное шипение.

Что произошло?

Я потер шею, нахмурившись. И вспомнил. Малахитовая пещера, Полоз и…

Катя!

Подпрыгнув, я вылетел в коридор и тут же натолкнулся на Добраву с подносом. Увидев меня, женщина вытаращила глаза, уронила свою ношу и завизжала так, что я едва не оглох!

– Покойник встал! Упырь!

– Да не голоси так! Живой я.

– Как это живой? – с возмущением переспросила служанка.

Я пожал плечами. Да вот как-то…

По коридору уже стучали быстрые шаги, и вскоре у двери замерла Печорская. Окинула меня быстрым взглядом и прижала ладонь к губам. К счастью, голосить не стала.

– Катерина где? – не глядя на женщин, я торопливо пошел к своей комнате – хоть оденусь, что ли… Те почему-то побежали за мной.

– В лесу. Не вернулась. Кузьма тебе покажет дорогу.

Я покивал, влетел в комнату, схватил рубашку, куртку, револьверы. Распихал по карманам патроны и снова вылетел в коридор. К Печорской и Добраве присоединилась Ядвига. Теперь они втроем стояли там и таращились на меня.

Елизавета вдруг схватила меня за руку.

– Верните ее, Дмитрий.

Я лишь кивнул. Конечно, верну. Даже если снова придется наведаться к Полозу. И все же…

– Кто она?

Лизавета поджала губы. А Ядвига неожиданно ответила:

– Дитя тайги. Дитя Кургана. Великая тайна… и обещанный дар. И еще… она дорога нам.

Все трое кивнули.

Я хотел бы еще спросить – кто вы, но на это уже не было времени. Да и наплевать. Лишь бы найти побыстрее Катю!

Кузьма меня уже ждал, хотя как он мог узнать о том, что я очнулся, – неведомо. Глянул искоса, усмехнулся в косматую бороду и махнул – мол, иди за мной, вашблагродие. И то ли прогулка к Полозу изменила меня, и я стал видеть иначе, то ли Кузьма больше не скрывал своей сути. Да только чем дальше мы углублялись в лес, тем более иным становился облик деда. Расширились плечи, удлинились руки, позеленела косматая борода – не человечий волос, а таежный лишайник. Нос удлинился и свис кончиком, кожа на лице темнее – словно и не кожа уже, а дубовая кора. Босые ступни обвили колючки и молодая поросль. А на голове выросли то ли оленьи рога, то ли древесные ветви… И лишь глаза остались прежними – хитрыми и прищуренными.

– Там она, – махнул рукой дед, указывая в чащу. – Дом там стоит, раньше в нем Хизер жила. Заговорила так, что и мне не пройти. А вот тебя, верно, пустит… Теперь. – Он многозначительно глянул на шнурок амулета, виднеющийся в вороте моей рубашки. Оберег утратил силу, но я его, конечно, не снял.

Я кивнул и не оглядываясь ушел в заросли, не став спрашивать у деда, кто он. И так ясно. Леший как есть…

Не встречая никаких препятствий, я вышел на небольшую полянку со стоящим под кедром домом. Заглянул в распахнутую дверь: одна жилая комната со скромной обстановкой и закуток с лоханью для омовения. На полу валялось платье: я почти видел, как Катерина срывала его в спешке. На столе у окна поблескивал мой перстень.

Самой девушки не было.

Ощущая, как стучит от волнения сердце, я обошел вокруг дома. Несколько раз позвал по имени, но ответа не получил. Где-то за разросшимися можжевельником и боярышником плескалась вода, и я двинулся на звук. На пригорке над озером высился черный, словно обугленный столб. У его подножия заворачивались спиралью плоские камни с выцарапанными на них силуэтами зверей и птиц. Шаманские тотемы… я не стал к ним приближаться.

– Катя!

Да где же она?

Чутье подсказывало, что именно здесь она шла путем духов, пытаясь добраться до Хозяина Кургана. А что случилось потом?

Я опустил взгляд, внимательно изучая следы. Вот трава примята. У кустов валяется бубен, выкатившийся из ослабевшей руки. Вот, словно ягода, красная бусина, скатившаяся с шаманской короны. А в мягкой земле – вмятый след, словно здесь тащили к воде легкое тело.

– Катя…

Девушка лежала на берегу, почти у кромки воды. Я упал рядом на колени, осторожно приподнял ее голову и выдохнул с облегчением. Жива! Дыхание редкое и поверхностное, но сердце – хоть и едва уловимо – бьется. Видимо, Катерина потратила слишком много сил, вот и свалилась в обморок.

Краем глаза заметил движение: в темной воде скользнул длинный извилистый силуэт, а потом… на поверхности медленно показалось лицо. Макушка с белесыми тонкими волосами, лоб, покрытый чешуей, светлые, почти прозрачные глаза. С первого взгляда показалось, что я вижу обычную девушку, решившую поплавать. Но потом озёрница выползла на камень, и я увидел все остальное. Ее кожа была столь бледной и прозрачной, что светились прожилки вен, оплетающие обнаженное тело. Вместо ушей и на ладонях виднелись тонкие перепонки, плечи и часть рук покрывала зеленоватая чешуя, оттого низ живота и бедра казались еще белее. От колен сомкнутых ног виднелся рыбий хвост.

На темной глубине озера ее можно было принять за человеческую девушку. Но лишь пока озёрница не обернется. Глаза круглые, прозрачные, вместо носа – дыры, губы тонкие и темные. А рот полон острых, акульих клыков!

Озерница выползла на камень у берега, с жадностью рассматривая Катерину и подставляя лучам солнца обнаженную бледную грудь. Ее хвост раздраженно взбивал воду.

– Она наша почти…– Голос русалки напоминал шипение. – Оставь ее, человек, уходи прочь! Дохлая она, дохлая! Зачем явился? Сестричка будет с нами играть, слушать наши песни, заплетать наши косы… а потом спать на дне, мы укроем ее илом, оставим в корнях ивы… Наша, наша!

Во тьме озера заскользило еще несколько тел, и на камни выбрались еще две русалки. Белесые глаза смотрели с укором и ожиданием. Так вот кто тащил упавшую Катю к озеру!

Я аккуратно провел руками по телу девушки, пытаясь понять, не ранена ли она. Длинные каштановые пряди болтались в воде, переплетаясь со стеблями кувшинок.

– Наша почти… – прошептала выползшая совсем близко озерница. – Умерла, умерла… Уходи, уходи!

Она протянула к Катиной ноге серую ладонь с перепонками между пальцев.

– Отдай…

Не выдержав, я развернулся, сделал несколько шагов в озеро и, резко схватив русалку за волосы, выдернул из воды. Озёрница зашипела- заверещала, показывая острые зубы, ее хвост истошно забил, окатив меня водой с ног до головы. Тяжеленная-то какая! А с виду кажется совсем тонкой!

– Слушай сюда, красавица, – рявкнул я. Русалка удивленно захлопнула жуткую пасть и попыталась кокетливо стрельнуть глазами. – Если хоть кто-то из вашей братии тронет ее, – указал на Катю, – выловлю вас всех и на уху пущу.

Я приблизился лицо к щелкающей зубами морде. Ни страха, ни удивления не было, видимо, Полоз и правда что-то во мне изменил.

– Ясно?

Разжал кулак, и шлепнувшаяся в ил озёрница торопливо уползла в воду, быстро-быстро перебирая руками. Нырнула в глубину, описала круг и снова выползла на камень.

– Злой, – прошипела она, и хвостатые товарки подхватили.

«Злой. Злой, злой», – полетело над озером.

– И сильный.

«Сильный, сильный…»

– Сквозь морок видит, – продолжала жаловаться утопленница. – Мой голос его не пленяет. Что же делать, что же делать?

«Делать, делать, делать?»

– А ну кыш отсюда, – беззлобно буркнул я. – Растрещались, как сороки.

Я осторожно приподнял Катю, поднес к воде, прополоскал извазюканные в иле волосы. Десяток бледных глаз таращились над кромкой озера, но приблизиться никто не посмел. Вот и чудно. Подхватив на руки легкое тело Катерины, я понес ее в дом.

Уложил на кровать и, подумав, все-таки стащил грубое кожаное платье. Так и казалось, что оно царапает нежную кожу. Под ним ничего не было. Мелькнуло стройное девичье тело, аккуратные груди и стройные бедра… Я отвел взгляд и укрыл Катю лоскутным одеялом, поправил тонкую подушку.

Девушка дышала медленно, но ровно. Вероятно, ей просто нужен отдых. Хотя явился я вовремя, еще немного, и Катя могла бы оказаться на глубине! Злость всколыхнулась волной: надо все-таки поджарить хвостатую тварь, чтобы не тянула свои перепонки к живым людям!

– Пить…

– Катя! Сейчас, потерпи, милая…

В комнате воды не было, но вряд ли Хизер поставила дом там, где нет источника, значит, поблизости должен быть либо колодец, либо родник. И точно! Холодный чистый поток бесшумно выбивался за валунами, медленно утекая к озеру. Я набрал полную кружку, сжал в ладонях, согревая, пока несу. Катя охнула, когда я ее приподнял, удобнее устраивая на подушке. Сделала два глотка и отстранилась. Ее щеки слегка порозовели.

– Живой, – улыбнулась она.

Я не выдержал и поцеловал ее – коротко и быстро. На признания я не мастак, и в этом нежном прикосновении попытался выразить то, что чувствую. И благодарность, и страх за нее. Катерина, кажется, поняла.

Я поправил одеяло и отодвинулся.

– Отдохни, я поищу что-нибудь съестное. Ты совсем ослабла.

Она кивнула, глядя на меня с улыбкой. А я некстати подумал, что под одеялом у нее ничего нет. Да, совсем некстати!

За домом разрослась черника, я набрал ягоды в кружку, вот только этого, конечно, мало. Мелькнула мысль просто поднять девушку и понести в пансионат, но… я не стал этого делать. Хотя несомненно, донес бы, весила Катя совсем немного. Но угрозы ее жизни, кажется, нет, а стоит вернуться, девушку тут же снова заточат в черной башне, словно сказочную принцессу. Здесь у меня есть шанс хоть немного побыть с ней наедине.

Только надо бы разжиться нормальной едой.

Я спустился к озеру и хмыкнул.

В прибрежном иле били хвостами несколько крупных окушков. И явно они не сами выбросились на берег, чтобы стать моим ужином! Под кромкой воды скользнул извиваясь, длинный силуэт, и уже знакомая русалка выглянула из озера. Я махнул ей рукой – что ж, озерница не глупа, – забрал подношение и пошел к дому. Огонь развел недалеко от порога, поставил рогатину из обструганных веток, повесил котелок. Катю тоже вынес на воздух, усадил в ворох одеял и шкур, найденных в доме. Девушка уверяла, что может ходить сама, но мне неожиданно понравилось держать ее на руках. Так что я велел ей не портить мое удовольствие, Катя покраснела и затихла.

Так и сидела в теплом пушистом коконе, поглядывая на меня.

– Даже не спросишь, что это было? В Кургане? – сказала она, когда я забросил в закипевшую воду мелко нарезанный картофель и морковь. В подполе Хизер нашлось немного припасов.

– И так понятно, – пожал я плечами, поднес к губам ложку, пробуя уху. Подумал и добавил щепотку соли.

– Ты не удивлен?

– О, еще как! Но Тимофей всегда говорил, что у меня очень крепкая… голова. И то, что внутри. Тимофей – это мой камердинер. Хотя скорее – дядюшка. – Я улыбнулся Кате через плечо. – Да и что я могу сделать? Если начну бегать вокруг дома и орать об огромном полозе, живущем внутри насыпи, тебе это вряд ли понравится.

Она тихо рассмеялась.

– Точно. Наверное, я решу, что ты помешался.

– Вот именно.

Странный серый лес, Курган и Полоз сейчас казались лишь предрассветным сном – зыбким, туманным. Медленно тающим воспоминанием.

Я одобрительно покатал во рту похлебку – вышло очень даже неплохо, закрыл крышку и отодвинул котелок, чтобы уха дошла.

– А обо мне ты не спросишь? – едва слышно произнесла Катерина.

Я покачал головой. Может, и спрошу. Но не сейчас. Точно не сейчас.

Слишком ласковым получался вечер. Лес стоял тихий-тихий, мягкий, нагретый дневным солнцем. Кедр над нами светился в лучах заката. Где-то в чаще стучал дятел, в зарослях шиповника тихо щелкала сойка. И вкусно пахла уха, которую я разлил по тарелкам, дополнив ржаными сухарями из припасов Хизер.

– Не хочется возвращаться, – словно услышав мои мысли, вздохнула Катя. Она стучала ложкой, с удовольствием уплетая нехитрый ужин. Похоже, силы к девушке возвращались. – Мой первый год в пансионате был ужасным. Я все время убегала в лес, сюда, к Хизер. Она меня возвращала, а я снова убегала. Хизер говорила, что я должна научиться жить по-человечески, но я совершенно этого не желала. Вела себя отвратительно. Кусала учениц, рвала тетради, швырялась комками грязи… – Катерина улыбнулась. – По правде, в семь лет я больше походила на дикого зверька, чем на девочку. И совершенно не желала учиться. Мне нравилось жить в лесу. Носиться по траве босиком. Валяться в цветах, скакать по деревьям. Поняв, что Хизер все равно вернет меня в черную башню, я стала прятаться и от нее. Правда, это было бесполезно, в лесу не было места, где Хизер меня бы не нашла. Наверное, такого места не было во всей тайге. Я на нее ужасно злилась. – Катя доела уху и обхватила коленки руками. Ее взгляд стал задумчивым. – сейчас я понимаю, что она любила меня. По-своему. Учителя со мной намучились. Лизавета однажды привязала меня к парте, представляешь?

– Бесчеловечный поступок, – хмыкнул я, и девушка рассмеялась.

– Я вертелась как уж на сковородке, ждала, когда наставница отвернется, а я сигану в окошко да сбегу в лес. Вот она и привязала меня. За ногу! Конечно, я могла отвязаться, но уже не так быстро, чтобы сбежать! Девчонки до сих пор вспоминают тот случай. Несколько лет я думала, что Лизавета меня ненавидит, она была такой строгой… А однажды учениц отправили собирать малину. Мы складывали сладкие ягоды в корзинки и в рты, в рты побольше, конечно, как вдруг из леса вышел медведь. Огромный такой. Тоже захотел полакомиться вкусненьким. А в малиннике мы сидим – десять испуганных девчонок и настоятельница. Так она взяла ветку, подняла над головой да как закричит на медведя! «Убирайся, – говорит, – прочь. Не смей трогать моих девочек!» Встала между нами и косолапым и орет. Я думала – все, сейчас проглотит ее мишка. А он поворчал, поворчал и ушел.

– Ого, – удивился я. – Похоже, смелости княгине не занимать.

– Так и есть, – тепло улыбнулась Катя. – Тогда я поняла, что ничего она нас не ненавидит, а очень даже любит. Но тоже… по-своему. Как умеет. Как и Хизер.

– Кажется, ты тоже относишься к ней довольно…тепло.

Катя кивнула.

– Я не сразу это осознала. Да и девчонки не такие уж плохие, хотя Лидию мне иногда и хочется прибить. Но я всего лишь засовываю в ее кровать очередную жабу. Ладно-ладно, не смотри так. Я знаю, что это очень по-детски. Просто она слишком любит говорить гадости. А еще вечерами назло берет самую толстую книгу и просит меня почитать для всех. Словно забывает, что я не умею! Вот я и… мщу.

Она слегка улыбнулась, глянув искоса.

– Надеюсь, что избегу подобной участи, когда мы с тобой поругаемся.

Катя глянула из-под ресниц и почему-то покраснела. Так-так…

– А как прошло твое детство? – слегка охрип ее голос. – Не знала, что столичные сиятельства умеют варить такую вкусную уху!

– От сиятельства у меня одно название, – махнул я рукой. – Детство прошло в глуши похлеще этой, а потом полжизни в военных походах… боюсь, я так и не овладел сложной наукой быть истинным графом. Сказать по правде, здесь в лесу мне гораздо спокойнее, чем на каком-нибудь великосветском балу в Петербурге.

– А по мне, так ты и есть самый настоящий граф, – пробормотала девушка. – Смелый. Благородный. Сильный…

Отлично. Теперь смутились мы оба.

Я кашлянул, возвращая себе ясность мыслей.

– Хотя столица не так уж и плоха. Конечно, не сравнить со всем этим, – обвел я рукой кедр и озеро, – но… тоже недурно. Покажу тебе соборы, дворцы и парки, даже те самые балы, если захочешь. А если тебе не понравится, мы найдем местечко где-нибудь подальше от суеты Петербурга. Что скажешь?

– Значит… ты все еще хочешь взять меня в жены?

– Конечно, – удивился я. Неужели она подумала, что откажусь?

– И… почему?

Я не ответил.

Хотя знал этот ответ. Да, я действительно хотел жениться на Катерине. И сейчас – еще больше. И дело было вовсе не в благодарности за спасенную жизнь. Не в диком желании, которое она во мне будила. И даже не в проклятой сделке.

Я хотел этого, потому что…

Облечь мысль в слова я все-таки не смог. Слишком они были для меня непривычными.

Поднялся, забрав у Кати пустую тарелку.

– Помою.

Она тоже встала, кутаясь в одеяло и краснея. Видимо, снова вспомнила, что под лоскутной тряпкой на ней ничего нет.

Или это только я без конца об этом вспоминаю?

– Мне надо… умыться. Схожу к роднику.

– Я с тобой.

Мало ли, какая еще там нечисть водится.

Катерина залилась краской по самые уши, и я сообразил, что ляпнул что-то не то.

– Я сама! Не переживай, здесь… безопасно. И я чувствую себя гораздо лучше.

И тут я понял, что девушке просто надо на время уединиться. Обругав себя за глупость и бестактность, я отвернулся и пошел к озеру – мыть тарелки. И остывать заодно.

***

Дошла до родника, оглянулась – со всех сторон густые заросли. Сбросила покрывало на траву и с удовольствием потянулась. Потом опустила ладони в холодную воду, брызнула на лицо. Что ж, мне есть чем гордиться. И это я не о прогулке к духам. А о том, что мне удалось не взвизгнуть, поняв, что Дима меня раздел.

Я хмыкнула, вспоминая.

То, что он снял шаманское платье, – верно. И как догадался? Наряд из кожи и костей – это щит и меч в ином мире, да только ранит порой и самого заклинателя духов. И все же когда я очнулась и подняла покрывало – хотелось глупо и по-девчоночьи взвизгнуть. А потом я представила, как Дима снимал с меня одежду, и ощутила жар, приливший к щекам. Смотрел ли он на меня? Или закрыл глаза, как и полагается благородному господину?

И почему хочется, чтобы… он поступил не слишком благородно? Ужасное желание… но все же… Если он посмотрел, понравилось ли ему то, что он увидел? Была ли я красивой для него?

Я не знала.

Собственная внешность казалась самой обычной, ничем не примечательной. Вот у Софьи, например, красивые светлые волосы, похожие на пух одуванчика. У Лидии – тонкие щиколотки, которые она называет аристократическими и уверяет, что это главный признак породы. У Ани – маленькие бледные ушки, плотно прижатые к голове. А у меня что?

Я заглянула в родник, посмотрела на уши. Обычные. Даже слегка торчащие! Ужас. И щиколотки не так тонки, и волосы темные. Раньше все это не вызывало у меня никакого интереса. Главное, чтобы тело было ловким и быстрым. А вот красивым? Зачем…

Лишь в последнее время это стало по-настоящему важным. Мне хотелось быть красивой. Хотелось, чтобы Дима, стянув с меня шаманское платье, смотрел и не мог оторваться. Чтобы заставил себя оторваться!

Я прижала холодные руки к горячим щекам. Ох и мысли в твоей бедовой головушке, Катя!

Видимо, я так и не стала по-настоящему скромной девицей, несмотря на все старания учителей! Да и как я могла ею стать? Некоторые девушки из пансионата стыдились своего тела и даже в бане наедине с такими же девчонками охали и прикрывали то грудь, то треугольник между ног.

Мне это всегда казалось странным и каким-то глупым.

Зачем стыдится того, каким тебя создал Бог? Ну или тот, в кого ты веришь.

Как-то я рассказала Ане, что в детстве могла носиться по лесу голышом, прыгать с ветки на ветку и даже не думать об одежде. Конечно, мне было лет пять, и кроме Хизер, в чаще не было ни одного человека, но Аня посчитала это ужасным и постыдным. А я так и не поняла почему.

Я помню, как жаловалась Хизер на странные порядки и устои, а та улыбнулась своей редкой улыбкой. И сказала, что люди завидуют звериным шкурам и птичьему оперению, ведь у них нет ничего подобного. Вот и рядятся в одежды и меха, чтобы сравняться с обитателями чащи. И я тоже должна так делать, хотя я и особенная девочка.

Конечно, с возрастом я выучила все правила, но так и не приобрела способности стыдиться своего тела.

Так почему от мысли, что Дима меня раздел, хотелось по-дурацки взвизгнуть и снова покраснеть?

Наверное, дело в чем-то другом.

И почему так важно узнать, что он думает о моей внешности? Нравлюсь ли я ему?

Наверное, нравлюсь, раз подарил свое кольцо.

И… неужели мы правда поженимся? Все произошло так быстро… Но я нисколько не жалею, что согласилась. Напротив! Одна лишь мысль о нашей женитьбе и жизни с этим мужчиной наполняет душу какой-то огромной, бесконечной радостью! Я словно пытаюсь охватить руками всю тайгу – настолько она большая! И это тоже странно. И даже немного страшно, а ведь Хизер считала меня очень смелой. Я не испугалась, ступая на тропу предков, но почему-то дрожу сейчас. Дрожу, когда думаю о том, что сумерки опускаются на чащу, что в домике уже зажегся огонь единственной лампы, и что эту ночь мы проведем с Димой вместе.

Внутри все трепещет и сжимается, словно я проглотила целый рой мотыльков. Еще никогда я не чувствовала столько эмоций сразу и все какие-то… противоречивые!

Размышляя, я умылась, привела себя в порядок и, снова накинув на плечи покрывало, осторожно вышла из зарослей. Дима, складывающий окуней в уголь, тут же услышал, поднял голову. Он улыбнулся, а я снова ощутила, как колотится сердце.

– Я приготовил чай. Не совсем настоящий – из сосновых иголок и ягод, но получилось неплохо. Попробуешь?

Кивнув, я подошла ближе, взяла из его рук кружку с теплым напитком, сделала глоток. И правда вкусно…

А потом поставила кружку на лавку и, встав на носочки, поцеловала своего мужчину. Наши губы соединились, и я услышала его быстрый и рванный вдох. Сильные руки обхватили, сжимая. Теперь я знаю, почему от книжных поцелуев в запретных романах героини обязательно лишались чувств. Я, конечно, падать в обморок не собиралась, но поцелуи Димы заставляли меня терять голову. Мне ужасно нравилось с ним целоваться! От его губ пахло ягодами. Иногда он целует нежно, а иногда – нет. И я не понимаю, что мне нравится больше.

Одной рукой все еще придерживая на груди покрывало, другую я закинула на его шею. Он провел ладонью по моей спине. Зарылся пальцами в распущенные волосы и издал тихий звук – словно я сделала ему больно.

А потом отодвинулся.

Глядя, как Катерина выходит из леса, – босая, с распущенными, слегка влажными волосами, сжимая на груди лоскутное одеяло, я едва не утратил способность думать.

Кажется, девушка даже не осознает, насколько она красива. И… какое сильное вызывает желание. Поцелуй стал для меня неожиданностью, хотя, конечно, приятной. А ведь я уже решил, как именно мы проведем эту ночь. Максимально… целомудренно.

Однако отстраниться, когда к тебе прижимается лесная нимфа, прикрытая лишь лоскутным покрывалом, – неимоверно сложно. Предательское воображение снова и снова подкидывало картины продолжения. То, как я тяну эту тряпку вниз. То, как она падает к ногам. И я веду ладонями по нагому телу, по изгибу плечей, талии, бедер…

Я буквально оторвал себя от нее.

Девушка склонила голову, глядя на меня снизу верх. И когда успела научиться таким взглядам?

– Думаю, мне нужен еще один урок поцелуев, – прошептала она.

Издевается она надо мной, что ли? И так еле держусь…

– Только после свадьбы, – отрезал резче, чем хотелось.

– Разве это не я должна была сказать? – задумчиво проговорила Катерина, заставив меня улыбнуться.

Я осторожно поцеловал ее в лоб и повыше натянул покрывало – во избежание соблазна. Конечно, не помогло.

– Тебе стоит отдохнуть.

– Но я совсем не устала. – Еще один взгляд из-под ресниц. Боже милосердный…

– Может, в доме есть какая-нибудь одежда? К вечеру холодает.

Например, тулуп и самые ужасные ватные штаны. Возможно, это поможет мне вернуть в голову подобие разума!

– И не замерзла.

– Господи, Катя! Я попрошу отца Серафима обвенчать нас уже завтра…

Она тихо вздохнула.

– Просто поцелуй меня. Сейчас.

Я на миг закрыл глаза, пытаясь думать о чем угодно, кроме девушки рядом. Не получилось.

Тяжело вздохнул и глаза открыл.

– Катя… Я должен кое-что тебе рассказать. О том, почему на самом деле приехал в «Золотой луг».

Тонкие пальцы, комкающие покрывало, дрогнули.

– Не надо, – тихо сказала Катерина, и я поднял брови. Не надо?

– Я слышала то, что говорила Елена. Проклятая ведьма! Не все, конечно, лишь часть, но и того хватило, чтобы кое-что понять. Морозов, пытаясь уложить меня на постель, бормотал, что дело быстрое, – раз, и он уже в Петербурге. Мне надо лишь… расслабиться.

Она сжала кулаки, и я тоже. Внутри стало горько-горько, словно раздавил на языке прогнившую ягоду.

– Ты бросилась меня спасать, зная, зачем я приехал в тайгу? Понимая, что я просто… обманщик?

– Ты не обманщик, – тихо, но твердо произнесла она. – Я ведь вижу. – Она бледно улыбнулась. – Ты не такой, как Морозов. Совсем не такой. В тебе нет ни подлости, ни злобы, ни жадности. Ты ведь и правда на мне женишься, верно?

Я кивнул.

– Морозову такое и в голову не пришло бы, – хмыкнула Катерина. – Венчаться с безродной девчонкой… А ты иной. Ты хочешь, чтобы все было правильно и честно.

– Все изначально неправильно и нечестно, – хмуро отозвался я, не отводя взгляда от девушки. – Ты понимаешь, что именно должен был сделать Морозов? Или… я?

– Примерно, – поморщилась она.

– А догадываешься, кому это понадобилось?

Катя некоторое время молчала, раздумывая.

– Боюсь, это связано с моим женихом.

Я кивнул, потому что и сам пришел к таким же выводам.

– Я много думала о нашей помолвке с Арсентием. Странная она все-таки. Раньше я и не задумывалась особо, привыкла с детства, что выйду за него замуж. А вот с появлением Морозова начала размышлять и вспоминать. Хизер говорила, что так нужно, Печорская – тоже. А моего мнения никто и не спрашивал. И я была не против, пока не появился ты. Думаю… кто-то не желает, чтобы наша свадьба с Арсентием состоялась. Вот и причина.

Я снова кивнул. Катерина умна, сама о многом догадалась и сообразила. Я и сам пришел к тем же выводам, не придумав иных. Правда, смущало то, что сделка заключалась не здесь в глуши, а в самом Петербурге. Да и сумма откупных казалась слишком внушительной. Все-таки что-то еще таилось за странной сделкой… И в самой Кате.

Но додумать я не успел, потому что девушка сделала робкий шаг ближе.

– Ты так и не поцеловал меня.

– Сразу после того, как назову тебя своей женой, – сказал я, и она рассмеялась.

Шагнула еще ближе.

– Мне не нужны доказательства, Дима. Я верю тебе. Верила с самого начала. Но если хочешь… есть то, что важнее венчания в церкви. – Она тронула амулет на моей шее, а потом показала на мое кольцо с волком, которое сжимала в кулаке. Посмотрела в глаза – серьезно, протяжно. – Я Катерина, дарю тебе свое самое ценное и беру кольцо твое в обещание. Небом над головой, травой под ногами, черной землей, глубокой водой, светом и тьмой, всем живым и за плечом стоящими мертвыми – обещаю быть тебе доброй женой. Пусть услышат мою клятву духи.

Кедр тихо зашелестел над головами, словно зашептал.

По спине прокатился суеверный холодок. Но я ни минуты не сомневался, когда тронул кольцо в ее руке и медленно повторил:

– Я Дмитрий, дарю тебе свое самое ценное и беру оберег твой в обещание. Небом над головой, травой под ногами, черной землей, глубокой водой, светом и тьмой, всем живым и за плечом стоящими мертвыми – обещаю быть тебе добрым мужем. Пусть услышат мою клятву духи.

Миг ничего не происходило. А потом из зарослей вылетел толстый пушистый шмель, описал вокруг нас крендель и скрылся в траве.

– Духи услышали, – прошептала с улыбкой Катерина.

Я с сомнением покосился на самого обыкновенного шмеля, но спорить, конечно, не стал.

– Теперь ты меня поцелуешь?

– Ты… понимаешь, о чем просишь? Мне сложно остановиться… когда я вижу тебя. Ты слишком красива, Катя.

Она склонила голову, слегка припухшие губы тронула улыбка.

– Я понимаю.

Я еще постоял, пытаясь выиграть битву, которую уже проиграл. Я честно сражался. Но кто на моем месте мог сохранить остатки благоразумия и уйти от девушки, воплощающей живое искушение? Догорающее пламя костра обрисовывало сиянием ее плечи и мягким отсветом ложилось в ямки обнаженных ключиц. Чуть приоткрытые губы, дрожащие ресницы… тоже волнуется, хотя и кажется смелой. Однако, когда я, проиграв, все-таки сделал разделяющий нас шаг, не отступила. Я так и смотрел в ее глаза, когда тянул это чертово покрывало, когда привлекал ближе нежное нагое тело. Ночь обняла тайгу, небо засыпало звездами. Отблески огня танцевали на теле Катерины, и я ловил эти блики губами. Шея и дразнящие меня ключицы, полушария грудей, выступающие ниже ребрышки, ямочка пупка. Катя дрожала от ласк, становящихся все откровеннее. Стянула с меня рубашку, провела руками, изучая мое тело. Брюки снять не решилась, и я снял их сам. На миг мелькнула мысль, что в доме есть кровать, но тут же исчезла, потому что наши нагие тела соприкоснулись. Да и обострившееся чутье подсказало, что здесь – под звездами, Кате будет лучше. Но и эти мысли полностью испарились из головы, когда она коснулась губами моего тела. Осталось лишь желание – дикое и необузданное, разделенное на двоих. Хотелось продлить этот миг, растянуть его до бесконечности, но это оказалось невозможно. Я не помнил, чтобы так сильно желал кого-то… Отправляясь в тайгу, я ожидал лишь бесчестия, а нашел по-настоящему ценное сокровище. Катерина – податливая и чувствительная, отзывчивая на мои ласки, нежная и в то же время – смелая. Нашей кроватью стал наст из сухих иголок и травы, нашей крышей – раскинувший ветви кедр. Нежные прикосновения и горячие поцелуи, а потом она притянула меня к себе, обняла ногами, раскрываясь. И вскрикнула от проникновения в ее тело. Мы оба замерли. Она – переживая первую боль, а я – пытаясь не сорваться и не сделать ей еще хуже.

– Прости…

Она улыбнулась. И в этой улыбке не было ни капли сожаления, лишь какая-то новая радость. А потом заставила меня перевернуться на спину, сжала ногами мои бедра, откинула голову. И качнулась – сначала неуверенно, а потом быстрее, набирая темп и подчиняясь ритму древнего как мир танца. Прекрасная лесная богиня… Наслаждение – яркое и дикое, – бурлило внутри, снося бастионы моей сдержанности. Да и какая к чертям сдержанность? Кажется, я стонал…

И она – тоже.

Словно тайга слизала налет нашей цивилизованности, оставив лишь чувства. И ощущая подступающий экстаз, я все-таки произнес то, что не мог сказать раньше.

– Я люблю тебя, Катя…

– И я люблю. Тебя!

