Если верить Новгородской первой летописи, в 1384 году «поставиша новгородци городъ каменъ на Лугѣ, на Ямѣ, милостiю святѣи Софѣи, а поспѣшенiемъ великаго Михаила архистратига, а благословенiемъ отца своего владыцѣ Алексѣя, толко въ 30 дни и въ 3 дни».

После Русско-шведской войны около ста лет город находился в составе Швеции, пока не был отвоёван Петром I во время Северной войны. Во время Второй мировой на три года нас оккупировали немцы (здание гестапо располагалось в нынешней зубоврачебной клинике). Наверное, поэтому кингисеппцев сильно тянет в Европу.

Через какое-то время после вышеописанных событий в Кингисеппе появился я.

Мой папа родился в деревне Мохово, в ста километрах от Кемерово, мама – в посёлке городского типа с парадоксальным названием Новый городок в 40 километрах от Мохово. Познакомились они в Кингисеппе. Почему они не могли познакомиться в Сибири, а притащились на другой конец страны, я не знаю. Моя жизнь началась с нелепого стечения обстоятельств, примерно в таком же духе и продолжается.

Поэт-эгофутрист Игорь Северянин, бывший проездом в Кингисеппе в 1918 году, написал о нем следующее:

Еще в своём стихотворении он назвал мой город «растяпой» и «ползучим». К XXI веку мало что изменилось по сравнению с 1918 годом.

Население около 50 000 жителей. Из развлечений: сауны, бильярд и ночной клуб, за вход в который многие расплачивались не только деньгами, но и зубами – такая валюта у нас всегда была в цене.

В общем, романтичным юношам, любящим длинные волосы, пирсинг и творчество групп лейбла «Кап-кан» было сложновато. А я был именно таким юношей.

Мне очень памятна история, когда моего друга поймали гопники и вырвали ему кольцо из губы. Почему-то шилом. Засунули шило под кольцо и дёрнули.

Вообще выходя вечером на улицу в спущенных штанах, с длинными волосами (а у одного из нас даже были дреды!), с серьгой в ухе (тем более в лице) ты вполне серьёзно рисковал если не жизнью, то здоровьем, поэтому каждая вечерняя прогулка была для нас чем-то вроде вылазки партизан в стан врага.

В общем, все люди, выделявшиеся внешним видом, были обречены рано или поздно познакомиться друг с другом.

Поэтому я не был удивлён, когда в августе 2008-го в самой главной социальной сети мне написал Феликс Бондарев с предложением выпить. Посмотрев его фотографии, я вспомнил, что уже видел его на прослушивании музыкальных групп для участия в Дне молодёжи (за год это была единственная возможность хоть где-то сыграть в Кингисеппе). Я там прослушивался с группой Red rum, играли мы вещи с шедевральными названиями «Крыса», «Армагеддон» и чуть ли не кавера на Amatory. А Бондарев выступал с группой Siverski 72, играли они какой-то гаражный рок. Бондарев был потрясающе нелепо высок, в зелёных джинсах, тёмных очках в помещении, он ни с кем не говорил, даже с участниками своей группы. «Сиверской» называлась психиатрическая клиника недалеко от Кингисеппа. В общем, образ у него был замечательный, и предложение выпить я принял с радостью.

Мы пили портвейн с колой в пропорции один к трём. В Кингисеппе напиток получил название «Байкал-дегенерат» за сходность по вкусовым и цветовым качествам с напитком «Байкал» и способность превращать любого человека в тупое бревно в случае неправильной дозировки продукта. Потом мы звонили по телефону девушке Бондарева и хором пели в трубку: «Вчера ты дала мне и думаешь, я в долгу». Не помню точно, чем закончился вечер, но расстались мы довольные собой и друг другом.

С того августа мы поддерживали дружеские отношения. Я ходил на концерты уже созданного проекта Red Samara Automobile Club, Бондарев в ответ приходил на Never Trust Hippie, где я кричал оголтелый маткор, а после развала группы – на концерты Он Юн.

Музыкально мы не пересекались, кроме каких-то курьёзных случаев, как, например, моё участие в записи «Волк-альбома» RSAC с исполнением подделки под белогвардейский роман. А так в общем было как-то незачем, и мы даже не рассматривали возможность совместного сотрудничества.

А потом в 2014-м неожиданно для меня закончились мои отношения с К., длившиеся четыре с половиной года. И я плотно занялся саморазрушением. В нашей семье так принято справляться со стрессом: мой дедушка по папиной линии погиб, когда пьяный упал со стрелы башенного крана, куда залез, чтобы подтягиваться.

Собственно, первым текстом Щенков стал просто задокументированный день из жизни:

Правда тут всё, кроме пацанов в синих футболках. Пацан был один, цвет футболки не помню. В тот день мы с Бондаревым зашли в известный бар на Литейном, где я встретил К. Собственно, я знал, что должен там её встретить: её молодой человек работал барменом в этом заведении, и, протягивая ему кредитную карту, расплачиваясь за коктейль, я сказал что-то вроде:

– А пинкод – год рождения твоей девушки, – или очень похожую на эту глупость.

Собственно, мы встретились, но на колёса и алкоголь эта встреча легла так, что доставила мне внутренний дискомфорт, и я вместо какого-то адекватного диалога просто нахамил, причём, кажется, очень даже грубо. После чего напился еще больше и доебался до двух пацанов, стоящих в очереди в туалет:

– Вы чё вдвоем-то? Хуями мериться будете? Показывать свои обрезанные три сантиметра друг другу?

– Ты чего это? – непонимающе спросил один.

– А девка твоя не разговаривает? – я решил не останавливаться, тем более у меня было готово ещё несколько хороших шуток.

– Выйдем? – спросил тот, которого я назвал «девкой».

Я пошёл к выходу. На улице, когда я развернулся к оппоненту, готовый пошутить ещё, он схватил меня за куртку и ударил головой о стену. Все очень резко расплылось перед глазами, и я пропустил ещё два удара в лицо. Пару ударов я нанёс наугад и даже очень хорошо попал в челюсть соперника, пока кто-то не схватил меня сзади. Я подумал, что это какой-то друг моего врага, и приготовился отхватить как следует, но ничего не происходило. Когда я смог сфокусироваться, увидел, что «девка», оказавшаяся вполне себе боеспособным мужиком, лежит на земле в захвате моего друга Андрея.

Вышел ещё кто-то из моих друзей. Они хотели сатисфакции за нанесённую мне обиду, я же был вполне доволен высвобождённой энергией и никакой сатисфакции не хотел.

Как выяснилось после недолгих разговоров, парень обиделся не на то, что я доебался до него на ровном месте, и даже не за «девку», а за трёхсантиметровый обрезанный член. После этих объяснений он снял штаны и продемонстрировал вполне обычный член средних размеров. После такого хитрого хода продолжение драки было невозможно. Мы все посмеялись и повезли меня в приёмный покой, а уже через несколько часов я скинул Бондареву текст «Сублимации». Никто кроме него, как мне показалось, не смог бы адекватно отразить в музыке все эти эмоции.

Собственно, написание текстов для первого альбома, вышедшего в апреле 2015-го, и не позволило мне окончательно сойти с ума и совершить каких-то совсем уж неправильных поступков.

Неожиданно то, что мы сделали, понравилось какому-то количеству людей. Неожиданно мы отыграли первый концерт и неожиданно получили вполне нормальные деньги. Еще более неожиданно мы стали играть ежемесячно и каждый месяц стабильно собирать больше 200 человек, а для проекта, подобного Щенкам, – это уже несомненный успех.

За два года существования и полтора года активных концертов мы уже изучили Петербург и Москву, но каких-то полноценных выездов не было: мы летали один раз в Екатеринбург, ездили в Минск, но это было как-то несерьёзно.

Хотелось всероссийский тур. Ну, мне хотелось. Бондарев имел опыт всероссийского тура, который он в одиночку проделал под вывеской RSAC, он заработал денег меньше, чем планировал, и его тяготила езда в полном одиночестве. Ещё он имел опыт всероссийского тура в составе макулатуры: денег заработал ещё меньше, а ездить вчетвером оказалось совсем уж невозможно. Я проехал 13 городов с Он Юн и вы соглашаетесь. О деньгах вообще лучше не говорить, но мне очень понравилось всё остальное: новые города, новые люди, прогулки, поезда, самолёты, местная кухня. Так что в тур хотелось всё-таки мне.

Новый 2017 год справляли у нас. Бондарев с Кристиной, Алёхин, Оксана, Даша, Саддам, ну и мы с Женей.

Я как обычно исполнял функции тамады и в какой-то момент приказал всем давать новогодние обещания. Сам я торжественно пообещал, что если 2017 год не принесёт какого-то ощутимого прорыва в музыкальной деятельности (я сам не понял, что значит «ощутимый прорыв», но, кажется, я должен был его почувствовать, а если нет, то всегда мог напиздеть), то я вообще перестану заниматься музыкой, буду заниматься юриспруденцией и откладывать деньги на дачу под Гатчиной, чтобы на пенсии выращивать там помидоры.

В три часа ночи Щенки уже играли в МОДе, а после сета я сказал Бондареву, что, раз вполне возможно, что это наш последний музыкальный год, нам необходимо делать тур.

– Делай! Я только «за»! – кричал Бондарев. Он был пьян.

Он сомневался в моих организаторских способностях. Но я, отойдя от новогодних праздников, к началу февраля стал формировать тур. Бондарева я поставил в известность, когда уже была договорённость с половиной городов. Каким-то образом я убедил организаторов, что группе с 8 000 подписчиков во «ВКонтакте», ни разу толком не игравшей за пределами Москвы и Питера, необходимо оплатить гонорар, дорогу, проживание, вложиться в рекламу… Почему-то это получилось.

Бондарев сделал круглые глаза, сказал, что это похоже на какое-то шарлатанство, и мы стали собираться в тур.

05.04 – Ярославль,

06.04 – Нижний Новгород,

07.04 – Казань,

08.04 – Ижевск,

09.04 – Екатеринбург,

10.04 – Тюмень,

12.04 – Томск,

13.04 – Красноярск,

14.04 – Новосибирск,

15.04 – Омск,

16.04 – Челябинск

18.04 – Оренбург

20.04 – Волгоград / Волжский,

21.04 – Ростов-на-Дону,

22.04 – Краснодар,

23.04 – Москва.

1. Эта баба заставит тебя бухать.

2. Под мои треки.

3. Who’s your daddy.

4. Моногамия – это миф.

5. 500 грамм и 2 грамма.

6. Лакост.

7. Не круто.

8. Первые на первом.

9. В твоей комнате.

10. Единое целое.

11. Грязь.

12. Выходные.

13. Сублимация.

14. Вечное сияние.

15. Обычная драка.

16. Мне нужна ты.

17. Обдолбаны.

18. Белое на белом.

– гитарный комбик (подзвучка в линию);

– футсвитч;

– два микрофона;

– минимум два монитора на пол;

– стойка для ноутбука;

– выход в линию через миниджек либо тюльпаны.

– встреча на вокзале;

– если сразу после вокзала не едем в клуб, то место, где спать (хостел, одно- двухкомнатная квартира);

– прогулка;

– обед (аллергий нет, не веганы);

– трансфер до клуба;

– в гримёрку: литр виски, шесть бутылок светлого пива, шесть бутылок воды без газа по пол-литра, лёгкая закуска (фрукты, бутерброды);

– если поезд в следующий город отходит не сразу после концерта, то место, где спать;

– трансфер на вокзал.

Писатель-метамодернист Алёхин страдает по второй бывшей жене. Алёхину не нравится то, что она уехала жить в Волгоград и встречается там с каким-то тупым качком. Алёхин не видел того, с кем она встречается, но он уверен, что это тупой качок.

– Моя писечка, – говорит писатель-метамодернит, он же тыкает в мою писечку. – Я дам ему пизды. Я приеду в Волгоград и дам ему пизды.

– Подожди, – говорю я. – Подожди ехать в Волгоград. Я буду в Волгограде 20 апреля и буду твоим секундантом. Мы вызовем его на дуэль. И вы сойдётесь в честной кулачной битве на рассвете, в шесть часов утра, возле Родины-матери, вы будете биться, как настоящие мужчины.

Как настоящему писателю и метамодернисту, Алёхину нравится эта идея.

Мы чокаемся бокалами с бурбоном. На десятом году активного алкоголизма я нашёл напиток, который не делает меня безумным, не будит мою внутреннюю агрессию и почти не даёт похмелья. Мы пьем бурбон.

Сегодня пятница, я отыграл концерт в составе ансамбля Он Юн. Это был хороший концерт, мы заработали немного денег, и у меня отличное настроение. Через три дня выезжаю в тур с другим проектом, Щенками, и поэтому у меня тоже хорошее настроение. Лучше нельзя.

Мы сидим за большим столом в клубе в самом центре лучшего города Земли. Тут я, моя девушка Женя. Мы познакомились на концерте Бондарева, он тоже сидит за столом, в тот вечер я ещё не знал, что мой напиток – бурбон, поэтому был дико пьян и пытался заставить Женю примерить мою контактную линзу, вытащив её из своего глаза. Потом после какой-то вписки шёл провожать Женю по Невскому проспекту в костюме Пикачу, который взял у Даши.

Даша тоже сидит за столом с нами. С ней мы познакомились в Екатеринбурге и в этот же день оказались в одном самолёте по пути в Питер. Я опять был пьян и складывал ноги на сидящего через проход мужика: после третьей попытки положить на него ноги, он схватил меня за горло, и мы обменялись парой ударов на высоте нескольких тысяч метров.

Ещё с нами Оксана, первая бывшая жена Алёхина.

Саддам тоже. Мы знакомы с ним лет десять, и он – мой лучший друг.

Гришин – барабанщик живого состава Щенков. Он в этот тур не едет, появится уже потом, в Москве, на заключительном концерте.

Вова – отец, дизайнер, верстальщик всех книг издательства «Ил-music» и моих книг, второй участник Он Юн.

Я их всех люблю. Я думаю, что через три дня еду в тур на три недели и в 15 городов. Увижу свою страну, познакомлюсь с новыми людьми, выпью несчётное количество алкоголя, проеду тысячи и исхожу сотни километров, а еще я буду писать книгу. Вот эту самую. Хочу рассказать всем за столом, как сильно всех люблю, но не могу найти нужных слов. Я просто встаю, поднимаю бокал с бурбоном и говорю:

– Ребята… Ребята. Давайте жить, пока не умрём.

Все смеются. Да, давайте жить, пока не умрём. Выпили. Поехали.

Поехали!

Вчера в метро взорвали поезд. Четырнадцать погибших, пятьдесят раненых. Чувство страха и единения. Метро не работает, пробки 10 баллов. По хэштегу #домой люди находят попутчиков, тех, кто не может добраться до дома. Такси снизили ценник, из пострадавшего района везут бесплатно. Я добираюсь на автобусе от Обводного. Давка. Духота. Но никто не кричит, не толкается. Люди вежливы и предупредительны. И страх. Страх.

Это было вчера. Сегодня я иду на вокзал и только сейчас осознаю масштаб мероприятия, в которое мы вписались с Бондаревым. Три недели. Пятнадцать городов. Урал, Сибирь, Юг, вся Россия, считай, сынок. Поезда, самолёты, машины. Больше всего, конечно, поездов. Я буду лежать и смотреть из окна на Россию – как в детстве, перескакивать взглядом со столба на столб, представляя, что это я сам прыгаю по ним. Выходить на остановках и покупать у бабушек сушёную рыбу, чтобы её запах распространялся на всё купе. Но это не будет проблемой, потому что все пассажиры купили такую же рыбу. Пенсионеры, футбольные фанаты, военные, студенты, музыканты, бывшие зеки, будущие зеки, адвокаты, шахтёры, врачи – все мы будем есть рыбу, улыбаться друг другу и смотреть в окно на Россию. И никто никогда не взорвёт наш поезд.

Расположившись в купе, идём в вагон-ресторан, чтобы отметить начало тура. Берём какую-то еду. В вагонах-ресторанах нельзя продавать крепкий алкоголь, но я всё-таки уточняю у классической поездной официантки с фиолетовыми волосами:

– А вот под солянку было бы хорошо водки, правда?

– Водки? В смысле зелёного чая?

Я сразу принимаю правила игры:

– Да, зелёного чая. Грамм четыреста.

И нам действительно приносят белый фарфоровый чайник и две столь же белые кружки. Открываю крышку. Действительно водка. Наливаю нам по пятьдесят грамм. Или не по пятьдесят. В кружках сложно разобраться.

Я в одиночестве пил коньяк, запивая его почему-то сырыми яйцами, а пустую скорлупу разбивал о головы спящим друзьям.

На сумасшедшей скорости! Хуй знает куда! Хрустящие простыни, подстаканники и одноразовое мыло.

А позавчера я обещал приехать к ней жить. Мы были знакомы два дня. Я кричал, что мы просто обязаны жить вместе и как получилось, что это ещё не так. И я даже пошёл после работы к ней, но… Но друг из армии! В звании ефрейтора, в красивой форме, с вышивкой паутиной, в погонах, с огромной начищенной пряжкой на ремне!

На сумасшедшей!.. Эх, да чего объяснять!

– Алло!

– Алло! – сквозь грохот тамбура.

– Ты едешь?

– Да! На сумасшедшей…

– Да-да, я знаю. Хуй знает куда.

– Точно! Ты всё знаешь! И ты всегда права!

– Слышно плохо. Удачно отыграть. Звони.

– Я обещаю! Слышишь? Мы там всем покажем! Мы же, блядь, чёртовы рок-звезды!

Она смеётся. Она смеётся громче стука этих колес.

– Тебе нужно смеяться! Тебе всегда нужно смеяться!

– Я… – её голос пропадает, но я отлично знаю, что она хотела сказать, потому что я её точно так же.

Если бы я писал статью «Гопник» для Википедии, то для неё я взял бы его фотографию. Он подошёл к нам возле пивной «Афоня», где мы пили единственный имеющийся в продаже сорт пива «Афоня» за 85 рублей и ели тарань. Он подошёл к нам, и я подумал, что сейчас начнутся классические вопросы и как нехорошо начинать тур с драки, но он спросил:

– Ребята, а вы же группа Щенки?

Это было настолько неожиданно, что я обнял его. Предложили вписку на концерт, но он отказался.

– Слишком много соблазнов, ребята. Я же не удержусь. Алкоголь там, наркотики всякие. Я ж завязал. А у вас не удержусь. Один раз много, тысячи недостаточно…

Кеша не был обычным наркоманом, он был… Нет. Кеша был самым обычным наркоманом. Просто не хочется, чтобы первый человек, которого ты убил, оказался какой-то посредственностью. Хочется наделить его какими-нибудь ужасными чертами, чтобы оправдать свой поступок попыткой избавления человечества от настоящего маньяка. Или наоборот, как Чэпмен или Сальери, уничтожить кого-то великого и прекрасного. Но нет.

Кеша был самым обычным наркоманом.

Меня познакомил с ним одноклассник Илья, который уже несколько месяцев ■■■■■■■■ ■■■■■■■■, а Кеша был его постоянным клиентом.

Конец девяностых – начало нулевых были странным временем в нашем небольшом городке. Все, кому было около 20, ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■. Все тинэйджеры ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■. Бывали такие дни, когда одновременно на уроке жужжали пять–шесть пейджеров, мешая рассказывать учителю про биссектрисы, объём Тихого океана, или про что нам там обычно рассказывали учителя? Процесс выглядел так: ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■. ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■, ■■■ ■ ■■■■■■■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■ ■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■, ■■■■■■■ ■■■■■. ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■, ■■ ■■■■■■ – ■■■■ ■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■. Вся процедура могла занять меньше десяти минут.

