Взлет и последующее падение Нового Лондо неразрывно связаны с правителями этой державы – Четырьмя королями. Хотя на момент нашего сражения в Бездне они – чудовища, больше похожие на деревья, чем на людей, изучение вырезанного контента позволяет представить, как они выглядели прежде. Модель неиспользуемого врага из Нового Лондо, обозначенная в коде игры как «Король-нежить Джар-иль» (不死王ジャ=イール), изображает более человекоподобное существо с длинными волосами в доспехах с торчащими шипами. Этот дизайн напоминает Четырех королей, а те, в свою очередь, в файлах игры обозначены как «Джар-иль-Демон» (ジャイール·デーモン), что подкрепляет связь между ними и вырезанным врагом [1]. Эти модели, похоже, изображают короля до и после его падения во Тьму. Имя «Джар-иль» носит героиня серии настольных ролевых игр RuneQuest, также известная как Четвертое вдохновение Сына Луны; вероятно, из-за этого ее имя присвоили как временное наименование «четверному» боссу. Некоторые связывают вырезанную модель с Темным Духом, которого упоминает в вырезанном диалоге Ингвард, но нет никаких доказательств, что в этой удаленной сюжетной линии игроку довелось бы столкнуться с чем-то, кроме обычного Темного Духа.

Боги Анор Лондо создали Новый Лондо как вассальное королевство, не скрывая своей цели: произвести героя-нежить, способного возжечь Первое Пламя. Четыре короля этой страны нежити были, по существу, назначенными наместниками – буквальное воплощение понятия «помазанник божий». В отличие от других стран, где короли правят по праву рождения, этой четверке престол был дарован непосредственно богами, и они действовали как вассалы по отношению к сеньору. Мы ничего не знаем о королях как отдельных личностях, но все они были достаточно заметными фигурами, чтобы Гвин обратил на них внимание, сделал королями и даже дал частичку Души Повелителя. Должность Четырех королей требовала, чтобы они были покорны воле богов, достаточно сильны, чтобы эффективно управлять государством, но при этом слишком слабы, чтобы объединиться против своих господ.

Несмотря на свою тысячелетнюю историю, у Нового Лондо развитая культура, что отразилось в его архитектуре. В интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Миядзаки признался, что источником вдохновения для этой локации послужил Мон-Сен-Мишель: благодаря этому Новый Лондо визуально отличается от других районов, застроенных в классическом или раннесредневековом стилях [2]. Самые разные народы и культуры собрались в Новом Лондо в один бурлящий котел, и их объединяло лишь одно – проклятие нежити. Неудивительно, что коллективные знания нежити способствовали развитию их общества, особенно при наличии торговых связей с не менее впечатляющими цивилизациями, как Анор Лондо и Изалит. Существовали даже матери-нежить, растившие детей. Общество процветало, и это отчасти можно отнести на счет «мудрого» правления Четырех королей.

Высказывались догадки, что каждый из четырех назначенных правителей представлял один из четырех конкретных народов, населявших город: обычно называют Астору, Карим, Винхейм и еще какой-нибудь. Эта теория отталкивается от найденных в городе предметов, которые связаны с этими странами, но она слишком ограниченна. Во-первых, это исключает возможность, что Новый Лондо появился прежде этих культур: ни одна из упомянутых стран не является древней, а некоторые даже можно отнести к более поздним временам. Более того, не было оснований выделять именно эти четыре народа, чтобы вписаться в произвольно выбранную квоту: все-таки проклятие нежити – это всеобщая проблема, затрагивающая все человечество. Обнаруженные предметы из других стран могут указывать лишь на то, что выходцы оттуда когда-то просто посещали страну нежити, возможно, даже после того, как Новый Лондо пришел в упадок. А другие предметы, связанные с определенными культурами, на самом деле могут вовсе не иметь к ним прямого отношения.

Например, сторонники этой теории называют одной из основных культур Нового Лондо Астору на том основании, что в сундуке в руинах Нового Лондо лежит Очень большой уголь, который, как сказано в английском описании, имеется у «кузнецов Асторы». Однако в японском описании нет явных указаний на множественное число, и его можно прочитать как «кузнец из Асторы»[1], то есть Андрэ. Описание почти каждого угля дает туманную подсказку, кто из неигровых персонажей сможет использовать его нужным образом. Как раз Андрэ прямо признается, что никогда не видел угля такого высокого качества[2], и это при том, что на своей родине он видел менее известный Небесный уголь[3]. Таким образом, у нас нет доказательств, что асторские «кузнецы» широко использовали Очень большой уголь или внесли хоть какой-то вклад в культуру Нового Лондо.