Она вскрикнула, зажмурилась, пережидая приступ первого удовольствия. А потом раскинула руки, запрокинула голову. В свете звезд и догорающего огня поверх ее силуэта вдруг возник иной. Руки превратились в огромные крылья с оперением всех оттенков синего: бледно-голубой у тела и чернильный грозовой сумрак на кончиках. Волосы тоже окрасились синим, в них проскочили серебряные молнии, ударившие в мое тело. Тонкий стан девушки вздрогнул, и вся она изогнулась, дрожа. А потом Катерина выгнулась и закричала. Синие крылья забились, поднимая ветер, и я услышал призрачный птичий клекот…

Кедр над головами зашумел, и звезды закружились быстрее, сбиваясь со своих проложенных путей.

Катерина рухнула на меня, прижалась щекой к груди. Некоторое время мы так и лежали, пережидая вспышку безумия. Когда я открыл глаза, крылья исчезли, а звезды снова замедлились, лениво скользя по небосводу.

Потом мы все-таки перебрались в дом. Хотя бы потому что сосновые иголки искололи мне весь… всю спину. Но не сразу. Сначала долго-долго лежали. Я хотел бы сказать, что думал о возвышенном или хотя бы о синих крыльях, но на самом деле не думал ни о чем. Мне просто было хорошо. Пожалуй, это была лучшая ночь в моей жизни. После новой порции ласк мы даже рискнули окунуться в озеро, и ни одна озёрница нас не побеспокоила. Дрожа от холодной воды и смеясь, бегом вернулись в дом и снова любили друг друга. Но крыльев я больше не видел.

Катерина так и уснула, положив голову мне на плечо и обнимая руками. А я еще долго лежал, рассматривая плывущую за окошком луну, тающую от подступающего рассвета.

Ах да. Рыба все-таки сгорела.

***

– Просыпайся, соня.

Я сделала вид, что все еще сплю. Хотелось еще понежиться в одеяле и мужских руках, которые могут быть такими нежными. Наверное, притворялась я плохо, потому что эти самые руки начали меня щекотать. Не выдержав, я рассмеялась и приоткрыла один глаз.

– Я умею ставить шаманский круг, который не пускает внутрь посторонних, – сообщила улыбающемуся мужчине. – Нас никто не найдет.

– А к зиме мы превратимся в двух медведей. Ну уж нет. Не раньше, чем я выполню свои обещания. Я ведь обещал тебе бал в Петербурге.

Я открыла оба глаза и тоже улыбнулась. Удивительно, но даже смущения не было. Только огромная радость, которая не помещалась в груди. И от этой радости хотелось закричать на весь мир: «Он – мой! Самый лучший мужчина на свете – мой!»

– Бал? – Я сделала вид, что размышляю. – Ну не знаю. Все эти зеркала, позолота, сиятельные господа в драгоценных нарядах… Может быть, даже сам император и наследники… Какая скука!

Я зевнула, и Дима рассмеялся.

– Не поверишь, но так и есть. Хотя девушкам обычно нравится. Но пока нас ждут менее приятные дела – для начала разговор с княгиней. Боюсь, мне достанется по полной. – Он усмехнулся.

– Елизавете наши отношения точно не понравятся. Она говорила, что я должна ждать Арсентия и беречь себя лишь для него. Но теперь и княгиня не сможет воспротивиться нашему браку.

– Так ты поэтому… – догадался он.

– Нет, – серьезно сказала я. – Вернее, не только поэтому. Я просто хотела стать твоей. И рада, что все случилось. Но ты прав, пора возвращаться.

Он помолчал, рассматривая меня. Может, хотел сказать еще что-то. Или спросить. О том, что видел в наш самый первый раз.

Но почему-то так и не стал.

Лишь поцеловал.

На завтрак у нас были ягоды и вода из родника. Я надела свое ученическое платье, сунула в карман перстень с волком, заплела косу. Шаманский наряд и бубен убрала на место, благодарно погладила рукой. Обвела взглядом тесную комнатку. Мне нравился этот дом. Но чутье подсказывало – снова увидимся мы нескоро. Ветер шептал о грядущих переменах, и я не могла его не услышать.

Дима за порогом убирал угли от костра и складывал чистую посуду. Я глянула на его спину и улыбнулась.

– Теперь все будет хорошо. Я не прощаюсь, Хизер, однажды мы снова увидимся. Но пока… Пожалуй, я хочу побывать на балу. С ним. А потом прожить прекрасную жизнь. Поэтому… до встречи. Твоя маленькая Кая нашла свою судьбу.

Выйдя из дома, я тихо прикрыла скрипнувшую дверь.

К пансионату мы шли короткой тропой и потому из леса вынырнули не возле ворот, а у неприметной калитки в каменной стене бывшего бастиона.

– Тихо что-то, – нахмурился Дима, когда позади остались конюшни.

– Все на уроках, верно. Кажется, сейчас география у Глафиры… – Я повертела головой. Что-то и правда тихо. Обычно во дворе вечная кутерьма, то Дарья зовет Глашку, то Марфа разгоняет кур или ищет козу… Разросшийся малинник и деревья тенью накрывали основное здание. И оно тоже казалось притихшим.

– Может, Елизавета устроила такой разнос, что все попрятались в своих комнатах? Не удивлюсь…

Мы вышли из-за деревьев, и я хмыкнула – вот и княгиня. Печорская стояла напротив дверей в здание, спиной к нам. Только поза какая-то странная. И что за куль у ее ног?

Дима вдруг остановился.

– Катя. Беги, – очень ровно произнес он.

– Стоять!

Выстрел прогремел раньше, чем я успел закрыть Катерину собой. Правда, целился Модест Генрихович лишь в брусчатку под ногами, и она брызнула каменным крошевом.

– Только шевельнитесь – и следующая пуля угодит в лоб, – предупредил Давыдов, весьма красноречиво поводя дулом револьвера. Что-то подсказывало, что он не шутит.

Я обвел быстрым взглядом стрелка, держащего нас на прицеле, Печорскую, Ядвигу Карловну и Ореста, стоящих рядом. Руки всех троих стягивали веревки. Привалившись к сараю, тоже связанные, сидели несколько работников, на их лицах застыло ошеломленное выражение. Рядом лежал дед Кузьма. Лицо отвернуто, и я не понимал, дышит ли старик.

– Катюша, прости, – прошептала Елизавета и скривилась. На ее лице темнела ссадина, и за одно это хотелось убить мерзавца Модеста. Или ударил не он?

– Ну наконец-то. Устали вас ждать! – из-за угла флигеля выплыла женская фигура. Елена… Мещерская все в том же бардовом, местами грязном и рваном платье, с всклокоченными волосами и горящими злобой глазами уже не казалась красивой. С нашей последней встречи она словно постарела на пару десятков лет. Лицо испещрили морщины, волосы поседели, и даже пышное декольте обвисло.

Но она была жива. Гадина!

– Что-то неважно выглядите, Елена Анатольевна, – насмешливо бросил я, плавно смещаясь и закрывая собой Катю. – Никак устали по лесам бегать да людей жрать? А вы, Модест Генрихович, теперь на посылках у ведьмы? Достойная роль для офицера.

Модест дернул кадыком, его глаза прищурились.

– Не слушай его, дорогой, – визгливо отозвалась Глафира. И она здесь… сидит на стульчике под деревом, обмахивается своим надушенным платочком. Словно в театр пришла! – Пусть болтает что хочет! Заберем свою часть и уедем… никто нас не найдет!

– Свою часть чего? – Я говорил, а сам лихорадочно пытался придумать план спасения. Где остальные люди? Служанки, ученицы? Неужели тоже валяются где-то связанные? Или… что-то похуже. Под моим пиджаком ощущалась тяжесть револьверов. Вот только выхватить их раньше, чем Модест выстрелит, я не успею. Но кажется, придется рискнуть.

– Так и не понял? – омерзительно рассмеялась ведьма. – Сердце зимородка – вот что всем так нужно. Сердце синей птицы, дар тайги, дарующее силу и благословение духов! Как долго я ждала, как тяжело! Годами притворялась, следила, подслушивала! О, Елизавета хорошо ее спрятала!

Мещерская оскалилась.

– Скрыла среди таких же девчонок, ничем не отличимых, запутала следы, обманула. Я ведь поначалу думала то на одну побирушку, то на другую… любая, любая могла оказаться той, в чей душе прячется крылатая! И спешить нельзя: синяя птица взрослеет лишь на воле, обретает крылья лишь в тайге, рядом с Курганом. Убьешь раньше – и ничего не получишь, одно лишь бесполезное тело! Никчемный труп! Но время пришло. Владыка Хлада, Смерти и Безумия сказал, что час пробил. – Мещерская снова оскалилась, ее жуткий рот растянулся, и стал виден черный язык. Глафира тоненько взвизгнула и принялась торопливо утираться батистом.

– Как трудно было ждать, как тяжело притворяться! А еще эта проклятая шаманка! Все следила за мной, все принюхивалась! Поняла в последний момент, да поздно! – Елена омерзительно захихикала. – Ее убрать было всего труднее, но Владыка Хлада помог… За лесную шаманку много отдать пришлось, много вытерпеть, – Елена внезапно посерела, словно воспоминание о том, на что она пошла, пугало даже древнюю ведьму. И я не хотел задумываться, что может испугать такую тварь.

– Ты убила Хизер! – выдохнула за спиной Катерина. – Ты убила ее!

Не оборачиваясь, я на миг сжал ладонь девушки, пытаясь передать хоть каплю своего тепла.

– Давайте уже заканчивать, – сипло и нервно уронил Давыдов. – Я сюда не болтать пришел.

– Что она пообещала вам, Модест Генрихович? – Я перевел взгляд на учителя. Его руки побелели от напряжения, лицо заострилось и от образа добродушного простака ничего не осталось. Сейчас я видел сурового, доведенного до крайности мужчину, готового на все ради своей цели. Но может, в голове бывшего вояки сохранилась хоть капля благородства? – О, я знаю. Исцеление, не так ли? Вы больны, вам осталось недолго. Диагноз совсем неутешительный, ведь так? Вы скрывали свою болезнь ото всех, знала лишь ваша жена, лекарь Гектор, который давал вам бесполезные микстуры, и конечно, княгиня. Ваши дни сочтены. Видимо, вы, а скорее – ваша супруга, как-то прознали о необычной девушке, которая живет в пансионате. О сказках, которые о ней рассказывают…

– Это вовсе не сказка, дурак! – выкрикнула вдруг Глафира и встала. Маленькая, сухая, старая женщина. Но сейчас она вовсе не казалась трогательной или беспомощной. Сейчас я видел змею, готовую ужалить. – Ты прав, это я подслушала тайну синей птицы, я! И я узнала, на что способно ее сердце, вырванное из груди! Не только исцелить любую даже самую ужасную хворь! Но и продлить жизнь. Вернуть молодость! Ритуал нужен особый, ведьминский, но и тут свезло…Вам, молодым, не понять, как страшно стареть!

– Я гораздо старше вас, Глафира, – сухо сказала Елизавета.

– Ах, помолчите уже! – раздраженно бросила Давыдова и снова вцепилась в свой платочек. – Просто отдайте нам нашу долю, и мы исчезнем! Как жаль, что нельзя получить сердце добровольно… Так его сила возрастает во сто крат…

Глафира моргнула и внезапно изобразила на лице дружелюбную улыбку.

– Катюша, деточка, отдай сердечко по доброй воле? Ну что тебе стоит? Все равно ведь умирать… А я порежу тебя осторожненько, совсем не больно, и сердечко – цап…

Елизавета поморщилась.

– Вы просто сбрендившая идиотка, Глафира Ивановна. И как я раньше не заметила?

Та оскорблённо выпрямилась.

– И так получим то, что нам причитается. Не сомневайтесь! Не хочешь добровольно – ну и черт с тобой! И без того нам хватит… всем хватит! Исцелиться! Обрести молодость! Получить благословение духов! Всем, всем хватит!

Мещерская снова рассмеялась. А я выдохнул.

– Беги.

И выхватил револьвер. Быстро, очень быстро. И все же Модест оказался на миг быстрее. А промахнуться с десятка разделяющих нас шагов он просто не мог. Я услышал, как грянул выстрел и как отчаянно вскрикнула Катерина. Увидел вспышку и обречённые глаза Модеста…

Не долетев до меня несколько метров, пуля свернула и впилась в дерево. Вопреки законам логики и физики.

Я выстрелил снова. Модест выронил револьвер и, упав на одно колено, зажал ладонью простреленную руку.

На миг повисла тишина. Ничего не понимая, я снова посмотрел на свернувшую пулю, застрявшую в стволе липы. Давыдов промазал? Мне повезло? Да полно… не бывает такого!

– Благословение духов. Неуязвимость, – страшно, отчаянно прошептала Мещерская. А потом завопила жутким нечеловеческим голосом: – Это значит… Мы опоздали! Зимородок добровольно отдала свое сердце!

– Но как? – завизжала Глафира. – Девчонка ведь жива! Вот же стоит, глазами хлопает!

– Вы все-таки дура, – прошептала Елизавета и почему-то улыбнулась.

Елена откинула голову, раскрывая рот, из которого вывалился язык, и ужасающе закричала. Этот крик бил наотмашь, словно хороший удар кулаком, от которого все стоящие во дворе повалились на колени, пригнулись ветви деревьев, облетела листва. Раскинув руки с удлинившимися когтями, Мещерская заорала-завыла:

– Забрали… Обманули… Опоздала! Столько лет ждала. Столько лет! И все напрасно! Все впустую! Неееет! Владыка Боли, Зла и Хлада, держатель смерти, повелитель скрытого, молю о мести! Взываю к тебе – не оставь! Всеми телами, ради тебя поруганными, всеми душами – тебе отданными, заклинаю! Яви свою силу и помоги мне!

Волосы Елены – когда-то медовые и красивые, а сейчас больше похожие на грязную солому, – встали дыбом. Небо потемнело в один миг, редкие облака начали заворачиваться в грозовую воронку, внутри которой проскальзывали шипящие молнии. Ветер стал ледяным, а земля покрылась изморозью, словно на «Золотой луг» стремительно наступала зима.

– Бегите… бегите! Дима… Катя! Спасайтесь! – Печорская с трудом поднялась и шатаясь сделала шаг в нашу сторону. Но нас всех буквально пригвоздило к земле неведомой властной силой, не дающей не то что бежать, даже ползти! Мышцы налились запредельной тяжестью, казалось, в руке я держу не револьвер, а пудовый мешок с мукой. С трудом, преодолевая жуткое оцепенение собственного тела, я щелкнул курком и выстрелил. Раз, другой.

Попал.

Пули пробили тело Мещерской точно под корсажем ее бардового платья. Прямиком в сердце.

Вот только грязная ткань не окрасилась живой кровью. Елена посмотрела на дырки, потом на меня и гаденько захихикала.

– Глупый мальчик. Я давно мертва, и душа моя во власти Владыки. А тело…

Мещерская повела головой, облизываясь. Ее волосы все еще стояли дыбом, между губ мелькал гадкий черный язык. Одним прыжком ведьма оказалась возле Модеста, вцепилась в него и впилась в губы. Я увидел, как щеки Давыдова надулись от шарящего внутри языка Мещерской, и от этой картины меня едва не стошнило. Елена взмахнула рукой, и черные, твердые когти вонзились в грудь Модеста. Глаза бывшего полковника вылезли из орбит, на рубашку брызнула кровь. Всего пара мгновений – и Елена отпихнула тело мужчины, которое кулем свалилось к ее ногам. Слизнула кровь с еще пульсирующего сердца, наколотого на когти, словно кусок непрожаренного мяса на вертел. Небрежно вытерла губы и усмехнулась.

Совершенно шокированные, мы пораженно смотрели на гадину.

– Ах как мало! Жизни в этом отребье оставался лишь глоток. Ни на что толковое не сгодился, фу…

Она брезгливо пнула лежащее у ее ног тело. Голос Елены вновь обрел чарующие бархатные ноты, а щеки и лоб разгладились и налились молодыми яркими красками, ссохшиеся губы красиво припухли, глаза и волосы заблестели. Елена вновь обрела прекрасные юные черты. Вот только помолодела она лишь лицом. Шея и все, что ниже, оставались такими же морщинистыми, жуткими, покрытыми старческими пятнами и уродливыми струпьями. Контраст красивых черт и уродливого тела делал ведьму еще более отвратительной.

Глафира, хлопая глазами, некоторое время непонимающе смотрела на скрюченное у ног Елены тело. А потом поняла.

– Модест… Модестушка-а-а!! Убила-а! Моего Модестушку-у-у! – заорала она и повалилась на землю. Елена наградила ее злым взглядом.

– Бесполезные червяки! – крикнула ведьма. – Никчемные твари! Из-за вас я осталась ни с чем. Ни с чем! Надо было раньше хватать девчонку! Ну ничего… ничего… Все поплатитесь. Все!

Она метнулась к сидящему на земле мужику-работнику, имени которого я не знал, лишь помнил, как тот отплясывал у костра, с нечеловеческой силой дернула вверх и тоже впилась в губы губительным поцелуем. Мужик лишь успел коротко вскрикнуть и тут же замолчал. А Елена почти сразу метнулась к другому человеку, чтобы забрать и его жизнь.

Мною, как и всеми, все еще владела навалившаяся слабость, и я взмолился всем богам о помощи. Уж не знаю, что за сказки твердят о силе синей птицы, но если есть в этом хоть капля правды, пусть эта сила мне поможет! Поможет спасти всех, спасти Катерину!

То ли мольба помогла, то ли ведьмино внушение ослабевало, но я смог повернуться к Кате. Она стояла на коленях, бледная, но не испуганная. Напротив – в глазах девушки горел огонек решительности и желание сражаться до последнего. Что ж, смелости моей невесте не занимать.

Я бросил быстрый взгляд на небо, там заворачивалось нечто темное и злое. Внутри клубящейся черноты шипели молнии, порой простреливая землю, и чудилось, что из редких прорех смотрит нечто потустороннее и жуткое. Словно там, наверху, медленно-медленно открывалось око злого божества, желающего взглянуть на тех, кто потревожил его покой.

Молния ударила в крышу сарая, потянуло горелым.

– Знаки, которые ты вырезала на арбалете, помнишь? Шаманские знаки? – кинулся я к Катерине, и та кивнула. – Можешь начертить их здесь?

Я сунул девушке рукоять второго револьвера. Катя вскинула на меня глаза.

– Не уверена, что это поможет! Это все… сложно…

– Надо попытаться! Другого выхода у нас нет! Надо остановить ведьму!

За спиной взвыл еще один работник. Крик взлетел в чернеющее небо и оборвался. Елена захохотала. Ее лицо и тело – уже совсем юное и прекрасное, покрывали потоки крови. Как же быстро тварь поглощает чужие жизни! Слишком быстро! А учителей наверняка оставила на закуску, хочет насладиться нашим мучением, гадина!

Двигаться стало легче, похоже, заклятие ведьмы и правда слабеет. Я бросился к Печорской, рванул веревку на ее руках и сам едва не взвыл – узлы Мещерская завязала как заправский матрос – не развязать.

– Нож на ноге, – тихо сказала княгиня. – На бедре, – и закатила глаза, когда я помедлил. – Да скорее же, Дмитрий, задерите уже мою юбку! С завязанными руками я не могу измениться…

Я не стал уточнять, что она имеет в виду. Просто сунул руку под синий подол и выхватил из привязанных к бедру ножен короткий кинжал. Торопливо рубанул по веревке, и та упала.

– Ядвигу освободите. Скорее! Если ведьма сумеет призвать ЕГО… – Елизавета с отчаянием глянула на небо. – Нам всем конец! Всему конец! Надо остановить ведьму! Иначе…

Печорская качнула головой и не договорила. Но я и без того уже понял, что дело дрянь. Кого бы или что бы не тащила в наш мир ведьма – добром это не закончится.

–Где все ученицы? – крикнул я, бросаясь к Карловне.

– Мы успели запереть их в пансионате. Почуяли неладное, – поморщилась смотрительница башни. – Почуяли, да поздно! Эта ведьма всех обдурила. И Глафира с Модестом ей помогли. Кто же думал, что они нас предадут! Поднимут на нас оружие. Мы ведь столько лет рядом! Эх…

Ядвига горестно вздохнула, быстро потёрла красные полосы на освобожденных запястьях и кинулась помогать Кузьме. Старик был жив, хоть кто-то хорошенько приложил его по макушке тяжелым предметом.

Над телом Модеста все еще выла Глафира, заглушая чавкающие звуки пирующей ведьмы.

– Уходите! – крикнул я. – Спасите людей, спасите девочек!

Совсем рядом ударила молния и загорелась сухая трава.

Я крутанулся, выхватывая револьвер. И обомлел. Катя все еще сидела на земле, а вот Печорская… исчезла. Синее платье княгини и ее ботинки валялись рядом. А сама Елизавета покрылась совиными перьями, глянула на меня круглыми птичьими глазами, распахнула крылья и, взмыв в черное небо, камнем свалилась оттуда на Мещерскую. Я узнал гигантскую сову, некогда замеченную в ночном окне. Так вот кто это был…

За спиной зашелестело, и еще одна огромная сова взмыла в небо. Ядвига Карловна. Две птицы кинулись на Мещерскую, вцепились когтями в тело ведьмы, норовя разорвать его пополам. Дикий вопль сотряс воздух, Елена оскалилась, выпустив добычу. Перепуганный мужик на четвереньках бросился прочь, тихо вереща и подвывая. Ядвига и Печорская тянули ведьму в разные стороны, изо всех сил молотя крыльями, на фоне темного неба и вспышек молний Мещерская казалась алым цветком. Это было бы даже красиво, если бы не ожерелье из окровавленных сердец на ее шее.

– Владыка! – утробно взвыла ведьма. – Защити!

Яркая молния ударила в Ядвигу, ошпарив крыло, и птица камнем рухнула на землю, выпуская Мещерскую. Вторая молния едва не поджарила Елизавету, но та увернулась, правда, не удержавшись, рухнула в крону дерева. Посыпались листья и перья.

Елена в ворохе разлетевшихся юбок, которых словно стало гораздо больше, плавно опустилась на землю.

Я подобрался сзади и со всех сил врезал по ее затылку подобранной у сарая лопатой.

Ясно, что пулями ведьму не сразить, так может, хоть старое доброе огородное орудие сгодится? Елена крякнула, ее череп влажно хрустнул. И в песчинке от меня пронеслись острые когти, едва не вспоров мне шею. Я едва успел отшатнуться и отпрыгнуть в сторону, уже зная, насколько быстрой может быть эта гадина!

Мельком глянул в сторону Катерины, но девушка сидела на земле, слегка раскачиваясь, что-то шептала и была полностью поглощена начертанием на стволе моего револьвера знаков. Словно она даже не замечала, что творится вокруг.

Еще несколько молний ударили так близко, что все волоски на моем теле встали дыбом. А Елена рассмеялась.

– Хорошо, что ты выжил, рыцарь! Теперь я буду играть с тобой долго-долго…

– Обойдешься, – снова взмахнул я лопатой, но на этот раз Мещерская легко уклонилась, орудие зацепило лишь развевающийся красный бархат. И она снова ударила. Вот только ее когти, коснувшись моей груди, сломались, словно их срезало ножом!

Зашипев, ведьма оскалилась.

– Благословение духов… Неуязвим! Ничего… Я не могу убить тебя, но ОН может! Ты пожалеешь, что выжил!

Она ткнула обломанным когтем в небо, а потом, подняв руки, закричала:

– Силой всех загубленных душ, мощью отданной на поругание плоти, злобой не прожитых жизней, заклинаю! Встаньте и служите мне, убиенные!

Что?!

– Модестушка-а! Аа-а-а!!!– Глафира, воющая над телом мужа, вдруг вскочила, тараща глаза. Ее вой из тоскливого превратился в ошеломленный.

Давыдов тоже поднялся с земли. Его открытые глаза смотрели в пустоту, радужки пугали нечеловеческой белизной. Безучастно глянув на взвизгнувшую супругу, он поднял все еще валяющийся на земле наган и выстрелил. В Глафиру. Та мгновение стояла, словно недоумевая, а потом упала. А уже через миг тоже поднялась – белоглазая и совершенно мертвая.

У стены уже полыхающего сарая встали мужики-работники, тоже неживые, и деловито подхватили инвентарь: кто мотыгу, кто грабли… А потом слаженно двинулись на меня.

Я попятился, понимая, что враги окружают, и оказаться в кольце поднятой нежити – не лучшее решение. Но и отступать некуда – за спиной Катя и остальные.

Поудобнее перехватив револьвер и сглотнув сухой ком в горле, выстрелил в ближайшего мертвяка. Но, как я и ожидал, пуля лишь замедлила нежить, убить мертвое она уже не могла… Так что придется орудовать лопатой! Напротив маячило шестеро: Давыдовы да убитые ведьмой мужики. И увы, тихо упокоиться они не желали. Мещерская захохотала, когда воздух наполнился противным чавканьем и хрустом ломающихся костей. Сбоку качнулось что-то зелёное, я вскинул свое орудие и хмыкнул, встретив знакомый хитрый взгляд с прищуром. Дед Кузьма сейчас мало походил на того нечёсаного сторожа, которого я увидел, приехав в пансионат. Его борода и усы слишком походили на мох, голову увенчали рога, а плечи стали шире и мощнее. Но тулуп на этих плечах болтался все тот же, да и ухмылка оказалась знакомой.

– Подвинься, вашблагородие! – гаркнул леший, вскидывая двустволку. Люська бахнула, и ближайшего мертвяка снесло выстрелом.

И к моему удивлению, с другой стороны вырос бледный до синевы, но решительный Еропкин. Шпага в руках Ореста Валерьяновича казалась тонкой игрушкой, но орудовал он ею ловко и даже с некоторым изяществом, попадая точно в цель и срезая тянущиеся со всех сторон конечности.

На миг я вспомнил битву в чаще, когда на нас перли волкодаки. И выругался в голос. Потому что увидел, как от темнеющего леса скользят по траве серые изломанные тени этих чудовищ!

– Темное колдунство всегда тянет измененных тварей… – проговорил Кузьма, тоже увидевший новых врагов.

Я не ответил, сосредоточенно орудуя лопатой и размышляя, что делать дальше. Серая орда волкодаков казалась приливной волной, угрожающей смыть нас ко всем чертям! Я отшвырнул мертвяка, выстрелил в волкодака, ударил еще одного… Кузьма уже отбросил двустволку и молотил кулаками, кусал и даже бодал рогами.

Над головами тяжело пронеслась сова.

– Ведьма… пытается впустить своего хозяина! – Слова Елизаветы уносил разбушевавшийся ветер. И я услышал в ее голосе ужас. – Нельзя… допустить!

Мещерская стояла в отсветах пламени, а над ее головой… я глянул на миг и обомлел. Из черноты туч смотрело нечто. Жуткое око почти открылось. И чем бы оно ни было, от одного лишь взгляда в эту потустороннюю мглу мороз продирал кожу.

Елизавета снова кинулась на Елену. Но та отбросила Печорскую и, кажется, ранила, потому что совиные перья потемнели от крови. Стало так темно, что если бы не горящий сарай, все утонуло бы в беспросветном мраке. Огонь пожрал соломенную крышу и уже плясал на ближайших деревьях, протягивая горячие пальцы к стенам пансионата. Отсветы пожара танцевали на земле, в тенях скалились волкодаки. Безумная картина!

– Кажись, не сдюжил, – хрипло протянул Кузьма и сполз на землю. Я глянул на деда мельком, увидел залитое кровью лицо и грудь. Кто-то все-таки дотянулся до лешего…

Смелый Еропкин, увы, продержался недолго – сильный удар Модеста, и учитель изящных искусств совсем неизящно повалился на землю.

Я остался один против подступающей стаи волкодаков. И жути, смотрящей сверху.

– Катя! – крикнул я, не оборачиваясь, потому что даже один взгляд в сторону мог закончиться для меня плачевно. – Кидай револьвер!

– Еще чуть-чуть…

– Времени нет!

– Сейчас… Еще несколько минут…– Ее голос в вое ветра едва различим.

Патроны в моем оружии давно закончились, лопата осталась в чьей-то пасти, так что приходилось отбиваться кулаками. Не самый лучший способ для битвы с нечистью. И боюсь, у нас не было минут, о которых просила Катя. Даже одной не было. Но я лишь сжал зубы и кулаки да снова ударил ближайшую тварь.

Клацнули рядом с лицом желтые клыки, другой волкодак вцепился в плечо. Зубы твари треснули, ломаясь, кажется, моя неуязвимость все еще работала. Но тут сразу два чудовища бросились мне под ноги, сбивая на землю и прыгая сверху.

Неужто все?

Что-то белое пронеслось мимо, обдав запахом шерсти и леса и заслонив меня мощным телом. Я вскинул голову – белый олень смотрел слишком умными для зверя глазами.

– Хизер? – догадался я.

Зверь, конечно, не ответил. Боднул рогами напавшую тварь, потом вторую, ударил копытами. Белая шкура тут же окрасилась красным. Продержаться долго против стаи волкодаков олень не смог, но дал нам столь необходимое время.

– Дима! – крикнула Катерина. – Здесь только один патрон! Один!

Я дернул головой, лишь на миг отвернувшись от волкодаков и тут же ощутил вцепившиеся в ногу клыки. Не обращая на это внимания, на лету подхватил брошенный Катериной револьвер и, продолжая движение, развернулся и выстрелил. Один патрон… второго шанса не будет. Но я не промахнулся: пуля пробила грудь Мещерской. Один слишком долгий, бесконечный миг казалось, что уловка не сработала, а ведьма несокрушима.

А потом она взвыла, и тьма над ней прорезалась лучами света. Елена задымилась, ее волосы и бархат платья начали тлеть, а потом вспыхнули. В жутком вое и вони горелого мяса ведьма неистово кувыркалась по земле, словно пытаясь остановить рвущееся изнутри пламя. И тут с двух сторон налетели совы. Печорская и Ядвига вцепились в ведьму когтями, дернули, шумно хлопая крыльями. И разодрали ее на две части. На горящую землю посыпались перья, клочки красного бархата и обгорелая плоть. Она дымилась и тлела пока на черной траве не остался лишь пепел.

Тьма медленно, неохотно отступала. Становилось светлее.

Светлее?

Да это же пламя добралось до пансионата! А там запертые ученицы!

Та же мысль пришла и к остальным, потому что, когда я кинулся к дверям, меня почти догнала измученная и раненая Печорская, кое-как натянувшая платье. Вместе мы отодвинули тяжеленный засов на двери. Коридор внутри затянуло едким дымом.

Я отпихнул Елизавету в сторону.

– Стойте тут! Я сам!

Кажется, она хотела возразить, но я уже шагнул в огонь и копоть. Жар обнял сразу, властно пробираясь за шиворот, в горло, в глаза. Прижав ко рту рукав, я шагнул глубже. Где же девушки? Вот столовая, вот кухня, дальше комнаты…

– Лидия! Пелагия! Анна! – закричал я и тут же закашлял. – Это я, Дмитрий Александрович! Выходите немедленно! Где вы?

– Дмитрий Александрович! Мы здесь… – Тихий голос и фигурка, замотанная в одеяло. Кажется, у девчонок хватило ума намочить ткань.

Надсадно кашляя, ко мне потянулась вереница учениц и несколько перепуганных служанок.

– Туда! Скорее! Бегите! – махнул я на тонущий в дыму коридор.

Пламя уже бушевало вовсю. Дерево трещало, рассыпая оранжевые искры, чадили потолочные балки. Я и не знал, что пожар может быть настолько стремительным…

– Аня! – рядом возникло чумазое лицо Софьи. – Она осталась наверху! Испугалась! Спряталась!

– Где?

Девушка ткнула пальцем, и я кинулся к лестнице – уже пылающей. Наверху воздуха было еще меньше. Казалось, тут его не осталось вовсе! Прихрамывая, я бежал по коридору, распахивая двери. Одна, вторая, третья…

– Аня! Аня, да где же ты!

Тихий писк донесся слева. Показалось? Уже почти задыхаясь, я ввалился в комнату. Створка шкафа медленно качнулась, и я догадался заглянуть внутрь. В тесном углу, скорчившись, сидела девушка.

– Аня, да что же ты тут… Вылезай! Ну же!

Ошалевшая от паники ученица тихо скулила, когда я ее вытаскивал и почти на руках тянул вниз. Первый этаж утопал в черном смраде, словно в глубоком омуте. Светлый проем двери казался таким близким и в то же время далеким.

Наверху что-то затрещало – слишком громко. И я с силой пихнул ученицу вперед.

– Туда…. Аня, там дверь… беги!

Она успела вскрикнуть и сделать несколько шагов, подчиняясь моему толчку. А потом между нами рухнула горящая балка.