Торговали почти все мои знакомые, причем только один был из так называемой «неблагополучной семьи» – отец Дена сидел, а мать была алкоголичкой. Остальные были приличные мальчики: многие хорошо учились, некоторые уже к восьмому классу определились, в какой институт будут поступать, и никто не связывал свою дальнейшую жизнь с криминалом. Просто это было модно. Дети зарабатывали больше родителей и, напиваясь, запускали с балкона бумажные самолетики, сделанные из сотенных купюр. Золотое детство, нежный возраст… Никто не рассматривал всерьёз возможность попасться ■■■■■■■ – у них в то время были проблемы посерьёзнее. Старшие уверяли, что малолеток никто не посадит. Все знали, что в крайнем случае, даже если поймают, просто отнимут товар, может, дадут пару подзатыльников, не более. Как потом оказалось, старшие врали. Ден, единственный «неблагополучный», попавшись, всё-таки заехал на малолетку, а потом и на взрослую зону.

Но до денежных самолётиков, а тем более до посадки Дена, было ещё далеко.

Отец Ильи был в командировке, а мама ушла на работу в вечернюю смену, завтра, в субботу, уроков не было. Поэтому мы сидели на кухне у Ильи и пили самогон. Водку нам ещё не продавали, а вот самогоном у сердобольной бабушки из соседнего дома всегда можно было разжиться, если бабушка была в хорошем настроении, то ещё и давала яблок на закуску: «Со своего огорода, внучки». Пили небольшими напёрстками, грамм по 20, обильно закусывая каждую рюмку жареной картошкой.

– Кстати, я же «Спокойную ночь» подобрал, – Илья потянулся за гитарой.

Тронул струны. Гитара была расстроена и без пятой струны, но нас такие мелочи не волновали.

– Крыши домов дрожат, – начал он. – Под… Под чем там?

– Под тяжестью дней.

– Под тяжестью дней. Небесный пастух… Небесный пастух…

– Пасёт облака.

– Пасёт облака.

На столе завибрировал пейджер. Илья неторопливо отложил гитару. ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■. ■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■ ■ ■■■-■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■.

– ■■■■■. ■■■ ■■■■. ■■■■■ ■■ ■■■■■, ■ ■■■■■■. ■■■■■■ ■■■■■■■■■■, ■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■?

■ ■■ ■■■■■ ■■■■■, ■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■, ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■.

■■ ■■■■■■.

Идти оказалось недалеко. Собственно, в городе не было понятия «далеко». Его весь можно было обойти за 25 минут.

Илья звонил в дверь минут пять. Потом дёрнул ручку. Оказалось, не заперто. Мы прошли в квартиру.

– Кеша! – громко крикнул он, прикрыв за собой дверь.

Невнятное бормотание раздалось из ближайшей комнаты. Не разуваясь, мы пошли на звук.

■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■. ■■■■■■ ■■■■, ■■ ■■■■■■■■, ■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■■■■. ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■, ■■■■■■ ■■ ■■■■■, ■■■■■■■ ■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■: ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■, ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■, ■■■■ ■■■■■■■-■■■■■■■■■■ ■■■■■■■. ■■, ■■■■■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■.

– ■■■■. ■■■■■■. ■■■■■■■■■■■. ■.

– ■■■■? – ■■■ ■■■■■■■■■■, ■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■.

– ■■. ■■■■■■■■■■■. ■■■■■■■.

– ■ ■■■■■■?

– ■. ■■■■■■.

– ■■■■■■■ ■■■■, – ■■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■, ■■■■ ■■■■■■, ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■. ■■■ ■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■: ■■■ – ■■ ■■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ – ■■ ■■ ■■■■■■. ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■, ■■ ■■■■, ■■■■■■■, ■■■■■ ■■■ ■■■■■■.

Квартира Кеши никак не напоминала убежище наркоманов из научно-популярных фильмов, которые нам показывали в школе. Никакого тряпья на полу, разбитых окон, гор мусора и шприцов. Обычная квартира. У меня не лучше. На стенах были развешены плакаты ONYX, Public Enemy, Naughty by Nature. Я не особо любил рэп, но с интересом принялся рассматривать изобретательные рэперские наряды.

Тем временем Илья уже ■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■ ■■■ ■■■■. ■■■■ ■■■■, ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■, ■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■.

– Подержи, – сказал он мне.

Я встал с кресла и взял ложку. Ручка была горячая, на дне жидкости плавали кристаллы порошка.

Илья посадил Кешу, закатал ему рукав.

– Включи. MTV.

– Чего? – переспросил Илья.

– MTV. Шестой. Канал, – видно было, с каким трудом ему давалось каждое слово, и я невольно испытал чувство уважения к человеку, настолько любившему музыку, чтобы тратить последние силы на такую просьбу.

На экране появились модные в этом году Gorillaz.

■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■, ■■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■.

– ■■■■ ■■■ ■■■■■■.

■■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■.

– ■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■? – ■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■.

– ■■■, ■■ ■■■■ ■■■ ■■■■-■■ ■■■? ■, ■■■, ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■. ■■■. ■■■■■■. ■■■■■? ■■■■■ ■■■■■? ■■■■■. ■■■■■■. ■■■■■■.

■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■ ■■■.

– ■■■■, ■■■■■■■ ■■■, ■? ■ ■■ ■■■■. ■ ■■■■ ■■ ■■■■■■, ■■■■■■■■■ ■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■.

– ■■ ■ ■■■ ■■■■■? ■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■.

– ■■■■, ■■ ■■■■■ ■■■■■■, ■■■■ ■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■■.

– ■■ ■■■■■■ ■■■ ■-■■? – ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■. – ■ ■■ ■■■■■■■■■■■■.

■■■■ ■■■■■■■. ■■■ ■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■, ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■ ■ ■■■■■. Я посмотрел ему в глаза. Это был страшный взгляд. Он правда умирал. И просил, чтобы его спасли. Умолял. Глазами.

– ■■■■ ■■■■, – ■ ■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■.

■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■, ■■■■■■ ■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■. ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■. ■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■. ■■■■■■■ ■■■■■■■. ■ ■■■■■, ■■■■■ ■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■. ■■■■■■■ ■■■■■■■. ■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■ – ■ ■■■■■, ■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■. ■ ■■ ■■■■ ■■■■■, ■■ ■■■■■, ■■■ ■■■ ■■■■■■. ■■■■■■■ ■■■■■■■.

■■■■ ■■■■■■ ■■■■, ■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■.

– ■■■■?

■ ■■■■■ ■■■■■■■, ■■■■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■. ■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■. ■ ■■ ■■ ■■■■■.

– ■■ ■■■■ ■■■■, – ■■■■■■-■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■.

■■ ■■■■■■ ■■■■■-■■ ■■■■■ ■ ■■■■, ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■, ■■■■■, ■■■■■■ ■■-■■■ ■■■■■■■, ■■■■ ■■■■ ■ ■■■■ ■■■■.

– ■■■ ■■ ■■■■■■■? – ■■■■■■■ ■.

– ■■■■■■■■■, – ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■. – ■■■■■.

– ■■■■?

– ■■ ■■■!

– ■ ■■■■■■?

– ■■■■■■■■■ ■■■■■■?! ■■ ■■■■■■ ■■■■. ■■■ ■■■■ ■■■■. ■■■ ■■■ ■ ■■■ ■■■■. ■■■■■■ – ■■ ■■■■■■, ■■ ■■■■. ■■■■■!

■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■.

■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■ ■■■■.

С Ильёй я больше не общался. ■■ ■■■■■■ ■■■, ■■■■ ■■■ ■ ■■■■■■, ■ ■■■■■ ■ ■■■, ■■■ ■■■ ■ ■■■■ ■■■■. ■■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■. ■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■.

Вчера после концерта я пил настойку на спасательной вышке с незнакомыми местными поэтами. Мы читали друг другу Хлебникова, и ветер рвал карниз вышки.

– О, лебедиво, о, озари! – кричал я.

И волжский ветер рвал алюминий над моей головой.

И было интервью перед концертом. Красивая девочка, мечтающая уехать в Москву, задавала нам необязательные вопросы. Я смотрел на её красные губы и думал только о том, что хочу выебать её в рот. Она задавала вопросы, а я хотел сказать только: «Хочу выебать тебя в рот».

Надо было сказать.

Так вообще часто бывает. Разговариваешь с девушкой и понимаешь, что у неё пизда. Вот только руку протяни… Пизда – это очень, очень важно.

У нашего нового ярославского друга-гопника, как выяснилось, есть свой секонд-хенд, и в шесть утра, перед поездом на Нижний Новгород, он приехал к нам в хостел с товаром. За тысячу рублей я купил чёрный костюм АДИДАС с золотыми полосами, Бондарев несколько спортивных штанов и куртку. Мы сразу оделись в новое и уже окончательно почувствовали себя в России.

После концерта я подхожу к Бондареву.

– Хочешь, я тебе уебу?

– Уеби!

Мы не ссорились. Не было того, из-за чего мы могли бы драться, но я повторяю:

– Уебать?

– Да, уеби!

– Уебу!

Я размахиваюсь и бью его в лицо. Я убегаю, а Бондарев швыряет гитару, взмах ноги – он здоровый, выше меня сантиметров на двадцать – получаю по уху.

Хватаем друг друга за шеи и падаем на пол.

– Чё, хватит? – хрипит он.

– Не, давай ещё, – хриплю я.

Мы смеёмся, встаём и идём в бар.

– Хочешь, я тебе уебу? – спрашивает Бондарев.

Я знал, что не всё пойдет гладко, но не так же сразу! Закрылся клуб, в котором мы должны были играть в Екатеринбурге. Клуб располагался в каком-то административном здании, и там провели БДСМ-вечеринку. Клуб закрылся за три дня до концерта. Организатор Женя срочно ищет новую площадку, но это кажется нереальным. Бондарев пьёт пиво и смотрит на меня, как бы говоря: «Я тебя очень уважаю, но я говорил, что ничего не выйдет, и вообще ты – мудак».

Клуб всё-таки находится, и у нас получается окно в один день. Было бы хорошо заполнить его ещё каким-нибудь городом и заработать вообще все деньги мира. Я пьян, поэтому могу решать невероятные задачи. Переносим концерт в Екатеринбурге на воскресенье, Тюмень двигаем с воскресенья на понедельник, а на субботу я пробиваю Ижевск.

Я показываю свой стройный план Бондареву, он пьёт пиво и смотрит, как бы говоря: «Я никогда не считал тебя мудаком и всегда говорил, что очень уважаю».

Я еду. Едет Феликс. Едем по России. Татарин везёт еврея и русского из Нижнего в Казань.

Мы едем по ночной трассе, на нас спортивные костюмы, и мы очень эффектно выглядим, когда останавливаемся на перекур.

Я твёрдо уверен, что сейчас нас пытаются убить бандиты в 1991 году.

Мы курим на остановках для дальнобойщиков и пытаемся понять, что дальше и выживем ли мы сегодня.

Когда мама была дома, я открывал дверь, не спрашивая: «Кто там?» Действительно, что может произойти плохого, когда она дома? В тот день я тоже просто открыл дверь.

Открыл и увидел собаку. Стоя на четырех лапах, она была примерно одного роста со мной, шестилетним. Я очень хорошо её помню, но до сих пор не могу определить породу, больше я таких не встречал.

Собака была не одна. Пропустив собаку вперёд, за ней зашли четверо мужчин в одинаковых кожаных куртках.

– В чём, собственно, дело? – спросила мама, выходя из зала.

– Дома? – спросил хозяин собаки.

– Кто?

– Сергей дома?

– Он с нами не живёт уже три года.

Я хотел сказать, что мама ошибается и папа уехал от нас только полгода назад, но решил не влезать в разговор старших. Я был не только честный, но и вежливый ребёнок.

– Ясно.

Он стал указывать пальцем на своих друзей, говоря: «спальня», «кладовка, ванная», «зал». Сам закрыл входную дверь, кивнул маме в направлении кухни и прошёл туда. Ботинки они не снимали.

Мама села возле холодильника и взяла меня на руки. Её немного трясло.

– Холодно? – спросил я.

– Немного, – она улыбнулась и обняла меня сильнее.

Я сидел у мамы на коленях, она прижимала меня к груди. Собака легла возле стола и часто дышала, высунув язык. Хозяин собаки сидел напротив нас с мамой. Мы молчали. Так продолжалось минут тридцать. Потом на кухню вошёл один из мужчин. Он отрицательно покачал головой, глядя на хозяина собаки.

– Давай тут.

Он стал доставать банки и коробки из кухонных шкафов. Аккуратно ставил их на стол. Открывал каждую банку, запускал руку в крупу, сахар, соль, потом закрывал банки, осматривал пустые шкафы. Достаточно быстро, минут за пятнадцать, он осмотрел всё. Вновь отрицательно покачал головой.

На кухню пришли остальные двое. Тоже покачали головами.

Хозяин собаки встал со стула и пошёл к выходу. На пороге он оглянулся, посмотрел на маму и сказал фразу, которая мне показалось очень красивой:

– Земля круглая. Найдём и его.

Когда они ушли, мы вернулись в зал. Ящики шкафов были выдвинуты, все дверцы открыты. Подушки вспороты, по комнате летали белые перья и пух. Мама села на диван и заплакала.

– Да брось ты, мам, – сказал я. – Купим новые подушки. А пока можно и без них спать, для осанки полезно.

Она подняла на меня заплаканные глаза. Как мне показалось, она удивилась моим словам.

Потом также неожиданно, как начала плакать, засмеялась, крепко обняла меня и стала целовать и гладить по голове.

– Да, это очень полезно для осанки, – говорила она, улыбаясь.

Она очень быстро собрала сумку с вещами: смена белья, зубные щётки, мои комиксы да и, кажется, всё. И мы месяц или чуть больше жили у тёти Аллы. Потом вернулись домой, но никакие люди к нам больше не приходили.

А хозяина собаки я видел потом ещё один раз. Я учился в седьмом классе, и у меня был какой-то конфликт с девятиклассниками. Я даже не помню сути конфликта. Кажется, я, уходя из общей раздевалки после физкультуры, забыл закрыть дверь, а там уже переодевались девятиклассники. Этого было вполне достаточно, чтобы испортить все оставшиеся школьные годы. Они поймали меня после школы и отвели на пустырь рядом с заброшенной стройкой.

Они стояли стенкой напротив меня – шесть человек – и решали мою судьбу. Пока меня ещё не ударили, но по нетерпеливым прыжкам самого маленького из них я понимал, что скоро это произойдёт. Вдруг я увидел ту самую собаку. Я узнал её через шесть лет после нашей последней встречи. Я уже не слышал, что там они говорят по поводу моей судьбы, а просто заворожённо смотрел, как она бежит мимо меня. Тот самый хозяин шёл за ней. Вдруг он остановился. Посмотрел на меня. Смотрел пару минут или даже больше.

Потом подошёл ко мне. Собака шла рядом. Девятиклассники смотрели на них, открыв рот, причём открылся он у всех одновременно.

Хозяин собаки положил мне руку на плечо. Посмотрел на моих обидчиков и отрицательно покачал головой. Это, явно касалось меня. Ещё раз посмотрел на меня, подмигнул, не меняя выражения лица, и ушёл. Собака убежала за ним. Никто из них ни разу не обернулся.

– Откуда ты его знаешь? – восхищённо спросил самый маленький, который ещё минуту назад собирался меня бить.

– Да так, – ответил я небрежно. – Старые знакомые.

Купил «Моабитские тетради» Мусы Джалиля. Он писал их перед смертью. А эти записи называйте «Российскими тетрадями», товарищи.

В гости заезжает девушка, она сотрудница следственного комитета. Поэтому меня не удивляет, что первым делом она ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■.

– Ну что, будем? – весело спрашивает она и угощает нас.

Будем, что уж.

Перед концертом Бондарев достает гитару из чехла. У неё сломан гриф.

– Вам пиздец, – говорит он организаторам. – Она стоит восемьдесят тысяч. Это оригинальная японская гитара шестьдесят третьего года.

Я не могу понять, каким образом она сломалась: есть предположение, что в тот момент, когда он в Нижнем Новгороде бросил её на пол и побежал на меня, но уверенности нет. Поэтому я молчу. Может, она сломалась при транспортировке.

Организаторы едут за другой гитарой. Мы отыгрываем концерт. И Бондарев идёт решать с организаторами.

– Ну, это очень плохо, ребята. Вы торчите мне денег.

Они пытаются доказать, что в багажнике она сломаться не могла. Я просто молчу. Я тут на случай экстренной ситуации. Которая наступает довольно быстро. Бондарев всё энергичнее требует денег.

– Это вымогательство. Вызывай наряд, – говорит организатор Руслан своему помощнику.

– Давай, уходи, – говорю я Бондареву. – Попытаюсь разобраться.

Минут семь до прибытия наряда я убеждаю организаторов, что ситуация не стоит таких кардинальных решений. Мне очень не улыбается перспектива провести в казанском отделении полиции хотя бы час, не говоря уже о 48 часах «до выяснения личности», поэтому я очень красноречив.

Когда прибывает наряд, претензий у сторон друг к другу нет.

– Кто тут что вымогает? – спрашивает уставший лейтенант.

– Никто.

– А кому гитару сломали?

– Никому.

А была ли гитара? Может, и гитары никакой не было?

Раньше я очень часто оказывался в полиции. Тогда ещё милиции. Даже застал времена, когда были вытрезвители, и успел в них поночевать.

Однажды я помочился на ноги милиционеру. Зимней ночью мы шли с друзьями с Петроградской до Восстания. Нас было много, мы были пьяны. Я остановился, чтобы поссать в Мойку, в середине процесса кто-то очень настойчиво похлопал меня по плечу. Я обернулся, продолжая ссать. Это был милиционер. Я непонимающе смотрел ему в глаза и мочился на форменные начищенные сапоги. Он, казалось, был расстроен и даже не заметил осквернения казенного имущества.

– Я… Мы… Тут для кого, вообще?.. – обиженно мямлил он – совершенно недостойно офицера.

Оказалось, что, когда я выбрал место для справления естественных потребностей, прямо за моей спиной стояла милицейская машина. Я просто её не заметил. А они меня заметили.

Меня посадили в машину и отвезли в ближайшее отделение. Я прекрасно выспался на широких удобных нарах. Через пару часов меня разбудили и сказали, что я могу идти. Выйдя свежий и протрезвевший, я увидел своих несчастных друзей, мёрзнувших всё это время в ожидании меня. Мне в камере было куда комфортнее, чем им на улице.

А ещё, когда я учился в универе, меня забрали за распитие спиртных напитков на территории какой-то школы. Записали паспортные данные и отпустили. Как будущего юриста меня возмутило жуткое унижение моих прав гражданина и личности, поэтому я выразил свой гражданский протест тем, что стал блевать на ступеньки отделения милиции. Это не очень получалось, я засунул два пальца в рот, и протест удался.

Милиционеров моя акция, как и всякий протест, возмутила, и меня отвезли в вытрезвитель, откуда с утра я поехал к мировому судье, получил свой законный штраф за хулиганство и поехал сдавать криминалистику. Сдал на «хорошо», как сейчас помню.

А самая лучшая история случилась на день рождения Саддама. Я тогда устроил фарфоровый дождь. Бил тарелки об потолок. Никто не пострадал, только я. Один из осколков достаточно глубоко разрезал мне правое предплечье. Я наливал через рану водку и называл это «настоящей Кровавой Мэри».

А потом была большая драка, когда мы спустились за добавкой алкоголя. Нас было человек пять, противников восемь или больше. Четко помню Снега, бегущего по проспекту Чернышевского: за ним гонятся трое, он поливает их из газового баллона, не забывая громко материться. Я одного соперника победил и бегу на помощь к Саддаму, кидаю во врагов бутылку, разбиваю витрину магазина.