Гвин назначил ровно четырех королей, чтобы обеспечить систематическую неэффективность своего марионеточного правительства – боги явно относились к новому вассалу с осторожностью. Раз королевство процветало, правителям удалось превратить разномастное скопление нежити в единый народ, чему способствовали и другие члены новолондского общества – например, местные волшебники. Изначально Хранители печати Нового Лондо были целителями[4]: они владеют чарами против кровотечения, отравления, болезней и даже проклятия. Как и Логан, они используют сякудзё – это не буквально металлические посохи, а просто священные[5]. Этот религиозный элемент сближает волшебников с шаманами или знахарями. Их исключительную роль в обществе Нового Лондо подчеркивали красные облачения – этот цвет обычно символизирует энергию или рвение. Целителей явно уважали, и они занимали высокое положение в этом разнообразном обществе.

Не меньшим уважением пользовались рыцари, защищавшие королевство. Их снаряжение – комплект Темных Духов и Темный меч[6] – описывается как переродившееся в нечто иное и «теперь» символизирующее их верность Тьме. Это «перерождение» в оригинале обозначается словом «дегенерация» (変質) – как и слово «дегенерат»[7] (変質者), оно необязательно означает непременно телесное изменение, но любое отрицательное явление. И декоративное оформление доспехов в виде скелета, и уникальная техника владения мечом, вероятно, не менялись с тех пор, как этих рыцарей стали считать воплощением безнравственности. Некогда их видели в ином свете: как гордых и благородных воителей, которые верой и правдой служили своим великим монархам, а оформление их доспехов подразумевало, что идеалом этого общества является смерть – вполне уместно для города бессмертных, которые хотели умереть людьми, а не превратиться в чудовищ. В любом богобоязненном обществе нежить считают запятнавшими себя грешниками, и боги обещали жителям Нового Лондо освобождение от проклятия, если из их рядов выйдет тот, кто сумеет возжечь Первое Пламя. Таким образом, рыцари Нового Лондо воплотили в себе этот идеал смерти и самопожертвования.

Широкий палаш рыцарей предполагает определенный боевой стиль с тяжелыми, размашистыми движениями. Его внушительный вес можно связать с наличием в городе кусков титанита: Анор Лондо исправно поставлял своим вассалам редкие теперь титанитовые слитки, когда еще поддерживал с ними тесный контакт. Хотя Вамос утверждает, что видел в Новом Лондо Большой огненный уголь, в руинах можно найти только обычный титанит и Очень большой уголь – следовательно, рыцари сосредоточились на ковке прочного, тяжелого оружия, не заряженного магией или огнем. В руинах города нет и щитов, хотя это может быть связано с тем, что «Темная Рука» сама по себе создает магический щит. С другой стороны, Темный Дух Кирк пользуется щитом, так что это не было чуждым боевому стилю рыцарей Нового Лондо. Как бы то ни было, наибольшее влияние на рыцарей оказали именно клинки, которые и по сей день остаются характерным элементом их техники боя.

В Новом Лондо смерть ассоциировалась с честью и доблестью; новолондцы ценили исцеление от страшных недугов и почитали разделенную между равными соправителями власть. Все это шло на пользу государству, учрежденному богами с единственной целью: проводить нежить через цепочку самоубийственных обрядов ради создания нового Повелителя Пепла, обещая освободить их от греховного проклятия. Это было главным столпом их культуры, основной идеей, объединяющей новолондцев как нежить. Именно поэтому из всего пантеона они особо чтили одну конкретную богиню. Статуи Велки, с ребенком и без него, расставлены по лифтовым шахтам Нового Лондо и у входа в комнату босса Четырех королей: они неотличимы от статуи в Нарисованном мире Ариамиса, да и в Храме Огня можно найти такую же скульптуру женщины в капюшоне, восседающей на пне с торчащими ветками.