А следом за ней сразу несколько, полностью перекрыв мне выход и не позволяя выйти. Гарь ударила в лицо дымным кулаком, выбивая из моего тела остатки дыхания и сознание.

Я не помню, как упал.

Лодка покачивалась на волнах, словно колыбель. Внутри было тихо и спокойно, мягко шумело, ударяясь о борт, море. В тихом рокоте слышалось чье-то бормотание.

– … удивительный случай… а ведь завал… горело… я слышал, дотла…

Слова нарушили мягкое покачивание лодки. В памяти возникла обваливающаяся на голову балка.

Да полно! Какая к чертям лодка и море? Где я?

– Голубчик! Очнулся! – увидев, что я открыл глаза, ко мне бросился седовласый мужик.

Я поморгал, привыкая к рассеянному свету, осмотрелся. Длинная комната, несколько пустых кроватей, на крайней у окна лежу я. Казенное колючее одеяло, сероватые простыни… А главное – специфический и узнаваемый запах хинина, хлорной извести, йода… Отзываясь на узнавание, заболела раненая нога. Я снова глянул на незнакомца в сером костюме и накинутом поверх фартуке. Врач?

– Кто вы? – Голос показался неожиданно хриплым, и я сглотнул. Тут же у носа оказался стакан с водой. Сделав несколько жадных глотков, я снова требовательно поднял брови.

– Вы меня не узнаете? – вопросил седовласый, и я качнул головой. Тот неожиданно одобрительно хмыкнул. – И то верно. Мы с вами никогда не встречались. Николай Петрович Руднев. Ах, лежите, лежите! Куда же вы? Вам нельзя вставать!

Не слушая врача, а это, несомненно, был он, я сел и осмотрелся.

– Я в госпитале?

– Вы совершенно правы! – Руднев так просиял, словно я сделал выдающееся открытие. – Вижу, ваш разум не пострадал, и вы неплохо соображаете.

– Почему он должен был пострадать? – не понял я.

Врач глянул в угол, там сидел не замеченный мной юноша, то ли помощник-практикант, то ли фельдшер.

– Ну так как же… – Врач внимательно смотрел мне в лицо.

Я поморщился – свет все еще резал глаза, коснулся виска. И вдруг осознал, что голова замотана бинтами. Да так плотно, словно это чертов тюрбан! Удивленно потрогал повязку. Руднев снова кивнул.

– Можете назвать свое имя?

– Конечно. Волковский Дмитрий Александрович.

– Прекрасно! – снова обрадовался Руднев, посветил мне в лицо, довольно покивал, улыбаясь. – Все верно, Дмитрий Александрович. Признаться, я удивлен, что вы очнулись. Даже несколько… обескуражен. На моей практике такого еще не случалось.

– Какого такого? – Резь в глазах прошла, комната перестала вращаться, обретя четкие очертания и краски. За легкими шторами окна, кажется, разгорался мутный дождливый рассвет. Утро? Неужели я провел в больнице всю ночь? Но как попал сюда?

– Где мы находимся? Какой город?

– Йеск. Вы помните, что с вами случилось?

Я тоже внимательно посмотрел на врача. Помнить-то я помнил. Мещерскую, око в небесах, учениц в дыму… И Катерину! Надо узнать, что с ней! Где она! Может, ждет за дверью палаты?

Я заволновался, и врач придержал мое плечо, не давая встать.

– Ну что вы, что вы, голубчик! Лежите! Так вы что-то помните? – настаивал врач, и я кивнул.

– Пансионат загорелся. «Золотой луг». Кажется, меня изрядно приложило.

Парнишка-фельдшер хмыкнул, не сдерживавшись.

– Это вы хорошо сказали, голубчик! – засмеялся Николай Петрович. —Приложило вас изрядно! Горящей балкой по голове! Так приложило, что я диву даюсь, как вы всю свою черепную коробочку под той балкой не оставили!

– Кто же меня вытащил? Неужто Кузьма?

Мои собеседники снова переглянулись, и это мне совсем не понравилось.

– Так это… никто не вытаскивал, – помолчав, осторожно сказал врач. – Там полыхнуло так, что уже не войти было. Я-то сам не видел понятно, рассказали. Все здание занялось, люди погибли. Учителя и работники из местной деревеньки, Околицы.

Я напряженно слушал. Работники? Видимо, тех, кого погубила ведьма, решили записать погибшими в огне? Что ж, верное решение… Лишние пересуды ни к чему.

– …а вы вот…

Я сосредоточился, поняв, что упустил часть речи.

– Я?

– Вас достали, когда пламя уже сошло, Дмитрий Александрович. Дождь полил, к счастью… Да вот только… – Врач помедлил, и лицо его сделалось удивленным. – Да вот только в таком пожаре не выживают ведь. А вы вот. И даже не обгорели. Черного всего привезли, закопчённого как хорошо прожаренная отбивная. Мы думали – и места живого уже не осталось, под копотью-то. Стерли… а ран-то и нет. Я уж тридцать лет народ пользую, а такого не видал. Это ж как так, Дмитрий Александрович?

– Ну… верно, повезло, – протянул я, не зная, что еще сказать. Руднев явно не верил, что повезти может настолько, но других версий я ему предложить не мог. Например, что дело в сердце синей птицы, отданной по любви одной прекрасной девушкой.

– Мужики сказали, балки над вами домиком сложились, вот и защитили. В рубашке вы родились, ваша светлость, не иначе.

Я пожал плечами, вот только лицо Руднева стало еще задумчивее.

– И все равно странно. Ладно, не загорелись, я о таком за свои пять десятков годков не слыхал, но чего в жизни не бывает… Но как не задохнулись? В таком дыму, в жару, в копоти! Там же так пылало, все выгорело! А человек без воздуха жить не может, это даже вон Тишке известно, да, Тимофей?

Парнишка покивал, тараща на меня круглые темные глаза.

– Как же так, а, ваша светлость?

– Повезло. Вы ведь сами сказали.

– Удивительно, невероятно повезло! – Врач некоторое время молчал, сверля меня взглядом и словно бы ожидая каких-то откровений. Но я лишь смотрел в ответ и этот поединок взглядов Рудневу быстро надоел. Он тяжело вздохнул и протянул уже другим тоном: – Что ж… Случай, конечно, удивительный. Я бы даже сказал – поражающий и наукой необъяснимый. Но… В жизни и правда бывает всякое. Ран на вас немного, есть старые шрамы, и укус на ноге. Видать, зверь напал? Но все хорошо заживает и не представляет опасности для жизни. Ваша голова, похоже, тоже в порядке, раз вы все вспомнили. Давайте посмотрю, что с затылком.

Бинт на моей голове размотали, и Руднев пощелкал языком.

– Неплохо, весьма неплохо. Волосы местами пришлось сбрить, так что какое-то время походите с проплешиной на затылке. Я закрою марлевой накладкой, думаю, через несколько дней вы сможете нас покинуть…

– Несколько дней? Сколько уже прошло времени? – не выдержал я, ощущая смутное беспокойство. – Меня привезли вчера? Меня кто-то… ждет?

Врач прилепил к моему затылку накладку и отошел, сбрасывая бинты в подставленный Тимофеем лоток.

– Ах, я не сказал. О вас спрашивали, это так. Ожидают, да.

Облегчение и радость согрели подобно нежданным лучам солнца. Ну конечно, Катя здесь! Как я мог усомниться! Наверное, с ума сходит от неизвестности, пока я тут валяюсь!

Я начал вставать, и Руднев снова заохал.

– Со мной все в порядке! – отвел я его руку и свесил голые ноги с кровати. Посмотрел на ступни. – Где моя одежда?

– Так сгорела, голубчик, – хмыкнул врач, и снова его взгляд стал удивленно-непонимающим. Мол, как так – от одежды остались ошметки, а пациент не корчится с ожогами… – Одно исподнее и осталось, да и то пришлось выкинуть…

Я скривился. Отличный вид для жениха! Голый, замотанный в колючее одеяло да с проплешиной на затылке! Как бы Катюша не отказалась выходить за такого суженого! И все же желание поскорее увидеться пересилило неловкость.

– Она где-то рядом? Ждет за дверью?

– Она? – Руднев поцокал языком и, кажется, немного смутился. – О, вы думали… хм. Вас и правда ожидают, вот только… Тишка, позови. Думаю, его светлость уже может поговорить с гостем. Он действительно идет на поправку. Слишком быстро, хм…

Качая головой и что-то бормоча под нос, врач удалился, а Тимофей наконец привел того, кто желал меня увидеть. Вот только тучная фигура никак не походила на стройный девичий стан.

– Орест Валерьянович? – удивился я, когда учитель изящных искусств приблизился. Правая рука Еропкина висела на перевязи, лицо украшали смачный желтеющий к центру фингал и разбитый нос. Но радостная улыбка была все той же.

– Дмитрий Александрович! Вы очнулись! Я так рад!

Еропкин осторожно присел на соседнюю койку и оглянулся. Но Тимофей убежал вслед за Рудневым, в палате мы остались одни.

– Но… – с надеждой я посмотрел на дверь, но она осталась закрытой и никого больше не впустила. – Орест, что вы здесь делаете?

– Так я же того… тоже тут лежал! Вон там вот, – ткнул он пальцем в кровать у стены. – Нас ведь сюда вместе доставили. Только я наутро уже в себя пришел, руку вот повредил, да так… ушибы. А вы, Дмитрий, так и валялись, словно кабачок на грядке…

– Что? – Я снова забеспокоился. – Сколько прошло времени с того… дня?

– Почти две недели.

– Две недели?!

Я вскочил, намереваясь немедленно куда-то бежать, искать, решать… Посмотрел на свои голые ноги и снова сел. Надо немедленно найти одежду!

– Ох, не волнуйтесь так, Дмитрий! Вам совсем нельзя волноваться, у вас ведь… голова!

Еропкин постучал по собственной лысой макушке.

– Где все остальные? С ними все в порядке? Что произошло…потом? Когда пансионат загорелся?

Еропкин оглянулся за закрытую дверь и вздохнул.

– Живы-живы, не тревожьтесь. Вы всех спасли, Дмитрий. Вывели учениц из горящего здания, а сами вот не выбрались. Мы уж думали, все, конец вам, там так пылало – ужас. Елизавета все порывалась внутрь войти, за вами, да Ядвига с Кузьмой не позволили. Оно и верно. Там наша княгинюшка и осталась бы. У вас-то был шанс… Так они сказали.

Еропкин отвел взгляд и снова вздохнул.

– И не ошиблись ведь! Вы выжили, на диво. Наш уважаемый Николай Петрович уже вторую неделю с ума сходит, все пытается понять, как так вышло.

– А Катя? – меня мало волновали сомнения Йеского врача. – Что с ней? Надеюсь, она не пыталась спасти меня из пожара?

– Катерина? – Еропкин потер подбородок, на котором пробивалась редкая растительность. Верно, должным образом побриться левой рукой у Ореста не получалось. – Нет, она не пыталась. Дайте подумать… я, знаете, в тот момент и сам был не в лучшей форме, кто-то из мертвяков знатно приложил меня кулаком в нос. Кажется, Глафира… ох, зря о ней вспомнил… – Еропкин быстро осенил себя крестом. – Нет, Катя не пыталась войти в горящее здание, сейчас я помню это совершенно точно. Напротив, отошла в сторонку. Я еще подумал, что девушка выглядит странно, стояла под липой, озиралась, как блаженная. Словно не понимала, что с ней и где она. Может, тоже по голове получила? Но потом ничего, словно очнулась. Пошла к Лизавете, сказала что-то… Так что не волнуйтесь так сильно, с Катериной все в порядке. Она жива и здорова. Насколько я знаю, на днях они с княгинюшкой уехали в Тобольск.

– Зачем? – как-то ошеломленно произнес я. Катя уехала? Не пыталась меня навестить, не ждала, пока очнусь… просто уехала? Но почему?

– Так а как иначе? Пансионат-то все, сгорел. Всех учениц отправили или по домам, или перевели в местную школу для девушек, временно. А там уж дальше, как выйдет… Учителей тоже распустили, кого нам теперь обучать? Я вот думаю податься на восток, за Лязмой, говорят, открыли новый пансионат, может, там сгожусь. Шумные города не по мне, я люблю, где воздух чище… Эх, жалко, конечно. «Золотой луг» мне домом был, столько лет… Как же теперь…

Орест быстро-быстро заморгал и отвернулся.

Я сидел, глядя в одну точку и пытаясь переварить услышанное.

Значит, пансионат закрыли, учениц перевели, погибших записали в жертвы пожара. Остатки учителей и работников разбежались кто куда… И Катя уехала.

Нет, что-то здесь не так! Может, Печорская ее заставила? Хотя, зная характер Катерины, в это трудно поверить. Да Катя под пытками не согласилась бы покинуть эту палату, даже не выяснив, очнулся я или нет!

И все же… Катерины здесь нет. Лишь шмыгающий носом Еропкин.

– Мне тоже жаль, – выдавил я. – Вы знали… знали, о том, кто такие Печорская и Ядвига?

Орест кивнул.

– Точно не знал, но кое о чем догадывался. Да и замечал некие… странности. Я ведь вам говорил, Дмитрий – это тайга, здесь всё иначе. Да и Курган под боком. Вы разве не поняли, что бастион столетия назад поставили как раз затем, чтобы охранять от того, что может явиться из леса? Когда-то там был пост наблюдения, ну и солдаты, что уж… Нечисти много из чащи лезло, старики говорили, что проход открыт. На иную сторону… А потом проход закрыли, поставили Курган. Времена изменились, притихло все, да и от тех, кто пришел, остались лишь крупицы. Печорская вот одна из них. Потомок иных.

Орест умолк и некоторое время смотрел в окно, залитое дождем. Лицо его стало непривычно серьезным.

– Мне будет их не хватать. Их всех.

Он неловко улыбнулся и поднялся.

– Не буду вас утомлять, Дмитрий. Николай Петрович разрешил визит на десять минут и не более. Все переживает за вашу голову. Так что я пойду и, наверное, уже не свидимся – вечером у меня поезд в Лязму. Новая жизнь, эх… А вы поправляйтесь, поправляйтесь, Дмитрий! И знаете… рад был нашему знакомству, хоть и такому краткому.

– Я тоже, Орест. Вы необычайно смелый и порядочный человек, – искренне сказал я, и толстяк покраснел.

Так краснея и ушел, тихо притворив за собой дверь. А я остался.

Некоторое время смотрел в окно, за которым разыгралось совершенно осеннее ненастье. А потом решительно встал и пошел искать хоть какую-то одежду. Хватит уже валяться на этой койке! Пора выяснить, где Катерина.

Февраль в Петербурге выдался снежным. К концу зимы навалило такие сугробы, что дворники с трудом справлялись с работой. Вместо лопат да скребков рабочий люд вооружился плугами, которые тянули понурые лошадки, снег чистили с рассвета до ночи, но сыпало так, что наутро приходилось начинать сначала.

Проехать по столице с ветерком можно было и не мечтать. Карета дернулась и снова остановилась, закричал кучер Остап:

– Эй, поторопитесь там! Не видишь, что ли, его светлость едет!

– Так сугроб туточки, что мы сделаем… навалило! – донесся в ответ глухой бас, и Остап приложил крепким словцом, обещая непутевым и нерасторопным дворникам тоже чего-нибудь навалить!

Я вздохнул, снял ноги с противоположного сидения и, открыв дверь, выбрался наружу.

Звонкий февральский воздух тут же пробрался за шиворот, выстужая тепло после нагретой в карете печки. Я запахнул шубу. От соболиного меха зачесался нос, и я смачно чихнул.

И тут же рядом возник взволнованный Остап.

– Куда ж вы, ваша светлость? Неувязочка тута да сейчас разгребут, мигом поедим!

– Я, пожалуй, прогуляюсь.

– По холоду? Зима же! Чихаете вон уже, как бы не задубели…

– Ничего со мной не случится, – буркнул я, слегка досадуя на слишком заботливого денщика. С Остапом нас когда-то свела воинская служба, потом пути разошлись. А осенью свели снова – случайно. Только теперь у бывшего сослуживца не было левой руки – потерял на войне, да и общее состояние оказалось весьма плачевным. Семьи у него не оказалось, да и работы в мирном городе не нашлось – никто не желал нанимать однорукого. Ко мне он обратился, уже и не надеясь на чудо. Я его не только взял, но и сделал личным помощником. Остап в свое время тащил меня из окопа, так что он мог бы и вовсе не работать, лишь получать жалование, но такая благотворительность – честно мною озвученная – оказалась денщику не по нутру. Отъевшись и быстро восстановив былую крепкую форму, он взялся за дело, управляя поместьем Волковских твердой, хоть и единственной рукой. Даже лошадьми в моих поездках Остап предпочитал править сам, и делал это весьма уверенно.

Вот только чувство благодарности ко мне у бывшего денщика порой зашкаливало, превращая сурового мужика в подобие няньки.

– Вы ведь даже без шапки, ну как можно, ваша светлость, голова ведь… вот я сейчас достану…

– Отставить разводить сопли! – рявкнул я, и Остап послушно вытянулся по струнке. Хмыкнул в усы.

– Есть отставить разводить сопли, ваше благородие! – и тут же хитро прищурился, на миг напомнив деда Кузьму. Воспоминание разбередило рану, и я отвернулся. – К ужину-то хоть вернетесь, ваша светлость? Что Дарье передать?

Я пожал плечами. Можно подумать, Дарье надо что-то передавать. И без того наготовит прорву еды, а потом будет ругаться, что господа снова ничегошеньки и не съели!

– Хоть трость-то возьмите! – Денщик сунул мне украшенную слоновой костью и золотом рукоять.

Трость я взял. Смерть от простуды мне вряд ли грозит, но вот нога и правда порой побаливает. Да и пробираться через снежные завалы легче с надежной опорой.

Махнув рукой и снова чихнув от лезших в нос соболей, я выбрался на расчищенный узкой колеей тротуар и неторопливо двинулся вдоль набережной. Снег наконец прекратился, сквозь низкие тучи даже пробивались лучи скудного петербургского света. На дороге ругались дворники и пассажиры столпившихся за затором карет, в череде повозок рычало и фыркало дымом несколько автомобилей. Хотя воняло от них знатно, новомодное средство передвижения активно скупали столичные богатеи, говорили, даже сам цесаревич уже приобрел несколько громоздких и рычащих машин. Может, и мне стоит?

Я посмотрел на скрючившегося за рулем ближайшего агрегата щеголя. На его лице виднелась копоть, усы обвисли от бьющего в окно ветра. Может, летом я и попробую прокатиться на таком агрегате, но вот зимой, в морозы, да по заторам из снега куда лучше обычные сани или карета! Хотя бы воздух чище!

Мысли снова переключились на насущное: все же стоит нанять нового возницу. Главное, как-то сказать об этом Остапу. Денщик слишком ревностно относится к своим обязанностям и моей персоне, словно считает долгом всегда находиться рядом и оберегать от малейшей опасности! Хотя какие опасности в Петербурге? Нет, надо что-то с этим делать. И найти наконец кучера, нечего Остапу на козлах сидеть…

Лучшее решение – подговорить Дарью: пусть она настроит бывшего вояку на мирный лад. Перед кухаркой Остап робел и краснел, делаясь похожим на безусого, впервые влюбившегося юнкера. Сама Дарья, похоже, отвечала взаимностью, но пока эти двое лишь кружили друг возле друга и робели, не решаясь перейти к активным действиям.

Я усмехнулся, порадовавшись за них.

Размышляя, я двигался вдоль канала, потом свернул на Невский и пошел, рассматривая помпезные торговые дома, банки и рестораны парадного Петербурга. От новой булочной на углу с Екатерининским каналом тянуло сладкой сдобой, в зеркальных витринах огромного ресторана братьев Бересневых отражался и сам проспект, и моя неспешно двигающаяся фигура. Я замедлил шаг, всматриваясь в стекла. Показалось или высокий господин в шинели слишком торопливо юркнул в двери закрытого днем театра? Словно не желал встретиться со мной взглядом. Хотя скорее – это не более чем моя чрезмерная подозрительность. А может, господин лишь недоумевал, что за ненормальный вздумал разгуливать в морозы без шапки.

Кстати, мой стриженный затылок изрядно замерз, все-таки стоило послушать Остапа и как следует утеплиться. Подумав, я повернул к ступеням ресторана.

Привратник у дверей замешкался, скептически глянул на пешего господина – приходить сюда на своих двоих было непринято. Потом оценил мою распахнутую шубу, дорогой костюм под ней с сапфировой булавкой и цепочкой часов, и кинулся открывать двери. Искра блеснула под моей подошвой, я глянул вниз, уже зная, что увижу. Так и есть – монета. И не какая-нибудь, а золотая. Привратник тоже опустил взгляд, и лицо его удивленно и обиженно вытянулось, словно говоря: откуда монета взялась? А я рядом стоял и не видел, вот дурак!

Кивнув мужику, я переступил через золото и вошел в тепло ресторана. Привратник за спиной рассыпался в благодарностях, но я уже не слушал. Оставил шубу и перчатки кинувшемуся навстречу прислужнику и двинулся в зал. Рядом тут же возник официант, поставил на стол ведерко с ледяным игристым и заиндевевшую икорницу.

– Ваша светлость, какая радость! Подарок от заведения, ваша светлость! Принести меню или приготовить что-то по вашему желанию? – Парнишка склонился чуть-чуть ниже. – Сегодня у нас великолепный кролик в сметане, советую испробовать!

– Я лишь выпью кофе, – покачал я головой. Если снова откажусь от ужина, Дарья, чего доброго, сама меня нашинкует, зажарит и съест! – Без сахара и сливок.

– Конечно, ваша светлость.

Вышколенный паренек, всегда получающий от меня хорошие чаевые, улыбнулся, незаметно исчезая. А уже через несколько минут передо мной стояла чашка горького напитка, заваренная именно так, как я люблю, – с крупинкой соли и капелькой корицы.

Некоторое время я наслаждался теплом и ароматом кофе, неспешно потягивая напиток и рассматривая немногочисленных посетителей. К ужину здесь обычно куда многолюднее, а сейчас заняты всего несколько столов – все-таки заведение весьма дорогое. Еще год назад я мог лишь глазеть на ярко освещенные окна этого ресторана, не решаясь даже приблизиться. Да и зачем было приближаться, в то время даже чашка кофе в подобном месте казалась мне невероятной роскошью. А сейчас… Взгляд упал на перстень с крупным бриллиантом, который я носил на левой руке, и я усмехнулся.

Господа в центре зала заулыбались и склонили головы, изображая то ли приветствие, то ли дружеский поклон. Верно, узнали меня, и теперь решают, можно ли счесть мой взгляд за позволение подойти и представиться в надежде свести выгодное и полезное знакомство.

Я отвернулся к окну, а бдительный официант шагнул ближе, охраняя подступы к сиятельству. Все же ресторан и правда весьма неплохой. В вымытом до зеркального блеска стекле отразились огорченные, но все еще не теряющие надежду лица господ.

Раньше я и не подозревал, что человеку с деньгами, положением и некой известностью порой трудно просто остаться в одиночестве и вкусить кофе без утомительного общения с незнакомцами.

Я снова провел ладонью по стриженному затылку. Пальцы ощутили рубец, едва скрытый короткими волосами. Кожа заросла, раны затянулись, жаль, что нельзя так же просто избавиться от воспоминаний.

Дорогу наконец расчистили от снежного затора и во все стороны потянулись сани, экипажи и рычащие автомобили. Я провожал их взглядом, гоняя в голове ленивые мысли о предстоящих делах. В окне простой черной кареты без монограмм застыл женский профиль. Чуть вздернутый нос, смуглая, словно поцелованная солнцем кожа, каштановая коса, убегающая под каракулевый воротник пальто, круглая меховая шапочка…

Катерина?

Чашка дрогнула в моей руке, и кофе выплеснулся на скатерть.

Официант бросился вытирать, но я его уже не видел. Отшвырнув чашку, я кинулся наружу. Выбежал на мороз, даже не вспомнив о шубе, остановился озираясь. Черная карета мелькнула у поворота и скрылась. Я побежал следом, оскальзываясь на узкой расчищенной колее. Редкие прохожие шарахались от меня в стороны, но я их не замечал. Широкая матрона с огромной корзиной перегородила дорогу, некоторое время мы бодались, не зная, как разойтись на узкой тропинке среди сугробов. Потом я ступил ногой в снег, пропуская, и женщина, фыркнув, словно баржа, проплыла мимо. Добежал до угла и успел увидеть, как карета снова сворачивает. Догнать ее было невозможно. Но что, если срезать путь?

Я завертел головой, судорожно прикидывая рисунок столичных переулков, а потом понесся в обратную сторону. Пролетел мимо ресторана и что-то кричащего вслед привратника, рискуя попасть под колеса, перебежал дорогу и нырнул в тонкую сеть петербургских улочек и проходных дворов. В одном из-под ноги с диким мявом подпрыгнула кошка, я поскользнулся и едва не угодил головой в сугроб. Хотя снега здесь, под нависшими козырьками домов, было меньше, но и света – тоже. Я бежал, лихорадочно просчитывая возможные пути кареты. По всему выходило, что она должна появиться как раз там, куда я успел добежать.

Я выскочил на угол и завертел головой в поисках искомого экипажа. Но его не было. Грохоча колесами, проехал почтовый дилижанс, из окна на меня удивленно таращились пассажиры.

Я потер холодный и мокрый затылок, нащупав рубец. Никак не избавлюсь от привычки трогать голову, хотя рана давно затянулась…

Но где же чертова карета? И Катерина в ней…

Или… или мне лишь почудилось? Нет, карета, несомненно, была, а вот девушка… Сейчас я уже не уверен, что увидел то, что увидел. Да и что я увидел? Девицу в меховой шапочке. Высокий воротник скрывал половину лица, да и каштановых кос в Петербурге немало, а остальное вполне могло дорисовать мое воображение. Увидел похожий профиль и как дурак бросился следом, даже не взяв шубу…

Я поежился. Ледяной ветер с Невы швырнул в лицо горсть снега, напоминая, что на улице февраль. Дорогой костюм от лучшего петербургского портного отлично сидел, но ни черта не защищал от мороза. К тому же я оказался где-то в темных переулках, куда приличным людям и вовсе не стоит заглядывать.

Словно в ответ на мои мысли, от стены отделилась парочка теней, воплотившись в две угрюмые фигуры мужиков самого недоброго вида. Двумя зубастыми угрями они скользнули с разных сторон, зажимая меня в тиски. Тот, что справа, – одетый в грязный ватник, сплюнул на снег пережеванный табак и растянул тонкие губы в мерзкой ухмылке, демонстрируя отсутствие передних зубов.

Левый размял кулаки, хрустя пальцами.

– Цы, вот так куш привалил, ты только глянь, Ломоть? – гнусаво протянул беззубый. В опущенной руке блеснула кривая заточка. Второй – массивный и напоминающий размерами шкаф – молча осмотрел мой костюм, взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз задержался на шейной булавке и перстне. Он быстро оглянулся на притихшую улочку, убеждаясь, что глупый господин действительно гуляет без охраны.

– Снимай пиджачок, цацки, кидай свой кошель, и мы тебя не тронем, – тяжело уронил он.

– Быстро давай! – прикрикнул второй, зыркая по сторонам.

Я кивнул. Ну быстро так быстро.

***

В ресторан я вернулся, окончательно продрогнув. Побледневший привратник без слов распахнул передо мной дверь, а навстречу бросились сразу и ошеломленный моим побегом официант, и господа, верно, набравшиеся смелости, чтобы свести наконец знакомство. Господа оказались быстрее.

– Ваша светлость! Дмитрий Александрович! – Молодой щеголь с завитыми усами, улыбаясь, оттеснил официанта, его друг закрыл тылы. – Вы меня помните? В начале зимы мы встречались на приеме у графини Закревской! Увы, мы не были представлены, а тут такая оказия! Большая радость встретить вас! Федор Павлович Баратынский, к вашим услугам! – выпалил он, сияя крупными зубами и протягивая мне холеную белую ладонь с отполированными ногтями.

Я молча вытащил из кармана платок и начал вытирать руки, не спуская с непрошенного визитера мрачного взгляда. Тот посмотрел на меня, потом на мои руки – испачканные чужой кровью. Она коркой покрывала костяшки и некрасивыми пятнами расползлась по манжетам белой рубашки. Федор Павлович явственно сглотнул и так же явственно побледнел. Попятившись и пробормотав что-то о несвоевременности, Баратынский исчез. Я подумал, что теперь слухов и домыслов о замкнутом и эксцентричном графе Волковском станет еще больше.

Да и наплевать.

Вымыв руки в уборной и расплатившись за кофе, я велел найти извозчика – пожалуй, пешком я сегодня нагулялся.

***

От обеда я все-таки отказался и заперся в кабинете в компании коньяка и целой горы документов и бумаг, требующих моего внимания. Правда, сосредоточиться и поработать не удалось, не прошло и получаса, как явился Тимофей. Поставил на стол блюдо с пирожками и неодобрительно покосился на бокал в моей руке.

Я вопросительно поднял брови, глядя на старого камердинера, давно перешедшего в категорию «родственник».

– Вы бы откушали, ваша светлость, – начал издалека Тимофей. – Дарья такую утку с морквой запекла – язык проглотите!

– Я поел в ресторане, – соврал я. Тимофей не уходил, и я вздохнул. – Что-то еще?

– Костик привел на обед приятелей, – доложил старик. – Все приличные, я проверил. Младший Волынский и юнкер Юстинов.

Я снова кивнул.

– Шляются как к себе домой, – ворчливо, но при этом как-то горделиво пробубнил Тимофей. – Уж каждой день приходют!

– Просто Дарья слишком вкусно готовит. С ее кушаньями ни один столичный ресторан не сравнится.

– И то верно, – безотчётно старик погладил живот, успевший за полгода Дарьиной работы обрасти жирком. – Ох, украдут у нас кухарку, вот нюхом чую, украдут!

– Мимо тебя и Остапа муха не пролетит, кто ж осмелится, – хмыкнул я, опуская глаза в бумаги и тем намекая на собственную занятость. Увы, с Тимофеем это не сработало, он продолжал мяться у стола.

– Что еще?

– Княгиня Ольга прислала новое приглашение. На зимний бал в ее имении.

– Я не люблю танцы.

– А вы б сходили, ваша светлость! – не сдержался старик, и я снова откинулся на спинку кресла. – Сидите тут как сыч в дупле, один-одинёшенек! – одарил он гневным взглядом ни в чем не повинный графин с коньяком. – Пьете! Никогда не думал, что скажу это… но… я беспокоюсь о вас, Дмитрий Александрович! Думал, как Константина уберечь от новых неприятностей, так младшенький вон за голову взялся! И друзей завел правильных, и ведет себя прилично! А вы…

– А я, значит, неприлично, – хмыкнул я, делая обжигающий глоток. – Что же не так?

Обвел рукой роскошный кабинет. Дом на петроградской стороне я купил вместе с обстановкой и теперь восседал за столом красного дерева, украшенным золотыми вензелями и львиными лапами. Шелковые обои и паркет, хрустальная люстра и изысканный торшер, тяжелые портьеры с кистями, камин и роскошные кресла. Кабинет, да и весь дом просто кричали о благополучии и процветании семьи Волковских. А Тимофей вот недоволен, надо же.

В приоткрытую дверь серой тенью скользнул кот, по-хозяйски запрыгнул на стол и уставился на старика жёлтыми глазищами. Я слегка улыбнулся, почесав кота за ухом. Тимофей и кот наградили друг друга недовольными взглядами.

– Еще и кот этот! – буркнул старик, и я вздохнул.

– Тимофей, ты пришел поговорить со мной о Люше?

– Да не о нем! – ворчливо отозвался камердинер. – О вас я пришел!

– Со мной все в порядке. На зимний бал не пойду, напиши отказ. Придумай что-нибудь…

– Зачем же сразу отказывать? Сходите, что вам стоит? Плясать вас никто не заставляет, но хоть развеетесь, на людей посмотрите, себя покажете…

– С представлением семьи Волковских в свете отлично справляется Костя. Ему все эти приемы только в радость. А у меня много работы. Как только сойдет снег – уеду на перевал, посмотрю новые шахты, надо найти еще работников…

– Так до весны еще есть время. Негоже раз за разом отказывать, ваша светлость! Да еще и княгине! Пусть не великая княжна, но все же родственница самого государя! И не такая уж дальняя!