Всю драку наблюдали два милиционера из своей машины, но вышли только после разбитой витрины. Наши враги убежали, мы праздновали победу. Я праздновал в наручниках на заднем сидении машины.

Саддам аккуратно постучал в окно. Водитель приоткрыл.

– ■■■■■, – ласково сказал Саддам, – ■ ■■■■ ■■■■ ■■■■. Отпусти моего друга.

Саддам получил дубинкой по яйцам, а я уехал в отделение, где в течение часа рассказывал следователю с грустными усами, что я учусь на юриста, и сам хочу поступить работать в милицию, и не смог смотреть, как милиционеры безучастно наблюдают за дракой, поэтому, идя домой с выставки, посвящённой очередной победе русского народа над немецко-фашистскими захватчиками, и увидев драку, в которой участвовали незнакомые мне люди, я схватил бутылку с земли и бросил её в витрину, чтобы привлечь внимание милиционеров, таким образом завершив драку и предотвратив возможные человеческие жертвы.

К концу моей пламенной речи следователь заметно оживился и крикнул:

– Надо было в стекло машины кидать! Погоны зря носят!

– Да! И про честь мундира еще не забывайте, – добавил я.

Потом я показал разрез на руке. Около пяти утра меня доставили в больницу, где в коридоре меня ждал милиционер («С конвоем привели, как опасного», – думал я не без самодовольства), а доктор достаточно быстро зашил рану. После чего он ушел досматривать свои врачебные сны, а молодая медсестра, с которой мы успели подружиться, вывела меня из операционной через какую-то тайную дверь, а потом и через чёрный выход больницы. Надеюсь, ей за это ничего не было.

Мне вот не было. Ни в одном из трёх вышеописанных случаев милиционеры даже не дали мне подзатыльника. Не знаю почему. Наверное, мне просто везёт.

На выходе из клуба ко мне подходит охранник. Мужчина лет под пятьдесят, с такими усами, какие обычно носят бывшие офицеры, прошедшие Афганистан. Подходит и благодарит за концерт. Говорит, что вспомнил молодость и даже хотел потанцевать. Танцевать не стал, но скачает все наши альбомы и будет слушать в машине. Жмёт мне руку. Обнимаемся.

Разговариваем с симпатичной татаркой об исламе. Она говорит так, будто ежесекундно фоткается для инстаграма[1].

Выхожу покурить из гримёрки, ко мне подбегает девочка и, словно кошка, начинает тереться пиздой о мою ногу, что-то приговаривая о любви к моим стихам. Я в ужасе убегаю.

После концерта и улаженных недоразумений с полицией к нам в машину садятся две девочки. Я думаю, что это подруги Руслана, Руслан – что мои. Через двадцать минут одна из них начинает орать и пытаться открыть дверь машины на ходу.

– Дура, блять, – кричу я. – Давай отсюда!

Вытаскиваю её с подругой, оставляя их в ночной Казани.

Стоим на светофоре, подходит та, что пыталась выпрыгнуть:

– Вы наше такси?

Что-то не так с этими женщинами…

– Привет… У меня тут книга Стюарта Хоума лежит… Не твоя?

– Нет, я вообще не знаю, кто это.

– Понятно… Я у тебя в прошлый раз перчатки забыл, так…

– Их Кирилл забрал. Сказал, что завезёт к тебе.

– Ага. Так я когда был-то у тебя, твой комп полетел… Я в этом понимаю немного, мог бы помочь…

– Спасибо, уже починили.

– А вот это как раз кстати! Мне срочно нужно одну программу скачать, а у меня ноутбук сломался, и я…

– У меня интернет отключили, не заплатила вовремя.

– …

– …

– Слушай, у тебя сахар есть?..

– Слушай, – говорю я Феликсу. – А ты понимаешь, что у нас сейчас шесть концертов подряд, потом сутки в поезде, а потом снова шесть концертов подряд? Мы не сдохнем?

– Мы сдохнем, – соглашается он.

Во встрече на ижевский концерт человек двадцать, организатор пишет, что ещё не совсем понятно с местом, где нам играть.

Мне очень стыдно, но я пишу организатору, что мы вынуждены отменить концерт. Простите нас, удмурты, мы ещё поедим перепечек и сыграем на кубызах. Обязательно.

■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■.

– ■■■■■■■■■■■, – ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■, – ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■. ■■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■. ■ ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■. ■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■, ■■■ ■ ■■■■■.

Я люблю Митю. Екатеринбург тоже.

Мы сидим в баре, где полтора года назад уже играли. На тот концерт приехала девочка из Уфы специально, чтобы пососать мне член. Это было очень мило.

А после того концерта мы вписывались у человека-Льва. Со своего телефона он показывал мне видео, как ломает руку какому-то парню, который кинул его на большие деньги. При этом в его глазах был такой детский восторг, как будто он хвастается новой игрушкой или умением ездить на велосипеде без рук.

– Зачем ты хранишь это видео? – спрашивал я. – Тебя же могут посадить из-за него.

– Ты думаешь? – спросил Лев, но видео не удалил.

Уже начинался рассвет, а Лев обнимал меня и говорил:

– Макс. С тобой я готов на всё. Серьёзно. У меня есть автомат. Хочешь пострелять из автомата?

Это было уже лишним.

В Екатеринбурге мы на два дня. Бондарев как-то прожил тут около года, поэтому знакомых у него много. Сначала мы пьём с Митей в каком-то ирландском баре, пьём водку и закусываем её груздями. Митя улыбается как всегда. Потом пьём в баре у Галкаева. Потом едем к кому-то в гости. Я чувствую себя дома. Часа в четыре Бондарев решает продолжать и срывается ещё куда-то, а мы с Митей едем спать. Наш хостел рядом с Митиным домом.

Почему-то расстояние от Митиного дома до хостела я решаю пройти пешком.

Я примерно знаю направление. Невероятная грязь. Я вижу стадион, который должен открыться к Чемпионату мира по футболу, и представляю, как должны будут удивиться какие-нибудь бразильцы, поселившиеся рядом со стадионом и попавшие в такую кашу.

Прохожу ночной магазин. Гопники у магазина орут друг на друга.

– Я не понимаю! Ты с нами?!

– Я-то со всеми! Да вот только со мной ни хуя, никто!

Я бы обошёл их. Но чистая тропинка проходит как раз рядом с ними. И конечно, они меня замечают.

– Стой, пацанчик.

Это хорошие гопники. Качественные, а не плюшевые, как в Питере. Но я среди таких всю юность провел, тут, как с собаками, нельзя показать, что боишься, а лучше и правда не бояться. Я вот не боюсь.

– Куда идёшь?

– В хостел, тут за углом.

– Неместный? – оживился один. Ага. Это если неместный, то, скорее всего, не будет заморачиваться с написанием заявления о краже и избиении, а просто уедет. Знаем, проходили.

– Да. Из Питера.

– А кого из местных знаешь? – стандартный вопрос, но я не слышал его уже лет десять.

– Рыжего. Бориса.

– Это кто такой?

– Поэт. Правда, не совсем местный. Со Вторчермета.

Вторчермет производит впечатление. Как я знаю, один из самых криминальных районов Екатеринбурга. И Вторчермет – это, конечно, хорошо и почётно, но поэт…

– Поэт? Стихи пишет?

– Тайга – по центру, Кама – с краю,

с другого края, пьяный в дым,

с разбитой харей, у сарая

стою с Григорием Данским, – читаю я с удовольствием.

И финал:

Они молчат минуты три.

– Хочешь выпить? – спрашивает один из них.

Я выпиваю рюмку водки и закусываю хлебом. Прощаюсь со всей компанией за руки и иду спать.

Водка была тёплой и горькой, но я пил её в компании людей, которые хотели избить меня и ограбить, а потом после стихов Рыжего сами её мне предложили, так что это была самая лучшая водка в моей жизни.

А Митю жена не пустила домой. Потому что нечего пить до утра со всякими музыкантами.

Бондарев снял проститутку. Оставляю его с ней в нашем хостеле. Там простыни с футбольными мячами. Смеюсь над тем, как он будет драть её на этом футбольном поле.

Еду к красивой девочке Карине, которая считает себя некрасивой.

– Мы будем просто спать, – говорит она.

– Да, мы будем просто спать.

Я обнимаю её. У меня стоит член. Но я, правда, буду просто спать. Потому что меня дома ждёт такая же девочка. И я сейчас обнимаю не Карину. Я обнимаю свою Женю, свою маму, покойную бабушку, тётю Нину, умершую от инсульта в 43 года, первую любовь, рожающую, кажется, третьего ребёнка в Кингисеппе, очень глупо проёбанные пятилетние отношения, самые ненужные и искренние два месяца, всех матерей-одиночек, всех женщин, получающих пенсию по потере кормильца. Я обнимаю Россию.

И у меня стоит член.

Карина! Ты помнишь Финский? Залив, а не нож, хотя нож, я уверен, ты помнишь тоже.

Я помню. Помню, как ты выходишь из воды, и мокрые чёрные волосы бьют тебя по плечам, ты идёшь ко мне, и я вижу ярко-, невыносимо ярко-зелёные глаза. Добавить им ещё немного зелёного, на свет твоих глаз пешеходы станут переходить дорогу.

Помнишь лето на даче у твоих родителей? Без телевизора, интернета и телефонов. Кажется, мы даже книг тогда не читали. И нож этот чёртов, помнишь? С наборной рукояткой: сначала прозрачная часть, потом красная, немного тоньше, потом зелёная, как твои глаза, самая тонкая, и так до самого лезвия. Что делал этот нож на твоей даче? Неужели твой папа, директор молочного завода, владелец автомобильного салона и нескольких охранных предприятий, вспомнил тюремное прошлое, искал разноцветное оргстекло, нарезал резьбу на конце стрежня, потом шлифовал ручку обёртками от конфет? Неужели твой папа?

В то лето мы решили проверить, сколько сможем продержаться без сна. И на третьи сутки, когда уже начались слуховые и визуальные галлюцинации, мы поставили варить то ли картошку, то ли пельмени, и оба уснули. Я проснулся первым, когда начал задыхаться, вода вылилась из кастрюли, залила огонь, и газ заполнял дом до самой крыши. Я взял тебя на руки и вынес на крыльцо.

– Чё ты делаешь? – спросила ты, проснувшись на деревянных ступеньках.

– Мы могли отравиться газом.

– И чё? – спросила ты и закурила.

Действительно, и чё…

А потом… Ну, это уже совсем глупо. Я помню, что на тебе было надето, моя любимая чёрная кофта цвета твоих волос, но я не помню причины, по которой стою и ору на тебя. Мы по разные стороны деревянного стола, иногда я зло втыкаю в него финский нож с наборной рукояткой и фонтаном летят щепки, а я ору, ору, ору. Что-то несвязное, какие-то животные звуки. А ты молчишь. Наверное, тебе нечего говорить. Или незачем. Ты смотришь своими зелёными глазами и молчишь, Карина. Собственно, с той самой ночи мы больше не сказали друг другу ни слова.

И я ухожу. И иду пешком до города 15 километров. И все 15 километров ненавижу тебя.

Когда закончится это лето, уже в сентябре, я приду к твоему дому и разобью камнями все стекла в твоей квартире на четвёртом этаже. Опять же буду кричать сильно пьяный (много мне надо было в 18 лет?), ничего связного кричать не буду – те же самые животные звуки. И почему не вышел твой папа, директор молочного завода, владелец автомобильного салона и нескольких охранных предприятий, но всё же человек с тюремным прошлым, и не застрелил меня из обреза, который хранил в своем сейфе? 16-20-34-10 – это комбинация кодового замка, помнишь, Карина, мы часто доставали этот обрез и развлекались, угрожая друг другу убийством. Лучше бы он выстрелил, лучше бы он выстреливал каждый раз.

Но папа не вышел и не застрелил, вместо этого приехала милиция, и меня заковали в наручники, всё ещё орущего на своем зверином языке, а ты с интересом наблюдала сквозь разбитое окно.

Меня приговорили к 60 часам общественных работ. Каждый день ты приходила в тот парк, где я убирал мусор. Я видел тебя издалека, в каждой руке ты несла по два больших мешка. Я не знаю, где ты каждый день брала столько мусора, наверное, у соседей и знакомых. Ты вытряхивала все эти пустые банки, коробки, картофельную шелуху, использованные презервативы на аллеи парка, потом садилась на скамейку, выпивала бутылку вина, разбивала её и уходила. И так все пять недель, Карина.

А потом я уехал. Ты, кажется, тоже. Сколько же лет назад это было? Не знаю. Много. Ты уже должна была закончить два института и родить троих детей. Я не хочу, чтобы это было так. Я хочу, чтобы ты выходила из воды и волосы били тебя по плечам. Чтобы ты шла ко мне, мокрая и восемнадцатилетняя, ложилась рядом. И солнце пряталось бы в Финский залив. И оставалось бы еще полтора месяца до того, как я нападу на тебя с финским ножом, разобью окна твоей квартиры, получу наказание в виде 60 часов общественных работ, а потом мы оба навсегда уедем из города.

Грязь, частные дома и бродячие собаки. Россия. Мы все глубже в тебе. Сдам квартиру славянам, з/п 12 000 руб., куплю лом, з/п 6 000 руб., Светлана 24 ч.

Грязь. Частные дома. Бродячие собаки.

После концерта какой-то тюменец ведёт нас в бар. После получасового диалога он говорит мне:

– Меня больше всего удивляет, что ты – эрудированный человек. А как я могу судить по образу, который на сцене, ты же не получил никакого образования, да? То есть это всё самообразование, много читал, наверстывал?

Когда я говорю ему, что получил юридическую вышку и через два дня после возвращения из тура иду в Арбитражный суд, чтобы участвовать в деле о банкротстве, кажется, он не верит.

Значит, образ получился идеальным.

Мы спим ровно сутки.

Без перерыва на сон.

Играем в среду. Говорят, что даже в субботу тут не бывает столько народу. Наш организатор Яна из группы «Вхоре» приехала с работы сразу в клуб. Она работает кем-то главным где-то, не очень понимаю, где и кем. А после работы делает нам концерт. Я люблю эту страну. Я люблю этих людей. Я потею как в последний раз и улыбаюсь им. Думаю, что нужно позвонить маме. Сказать, что я в Сибири. Она родилась в Сибири, недалеко от Кемерово. Отец родился там же. Ему бы я тоже позвонил, но он не доступен уже девять лет. И нет никакой надежды, что когда-то будет.

Когда я вспоминаю отца, вижу его курящим «Приму» на крыльце летней кухни. Наверное, он делал что-то ещё, а не только курил «Приму», но я его запомнил именно так.

Он бросил нас с мамой, когда мне было шесть лет. Убежал из города, задолжав кому-то крупную сумму денег в самом разгаре эпохи накопления первоначального капитала. Я помню, как к нам в квартиру, оттолкнув маму от двери, входили огромные мужики в кожаных куртках и заглядывали в шкафы и под кровати, безрезультатно пытаясь найти отца, который спокойно курил «Приму» на крыльце летней кухни за тысячи километров от нас в сибирской деревне Мохово.

Единственный раз я был там, когда мне исполнилось 12. На рубеже тысячелетий в Мохово ничего не напоминало о приближающемся миллениуме. Бабушка Валя гладила одежду железным утюгом, который нагревался на печке, прабабушка Лена ото всех болезней прикладывала к ногам горячие кирпичи, нагревавшиеся рядом с утюгом. Папа помогал всей деревне забивать скотину. Не потому, что был самым сильным. Просто всё мужское население деревни напивалось к девяти утра. Папа же, проживший почти семь лет у самого Петербурга, первую рюмку выпивал ближе к обеду. Я ни разу не ходил с ним на забой, хотя он часто звал.

– Ты крови, что ли, боишься? – насмешливо спрашивал он. – Кто же из тебя вырастет?

– Раньше надо было думать, – отвечал я. Я обожал хамить взрослым, я был бунтарь с проколотым левым ухом. И да, боялся.

– Ну, и… Давай.

Папа брал топор или нож и уходил вверх или вниз по Солнечной улице, а я шёл к соседу Лёхе играть в «Денди».

Лёхе нравилась моя серьга, он сам мне в этом признался, очевидно, зная, что больше меня никогда не увидит. В безумном приступе откровенности он сказал, что хотел бы проколоть ухо, но в деревне этого не поймут, а ещё он иногда дрочит.

– Знаешь, что такое дрочить? – спросил Леха.

– Ну, да. Онанизм.

– Нет, это когда хуй теребишь.

– Да я понял, понял. Я тоже так делаю.

Среди моих друзей эта тема не была запретной.

Мы даже, кажется, хвастались своими рекордами по количеству подходов за день. Однако для Лёхи моя взаимная откровенность, которая далась мне безо всякого труда, стала по-настоящему радостным событием, и он до конца моего пребывания в Мохово делился со мной своими секретами. Большинство из них касались онанизма.

Отец со мной был менее откровенным, чем Лёха. Собственно, мы ни разу не пообщались с ним, как отец с сыном. Закрывать порезы после бритья туалетной бумагой меня научил Гомер Симпсон.

Отец не научил ничему.

Сейчас, когда я стал таким же, как он, и внешне и, как мне кажется, внутренне, мне его жаль. Он переехал из глухой сибирской деревни в самый центр мира – почти в Ленинград. Он очень гордился этим. Я помню его постоянную песню: «Сам себя считаю городским теперь я, здесь моя работа, здесь мои друзья. Но ночами часто снится мне деревня». Ничего ему не снилось, забыл он ту деревню, как страшный сон. У него родился сын. Узнав это, он от радости разломал телефонную будку и просидел несколько часов в КПЗ, пока его не отпустили растроганные мусора. Говорят, был хорошим строителем, каким-то начальником, мама до сих пор живёт в доме, который он построил. Ну и, конечно, посадил дерево перед домом. Клён.

А потом всё по наклонной, как в социальной рекламе. Назад в деревню, жить с мамой и бабушкой, увидеть сына один раз за семь лет, а потом перестать ему даже писать, перебиваться случайными заработками, пить самогон с местными, вспоминать о своей шикарной жизни пятнадцатилетней давности и писать ужасного качества стихи. Да! Он же писал стихи! Я однажды нашёл его тетрадь, которую он прятал так, чтобы я нашёл (знаю, я сам такой). Там было четверостишие, посвящённое маме:

Сильно позже я узнал, что это даже и не он написал, просто немного переделал текст какой-то советской песни.

А тот клён я срубил ко всем чертям. Пришёл ночью пьяный, взял топор, почти такой же, с каким он ходил забивать скот, и срубил. Клён еще полдня пролежал посреди дороги, мешая проезду, а потом его куда-то забрали.

В тот день, когда я это сделал, мама встретила меня на пороге квартиры. Было видно, что она плакала.

– Максим. Мне надо тебе кое-что сказать. Только ты это… – она не уточнила, что «это». Я подумал, что она нашла мою травку, и стал придумывать правдоподобную ложь, но ничего лучше, чем «это был чай», я придумать не смог, но она меня сама выручила:

– Сережа… Сергей. Папа умер.

– Ага. Ясно, – так я и сказал.

А потом плакал в ванной, и мама аккуратно постучала, вошла и тоже плакала.

Я сказал, что пойду прогуляться. У подъезда меня ждал отчим.

– Давай, Царствие Небесное, – он протянул бутылку коньяка.

Я сделал большой глоток.

– Спасибо.

– Ты что? – поднял он брови. – Так нельзя говорить.

– Я не буду, раз нельзя.

Не сказать, что в этот день я напился больше обычного. Мне было 22, и я каждый день пил так, будто завтра мне удаляют печень.