Такая значимость Велки неудивительна. Нежить стыдится самой себя: они проклятые создания, которые унижают богов своим существованием и, естественно, жаждут искупления. Ни одно божество не сочувствует беде нежити так, как Велка, сама навеки отмеченная живым доказательством собственного греха, поэтому ее изваяния в архитектуре города видны повсюду – даже там, где новолондцы должны были совершить ритуал возжигания пламени [3]. Пол Храма Огня открывается, чтобы Фрампт или сам герой, отправляющийся на возжигание, могли пройти к подземному алтарю, но взгляд неизменно притягивает статуя, надзирающая с трона на наше нисхождение навстречу добровольному мученичеству. Младенец на руках Велки символизирует ее неверность – бремя, которое она может нести и несет, так что и у нежити остается надежда на искупление через сохранение Первого Пламени. Но Велка – не просто идол; глубокое влияние ведьмы пронизывает Новый Лондо до самого основания.

Существо, в когтях которого мы прибываем в Храм Огня, – гигантский ворон, который даже гнездо свил высоко в руинах, а не на соседнем архидереве. Если вспомнить, что Велка ассоциируется с воронами, это существо может быть ее фамильяром или слугой, действующим по ее воле. Если это так, совсем не случайно птица перевозит нас именно на руины страны, которая когда-то почитала таинственную хозяйку ворона. Из вырезанного контента следует, что и уносить оттуда нас должна была аналогичная гигантская ворона, что также говорит в пользу связи с Велкой.

Присутствие Велки ощущается даже в свойственном Новому Лондо уровне технического прогресса. Даже зная о присущей людям изобретательности, стоит ли удивляться, что страна, в которой чтили ценившую разум богиню, добилась таких успехов за столь короткий срок? То же подтверждает и вырезанный контент. Кольцо перемещения воспроизводит действие ныне утраченного чуда и описывается как пример уникальной культуры Нового Лондо. Что оно делает? Принимает на себя урон, нанесенный владельцу, с некоторой вероятностью поломки[8] – та же концепция отрицания смерти, что и у Жертвенных колец Велки.

Целители Нового Лондо, одетые в красное, а не в черное, носят маски, похожие на птичьи головы, – очень похоже на клювообразные маски жрецов Велки. Маски символизируют не только нынешние обязанности хранителей печати, но и «искупление» за жизни, которыми они пожертвовали[9], то есть за совершенный тяжкий грех. Связь этой маски с покаянием имеет смысл для религиозных лидеров культуры, поклоняющейся богине греха. Несмотря на это, целители в конечном счете – чародеи, а не священники, что отражает предпочтение Велки разуму перед верой. Более того, на церемониальных украшениях хранителей печати изображены и солнце, и луна – весьма широкий взгляд на магию, что больше подходит Велке, нежели ее собратьям-богам. Учитывая это, использование хранителями печати Тяжелой стрелы души и ее усиленной разновидности может быть как просто результатом такого отношения к магии, так и прямым следствием давней связи Велки с Ситом.

Одно место в Новом Лондо явно служит своего рода храмом. Главное здание – второе по величине в городе: оно трехэтажное и расположено на самой высокой точке города. Из-за этого оно выглядит особенно важным, а в других городах такое особое место занимают именно места поклонения. Ингвард разместился на его крыше, куда можно попасть только по скрытой лестнице в камине в главной комнате верхнего этажа – можно заключить, что целители были хорошо знакомы с планом здания. Вероятно, до разрушения города там находился центр их деятельности, и с тех пор это место служит убежищем хранителям печати, откуда они надзирают за руинами Нового Лондо.

В тесных помещениях верхнего этажа целители, скорее всего, жили и работали – и, если судить по горшкам в вестибюле, какая-то работа шла постоянно, – а на нижнем уровне находится открытый проход прямо в другое здание. Помимо того, что оно служит входом на арену с боссом, Четырьмя королями, это здание примечательно тем, что это одно из самых маленьких строений, которые мы можем исследовать, и попасть в него можно только из храмового комплекса. На самом деле здание больше похоже на башню с винтовой лестницей, уходящей в глубь земли, – хотя все, что могло быть внизу, давно рухнуло в разверзшуюся Бездну, в которой скрываются Четыре короля.

Скорее всего, это здание было часовней или святилищем, посвященным Велке. И у входа, и на куполе установлены статуи богини с младенцем, а то, что в здание можно попасть только из храма, предполагает какое-то религиозное значение или функцию: возможно, это была тайная лаборатория или комната ритуалов.