– Так-так, – усмехнулся я. – Тимофей, тебя что же, просили замолвить словечко и уговорить меня посетить княжеский раут? Да неужели?

– Может, и просили! – воинственно подбоченился старик. – Может, и забегала намедни одна симпатичная камеристка с ма-а-ленькой просьбой. А что, я и сам не против! Княгиня Ольга – девушка видная, достойная для вас партия. Уж все пороги ваши оббила, и так и эдак, а вы ни в какую! И чем не мила барышня? Стан тонкий, коса русая – красавица каких поискать! Да еще и влюбленная как кошка!

– И весьма знатная, – поддакнул я.

– И весьма знатная! – послушно повторил Тимофей. Сообразил, что попался, осекся и сурово свел седые брови. И тут же сменил тактику, протянул плаксиво: – И что плохого в знатности? Плюсы одни! Говорю же – достойная партия! Могли бы летом сыграть свадебку, а там и детишки появятся. Я человек старый, вот помру и не увижу наследников! Вы же мне как родной, а детки ваши внуками будут, эх, не доживу, видимо!

Все ясно, в ход пошла тяжелая артиллерия.

Я решительно поставил на стол стакан, Люшка дернул хвостом, покосился желтым глазом и спрыгнул на пол.

– Ну все, хватит разыгрывать этот спектакль! – оборвал я причитания. – Твоему здоровью, Тимофей, и молодой юнкер позавидует, а наследников нам Костя обеспечит, думаю, ждать недолго. А я жениться не собираюсь, ни на Ольге, ни на ком другом, и хватит уже изображать сваху да шушукаться с чужими камеристками!

Камердинер выпрямился, выпав из роли умирающего, поджал губы. Вздохнул.

– Так переживаю я. Ну негоже так, ваша светлость! Молодой мужик ведь, в самом расцвете! Все при вас, и стать, и лицо, теперь еще и жених завидный, при средствах немаленьких. – Он покосился на мой перстень. – Невиданная удача вам выпала, кто ж думал, что такое случается и вот так вот все обернется? Ну так удача барышня капризная, сегодня вам улыбается, а кому завтра – неизвестно. А хорошая женитьба – залог долгого благополучия. Чем же плохо?

Я промолчал. О невероятном везении и возвышении рода Волковских в Петербурге не болтал только ленивый. Баснословное богатство, свалившееся на голову обнищавшего рода, одни считали божьим благословением, другие – сделкой с дьяволом, которую я заключил, отдав взамен свою душу. Вторых было куда больше, кстати.

Что ж, душу я и правда отдал, в этом они не ошиблись. Вместе с сердцем.

Вот только не дьяволу…

А кто-то не без основания называл меня самым везучим ублюдком на свете. Вероятно, те, кто проигрался мне за покерным столом или на скачках. Памятуя историю отца, я ненавидел азартные игры и все же как-то решился проверить свою удачу. Понять, насколько велико то благословение, которое я получил.

В покер я играл откровенно плохо, выдавал себя удивлением или улыбкой, когда попадалась козырная карта, и все же… выиграл. На ставках выбрал чалую лошадку такого непотребного вида, что даже приемщик посочувствовал и шепотом присоветовал присмотреть другую бегунью.

«Пожалуй, все же остановлюсь на этой, – хмыкнул я. – Кличка понравилась».

Чалая лошадка Тайга в тот день пришла первой, вызвав настоящую сенсацию и панику среди завсегдатаев скачек.

Правда, повторять опыт я не стал, а заработанное отдал в ближайший госпиталь сестер милосердия. Все же мне слишком сильно претило подобное обогащение. И еще внутри имелось стойкое убеждение, что растрачивать таким образом благословение духов – недостойно.

– Вы изменились после поездки… туда. – Тимофей придвинулся ближе. – Молчите все, запираетесь тут один, слишком много работаете. Спите плохо. Я ведь знаю, слышу, как вы ходите у себя в комнате. Болтаете только с котом. Даже Костя вас стал побаиваться!

– Ему это на пользу, – хмыкнул я.

– Ну… немного, – пожевав губы, недовольно признал Тимофей. – И все же исправился ведь младшенький! Старается! За ум взялся! А вы…

Я промолчал. Прошедшие полгода Костя и правда демонстрировал завидную разумность. То ли его изрядно напугали долговые ямы, то ли брат наконец повзрослел. Хотя вернее, дело в свалившемся на меня состоянии. Теперь Волковские могли иметь все, что пожелают, так что нужда и желание обогатиться легко и нечестно отпали сами собой. К тому же я пообещал Константину полностью лишить его довольствия, если до меня дойдет хоть один слух о его играх. И видимо, Тимофей прав – Костя и правда стал опасаться моего гнева, потому что угрозе поверил безоговорочно. А терять едва налаженную, но уже очень хорошую жизнь, брат совсем не хотел. Ведь теперь он стал не просто желанным гостем во всех приличных домах, он стал гостем особенным. В свете многие верили, что дружба с Волковским и их одарит удачей, а уж с каким – старшим или младшим – неважно. И всячески искали расположения моего брата, надеясь войти в ближний круг нашей семьи. Приглашения на светские рауты, охоты и балы очень нравились младшему, так что я даже подозревал, что эти слухи упорно распространяет он сам.

Конечно, знать понимала, чьи именно руки держат финансы и семейное дело, но я в свете почти не появлялся, и Костику доставалось внимание за нас обоих. Нередко с ним пытались дружить, чтобы привлечь в свое дело деньги Волковских, порой эти предложения вызывали лишь смех. Так, в начале зимы брат истово упрашивал вложиться в железный отпугиватель от мышей, сделанный в виде жутковатого кота, орущего благим мявом, стоило к нему приблизиться. Я с трудом удержался от смеха, представив подобное изобретение в собственном доме. Ну уж нет, пусть лучше с грызунами разбирается обычный кот – живой.

Впрочем, и дельные мысли у брата тоже имелись. Теперь он желал вложиться в новомодные автомобили, и я, хотя и не любил эти воняющие агрегаты, обещал подумать.

Так что Костя и правда взялся за ум и вел себя почти образцово.

В отличие от меня.

Словно услышав мои мысли, Тимофей снова поджал губы.

– Все один, сидите затворником… И эти ваши… новые увлечения! – Старик выразительно глянул на сбитые костяшки моих рук. – Страх берет! Мучает вас то, что ТАМ случилось. Вот вы и пытаетесь избавиться…

– Я не хочу об этом говорить.

– Дарья кое-что рассказала. – Камердинер упрямо поджал губы. – Об этом пансионате. И о… девушке… Ну так девиц-то вокруг полно, хоть простых, хоть родовитых, пора бы уже…

Я резко поднялся.

– Тимофей, не заставляй меня говорить то, о чем я потом пожалею. Я уже сказал – довольно! Я сам решу, что делать со своей жизнью, советов не просил. И передай Дарье, пусть займется пирогами, а не болтовней! А теперь оставь меня, мне и правда нужно хоть немного поработать!

Старик ушел, а я, конечно, тут же почувствовал себя виноватым за то, что нагрубил. В сердцах плеснул новую порцию конька, сделал глоток и скривился. В одном Тимофей прав – мой характер после возвращения безнадежно испортился. Я замкнулся, люди вызывали лишь неприязнь и желание остаться в одиночестве. Я грубил, злился, вел себя неподобающе, но к моему удивлению, никто так и не отважился вызвать меня на дуэль. Верно, в высший свет все же просочились слухи о кулачных боях, в которых я был неоднократно замечен. Или в том, что граф Волковский слишком ловко управляется с револьверами. И никогда не промахивается.

Открыв ящик стола, я посмотрел на лежавшее там оружие. На рукояти одного нацарапаны шаманские символы. Они покрывают дерево сплошной вязью и холодком отдаются в ладони.

Резко захлопнув ящик, я отвернулся и некоторое время сидел, переживая новый виток воспоминаний. Потом подобрал надушенное приглашение с монограммами княжеского рода и сломал печать.

– Ладно. Схожу на этот чертов бал! – пробормотал я и хмыкнул, понимая, что не уговорами, так чувством вины хитрый Тимофей все-таки добился своего.

День бала выдался на редкость солнечным, словно подступающая весна наконец проснулась и залила столицу пусть не теплом, но хотя бы светом. Заснеженные изгороди под окном моей спальни сияли подобно чистейшим бриллиантам, небо радовало синевой. «Счастливый знак, ваше сиятельство! – изрек Тимофей. – Сама природа благоволит княгине и ее рауту!»

Я на это лишь скривился. Старик так радовался моему согласию выбраться в свет, что я не решился его расстроить и все-таки отказаться. Хотя испытывал желание поступить именно так.

И потому в назначенное время, одетый в двубортный фрак и пальто поверх, я садился в карету, тайно надеясь, что Петербург занесет новой порцией снега и внушительный затор станет достаточным оправданием, чтобы не приехать. Но увы, центр столицы основательно расчистили, так что карета неслась с ветерком. На пересечении с Морской улицей я увидел знакомую вывеску и крикнул Остапу, чтобы остановился.

Не обращая внимания на ворчание денщика, я выбрался из экипажа и толкнул дверь под вывеской «Ходатайства по частным делам господина Карчеева». Меня встретил уже знакомый служка – неприятного вида верзила со сломанным носом, больше похожий на вышибалу в дрянном заведении, чем на конторщика.

– Твой хозяин на месте? – бросил я, не здороваясь.

– Господин стряпчий все еще в отъезде, – блестя крошечными глазками, проблеял служка, но я заметил быстрый взгляд в сторону двери. – Вы можете оставить для него послание, которое я непременно…

Все понятно. Не слушая дальше, я двинулся к двери кабинета. Служка попытался преградить дорогу, напоролся на мой взгляд и сконфуженно отступил, продолжая бубнить за спиной:

– Куда? Нельзя… Не велено!

Карчеев вскочил, когда я вошел, и заметно побледнел.

– Проша! – тонко взвизгнул он. – Я ведь говорил тебе!..

– Так я помню, что не велено пускать графа, так он же не стал спрашивать! – оправдался Проша. – Сам вошел! А я что, я что! Я же не могу супротив сиятельства, я же что!

Я молча уселся в кресло напротив стола, оперся сложенными руками на оскаленную морду, венчающую мою трость. Пасть волка была выполнена столь искусно, что производила впечатление настоящего звериного черепа. Карчеев шумно сглотнул, посмотрев сначала на этот череп, а потом – на меня.

– Господин Волковский! – Его лицо растянула широкая неискренняя улыбка. – Какая честь! Ваша светлость! Наслышан, наслышан… Удивительная удача… Благосостояние… какая радость видеть вас в добром здравии и общем благополучии!

Я молчал, рассматривая некрасивое носатое лицо стряпчего, отчего тот еще сильнее бледнел. Подавившись лестью, он на время умолк.

– Мне говорили, что вы заезжали осенью, – не выдержав груза тишины, снова заблеял прохвост. – Увы, срочные дела вынудили меня уехать… Но я ведь оставил для вас вексель! Вы выполнили условия сделки и честно заработали деньги! Но мой помощник сказал, что вы порвали бумагу! Изодрали в клочья! – Карчеев не сдержал изумления и негодования. Похоже, он не понимал, как можно порвать в клочья настолько большую сумму. – Если вы все же решили обналичить это обязательство…

– Я хочу узнать, кто был заказчиком в моей сделке, – бесцветно произнес я.

Карчеев заморгал веками, на которых почти не было ресниц.

– Но я не могу сказать! Разглашение совершенно недопустимо! Моя репутация безупречна, я никогда… никогда…

Я продолжал молча его рассматривать. Бриллиант в перстне поблескивал в свете лампы. Карчеев занервничал, дернул воротник рубашки. Верхняя пуговица не выдержала и отлетела, с треском проскакав по столу. Стряпчий достал огромный платок и вытер взмокший лоб.

– Послушайте, ваша светлость… Я ничего не знаю! – почти заорал он. Проша сунулся в дверь, помялся, не зная, как поступить, и тихо исчез. – Я на самом деле не знаю! Богом клянусь! – почти с отчаянием повторил он. – Мне хорошо заплатили… снабдили всем необходимым, велели найти подходящего человека…

– А вы нашли меня.

– Да! – Карчеев потер шею, пытаясь успокоиться. – Знакомый судебник рассказал о младшем Волковском, попавшем за долги в казематы. И о его старшем брате. Мне велели найти человека родовитого, молодого, привлекательного, но стеснённого в средствах до состояния… отчаяния! Вы подходили как никто.

– Как вы получили этот заказ?

– Письмом. Там были все условия и обязательства.

– И вы тут же кинулись искать подходящего человека, – не сдержал я усмешки, и Карчеева снова затрясло.

– Это моя работа! Мне заплатили за мою работу! Послушайте… – Он судорожно протер лоб и покрасневший нос. – Все ведь сложилось удачно! Вы вернулись, вы живы и здоровы. И даже, насколько я знаю, весьма преуспели! У вас не может быть ко мне никаких… претензий!

Я задумчиво склонил голову. Интересно…

– Я вернулся, да, – медленно повторил я. – В отличие от моего предшественника. Его тоже отправили в «Золотой луг» вы, не так ли? Некоего Виктора Морозова. Вот только история этого господина вышла совсем нерадостной. Вы знали, что с ним случилось. И знали, что подобное может повториться и со мной.

– Господин Морозов скончался от несчастного случая! Дикие места, тайга! Там разное случается, чему удивляться… – Глазки стряпчего предательски забегали, он сам не верил в сказанное. – Но с вами-то все в порядке, ваша светлость! Я не сомневался в вашем… успехе! Как только увидел на пороге, так сразу и подумал: достойный человек! И несомненно вернется живым и здоровым!

Я усмехнулся, даже не скрывая презрения. При нашей первой встрече Карчеев смотрел на меня как на блоху, упавшую с грязной собаки. Это сейчас он трясется от ужаса и понимания, что несчастный случай может внезапно приключиться и с ним самим.

– Вы отправили меня в тайгу и очень испугались, узнав о моем возвращении. Потому и спрятались, передав вексель через своего служку. Надеялись, что на этом все и закончится.

– Вы порвали ценную бумагу!

Я промолчал. Я отлично помню тот прозрачный осенний день, когда я вернулся в Петербург. Убедился, что брат жив, здоров и не влип в новые неприятности и тут же бросился к стряпчему. Его на месте не оказалось, а мне сунули эту бумагу. Да, я хорошо помню, с какой злой радостью разодрал ее в клочья. И ни разу не пожалел, хотя в тот момент я был беднее церковной мыши.

Это лишь спустя неделю пришло известие, вознесшее Волковских до небес. А тогда я шел по проспекту, не замечая окружающих, и ощущал, что вся моя жизнь рухнула. Осталась там, в тайге. В далеких лесах, где я так и не сумел найти Катерину. Она растворилась среди сосен и кедров, не оставив ни единого следа.

– Как вы узнали, что я выполнил условия сделки?

– Мне пришло распоряжение выплатить ваше вознаграждение.

– Покажите письмо от заказчика, – велел я, отбрасывая воспоминания.

Карчеев мгновение помялся, памятуя о тайне, но потом решил, что заказчик далеко, а я вот – слишком близко. И, поджав губы, протянул мне конверт. Я осмотрел его внимательно, но ни нашел ни монограмм, ни подписи. Бумага внутри оказалась дорогой, конверт – плотным, строчки заказа походили на приказ.

Аккуратно сложив сломанную печать, я увидел оттиск: лист дуба и мелкие символы, плетущиеся внутри, – то ли буквы неизвестного языка, то ли какие-то странные знаки.

Некоторое время я молчал, рассматривая печать. Потом поднял голову.

– Вы ведь согласились на этот заказ не только ради денег, не так ли? Вы не глупый человек, господин Карчеев. Может, не слишком порядочный, но не глупый. Вы знали, что эта сделка… дурно пахнет. Но согласились. Почему?

Стряпчий помолчал. Потом вздохнул, сдаваясь.

– Вы правы, граф. Не хотел я с этим делом связываться, даже за большие деньги не хотел. А когда погиб Морозов… ох. Отказался бы, да никак. – Он кивнул на конверт и понизил голос так, что я едва его услышал. – Все дело в этой печати. Любой человек моей… деятельности, знает, что от заказа с такой печатью нельзя отказаться.

– Вот как? Кому она принадлежит?

– А вот этого не знает никто. А если бы я имел хоть малейшее предположение, то ни за что не стал бы его высказывать. Но я и не имею. Это все, что я знаю, ваша светлость. Я сказал вам все, клянусь.

Стряпчего я покидал, хмурясь. И эта нить оборвалась, а ведь я надеялся… даже сейчас я все еще надеялся. Получив деньги, я первым делом нанял сыщика, отправившегося в тайгу искать следы пропавшей девушки. Но пока и от него не было толку, одни лишь счета. «Российская империя велика, ваша светлость! Следы утеряны! Я прилагаю усилия!» – писал он в отчётах.

Его усилия за три месяца так ни к чему и не привели, возможно, прохиндей просто неплохо проводил время за мой счет. И мне пора послать бездельника к черту и найти более способного человека!

Задумавшись, я не заметил, как мы подъехали к особняку княгини Ольги. Зимнее солнце успело скатиться за императорский дворец, закат разлился алым. Но особняк светился так, что сумерки отступали. Тысячи огней и фонариков мерцали на подъездной дорожке, вычищенной до скрипа и украшенной красным ковром. Горделивые туи у входа блестели в подсветке, каменные львы снисходительно взирали с постаментов на подъезжающих господ.

Я натянул белые перчатки – обязательный атрибут раута, подхватил трость – на этот раз с обычным костяным набалдашником, и со вздохом покинул карету. Больше всего хотелось развернуться и уехать, запереться в тишине кабинета и как следует обдумать то, что сказал стряпчий. Но, пожалуй, это станет уже оскорблением княгини. Хоть я и не желал жениться на этой девушке, но обижать не хотел. Ольга зачастую была чрезвычайно назойлива и даже навязчива, но в целом отличалась веселым и добродушным нравом. Мы могли бы стать добрыми приятелями, если бы не ее настойчивое желание получить от меня кольцо. Зайду на час и откланяюсь – решил я.

Оставив пальто камердинеру, я прошел в огромный сияющий зал, где уже блестели драгоценностями и улыбками приглашенные. Приемы княгини Заревской по праву считаются самыми роскошными в Петербурге, Ольга славится не только безупречным вкусом и богатством, но еще и большой выдумкой. Все ее рауты посвящены какой-то теме: то гости изображают античных богов, то героев сказаний. После рождества вся столица гудела, обсуждая вызывающе скандальный бал, на который было велено облачиться нечистью из былин и преданий. Костя взахлеб и со смехом рассказывал о пляшущих при свечах леших в бархате, ведьмах в бриллиантах и слишком упитанных упырях. Я слушал молча, радуясь, что отказался от подобной вакханалии и что брат слишком увлечен рассказом, чтобы заметить мое вытянувшееся лицо. Потом он же уверял, что Ольга получила смачный нагоняй от самого императора, государь такое непотребство не одобрил и балы на время запретил.

Так что почти до весны Петербург лишился весёлых плясок у Заревской. Сегодняшний бал стал первым крупным приемом и, к счастью, был обозначен всего лишь как «бирюзовый». Никакой нечисти или богов!

Я отмахнулся от предложенного лакеем шампанского и отступил в тень колонн, надеясь, провести время в относительном одиночестве. Но какой там! Меня моментально заметили. Я даже не успел облюбовать местечко, как со всех сторон замелькали радостные улыбки знакомых и незнакомых.

– Ваша светлость! Какая радость! Редкий гость!

– Дмитрий Александрович! Счастлив увидеть вас!

– Слышал, вы купили долю русско-восточного пароходства? Интересно, интересно… думаете, в них стоит вкладываться? Говорят, они на грани разорения… Убыточное предприятие…

Я все-таки прихватил с подноса бокал игристого, чтобы занять рот и не отвечать. Господин – имени которого я не помнил, рассмеялся:

– Ну что вы, Аркадий Лаврентьевич, любезный вы мой друг! Нашего дорогого графа Волковского уже прозвали новым царем Мидасом! К чему не прикоснется – то мигом превращается в золото! Удивительное, просто удивительное чутье на доходные дела! Не знаю, как вы, а я бы обязательно купил часть долей…

– Поздно, господа, – усмехнулся еще один подошедший гость. – Стоило слухам о сделке Волковского просочиться в общественность, и все доли этого пароходства продались за какой-то час. А их акции на бирже взлетели до небес. Вы приносите удачу, Дмитрий Александрович. Не поделитесь секретом своего успеха?

Все трое уставились на меня с выражением надежды и недоверия.

– Нет никаких секретов, господа, – пожал я плечами. – Вас ввели в заблуждение.

– Говорят, вы уезжали в Сибирь… Не расскажите подробностей?

– Мне нечего вам рассказать.

– Слышал, там страшные места… Говорят, даже нечисть водится… – понизив голос, произнес молодой граф Лыков. Остальные рассмеялись.

– Вы все еще верите в страшные сказки?

– И все же… Вам невероятно повезло, Дмитрий Александрович… Удивительно…

– А я слышал, все не просто так… Вы продали душу за свое невероятное богатство! – слева возник уже изрядно подвыпивший барон Хрустов.

Я поморщился – раут только начался, а Хрустов уже едва на ногах держится. Остальные пораженно ахнули.

– Барон, как можно! Вы говорите ужасные вещи!

Глаза столпившихся вокруг меня господ заблестели от радости и предвкушения новой сплетни. Или новых сведений об эксцентричном графе Волковском. Мне стало противно. Все-таки зря я пришел. Интриги, сплетни, домыслы, зубоскальство и лживые улыбки, покерные партии и балы – то, чем живет знать, – претили моей натуре. Хотелось плюнуть на вежливость и просто уйти. Ну и двинуть в нос Хрустову. Впрочем, бить качающегося выпивоху – лишь унижаться.

Из-за круга черных фраков вдруг прозвучал веселый женский голос:

– Тогда и за свою невероятную привлекательность, я полагаю. Ах. Я забыла. Невероятная привлекательность у Дмитрия Александровича была всегда. Жаль, что он столь редко нам ее демонстрирует!

Господа рассмеялись и расступились, пропуская хозяйку бала. Сияя улыбкой и сапфирами, Ольга подошла ближе. Запах ее духов – ландыш и роза – разлился полноводной рекой.

– Не верила, что вы действительно придете, граф, – произнесла она и протянула руку.

Я, как и положено, прикоснулся к белой перчатке губами. Ну почти.

– Разве я мог отказать, ваше сиятельство.

– Вполне. Как и десять раз до этого, – хмыкнула княгиня.

Я улыбнулся, не отвечая.

– Рада, что вы все-таки пришли, граф.

Тимофей прав: Ольга красива. Высокая и статная, светловолосая молодая женщина с идеально белой кожей, тщательно оберегаемой от солнца. Голубые глаза удачно подчеркнуты светло-голубым нарядом и россыпью топазов и сапфиров. Небесный цвет очень идет княгине, видимо, поэтому бал и «бирюзовый».

Не обращая внимания на разочарованных мужчин, Ольга по-хозяйски потащила меня прочь. Ее болтовня тут же перешла в стрекот, и я перестал вслушиваться, неторопливо идя рядом и рассматривая роскошный зал и богато одетых людей. Губы исказила усмешка. Еще недавно я и подумать не мог, что буду на таком рауте не нищим оборванцем, стоящим в углу и непонятно как сюда попавшим, а почетным гостем, которого обхаживает сама хозяйка. Роскошный особняк Ольги сиял, почти ослепляя. Новомодные электрические лампы соревновались со свечами в хрустале, огромные окна мерцали, и казалось, что за ними расстилается не холодный февральский Петербург, а солнечное летнее побережье. Зал и комнаты уже заполнились гостями, музыкой, смехом и непринужденными разговорами. Мы медленно двигались по кругу, я рассеянно кивал на приветствия, размышляя, смогу ли уйти до вальса, который традиционно исполнялся вторым танцем. По всему выходило, что нет. Ольга вцепилась в мой локоть так, словно не планировала выпускать до конца вечера. Или до конца жизни.

Я незаметно поморщился. Одно радует – моя хромота избавляет от необходимости танцевать! Вот бы еще княгиню спровадить… Но Ольга уходить явно не желала.

– … совсем там одичала, в этой тайге! И что она там делала столько лет, там ведь одни деревья! Даже водопровода нет, ужасная дикость… Мы не виделись много лет, я была маленькой девочкой, когда она приезжала в последний раз! И думаете, ее характер хоть капельку улучшился? Да нисколько! По-прежнему невыносима! Я и говорю: маменька, ну почему, почему я должна развлекать тетю Лизи, она вполне может самостоятельно посетить наш парк или посмотреть мосты! Да и почему сейчас? Чего стоило дождаться лета! Петербург зимой – ну что за нелепая мысль! Но тятя Лиза всегда, всегда была невыносима и так упряма…

– Что? – до меня внезапно дошло сказанное, и я остановился так резко, что мы едва не сбили идущих впереди господ. – Ольга Михайловна, о ком вы говорите?

Молодая женщина сбилась с мысли и несколько секунд хлопала глазами, соображая.

– Ах. Моя тетушка Лиза! Приехала в Петербург, и семья обязала меня всюду ее сопровождать! Словно мне больше нечем заняться! Да и зачем, спрашивается? Тетя вполне…

– Ваша тетя приехала из тайги? Кто она? Как ее зовут?

– Тетя двоюродная по отцу. – Ольга игриво стрельнула глазами, хотя на ее лице и отражалось недоумение моей заинтересованностью. – Печорская, Елизавета Андреевна. И если вы надеетесь на интересное знакомство, мой дорогой граф, то тете Лизе уже стукнуло сто пятьдесят лет! – Она кокетливо шлепнула меня по руке веером и рассмеялась. – Ладно, шучу и преувеличиваю. Но выглядит она именно так!

Я застыл. Надежда – почти потерянная – обожгла пожаром, не давая дышать.

– Она приехала одна? Где она остановилась?

– Не совсем одна, с этой своей… приемной дочерью, – заметно поморщилась княгиня. – Такая… нелепость. Еще одна причуда тети! Хотя, верно, дело в ее одиночестве, она давно потеряла мужа, и рядом осталась лишь верная камеристка Ядвига, кажется, какая-то обнищавшая родственница, то ли дальняя кузина, то ли кто-то еще… Но детей у тети не было. Верно, дело в этом.

– Детей? – Мне хотелось схватить Ольгу за плечи и начать трясти, заставляя говорить быстрее.

– Да, я ведь об этом и говорю! От одиночества тетушка и удочерила эту… девушку. Папенька был весьма недоволен, а маменька… Ах. Но тетя Лиза никогда никого не слушала. К тому же… это удочерение разрешил сам государь. Удивительное дело… А ведь девушка совсем безродная… Я, конечно, не ханжа, но как можно… Мама говорила, что тетя нашла ее в лесу! Вы представляете? Какая-то немыслимая дикость! Даже не верится, что в наше просвященное время… Ах. Как… ужасно!

Внутри меня бушевал шторм. Он сносил напрочь разум, сердце колотилось как бешеное. Я не верил. Боялся поверить!

– Граф, вам нехорошо? Вы побледнели, – обеспокоилась Ольга.

Я моргнул. Вокруг вертелся голубой вихрь – начались танцы, господа кружили красавиц в нарядах всех оттенков неба.

– Давайте выйдем в сад! Вам нужно на воздух! Там стоят обогреватели и прогуляться весьма приятно…

– Где они остановились? Печерская и… та, кого она удочерила? Где их искать?

Ольга обиженно умолкла. Похоже, она жалела, что рассказала мне о родственнице.

– Да что их искать, – буркнула она недовольно. – Я пригласила тетю на бал. А вот и она. Они…

Я выпустил руку Ольги и повернулся к лестнице. По ступеням неторопливо спускались две женщины – пожилая и молодая. Первая шла, горделиво вскинув голову, поджав тонкие губы и всем своим видом выражая презрение. Вторая – смотрела с интересом, ее губы складывались в легкую улыбку.

Когда я думал, что синий идет Ольге, – я кривил душой. Потому что в этом зале вдруг появилась та, для кого синий был не просто цветом. Это были ее крылья. Ее глаза. Ее душа.

И мое искушение. Моя потеря. Моя любовь…

Сердце забилось сильно-сильно, словно надеясь оказаться у лестницы раньше меня.

Я забыл об Ольге, наверняка, обидев ее. Но было плевать – на всё и всех. Я видел лишь ту, что замерла у подножия лестницы. Смуглая, исцелованная солнцем кожа, темные волосы, уложенные короной вокруг головы, шелковое платье. В скромном декольте небольшой камушек-подвеска. Я безотчётно тронул костяной амулет, который по-прежнему носил под рубашкой.

Еще шаг. И я застыл перед ними.

Печорская изменилась в лице, но тут же сжала губы еще сильнее, схватилась за перила.

Я не увидел. Я смотрел лишь на нее.

– Катя.

Выдохнул, качнулся, не решаясь сделать то, что хочу. Обнять, схватить, прижать к себе! Нашлась? Неужели нашлась?

Катерина вскинула бесконечно синее глаза, в которых не было ни капли узнавания.

– Мы с вами знакомы? – с легкой улыбкой спросила она.

Я смотрел на нее, ощущая, как найденное сокровище превращается в воду и течет сквозь пальцы, исчезает…

«Плату возьму…» – прошелестел в голове змеиный шепот.

… Я покинул госпиталь, не слушая причитания Руднева. Врач, даже прощаясь, бубнил о непозволительном своеволии и моем загадочном случае, необъяснимом наукой.

Одежды у меня не было, моя превратилась в сгоревшие лоскуты. Но здесь, к счастью, помог Еропкин. Напоследок он снабдил меня неплохим костюмом из своего саквояжа. «Маловат мне стал, но почти новый!» – смущаясь, уверил он.

Маловат костюм явно стал лет так десять назад – судя по фасону и размерам самого учителя изящных искусств. Но мне как раз подошел и вызвал новый приступ благодарности.

«Ну что вы… полно…» – бормотал Еропкин. Когда мы прощались, он выглядел совершенно несчастным, видимо, «Золотой луг» и его обитатели были по-настоящему дороги Оресту Валерьяновичу.

К бывшему бастиону я приехал уже в сумерках. Добираться пришлось на перекладных – то почтовым дилижансом, то телегой.

Спрыгнул с последнего за развилкой дороги и пошел пешком, всматриваясь в подступающие стены пансионата

Стены были. Пансионата – нет. Черная башня торчала гнилым зубом, закопченная, но целая, однако ее дверь надежно запирал огромный замок. Основное здание выгорело почти целиком. Что не сожрало пламя – то обвалилось, превратившись в руины. Остался лишь обгоревший остов стен да черное пепелище. Я бродил по нему, пачкаясь в саже, и даже не заметил, как наступила ночь. Без света окон и фонарей, она накрыла пансионат, словно толстое одеяло, спрятав во тьме обгоревшие скелеты здания. Ни одной живой души на пепелище не было. Я сел на какой-то выступ – то ли пень, то ли остаток стула и сидел так, не зная куда идти дальше.

– Ваше благородие? Вы, что ли? – во тьме вспыхнуло пятно желтого света и прозвучал знакомый голос.

На миг показалось – Кузьма – и сердце забилось от радости. Но выступившая фигура была хоть и похожа, но принадлежала не деду, а Макару Андреевичу.

Околица! Как же я забыл о ней? Я потер грубый шрам на затылке – видать, все-таки хорошо меня приложило…

– А я смотрю, кто-то шастает, вы – не вы… А то вы! Что ж вы тут?

Макар Андреевич, держа в поднятой руке лампу, приблизился. Рядом крутилась рыжая собака, в которой я опознал одну из псин Кузьмы.

– Что же вы тут, Дмитрий Александрович? Я слышал, вас после пожара увезли в больничку, уж не чаял увидеться! А вы вот тут… что же сидите во тьме, идемте, напою вас чаем, ночи уже совсем холодные, зимой тянет…

Так, приговаривая и косясь на мою обритую голову, Макар и довел меня до Околицы. Два дома тускло светились окнами, остальные тонули во мраке.

– Люди уезжать думают, – вздохнул мой провожатый. – Кто к детям в город, кто в ближайший поселок. И то верно, куда мы без пансионата? Три дома среди тайги… а впереди зима. Без поддержки княгинюшки тяжело будет. Она, конечно, всем помогла, никого не забыла, но все ж…

– Где она? Вы знаете, где сейчас Елизавета Андреевна? – Я так сжал плечо мужика, что тот крякнул.