– У меня сегодня отец умер, – сказал я Андрею. – Может, Ирка мне по этому поводу даст?

Он засмеялся, а я ударил его в челюсть и бил лежачего, пока меня не оттащили. Все уверяли, что он не мог смеяться, и даже не слышал, что я ему говорю, потому что спал. Но мне было плевать.

Я пришёл домой под утро, взял топор и пошёл рубить клен. За то, что он уехал, за то, что никто не учил меня кататься на велосипеде, не заставлял есть сигареты, найденные в портфеле, за то, что я никогда не был на рыбалке, за плохие стихи, за то, что обязательно буду таким, как он.

Ирония в том, что самой большой удачей в его жизни была его смерть. Такой можно завидовать. Во сне остановилось сердце. Просто остановилось, и всё. Так мне во всяком случае сказала тётя Нина. Она тоже умерла. И бабушка Валя. И прабабушка Лена. И онанист Лёха пошел на Крещение купаться пьяный и утонул в проруби. Все умерли. А кто не умер, обязательно ещё умрет.

Когда я вижу наш самолёт, я думаю, что это шутка. Автобус с крыльями. Выкидыш отечественного авиапрома.

Вы серьёзно?

И они же постоянно куда-то летят. И люди едут. Во все концы этой самой огромной в мире страны на планете.

– А ты-то, Максим, куда летишь и едешь? – спрашиваю я себя.

Ну, не за деньгами же. Не в отпуск. Людей смотреть?

– Не знаю, – отвечаю я этому заебистому себе, – лечу, еду. Пока не умру.

Нас тут почему-то любят. Люди берут нас после концерта и тянут в бары. Мы где-то пьём. Кричим.

– Енисей! Купаться! Пить и купаться!

Возможно, я даже купался…

Больше всего я люблю быть музыкантом в туре. Тебя встречают на вокзале, везут есть, укладывают спать, люди рады, что ты приехал в их город. Ты со всех сторон окружён вниманием и заботой. Состояние, максимально приближенное к детству. А именно ребенком хочется остаться как можно дольше.

– Приколись! Это же Рокстеди! – кричу я и дергаю её за руку, возвращая к лотку с сувенирами.

– Кто такой Рокстеди? – смеётся она.

– Кто такой Рокстеди? – удивляюсь я. – Это же из «Черепашек-ниндзя», приспешник Шреддера.

– Шредер – это измельчитель бумаги.

Я поражён, как она могла прожить четверть века, не зная, кто такой Шреддер.

– Сколько? – спрашиваю я у румяной шведской бабушки, похожей на Астрид Линдгрен, как и все шведские бабушки.

– В смысле, хау мач?

– Six euro.

– Бля. В смысле, давайте.

– Зачем тебе этот кабан? – на самом деле, ей нравится, когда я как ребёнок.

– Он крутой, – отвечаю я. Мы целуемся и идём дальше.

Алкоголь медленно разливается по организму, если выпить его залпом. Как я сейчас. Семьдесят грамм «Джонни-Гуляки» летят по пищеводу, и я надеваю куртку, говоря в телефон:

– Да. Да. Выхожу. Иду.

В распахнутой куртке выхожу на средний проспект. Это в детстве казалось, что если выйдешь пьяным на мороз, то мгновенно трезвеешь и сразу можешь решать в уме алгебраические уравнения с тремя неизвестными. А многолетняя практика показала, что всё далеко не так. И я иду пьяный, распахнутый, красивый, как мне кажется. И мне уже даже весело оттого, что я, такой красивый (как мне кажется), иду к своей, уже бывшей, девушке отдавать ключи от квартиры. «Если от тебя ушёл автобус, это был не твой автобус», – весело думаю я.

И вижу её.

Действительно красивую.

И кажусь себе пьяным мудаком в куртке нараспашку.

– Давай ключи.

– А что мне за это будет? – спрашиваю я и икаю посреди фразы.

Она брезгливо морщится и протягивает руку.

Я отдаю ключи с брелоком в виде Рокстеди из «Черепашек-Ниндзя», купленным во время нашего отдыха в Швеции. Я хочу забрать Рокстеди, но почему-то стесняюсь.

– Когда можно забрать вещи? – я спокоен, как Клинт Иствуд во время дуэли. Я хладнокровен и собран. Я хорош.

– Завтра с двух до четырёх.

– Я работаю.

– Тогда я их выкину, – она разворачивается и уходит в стеклянные двери ресторана, красивая.

А я остаюсь мудаком в куртке нараспашку, ребёнком, отдавшим своего Рокстеди.

Вообще, поезда располагают к размышлениям. Лежу и думаю, как себя вести в случае революции или войны. Ехать в Кингисепп? А если дороги перекрыты? Пешком. Дня за два или за три дойдём. В случае если связи не будет, жду Женю дома, пока жду, собираю большой белый чемодан, только самое необходимое: наши документы, сменное бельё, пара курток, деньги. Или договориться о месте встречи? Нет. Опасно. Лучше дома. Думаю, позвонить Жене и сказать, чтобы в случае войны сидела дома.

«Какой войны?» – неожиданно понимаю я. Три часа утра по Москве. Поезд. Сибирь за окном.

Откуда взяли столько людей, чтобы заселить Россию? Вот в этой деревне, между Красноярском и Новосибирском, они же тоже есть. Просыпаются, едят завтрак, едут работать. А потом стоят и смотрят на поезд, в котором я ужинаю, засыпаю и еду играть концерт. Зачем всё это? Серьёзно, зачем? Вообще всё.

Надо, чтобы всё было понятно, как на уроке ОБЖ. Чтобы к каждому ребёнку, когда тому исполняется десять лет, приходил такой обжшник Владимир Иванович, или Виктор Иванович, может, даже Анатолий Иванович, для особых оригиналов – Константин Викторович, и всё объяснял про жизнь.

– Вот, Максим, исполняется тебе 16, и едешь ты на Таймыр спасать тюленей. И в этом твоё абсолютное счастье.

И я ему верю. И еду на Таймыр. И счастлив.

Конечно, есть родители, которые тоже всё объясняют. Но им не веришь – они же родители!! И друзья тоже что-то объясняют, но эти вообще – такие же, как ты. А Владимиру Ивановичу я бы поверил.

А так… Так… Так вот, ребята. Мы все запутались. Мы кажемся старыми самим себе. И мы ещё проводим дикие вечеринки и неделями не выходим из запоев. Но это уже не радует. То есть радует, конечно, но уже как-то не так. И встречаешь одноклассников, а они уже поженились, нарожали детей и развелись. И счастливы они? Ага. После третьей рюмки они рассказывают о том, как им уже надоела вторая жена, и начальник – дурак, а отпуск две недели, а какой отпуск, когда надо деньги на ипотеку откладывать? А родители, те, которые учили жить-то? Счастливы? Работа–дом–семья–работа–дом–семья. Но они вроде другого и не знали ничего. Или знали? Тусовались же? Но про то, как тусовались, не рассказывают. А я бы своим детям рассказал?

– А потом, доченька, мы выпили абсенту и вместе с твоей мамой, дядей Лёшей, тётей Наташей и еще кем-то разделись, уселись в круг и стали мастурбировать друг другу. А вот ещё случай был…

Непонятно… А надо, чтобы пришёл обжшник Владимир Иванович и рассказал моей дочери, что и как надо делать. Чтобы всё было просто, как у него на уроках…

Бьют парня. Я бегу за толпой. Его бьют по затылку и кричат. Я хочу вписаться.

Но меня хватают за руки и ведут куда-то пить.

Ну ладно, справляйся сам.

Есть ■■■■ и разговаривать.

Владелец клуба, где мы выступали, еврей Петя, водит меня от места к месту и поит странными напитками. Драки, секс, наркотики. Всё как на Думской лет семь назад.

– Угадай, у кого из нас месячные? – кричат мне две девочки.

Я бы угадал. Но нам пора в Омск.

Чёрт возьми! Вы ответите за это кровью! О-о-о, маниакально-классные девочки и ваши бледные бойфренды на вечной депрессии. О, поколение дешёвых наркотиков и дорогих телефонов. Я заплюю вас желчью и слюной, коричневой от кока-колы. Мы ещё увидим ядерный гриб, проснувшись после очередной пьянки, закурив у окна, опершись на подоконник и подумав: «Чёрт возьми! Вы ответите за это кровью». Хотя по всем понятиям ответили мы уже сами.

Сегодня мы со своим народом, там, где наш народ, к несчастью. В плацкарте. Ночь проходит спокойно, а с утра активизируется дед в растянутой футболке. Он всем хочет помочь, подсказывает вновь вошедшим пассажирам, где их места (подсказывает неправильно), помогает женщинам закидывать сумки на третью полку (сумки падают) и бесконечно говорит.

– А вот у вас ребёнок плохо слышит, да? Вы говорили так, я слышал, да? Так вы к врачу сходите. Они обычно во вторник принимают. Или в среду, в четверг, может быть. Там до обеда надо приходить или после, всегда по-разному. Я раньше часто ходил, но у меня брат был главврач, так я без очереди проходил, тогда хорошие врачи были, брат-то в Омске институт заканчивал, это потом его в Тюмень перевели, а мы тогда не поехали все в Тюмень, я маленький был, брат-то у меня с сорокового года, а я с пятьдесят третьего, как раз Сталин умер, и, когда маму-то мою, мамку, везли в больницу, так лошадь было не достать, потому что все в город поехали, мы же сами в деревне жили, куры у нас были, гуси ещё, корову потом завели, но она ест много. Сейчас не знаете, сколько овёс стоит?

Мне хочется вскочить со своей полки и заорать на него:

– Чё ты несёшь-то вообще?! Ты можешь заткнуться?! Меня твои истории просто доебали уже, я уже не могу их слушать, блядь. Ты можешь просто помолчать?!

Я пью виски на могиле Летова. Закрываю юношеский гештальт. Теперь можно будет начать взрослеть.

– Каждый из нас – беспонтовый пирожок, Игорь Федорович, – говорю я, глажу мозаичный крест на памятнике и моргаю, чтобы не текли слезы.

– Это от ветра, – говорю я и выпиваю ещё.

В моей жизни очень мало правильных вещей. Хотя нет. Их вроде вообще нет. Короче. Если вместе соберутся все-все люди, которым я когда-либо сделал гадость, и станут бить меня по голове, то те, кому я сделал хорошо, ни за что не отобьют меня у этой толпы. Да, пожалуй, я делаю чертовски мало добрых вещей… Зато я очень люблю пить холодное пиво весной. Или это меня не оправдывает? Но я действительно очень люблю холодное пиво. Его я полюбил в восьмом, по-моему, классе. Да, точно. Я слушал группу «Алиса», ходил на рок-концерты и пил Балтику 1. Сейчас его уже не производят, оно было очень-очень лёгким. Не помню точно, сколько там было процентов алкоголя, но не намного больше, чем в кефире. А потом я как-то резко полюбил «Гражданскую Оборону», стал ходить на панк-концерты и пить очень крепкую Балтику 9. Мерзкий же у него был вкус!! Просто отвратный, зато урабатывался с трёх бутылок. Однажды я поспорил с двоюродным братом, что выпью шесть «Девяток».

Если бы я их выпил, то брат оплатил бы эти шесть бутылок и купил бы мне ещё шесть. В случае проигрыша, я купил бы ему двенадцать девяток. Я проблевался после четвертой. И брату ничего не купил. Но он не обиделся, потому что мы вместе ходили на панк-концерты и на пиво скидывались вместе. Сейчас я сам играю концерты и пью в основном виски, а брат работает полицейским и бьёт людей дубинкой. Оклад российского полицейского чудовищно мал, но это его, конечно, не оправдывает. Просто он с детства любил бить людей любыми подручными средствами. А я любил пиво. С восьмого класса.

Я пью дома местное пиво и ем рыбу с рыбного рынка.

Я пью водку и ем борщ.

Я пью вино на сцене.

Народу в зале какое-то чудовищно маленькое количество. То ли двадцать, то ли тридцать человек. При этом играем мы в каком-то странном месте с огромными деревянными столами и шкурами убитых животных на стенах. Слезаем со сцены, загоняем зрителей на сцену, сами играем из зала. Теперь кажется, что народу много. Как-то поприятнее.

Я пью водку дома у организатора Саши и пытаюсь подраться с вокалистом разогревавшей нас группы. Он не хочет.

Я пытаюсь подраться с Сашиным другом. Я долго его провоцирую. Я это умею. Наконец он с шумом встаёт из-за стола, и мы идём на улицу. В коридоре он снимает майку. Он жилистый, как Тайлер Дёрден, и покрыт зоновскими татуировками.

– Можно я обоссусь и извинюсь прямо здесь? – спрашиваю я.

– Давай мы так и сделаем.

Он смеётся. Мы не будем драться. Мы будем пить водку.

В купе я вхожу и ложусь под нижнюю полку. На ней человек читает книгу. Я сплю до самого Казахстана, где заходят пограничники и проверяют документы у нашего соседа.

Я выглядываю из-под полки:

– А у меня не проверяете потому, что я слишком красивый? – и уползаю назад.

– Не высаживайте его в Казахстане, пожалуйста, – просит Бондарев.

– Я напился, дорогие пограничники, простите меня…

Я спал в поезде, спал в такси, на кухне, снова в такси, в гримёрке.

Два интервью, концерт, домой, спать.

В общей сложности двадцать шесть часов.

Отсыпаюсь за предыдущие четыре года.

Мы давали интервью журналу «Русский репортёр». Когда я учился в универе, я не пропускал ни одного выпуска. Там было очень много толковых статей, которые в какой-то мере формировали моё мировоззрение. А сейчас мы, поющие про еблю и наркотики, выпивающие на сцене стабильные пол-литра виски, даём интервью этому изданию, и на предпоследней странице, в разделе «Музыка», будет наша фотография. Это всё определённо какое-то шарлатанство.

Чёрно-белый город старых глянцевых фото.

Забытый запах шоколадного молока.

Вторая неделя лета.

Прозрачный циферблат часов ратуши.

Телефонные звонки без всякого повода.

«Чем занимаешься?» – «Смотрю кино» – «Интересно?» – «Ни капли» – «А. Ну, ты звони, если что» – «И ты не забывай».

Красивые улыбки.

Неправдоподобные диалоги.

Монологи.

И всё очень похоже на реальность.

Настолько, что её можно потрогать руками или даже повесить на гвоздь, поместив в красивую рамочку и размашисто подписав: «РЕАЛЬНОСТЬ. ОБРАЗЕЦ 2007 ГОДА». Чтобы потом, смахнув слезу, застрявшую в морщинах, посмотреть на выцветших нас, на фоне городской ратуши, неправдоподобно говорящих друг с другом о вещах, которые никого больше не занимали, да и вряд ли уже когда-нибудь займут.

– Знаешь, на что похож твой запах? Мне в школе давали гуманитарную помощь – шоколадное молоко из Финляндии в жестяных трёхлитровых банках. Вот если его сварить, получится запах твоей кожи.

– Ого! А мне давали ореховое масло. Вроде тоже в жестянках. Вкусное было, кстати, ужасно!

– Вика! Ну, смотри же ты в объектив! Я же снимаю! – крикнул Никита.

– Хорошо, хорошо. Циферблат обязательно захвати! Там стрелок нет. По Хармсу!

– Твою мать! Макс, ты теперь не крутись!! Это ж не цифровой, а настоящий фотоаппарат! Два кадра на вас испортил!!

Испуганно вздрогнув, мы послушно уставились в объектив. А большая невидимая стрелка дошла до двенадцати, и часы забили три.

– Чтобы ты делал, если б у тебя была бессонница?

– Не спал бы.

– Это и еноту ясно. А что бы делал?

– Раскрашивал бы потолок в клеточку.

– Какого размера клеточки?

– Квадратный сантиметр. Нет, слишком запарно. Три квадратных сантиметра.

– А когда потолок закончится?

– Перееду на другую квартиру. Потолки бесконечны.

– Готовы?

Затвор щёлкнул, захватив нас навсегда такими: у Вики белая кофта с чёрными цветами (но я-то знаю, что кофта жёлтая, а цветы синие), я в глупых коротких шортах, взгляд куда-то за Никиту, Вика смотрит туда же, закусив нижнюю губу. «РЕАЛЬНОСТЬ. ОБРАЗЕЦ 2007 ГОДА».

Или ещё так, пропорционально выпитому: Игорь что-то кричит, очевидно матом. Взгляд застыл на летящем теле Антона, лишь угол которого покажет фото.

Я оборачиваюсь, непонимающе смотрю, осознавая, что крик неспроста. Никита фотографирует в полёте. Моё размазанное лицо сливается с Викиной кофтой, незаметно превращаясь в цветы. Застывшие брызги пива, довольный Тёма с банкой в самом низу объектива. Через три минуты начался дождь, и мы бежали, прикрываясь кофтами и друг другом, в сторону детского грибка, под которым пили два с половиной литра «Жигулёвского». Но это потом. А пока на Игоря летел Антон, Тёма поливался пивом, а я разворачивался, сливаясь с Викиной кофтой. И никто даже не мог подумать о том, что 2007 год когда-нибудь закончится…

Уже на спокойном. Десять городов позади. Ещё пять. А как потом? Кто меня будет кормить и возить от места к месту? Расстилать постель и вовремя будить?

Хотя подождите. Я же закрыл юношеский гештальт.

Пора взрослеть.

Еще пять городов детства, и всё.

– Том!

Нет ответа.

– Том!

Нет ответа.

– То-о-ом! Куда же ты делся, несносный мальчишка?

Куда же мы все, чёрт возьми, подевались?!

Извини, Том, но это конец. Тебя прохавали. Они стоят по обоим берегам Миссисипи. Они знают, что ты плывёшь по течению. Сколько ещё продержится твой плот? До следующего шторма? Ты же знаешь, как опасна река в это время года. Да и куда ты, собственно, плывёшь? Зачем? Одни вопросы. Кстати, я видел Бекки.

– Как она?

Тебе действительно интересно? Плохо. Она сожалеет. Все плачут. Ты же этого хотел, да, Том? Ты добился своего. Ты всегда добиваешься своего. Не против, если я закурю?

– Кури. Тебе дать табаку?

Да, спасибо. Я промочил все свои запасы, пока добирался к тебе. В полумиле на запад есть отличный брод. Ну конечно, ты знаешь. Приятный табак… Мягкий. Слушай… Я не буду уговаривать тебя вернуться. Знаю, что это бесполезно. А зачем я тогда пришёл?

Эх. Все слишком сложно. А мы всегда любили простоту. Вот эти два куска бекона – вся твоя еда? Ловишь рыбу? Тоже неплохо. Есть вторая удочка?

– Зачем? Я один.

Ты же всегда смеялся над отшельниками.

– Это был другой Том.

Совсем? В смысле абсолютно другой? Когда ты в последний раз читал «Робин Гуда»?

– Ты вцепился зубами в прошлое.

Да! Да, вцепился! Потому что люблю то прошлое.

– Надо двигаться вперёд.

Вперёд?! По Миссисипи всё вниз и вниз? У меня есть плот и два куска бекона, и к хуям всё?! Так, да? Какого чёрта, Том?

– Не поминай чёрта.

Ебать! Том боится чёрта! Он хочет на воскресную службу! Помолишься за меня?

– У тебя истерика.

– Это у меня-то истерика?! – ору я и падаю на песок. Резко вскакиваю и ухожу прочь.

– Иди! Зачем ты вообще припёрся?

– Я передам привет Бекки. Скажу, что ты скучаешь. Я обману её. Но это же ложь во спасение, да? Ты в хороших отношениях с Богом. Спроси его, это будет считаться грехом?