Культуру смерти Нового Лондо невозможно отделить от Богини Греха, и ее культ глубоко пустил корни в новом обществе нежити. Конечно, даже если она посещала город, отсутствие настоящих священников Велки намекает, что она не поддерживала там постоянного присутствия. Ведьма по-прежнему была одной из богов Анор Лондо и, скорее всего, жила вместе со срединниками. Она была духовным символом Нового Лондо, но городом в конечном итоге правили четверо монархов-людей, и все они находились там по воле Гвина и его правительства. Как Ллойд и его церковь служили посредниками между Анор Лондо и остальным человечеством, так и Велка должна была следить за тем, чтобы проклятые люди оставались верными богам и были озабочены только своим грехом и путем к покаянию в рамках системы, хитро выстроенной Гвином.

Город можно разделить на пять частей. Первая – это огромные ворота, служившие главным входом в город. С обзорной площадки над ними открывается вид на мост, ведущий к другим воротам по ту сторону Долины Драконов. На этой площадке лежит труп с Составным луком и стрелами – можно заключить, что здесь находился пост сторожевой охраны, с которого стрелки наблюдали за входящими в город и покидающими его; чтобы попасть к рычагу, открывающему ворота, нужно всего лишь спуститься на лифте. В воротах с противоположной стороны нет створок, проход через них завален обломками, но есть обходной путь, по которому можно спуститься в Озеро Темных Корней: должно быть, когда-то этот маршрут соединял Новый Лондо с Олачилем – до того как обе страны погибли. Следовательно, через эти заваленные ворота проходил главный маршрут, соединяющий Новый Лондо с миром людей: по широким проходам легко могли перемещаться торговые караваны или армии.

Руины Нового Лондо

Вторая зона – это тюремный комплекс, через который мы впервые попадаем в город: настоящая крепость, врезанная в стену пещеры и явно отделенная от основного города. Вдоль разрушенной лестницы, ведущей в Новый Лондо, расположены окошки тюремных камер – в одной из них обосновался Рикерт. Основной вход в этот район из Долины Драконов также перекрыт дверью с железной решеткой – видимо, чтобы жители не могли выйти [4]. Большая часть верхнего уровня либо была разрушена, либо сама развалилась от времени, но все еще работает лифт, на котором можно попасть в Храм Огня и к еще одной камере с железной решеткой. Сейчас в этом мрачном помещении заперта только Анастасия, но планировка предполагает, что к месту проведения обряда регулярно доставляли заключенных. Это означает, что тюрьма играла какую-то роль в процессе возжигания пламени.

Как мы уже установили, заполнение Великой чаши Душами Повелителей было лишь дополнением к первоначальному плану – возможно, до того, как Гвин возжег пламя, эта чаша даже не называлась Королевской. То, что большинство наших целей, включая Четырех королей, оставались хотя бы номинальными союзниками Анор Лондо на момент ухода Гвина, лишь подчеркивает, как резко изменилась стратегия. И хотя для прохода в Горнило нужна именно чаша, которую мы получаем от Гвиневер, в Алтаре Огня находится еще одна такая же и множество других, меньших по размеру, но все же огромных чаш. Иными словами, у Нового Лондо был доступ к чашам, с помощью которых можно отмерять и хранить силу душ. Возможно, для открытия дверей в Горнило всегда требовалось поставить на алтарь какую-то чашу, чтобы разжечь костер, но испытание для встречи с Гвиневер – явно более позднее дополнение. На самом деле, поскольку в ту эпоху еще не было Колоколов Пробуждения, мы не можем с уверенностью сказать, фигурировали ли вообще испытания в тогдашнем процессе выращивания «Повелителя Пепла» – до того как Первое Пламя возжег Гвин. Похоже, основное внимание уделялось исключительно сбору душ.

И откуда же брали эти души? Конечно, у пленников.

Как до, так и после того, как Гвин возжег пламя, требовалась необычайная концентрация силы Разделения. Постоянно прибавляющую в числе нежить нужно было собрать в одном месте, где проклятые люди находились бы под строгим контролем богов – к этому переселению их должны были подталкивать преследования и истребление в родных странах. Здесь за ними надзирал совет королей, поставленных на должность богами Анор Лондо. Тех, кого совет приговаривал к наказанию как преступников, изымали из общества и отправляли на лифте наверх, где проводились жертвенные обряды, а потом души пленников в той или иной форме хранили в качестве будущих подношений Первому Пламени. Это было медленное и методичное решение проблемы нежити, как нельзя лучше воплощающее в себе стремление богов постепенно избавляться от проблемных подданных и одновременно продлевать существование огня.