– Так уехала ведь, Дмитрий Александрович. С Ядвигой Карловной да Добравой. Пансионату-то все, конец настал! Сгорело все! Полыхало так, что солнышко посрамило. Княгинюшка наутро пришла на пепелище, всё смотрела стояла, смотрела. И лицо такое строгое, застывшее. Думал – рыдать будет, всё же так она этот пансионат любила! Но нет. Ни слезинки не уронила. Все вокруг воем воют, а она молчит. Княгиня! – Макар Андреевич уважительно поднял палец. – А потом отправила учениц по домам – благо, не пострадали барышни, собрала вещи – какие уцелели, раздала нам, околчанам, монеты – не скупясь. Да и уехали они. А куда – не сказала. Лишь велела присматривать за тем… что осталось. Вот я присматриваю.

– А девушка? Катерина Лепницкая?

– Да вроде с княгинюшкой и уехала. Катенька ведь сироткой была. Куда ей деваться? Тогда такая кутерьма случилась, все куда-то неслись, то рыдать начинали, то голосить… Дарья совсем слегла – всё причитала, для кого же она теперь пироги печь будет. Вот же глупая баба! Сгорело всё, почитай – вся жизнь полыхнула. А она со своими пирогами… Хотя понятно, что для кого-то и пироги – вся жизнь… – Макар пригладил бороду.

Разговаривая, мы успели зайти в дом и теперь хозяин споро накрывал на стол нехитрое угощение. Я есть не хотел, но не спорил.

– Ах, запамятовал совсем! – Мужик хлопнул себя по лбу. – Для вас же послание оставили! Письмо, и вот это еще!

Вот это – оказалось моими револьверами, заботливо обернутыми тряпицей. Но больше всего меня сейчас интересовало не оружие.

Письмо! Ну наконец-то! Я знал, что Катя не могла просто так уехать! Знал, что была веская причина, которую она наверняка объяснила в послании! И указала, где ее искать.

Облегчение и радость были столь огромными, что голова закружилась.

Я взял увесистый желтый конверт с сургучной печатью. Открыл.

«Дмитрий Александрович. В конверте причитающееся вам жалование за месяц плюс надбавка сверху. Благодарю вас за всё. И прошу не искать ни меня, ни Катю. Вы всё равно не сумеете нас найти. Так будет лучше для всех.

Печорская Е. А.»

И больше ничего.

Конверт вывалился из рук, на пол посыпались ассигнации. Похоже, княгиня довольно щедра. По крайней мере на билет до Петербурга и новый костюм мне хватит.

Потом я молчал, а Макар пытался напоить меня чаем, бормоча, что всё наладится. Косился сочувственно, раз за разом приглаживал бороду, но не расспрашивал. На свет заглянула Дарья, но и она знала не больше уже сказанного, лишь дополнила, что перед отъездом княгини Кузьма тоже попрощался и ушел в чащу. И с тех пор не возвращался.

Переночевав в Околицах, я бросился к мужику, который отвез на телеге княгиню и Катю в Йеск. Но он знал немного: высадил пассажирок у крошечной местной станции вокзала, да и поехал обратно. Спустя недели никто не назвал направление, в котором купили билеты женщины. Никто их не запомнил и не смог дать мне хоть какую-то подсказку. Или не захотел. Все-таки мужик в старомодном костюме, с бритым затылком и полубезумным взглядом едва ли внушал хоть каплю доверия.

Я вернулся в Околицы, снова бродил вокруг сгоревшего пансионата, пытаясь найти хоть одну зацепку и погружаясь в отчаяние. Никто не знал, куда уехала Катерина. Никто ничего не знал. Сильно похолодало, я мерз в чужом костюме, но едва ли замечал это. Деньги, оставленные Печорской, таяли, я понимал, что надо уезжать. Возвращаться в Петербург. Там ждал Костя и Тимофей, которые тоже надеялись на мою помощь…

Когда я покидал тайгу, пепелище «Золотого луга» засыпал ледяной дождь, медленно переходящий в первый снег…

… И вот спустя полгода Катерина нашлась. И не узнала меня. Она смотрела и видела лишь незнакомца. Проклятый змей взял свою плату: вернул мне жизнь, но забрал то, что было ее ценнее.

Вероятно, мой взгляд смутил девушку, Катерина слегка попятилась. А Печорская выступила вперед, словно пыталась закрыть своим вдовьим платьем воспитанницу. Княгиня проигнорировала тему бала и явилась в черном.

– Катерина, познакомься, – резко сказала она, не сводя с меня острого, предупреждающего взгляда. – Граф Волковский, Дмитрий Александрович. Мой давний… хм… друг.

Я поднял брови, глянул удивленно. Но промолчал. Печорская продолжила, глядя на меня со значением и как показалось – скрытой мольбой.

– Катерина Юрьевна. Моя… дочь.

Я молчал слишком долго, пауза затянулась, и Катя отодвинулась еще дальше. Верно, я напугал ее. Представил, как выгляжу со стороны: мрачный хромой мужик, пожирающий ее взглядом.

Я заставил себя отвернуться и посмотрел на Печорскую.

– Какая неожиданная встреча, Елизавета Андреевна. Не поверите, но я вспоминал вас буквально вчера. Или даже сегодня! – многозначительно произнес я.

– Рада видеть вас в добром здравии, Дмитрий Александрович.

– Да уж. Чего нельзя было сказать при нашей последней встрече, не так ли? Знаете, я сильно… удивился, когда пришел в себя.

Возле Катерины остановился прислужник, и девушка отвлеклась, рассматривая бокалы. Печорская, пользуясь заминкой, сжала острыми пальцами мой локоть.

– Дмитрий, не надо, – тихо произнесла она. – Я понимаю ваши чувства… Но я все вам объясню. Позже.

– Еще через полгода? – не сдержался я. – Боюсь, стоит мне отвести взгляд, и вы снова исчезнете. И ладно бы одна…

– О, это вкусно, – удивленно произнесла Катерина, осторожно пригубив сладкое игристое вино. И снова посмотрела сначала на меня, потом на княгиню.

Я выдохнул, успокаиваясь. Внутри сражались горечь и радость. Девушка не помнит меня, но она здесь, рядом!

– Катерина… я рад знакомству. – Голос прозвучал слегка хрипло от эмоций. – Вы… Я… не знал, что у моей доброй знакомой есть столь очаровательная дочь.

– Приемная, – со спокойной улыбкой сказала девушка. – Это не секрет, ведь меня удочерили совсем недавно. Я сирота и долгое время была лишь воспитанницей в женском пансионате Елизаветы Андреевны. Увы, он сгорел – молния попала. А я осталась совсем одна. Ее сиятельство оказала мне великую честь.

– Катюша, это ты оказала мне честь, согласившись жить со вздорной старухой! Даже с двумя вздорными старухами, учитывая нашу дорогую Ядвигу. – хмыкнула Печорская. – И я просила оставить все эти сиятельства! На мать я, конечно, не претендую, но буду рада обращению «тетя Лиза».

– Как жаль этот пансионат, – сказал я, глядя на Катю. – Надеюсь, в пожаре никто не пострадал?

– К сожалению, были жертвы, – тихо ответила она. – Погибли учителя и несколько работников. Ужасная трагедия.

– А вы… не пострадали?

– Я… – Бокал в ее руке слегка дрогнул. – Нет. Со мной все в порядке.

– Не будем вспоминать прошлое, – вмешалась Печорская, и я хмыкнул. Но кивнул.

– И правда. Поговорим о настоящем. Значит, вы решили посетить Петербург? Или остаться здесь навсегда?

– Нет, что вы, Дмитрий Александрович. – Катя улыбнулась. – Мы не столичные жители и привыкли к таежным просторам. Петербург невероятно красив, но мы лишь гости здесь.

– И как долго вы намереваетесь гостить?

– Пока не знаем, – быстро ответила Печорская. – В столицу привели дела, требующие моего присутствия.

Краем глаза я видел господ, которые с интересом поглядывали на новоприбывших, а особенно на Катерину. Моя мрачная фигура останавливала многих, но увы, не всех. Я не успел ответить, потому что слева возник седовласый Лев Булыгин с сыном.

– Елизавета Андреевна Печорская, душа моя! Неужели это вы! – с искренней радостью воскликнул старший. – Сколько лет, сколько зим, как говорится… Вы все такая же красавица! Не ожидал, не ожидал! Безмерно рад! Я слышал, вы прибыли с дочерью? Тогда буду счастлив представить своего старшего сына, Ивана!

Булыгин подтолкнул отпрыска, и тот послушно приложился к перчаткам дам – сначала Елизаветы, потом Катерины. Я испытал желание отвесить наглецу хорошего пинка.

А потом и дать по морде, потому что Иван, не сводя восхищенного взгляда с Катерины, тут же пригласил ее на танец.

– Она не танцует, – вырвалось у меня.

– Отчего же? – вскинулась Катя.

– Вероятно, вам будут не по душе все эти столичные танцы, они довольно сложные…

Катерина слегка побледнела, ее взгляд стал холодным.

– Думаете, я столь провинциальна, что опозорю род Печорских? Не переживайте, Дмитрий Александрович. Мне дали хорошее образование.

Она вложила ладонь в руку Булыгина, и тот торжествующе улыбнулся.

– Да я не то хотел сказать… – пробормотал я, провожая злым взглядом удаляющуюся пару. Черт!

– Не сердитесь, граф! – добродушно ухмыльнулся старший Булыгин. – Вам повезет в другой раз! Да вы, кажется, и не намерены жениться. А моему сыну нужна невеста, буду рад, если молодые друг другу понравятся. Как считаете, Елизавета Андреевна?

Печорская промолчала, а я ощутил ужас. Невеста? Катерина моя! Моя!

Вот только знаю об этом лишь я.

А остальные видят не только красивую девушку, но и достойную партию. Породниться с семьей Печорских согласны многие!

Словно в ответ на мои мысли, не успел танец закончится, как начался новый, и к Катерине тут же подскочило еще несколько щеголей. Я не успел даже моргнуть, как она ушла танцевать с новым кавалером! Ревность обожгла горло. Пока я стою тут, сжимая чертову трость, моя Катерина выплясывает не пойми с кем! И выглядит довольной!

Ну всё!

Выдернув Елизавету из толпы набежавших знакомцев, я довольно бесцеремонно оттащил княгиню в угол, не обращая внимания на ее возмущение.

– Немедленно объясните! – потребовал я.

Печорская слегка поморщилась, но потом вздохнула.

– Да что объяснять! Вы ведь видите, Дмитрий. Она вас забыла. Она не помнит ничего за тот период, что случился после вашего приезда. Да и приезда вашего тоже не помнит. Полный провал. Когда вы вошли в горящее здание, с ней что-то случилось. Словно кто-то одним махом вычерпнул всё, что было связано с вами.

– И когда вы это поняли, решили Катерину увезти! От меня!

– Я думала, так будет лучше! – вскричала Елизавета. – Я правда так думала! Вы – граф, а после всего, что было… вас ждет завидная судьба! Молчите, я знаю, что говорю. И понимаю, что вы получили вместе с ее любовью. – Печорская понизила голос до шепота, оглянулась, но люди пили шампанское, веселились и не обращали на нас внимания. – Благословение духов – великий дар. И я вижу, что он работает. – Она кивнула на мой дорогой фрак, на драгоценный камень в перстне. – У вас впереди прекрасная жизнь. А Катя… она не сможет жить в столице. Такие, как она… как я… мы действительно слишком сильно любим лесные просторы.

– Вы увезли ее, даже не поговорив со мной! Надеялись, что я не выживу?

– О, я была уверена, что выживете. – Печорская поджала губы. Вздохнула. – Дмитрий, я сожалею. Я… виновата перед вами. Вы ведь спасли нас. Но когда я поняла, что Катя вас забыла… что она все забыла, я подумала: может, к лучшему? Пусть у девочки начнется новая жизнь, новые воспоминания…

Я молча смотрел на женщину, и Печорская вдруг смешалась, смутилась и отвела взгляд.

– Может, я ошиблась. Может, я слишком привыкла опекать и защищать Катерину. Вы ведь были не первый, кто приехал по ее душу, вы знаете… Может, я и правда лишь вздорная старуха, которая не поверила очевидному.

– Тому, что я люблю ее, – сказал я, и княгиня кивнула.

– А она вас. Катя все забыла, но… – Печорская помолчала, словно слова давались ей с трудом. – Но… она несчастна. Она плачет во сне, каждую ночь. А когда просыпается, снова ничего не помнит. И я решила… решила дать вам шанс увидеться. Мы пробудем в Петербурге несколько недель. И давайте заключим с вами сделку: если за это время вы сумеете понравиться Катерине, если она снова полюбит вас – я не буду мешать. Если же нет… увы. Мы уедем, и каждый начнет новую жизнь.

– Заключим сделку? Ну уж нет. – Я усмехнулся так, что Печорская испуганно отшатнулась. – Больше никаких сомнительных сделок, ваше сиятельство. Я буду добиваться любви Катерины столько, сколько понадобится. И если попытаетесь снова ее спрятать… Не советую. – Я чуть наклонился, заглядывая женщине в глаза, и увидел легкий страх, но еще и одобрение. – Я дал клятву духам быть ей хорошим мужем, и я сдержу свое обещание.

Лицо княгини вытянулось, похоже, сказанное ее впечатлило.

– И еще я хочу знать, кто вы.

– Вы сами видели, – глухо произнесла княгиня.

– Но…

– Наш мир когда-то был иным, Дмитрий. Существовали дороги. Семь больших и несколько малых. Тридцать три дороги, ведущие в иную… явь. Называли ее по-разному: Темный мир, Навь, Переход… да все это лишь людские названия. Истинное имя своего мира его обитатели скрывали от людей. Имя давало власть и способ дороги закрыть. Однажды так и случилось. Истинное название узнал один шаман и пути запечатали. Иногда вместе со стражами… Раньше в наш мир приходили создания иной природы, необъяснимой. Нечеловеческой. Могущественные и древние. Иные. Те, кто остался в легендах и сказках, кто сам стал лишь… сказкой. Зачастую – страшной. Те, кого осталось немного. Но все же… они есть даже сейчас. Потомки древних и иных. Или они сами. Я не смогу рассказать вам больше, потому что связана клятвой. Да и знаю я далеко не все.

– Родовой клятвой?

– Магической. – Она не удержалась от снисходительной улыбки. – После того, чему вы стали свидетелем, думаю, вы понимаете, что я не шучу. – Мой язык заговорили шаманы – те, в ком тоже течет кровь и сила иных созданий. Заговорили, чтобы я никому не поведала тайну Катерины. Таково условие договора. Но многое вы узнали и сами.

– Кто родители Кати?

– Юная шаманка и один знатный человек. Всего одна ночь, проведенная вместе, древний ритуал, рождение ребенка у Кургана под бой бубнов. Это тоже условия договора… – После паузы сказала Печорская. – Но обоих уже нет в живых. Катя действительно сирота, Дмитрий. Я дала ей отчество своего погибшего мужа лишь из ностальгии.

– Кому предназначалась Катерина? Ведь никакого Арсентия в Тобольске нет. Думаю, он вообще не существует, это лишь легенда для Кати, – быстро сказал я и увидел, как Печорская побледнела. Она мотнула головой.

– Вы и об этом догадались… Но я не могу сказать. Все, что я могу, – это лишь повторить уже известное. Но вы должны знать… Потомки древних живут не только в тайге, Дмитрий. – У колонн остановились хохочущие раскрасневшиеся господа, и мы с княгиней глянули на них с одинаковым недовольством. Однако стоило вспомнить, где мы находимся: шумный бал не лучшее место для такого разговора. – Я должна вас предупредить. В Петербург мы приехали по делам, но есть еще кое-что… Катерина теперь официально наследница рода Печорских, богатая невеста и будущая княгиня. Уже завтра в наш дом потянутся женихи, желающие взять ее в жены. У меня есть ряд условий к будущему мужу, но уверена, согласных будет достаточно. Вы тоже можете нанести девушке визит. Пообщаться. Но… – Княгиня выпрямилась до хруста в спине и сверкнула глазами, на миг пожелтевшими. – Но я больше не буду неволить Катю. Выбор она сделает сама. Такой, какой пожелает. И если это будете не вы… Вам придется отпустить ее.

Печорская еще миг сверлила меня взглядом, потом кивнула и отошла.

Я обернулся. Катерина танцевала с очередным кавалером и даже не смотрела в мою сторону. Если она и вспоминает меня во снах, то здесь, в реальности, я для нее лишь мрачный хромой чужак.

Печорская оказалась права.

На следующий день, прихватив букет ромашек, я нанес визит в их дом на Крестовском острове. Уединенное место славилось у жителей как отдаленный уголок почти девственной природы, далекий от каменных домов столицы. Дворяне и купцы, владеющие домами на острове, проживали здесь летом, наслаждаясь зеленью и пением птиц, а в морозы предпочитали центральные районы. Тихие улочки выглядели пустынными, двухэтажные дома и яблоневые сады спали, занесенные снегом. А вот Печорская предпочла остановиться именно в этом месте. Я понимал, почему.

Оставив шубу и перчатки, я прошел в гостиную и с негодованием увидел, что не один решил сегодня навестить уединенный остров. В центре комнаты на софе сидела Катерина, а вокруг сразу пятеро кавалеров! Я узнал братьев Туровых – они явились втроём, рассудив, что хоть кому-нибудь да повезет снискать девичью благосклонность, молодого наследника графа Белякова и Ивана Булыгина. Все как на подбор – молодые красавцы, любезные, учтивые и умеющие заговаривать девушкам зубы. Особенно таким неискушенным, как Катя. Стол ломился от огромных букетов, я опознал розы и орхидеи, остальные веники остались неузнанными – я не силен во флористике, но выглядели букеты куда роскошнее моих скромных ромашек. Присутствующие тоже это заметили и насмешливо оскалились.

Настроение мигом испортилось. И с чего я взял, что Катя любит ромашки? Лишь потому, что она не видела ничего лучше?

Кстати, то же можно сказать и обо мне. Это в тайге у девушки не было выбора, и я казался ей интересным. А сейчас выбора у наследницы Печорской хоть отбавляй. Красавцы всех возрастов и мастей!

– Граф Волковский, какая неожиданная встреча, – хмыкнул старший Туров – Григорий. – Вот уж не думал встретить вас… здесь.

Братья – с одинаковыми смоляными кудрями, блестящими темными глазами и обаятельными улыбками, переглянулись. Я попытался выудить из памяти сведения о наглецах. Информацию о всех представителях высшего света мне исправно поставлял Костя, вдохновенно рассказывая о них за ужинами. Я на это обычно кивал, радуясь, что брату этого достаточно. А вот сейчас эти вечерние рассказы пригодились. В семье Туровых трое братьев и несколько сестёр. Род древний, но вот финансовые дела в семье обстоят не так хорошо, как им хотелось бы. Впрочем, о банкротстве речь тоже не идет. Понижая голос до интригующего шепота, Костя говорил, что Григорий Туров водит дружбу не с кем-нибудь, а с самим цесаревичем. Сплетники даже утверждали, что как только наследник Михаил взойдет на трон, его приятель Туров тут же получит министерский пост.

Сейчас Григорий сидел ближе всех к Катерине и скалился во весь рот, вызывая у меня желание дать наглецу по шее.

Впрочем, такое же желание вызывали и остальные «женихи».

Братья Григория – Павел и Петр, Булыгин и Беляков – тонкий и смущенный парень, нервно краснеющий от чужих взглядов.

– Отчего же, – буркнул я, отдавая свой букет Кате. Она улыбнулась на мое приветствие, но тут же отвела взгляд. Внутри неприятно кольнуло. Похоже, девушка вовсе не обрадовалась моему визиту.

– Так говорят, вы со дня на день сделаете предложение княгине Ольге! – хитро прищурился Григорий. – Она уже и платье купила… все это знают.

Катерина нахмурилась и сунула мои ромашки в руки подошедшей Ядвиги Карловны. Бывшая смотрительница башни коротко и как мне показалось – сочувственно улыбнулась и ушла искать новую вазу. А Катя отвернулась и снова села на софу.

– Дмитрий Александрович – давний друг Елизаветы Андреевны, – сухо пояснила она. – И вероятно, пришел к ней. Увы, тетя Лиза уехала с визитом и вернется лишь к вечеру. Думаю, вам лучше навестить ее завтра…

– Думаю, я останусь. – Я сел в кресло, невольно поморщившись от внезапной боли в ноге. Тяжело оперся на трость.

Катя вдруг дернула колокольчик и велела заглянувшей служанке:

– Немедленно принесите горячий чай! С малиной…

– Но на столе есть чай, ваша светлость.

Все с недоумением уставились на пузатый чайник и чашки. Катерина побледнела и потерла лоб.

– Да, конечно, – растерянно протянула она. – Не знаю, что на меня нашло… У Дмитрия Александровича болит нога, и я подумала… Не знаю, что я подумала… Это так нелепо… – Беляков смутился еще больше, братья Туровы многозначительно переглянулись, и мне захотелось схватить один из веников – пошипастее – и отхлестать их насмешливые морды!

– Вы очень внимательны, Катерина Юрьевна. И правы. Горячий чай должен помочь. Хотя пока еще никто не приносил мне в такие минуты чай, – мягко произнес я, и она вскинула взгляд, замерла.

– Может, вам стоит завести служанку, ваша светлость? Чтобы чай таскать! – Григорий явно напрашивался на неприятности. Средний Туров – Павел, предупреждающе шикнул на брата. А Иван Булыгин хмыкнул и улыбнулся, почему-то мне.

– Осторожнее, Гриша, граф Волковский известен своей любовью не только к чаю, но и к револьверам. Говорят, стреляет граф без промаха.

– Даже если пуля одна-единственная… – прошептала Катерина, и лицо ее сделалось таким бледным, что я всерьез испугался. Но в то же время и обрадовался. Неужели она вспоминает? Меня? Нас!

Но девушка встряхнулась, потерла виски и улыбнулась.

– Прошу простить. Сегодня я сама не своя, господа. Не привыкла к балам, вчерашние впечатления оказались слишком… яркими. Я плохо спала.

– А я не лю…люблю балы, – заикаясь и краснея, выдавил Беляков. – Они такие шумные! Предпочитаю проводить ве…вечера в тишине и покое нашего поместья в Петергофе. Конечно, зимой там слишком пустынно, но летом прекрасно! В мае под окнами ра…сцветает сирень…

– Ты, Аркаша, так и проведешь всю жизнь рядом с юбкой нянюшки, вкушая пирожки да любуясь цветочками, – насмешливо произнес Григорий. – Нет в тебе порыва, нет огня. Скука одна.

Беляков покраснел, как малиновое варенье, и ссутулился, словно пытаясь уменьшиться. На миг даже стало его жаль. Пока Катерина не пересела на диван рядом с Аркадием и не коснулась его ладони.

– Мне нравится сирень, – улыбнулась она. – В тайге ее называют персидской княжной. А еще верят, что там, где она растет, не водятся злые силы и нечисть.

Аркаша благодарно кивнул, а Иван Булыгин рассмеялся.

– Катерина Юрьевна, неужто вы верите в эти сказки? О разной нечисти?

Девушка промолчала, Аркаша боязливо глянул на Туровых и тихо сказал:

– А я вот ве…верю. Однажды я даже кое-что ви…видел у нас в поместье… Ма…матушка сказала, это был домовой…

– Правда? – Григорий сверкнул темными глазами и заинтересованно наклонился вперед. Аркадий истово закивал. Старший Туров перегнулся через подлокотник, придвигаясь еще ближе. – Домовой вылез из-под кровати и сделал… клац за бочок! – Григорий щелкнул зубами, и его братья покатились со смеху. Беляков сник.

Я вздохнул.

Старший Туров и Булыгин почти мои ровесники, да и остальные не дети, но почему-то я ощущаю себя в этой комнате как старик, заглянувший в комнату к подросткам. Даже брат кажется мне ребенком, а ведь разница в наших годах не так уж и велика. Может, права Печорская? Зачем Кате такой мрачный тип? Даже Аркадий вон заулыбался, Иван хохочет – заливается, не говоря уж о братьях. А мне не смешно. Сижу мрачный и злой, порчу атмосферу всеобщего веселья и ощущаю себя лишним. Не иначе – злой волк среди добродушных поросят. Может, Кате и правда будет лучше с кем-то другим? И с чего я взял, что ей хорошо со мной…

Женихи смеялись, даже Аркаша отошел и теперь веселился со всеми. Один я сидел мрачной тучей. Но, подняв голову, я наткнулся на взгляд Катерины. Она не смеялась с остальными, она смотрела на меня. Между темных бровей залегла озадаченная складочка, словно девушку мучила какая-то мысль. На миг всё исчезло – и шумные женихи, и залитая зимним солнцем гостиная, и Ядвига, читающая в углу. Остались лишь мы с Катей. И снова захотелось схватить ее в охапку, увести прочь ото всех… Остаться лишь вдвоём, как было там, под старым кедром.

Она вздрогнула и отвела взгляд.

– …говорят, этим летом, нас ждет не одна свадьба, – часть слов Павла Турова я пропустил, задумавшись, и услышал уже окончание. – Цесаревич женится! Наконец-то! Это будет великий день! Наша семья уже получила приглашения.

Аркаша снова сник, видимо, Беляковых на венчание наследника империи позвать не удосужились. Зато Булыгин кивнул.

– Давно пора! Затянулась помолвка с южной принцессой! Я слышал, их обручили еще в детстве.

– Как и всех детей императора.

– Свадьбу обещали еще в ноябре, а случится теперь лишь летом. Интересно, отчего?

– Так захворала невеста, – пожал плечами Григорий. Его темные глаза блестели, словно смазанные куском сала каштаны.

– А может, наследник наш передумал жениться-то? Слыхал я, принцесса не так хороша, как нарисовал ее придворный живописец! Вот Михаил и тянет с венчанием как может! – хохотнул Иван, и Григорий склонил голову, став похожим на злую птицу. Булыгин увидел его взгляд и осекся. Верно, вспомнил о дружбе Турова с цесаревичем. – Но это конечно, лишь глупые домыслы дураков! – быстро добавил он. – А свадьба наследника – событие долгожданное и счастливое, это правда.

В моей голове промелькнуло воспоминание: вот я еду в Тобольск, схожу с поезда на маленькой станции, покупаю от скуки газету. Всю первую полосу занимает портрет цесаревича и сообщение о его скорой свадьбе. Иван прав, венчание обещали еще осенью. Тогда я не обратил внимания на событие, все мои мысли занимала лишь бесчестная сделка, в которую я угодил как в капкан. Я устал от долгой дороги в тайгу и мучился сомнениями, не зная, что ждет впереди. Я ехал, чтобы найти в тайге девушку… Та газета сгорела вместе со всеми моими скудными вещами, оставленными в пансионате. А вот сейчас перед глазами ясно встал портрет цесаревича и его будущей супруги – худенькой и черноглазой.

Что-то кольнуло мой разум – то ли еще одно воспоминание, то ли странная мысль, но додумать я не успел. Григорий – будь он неладен, вдруг вскочил и воскликнул:

– А поедем на каток! Здесь ведь совсем рядом, на западной стороне острова! Там и коньки можно взять!

– Но я не умею кататься, – качнула головой Катерина, а Беляков снова поник:

– А я боюсь…

– Да ты всего боишься, Аркаша! Бросьте, Катерина Юрьевна, это совсем не сложно! Я не позволю вам упасть! Ну когда еще доведется попробовать?

– Что такое… – начала было высунувшаяся из-за букетов Ядвига, но молодой Туров вдруг подхватил ее и закружил, взметнув серые юбки.

– А вас, дорогая Ядвига Карловна, мы возьмем с собой! Можем взять весь дом, если захотите! – Он снова рассмеялся. Бесшабашное веселье темноглазого парня оказалось таким заразительным, что строгая смотрительница сначала хмыкнула, потом покраснела, а после и вовсе заулыбалась. Я смотрел на это диво во все глаза. Мне Ядвига никогда не улыбалась, лишь недовольно зыркала поверх очков и губы поджимала. Сдается, доведись Григорию оказаться в тайге на моем месте, он очаровал бы всех в один миг.

– Ох, да отпустите же, негодник! Какой каток, какие коньки в моем-то возрасте!

– Вы свежи как майская роза, Ядвига Карловна! И наверняка дадите фору всем нам! Решено! Едем! Карету! Катерина, я мигом научу вас порхать по льду, вы будете в восторге, вот увидите!

Шумно переговариваясь и смеясь, все вскочили, засобирались, потянулись к выходу, разбирая теплую одежду.

Григорий обернулся.

– Прощайте, Дмитрий Александрович.

Прощайте? И сказано так… с намеком.

– Я еду с вами.

– На лед? – Братья дружно хмыкнули. – Не думаю, что вам там понравится. С вашей тростью, знаете ли…

Рассмеяться они не осмелились, но лица всех троих сделались довольными как у сытых котов.

Я молча забрал у камердинера свою шубу, натянул перчатки и шапку. Внутри свербела неприятная мысль, что на льду мне и правда делать нечего, зря я согласился… и по твердой земле хожу с тростью, а что буду делать на скользкой?

Но… все равно поеду. И будь я проклят, если позволю наглецу Турову забрать у меня Катерину! А ведь он именно этого и добивается.

Смеясь, все расселись по экипажам. Ехать оказалось недалеко, за домами открывался заснеженный простор и вид на Малую Неву. Чертов Григорий оказался прав, недалеко от пристаней организовали каток, рядом светилось огнями здание, где можно было выпить горячего чая и взять обувь для катания. Вдоль берега неторопливо скользило несколько пар и наворачивали круги тренирующиеся конькобежцы.

Деятельные Туровы снабдили всех лезвиями, показали, как надо двигаться. Аркаша отказался, со скорбным видом заявив, что лучше переждет в кафе. Это вызывало новый приступ смеха и подначек. Ядвига Карловна, кутаясь в теплую шаль, качала головой, с сомнением поглядывая на каток. Строго наказав Кате не удаляться от флажков, она тоже зашла в тепло здания. Я мрачно осмотрел ужасные ботинки с лезвиями на подошвах. Зря я это затеял, зря… Поймал быстрый взгляд Катерины. И решительно натянул коньки. Покачнулся. Даже на земле стоять оказалось почти невозможно. Что же будет на льду?

Иван Булыгин и веселые Туровы уже спустились и легко неслись по скользкой поверхности. Катя тоже ступила на лед, ее подхватили, закружили. Несколько минут девушка осваивалась, потом рассмеялась и поехала, раскинув руки. Я остановился, любуясь. В белой шубке и шапочке, с румяными от мороза щеками, Катерина была особенно красива. Она улыбалась, синие глаза зажглись восторгом. Поехала она почти сразу, легко и красиво, словно и не касаясь льда тонкими лезвиями. И я хотел бы быть тем, кто показал ей эту забаву, но увы. Рядом крутились Туровы, а я стоял у ограды, не решаясь сделать шаг.

Катя остановилась, обернулась. И я разжал ладонь, стиснувшую деревянные перила.

– Дмитрий Александрович? – в ее голосе прозвучало беспокойство, и я поморщился. Отлично. Сочувствие и жалость – худшее, что может вызвать мужчина у юной девушки.

– Всё в порядке, – уверил я. – Сейчас догоню вас.

Она глянула с сомнением, но ее снова закружили веселые братья. Их черные распахнутые шубы летели по ветру, словно Туровы и не ощущали кусающего мороза. Несколько минут, и вся компания скрылась за поворотом катка.

– Ты просто идиот, Волковский, – пробормотал я, делая осторожный шаг. ноги разъехались, мышцы дрожали. Старая рана, конечно, стала ныть еще сильнее. Я сжал зубы и поехал, ощущая себя отвратительно. Мимо пролетел конькобежец, обдал потоком холодного воздуха, едва не разрушив мое шаткое равновесие. Всмотрелся в начавшуюся снежную круговерть: Туровы и Катерина виднелись уже на границе ярких флажков и фонариков. Я вдруг ощутил беспокойство. Какого черта они уехали так далеко? Братья держатся на льду так, словно родились в коньках, но Катя сегодня встала на них впервые… вдруг не устоит? Вдруг упадет и ударится?

Тревога заставила забыть о боли в ноге и ускориться. Погода портилась, ясное с утра небо затянуло серыми тучами, и повалил снег. Доехав до границы флажков, я завертел головой. Белая шубка в окружении черных виднелась недалеко, и я с облегчением выдохнул и махнул рукой обернувшейся Катерине.