Мы стоим и смотрим друг другу в глаза. Я жду, что он что-нибудь скажет. Хоть что-нибудь. Но мы молча смотрим друг другу в глаза.

– Удачной ловли, Том.

Больно оцарапался, пробираясь сквозь заросли непонятных кустов. А что ты, собственно, хотел? Что он поплывет в Санкт-Петербург, едва тебя завидев? Тут дело не в его отношении к тебе и уж тем более не в его отношении к Бекки. Дело в нём самом. Стереть прошлое? Удачи, Том. По Миссисипи всё вниз и вниз. Я выбрался на песчаную отмель. Забросив в кусты плитку мокрого табака, написал на песке: «Б: О)Г» и, закатав штаны, вошёл в воду.

Бедный, милый Том, попал опять под раздачу.

Была ли причина в уходе Тома? Безусловно была.

Но я никогда не пытался анализировать его поступки (можно подумать, они поддались бы какому-нибудь анализу). Ему мог присниться сон, Бекки могла посмотреть как-то не так, в город приехал цирк, он встретил хромого индейца, убил кого-то, собака выла на его дом, да мало ли что могло случиться! Причина была, даже если Том о ней не догадывался.

В её воспаленных глазах, кроме красных линий полопавшихся сосудов, надежда. Как он? Ну! Что с ним?

– Не знаю. Я его не видел.

Слёзы. Снова слёзы. Какая же ты сука, Том. Стирай свое прошлое. Слезами тех, кто это самое прошлое и составляет.

– Не переживай. Это же Том. Это же наш любимый Том! Он не пропадёт. Устроится матросом на судно и поплывёт в океан. Помнишь, он всегда мечтал об океане?

Её нежные руки обвивают мою шею. Рубашка моментально промокла насквозь. Том. Том. Том. Слёзы. Том. Как он заебал! Иди на хуй, Том! В твоей жизни, кроме ёбаных загонов про пиратов, разбойников и вечное детство, ни хуя не было. Понимаешь? НИ ХУЯ! Только эта девочка, которую ты послал, могла хоть как-то оправдать твоё жалкое существование, милый непоседа Том. За одну её улыбку ты должен был забить на все инфантильные бредни. А ты съебался по Миссисипи. Тебя больше нет, Том.

– Том!

Нет ответа.

– Том, я буду трахать твою девочку!

Нет ответа.

– То-о-м! Я выебу Бекки!

Как ты поможешь своей даме сердца, рыцарь, если тебя нет?

Куски бекона шипят над костром и разбрызгиваются своим мясным соком. Взлетающие в небо фейерверки отражаются в беспристрастной реке. От грохота заложило уши. Бекки у меня на коленях что-то кричит сквозь взрывы.

– …том!

– Да причём тут Том?!

– Что мы будем делать потом?

Смешно. Плавать на лодке. По Миссисипи всё вниз и вниз. Все едят полусырое мясо и поздравляют друг друга с Днем Независимости. С праздником. Вас также. Четвёртое июля. Костер разгорается. А вы помните, что учудил Джим на прошлый День Благодарения? Ха-ха-ха! Несчастная индейка. Ха-ха-ха! Джим, Джим, зачем ты это сделал? Ха-ха-ха! От смеха заложило уши. Бекки у меня на коленях. А вы помните, как Том шёл во главе парада? Да-да, в алом шарфе. Ах, он был такой, такой… Мы помним (Мы любим. Мы скорбим.) Что с ним сейчас?

– Я слышал, что он шкипер на судне «Святая Мария».

– Он – золотоискатель. Его видели на Аляске, – перебивает малыш Джордж.

– Он губернатор Невады.

– Капрал армии США.

– Открыл газету.

– Скупил все нефтяные вышки в Техасе.

Ублюдки, чем бы Том ни занимался, пусть хоть валяется пьяный на каком-нибудь постоялом дворе с бутылкой дешёвого бренди, он в тысячу раз лучше вас, тупых обывателей, обсуждающих судьбу, которую они не смогут повторить не то что в жизни, а даже в своих убогих фантазиях. Прекратите произносить его имя. Хотя нет, Тому всегда нравилось слепое поклонение. Слушай, это для тебя. Представляю Тома, сидящего в кустах и наслаждающегося восторгом. Сейчас он вылезет: «А я вас разыграл! Ха-ха-ха!» Вот только Бекки у меня на коленях, Том. Ха-ха-ха!

Ах, вот как… Дом, очаг, друзья… Нет, ты молодец, что вернулся. Но как же океан? Солёные волны? Задраить люки! Надвигается шторм! Шкипер, какой курс? Зюйд-зюйд-вест, капитан! Как же странствия, неизведанные страны? К черту мещанское счастье? Ты повзрослел? А как же оставаться ребенком, смотреть на мир незамутнённым взглядом? Одни вопросы. Не возражаешь, если я закурю?

– Кури. Тебе дать табаку?

Нет, спасибо, я же не шёл через реку. Мой табак он, знаешь, более крепкий… И где же ты был всё это время? Плавал. Бороздил просторы. Не понравилось? Так никакой ты не путешественник, Том. Обыватель. Ну-ну, ладно. Ты что. Плачешь? Да брось, Том. Помнишь, мы играли в «Робин Гуда»? Я был Гаем Гисборном. Ха-ха-ха! В общем, мы с Бекки помолвлены.

– Что? Я… Я! – он делает выпад в мою сторону, но я сбиваю Тома с ног. Два удара в голову, и я на исходной позиции.

– У тебя истерика, успокойся!

Он вскакивает. Дважды ногой в голову, и он на исходной позиции. На земле. Вы были помолвлены? Не смеши, Том! Эти клятвы за воскресной школой, что «ты не поцелуешь никого другого»? Откуда я знаю? Бекки рассказала. У любящих нет секретов. Получай, сука! Где ты был, когда она плакала? Когда она падала в обморок? Когда две недели не вставала с постели? Великий Том, герой-путешественник! Он плавал. По Миссисипи всё вниз и вниз. Помнишь эту ёбаную песню, Робин Гуд?! Пой же, ублюдок! Ха-ха-ха! Я вас разыграл! Я вернулся! Дайте мне мой алый шарф, я пойду впереди парада. Лежать, сука! На! Бекки, зайди в дом! Зайди в дом! Я разберусь с этим бродягой. Она тебя даже не узнала, небритого морского волка. Не возражаешь, если я закурю? Ты здесь не нужен, Том. К чему тебе этот серый быт? Ты же всегда хотел умереть молодым. Да, кстати, я передам всем, что ты их разыграл.

Бедный милый Том, попал опять под раздачу.

Организатор Ильяс, кажется, ему лет двадцать (мы сразу прозвали его Мистером-Мальчиком), привозит нас на квартиру, где мы будем вписываться. В огромном зале видим пилон и отчаянно хотим познакомиться с хозяйкой. После того как Ильяс показывает нам домашний бар, желание познакомиться усиливается.

Свое утро я начинаю с водочки под восхитительное мясо, приготовленное Мистером-Мальчиком. Потом начинаю экспериментировать с шотами. Самый вкусный из рома, текилы и мятного ликера почему-то получает название «Чечня».

Мне определенно начинает нравиться в Оренбурге.

Ко мне подходит фотографироваться девочка, смотрит влюблёнными глазами и трясётся от смущения или возбуждения, как в лихорадке. Так описывали горячечных больных русские писатели XIX века.

– Да успокойся ты, – говорю я и обнимаю её.

Она трясётся ещё сильнее.

Я никогда не привыкну к такому отношению к себе. Мне всегда будет это нравиться, но всегда будет удивлять.

Мы играем во вторник. Зал забит настолько, что в давке ломают несколько столов, которые предусмотрительно поставили в конец зала. Чтобы их не сломали, наверное. Охрана клуба стоит по углам сцены и недоумённо смотрит на нас. От песни к песне зрачки охранников расширяются всё больше. После слов «на твоём животе – моя сперма, на моей простыне – твои месячные», один из охранников не выдерживает и уходит, его сменяет другой. Мне кажется, что после концерта они нас побьют.

Когда я захожу в гримёрку, там уже стоит тот самый охранник. Я думаю о качестве медицинских услуг в Оренбурге, но он благодарит за отличный концерт, оказывается, ушёл в центр зала, потому что там слышимость лучше.

А интересные ситуации с охраной клубов у меня случались.

Это был какой-то далекий 2007, кажется, год. Мы выступали на одной из бесчисленных «Рок-Конвенций» в клубе «Орландина». Это замечательное мероприятие проводилось ежемесячно в одну из суббот с шести вечера до шести утра, и в нём участвовало, наверное, групп пятьдесят, если не больше. Арт-директор клуба Саша, которого, впрочем, из-за поразительного сходства с любимцем советских пионеров, иначе как Мурзилка не называли, раздавал всем участвующим группам по двадцать, кажется, билетов, которые они должны были продать своим друзьям и знакомым, в случае чего доложить денег из своего кармана, за что получали право играть на сцене. Это была распространённая практика.

В тот вечер мы играли где-то в три часа ночи, это была ещё группа Never Trust Hippie. На сцену мы вышли не то что пьяные, а скорее никакие. В клуб приехали часам к десяти, пяти часов ожидания и несчётного количество алкоголя в стиле «Виноградный день» нам вполне хватило для того, чтобы войти в нужную кондицию.

Исполнение музыки маткор требует собранности и математической выверенности. Кажется, именно на том концерте мы поняли, что играем всё-таки хаотик-маткор – там выверенность была не особо нужна, как и точность.

Короче, мы не сыграли нормально ни одной песни. В чём, естественно, был виноват звукорежиссёр, который плохо настроил мониторы. О чём я и сказал в конце нашего фееричного выступления. А в конце своей речи стал изображать в микрофон, какие звуки будет издавать звукорежиссёр, когда я буду трахать его в жопу. Изображал минут пять. И довольный пошёл в гримерку.

Первый удар в лицо я получил сразу, как только открыл дверь. Здоровый лысый толстый охранник в майке «Тролль гнёт ель» шёл на меня, лежащего на полу. Удивившись, я встал.

– Ты – не звукорежиссёр. Но тебя я тоже могу выебать, потому что…

Я не успел договорить, потому что снова упал на пол. Толстяк сгрёб меня в охапку и затащил в гримёрку. Саддама там бил другой охранник. Толкнув меня к Саддаму, он достал из кармана что-то очень похожее на кастет.

Я потрогал свое лицо. Уже намечался синяк, и из носа текла кровь.

– Батхед, Батхед, – сказал я Саддаму. – мне нос разбили. Хы-хы.

– Это типа круто, чувак, – ответил Саддам и тоже засмеялся.

Охранники тяжело и удивлённо вздохнули и вышли из гримёрки.

– Ты бы всё-таки следил за базаром иногда, – говорил мне Саддам, держа у лица пакет со льдом.

– Да, надо бы, – соглашался я.

Но, кажется, до сих пор у меня это не очень хорошо получается.

Конечно, пилон стреляет, как чеховское ружьё. И хозяйка квартиры оказывается невероятно гибкой, я даже умудряюсь терять её на не особо широком диване. Мы продолжаем эксперименты с шотами. Иногда проскакивает мысль, как я буду смотреть в глаза Жене, когда окажусь дома, но эта мысль быстро скрывается в пламени, которое идёт от подожжённого абсента. Когда я ещё окажусь дома. Может, я уже дома. Я дома.

Ну конечно, мы должны были это сделать. Феерично проебали поезд.

– Можно быстрее? У нас поезд через шестнадцать минут, – говорим мы таксисту.

– Ребята, мы не успеем. Только если догонять на следующей станции.

Я думаю, не обманывает ли он нас, но, глядя на карту, понимаю, что обманываем тут только мы себя. Давай догонять.

Высаживаем нашего организатора Мистера-Мальчика Ильяса, дальше мы сами.

Степь.

Степь.

Степь.

Step by Step.

Я смотрю в окно и вижу кочевников, несущихся на лошадях со знамёнами и копьями, они топчут степь, для них нет преград, за ними пытаются угнаться привязанные к лошадям пленники, гиканье и свист орды разрезает степь… Я моргаю. Опель Астра, дорожное радио, холодная кола.

Но я слышу гиканье кочевников. И мне страшно.

Это привет от какого-то очень старого друга, забытого настолько, что я даже его не знал. Осталось в памяти что-то вроде наполовину сгоревшего фото, на котором лишь ухо и кусок синей олимпийки. Именно эти фрагменты и всплывают, когда слышишь голос, не очень чёткий из-за гула электрички:

– Эй!! Слышишь меня!! Слышишь?! Я приехал!! Прикинь! Только что с вокзала!! Я еду!! Слышишь!? Слышишь?! Это электричка!! Э-ЛЕК-ТРИЧ-КА!!

Пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи…

НЕТ СОЕДИНЕНИЯ.

И никаких сомнений, что это был гул именно Э-ЛЕК-ТРИЧ-КИ!! и что он сейчас действительно позвонит в домофон, и пластик трубки выдавит его искажённый голос:

– Я приехал!! Врубаешься? Открывай давай. Я портвейна с колой купил.

И он войдёт, похожий на молодого Кастанеду, обнимет, стукнет в плечо и пройдёт на кухню, громко выражая свои чувства:

– Не, это праздник какой-то! Я только вот с вокзала. Посмотри, сумка! – словно мне на самом деле нужно что-то доказывать. – Не, ты смотри. Потрогай. Ну? Тяжёлая, да?

– Ага.

Он счастливо засмеётся.

– Во-во. Стаканы здесь? Ага. А я с этой торбой с самого Оленегорска.

– Это где?

– Ну, даёшь! На, пей. Не знаешь, где Оленегорск? Дурной какой-то. За полярным кругом он, недалеко от Мурманска. Прикинь? Полярный круг… Снега-а-а-а… – тут он присвистнет.

И мы будем отчаянно пить. Я достану заначенные вискарь и текилу, клёвые квадратные стаканы. Мы накачаемся вусмерть, достанем гитару без пятой струны и до самого утра будем петь невозможный русский рок.

– Время есть, а денег нет, и в гости некуда пойти-и-и-и!! – будем выводить мы противными пьяными голосами.

Или ещё хуже.

– Гудбай, Америка. О-О-О!!!

С утра он приготовит себе яичницу, заправив её всем, что найдёт в холодильнике: сыр, колбаса, помидоры, огурцы, перец и даже картошка.

– Всё, брат, пора!! На поезд!! Уезжаю в Бугуруслан!!

– А это где?

– Ты меня пугаешь! Это ж Урал!! Настоящий Урал. «Чапаева» читал? Даже там про Бугуруслан есть!

И он действительно уйдёт. А я решу, что приберусь вечером, и вырублюсь на диване, забыв выключить телевизор, так и не поняв, кто это был и зачем ему этот Бугуруслан.

– Бабушка, где у вас вокзал?

– А?!

– Вокзал! Поезда где останавливаются?

– А, да. Подвезите, сынки, расскажу.

Я на переднем, бабушка садится к Бондареву.

– Где вокзал-то?

– А я не знаю. Муж мой знает. Он ездил. И в Москву, и в Ленинград. В Тбилиси даже.

– Муж-то где?

– Да впереди.

И муж впереди. Сажаем деда к Бондареву. Я хочу спросить, почему они ходят по одному и куда идут, но не спрашиваю. Боюсь длинной истории.

– Лево. Право. Лево. Я ездил. И в Москву. И в Ленинград.

– В Тбилиси, да?

Стоим на станции. Посреди России. Шарлатаны от музыки. Есть чувство, что мы продаём эликсир бессмертия или типа того.

У меня в руках пакет из «Бургер Кинга», из-за которого мы и опоздали на поезд. Выкидываю его в мусорку рядом с магазином и иду внутрь. Хочу купить всю минералку и все чипсы этого магазина, сделать ему годовую выручку.

– Я для тебя мусорку поставила? – спрашивает меня скучающая продавщица.

Я не понимаю вопроса и глупо смотрю на неё.

– Ты чё мусор в мою мусорку кидаешь?

Я не знаю, что отвечать. Просто ухожу.

– На хуй бы пошёл.

Так он начал. Не очень хорошее начало для конструктивного диалога. Впрочем, рассчитывали ли мы на него?

– На хуй пошёл.

Он повторил, видимо поняв, что я не понимаю.

А я не понимал. Это не я должен был куда-то идти. Это он должен был пройти по заплёванной лестничной клетке, нажать обожжённую кнопку, вызывав лифт. Потом войти в кабину, вдохнуть этот вечный запах мочи (это было очень важно, чтобы он вдохнул полной грудью), доехать до первого этажа, удариться в темноте о перила, нащупать ногами ступеньки, схватиться за оплёванную ручку двери, выйти на улицу и пойти на тот самый хуй, куда он так настойчиво посылал меня сейчас.

– На хуй пошёл.

– Мне надо увидеть Яну, – повторил я в третий раз.

– Русак, кто там?

– Да какой-то мелкий, я хуй знает.

Я был младше Русака на три года, но по всем раскладам я мелкий. Мне тринадцать.

– Чё надо ему? – раздается женский голос из глубины квартиры.

Я знаю, что это сейчас говорит не она, это говорит та пьяная баба, что ебётся с Русаком и со всем третьим микрорайоном, но это не Яна, не та Яна, которую я вижу каждое утро по дороге в школу, она носит синюю бейсболку и похожа на Наталью Орейро из сериала «Дикий ангел»… Пожалуй, это всё, что я о ней знаю. Но моя Яна не ебётся с Русаком и со всем третьим микрорайоном.

– Чё надо ему?

– Я принёс контрольную. Алевтина Гавриловна передала.

– Ян, тебе Алевтина контрольную передала.

– А! Это надо. Бери.

– Давай, малой.

– Я сам отдам.

Совсем недавно Пига и Джон, пацаны Русака, отобрали у меня портфель. Не украли. Просто забрали и нассали в него. Даже вернули. Я и сейчас с этим портфелем, постиранным дома у Лёхи. Почти не пахнет.

– Я сам отдам.

– Пошёл на хуй.

– Мне Алевтина сказала самому отдать.

– Да похуй вообще, заходи.

Я прохожу, куда показывает Русак.

Пига лежит верхом на Яне, снизу он покрыт одеялом. Его прыщавая спина голая. Он двигается. Джон сидит в кресле и внимательно наблюдает за процессом. Яна смотрит на меня. Я вижу её грудь в белом лифчике.

– Чего там, малой? – спрашивает она.

– Домашка. Алевтина дала. Потому что мы соседи.

– Я не могу, когда он смотрит.

– Ты просто не можешь.

– Надо, чтобы кто-то из взрослых расписался.

– Пига, распишись за отца.

– Сейчас?

– Надо, чтобы взрослый.

– На хуй пошёл.

– Я так не отдам.

– Так я знаю его. Мы ж ему в портфель ссали.

– Так ты петух, получается?

– Пига, отстань от малого, – говорит моя Яна.

Я благодарен ей.

– Да давай я распишусь, – Джон берёт у меня контрольную и расписывается за Яниного отца.

– Все, пошёл, – Русак даёт мне подзатыльник и выталкивает из комнаты, а потом и из квартиры.

– Я всё, – слышу я за спиной голос Пиги, – Давай, Джон, ты.

– Да я не хочу уже, все настроение сбили…

Я не слышу, что именно сбило настроение Джона, потому что за мной захлопнулась дверь, обитая дерматином, порванным в нескольких местах. Я нажимаю обожжённую кнопку вызова лифта, вхожу в кабину, вдыхаю полной грудью застоявшийся и уже впитавшийся в стены этого дома запах мочи, доезжаю до первого этажа, бьюсь в темноте о перила, с трудом нащупываю ногами ступеньки, хватаюсь за оплёванную дверную ручку и, видимо, всё-таки иду на хуй…

Наше купе живёт лучше, чем Новосергеевка. Тут даже бесплатно кормят. И бесплатный журнал «Шахматное обозрение». С этюдами и отчётами о турнирах.