Компанию заволокло пеленой снега. И сама девушка, кажется, тоже почувствовала неладное, потому, что-то сказав, поехала в обратную сторону. Ко мне. С ней развернулся Булыгин, выглядел Иван рассерженным. Павел и Петр Туровы засмеялись, завертелись вокруг тонкой девичьей фигуры. Меня снова охватило беспокойство. Что-то внутри звенело как натянутая струна, что-то, связанное с темноволосыми братьями. И это была не ревность, как я подумал вначале. Что-то иное.

Иное…

Я не успел додумать. Катя была уже совсем близко, когда Павел, подхватив ее на руки, сделал пируэт. Девушка сердито приказала немедленно отпустить ее, вырвала руку из цепких пальцев.

Злость подстегнула, и я сделал длинный скользкий шаг.

– А ну отойди от нее! – выкрикнул я.

Рядом мелькнуло лицо Григория. Он стремительно покружил вокруг меня, в темных глазах вспыхнул красный огонек, словно загорелась черная спичка, кончики пальцев без перчаток лизнуло пламя. И на меня дыхнуло раскаленным сухим жаром, да так сильно, что я отшатнулся. Лед под ногами вмиг сделался вязким, а потом хрупким. И лопнул с треском.

Я услышал, как закричала Катя.

И провалился под лед.

Я и не знал, что даже в зимней реке такое сильное течение. Я ушел под воду сразу весь, с головой, не успев даже зацепиться. Я вообще ничего не успел. Шуба намокла, тяжелые ботинки тянули ко дну. Вода обожгла тело, и сразу разлилось странное онемение. Я замерзал. Быстро. Неумолимо быстро.

Кувыркаясь, сбросил каменную тяжеленную шубу. На пределе сил рванул вверх и… ткнулся в лед. Полыньи не было. Нигде. Сверху только толстая непробиваемая корка и снежный наст. Я ударил кулаком – раз, другой. Бесполезно. Я барахтался, плыл, пытался пробиться, но вокруг была лишь ледяная черная вода. Ни капли тепла. Ни глотка воздуха. Меня неумолимо и быстро тянуло куда-то в сторону Невской губы. Неужели – все? Вот так? Сколько времени человек способен продержаться в таком холоде?

Немного…

Даже с моей удивительной везучестью – немного.

А впрочем, видимо, закончилась эта везучесть. С любовью Кати и закончилась…

У лица дернула хвостом рыбина, блеснул в жабрах серебристый крючок. Удилище! Где-то наверху рыбак понадеялся поймать к ужину щучку, просверлил во льду полынью…

Шанс.

Я рванул за крючком, ухватился. Тонкий конский волос дрогнул в руке, ускользая. Рыбина трепыхалась, пытаясь освободиться, совсем как я… Задыхаясь, почти теряя сознание, я уцепился крепче, намотал на руку тонкую, едва уловимую в ледяной воде нить. Ощутил натяжение. Только бы рыбак не испугался, не бросил удилище! Но повезло. Сплетенный конский волос натянулся, потащил прочь. Мелькнул наверху просвет. Я рванул к нему, крошечного окошка едва хватило на единственный вдох. Где-то в пелене снега кружили темные фигуры, кто-то кричал…

– Я его вижу! Бей, бей, он здесь! Скорее! Ну скорее же!

Я снова пробил тонкую затягивающуюся корку льда, вдохнул. Глубина тянула, заманивала. И даже почудилось, что там, внизу, тоже мелькают длинные хвосты водяных дев, но иных, не таких, как в лесном озере. Суровее, белее, злее…

А может, это лишь почудилось.

Я держался, глотая стылый воздух, пока вокруг рубили лед. Чьи-то руки ухватили за ладонь, потянули. Вверху замаячило лицо Ивана Булыгина, и почти сразу – Катино. Еще рывок, и я оказался на льду. Выбрался. Выбрался! Некоторое время лежал, пытаясь отдышаться.

– Скорее… врача!

– Не надо… – прохрипел я.

Катерина пыталась стащить с себя шубу, ее руки так сильно дрожали, что пальцы не могли справиться с застежками. Булыгин заметил мой взгляд и, торопливо сбросив свою шубу и тонкий овечий тулуп под ней, накинул на меня.

Я сел, повертел головой. Ресницы заиндевели на морозе.

– Глотните, глотните, ваше благородие, – рядом крутился, протягивая кожаный бурдюк, перепуганный мужик в шапке-ушанке и ватнике. —А я ж рыбку решил… а она как дернется! Да как потащит! А я… А вы! Да как же так? Как вы провалились? Лед же февральский, крепкий! Как треснул-то?! Это ж хорошо, что я пешню взял! А если б… Повезло вам, ваше благородие! Ох повезло! Тут лед тоньше, для барона Румьеля недавно кусками снимали, для ледовых фигур… Не понять, что за забава то такая – ледовая, да если бы не то… А я ж и рыбачить сегодня не собирался! А тут как потянуло… Да и в место я другое хожу… Ох, как же так…

Мужик все причитал и причитал. Я молча забрал бурдюк, сделал глоток обжигающего хмельного пойла.

– Надо врача… найти врача, – повторяла Катерина.

– Туровы побежали за помощью, – сказал Иван, и в голосе его прозвучала отчетливая злость.

– Все трое? – хмыкнул я, и Булыгин выразительно скривился.

Я отдал пойло, и тяжело поднялся, опираясь на руку Ивана.

– Не надо врача.

Катерина бросилась ко мне, словно желала ощупать меня сверху донизу, убедиться, что я жив. И тут же нахмурилась, остановилась.

– Тут рядом каптерка моя, где лодки смолят. Там тепло, печка есть. Согреетесь хоть…

Оскальзываясь, мы двинулись к берегу. Он был совсем рядом, а мне казалось, что я барахтаюсь уже где-то посреди Балтийского моря.

Дощатый сарай лодочника продувался всеми ветрами, но мне показался раем. Я сел на грубую лавку у стены и попытался снять ужасающие коньки. Веревки примерзли, пальцы совсем не слушались и горели, словно их сунули в печку.

– Чтоб я еще раз их надел… – пробормотал тихо, но Катерина услышала и снова бросилась мне помогать. Упала на колени возле лавки, потянулась к чертовым завязкам. Я попытался сделать все сам, и некоторое время мы возились и сопели.

– Да прекратите вы сопротивляться! – внезапно разозлилась девушка. Вскинула лицо, сверкнула синими глазищами.

– Да я сам…

Она шлёпнула меня по руке и, развязав наконец проклятые шнурки, сдёрнула коньки с моих ног. Вместе с носками. А потом начала стаскивать и все остальное.

– Катя… Катерина… вы что это делаете?

Нет, я, конечно, не против остаться рядом с ней без одежды, но что делать с возящимся у печки мужиком и пыхтящим над допотопным самоваром Булыгиным?

– Что непонятного! Надо снять мокрое! Немедленно!

Иван как раз бросил свое занятие и обернулся к нам. Лицо у него стало очень удивленное.

Я перехватил руки Катерины, которые уже стаскивали с меня рубашку.

– Я сам.

Она тоже увидела Булыгина и мужика, застывшего с открытым ртом, покраснела и отодвинулась. Спрятаться в тесной коморке было негде, так что Кате пришлось выйти за дверь, пока я раздевался и кутался в колючее одеяло, выданное мужиком. Никакой одежды в сарае не нашлось, но я был бы рад и обычной тряпке, лишь бы она была сухой и теплой.

– Как же такое случилось? – все бормотал рыбак, представившийся Федором. – Лед-то крепкий. Февраль звенит! Как вы провалились то, ваше благородие?

– Вот и я думаю, как, – мрачно буркнул Иван. – Перед вами, Дмитрий Александрович, лед словно сам по себе треснул и разошелся. Может, тоже полынья была? От рыбаков… здесь часто ловят.

– Так не на катке же! – Мужик замахал руками, споря. – Уж не дураки, понимать надо!

Катя вернулась и застыла в углу, стянув свою шапку.

– А где же Туровы? – небрежно бросил я, принимая щербатую кружку с кипятком.

– Да черт их знает, – ответил Иван, и Катя недобро прищурилась. – За помощью побежали. Да что-то долго их там носит.

Я ощутил краткий миг удовольствия. Что ж, этих женихов в доме Печорских больше не будет. Хоть какая-то радость. Хотя то, что я увидел, не давало покоя. Своим глазам я доверял и прекрасно помнил обжигающий жар, полыхнувший от Григория. Это кажется невероятным, но я не сомневался в том, кто виновник моего заплыва. Да и после тайги в невероятное я верю куда охотнее, чем раньше. В голове вдруг мелькнули слова Печорской: «Иные живут не только в тайге…»

– Вы поранились. – Катин голос отвлек меня от размышлений. Девушка сидела на лавке совсем близко. Впрочем, сесть далеко в таком тесном пространстве было невозможно. – Надо перевязать. Давайте… я.

Увидев мой непонимающий взгляд, она осторожно тронула мою руку. Коснулась и тут же отдернула.

– Ладони. Порезались.

И правда. Кожу покрывала корка крови и многочисленные порезы об удилище и острый лед. Перчатки уберегли от более глубоких ран, но все же не смогли защитить полностью.

– Потерпите, будет больно, – строго сказала Катерина и плеснула мне на руки все то же пойло рыбака. Я сдержал шипение, и девушка вдруг начала дуть, приговаривая, что еще немного. Потом ловко обернула мои ладони двумя тряпицами и завязала. – Ну вот и все, – сказала она с довольным видом.

– Спасибо, – тихо ответил я.

Наши взгляды встретились, и на лице Кати вдруг вспыхнул румянец. Может, она осознала, что сидит почти на коленях у мужчины, едва прикрытого одеялом, под которым ничего нет.

– Дмитрий Александрович, – выдавила она, тревожно рассматривая мое лицо. – Скажите… мы с вами… уже встречались?

Мое сердце гулко ударило в ребра. Неужели Катя что-то вспомнила?

– Почему вы спрашиваете? – так же тихо произнес я.

– Рядом с вами… я ощущаю нечто… странное. – Она на миг крепко зажмурилась и мотнула головой. Темный завиток волос упал ей на щеку, и я отвел его – не задумавшись. Девушка задохнулась, вздрогнула. – Я не понимаю! – в ее голосе звучало почти отчаяние. – Не понимаю… Возможно, Елизавета Андреевна говорила вам, что со мной не все в порядке… Я… кое-что забыла. Часть своей жизни. Но вы… Вы… я словно… Нет!

Она вскочила, когда я снова протянул к ней руку. Я не знаю, что хотел сделать. Обнять? Хотя бы прикоснуться. Я так ждал этого прикосновения… хотя бы самого невинного!

Но Катя, словно испугавшись, отшатнулась и встала.

– Извините меня, – глухо бросила она. – Не слушайте… Я иногда сама не своя. Конечно, мы никогда не встречались, я бы запомнила.

Я хотел ответить, но тут дверь отлетела, впуская метель и Ядвигу Карловну.

– Катерина! Что произошло!

– Дмитрий Александрович провалился под лед, но мы его вытащили! – с гордостью оповестил Иван. Его лицо удивленно вытянулось: – А как вы нас нашли, Ядвига Карловна?

– У меня отличный нюх, мальчик! – буркнула бывшая смотрительница. Глянула остро на меня в коконе одеяла, потом на воспитанницу. Вздохнула. – Туровы сказали, что случилась беда и граф Волковский утонул. Что произошло?

Рассказывать принялся Булыгин, я же молчал, попивая быстро остывающий кипяток. Катя застыла в дальнем углу, словно боясь снова ко мне приблизиться. Ядвига выслушала, и глаза ее за стеклами очков блеснули желтизной.

– Занятная история, – протянула она, о чем-то крепко задумавшись.

Впрочем, мне уже было не до смотрительницы. Пока я грелся, шустрый Федор успел добежать до кареты, и вскоре в каморку сунулся уже и перепуганный Остап. И тут же заголосил:

– Живой! Живой! А я-то думал… А эти-то сказали, что все, помер! Совсем помер! А он – живой!

Не знаю откуда, но денщик мигом притащил мне штаны и сапоги, сверху закутал в свой тулуп и уже через несколько минут мы все усаживались в теплый экипаж. Ядвига сообщила, что обязана доставить меня до дома, Катя промолчала, но я все равно обрадовался.

Федору я отдал все монеты из своего кошеля – удивительно, как он не утонул в Неве, ассигнации, правда, размокли и их пришлось выкинуть. Но и без них сумма заставила мужика покраснеть, а потом побледнеть. «Я ж не за деньгу, ваше благородие! Я же милосердия ради!» – бубнил он, провожая меня.

– Так это за одеяло и выпивку, – уверил я, и Федор, крякнув, покачал головой.

Иван Булыгин с нами не поехал, но пообещал навестить меня на днях. Я с искренней благодарностью пожал ему руку, прощаясь. Булыгин кивнул, глянул на женщин в экипаже, а потом, понизив голос, сказал:

– И вот еще, Дмитрий Александрович. Хочу, чтобы вы знали. За сердце Катерины Юрьевны я вам не соперник. Отец настаивал на этом ухаживании, но я… пожалуй, присмотрюсь к другим невестам.

– Отчего же? – вырвалось у меня, и Иван хмыкнул.

– Я бы не хотел, чтобы вы, граф, записали меня в свои враги.

Он еще раз кивнул и ушел вверх по тропинке искать свой экипаж.

***

До моего дома добрались без происшествий.

Я ушел в свою комнату одеться, оставив гостий на попечение Остапа и Тимофея. В своей комнате выдернул из шкафа первую попавшуюся рубашку и брюки, натянул, тихо ругаясь. Пальцы все еще слушались плохо, тело гудело, кружилась голова. Но одна мысль о том, что Катя здесь, в моем доме, – окрыляла и заставляла одеваться в десять раз быстрее. Когда я вернулся – женщины смеялись, обнимаясь с Дарьей. Кухарка едва не плакала, стискивая в пухлых руках то Ядвигу, то Катерину. На последнюю она поглядывала еще с затаённой жалостью, видимо, Карловна успела шепнуть об особенностях девушки.

– Счастье-то какое – свиделись! – обернулась ко мне разрумянившаяся Дарья. – Я уж думала, никогда и не увижу! Вот бы еще княгинюшку повидать!

– Мы все ужасно соскучились по тебе и твоим пирогам. – Катя со смехом снова обняла стряпуху: ее-то она отлично помнила. Проклятый полоз забрал из памяти Катерины лишь то, что было связано со мной.

Некоторое время мы спорили. Женщины убеждали вызвать для меня врача, я сопротивлялся и уверял, что все в порядке. Хотя меня слегка качало, но это скорее от ядреной выпивки Федора.

Прислуга споро сервировала стол с закусками и пирожными, но мне есть не хотелось. Ядвига что-то обсуждала с Дарьей, Катя оглядывала гостиную, и мне пришла в голову идея:

– Хотите посмотреть дом, Катерина Юрьевна?

Девушка неуверенно кивнула, Ядвига махнула рукой.

– Иди, иди, милая, а мы тут посидим, поболтаем! Нам с Дарьей есть что обсудить!

– Но…

– Уверена, рядом с Дмитрием Александровичем ты в полнейшей безопасности! – Смотрительница тайком подмигнула, когда Катя отвернулась, и я улыбнулся.

Миновав коридор и еще одну гостиную с камином, мы вышли в холл, в котором заворачивалась лестница на второй этаж. Я запнулся, размышляя, куда двигаться дальше.

– У вас очень красивый дом. – Девушка с интересом вертела головой, осматриваясь. – Все эти вазы и статуэтки, канделябры и люстры… все подобрано с большим вкусом. Может, вы покажете мне картинную галерею? Я слышала, в таких домах всегда есть картинные галереи с портретами предков…

Я хмыкнул, но кивнул и повел гостью на второй этаж. Из высокого окна лился зимний свет, освещая ряд пустых рам и лишь один портрет в самом начале – Костин.

Увидев Катино удивление, я рассмеялся.

– Вы правы, галерея у нас действительно имеется, а вот портретами мы пока не обзавелись. Еще год назад этот дом принадлежал другим людям, я купил его осенью. Вместе со всей обстановкой, которая вас так восхищает. Дом действительно красив, но его красота – не моя заслуга, и я все еще не ощущаю его по-настоящему своим. Хотя мой брат в восторге, он всегда мечтал о роскошной жизни. – Мы остановились у холста, с которого взирал Константин, облаченный в свой лучший наряд. На груди брата блестел огромный золотой медальон, руки украшали перстни, у горла мерцал крупный бриллиант. Живописец постарался, на портрете Костя выглядел настоящим светским франтом.

Катя окинула изображение взглядом и насмешливо улыбнулась.

– Вы с братом не слишком похожи.

– У нас разные матери, и Костя пошел в родительницу, тогда как я – в отца.

– Дело не во внешнем сходстве… впрочем, не слушайте. Я иногда несу невесть что…

– Но вы правы. Мы с братом разные. Но искрение привязаны друг к другу. Несмотря ни на что.

– Выходит, повезло. – Девушка слегка грустно улыбнулась. – В детстве я мечтала иметь брата или сестру. Родного человека, которого любишь, невзирая на обстоятельства. Это большая удача – иметь семью, верно?

– Думаю, да. – Я едва сдержался, чтобы не обнять ее. От близости девушки слегка кружилась голова и ныло что-то внутри. – Но даже те, кто не получил семью от рождения, могут завести свою, не так ли? Я надеюсь, на этой стене когда-нибудь появятся портреты моих детей и внуков. Я бы этого… хотел.

– Уверена, так и будет, – тихо произнесла Катерина.

Мы замолчали, рассматривая друг друга. В золотом луче света танцевали пылинки. Поняв, что слишком долго молчу и таращусь на девушку, я с трудом отвел взгляд.

– Из примечательного в этом доме есть покерная комната, большая библиотека и зимний сад. Думаю, вам понравится последний.

– Вы правы. – Катерина рассмеялась, и сгустившийся воздух снова позволил сделать вдох. Мы неторопливо двинулись по коридору.

– Значит, родовое гнездо вашей семьи не здесь. Но где же?

– В уральских горах. От предков нам с Костей достался кусок горного перевала и поместье. Почти развалившееся. Признаться, я несколько раз пытался его продать. Мы с братом остались без средств, и еще год назад я был готов отдать наследство за сущие копейки. Но никто не давал за него и гроша.

Катерина глянула на меня с любопытством и подняла брови. Потом обвела выразительным взглядом роскошную обстановку петербургского дома. И вдруг остановилась и воскликнула:

– Постойте! Это вы! О вас судачит общество, ваше неслыханное везение обсуждают все, даже кухарки! Так это вы тот самый новый Мидас!

Осознав, что сказала, девушка смутилась и покраснела.

– Ох, простите, я не хотела…

– Не стоит извиняться, – рассмеялся я. – Выходит, даже вы уже знаете эту историю. Что ж, она действительно удивительная. Хотя называть меня Мидасом неверно, тот обращал все в золото, тогда как я, скорее, в бриллианты. Алмазы, если еще точнее. Наше родовое поместье обветшало и давно заколочено, но во флигеле живет Василий Попов – давний камердинер и друг моего деда, ну и по совместительству – добровольный сторож оставшегося мне наследства. Несмотря на преклонные лета, Василий все еще довольно бодр. У него несколько сыновей, дочерей и, кажется, около двух десятков внуков. Вот один из них – Пашка – и нашел в реке на перевале необычный камушек. Хотел выкинуть, но потом все-таки решил показать деду. К моему счастью. – Я усмехнулся, вспоминая, как это было. – Именно Василий первым опознал находку, я ведь говорю – с годами он не растерял ни ум, ни хватку. Он первым сумел заподозрить в камушке алмаз. Первый алмаз, найденный на территории Российской империи. Первый, но отнюдь не последний. Вы знаете, что большинство месторождений алмазов – это кимберлитовые трубки? – Катя слушала, широко распахнув глаза, и я улыбнулся. – Так называют залежи кимберлита, в котором и находят драгоценные камни, но сложность в том, что такие трубки залегают на большой глубине. И чтобы их достать, необходимо бурить глубокие, очень глубокие скважины. Даже современной технике это почти не под силу. И гораздо, гораздо реже алмазы залегают россыпями на небольшой глубине. Конечно, в этом случае добывать их намного проще. И именно такую россыпь обнаружили рядом с нашим семейным поместьем. Бесполезный кусок горы с облезшим поместьем на склоне, за который никто не желал дать и пары медяков, внезапно обернулся баснословным богатством. Его размеры пока не могут даже оценить*.

Я снова улыбнулся, представив лица тех людей, которым когда-то я пытался продать свои земли.

– Полоз прополз, – тихо произнесла моя спутница, и я запнулся.

– Что?

– Полоз прополз, – повторила она. – Так говорят, вы разве не слышали? Где Полоз прополз, там драгоценная жила и открылась. Может, с золотом и алмазами, может с малахитом или аметистами. – Она помолчала. – Удивительная история, Дмитрий Александрович. Вам необычайно повезло. Духи любят вас.

Я сглотнул сухим горлом.

– Наверное… Но мы пришли – прошу.

Я толкнул дверь в небольшое помещение с арочными окнами. И мы сразу оказались в кусочке лета – солнечном, душистом, разноцветном. Из-за этого зимнего сада бывший владелец дома поднял стоимость почти в два раза, отпугнув других возможных покупателей. А я вот едва вошел сюда, сразу сказал «беру». И вовсе не ради апельсиновых деревьев или разросшихся фикусов.

Катерина тоже сразу увидела это и нахмурилась.

– Клетки? Почему здесь столько пустых клеток?

– Прежний хозяин держал птиц. Канарейки, сойки, даже соловьи. Но как только я вступил во владение, приказал избавиться от всех пернатых.

– Избавиться?

– О, не смотрите так! – улыбнулся я на ее гневный взгляд. – Некоторых сразу отвезли подальше от города и выпустили, а тех птиц, которые не смогут выжить в нашем климате, Костя отправил графу Лухареву. Он большой поклонник певчих птиц, но еще и их ценитель. Здоровых птичек он вывезет в теплые страны и отпустит на свободу, а о тех, кто уже не может жить без помощи человека, – позаботится.

Мы остановились под остро пахнущим лимонным деревом.

– И почему же вы так поступили? – тихо спросила девушка.

Я промолчал. Почему? Может, не мог смотреть на все эти крылья. Среди ярких певуний не было зимородков, но даже те, что заполняли клетки, доводили меня до исступления. Даже опавшие перья сводили с ума напоминанием.

Тимофей нанял целую армию уборщиц, чтобы вычистить от них зимний сад.

Клетки я приказал оставить.

Почему-то.

Катерина тоже молчала, внимательно рассматривая меня.

– Дмитрий Александрович, – как-то резко, словно решившись, начала она. – Вы не ответили на мой вопрос. Не про птиц… – Она неопределенно махнула рукой. – В сторожке рыбака я спросила: встречались ли мы раньше. Но вы не ответили.

Я склонил голову. Больше всего хотелось сказать правду, вывалить все целиком. И про мой приезд в тайгу, и про все наши встречи и разговоры, и про венчание в тайге. Сказать, что люблю ее, а она любит меня. Просто не помнит об этом.

Вот только стоило представить, как это прозвучит, и я осекся. Мои слова ничего не изменят, если она не вспомнит. Если не почувствует.

– Почему вы спрашиваете? – ушел я от ответа.

– Я уже говорила. Рядом с вами я чувствую себя странно. – Она тревожно провела рукой по лбу, зажмурилась на миг.

– И… как же?

– Я… не знаю. Мое сердце стучит слишком часто.

– Может, дело в том, что я вам нравлюсь? – Я позволил себе улыбку, и Катерина сначала вспыхнула, потом тоже улыбнулась.

– Звучит очень самонадеянно. Может, и так. Но все же это нечто иное. Но… я не могу объяснить это чувство. И еще мне приснился сон.

– В самом деле? О чем же?

– О вас. И еще там были лопухи… – Она осеклась и вдруг покраснела.

Я заинтересованно придвинулся ближе.

– Какой необычный сон. О лопухах.

Катя покраснела еще сильнее, даже кончики ее ушей вспыхнули. А я едва не рассмеялся от радости. Неужели она вспоминает? Пусть память возвращается лишь во снах, но она возвращается! Надо лишь подтолкнуть ее! Вот только как это сделать?

– Я хотел бы… – начал я, но тут из-за разросшегося куста неизвестного мне растения скользнуло длинное пушистое тело, и возле моей ноги возник кот.

Катерина подпрыгнула, ее глаза расширились. Я безотчетно отпихнул кота обратно в кусты.

– Люша, а ну брысь! Уходи! Не пугай мою гостью!

– С чего вы взяли, что я боюсь котов? – спросила девушка.

– Мне так показалось… Извините, если обидел.

– Я вовсе не боюсь. Хотя… немного опасаюсь, вы правы. Но ваш кот тоже очень красив, как и дом. Он тоже… не ваш?

– О нет, – не сдержался я и, присев, все-таки потрепал Люшку по лобастой башке. Зверь прижал уши, внимательно рассматривая Катерину желтыми глазищами. – Кот как раз мой. На самом деле он совсем молодой, еще и года нет. Я привез его… издалека. Еще котенком. Подобрал на развалинах. Все зовут его Люша, но полное имя звучит иначе.

– Правда? И как же?

– Хм. Я назвал его Оплошность.

– Как? – рассмеялась девушка. – Признаться, необычное имя для кота! Чем вам не угодил обычный Васька?

– У этого зверя есть история. Когда-то я хотел подарить его девушке, а оказалось, что она терпеть не может кошачьих. Сбежала, как только увидела мой пушистый дар. Я тогда изрядно расстроился. Вот такая вот вышла… оплошность.

Именно этого котенка я когда-то пытался преподнести Кате в подарок. Куда делось остальное кошачье семейство, я не знал, а котенка подобрал на пепелище, да не смог оставить, – забрал с собой в Петербург. Как я вез его в такую даль – отдельная история. Но Люшка тоже потерял все, что имел, я не мог его бросить.

Катерина заинтересованно наклонилась, рассматривая дымчатого зверя в белых носочках. И вдруг охнула.

– Этот кот! Тот самый!

– Тот самый?

Люшка, и без того настороженный, выгнул спину, вспушил хвост и умчался, утробно подвывая. А Катя покачнулась. Я подхватил ее, прижал к себе, не давая упасть. Девушка побледнела, в расширенных синих глазах плескалась паника.

– Боже мой… Я не понимаю, что со мной… Иногда мне кажется… Вы кажетесь таким… Я не понимаю!

От ее волос слабо пахло травой. Как в тот день, когда мы лежали под кедром, сплетаясь руками и ногами. Я держал ее в руках и хотел заорать: вспомни! Просто вспомни меня! Вспомни все, что было! Потому что я не могу, не могу тебя отпустить! Потому что я так устал искать тебя… искать и не находить! Потому что без тебя так плохо.

Внутри плескалось выпитое пойло, толкая на безумство. Все-таки стоило что-нибудь съесть… Но сейчас я понимал лишь то, что держу Катерину в руках и что готов на все, лишь бы не отпускать ее. Что она слишком близко. А я слишком по ней скучал.

Мои перевязанные ладони сомкнулись на талии девушки, и я ее поцеловал. Опустил голову и коснулся губ, обрывая ее испуганные слова. В конце концов, разве не поцелуй – известное средство, чтобы расколдовать принцессу? Может, он сработает и в моем случае…

Я целовал, упиваясь, ощущая ее дрожь, ее волнение. Ее нежную кожу под пальцами, пряди растрепавшихся волос на своей щеке, ее губы, которых я касался снова и снова, не в силах остановиться. И снова задыхаясь – как там, в темной воде… только из этого омута я не хотел выбираться. Я желал остаться в нем навсегда.

Я.

Но не Катя.

Потому что девушка вырвалась из моих рук, отшатнулась. Миг она смотрела на меня – бледная, с красными пятнами на скулах и расширенными зрачками. А потом толкнула меня кулаком в грудь. Весьма увесисто, кстати.

– Да как вы смеете! Как могли подумать, что я… Что меня можно вот так… О боже! Да отпустите же!

Взметнув юбку, она понеслась прочь. Я хромал следом, пытаясь что-то сказать и проклиная собственное нетерпение, которое все испортило! Мы ведь почти поладили! Мне казалось – еще чуть-чуть и она все вспомнит! Что поцелуй поможет, подтолкнёт ее память!

Но увы.

Этого не случилось.

Я не успел даже извиниться, Катерина вытащила из гостиной ничего не понимающую Ядвигу, схватила свою шубку и унеслась, велев мне более никогда к ней не приближаться.

А я остался. Отвернулся от жалостливого взгляда Дарьи и задумчивого – Тимофея, и ушел в свои комнаты, велев принести мне коньяк.

Волшебный поцелуй не сработал, и заколдованный суженный по-прежнему лишь незнакомец.

___________________________

Примечание автора: больше о реальном историческом факте найденных в Пермской губернии алмазов – первых алмазов в Российской империи, расскажу в телеграм)

Купание в ледяной Неве не прошло бесследно – к полуночи у меня поднялась температура и началась лихорадка. Перепуганный Тимофей вытащил из постели и привез в поместье врача – самого лучшего в Петербурге. Эскулап осмотрел мое горло, прослушал легкие, попутно внимая сбивчивому рассказу Остапа о заплыве в ледяной воде. И заметно нервничая.

– В госпиталь! Немедля! – постановил он, дергая куцую седую бороденку и посверкивая линзами очков. – Да вы в своем уме, ваше светлость? У вас температура, высочайшая! Вы сгораете! Осложнения! Пневмония! Немедля!

– Никуда я не поеду, – сказал я, заметно хрипя. Горло драло так, словно в нем поселилась озлобленная стая диких кошек.

– Но вы сгорите! Граф, я решительно настаиваю…

Я отмахнулся, зная, что не умру. Ну скорее всего. Там, где обычный человек несомненно отправляется к предкам, мне выпадает шанс на спасение или выживание. Возможно, единственный в рулетке судьбы, но теперь он достается мне. Нет, я не бессмертен, и вероятно, однажды гостья с косой явится и ко мне, потому что время пришло. Но не сегодня. Дар, полученный в тайге, все еще бережет меня и дарит удачу.

Дар, но не Катя…

Я закрыл глаза, уже не слушая увещевания врача и оставив его заботам Тимофея. На внутренней стороне век снова и снова возникали картины: то заснеженная река, то жаркая оранжерея, то вспыхнувшее в глазах Григория Турова пламя, то пушистый кошачий хвост, то распахнутые дверцы пустых клеток… мне хотелось их закрыть, но я заставлял себя отдернуть руку.

В конце привиделся Полоз. Длинное тело с переливами рисунков, медленно ползущее сквозь толщу горы, оставляя извилистый след пробуждающейся драгоценной жилы… И золотые глаза, которые вдруг стали совсем человеческими… Полоз повел головой, резко и как-то страшно свернулся кольцами. Потекли по чешуе рисунки, вывернулась наизнанку треугольная голова, а потом… из центра змеиного тулова, медленно выпрямляясь, встал человек, оставив на земле пустую змеиную шкуру. В пещере остался молодой мужчина. Белые волосы, заплетенные в длинную косу, бледная кожа, как будто никогда не чувствовавшая солнца, желтые глаза со змеиным зрачком, резкие черты. Наготу прикрывал малахитовый отрез ткани на бедрах, переливающийся и вспыхивающий под невидимыми лучами.

Змей смотрел на меня внимательно, остро, и, не выдержав, я закричал:

– Отдай Кате воспоминания! Верни то, что принадлежит ей!

– Человек… – в хрипловатом голосе Иного даже сейчас слышалось шипение. – Снова просиш-шшь? Крылатая решшила сама. И отдала сама…

– Зачем тебе ее воспоминания?

Змей сделал несколько шагов. От него веяло потусторонней жутью, несмотря на слишком красивое лицо… Иной. Древний.

Не отвечая, он смотрел на меня. Без улыбки, не моргая.

– Ты не знаешь-ш-шь каково это – потерять свою свободу… Жить в заточении… Века… Целые века….

– То есть плата – это дань твоей скуке? – Я сжал кулаки, и Полоз глянул на них удивлённо.

Наверное, он и правда удивлялся глупому человеческому бесстрашию…

– Верни, – тихо и безнадежно прошептал я. Полоз молчал. Блестели вспыхивающие на стенах драгоценные камни, превращая пещеру в дорогую шкатулку…

Вколотое лекарство подействовало, и я наконец уснул окончательно, уже без видений. Лишь обещая себе утром же отправиться в дом Печорской.

***

Увы, свое обещание я не выполнил. Благословение духов сберегло меня в воде и даже отвело смертельную лихорадку, но все же решило отступить перед тяжелой простудой. Три дня меня трясло, как последний осенний лист под порывами ветра, горло распухло так, что я не мог даже говорить. Попытки встать и куда-то пойти бесславно провалились – я едва сумел добраться до уборной.

Охающая Дарья отпаивала меня какими-то тайными отварами, вкуса которых я не чувствовал, а заглядывающий каждый день врач ругался, но исправно делал уколы и выдавал пилюли с мазями.

На четвертый день я открыл глаза, потянулся, зевнул и понял, что отпустило. Заглянувший с подносом Тимофей едва не уронил кружку с лечебным отваром, увидев, что я не только встал, но и уже одеваюсь.

– Вы куда это собрались, ваша светлость? – возмутился старик. – Вчера еще пылали как в печке! Сейчас же отправляйтесь в постель!

– Належался уже, хватит. Потерял кучу времени, – буркнул я хрипя. – И не смотри так, лучше помоги завязать этот чертов шейный платок, и кто только его придумал! Пальцы все еще как деревянные… и скажи Остапу пусть готовит карету.

– Не пущу! – Тимофей бухнул поднос на столик и, грозно насупившись, встал в дверях. – И кареты вам никакой не будет!

– Ладно. – Я наконец справился со скользким шелком и кивнул своему отражению в зеркале – бледному и слегка помятому. – Найду извозчика.

Тимофей пару минут шевелил густыми бровями, решая, что делать, потом сдался. Он уже знал, что порой со мной бесполезно спорить.

– Шапку хоть возьмите, – плаксиво уронил он. – Ох, сведете старика в могилу, ох сведете! Не доживу я до внуков, с вашими-то выкрутасами…

Я не слушал, разыскивая свою трость, а потом направляясь к двери.

– Куда хоть собрались-то в такой надобности, а, ваша светлость?

– В гости, – уронил я, залезая в экипаж.

Вот только, увы, поездка вышла бесполезной. В доме Печорской улыбчивая служанка сообщила, что госпожи утром отбыли, а куда – не доложили. И когда вернутся – тоже неизвестно. Я прождал в карете три часа, снова замерз и вернулся домой, решив приехать на следующий день, но утром все повторилось. Хотя я и просил передать Печорским о моем визите. Тогда-то до меня и дошло, что Катерина меня просто-напросто избегает.

И я не знал, что делать дальше.

Та, кого я назвал женой под лапами кедра, забыла меня. Для Кати я лишь слишком настойчивый, пугающий незнакомец. Похоже, даже не слишком привлекательный, к тому же. Возможно, пока я валялся в лихорадке, ее успел заинтересовать какой-то юнец, один из наглаженных петербургских женихов, желающий породниться с родом Печорских. Возможно, дело уже идет к свадьбе и настоящему венчанию!

Измученный ревностью, непониманием, тоской и злостью, я заперся в своем кабинете, запретив ко мне входить. Моя решимость бороться за Катерину разбивалась о закрадывающийся в душу страх. В своих чувствах я ни капли не сомневался. Я полюбил девушку по-настоящему, эта любовь стала самым сильным и самым прекрасным чувством в моей жизни. А еще что-то подсказывало – что единственным. Все же я никогда не был тем, кто легко увлекается… я хотел быть с Катей, хотел провести с ней всю свою жизнь. Но что чувствовала она? В таежной глуши у девушки не было выбора женихов, зато теперь она действительно могла общаться с теми, кто ей интересен. Могла выбирать сама.

Вдруг она забыла меня потому, что ее чувства были не столь сильны? Вдруг ее любовь была лишь увлечением…

Я изводил себя этими мыслями, а чертова порядочность, которая досталась от деда, минуя отца и брата, не давала просто сделать, как я хочу. Наплевать на желания Кати и привязать ее к себе любым возможным способом.

Накопив изрядную долю злости и на себя, и на мир вокруг, к вечеру следующего дня я собрался навестить другой дом – поместье Туровых. Хотя так и не решил, что именно желаю спросить у Григория. «А не ты ли растопил подо мной лед?» Произнесённые вслух слова звучали нелепо, я понимал, что скажу их – и Туровы поднимут меня на смех. Хотя это меня, пожалуй, обрадует. Малейший смешок даст возможность как следует врезать насмешнику!

Но до дома Туровых я не добрался. Стоило залезть в карету, как дверца снова распахнулась, впуская брата. Последние дни Костя наблюдал за мной хмуро, но в отличие от Тимофея, ничего не говорил. И вот сейчас ввалился в экипаж, окинул меня взглядом и выпалил:

– Не знаю, куда ты собирался ехать, но планы поменялись! – И, высунувшись наружу, крикнул: – Остап, гони! Граф торопится!

– И куда же я тороплюсь? – взлетели мои брови.

– Скоро узнаешь. – Костя по-кошачьи улыбнулся, внезапно став похожим на Люшку. – Потерпи. Уверяю, тебе понравится.

Я окинул братца мрачным взглядом, совершенно уверенный в обратном. Судя по всему, неугомонный Константин решил развлечь меня своими привычными способами. Может, каким-нибудь светским раутом или другим бессмысленным увеселением? Надеюсь, ему не пришло в голову поднять мое настроение партией покера или тем паче – борделем.

Подумав о последнем, я выразительно скривился.

– Костя, если это еще одна из твоих проделок…

– То что? – Брат откинулся на бархатную спинку сидения. – Прикажешь меня выпороть? Я уже вырос, знаешь ли. Хотя ты и отказываешься это замечать.

Я глянул с удивлением, и Костя прищурился, на миг став удивительно похожим на деда. А ведь я всегда считал, что брат – копия своей матери.

– И не смотри так! – воскликнул он. – Я знаю, ты все еще считаешь меня ребенком, способным лишь на глупые шалости!

– Это не так…

– Ну конечно, так! Видишь во мне лишь неразумного недоросля, которого надо опекать! Но я давно вырос, Дима. Пусть и не таким, каким тебе хотелось бы.

Я воззрился на брата с изумлением. Да что с ним такое?

– Ты так удивился, словно заговорило колесо нашей телеги, – буркнул Костя. – Что, не ожидал? Думаешь, я не знаю, что ты считаешь меня лишь непутевым братцем!

– Я так не считаю!

– Еще как считаешь. Впрочем… я и правда виноват. Я знаю, что виноват. И что из-за меня ты отправился в тайгу.

– Мы не будем об этом говорить, – угрюмо припечатал я.

Но Костя снова удивил.

– Еще как будем! – рявкнул он.

Я глянул на брата со смесью удивления, злости и почему-то веселья. Да уж, неожиданно…

– Ты всегда решаешь, что мне делать и говорить, решаешь, как жить! – заорал Костя. – И не замечаешь, что я давно повзрослел! И что всё, всё, чего я хотел, – это быть похожим на тебя! Не на отца или деда, а на тебя!

Он осекся, замолчал. На бледных щеках брата вспыхнули два ярких пятна.

– И в те ужасные долги я влез лишь потому, что мечтал помочь тебе. Всё представлял, как разбогатею, и ты наконец увидишь… поймешь… А! – Он с силой стукнул кулаком по сидению. – Дурак я, конечно.

Я молчал, глядя на парня, который вдруг показался незнакомцем. А ведь брат и правда повзрослел. Всё еще худой и гибкий, но это уже не подростковая угловатость, а стройность молодого мужчины. Хорошее питание, дисциплина и физические упражнения, на которых я настаивал, пошли Косте на пользу – его тело окрепло и закалилось. Лицо стало мужественным и резким, приобретя завершенность. И сквозь миловидные черты мачехи теперь ясно просматривается насмешливый дедовский прищур.

– Ты всегда был моим идеалом, – отвернувшись к окну, глухо сказал брат. – И то, какой ты вернулся… Я не мог смотреть на тебя. Потом на нас свалилось богатство, но я видел, что даже оно не особо-то тебя радует. А потом появилась эта девушка. Дарья кое-что рассказала о ней.

– Дарья слишком много болтает…

– Она не смогла устоять перед моим обаянием, – хмыкнул брат, слегка виновато покосившись на меня. – Все из-за этой девушки. Из-за нее ты такой! Конечно, я этого решительно не понимаю. Убиваться из-за какой-то девчонки! И это меня считают неразумным… да этих девчонок полно! А молодая Печорская, кстати, не так уж и хороша, еще и с веснушками… Но, похоже, тебе она и правда нравится. Так что… Я решил, что твое дурное настроение надо исправить.

Исправить? Что?

Страх внезапно сжал сердце. Я начал вставать, даже не понимая, чего так испугался.

– Ты говоришь о Катерине… что ты сделал? Немедленно, отвечай, что ты сделал! Константин!

– Да ничего особенного! Зная твою порядочность, ты так и будешь ходить вокруг этой девчонки, не решаясь просто сделать как хочется! Пока не станет слишком поздно!

– Что?

– А то! Женщинам лучше вовсе не давать время на раздумья, знаешь ли!

– А ты у нас, выходит, знаток женщин!

– Да поболее твоего! – буркнул Костя, а я не сдержался.

– Немедленно отвечай, что еще ты натворил!

– Да ничего страшного, не надо так орать… Подумаешь… украл.

– Что? – опешил я.

– А то! Ты для такого непотребства слишком благороден! А вот я в семье паршивая овца, так что с меня спрос невелик! Да, украл! И между прочим, вовремя! Сегодня ночью Печорские намеревались покинуть Петербург! Так что не ори и скажи мне спасибо!

Собрались уехать? Украл?

Брат выглядел одновременно виноватым и довольным. Я с размаха сел обратно на бархатные подушки.

– Где она?

– Мы почти на месте. Я не рискнул везти девчонку в наш дом, все-таки чем меньше свидетелей, тем лучше… мало ли как оно пойдет… – Он подмигнул, снова становясь похожим на кота.

– Каких еще свидетелей! Что пойдет? – взвился я. – Костя!

Но тут карета дрогнула и остановилась.

– Приехали! – Брат живо выскочил из кареты, ловко увернувшись от моего подзатыльника. Я торопливо выбрался следом, прихватив трость. Сияющий огнями центр столицы остался за снежными завалами, вокруг расстилалась окраина. Уличных фонарей здесь не было, лишь в редких домах кое-где теплился в окнах огонь. Под заснеженной липой стоял покосившийся одноэтажный дом – совершенно темный и мертвый на вид.

– Ты привез Катю… сюда? – ужаснулся я.

– Ну не к нам же тащить! Надо было обмануть слежку…

Я запнулся и резко обернулся.

– Слежку? Какого черта! Что еще ты мне не сказал?

– Может, это лишь показалось… – Брат явно смутился. – Померещилось, что за девчонкой наблюдал не я один… Но я могу ошибаться!

Я с силой потер глаза. Ладно. Сначала надо вытащить Катерину из этих развалин, а потом уже врезать братцу. Я устремился к темной, покосившейся двери.

– Днем здесь все выглядело не так мрачно, даже мило… – бубнил тот за спиной. – К тому же я оставил внутри лампу и печку… Чтобы она не замерзла, связанная…

Я споткнулся на ровном месте.

– Ты ее еще и связал? А потом оставил в этой дыре одну?

Я с силой сжал кулаки, умоляя небеса подарить мне хоть каплю сдержанности.

– Так она могла удрать, если не связал бы. Эй, да подумаешь, ничего с ней не случится… Но лучше поторопимся, – быстро добавил паршивец, увидев мой бешеный взгляд.

С этим я был согласен. Одна мысль о том, что Катя сидит внутри связанная, замерзшая, перепуганная, – сводила с ума!

Я с силой дернул створку, влетел внутрь темного затхлого помещения… И едва успел пригнуться, чтобы не получить в лицо струю тухлых помоев! Следом полетело и ведро, угодившее прямиком в Костю! А потом меня с силой толкнули, так что я зашатался, пытаясь удержать равновесие, а на голову брата обрушился новый горшок!

– Катя, стой! – выкрикнул я. – Остановись! Мы не причиним тебе вреда!

– Дмитрий Александрович? – изумилась она, а потом увидела Костю. – Мерзавец! – взвилась девушка. Глаза привыкли к полумраку, и я рассмотрел скудную обстановку дома – стол, лавку, какой-то сундук, масляную лампу с чахлым огоньком, еле теплую печку в углу, обрывки веревок, разорванных об острый железный угол и саму пленницу. Слегка растрепанную, испачканную сажей печки и чертовски злую.

– О, а я, кажется, понял, – во все глаза рассматривая Катерину, радостно провозгласил брат. Потер ушибленную скулу. – Понял, почему она тебе нравится!

– Негодяй! – Девушка подхватила еще один горшок, намереваясь метнуть в обидчика.

– Но-но, попрошу! – Костя ловко увернулся от снаряда. – Я, между прочим, могу тоже что-нибудь кинуть! В отличие от моего брата, я к вам, госпожа, никаких нежных чувств не питаю! К счастью!

– Брата? Точно! А я-то думаю, почему лицо мерзавца показалось знакомым! Я видела портрет! Но там он выглядел приличным человеком, а оказался… – Катерина запнулась, остановилась, сдула со лба пушистую темную прядь и посмотрела на Костю, потом на меня. – Нежных чувств? – повторила она и замолчала. Потом решительно вздернула подбородок, сверкая глазами. – Немедленно объяснитесь!

– Да что тут объяснять! – буркнул Костя, благоразумно отступая в угол. – Я не хочу, чтобы мой брат снова сходил с ума, разыскивая вас! И не позволю покинуть Петербург, пока вы не поговорите и всё не выясните! Спокойно!

Катя вскинула руку с какой-то битой тарелкой, но вдруг остановилась. И медленно обернулась на меня.

– Выходит, это правда… Я не ошиблась. Мы с вами были знакомы.

Я кивнул, опасаясь своего предательски хриплого голоса. Катя вздохнула и села на краешек грубо обструганной лавки возле мутного окна, за которым медленно таял короткий зимний день.

– Значит, то, что я забыла… тот, кого забыла, – это вы, – тихо проговорила она. – И… это ведь было не просто знакомство?

– Не просто, – сипло подтвердил я.

– Я так и думала. – Некоторое время она сидела, рассматривая грязноватый пол.

Потом спрошу у братца, что это за дом и почему он не мог найти что-нибудь почище. Катя подняла голову.

– Когда я увидела вас на приеме я княгини Ольги, мне показалось, что я тону, Дмитрий Александрович. Когда мне было шесть лет, я угодила в трясину…

– Хизер едва успела тебя спасти, – тихо закончил я, и она прижала ладонь к губам.

– Вы знаете даже это… – едва слышно прошептала она. – Выходит, вы были по-настоящему мне дороги, раз я рассказала. Вы правы. Рядом с вами я снова ощутила, что земля уходит из-под ног. Что больше нет опоры. Что всё исчезает… это было так странно. И страшно. А еще… больно. Я не понимала, что происходит, но мне было больно смотреть на вас. И не смотреть – тоже. Я спрашивала у Елизаветы Андреевны, но она лишь сказала, что вернуть утраченное, – не в ее власти. На это она не способна. Я не сразу поняла, что она имеет в виду.

Катерина поднялась и сделала шаг в мою сторону. Я стоял, боясь пошевелиться. И не в силах отвести от нее взгляд.

– А потом все-таки поняла. Она говорила о чувствах. Я что-то чувствовала к вам… но утратила это. И осталась лишь боль. Лишь пустота.

Вероятно, мое лицо изменилось, потому что в глазах Кати мелькнуло сочувствие. А я отшатнулся. Меньше всего я хотел, чтобы она жалела меня!

– Мне жаль, Дмитрий Александрович. Но я не помню того, что между нами было. Не помню и не чувствую…

– Дим… – внезапно позвал стоящий у окна Костя. Я едва его услышал. Вся моя суть сосредоточилась на словах девушки. Таких ранящих…

– Я понимаю, – хрипло произнес я. – Но мы могли бы попытаться… вернуть твою память. Могли бы просто… пообщаться.

– Боюсь, это будет слишком болезненно для нас обоих. Вы станете ждать того, чего я не могу предложить… А я буду мучиться от этого понимания…

– Дима! – заорал вдруг Костя, и мое чувство опасности наконец очнулось. И тоже завопило, вторя брату! Я обернулся, безотчетно закрывая спиной Катю и пытаясь понять, что произошло.

Ответ не заставил себя ждать. Дверь буквально отлетела, впуская хмурых парней.

– Все в сборе, вот так везение! – со злым весельем произнес Григорий Туров. За его спиной маячили братья и еще один человек – в низко надвинутом на глаза капюшоне черного плаща. Григорий скользнул взглядом по мне и Косте, остановился на девушке.

– Екатерина Юрьевна, и вы здесь. Вам лучше выйти. Наш человек отвезет вас домой.

– Никуда я не поеду с вашим человеком, – высокомерно отозвалась девушка, и в ее голосе на миг прорезались властные нотки Елизаветы Андреевны. – По какому праву вы врываетесь без приглашения?

– Нам не нужно приглашение, – с той же усмешкой уронил Григорий. – Ну как знаете, Катерина, дело ваше.

– Господа, какая неожиданная встреча, – изобразил я на лице вежливое внимание, хотя уже понимал, что Туровы пришли не ради светской беседы. —Что заставило вас явиться сюда на ночь глядя?

– Один должок, – показывая в усмешке белые зубы, уронил Григорий. Братья держались позади и хмуро озирались. Похоже, младшим этот визит был не по душе.

– Не помню, чтобы задолжал вам, – ровно произнес я, торопливо прикидывая пути отхода. Я не боялся за себя, но надо вывести из дома Катю и брата. Увы, нежданные гости полностью загородили единственную дверь, а узкие окна с грязными стеклами закрывали ставни.

– Не мне, – так же весело скалясь, отозвался Туров. – Ты задолжал другому человеку, забрав то, что принадлежит ему. Мы призваны восстановить справедливость.

– В самом деле? – усмехнулся я. – И кто же мой загадочный кредитор?

– А вот это тебе знать не обязательно, Волковский! – выкрикнул Григорий, явно раззадоривая себя.

– Не помню, чтобы разрешал вам обращаться к себе на ты, – с ледяным презрением бросил я, и младшие Туровы, явно смутившись, отступили назад. Но за их спинами стоял еще один человек и, словно вспомнив об этом, Павел и Пётр сжали кулаки.

Мой взгляд скользнул по мужским фигурам. Трое на свету и одна в тени. Скользнул и не задержался, хотя именно этот человек вызывал сейчас мой интерес. С братьями всё ясно, они лишь исполняют приказ. Похоже, и в Неву меня окунули по «просьбе» того самого кредитора. И судя по тому, что он так и не показал лицо, но явился понаблюдать за расправой – это именно тот, о ком я думаю.

Интересно.

И очень скверно.

Потому что я пока не понимал, что делать дальше.

Нормального оружия у нас не было, ведь по столице не принято разгуливать с револьверами. Была надежда на Остапа, оставшегося снаружи, но тут Григорий словно догадался о моих мыслях и снова хмыкнул.

– Подмоги не жди, Волковский, твоего однорукого мы уложили передохнуть, чтобы не вздумал путаться под ногами, пока господа разбираются.

– Господа? В самом деле? – добавил я в голос презрения, заметив, что оно злит старшего из братьев. – Вы скорее похожи на сброд из подворотен, нападающий толпой и не знающий слова «честь».

– Да как ты смеешь! – взвился Григорий. В темных глазах полыхнул красноватый огонек. Словно во тьме зажглась спичка… – Мой род древнее твоего!

– Выходит, и стыдиться за вас предки будут куда сильнее, – припечатал я. – Если у кого-то из присутствующих есть ко мне претензии, я готов сполна их удовлетворить. На дуэли, как и положено дворянину.

Павел и Петр переглянулись. Я видел, что им происходящее совсем не нравится. Один лишь Григорий, кажется, получал какое-то злое удовольствие.

– Выберете время и место, и я с удовольствием встречусь с любым из вас. Или со всеми по очереди.

– Пожалуй, это справедливо… – неуверенно произнес Павел.

Но тут позади них раздался еще один голос. Человек, так и не снявший свой капюшон, сказал:

– Никто из вас не переживет дуэль с Волковским. Он не промахивается. Теперь уже нет.

Раздался смешок. Голос принадлежал молодому мужчине. Что ж, это укрепило мои подозрения. Хотя я хотел бы ошибиться. Но увы. Я ведь догадался, кто мой загадочный кредитор. После всего, что со мной случилось, после всего, что я видел… Боюсь, другого варианта просто не осталось. И увы, это был самый худший вариант из возможных. Потому что почти не оставлял мне шансов.

– Вы ошибаетесь, – ровно произнес я, глядя в тень за спины Туровых. – Я и раньше не промахивался. Ваше высочество.

На миг в плохо освещенной комнатке повисла тишина. Густая, угрожающая, плотная. Катя за спиной тихо ахнула, глаза Кости округлились. И увы, Туровы в ответ не рассмеялись.

А человек в плаще хмыкнул и скинул капюшон. Бледный свет коснулся точеных скул, светлых волос и по-женски пухлых губ цесаревича. Яркие голубые глаза смотрели с насмешкой. Наследник российской империи оказался молодым слепком своего крепкого широкоплечего отца. Сходство было очевидным и виднелось в разлете бровей, в фамильной горбинке крупного носа, в пшеничном цвете волос. И в уже укоренившейся привычке повелевать, которая слышалась в каждом слове.

– Вы необычайно догадливы, граф. – Михаил рассматривал нас с легкой улыбкой. – Не думал, что вы поймете.

– Не сразу. – Я тянул время, размышляя, что делать дальше. – Но потом сопоставил факты и недомолвки и пришел к выводу, что Катерина могла предназначаться лишь одному человеку. Иных вариантов не осталось. Хотя я неверно выразился. Не Катерина. Она-то лишь сосуд, не имеющий особого значения… Важен был лишь ее дар, не так ли? Да, он ценное приобретение.

– Что? – встрепенулась девушка. Она переводила взгляд с меня на цесаревича. – О чем вы говорите?

Я вздохнул.

– Посмотри внимательнее, Катя. Это тот, кого ты знала под именем Арсентия Шульгина. Сын Тобольского купца и твой жених, с которым ты была помолвлена с юных лет. От его имени тебе присылали подарки. Думаю, сам он даже не знал, что именно тебе отправляют.

Михаил снова хмыкнул, а Катя впилась взглядом в русоволосого цесаревича. Он мало походил на того парня, потрет которого прислали девушке, но все же… сходство имелось. Конечно, ведь невеста должна представлять наружность жениха. Те же светлые волосы и голубые глаза, тот же изгиб рта. Общие черты на портрете сохранили, хотя и убрали детальное соответствие и фамильную императорскую горбинку носа. Это весьма предусмотрительно: в портрете нельзя было опознать наследника империи. А невесте всегда можно сказать, что живописец был не слишком талантлив и потому нарисовал так непохоже.

А ведь глядя на портрет мнимого Арсентия меня кольнула какая-то догадка. Жаль, что тогда я не сумел ее додумать. Впрочем, вряд ли это могло хоть что-то изменить.

– Мой… жених? Арсентий? – задохнулась Катя.

– Его маска. Легенда для тебя. Не хочу тебя огорчать, но свадьба была бы ненастоящей. Настоящая невеста этого человека – заморская принцесса. Как и положено наследнику. А ты…

– А я… – Катерина осеклась. Ее брови сдвинулись, а глаза медленно потемнели. – А я лишь сосуд ценного дара, который надо было заполучить. Интересно, каким способом?

– Самым что ни на есть приятным. – Михаил улыбнулся без доли раскаяния. – О, не надо смотреть с таким осуждением! Вы тоже не рвались замуж, насколько я знаю! Подобные вам, дорогая Екатерина, птицы вольные. – Он тихо рассмеялся, радуясь своей остроте. – Я был бы весьма…хм… нежен с вами. А после мы бы расстались, довольные друг другом. Я бы вернулся в Петербург, а вы бы получили свободу и собственность в виде того самого пансионата и всей прилегающей территории. Половина тайги – неплохой подарок, не так ли? Вы мечтали быть лесничим, и я предоставил бы вам такую возможность. Вы не первая синяя птица, Катерина. И не последняя. Древняя договоренность, заключенная еще Петром Благодетелем, действует уже более двух веков.

– Значит, Елизавета Андреевна знала о ней? – задохнулась Катя, и мне стало ее жалко. Захотелось обнять, успокоить, но я остался стоять, не сводя глаз с улыбающегося цесаревича. – И… Хизер? Они обе знали… как все будет?

Михаил кивнул.

Я и правда не сразу догадался о том, что стоит за тайной синей птицы. Понял, когда сам получил благословение духов и на себе ощутил дарованные возможности. Удача, сила, быстрое исцеление, почти неуязвимость… нет, я не стал бессмертным, меня может сразить шальная пуля или добраться волкодак – но лишь один из стаи. Мои шансы на спасение и жизнь словно бы возросли во сто крат. А ведь подобными способностями, которые отмечают многие, обладали… представители царской династии. Императора Алексея за глаза называют Неодолимым, его везучесть на ратном поле поражает союзников и ужасает врагов. И боюсь, теперь я знаю, в чем его секрет.

Михаил – следующим взойдет на трон империи, и ему предназначался дар новой синей птицы, заботливо выращенной в тайге. Обаятельному парню было бы несложно очаровать девушку из глухой тайги, уже подготовленную подарками и укоренившейся мыслью о скорой свадьбе. Михаил красив и статен, наверняка умен и отлично образован. Даже инкогнито он сумел бы влюбить в себя Катерину.

А потом уехать, получив свой подарок.

Катя тоже все это поняла, и ее глаза стали еще темнее. В них промелькнула боль. Трудно осознавать, что и Печорская, и Хизер знали об обмане, но молчали, используя свою подопечную. Впрочем, я не стал бы их осуждать, не зная все до конца. Возможно, и у них не было выбора. Елизавета Андреевна – Иная, как и Ядвига Карловна. Она и сама хранит тайну. Вероятно, договоренность позволяет ей жить без страха, а император оказывает всяческую помощь, скрывая суть таких, как она.

Древний договор между потомками Иных и императорской семьей – вот в чем все дело.

Но в этот раз вмешался кто-то третий. Вмешался и отправил в тайгу сначала Морозова, потом меня. Кто-то, прекрасно знающий о даре зимородка. И не желающий, чтобы этот дар достался Михаилу.

– Вот только в этот раз кое-кто вмешался, и все пошло не по плану. – Вторя моим мыслям, произнес наследник. – Вы, граф, стали лишь инструментом, и глупо винить нож за то, что он зарезал цыпленка… Надо винить того, кто держит нож в руках. Но все же стоит затупить и нож… Во избежание, так сказать.

Цесаревич очаровательно улыбнулся.

– С вами интересно поболтать, но меня ждут дела, – все с той же улыбкой велел он. – Рад был все же познакомиться, Екатерина. Жаль, что всё так сложилось. – Цесаревич слегка склонил голову, глядя на меня. – Я и правда не виню вас, граф. Почти. Хотя вы действительно забрали то, что принадлежит мне. И верно, теперь считаете себя совершенно неуязвимым. Но это не совсем так. – Глаза цесаревича матово блеснули. – Вы прикоснулись лишь к малой части имперских тайн. А я знаю почти все. Вы не бессмертны. Особенно, когда в игру вступают потомки древних. Прощайте, граф. Гриша, разберись здесь.

Он накинул капюшон и вышел. На миг повисла тишина. Огонек в лампе погас и вспыхнул снова. Я крепче сжал набалдашник трости, переживая лишь за то, что рядом стоит Катерина. Мрачная, с опущенной головой. Похоже, ей было непросто переварить правду.

Костя бросил на меня быстрый взгляд, упрямо сжал губы. Брат ничего не спрашивал, но было видно, что услышанное потрясло и его. Может, он понял не все, но переспрашивать не стал, понимая, что не время. Его рука скользнула под пиджак, и в руке сверкнуло лезвие тонкого стилета. Я едва не присвистнул: братец полон сюрпризов.

Я покрепче сжал трость, готовясь к атаке. И все же почти ее пропустил. Григорий напал так быстро и с такой силой, что нас с Костей разметало в разные стороны. Словно в тесной комнате прошелся тайфун! Брат упал у стены, я удержался на ногах, хотя и покачнувшись. Обернулся – Григорий скалился, готовясь снова напасть. Воздух внезапно нагрелся, мне стало жарко. Вокруг старшего Турова вились язычки пламени. Похожие, но в гораздо меньшем числе, обнимали Павла и Петра.

– Какого черта? – сипло выдохнул Костя, тоже заметив странность. Я промолчал. На меня снова дыхнуло сухим плотным жаром, как было на льду. Григорий рассмеялся и бросился на меня, выставив перед собой кулаки. На этот раз я был готов – отбил атаку тростью, увесисто приложив Турова по хребту. За старшим, не давая мне передышки, напал Павел, Петр кинулся на Костю, и они покатились по полу, колошматя друг друга. Краем глаза я видел Катерину, забившуюся в угол и широко открытыми глазами смотрящую на нас. Крикнул, чтобы уходила, бежала! Но не понял, что сделала Катя, – на меня снова кинулся Григорий. Воздух вокруг него плавился и дрожал, словно Туров стал раскаленной печкой. И сам Гриша менялся. Его черные глаза уже пылали, словно в радужках горел огонь, а кожа стала такой обжигающий, что скользящий удар по моему лицу обжег до красноты. Я поневоле коснулся горячей щеки, и Григорий рассмеялся.

– Что, не нравится? Так это только начало, Волковский.

Он кинулся на меня справа, слева бросился Павел. Взмах тростью, и увесистый тяжелый удар заставил последнего вскрикнуть и отступить, согнувшись, а вот Гришка – подлец, увернулся. И оскалился, сжимая кулаки. В руках Туровых не было оружия, и меня это удивляло, но еще и настораживало. Они пришли сюда покончить с зарвавшимся графом, но почему-то не взяли револьверы. Знали, что стрелять в меня бесполезно? Но тогда как намереваются победить? В кулачных боях даже против троих – у меня есть все шансы выстоять и начистить довольные смуглые рожи. Петр уже корчится, постанывая у стены, Павла вполне успешно колотит об пол Костя. Остается лишь Григорий.

Крепче перехватив трость, я встал поудобнее, прищурился. И когда Туров снова на меня кинулся, врезал от всей души! И отшатнулся, а трость в моих руках загорелась! Кожа Григория стала еще более смуглой, смоляные кудри разметались и тоже вспыхнули. Лицо почти не изменилось, лишь сильнее заострились черты, делая его почти нечеловеческим. Одним движением Григорий содрал с себя пиджак и рубашку, оставшись в брюках. И я с изумлением увидел, как быстро торс парня покрывается черными перьями. Его шея неестественно изогнулась, уже полностью алые глаза полыхнули. Раскинув руки, Григорий двинулся на меня. Пальцы парня окутались язычками огня, а потом стали крыльями. Черные вначале, они словно тлели на кончиках. Огонь бежал по перьям, расцвечивая их красным. И это пламя не пугало Турова. Напротив! Кажется, Григорий получал от него ни с чем ни сравнимое удовольствие!

– Думаешь, стал неуязвимым, Волковский? – даже голос Григория изменился, теперь в нем ясно слышалось нечто потустороннее. – Только не для меня! Один раз тебе повезло – ты выжил. Сегодня будет иначе.

Черные крылья вспыхнули, став алыми, и огонь охватил все тело Турова – с головы и до пят. И Григорий рассмеялся, словно это было самое приятное ощущение на свете! Он раскинул руки-крылья и схватил меня. Я не успел увернуться. Туров сжал меня в объятиях, и одежда на мне задымилась. Где-то – словно бы очень далеко – закричал Костя… Я попытался вырваться, но пламя бушевало со всех сторон. Бились алые огненные крылья, и Григорий скалился мне в лицо, не выпуская. В нос ударил запах паленой кожи, я не сразу понял, что это горит мое тело. Резкая боль заставила зашипеть. Я забился, пытаясь вырваться из чужой хватки, и с ужасом осознал, насколько она крепкая. Нечеловечески крепкая! И тут же пришло понимание: Туровым и правда не нужно оружие! Они сами – оружие. Оружие, после которого от Волковских останется лишь пепел. Мифические жар-птицы оказались вовсе не прекрасными девами… они были Иными, и их потомки умели сжигать даже тех, кто был благословлён духами. Меня не тронул обычный огонь, но запросто спалит пламя Турова. И цесаревич об этом знал, потому и оставил Григория разобраться.