Проводница Зулья говорит:

– Я люблю поорать, но РЖД не дают.

А потом хлопает меня по жопе со словами:

– А орех ничё такой.

В 16:30 принесут пиво…

В 21:00 у соседа по купе срабатывает будильник, он расстилает коврик и начинает молитву.

В 22:30 принесут пиво…

Вчера Бондарев сфотографировался с Зульёй для её инстаграма[2]. С утра она приходит к нам за автографами от группы Щенки. Как-то узнала же… Расписываюсь на вкладыше от постельного белья.

– Вас же тоже взрывали? – спрашиваем мы у организаторов концерта.

Да. И был тот же страх в глазах и чувство единения. И страх. Страх. Но пережили. И мы переживём. У нас блокада была, хули нам.

То, что в начале было слово, конечно, враньё. В начале был абсент. И увидел Он, что это хорошо.

Хорошо…

Только вот на Парке Победы включили ленинградский метроном. В первый день весны. Весны года 2017 от Рождества Христова.

Блокадный привет стучит в висках, а может быть, это из-за алкоголя. Я глотаю из горла текилу и заедаю её солью, украденной из какого-то ресторана. Оттуда меня, по-моему, выводила охрана.

Метроном слышно у самой Национальной библиотеки. Он словно вводит в транс. Даже голуби пытаются качать уродливыми головами в такт. Они медленно и размеренно клюют свежий дымящийся батон. Их кормит старик, похожий на моего деда.

Я всего один раз попросил его рассказать про блокаду. В пятом, кажется, классе нам задали писать сочинение на какую-то обычную тему, вроде «Моя семья и война». Дед сказал: «Самое страшное было, когда меня пытались съесть в первый раз», – и ушёл во двор играть в домино с чужими дедушками. Наверное, он был слишком толстый для блокады.

Неожиданно метроном стихает. Удивленно озираюсь по сторонам и принимаю решение пойти в «Евразию», я всё-таки давно не ел – с самого утра. Уже часа четыре.

Наш организатор Саша настолько на стиле, что не понятно, кто кроме него на стиле. Волжский – это точно не пригород Волгограда. Это Лидс или что-то вроде.

Говорим о футболе, пьём в Сашином баре.

– А у тебя есть друг из Питера, который женат на бабе из Волгограда? – спрашивает Саша.

– У меня много друзей, – смеюсь я. – Возможно, кто-то женат на бабе из Волгограда.

– Ну, этого еще многие не любят.

– Многие не любят? Тогда это писатель-метамодернист Алёхин.

– Точно, да. Нынешний парень его бабы хотел приехать тебе по морде дать.

– Мне? – смеюсь я. – Мне-то за что?

Странно. История, которая началась в Петербурге, накрывает меня в Волгограде. Даже не так: я хотел быть секундантом на дуэли Алёхина с человеком, который теперь хочет дать по морде мне. Я стал героем собственной истории. Надо бы поаккуратнее с фантазиями.

Звук – говно. Играем акустику. Читаю стихи. Сашина жена делает нам в дорогу кучу бутербродов. Уезжаем под голландский хардкор.

– Гроб уже привезли, – говорит бабушка внуку лет девяти.

– Квартира твоя будет. Дядя Вова ничего не получит.

В поездах ездят на свадьбы, похороны и в армию. Мы вот в тур ещё ездим.

Полный вагон призывников ВВС. Все юные и милые. Пытаемся угостить их бутербродами Сашиной жены. Не берут.

Одноклассников моего двоюродного брата призывали в армию в разгар Второй чеченской. Брат, как и многие, откосил по здоровью. Кому-то повезло меньше.

– Вот бы мне зрение минус шесть или хотя бы сердечно-сосудистую дистонию, – говорил Костя, получивший категорию «А–1», это было верное направление в десантуру или что-то типа того.

У меня было и плохое зрение, и сердечно-сосудистая дистония, поэтому я, слушая причитания Кости, счастливо улыбался, хотя до армии мне было ещё очень далеко.

Костя был металлистом, его волосы доставали почти до пояса, растил он их шесть или семь лет. В армии его побрили налысо, это была его первая обида на армию. Вторая обида оказалась посерьёзней. Он предсказуемо попал в одну из знаменитых десантных дивизий, после принятия присяги новобранцев построили в шеренгу, и командир сказал, что все они пойдут добровольцами в Чечню. И все пошли.

Когда Костя вернулся из армии, мы собрались у него дома по приглашению его мамы. Увидев Костю, такого же, как и раньше, только без длинных волос, я радостно протянул ему руку:

– Ты как, Костян? – спросил я, улыбаясь.

– Ты в чём-то меня подозреваешь? – ответил Костя и внимательно посмотрел мне в глаза.

Он сидел во главе стола и молчал. Дембельского альбома он не привёз, поэтому показывать было нечего. Мы пытались улыбаться и шутить, рассказывали, что происходило в городе, пока его не было, но постепенно все поднимались из-за стола и уходили, сославшись на важные дела.

Мы с братом уходили последними. Костина мама провожала нас. Костя провожать не вышел.

Если ты не ешь в Ростове раков, то с тобой точно что-то не так. Едим раков, приготовленных нашей ростовской подругой по старинному семейному рецепту. Сначала я мыл этих раков. Они пытались кусать меня за пальцы, извивались, но я нещадно натирал их пузики щёткой до белизны. Потом мы кидали их живьём в кипящую и пахнущую укропом воду.

– Они же живые! Я не могу на это смотреть! – кричал Бондарев и снимал всё на телефон.

А теперь едим. Отрываю клешню, отламываю край клешни, зубами достаю мясо. Следующая клешня. Теперь отрываю голову и, как из рюмки, выпиваю сок из туловища. Глоток местного светлого пива. Открываю панцирь и хищно вгрызаюсь в оголённую спину (кажется, только в Ростове едят эту спину, мы в Ростове, поэтому едим). И хвост – самое вкусное, чешуйка за чешуйкой открываю хвост. Глотаю розовое мясо, глотаю светлое пиво. И так раз за разом, рак за раком. Штук тридцать. Я уже не считаю.

Когда кончаются раки, сваренные по рецепту подруги, друзья, Старый, получивший свою кличку, когда ещё не был старым, со своей женой привозят нам раков, сваренных по их рецепту (у каждой ростовской семьи есть рецепт раков). Поехали по новой.

После концерта мы пьём с ней виски и говорим о взрослых вещах, о которых я не говорю с Бондаревым. О судах, семейных проблемах, работе, детях и всяком таком. Говорим о моём повесившемся брате. О моем чувстве ответственности за его смерть. О любви и ненависти. Обо всём. Кажется, я плачу.

У каждого человека должен быть такой, который может его раздуплить. У неё это неплохо получается. Мы пьём виски.

А потом я засыпаю на полу в детской комнате среди лошадок, кукол, игрушечных барабанов, обняв плюшевую акулу. И кажется, это мой самый комфортный сон за весь тур.

Я думаю, что он приехал на Сенную на последней электричке. Потолкался среди скупщиков золота. Долго шёл по Садовой, потом свернул к Никольскому собору. Возможно, даже перекрестился, глядя на него. Он не был религиозен, но крестик носил. Наверное, поплевал в канал Грибоедова. Что бы человек ни задумал, он всё равно не откажет себе в удовольствии поплевать в канал Грибоедова. Потом мимо Мариинки, Театральной площади. И дальше, дальше…

Все свои личные вещи он оставил на работе. Хотя ничего личного в них не было. Чёрная сумка среднего размера. Всё, что он оставил.

Ноутбук.

Телефон.

Кружка (её подарок).

Несколько дисков с играми.

Две книги.

Кольцо (ей).

Три записки (ей, маме, дедушке).

Всё.

Один лист формата А4 он положил на рабочий стол. Это была записка генеральному директору Компании. Он так и написал в записке – «Компании», с прописной буквы «К». Он писал, чтобы Компания (с прописной буквы «К») ни в чём себя не винила, а просто позвонила «по указанным ниже телефонам».

Август был холодным. Он гулял в своей синей ветровке по набережной, встречал парочки. Они целовались, говорили друг другу глупости, держались за руки и бросали монетки в Неву. Он проходил мимо них, наверное, смотрел им вслед и думал.

Где-то около двух часов ночи он был у Поцелуева моста. По нему проходят все молодожёны Питера и вешают на него замки с признаниями в вечной любви, что очень глупо, так как мост назван не в честь поцелуев, а в честь купца Поцелуева, который держал дешёвый кабак на той стороне Мойки.

Он привязал к ограде верёвку с петлей, которую достал из рюкзака.

В октябре у неё должна была быть свадьба, и она тоже пошла бы по этому мосту.

Его нашли около четырёх утра. Какая-то парочка, гулявшая по августовской набережной.

Во внутреннем кармане ветровки лежал паспорт. Проблем с опознанием не возникло.

Он оставил ей золотое кольцо. И записку. В которой просил, чтобы в случае, если она захочет продать это кольцо, пусть ни в коем случае не обращается к шарлатанам, а только в проверенные ломбарды.

Я не знаю, о чем думают люди перед самоубийством, но почему-то кажется, что не о ломбардах.

А ещё в его записках не было ни одной грамматической ошибки. Но это я могу понять. Word исправляет ошибки. Он распечатал все записки и поставил под каждой свою подпись. Как будто это важно.

Мне он ничего не написал. Как будто это важно.

С утра я вспоминаю, что зачем-то выкинул вчера все свои контактные линзы. Не помню причин, но сейчас я реально слепой. Один глаз у меня минус семь, другой – минус пять с половиной. Хозяйка квартиры ушла на работу. Бондарев не вернулся с вечера. Пишу объявление во «ВКонтакте», откликаются с предложением помочь человек пять, но звонит Бондарев, и я решаю дождаться его.

Конечно, он всё путает и привозит линзы на минус восемь. От неожиданной резкости зрения я выгляжу как человек, который на марафоне уже трое суток.

А Старого, как и Митю, жена не пустила домой. По той же причине, что нечего пьянствовать до четырёх утра со всякими музыкантами.

Мы медленно, но верно приближаемся к финалу.

На концерте подходит парень и предлагает после поехать к нему в студию и сделать татуировку. Я, конечно, соглашаюсь.

Бью советский знак качества, вместо головы у которого надпись «Сибирь» на правой руке, на левой у меня «Кингисепп». Я почему-то не замечаю, что татуировщик пьян сильнее, чем я. И то, что линзы его очков выдают зрение хуже, чем у меня, тоже не смущает. И даже после того, как «Сибирь» набита, я ещё не вижу, какой это адский партак. Увижу позже, но пока я доволен тем, что выразил дань уважения родине предков.

Уже ближе к пяти утра едем в гости к замечательному человеку, Саше из группы «Модель Поведения», с которым много пьём, танцуем, слушаем музыку и говорим о взрослении. Я выдвигаю какие-то странно-серьёзные мысли, которые раньше меня не занимали. Неужели я правда резко повзрослел в Омске? Прямо там, на могиле Летова?

За разговорами я не замечаю, как вырубаюсь за кухонным столом. Саша будит через пару часов:

– Макс, просыпайся завтракать.

Бондарев тоже выходит к завтраку. На столе ■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■ ■■■■■■■■. Я умиляюсь.

Вставлять начинает почти сразу. Продолжает в такси.

Но по-настоящему накрывает уже в аэропорту. Я передвигаюсь по нему, как Хантер Томпсон. Мы опоздали на регистрацию. Подходим к стойке, и я как-то снизу протягиваю свой паспорт. На посадочном талоне ставят печать «Особый контроль».

– Пойдем отсюда на хуй, – шепчу я Бондареву. – Что это за особый контроль?!

Мне кажется, что сейчас с потолка спустится спецназ, нас положат лицами в пол, поведут в какую-то специальную комнату и будут долго обыскивать и брать мочу на анализы. Судя по глазам Бондарева, он думает точно так же.

Мы всё-таки почему-то идём на самолет. И даже заходим в него. Выясняется, что особый контроль означает то, что по какой-то причине мы не успели сесть в свой эконом-класс, и теперь нам полагается бизнес.

Мы вдвоём в пустом бизнес-классе. Я не помылся после вчерашнего концерта, и от меня пахнет потом. Кровоточит криво набитая татуировка. Ни разу за три недели я не стирал куртку, в которой валялся под койкой в купе, спал на пыльных диванах в гримёрках, помимо прочего, она обильно полита самым разнообразным алкоголем. Я снова чувствую себя шарлатаном. Смотрю на Бондарева на соседнем кресле.

Мы улыбаемся.

От нас отдаляется Краснодар, который я искренне успел полюбить, а я прошу у стюардессы принести что-нибудь из алкоголя.

У меня очень много знакомых. И друзей. Четыре друга, которых я могу назвать «настоящими друзьями». А это уже очень много. Было пять. Но Паша Хик, человек, за судьбу которого я никогда не переживал, он мог выпутаться из любой ситуации и помочь любому сделать тоже самое, разбился 29 декабря 2011 года.

Однажды я вписывался у него, и он поехал к бабушке в Нарву. Через три дня прислал смс: «Я в Берлине, вынеси мусор».

Новый 2012 год, я, моя девушка, её подруга и Паша должны были встречать в Таллине.

29 декабря он поехал в Кингисепп, поздравить родителей, а 30-го должен был приехать к нам в Эстонию.

Не приехал.

Позвонила его сестра Аня, сказала: «Паша никуда не поедет». Разбилась маршрутка.

Его опознали по татуировкам. На подмышке у него была набита зелёная собачка. С левой ноги по телу с переходом на руку был бамбук. По нему он должен был отмечать рост своего будущего ребёнка, ставить его рядом с собой каждый год и татуировать новый лист там, где будет его голова. А на части спины и левой руки была рыба. Если он поднимал руку вверх, то у рыбы обнажались зубы. По ним его и опознали. Моего друга Пашу.

Ещё у него был очень мощный магнит. К нему он привязал верёвку, и мы иногда ходили доставать со дна Невы всякие штуки. Ничего особенного ни разу не достали. Только один раз железную коробку, в которой был скелет крысы или хомяка, если это можно назвать особенным.

Этот магнит ребята положили на Пашин гроб, когда его хоронили. Верёвка торчит из земли. Её можно взять в руки и поговорить с ним. Как-то так, ребята, как-то так…

В Волжском такси в любую точку города стоит 80 рублей. Поэтому внутри я истекаю кровью от жадности, заплатив тысячу московскому таксисту. Оставляем вещи у Кирилла из «Пасош», идём в клуб.

Наш барабанщик Гришин и гитарист Толя уже приехали. Сегодня живой концерт. Хотя «мёртвым» ни один концерт тура не назовёшь. Мы обнимаемся, я успел соскучиться.

Москва безумна. Я подхожу к краю сцены, и десяток женских рук тянутся к паху. Что им там всем надо? Ладно, не отвечайте, я знаю. Предпочитаю отойти. Но когда у края сцены вижу двух целующихся девушек, не могу удержаться и присоединяюсь к ним. Надо всё делать импульсивно.

Во время исполнения «Грязи» накатывает знакомое ощущение обморока. Начинаются небольшие взрывы в голове, ноги становятся ватными. Я опираюсь на колонку, кричу последний припев и падаю в угол сцены. Часто дышу. Гришин встает из-за барабанов, помогает подняться. Нет, отпустило… Что там дальше по трек-листу?

Мой организм очень странный. Как-то я вёл в приёмный покой моего школьного приятеля Сашу, которого гопники избили железными прутами, с него ручьями текла кровь, в крови, которую он сплёвывал, отчетливо виднелись куски зубов. Я с интересом наблюдал, как после фарфорового дождя доктор зашивал мою рану. Маникюрными ножницами я доставал из руки пьяного Феликса осколки стекла после того, как он ребром ладони перебил шесть рюмок в великом кафе «Маяк».

Но я падаю в обморок, когда читаю про кровь и разнообразные увечья. Первый раз после «Моих показаний» Марченко, потом во время чтения Игоря Губермана (казалось бы, откуда ждать беды?). Но в своих тюремных мемуарах он очень уж правдоподобно описывал процесс, как зэки загоняют себе в член свинцовые шарики, чтобы член казался больше. Однажды упал, когда читал про приступ эпилепсии, встал с кровати, отложил ноутбук и упал.

Последний раз падал в метро, когда читал «Санькя» Прилепина. Там на трёх страницах описано, как главного героя избивают ФСБ-шники. Я почувствовал знакомое покалывание в голове, потом начались короткие разряды, будто бьют током, занемели руки и ноги. Я наклонился к сидевшей рядом женщине и сказал:

– Сейчас я упаду в обморок, и теперь это – ваши проблемы.

Самое крутое – это приходить в себя. Сначала вокруг абсолютная тишина. И темнота. Пространство перед глазами плывёт. Как будто находишься на дне океана – я там не был, но думаю, что на дне океана именно так. Попытка понять, где ты и что происходит. Приходит осознание того, что у меня есть тело. Все мышцы в руках и ногах начинает скручивать, будто старший брат делает тебе «крапивку». Сначала несильно. Потом всё сильнее. И вскоре боль становится невыносимой. Я начинаю кричать, размахивать руками и ногами. И сажусь на пол в вагоне метро. Озираюсь по сторонам. Много напуганных лиц.

– Всё в порядке?

Уже да. Немного трясёт, но это пройдёт через пять минут.

– Да, – улыбаюсь я. – Всё в порядке. Что за остановка?

Отыграли. Выдохнули. Последний концерт. Всё. Дальше как? Дальше разберёмся.

На концерт пришёл великий русский писатель Секисов.

– Секисов, – говорю я ему, – кончается твоё время. Я пишу книгу. Это будет великая книга о путешествии по России. И я напишу лучше, чем ты.

Он смеётся и желает мне удачи.

– Она мне не понадобится! Я непременно напишу очень заебись. Очень! – кричу я и наливаю всем виски. Сколько же мы его выпили за этот тур? Минимум литр на двоих в день. У нас так в райдере написано.

Хочется остаться подольше и продолжить чувство эйфории, но нет, нельзя. Пора.

Расположившись в купе, идём в вагон-ресторан отметить окончание тура.

Классическая поездная официантка с фиолетовыми волосами принимает заказ. Заказываем какую-то еду.

– И пятьсот грамм зелёного чая, – говорю я ей, как бывалый пассажир поездов.

– Того самого зелёного чая? – спрашивает она.

– Именно.

Вскоре нам приносят белый фарфоровый чайник с водкой и четыре столь же белых чашки.

Пьём. Говорим о музыке, о дружбе, о женщинах. Странно, что мы ни разу за тур не поссорились с Бондаревым. Хотя мы оба очень сложные в общении люди. Только ещё больше полюбили друг друга.

Гришин опять в кого-то влюбился на концерте. Он всегда в кого-то влюбляется. Толя рассказывает об «обхождении с бабами»:

– И я её беру за шею, – почему-то он на мне показывает, как берёт ее за шею, – и шепчу так в ухо: «Пойдём». И она моя.

Мы смеёмся.

А тур закончился. И это совсем не повод для смеха.

Как только мы сошли с поезда, накрыло сразу всё: усталость, голод, похмелье, отходняки… Я прислоняюсь к столбу на Московском вокзале и смотрю на безрадостное питерское небо, его уже столько миллионов раз называли безрадостным, что ему уже просто ничего не остается, как только всегда быть таким.

Беру такси, еду домой.

Покупаю Жене цветы. Она смущённо улыбается, встречая меня. Я тоже. Беру на руки кошку Зару, обнимаю Женю:

– Дождались, тёлки?

Меня шатает и трясёт. Кажется, дёргается глаз. Залезаем в ванну, Женя намыливает и моет меня.

Ложимся в нашу постель, где меня не было почти месяц. Занимаемся самым нежным сексом. Я кончаю, и тут меня начинает действительно трясти.

– Ну, всё нормально, мальчик, – говорит она и гладит меня.

А меня накрывает всё: казанские мусора, омские неудавшиеся драки, краснодарский партак, проёбанный оренбургский поезд, ростовская пьяная истерика… Я закрываю глаза и чувствую, что я дожил наконец до того момента, когда умру.

– Ну, всё же нормально.

– Да, всё даже очень хорошо.

Ярославская пивная, ростовские раки, оренбургский Мистер-Мальчик Ильяс, Игорь Федорович Летов, ночной Новосибирск, проводница Зулья, казанское солнце, краснодарское гостеприимство, ночные разговоры на Яниной кухне, тюменский организатор медведь-Женя, екатеринбуржцы Митя, Галкаев, бар «Мизантроп», все те люди, которые нянчились с нами эти три недели, весь выпитый алкоголь и пройденные километры, вся нежность и любовь, которой сейчас во мне столько, что хватит на все 146 миллионов таких же, как я.

Я чувствую, что умираю.

А ещё чувствую, что снова хочу в тур.

Когда показалось солнце, всё уже было кончено.

Я лежал на скомканной простыне и дотягивался дымом до потолка.

– Уже 5:30.

– Ага.

Сердце постепенно входило в обычный ритм. Телевизор по-прежнему показывал чёрно-белую рябь. Оконные рамы чётко разделили бесформенные куски света на ровные прямоугольники. В одном из них оказались наши сплетённые руки.

Когда показалось солнце, мы уже кончили.

После концерта 7 января 2024 года и дурацкого поступка, который вряд ли заслуживал внимания телеграм-канала с тысячью подписчиков, на меня обратили внимание все блюстители морали, новостные порталы, некоторые телеканалы. Говорили о полном запрете моих концертов. Ходили упорные слухи про уголовное дело, которое уже возбудили в отношении меня – да не про одно, а про несколько; по таким статьям – одна другой хуже.

Полагаю, этим можно простить излишнюю нервозность и даже истеричность этих заметок.

У меня была малодушная мысль отредактировать этот текст. Или вообще не публиковать его. Но, как сказал Юрий Олеша (прочитанный мною в камере): «Ничего не должно погибать из написанного». И он же сказал: «Нужно сохранять всё. Это и есть книга».

Поэтому вот, это и есть книга. Мысли, эмоции без купюр и какой-либо редактуры. В конце концов, это был я. И может, не самая плохая моя версия.

Два дня я мечтал, чтобы мне принесли ручку и бумагу. Засыпая, я создавал целые миры и вселенные, эпичнее, чем у Лукаса, и насыщеннее, чем у Толкина. В голове я написал подробнейшую свою биографию – от прапрадеда, крестьянина Сафронова из Симбирской губернии, до собственных внуков.

И вот передо мной тетрадь и карандаши.

И я четвёртый час хожу вокруг, недоумевая, что с ними делать. Прав, трижды прав был Хармс, говоря, что он был счастлив, когда у него отобрали перо и бумагу и он не писал не из-за собственной лени, а из-за невозможности писать.

Но надо. Я же писатель и поэт, а значит, надо писать. Ну, во всяком случае, был писателем и поэтом до 7 января 2024 года от Рождества Христова.

Итак. Итак.

Моисеев Максим Сергеевич, 16.03.1986, статья 20.1 часть 1 КоАП РФ.

Именно так я говорю, когда по очереди ко мне заходят начальник полиции, дежурный и проверяющий.

Размер камеры – 12 приставных шагов на 9.

Двое нар – это много для меня одного.

Стол с двумя стульями, раковина, унитаз, тумбочка, два шкафчика, зарешечённое окно с непрозрачным стеклом под потолком. Часов у меня нет, время я определяю по распорядку дня, который висит на двери. Принесли обед, значит, это мой дом ещё на семь суток и восемь часов.

На обед – грибной суп, котлета с рисом, чай. По ощущениям, это более здоровая и полезная еда, чем та, которой я питался дома.

Камера у меня самая тёплая, как сказал принимающий полицейский, матрас выдали королевский, сшитый из двух, это сделал какой-то предыдущий сиделец, одеяла целых два, иногда ночью становится жарко.

Большую часть времени я лежу и читаю. У меня есть «Русская фольклорная демонология», стихи Заболоцкого, «Блокадная этика. Представления о морали в Ленинграде 1941–1942 гг.», переданные с воли, а также «Приключения Шерлока Холмса» и избранное Бунина из библиотеки изолятора.

Почему я всегда недооценивал Бунина? Потрясающая вселенная, со всеми этими локальными говорами, русскими характерами и невозможным фатализмом.

Когда не читаю, я сплю. Я всегда славился своим умением засыпать в любых условиях (два дня назад я спал в отделе полиции, пристёгнутый наручниками к стулу, сквозь сон я слышал удивлённое: «Он что, правда, уснул?..»), поэтому мне не мешает свет, горящий с шести утра до десяти вечера.

Я запомнил два сна.

В первом мы с моей боевой подругой Дашей, которая прошла со мной путь от задержания до приговора, идём по улице, где-то в центре начинается дождь, нас заливает водой, и нам приходится плыть по грязной луже, но мы смеёмся и выплываем. Мы обязательно выплывем.

Во втором мы с мамой в нашей старой Кингисеппской квартире. Она невероятно молода и красива. Мы танцуем. Господи, как она, наверное, постарела за эти дни. Но осталась такой же красивой. После того как я выплыву, мы с тобой станцуем!

Я звонил ей из суда и успокаивал. Она плакала. А я успокаивал.

«Если бы думал о ней, когда всё это творил, успокаивать бы не пришлось», – думаю я.

Да, когда я не читаю и не сплю, я думаю.

Поздно? Да, пожалуй. Но лучше поздно, чем никак.

Мысли, на удивление, не очень трагичные.

Да, я предельно понимаю, что это было глупо, неприлично, ужасно, грубо, неуместно (забыл сказать, что, помимо перечисленных выше книг, у меня тут ещё есть словарь синонимов), но всё-таки вряд ли на тот масштаб, в который это всё разрослось.

Я думаю, что я могу сделать, чтобы всё исправить.

Я не могу, не хочу уезжать из страны. Тут – моя Родина, история, культура, тут – мой язык. Без своего языка поэт теряет 80 % идентичности.

Я не хочу уезжать. Я хочу здесь жить, работать, гулять по Петербургу и видеть то, что видели Пушкин и Достоевский. Приезжать к родителям и делиться с ними своими планами под мамины пирожки с картошкой. Я хочу растить тут детей.

Да, вот так неожиданно, проведя всего двое с половиной суток в одиночестве, понимаешь, чего хочешь по-настоящему.

Откладываешь в сторону Бунина, смотришь в белый потолок и улыбаешься. Что абсолютно неуместно в сложившейся ситуации.

Унитаз в углу камеры скрыт метровой цементной стеной, такой же высоты железная дверка. На ней надписи:

«Фриско с Крестовского – урод. Всех сдаёт».

«Сэм! Мне три года светит. Лис».

«Костя ♥».

«Колейчук В. Г. 10.02.1991. ст. 158, ч. 3, пункт Г».

Я бы тоже написал: «Моисеев Максим Сергеевич, 16.03.1986, статья 20.1 часть 1 КоАП РФ». Но как-то стыдно рядом со 158-й. Это же убийство?

Но одна надпись поэтичнее остальных: «Любить люблю – забыть надо».

Категорически не согласен.

Где бы я был, если бы забыл всех, кого любил, люблю?

Ксюша подняла на ноги весь город и подключила адвоката, который защищал кого-то очень важного (у меня плохая память на важных), Варя носит передачи, у неё есть опыт по одному давнему семейному делу, даже бланки специальные остались, Женя общается с мамой, успокаивает.

Ладно, это любовь, которую не забыл. А друзья?

Софа уже через час после начала скандала нашла адвокатскую помощь и поддерживала моих родителей, Даша была со мной от задержания до приговора, Дима навёл суеты вообще, кажется, раньше всех, Вова Седых, с которым мы поссорились ещё три года назад и больше не общались, вместе с женой собрали и принесли мне первую передачу, Саддам был следующим в очереди.

Это я ещё трое суток без связи и не знаю, кто ещё в данный момент помогает, но уверен, что это даже не десятки людей.

Я вас всех сильно подвёл. Но, правда, такого больше не будет. Глупо звучит от тридцатисемилетнего (вот интернет и узнал из новостей мой тщательно скрываемый возраст). Но. Правда.

Помните, как я раньше реагировал на свои косяки: «Я таков, каков есть, и больше никаков». Сейчас всё не так. Я всё понял. Вообще всё.

Любить люблю – никогда не забуду.

Я здесь очень хорошо сплю. Я засыпаю практически сразу, как гасят свет, и просыпаюсь в тот момент, когда его включают, в той же позе, в которой заснул.

На воле я так не спал. Я засыпал часам к четырём утра, просыпался в двенадцать и весь день ходил разбитый.

Сейчас я просыпаюсь бодрым. Делаю зарядку, завтракаю.

Да, я очень хорошо сплю.

И мне стыдно, когда я представляю, как спят те, кто сейчас за меня переживает.

Вообще, стыд тут главная моя эмоция.

Стыдно перед родителями, друзьями, коллегами, публикой, учитывая, как это всё разрослось – перед всей Россией.

Я представляю, что моя учительница по литературе видела репортаж об этом чёртовом концерте, и заливаюсь краской.

Представляю, каково теперь маме ходить по нашему маленькому городу, и бью себя по лицу, мыча что-то невнятное.

Мне есть чего стыдиться в жизни, о-о-о, конечно, есть.

Но сейчас я будто достиг дна, от которого можно только оттолкнуться. И я это обязательно сделаю.

Перед самым отбоем открылось окошко на двери, и в него заглянул ещё незнакомый мне полицейский.

– Уважаемый. Артист.

Так меня тут называют. Ещё «Музыкант» и «Звезда Ютуба».

– Уважаемый. Артист. Тебе передачу принесли, но я тебе завтра вручу – после подъёма. Сегодня нельзя уже.

– Хорошо, – ответил я.

Он закрыл окошко, но снова открыл:

– А ты «Сектор Газа» слушаешь?

– Было в детстве, – улыбнулся я.

– У них есть песня про тебя. «Носки» называется.

– Послушаю, когда выйду.

– Ладно. Передача завтра, – он ещё чуть подумал. – Спокойной ночи.

Вообще, полицейские очень вежливы и даже доброжелательны. Когда меня только привезли в отдел, и я спал на грубых деревянных нарах в комнате в два квадратных метра, не чета моему нынешнему царскому жилищу, с утра дверь открыл полицейский:

– Максим, можно тебя на минутку?

В комнате для допросов он сказал:

– Я тут дочке рассказал, кого привезли. Она твоё творчество любит. Не оставишь автограф?

Я оставил. Чуть позже ещё один – для племянника другого сотрудника. Это было приятно и даже как-то смиряло с действительностью.

В ИВС красивая девушка-полицейский, забирая у меня посуду после обеда, спросила, улыбнувшись:

– Исправляетесь?

– О, да, – ответил я. – Тут есть время подумать. Кстати, комплимент шеф-повару за ленивые голубцы, это было очень вкусно, – я ни капли не врал.

– Не я готовила, но обязательно передам.

Вечером на ужин она принесла мне те же голубцы:

– Раз уж вам понравилось.

Вообще, все недоумевают, почему я здесь. Потом думают и неизменно добавляют: «Но надо понимать, в какое время живём».

Надо. Мне это надо было понимать гораздо-гораздо раньше.

Сегодня после встречи с адвокатом первый раз действительно загнался. Появились какие-то новости об уголовном деле, пока слухи. Думаю, нельзя всё-таки заводить уголовное дело за идиотизм.

Загнался. Походил по камере. Написал стихотворение. А скорее даже молитву. Стало легче. У меня разгон от злости до принятия – одно стихотворение.

Впрочем, как любой идиот, я оптимист.

Расслабимся ещё на шесть с половиной суток. А там уже на выходе из ИВС меня заберут. А вот куда и по какому поводу, узнаем.

На обед был борщ и макароны с мясом. И компот.

– Всё как в детском садике, – улыбнулась девушка, передавая еду. Китель ей очень идёт.

Передачки! О, это, как Новый год, только каждый день. А именно каждый день мне что-то передают. Охрана шутит, что уже пора открывать свой ларёк.

Получил очередной подарок.

– Ну-у-у-у, – улыбался я, – что там мне передали? О, шоколад! О, сок! О-о-о, «SNUFF» Пелевина!!

Я знаю этот роман наизусть. Думаю, это лучшее, что написано о любви и войне в XXI веке.

Несмотря на то, что я уже готовился спать, открыл ещё пахнущую этим особым запахом новую книгу и начал с эпиграфа:

Я засмеялся от удовольствия и зарылся лицом в страницы.

Потом я читал абзац, закрывал глаза и читал следующий наизусть. Так как я десятки раз засыпал под аудиоверсию, в голове у меня это звучало голосом профессионального чтеца – забыл его фамилию.

И был счастлив.

Проснулся я, обнимая книгу.

Изучение камеры приносит новые надписи.

На матрасе нарисован схематичный кот и написано: «Не грусти». Увидев его, я засмеялся и ответил:

– Хорошо, кот-брат, я не буду.

На тумбочке написано то, чего я не ожидал увидеть даже в курилке философского факультета СПбГУ: «NIGREDO».

Если не ошибаюсь, в алхимии – это то ли объект, возрождённый из пепла, то ли процесс возрождения из пепла.

Это я. Это то, что должно со мной произойти.

Я не говорю о стирании личности.

Я о переосмыслении, о переработке того, из чего я состою, что делаю, что пишу.

В какой-то момент я пошёл к огню, думая, что это свет. И логично сгораю, если ещё не сгорел.

Я мог по-другому использовать внимание и любовь людей, которые слушают, читают меня, а вместо этого я вёл их к огню. Надеюсь, они не успели обжечься.

Но хватит.

NIGREDO!

На деревянной столешнице тумбочки нацарапано «мама».

Я тебя люблю.

Я смотрю на эти буквы и думаю о том, как она, работая учительницей, вырастила меня в девяностые. Помню, как часть зарплаты ей выдали мятными пряниками, сколько же месяцев это было нашим десертом? Сломался телевизор, и мы год не могли скопить денег на его ремонт.

Но мы справились со всем, потому что вот было «её солнышко». Она до сих пор меня так называет.

Я тебя люблю.

Думал ли я о тебе, как опозорю тебя на всю страну, в тот момент на сцене?.. А должен был думать. Я всегда должен думать о тебе.

А за день до того чёртового концерта я скинул тебе запись, где я на сцене плачу, когда мы играем «Хорош, мам». И ты ответила, что тоже заплакала от счастья. Сейчас ты плачешь уже не от него. Не надо, не плачь. Хорош, мам.

Твоей огромной любви хватит, чтобы у нас всё было хорошо. А я помогу своей любовью.

И если раньше я не думал о тебе каждую секунду, то теперь будет только так.

Я тебя люблю.

Наконец-то получилось передать телефон. Сразу позвонил маме. Кажется, она меньше переживает. Пыталась плакать, но у меня получилось пресечь попытки.

О-о-о! Я тысячу раз извинился перед тобой и ещё восемьсот тысяч раз извинюсь. И уже никогда тебя не подведу.

Позвонил ещё паре ребят. Зарядился их бодростью. Я и так не был особо подавлен, но стало ещё лучше. Настолько, что в первый раз не заснул сразу после отбоя.

На книге Довлатов, которую передали ворóны (это Варя, Даша, Карина, они обожают блестящие вещи, всегда едят с удовольствием, а когда видят друг друга, весело кричат и прыгают), письмо от Ангелины, продиктованное из Таиланда:

Моя апельсиновая любовь, мы ещё встретимся на пляже, и я сделаю то самое фото, где такой ракурс, когда я головой лежу у тебя на животе, а в кадре – море и твои пальцы ног. Потом посмотрю на фото, скажу: «Идеально» – и поцелую тебя. Поцелую тебя. Поцелую.

Закончился ужин, а это значит, что совсем скоро отбой, я лягу спать, а когда проснусь, будет пересечён экватор срока, останется пять суток. Нет, скорее всего, возле ИВС меня встретят и повезут сидеть ещё куда-то, но это будет другое дело и другой срок, а этот пойдёт на убыль.

– Подожди, подожди, Максимушка! – слышу я ваши красивые голоса, сливающиеся в общий хор. – Но что было на ужин? Это же страшно интересно!

– А я вам скажу. На ужин были щи. Может, я добавил бы чуть больше соли, но по кислости они были идеально кислые.

– А на второе? Что было на второе? – волнуетесь вы.

– А на второе была котлетька.

– Что-о-о-о?! – слышу я удивлённые возгласы. – Одна котлетька, без гарнира?!

– Ну уж вы мои барские замашки знаете, – улыбаюсь я. – Стал бы я есть котлетьку без гарнира. Это была котлетька с макарошками.

– О-о-о, – успокаиваетесь вы. – Котлетька с макарошками.

– После чего я выпил чаю из алюминиевой кружки с печеньем – оно не уставное, а с воли, но от этого не менее вкусное. Выкурил сигаретку. А сейчас лягу, почитаю и усну. А когда проснусь, срок пойдёт на убыль.

– Спокойной ночи, Максимушка, – пропоёте вы и отлетите.

– Спокойной ночи, ангелы мои, – отвечу я и поудобнее устроюсь под одеялом.

После завтрака ко мне приходит начальник полиции. У него узкие очки, приталенный пиджак и всегда клетчатые рубашки. Дежурный полицейский говорит:

– Начальник отдела полиции по району… – и так далее.

Я в ответ читаю своё заклинание:

– Моисеев Максим Сергеевич, 16.03.1986, статья 20.1 часть 1 КоАП РФ.

Он спрашивает, есть ли какие-то жалобы. Жалоб у меня нет. Потом поднимает книгу, которая лежит на нарах, и мы перебрасываемся парой фраз по поводу книги. На третьи сутки, когда я начал читать заклинание, он успокоительно помахал рукой, мол, «знаю, знаю».

Сегодня по моим ощущениям прошёл час после завтрака, а его всё не было. «Заболел, что ли, – подумал я.

Но вскоре залязгал (какое живое и точно слово) ключ в замке, дверь открылась.

– Начальник отдела полиции…

Я успокоительно помахал рукой, мол, «знаю, знаю».

Я же могу, я же умею нести свет.

Была же девочка-тхэквондистка, которая сломала ключицу перед соревнованиями и впала в депрессию, а её мама написала мне, как дочь любит мои песни, и я записал для неё послание о том, что у неё всё получится и всех она победит, и через полгода она мне скинула фото с чемпионским поясом – она взяла Чемпионат Мира (мира, всего этого мира!) и благодарила за поддержку и мотивацию.

А мама ребёнка, больного раком, которая писала, что моей песней «Станешь большой» они заканчивают собрания группы поддержки для таких же родителей, как она.

Песню «Хорош, мам» школьники поют на выпускных.

И неужели одной странной выходкой можно это всё перечеркнуть?

Видимо, да… Но нет!

К свету, к свету идти надо. Нужно больше добра.

NIGREDO!

Апельсиновая моя любовь! Ты даже не представляешь, как чётко, как ясно я тебя сейчас вижу. Яснее, чем когда мы были рядом.