Я рвался из объятых жаром крыльев, почти теряя сознание от боли. И с ужасом понимая, что все напрасно. Григорий не зря улыбался. Он и правда был невероятно силен.

И тут где-то за обжигающими крыльями раздался еще один звук – Катин крик. «Дима-а-а-а» – и следом яростный птичий клекот. Порыв холодного ветра пронесся по тесной комнате, ударил в потолок, снося крышу этого несчастного дома! Ее просто оторвало и выкинуло, словно рукой невидимого великана! Ночное небо разорвало вспышкой молнии – над головами бушевала невозможная в зимнюю пору гроза. Ледяной дождь обрушился сверху потоком, и Григорий вскрикнул. Несколько коротких белых молний ударили из темной тучи – тоже поразив лишь старшего Турова и не задев меня. А потом я увидел ворох крыльев – темно-синих. Катерина исчезла. Осталась лишь синяя птица – грозная, ужасающе-прекрасная и смертельно опасная. В отличие от Григория, Катерина меняла облик полностью. Ее тело стало птичьим, руки превратились в крылья, голова покрылась перьями. В тайге я видел лишь смутный силуэт зимородка, а теперь птица явилась целиком. Размером с человека, изящная, с длинным синим хохолком и хвостом, покрытая перьями всех оттенков неба. И это небо сейчас гневалось. Темно синий вихрь налетел на Григория столь яростно, что Турова буквально оторвало от меня. Синяя птица колотила клювом и рвала когтями тело парня, ее синие крылья молотили, гася пылающее пламя. Вокруг зимородка шипели белые стрелы молний, метко ударяя уже визжащего Григория. Гудел ледяной ветер, и запах гари настойчиво перебивал иной – аромат влажного леса и тайги. Синяя птица была меньше Григория, и на миг почудилось – горящее пламя окажется сильнее, но не тут-то было. Парень продержался всего несколько минут, отбиваясь от синей ярости. А потом закричал, закрыл лицо, пытаясь уберечь темнеющие глаза. Пламя гасло, словно ледяной дождь, возникший по воле зимородка, убивал его жар.

– Не надо… не надо! – уже не сдерживаясь, закричал Григорий, отступая. Его крылья исчезли, вернулся человеческий облик. Я привалился к стене, обвел мутным взглядом комнату. Костя сидел напротив, живой, и кажется, не особо пострадавший. Павел и Пётр – тоже в человеческих телах – привалились друг к другу и с ужасом смотрели на зимородка. Похоже, они не ожидали, что есть кто-то, способный им противостоять. Зимний таежный ветер кружил по комнате, выстужая ее.

– Хватит! Хватит… – простонал Григорий, загнанный в угол. Он больше не горел, а тело украсилось длинными бороздами кровавых царапин.

Пошатнувшись, я поднялся. И синяя птица тут же повернула голову. Я увидел ее глаза. Птичьи, но вот взгляд… совсем человеческий. Разумный. Птица смотрела на меня. А потом, издав сердитый клекот, отступила от Турова. Взмахнула крыльями и оказалась рядом.

– Катюша… – тихо выдохнул я, протягивая руку. Осторожно коснулся крыльев – таких мягких.

Перья под моей ладонью начали таять, исчезая. А вместе в ними таяли мои ожоги, словно и их забирала прекрасная синяя птица. Еще миг, и птица снова стала девушкой. Укрытой лишь своими распущенными волосами. Катя ахнула, внезапно осознав, что на ней ничего не осталось, все разорвалось при изменении, оставив целыми лишь слетевшие с ног ботинки! Я сгреб ее в объятия и крутанулся, закрывая девушку собой.

– Вот, – рядом возникла Костина рука, держащая мою сброшенную шубу. – Я не смотрю! Честное слово!

Я торопливо укутал ошеломленную Катю в мех, который укрыл ее до самых пяток. И снова прижал к себе – не сдержался. А потом заглянул ей в глаза.

– Ты что же… вспомнила?

Она кивнула, так неотрывно глядя на меня.

– Всё? – боясь радоваться, прошептал я.

– До самой крошечной минутки, – так же шепотом ответила она. И улыбнулась. – Всё-всё! Я вспомнила, как сильно люблю тебя, муж мой. Нет! Теперь я люблю тебя еще сильнее!

– И я тебя, Катюша…

Хлеставший с небес дождь тоже затих, бушующее ненастье исчезало. Я глянул через плечо на ошеломленных Туровых, они так и сидели на полу. Но решить, что делать с братьями, я не успел.

Дверь многострадального дома снова хлопнула, впуская нового гостя. Гладко выбритое лицо, желтоватая кожа, пиджак в клетку, а сверху – шинель. Я уже видел этого человека, и не раз. Выходит, не почудилось – за мной и правда наблюдали. И кажется, теперь я узнаю, кто.

Узкие восточные глаза мужчины внимательно осмотрели собравшихся.

– Именем императора вы все задержаны, – спокойно произнес он. Глянул на полуголых Туровых, и мне почудилась в глубине раскосых глаз насмешка. – Приведите себя в порядок, господа. И следуйте за мной.

Он вышел.

Григорий молча поднялся и начал натягивать полуразорванную рубашку.

– Мы что, должны его слушаться? – взвился Павел, и старший глянул с кислой улыбкой.

– Дурак ты, Пашка… Это же Рокунов. Попробовали бы мы не послушаться…

Имя было знакомо и мне. Глава тайной сыскной полиции и действующий статский советник. Да, такому гостю не воспротивишься.

Григорий искоса глянул на меня и вздохнул.

– Теперь всем не поздоровится. Вот же черт… – и ухмыльнулся, совсем без злости. Словно и не пытался минуту назад убить меня. Словно все произошедшее – не более чем дурная шутка!

***

…Память вернулась в один момент.

Вот я стою в комнатке какого-то полузаброшенного дома, смотрю на мужчин и не могу понять, кто из них кажется мне опаснее.

То ли молодой парень, который подошёл на улице и улыбаясь спросил дорогу, а когда я отвлеклась – совершенно бесцеремонно надел мне на голову мешок и сунул в чужую карету! Да еще и  приговаривая, что делает это для общего блага,  и я еще скажу ему спасибо, потому что любая на моем месте сказала бы!

То ли черноглазые Туровы, ведущие себя совершенно неподобающе.

То ли человек в сером плаще, от которого несло чем-то странным и чуждым. Мой нос улавливает запахи, неподвластные нюху обычного человека, и от фигуры в тени тянуло чем-то… звериным. Я бы даже подумала, что под тканью скрывается и не человек вовсе, но ясно видела очертание тела и руки, выглядывающие из широких рукавов. Перчаток человек не надел, и я видела его ладони – самые обычные, с сильными, хоть и не особо изящными пальцами. Тот, кто прятался под капюшоном, мне не нравился, но все же не он вызывал в моем разуме и душе наибольшую сумятицу.

Истинную бурю чувств – самых разных, но неимоверно сильных, вызывал лишь один человек.

Он стоял в центре этой комнаты, высокий и спокойный, с деланным безразличием опираясь на трость. Казался даже равнодушным, но я почему-то знала, что он собран и готов, как бывает собран и готов тот, кто готовится к бою. Тот кто желает этот бой выиграть.

И я не могла отвести от него глаз. Мужчина из моего прошлого. Мужчина, которого я по каким-то причинам забыла. Забыла все, что с ним связано. Мужчина, при взгляде на которого мне хотелось то ли рыдать, то ли смеяться…

И это пугало, хотя никто и никогда не смог бы назвать меня трусихой! По крайней мере – безнаказанно.

А потом все завертелось и смешалось.

Человек в плаще оказался цесаревичем, я узнала правду своего прошлого, и Туровы напали. Все случилось неимоверно быстро! А после я ощутила запах паленой кожи. И увидела взгляд. Один-единственный, полный боли… отразившийся во мне и умножившийся стократно. Сердце рвануло, норовя выскочить из груди, и все во мне словно перевернулось в едином желании. Спасти, уберечь, защитить! Того, кого я даже не помню.

Того, кого даже не помня продолжаю любить.

И мир разорвался.

Вспыхнули вокруг драгоценные золотые жилы, блеснула змеиная шкура, рассыпались горсти самоцветов. В нос ударил сырой запах подземелья – глубокого настолько, что дна не найти… Оплело гибкое тело, качнулась рядом голова Полоза.

И исчезла.

А я вспомнила.

Все-все.

Крылья синих птиц раскрываются только для тех, кого они  любят.

И я раскрыла крылья, чтобы сделать то, что было важнее всего – спасти, уберечь, защитить!

Мою единственную любовь.

Я закричала, даже не понимая, что крик становится птичьим клекотом.

Нас посадили в разные экипажи. Меня с братом, Катериной и самим Рокуновым – в одну, Туровых – в другую. Несомненно, это было к лучшему, поездка в одной карете могла бы закончиться чьим-то убийством. Катя куталась в шубу и выглядела одновременно смущенной и дерзкой. Рокунов, который коротко представился: «Айдар Мэргэнович, рад знакомству, рад», поглядывал на нас с затаенной насмешкой, но молчал и ничего не спрашивал. Впрочем, что-то мне подсказывало, что наши ответы ему не слишком-то и нужны. Не знаю, что именно Рокунов успел увидеть, но точно немало. И увиденное его ничуть не удивило.

Самым ошеломленным в нашем экипаже выглядел Костя. Брат то краснел, то бледнел, глядя на нас с Катериной, открывал рот, намереваясь спросить, натыкался на мой предостерегающий взгляд и сконфуженно замолкал. Чтобы через пять минут повторить всё заново. Я понимал его чувства – мир Кости перевернулся, чтобы уже никогда не стать прежним.

– Куда вы нас везете? – не выдержал я. Темные шторки кареты наглухо отгораживали нас от мира.

– Терпение, ваша светлость. – Восточные глаза Рокунова выражали полнеющую безмятежность. Или не выражали ничего. – Мы почти приехали.

Приехали? Интересно, куда? В моей голове пронеслось сразу несколько наиболее очевидных вариантов. Казематы Петропавловки, подвалы сыскной полиции, узилище жандармерии. Может, стоит остановить карету, пока не поздно? Двинуть Рокунову – он один, а нас с Костей двое… Впрочем, начальник тайной полиции не выглядит сильным, я и сам одолею его без труда…

«Я бы не был столь уверен», – раздался в голове безмятежный голос, и я отшатнулся. Глянул мельком на Костю, но тот таращился на Катерину. Выходит, голос и правда прозвучал лишь для меня. Я снова перевел взгляд на человека напротив.

«Вы слышите мои мысли?»

«Лишь те, которые направлены на мою личность. Но это тайна. Врагам я говорю, что слышу все их мысли и тайные помыслы». Рокунов неожиданно дернул уголком рта. Возможно, это означало у него улыбку.

Я моргнул, размышляя.

«А я, выходит, не враг».

Еще одна странная кривая улыбка лишь одной стороной рта.

«А вот это решать не мне. Впрочем, мы и правда почти приехали, ваша светлость. Было приятно… пообщаться».

Карета остановилась. Катя вскинула на меня испуганный взгляд и сильнее сжала пальцы на вороте шубы. Дверь распахнул один из молчаливых подручных Рокунова и мы, переглянувшись, выбрались наружу. И замерли. Нас привезли не в казематы. Впереди возвышался зимний дворец. Резиденция императорской семьи. Я безотчетно сжал кулаки – неужели Михаил решил лично расправиться с обидчиками?

Я заставил себя расслабиться. Подхватил ладони Катины, согрел дыханием.

– Не бойся.

– Я не боюсь. Я ведь с тобой, – улыбнулась она мне, и на миг всё исчезло. Осталась лишь чистая радость от того, что она вспомнила меня, от того, что рядом.

– Следуйте за мной.

Рокунов, не оглядываясь, пошел к дверям, которые услужливо распахнулись перед нами. Заходя в тепло дворца, я оглянулся на подъездную дорожку, но второй кареты там не было. Может, Туровых отвезли в иное место? Впрочем, думать о братьях сейчас хотелось меньше всего.

Верхнюю одежду мы отдали камердинеру. Все, кроме Кати, конечно. Она лишь теснее запахнула полы шубы и, вздернув подбородок, пошла за провожающим. Нас провели в красиво обставленный кабинет. Из-за портьеры тихо выскользнула девушка-служанка.

– Госпожа Печорская, пройдемте со мной, пожалуйста.

– Зачем? – Катя крепче схватила мою руку.

Служанка слегка покраснела.

– Мне велели снабдить вас некоторыми… вещами. Вы можете выбрать всё необходимое и вернуться сюда. Я помогу вам.

– О, вот как…

Катерина тоже сконфузилась, вспомнив о своем весьма скудном наряде. Потом решительно кивнула и ушла за девушкой. Мы с Костей остались стоять, почему-то не решаясь занять роскошные бархатные кресла у камина и тем более – огромное за дубовым столом.

– Ты должен всё мне… – начал брат, но я резко качнул головой, показывая «не сейчас». Костя осекся, подумал и понятливо кивнул. Все же брат у меня не дурак.

Через некоторое время вернулась Катерина. Уже без шубы, зато в красивом зеленом платье с серебряной вышивкой по подолу. Растрепанные волосы были заплетены в тугие косы, на ногах виднелись удобные бархатные туфли. Одевшись, девушка явно почувствовала себя увереннее, и увидев нас, радостно улыбнулась.

– Ну что ж, все в сборе.

Новый голос прозвучал сбоку, из-за портьеры, прикрывающей еще одну дверь. Мы слаженно обернулись на него, замерли на миг, не веря, а потом мы с Костей склонились в поклонах, а Катя присела в изящном реверансе.

Перед нами стоял император, самодержец и царь всероссийский, великий князь Алексей Первый.

Я видел государя пару раз – в военных походах, когда самодержец держал речь перед войсками. С тех пор он совсем не изменился. Такой же высокий, могучий, светловолосый. Крупные черты волевого, породистого лица, густые брови – темнее чем волосы, изогнутый в насмешке полногубый рот, яркие голубые глаза. Цесаревич Михаил чрезвычайно похож на родителя, а вот второй сын – юный Николай, который тоже появился из-за портьеры, вероятно, пошел в матушку, и имеет более темную масть.

Император, одетый в брюки и простую белую рубашку с закатанными рукавами, без парадного мундира и многочисленных орденов, сейчас выглядел самым обычными мужиком. И даже чудилось, что наш визит оторвал его от какой-то простой работы, вроде колки дров или перетаскивания тяжелых мешков. Кстати, я бы не удивился. В военных походах царь отличался тем, что сполна разделал тяготы военной службы с обычными солдатами и не гнушался работы. А его недюжинная, прямо-таки медвежья сила частенько помогала в трудных ситуациях.

И все же даже за этой простотой угадывалась власть. А еще могущество. И было оно не только в титулах или физической мощи. Что-то незримое и необъяснимое появилось в воздухе, стоило войти правителю. Ощущение чего-то невероятного. Чего-то…иного. Что ж, неудивительно. Я даже не удивлюсь, узнай, что прародителями императорской семьи были вовсе не люди, а те, кто пришел из иного мира.

Алексей сел в кресло за столом, Николай встал за его плечом. И оба окинули нас насмешливыми, но и внимательными взглядами.

– Наконец-то вижу знаменитых Волковских, – резко перешел к делу император. На миг задержал взгляд на Косте, и брат слегка побледнел. Но стоял прямо, хоть и почти не дыша. – И раз уж вы все оказались втянуты в определенные события и в курсе некоторых происшествий… нет смысла молчать. Думаю, у вас есть вопросы. Не так ли, Екатерина Юрьевна? Дмитрий Александрович?

Мы с Катей кивнули.

– Задавайте, – милостиво разрешил Алексей. – Времени у меня немного, поэтому буду краток.

– Вопрос есть у меня, ваше императорское величество. – Голос Кати слегка дрогнул, но она смело выступила вперед. – Я уже поняла, что предназначалась вашему старшему сыну, цесаревичу Михаилу. Вернее… совсем не я. Мой дар. Дар синей птицы, награждающий его обладателя силой, неуязвимостью и расположением духов. Грубо говоря – невероятной удачей. Этот дар веками получали наследники нашей империи, ведь так?

– Верно, Екатерина Юрьевна. – Лицо Алексея стало серьезным и суровым. – Все началось с моего предка, которого вы знаете как Петра Благодетеля. Молодому правителю досталась тяжелая ноша, во владение он получил почти разоренное государство. Это было темное время, господа. Петр вступил на престол, когда нашу страну раздирали и внутренние междоусобицы, и внешние враги, объединившиеся за нашими спинам. Смута, дрязги, проигранные войны, тяжелые потери и бесконечные раздоры… Государство было на грани уничтожения. – Император потемнел лицом. – Очередной военный поход привел Петра в Сибирь. Остатки его войска укрылись за стенами древнего бастиона. Враги тогда отступили, Петру и его людям удалось выжить. И там же мой предок встретил девушку. Местную шаманку. Ее звали Алтынай. И она была…

– Синей птицей, – тихо сказала Катя.

– Верно. Истинной, древней. И что удивительно, эта девушка полюбила Петра. А он – ее. Эти двое провели вместе какое-то время. А потом Петр был вынужден вернуться в столицу. Алтынай не держала его. Она знала, кто он и какую ношу несет. Уехать с ним она тоже не могла, птице требовался лесной простор. Но она очень хотела защитить любимого. И напоследок преподнесла великий дар.

Алексей помолчал, мы тоже. Казалось, история оживает, а тень той великой любви все еще витает рядом.

– Петр вернулся в столицу. Но с тех пор всё изменилось. Невероятная удача стала вечной спутницей императора. Царь восстановил государство, расправился с врагами, нашел и уничтожил зачинщиков смуты. А еще – выстроил новый город, причем так быстро, что многим это показалось чудом. Да и другие его деяния называли то невероятными, то немыслимым. Петр стал не только Благодетелем, но и реформатором. И всю свою жизнь посвятил улучшениям и прогрессу. На него покушались много, много раз. И все бесполезно. Дар Алтынай надежно защищал многие десятилетия. Порой император навещал ту, кого встретил под дубовыми ветвями и любил всю жизнь.

Я вспомнил печать на послании с моей сделкой – лист дуба и шаманские знаки внутри. Древний знак императорской семьи.

А ведь дед Кузьма как-то оговорился, что сидел за одним столом с самим Петром Благодетелем. Правда, тогда я счел это хмельными выдумками подвыпившего конюха.

– Но Петр думал и о наследниках. Хотел и им передать силу, чтобы каждый его потомок мог стоять на защите государства. Так возник древний договор о синей птице.

– Цесаревич Михаил должен был приехать в тайгу, – негромко произнесла Катерина. – Очаровать меня. Влюбить… вероятно, у него могло получиться. Я молода и неопытна, а он… На то, чтобы передать дар, было отпущено совсем немного времени, пара месяцев. Потом ваш наследник должен был вернуться в Петербург и жениться на южной принцессе. Как того и требуют государственные дела. А я… я бы осталась в тайге.

Алексей несколько минут рассматривал воинственное лицо девушки. Темно-русые брови сошлись на переносице. За окнами потемнело. Давящая, нечеловеческая сила государя ощущалась вполне отчетливо. Казалось, стоит ему захотеть, и эта сила согнет нас в бараний рог, для чего императору даже не понадобится вставать из своего кресла. Но потом правитель хмыкнул и расслабился. Дышать стало легче.

– В вашем изложении, Екатерина Юрьевна, все выглядит довольно… неприятно. Признаться, я не думал о договоре в таком ключе. Да и девушки всегда получали хорошие отступные, об этом заботился род Печорских, они стали смотрителями и хранителями тайны в этом соглашении. Что ж… в общем вы правы. Именно так все и должно было случиться. Но на этот раз в договор вмешались и послали в тайгу нового человека.

– И кто же это был? – спросил я, хотя уже предполагал ответ.

– Это был я, – без улыбки сказал юный Николай.

– Верно. – Император хмыкнул в усы. – Кто же знал, что мой младший окажется таким… ретивым. Пятнадцать лет всего, а уже проворачивает за моей спиной свои дела.

Алексей снова хмыкнул. Злости в его голосе не было, лишь досада. Впрочем, возможно, ее не было сейчас. Кто знает, какую трепку устроили Николаю, когда правда выплыла наружу.

– Древний договор бесчестен, отец, его следовало пересмотреть. Я говорил вам. Но вы были заняты государственными делами.

Алексей снова хмыкнул. А я с интересом посмотрел на второго наследника. Волосы не золотисто-пшеничные, как у отца и брата, а темно русые, пепельные. Глаза прозрачные и серые. Худой. Бледный. В нем не ощущается могучая живая сила императора, но все же чувствуется что-то иное. Встреча с Полозом изменила меня, теперь я видел больше, чем другие люди. И во втором наследнике чувствовал некую инаковость, отличную от императорской. Может, грязные слухи верны, и мать Николая вовсе не императрица?

Сейчас Николаю всего пятнадцать, и никто не принимает этого парня всерьез. Похоже, зря. Он уже сумел тайно провернуть всю эту сделку, лишив старшего брата дара синей птицы. Говорит, что им двигала лишь забота о чести, но так ли это? Ох, не прост мальчишка, совсем не прост!

Я в этой истории лишь случайная пешка, которая неожиданно стала важной фигурой. Вот только дело совсем не во мне. Этим людям плевать на то, что получил я. Им важно, что не получил цесаревич.

– Да, в этот раз все пошло не так. – Произнес Алексей. Похоже, его время и терпение заканчивались. – И что-либо изменить уже невозможно. Что ж… значит, мы все извлечем урок из произошедшего. – Государь бросил быстрый и острый взгляд на своего сына. Тот слегка побледнел. – И двинемся дальше.

Алексей встал, тяжело оперся кулаками о стол.

– У меня нет претензий к семье Волковских, – резко сказал он. – Обвинять вас было бы глупо и… недальновидно. Я знаю, что вы верный подданый короны, Дмитрий Александрович, смелый офицер и человек благородный. Ну и очень богатый. Теперь. Но уверен, ваше состояние тоже послужит на благо нашей великой страны. О, конечно, ваши владения останутся у вас. Как и открывшиеся драгоценные жилы. Это ваше законное наследство. С которого вы, как и любой поданный, заплатите короне причитающиеся подати.

– Непременно и с радостью, ваше императорское величество, – уверил я.

– Вы, Екатерина Юрьевна, теперь и впредь законная наследница и преемница Печорских. Свою судьбу вы сумеет определить сами. Более вас никто не будет неволить.

– Благодарю, ваше императорское величество. – Катерина снова присела в глубоком реверансе.

– Мой сын Михаил более вас не побеспокоит, – жестко припечатал государь. – Как и его друзья. Поступок цесаревича… неприемлем.

В глубине голубых глаз мелькнула тьма, и давящая сила на миг снова коснулась нас своей тяжестью. И даже стало немного жаль Михаила, отец непременно и ему задаст трепку. Впрочем, стоило вспомнить подробности нашей истории, и жалость тут же испарилась.

– Еще вопросы?

– Выходит… – неожиданно для всех задумчиво проговорил Костя. – Выходит, наследник престола остался без дара, столь необходимого для процветания Российской империи?

Государь глянул на моего брата и неожиданно весело рассмеялся.

– А вас, младший Волковский, выходит, это беспокоит? Радеете за судьбу империи? Похвально, похвально… Да, мой старший сын не получил и уже не получит этот дар. И поначалу новость сильно меня огорчила, скрывать не буду. Но потом я задумался. Возможно, Николай прав и наследникам пора жить, не опираясь на силу синих птиц. Возможно, они слегка… хм… расслабились, рассчитывая на дар древних. Но вам не стоит так печалиться или бояться за судьбу нашей империи. Мы знаем и другие способы заручиться поддержкой духов – если на то будет необходимость. Да и Михаил не промах, ведь нашу семью нельзя назвать… обыкновенной. Думаю, вы понимаете.

Мы вразнобой кивнули.

– Что ж… Тогда на этом все, господа, – коротко обрубил государь.

– И что же… Нас теперь отпустят? – снова вклинился Костя. – Разве нам не надо подписать какие-то… бумаги? О неразглашении?

Император и его наследник переглянулись и одинаково хмыкнули.

– А вы разве собираетесь что-то разглашать, Константин Александрович? – Брат истово замотал головой, и Алексей весело улыбнулся.

– Да и кто вам поверит, если надумаете. А если кто и поверит… к тому наведается Рокунов. И этот визит никому не понравится. Бумаги нам не нужны, думаю, здесь собрались люди чести, которые умеет держать язык за зубами.

Мы снова поклонились, но кажется, мысли Алексея уже были о чем-то другом.

Зимний дворец мы покидали в молчании. Каждому было о чем подумать, впрочем… я думал лишь об одном. Что все закончилось, все разрешилось, и что Катя крепко держит мою руку и иногда поворачивает голову, чтобы наградить меня сияющим, любящим взглядом.

– Спустя два месяца мы с Катей сыграли свадьбу, уже самую настоящую. Поначалу мы думали сделать что-то скромное, предназначенное лишь для нас двоих и самых близких людей, а потом… – Я улыбнулся, вспоминая то время. – А потом я решил, что Катя заслужила самое невероятное, роскошное, помпезное и обсуждаемое торжество во всей Российской империи. Организовать такое за короткое время было почти невозможно… и Елизавета Андреевна нещадно ругалась, каждый день напоминая мне об этом. Ведь заботы о свадьбе я с почестями передал ее сиятельству.

Я тихо рассмеялся, и мой собеседник тоже улыбнулся, не разжимая губ. Это к лучшему, клыки у него впечатляющие. Прямо из воздуха возник кувшин, и тонкая зеленая струйка пролилась в подставленный кубок, сверкающий множеством драгоценных камней. Мне тоже было предложено угощение – вино, если это, конечно, вино, а не какое-то зелье, и почему-то яблоки – тоже зеленые и на вид твёрдые как камни. Но я отказался и от того, и от другого. Моя жена строго-настрого запретила хоть что-то вкушать в гостях у этого хозяина.

Где-то далеко-далеко стучал шаманский бубен. Там, где сейчас спал я. Вернее – мое тело. Хотя здесь я тоже ощущал себя полностью живым и бодрым. Как это все возможно, я решил не задумываться.

– И что же? – поторопил меня Полоз.

Змей восседал на каменном троне. Длинную белую косу на его плече обвивали золотые нити. Глаза блестели как два самоцвета, тонкие пальцы сжимали ножку кубка.

– Елизавета Андреевна, конечно, справилась. Хотя и уверяет, что эта свадьба отняла десяток лет ее жизни. Но на самом деле она выглядит помолодевшей. Она даже улыбается! Так часто, что я начал переживать. Ядвига Карловна тоже выглядит столь веселой, что внушает мне опасения. Впрочем, я понимаю, – улыбнулся я. – Древний договор был для обеих тяжелой ношей. Ведь женщины по-настоящему привязались к Кате. Полюбили ее. А может, и тех, кто был до нее… я так и не выяснил, сколько этим хранительницам лет. Печорскую годами мучало чувство вины за то, что она вынуждена делать. Думаю, это изрядно портило ее характер. Катю она любит как свою дочь, но боялась становиться ближе, чтобы не причинить девушке новую боль.

Я молчал, снова вслушиваясь в едва уловимый стук бубна.

– Но свадьба получилась роскошной. Невероятной! У Кати было прекрасное платье, белое такое… И очень длинная фата! Мы пригласили почти всю петербургскую знать. Даже Туровых.

– Они не пришшшшли?

– Отчего же, – хмыкнул я. – Пришли. Явились, вели себя как послушные ученики церковной школы – смиренно и скромно. Подарили дорогие подарки. Не помню, куда я их дел… Кажется, отдал сестрам милосердия. В общем, свадьба получилась прекрасной. О ней говорил весь свет. Кто-то даже утверждает, что торжество графа Волковского превзошло венчание самого цесаревича. Да, Михаил наконец-то женился. Но этот праздник мы с Катей уже не увидели. Спустя месяц после бракосочетания мы отбыли в мое родовое поместье. Оно все еще достраивается, и пока мы живем во флигеле, там всего две комнаты… Но мы по-настоящему счастливы. Самое главное -Кате понравились леса и горы вокруг нашего нового дома. Там она снова ощущает себя… крылатой. Петербург не для нас, хотя мы и будем его навещать. Иногда. Люшке пришлось выдержать еще одну дальнюю поездку, хотя в этот раз куда более комфортную: для дороги мы арендовали весь поезд. Кот все еще иногда шипит на Катерину, а она шипит в ответ, но уже как-то… иначе. Без негодования, что ли. Думаю, они подружатся. Однажды.

Я улыбнулся, не в силах удержать рвущуюся изнутри нежность.

– Костя остался в столице, вместе с Тимофеем. Последний ворчит, что его снова приставили смотреть за младшим, но я вижу, что он тоже доволен. Да и Костя ведет себя иначе. Гораздо осмотрительнее и даже мудрее. Я рассказал ему правду о своей поездке в тайгу, и брат несколько дней ходил бледный и смурной, а потом притащил из какого-то архива целую гору книг и уселся за чтение. Древние тайны сильно изменили его взгляд на мир. Похоже, брат действительно повзрослел, я больше не боюсь за его судьбу. Костя сумеет постоять за себя. И даже за меня, если понадобится. Так что здесь я спокоен. А вот Остап и Дарья уехали с нами в глушь, говорят, столица прекрасна, но им обоим не по нутру. Денщик наконец решился и сделал Дарье предложение. Думаю, нас ждет еще одна свадьба.

– Дальшшшше…

– Елизавета Андреевна решила восстановить «Золотой луг». Вернее – отстроить новое здание и снова открыть пансионат для девушек. Я обещал помочь. Не то чтобы меня так уж волновала судьба пансионата, но известие сделало Катю счастливой. И этого мне достаточно. Так что строительство уже началось.

– Хорошшшо… – Полоз моргнул, словно на миг погасли желтые лампы. – Мне не хватало… живых… Пусть строят… я помогу. Это место будет красивым… Невероятно красивым… И небо останется чистым, пока не застелют крышу. В этом году зима в тайге будет поздней…

Я сглотнул – вот так поворот! Надеюсь, Печорскую он обрадует. Впрочем, пусть сама разбирается со змеем. Ей будет полезно!

– Дед Кузьма уже вернулся в Околицы, как и Орест Валерьянович. Последний, едва прослышав о восстановлении «Золотого Луга», тут же бросил работу в Йеске и примчался. Он даже похудел, бедняга, от переживаний! Правда, не думаю, что надолго. Печорская уже нашла новую кухарку, и говорят – едва ли не искуснее Дарьи!

– Выходит… ты счастлив… человек?

– Очень, – честно сказал я. – Скажи мне кто-то, что, соглашаясь на бесчестную сделку, я обрету свою судьбу – не поверил бы. Но все вышло именно так. Я нашел ту, которую люблю больше жизни. А она любит меня. Благословение духов по-прежнему со мной, а в горах на моей земле исправно добывают алмазы… Говорят, какой-то невероятной чистоты.

Я вновь замолчал, глядя на Полоза. Тот улыбался. Кончики его клыков тоже блестели, словно те самые алмазы.

– Так что да. Я счастлив. Мы с Катей оба счастливы.

– Хорошшшо…

Бой невидимых бубнов стал сильнее, тревожнее. Змей недовольно повел головой, шевельнулась белая коса. И снова взглянул на меня.

– Иди, человек… ты слабеешшшь… нельзя долго… пора уходить.

Я кивнул, поднимаясь с каменного кресла. Голова закружилась. Малахитовая пещера начала таять. Полоз смотрел на меня, мерцали желтые глаза.

– Спасибо, – снова сказал я.

– Придешшшь через год?

Я оглянулся. Полоз уже не сидел, – стоял, и драгоценные жилы на стене пещеры мерцали, извиваясь и складываясь в удивительные и пугающие узоры. Всмотрись внимательнее – и увидишь тайны сотворения мира. Приглядись пристальнее – и никогда не покинешь эти недра… Здесь нечеловечески красиво. Странно и чуждо. Холодно.

– Приду, – твердо сказал я. – Обязательно приду.

– Хорошшшо… – Снова блеснули алмазные клыки. И уже просыпаясь, я услышал его последние слова: – Приходи, человек… Раскажешшшь, как растет твой первенец…

Что? Первенец? Но Катя не говорила, что она… Она!

Понимание сменилось горячей радостью. А потом я проснулся и смеясь раскрыл руки для бросившейся в них жены.

Конец