Помнишь, я тебе писал, что во время концерта в Самаре я видел, как мы идём по зимней набережной? Так вот, то было наваждение, морок (который, не сомневаюсь, ты наслала на меня, мой любимый суккуб). А то, что происходит сейчас – реальность.

Комната, залитая ярким светом, солнце путается в твоих волосах, ты чему-то смеёшься и протягиваешь ко мне руки. Я сжимаю твои тонкие пальцы и целую их. А потом ты всей собой прижимаешься ко мне и шепчешь на ухо… впрочем, ты сама знаешь, что ты мне шепчешь, зачем мне тебе это рассказывать.

И это реальность. Единственная из всех возможных.

Позвонил маме. Слышу, плачет.

– Ну, ты чего опять? – говорю, готовясь к длинной успокаивающей речи.

– Да это я от счастья, что голос твой услышала, – смеётся.

Я смеюсь. Мы смеёмся.

Почти три четверти жизни я связан с музыкой. Первый альбом мы записали с двоюродным братом, когда мне было десять лет.

Что будет дальше? Запретят нам все концерты? Неужели одной тупой выходкой за один вечер, да даже за одну минуту, можно уничтожить всю, всю жизнь?

И что? Возвращаться в юристы? Конечно, я отдал профессии восемь лет и неплохо справлялся, но даже тогда, сняв галстук (до сих пор помню – три узла), сразу из Арбитражного суда я бежал на репетицию.

Работать юристом, писать дома прозу и спиваться?

«Это если тебя в турму не посодют», – цинично смеётся внутренний голос.

– За что? – взрываюсь я. – За идиотизм?! За это не сажают!

«Ну-у-у, посмотрим, посмотрим», – ехидничает эта сука.

Надо заглушить книгой Олеши, которую передал друг и учитель Лёха Никонов.

Да, помимо тех книг, что я уже перечислил, у меня теперь есть избранное Олеши, «SNUFF» Пелевина, «Иностранка» и «Хочу быть сильным» Довлатова, три романа о комиссаре Мегрэ, рассказы Паустовского. Внутреннему голосу несдобровать!

К отбою, когда погасят свет и читать будет нельзя, он снова проснётся, но будет гораздо добрее и сдержаннее. Похоже, темнота его успокаивает.

Когда устаешь читать, спать и рефлексировать, начинаешь придумывать себе Дела.

Сегодня были такие:

Сыграл сам с собой в «Коробки», два раза выиграл.

Попробовал сделать Дженгу из сигарет, получилось не очень.

Пересчитал сигареты, 86 на трое с половиной суток – неплохо.

Измерил камеру при помощи тетради. Как я помню, в одной клетке полсантиметра, на странице – 40 клеток, получилось 3,6 метра на 2,3 метра. В Москве такие квартиры сдают за 90 000 рублей.

Нарисовал план камеры в масштабе 1:10, получилось очень красиво. С нарами, полочками, столиком. Потом подумал, что ещё обвинят меня потом в разглашении секретных сведений и подготовке побега, и план уничтожил, съел (ладно, просто порвал и выкинул).

Но первая камера, как первая любовь, – я её и так не забуду. Нет, у меня были раньше камеры. И в вытрезвителе, и в отделениях меня запирали, у меня была бурная молодость, но это так, пара часов, ну – сутки. Допустим, я подростком целовался со всякими ПТУшницами на дискотеке в подвале Школы № 6 и мял чьи-то груди на плохо освещённых лестничных площадках. Но кто они, как их звали, да и были ли они? А вот Маша из параллельного класса, её волнистые волосы, грудь, которой тесно в любой кофте, огромные вечно удивлённые глаза, неправильный прикус и эта так сексуально произносимая «Л»… О, Боже, нет, своей первой любви я не забуду никогда. Как и этой, первой, настоящей камеры.

Впрочем, я отвлёкся.

Разложил продукты, сначала по цветам, потом по степени вкусности.

Постирал нижнее бельё в раковине.

Думал ещё постирать носки, но не стал. А то так все Дела можно переделать и на завтра ничего не останется.

«…Но она иногда снимала туфельки, чтобы походить по траве, насладиться её нежной свежестью, и я несколько раз видел её босиком. Белизна её ножек в зелёной траве была невыразимо прелестна…»

Ох, Иван Алексеевич, как же я Вас понимаю! Где-то далеко, через океаны и материки, моя апельсиновая любовь тоже идёт босиком, только по песку. И ноги её загорелые, только две полоски белизны от шлепанцев, совсем недавно она присылала фото. И совсем скоро я, Иван Алексеевич, буду наслаждаться этим невыразимо прелестными ножками и всей ею полностью.

Люди говорят, что мысли материальны. Кто я такой, чтобы не верить людям?

Так что совсем скоро.

Как скоро?

Совсем!

Дни летят всё быстрее. Вчера и сегодня прошли вообще незаметно. Говорят же, что сидишь только первый и последний день. Последний уже через трое суток, чуть больше.

Неделя в одиночестве закончилась. Теперь у меня есть сосед. Если честно, я наделся на какой-то выпуклый характер архетипичного русского алкаша, кого-нибудь вроде Михал Иваныча из «Заповедника», а привезли Юру – довольно-таки интеллигентный парень под 40 (Господи, да я же тоже интеллигентный парень под 40! Впрочем, оценивая мой возраст, Юра сказал, что мне «вот-вот 30»), он уже четвёртый раз в этом ИВС.

– Ого, тоже одеяло, что в прошлый раз, – удивился он, расстилаясь, – узнаю по форме дырок.

Он тут из-за ссор с отцом. За последний год, как Юра посчитал, тот восемь раз вызывал на него наряд. Спросил, за что меня.

– Неудачный перформанс с носком, – уклончиво ответил я.

– А, Щенки. Не слушал, но новости читаю.

Я поразился масштабу своей славы.

– Я Ассаи люблю, – сказал Юра, – у меня есть три его лицензионных диска и все альбомы во FLAC.

Мы проговорили пару часов, и теперь я знаю о нем всё. Его двоюродная тётка продаёт дом где-то под Ростовом, а дед был убит в тот год, когда Юра родился.

Поговорили и об искусстве. Ему не нравится, что у Бунина слишком подробные описания природы и Кот Бегемот в трейлере «Мастера и Маргариты». Ему нравятся все части «Матрицы», кроме четвёртой, и делать кошельки из кожи.

Я дал ему Довлатова, за которым он и уснул. А я уснул за Буниным под слишком подробное описание степей Орловщины.

Говорили о том, как редко у людей совпадает то дело, которое приносит деньги, и то, которое любишь. А ведь у меня было именно так!

Каждый концерт – праздник. Священнодействие. Великое Делание. Энергию, которая была между мной и залом, можно было трогать руками, ею можно было отапливать небольшой посёлок городского типа в течение суток.

Каждая сочиненная, записанная песня – это откровение, это победа себя и выход за грань (ладно, может, не каждая, но большинство).

И как в замедленной съёмке, носок соскальзывает, сцена рушится, зрители тают, карета превращается в тыкву.

«Соскользнувший носок» – так я назову свои старческие мемуары в семи томах.

Кстати, я теперь могу рекламировать носки. Текстильные фабрики, свяжитесь со мной. Но это должны быть носки с очень хорошей крепкой резинкой.

«Маленькие босые ноги её были темны и сухи от загара… От того, что она была не из нашего круга, где не показывают босых ног, мне всегда было и немного неловко, и очень тянуло смотреть на её ноги».

Ох, Иван Алексеевич! Как же я Вас понимаю – 2.

Я бы хотел жить с тобой в 21-й главе Пятой книги «Жизни Арсеньева». Чтобы «солнце, обходя дом, уже блистало в окна спальни, заглядывало в них из сада, сад отражался своей светло-зелёной листвой в зеркале над умывальником».

Удивительно, но тут та же комната, залитая светом, как в той реальности, что я создал для нас пару дней назад. Значит, всё правильно создал.

Чтобы мы валялись на широкой кровати, и ты неосознанно цитировала: «Ты б мог написать какую-нибудь повесть, – мне кажется, ты написал бы замечательно, – и вот у нас были бы деньги, мы бы взяли отпуск».

Конечно, получится замечательно, любовь моя, я напишу, я ещё столько всего напишу. И повестей, и песен, и стихов. И мы возьмём отпуск.

Только знаешь что. Давай не будем читать дальше этой главы, а то я знаю, чем там всё закончится. А мы навсегда останемся в 21-й.

«Солнце склонялось, густо лилось в открытые окна по крашеному полу, зеркальный отблеск играл на потолке».

С появлением Юры дни начали течь ещё быстрее. Позавтракали. Поговорили обо всём (наши разговоры не несут какой-то практической пользы. Мы говорим о носках, женщинах, дредноутах, эстонском рэпе, дефолте девяносто восьмого года. Никакого смысла – искусство и удовольствие чистой воды). Почитали. И уже обед.

– Ай, хорошо, – говорит Юра, собирая жижу из-под мясного рагу хлебом, и даже исполняет что-то вроде танца.

После обеда, попив компоту, мы играем в морской бой. Чисто пионерлагерь. Невероятно радуемся каждому попаданию.

– Ранил! – кричу я. – Эвакуация! Шлюпки на воду!

Окошко в камеру открывается и заглядывает дежурный:

– Вы чего тут расшумелись?

– Всё в порядке, гражданин вожатый, – отвечаю я. – В смысле, полицейский.

Во время последней партии Юра расставил корабли рожицей.

– Я думал, ты посмеёшься, – сказал он, когда я понял его идею и уничтожил всю флотилию за один ход.

Я посмеялся. Мы вообще тут целый день ржали.

Вчера после звонков маме, Варе и Даше позвонил Саддаму.

– У тебя слишком бодрый голос для заключённого, – сказал он.

Попросил найти значение слова «Nigredo». Что ж, я был почти прав. Это полное разложение либо первый этап Великого Делания, т. е. создания философского камня.

Как рифмует жизнь! Я же вчера писал, что концерт для меня является Великим Деланием, откуда вообще у меня вчера появилось в голове это словосочетание. Ещё символ Nigredo – Чёрное Солнце (sol niger); на груди у меня набито Непобедимое Солнце (sol invictus).

Кто скажет, что это не рифмы, пусть первым бросит меня в терновый куст!

Что ж. Достигли полного разложения, приступаем к Великому Деланию.

NIGREDO!

Юра прогнал все мои негативные эмоции и мысли. Просто времени на них нет. Когда не спим и не читаем, мы говорим. Опять обо всём: брендовых шмотках, привидениях, Островском, джазе, психологии, фруктах, ирригации Казахстана.

– Не люблю эти штаны с мотней, – говорит Юра. – Знаешь, откуда мода пошла?

– Ну, в американских тюрьмах ремни отбирают, штаны не держатся, а потом уже рэперы переняли.

– А ещё это признак гомосексуализма.

– Ну да, – улыбаюсь я, – пожалуй, да.

Ещё он успокаивает:

– Смотри. Если бы на тебя была уголовка, наши, – кивает он на дверь, – тебе бы давно сказали. У них же одна кровеносная система, все «Вась-Вась»: «Так мол, и так, а на вашего артиста дело шьют», и наши бы тебе точно такое сказали. Дело – не штаны, быстро шьётся, но не за пять минут же. Уже десятый день кипиша, уже было бы известно.

– Ну да, – говорю я, – вроде все успокоились. Крови никто не хочет особо. Пусть так и будет.

Юра думал, что его заберут на три часа, поэтому «даже без шапки», ему дали четверо суток. Передачи ему не носят, я с удовольствием делюсь с ним шоколадом, печеньем, яблоками, сигаретами, тем более что мне одному всё равно не уничтожить всё, что мне передали, за оставшиеся полутора суток.

Мы лежим по своим нарам, смотрим в потолок и грызём яблоки.

– Я так думаю, – говорит Юра, – что человек периодически сдаёт экзамен для перехода на следующий этап жизни. Его можно не сдать, тогда вся карусель по новой, на второй год оставят. У тебя сейчас такой экзамен. Но что-то мне подсказывает, что ты сдашь.

Он встает на нары и кидает огрызок в урну:

– Трехочковый.

– Вызов принят, – говорю я и тоже попадаю чётко в цель.

Юра неожиданно перестал храпеть, открыл глаза и посмотрел на меня осоловело (я без понятия, что означает это слово, но я на него натыкался у русских классиков и полагаю, что под «осоловелостью» они понимали именно такой взгляд):

– А сколько сейчас времени примерно?

– Без понятия, – ответил я. – Ужин ещё не принесли.

– А зачем примерно?.. – закрыл Юра глаза. – Я сейчас точно скажу… Секунду… – и захрапел.

Ещё чуть позже он протянул нараспев:

– Вре-е-е-е-емя…

Время – иллюзия, Юра, жизнь нереальна, ужин ещё не принесли.

В последнюю ночь я долго не мог заснуть. Ворочался, бесконечно переворачивал подушку, просчитывал дальнейшие варианты развития жизни. Вариантов была масса. В одном из них я стал мэром Брянска.

Меня выпускают в 00:24, Юру – в 19:20.

– Макс, я вот прямо чувствую, что сегодня на ужин будет гречка с котлетой. Ты знаешь, какая тут гречка с котлетой? Я им не прощу, если они выпустят меня раньше ужина, я поставлю этому отелю тройку в гугл-картах. Это же не гречка с котлетой. Это песня!

– Что за песня?

– «Пора-пора-порадуемся».

Прошли проверки, а это значит, что до освобождения осталось часов 15.

Одна затяжка до черты, 15 часов до свободы.

Любое действие, отличное от ежедневной камерной рутины, вызывает оживление и даже восторг.

Пришли проверять матрасы на предмет замены, наши, даже мой королевский двойной, были признаны негодными. С большим воодушевлением мы скручиваем их, обсуждая, что же дадут взамен.

Я постелил себе новенький. Юра сидел на голых нарах, когда принесли второй… О, что это был за матрас! Пухленький, как румяная немецкая фройляйн на Октоберфесте, он сверкал зебровыми боками, всем своим гордым видом намекая, что его ещё не касалось ни одно тело.

Очевидно, в моих глазах что-то промелькнуло, может, даже слёзы, потому что Юра, приняв матрас из рук дежурного, сразу протянул его мне.

Расстелившись по новой, я прыгнул спиной в матрасную мягкость, утонул, поплыл и проспал до самого обеда. Снилась мне Ангелина.

Юру увели до ужина. Мы обменялись контактами, обнялись:

– Давай, Макс, больше не чуди так.

– Я тебя обязательно впишу в випку. Если у нас будут ещё концерты.

– Конечно, будут. Всех благ. Не пропадай.

Ну, и как тут пропасть, когда Юра запретил.

А на ужин была котлета с гречкой. И он был прав, это песня.

– Пора-пора-порадуемся, – пропел я, помахивая в такт ложкой.

Я попросил пару кружек кипятка, чтобы помыть голову в раковине, но меня отвели в настоящий душ, который я десять суток не видел. Я переодел носки, трусы, футболку, расчесался карандашами (расческу почему-то запретили передавать), сижу свежий, готовый к свободе и Великому Деланию.

Вся еда съедена, все сигареты скурены. Собрал вещи, камера будто опустела и расстроилась.

Дежурный выключил свет, осталась одна лампочка, тени удлинились.

– Провожать не я тебя буду, – сказал дежурный, – но надеюсь, больше не увидимся.

Я кивнул и потряс перед грудью руками, скреплёнными в замок.

Я говорил, что знаю «SNUFF» наизусть, но почему-то совершенно забыл, что в финале Виктор Олегович цитирует… Бунина. Да-да, того самого Бунина, которого я всю жизнь игнорировал и начал читать только в камере. Но главное, ЧТО из Бунина цитирует Виктор Олегович:

«А сам Бернар сказал про себя следующее:

– Думаю, что я был хороший моряк. Je crois bien que fetais un bon marin.

Он сказал это, умирая.

А что хотел он выразить этими словами? Радость сознания, что он, живя на земле, приносил пользу ближнему, будучи хорошим моряком? Нет: то, что бог всякому из нас даёт вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю. Зачем, почему? Мы этого не знаем. Но мы должны знать, что всё в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое божье намерение, направленное к тому, чтобы всё в этом мире «было хорошо» и что усердное исполнение этого божьего намерения, есть всегда наша заслуга перед ним, а посему и радость, гордость…»

Да не об этом ли я писал в этих заметках? Это уже даже не рифмы со стороны жизни. Это я уже не знаю, как назвать.

Ну, что, два часа до свободы. А что там дальше?

Я бы всё-таки хотел Тебя еще раз попросить.

Пусть сегодня всё закончится.

Я готов и к каруселям с административками, и к уголовке, правда. Но родители. Я думаю о том, что будет с ними, и мне хочется кричать и биться о стены, непрерывно, как пинбольный шарик. Пусть я заслужил, но они-то точно нет.

Ты знаешь, какой я эгоист, и в редкие минуты, когда я к Тебе обращался, я просил только о себе и только для себя. Сегодня всё не так.

Я могу обмануть себя, могу обмануть людей, но Ты-то знаешь мои мысли и знаешь, что я честен.

Я помню всё, что обещал, и всё исполню.

Пусть сегодня всё закончится.

Слышишь ли ты меня, Господи?..

В камере четыре метра на два с половиной[3]

Во время, свободное от чтения и сна,

Я думаю о тебе, Ангелина,

И даже в девушке-полицейской тебя узнал.

Мы скоро увидимся где-то на пляже,

Заходящее солнце окрасит море в апельсиновый цвет.

Ты улыбнёшься, поцелуешь и скажешь:

«О, привет».

После отбоя в кромешной темноте

Я между нар на колени встану.

Нет, Господи, это не то, чего я хотел.

Молитва напоминает сбивчивую речь пьяного.

Тебе интереснее наблюдать за грешниками,

Но я обещаю, что больше никогда,

Обязательно, точно, конечно,

Тебе не будет интересно за мной наблюдать.

Не плачьте, юнкер Шмит, весна придёт.

Не надо «но», не надо Ваших «но».

И даже если будет всё наоборот,

Всё будет так, как быть должно.

Судьба фатальна, юный юнкер Шмит.

И это факт – он ни хорош, ни плох.

Весна придёт, и разум победит.

И в этом Вам поможет Бог.

Пусть мы не знаем, что там впереди,

Пусть цель туманна, средства не ясны.

Давайте-ка закурим, юнкер Шмит,

И выпьем чаю в ожидании весны.

Четыре лампочки на потолке, одна над дверью,

Решётка, дверь надёжно заперта.

Согласно древнерусскому поверью,

Сначала надо в дом пустить кота.

Но почему-то предпочли щенка.

Четыре лампочки на потолке, одна над дверью,

Отбой тут в десять, в шесть утра подъём.

Но я этой реальности не верю,

Я верю той, где мы вдвоём,

В моей руке твоя рука.

Пробило десять. ИВС затих.

Уснули нары, тумбочка уснула.

И раковина не шумит почти.

Уснули стол и два железных стула.

Уснули лампы, полки и решётка.

Посапывает тихо унитаз.

Отбой по расписанию, всё чётко.

И дверь сомкнула свой железный глаз.

Ты знаешь, я почти прозрачный и воздушный,

Легко и быстро через все преграды

Лечу к тебе навстречу, потому что

Мне это надо.

Меня видали пролетающим над Гатчиной,

Накрыла город тень моих огромных рук,

А я летел, воздушный и почти прозрачный,

К тебе на юг.

Два часа до свободы, все книги прочитаны,

Сигареты скурены, съедена вся еда.

И сознание скачет через ухабы и рытвины

Из самого ниоткуда в самое никуда.

И вдруг замечаешь в тиши одиночной камеры

После того, как дежурный погасит свет,

Что время стоит и пространство замерло.

И кончилась вся еда, и нет сигарет.