Но такой подход был слишком медленным, и Гвину пришлось совершить самопожертвование, чтобы дать Четырем королям больше времени. Вся система должна была измениться, приспосабливаясь к новым обстоятельствам. Новый Лондо больше не мог пассивно накапливать души-топливо: ему требовался человек, способный победить самого могучего Повелителя – носителя самого сильного пламени. У нас нет информации о том, какие испытания придумали в Новом Лондо, но тюрьма, скорее всего, по-прежнему занимала центральное место в обновленной системе – хотя бы из-за необходимости собирать души. Подобно Северному Прибежищу Нежити в нынешнюю эпоху, боги использовали тюрьмы для сбора необходимых ресурсов. Как это было с Демонами Прибежища, они снабжали эти заведения всем необходимым.

В здании, примыкающем к святилищу, лежит множество горшков – видимо, это был какой-то склад. Он напрямую соединяется с лифтом в Крепость Сена, что говорит о налаженном сообщении между двумя странами. Возможно, здесь хранились жертвоприношения, которые кто-то должен был проинспектировать, а может быть, королевская столица регулярно высылала вниз новые припасы для миссии. Как бы то ни было, боги поддерживали работу города нежити как бойни, где людей перерабатывали в души.

Мы переходим дощатый мост к оборонительной башне, затем еще один – к самому городу и попадаем в третью зону: разрушенный район со множеством залов и комнат. В одной небольшой камере, отделенной от остальных мостом, покоятся останки Хранительницы Огня. Тело лежит на спине, руки спокойно сложены на груди – наверное, это погребальная камера. Такое уважительное захоронение вполне уместно в городе нежити, где Хранительницы Огня помогали местным жителям не превратиться в Полых. Это здание может быть мавзолеем, но оно находится на возвышенности и напрямую сообщается с главным зданием города – возможно, это жилой район, где проживали высшие слои общества. С этого места мы начинаем видеть проклятых призраков – особенно рядом с трупом Хранительницы Огня, – что еще больше склоняет к мысли о жилом районе. В таком случае «гробница» Хранительницы, возможно, изначально была ее жилищем и лишь потом превратилась в место ее упокоения.

Путь наверх от этого жилого района ведет к самому высокому зданию в городе. В нем четыре этажа, верхний используется в основном как вестибюль, через который можно попасть на другие уровни, а из центрального зала – наблюдать, что происходит внизу. На нижних уровнях есть еще один переход в церковь целителей. На самом нижнем обустроены помещения с деревянными стенами, зарешеченными окнами и узорчатой отделкой – в остальном это не более чем просторный зал. Учитывая, что пережившие падение города руины в основном выстроены из камня, такие деревянные сооружения привлекают внимание. Из того же материала сделан и большой сарай позади главного здания, и вдвойне примечательно, что обе деревянные постройки заполнены одинаковыми горшками. Проход через сарай ведет к главным воротам – можно предположить, что вся система служила для торговли и хранения товаров. У здания есть только еще одни крупные ворота, они выходят в открытый двор – еще один аргумент в пользу того, что через эти просторные залы проходил значительный поток людей и повозок.

Хотя высота, размер, сложность и близость этого здания к жилым домам и «церкви» целителей позволяют предположить, что оно было самым важным в городе, это совершенно точно не дворец или какой-то иной традиционный центр города. На третьем этаже находится Очень большой уголь – значит, здесь использовалось пламя Нового Лондо высшего качества. Меньшая версия того же угля находится на кухне в Глубинах. Такое расположение позволяет предположить, что изначально он использовался не для ковки, а для приготовления пищи там: если где и нужен хороший огонь, так это для приготовления мяса. Если уголь из Нового Лондо использовался в тех же целях, третий этаж также мог хотя бы частично служить кухней. Все выходы, включая выход с кухни, ведут на нижний этаж, через который проходит много людей и повозок и через который прибывают товары. Все это наводит на мысль, что здание было чем-то вроде рынка или столовой для нежити. Действительно, в вырезанном диалоге Ингвард прямо называет все здание «столовой» (食堂).

В пользу этой идеи говорит и оружие призраков. Это пара кинжалов – проклятых, как и сами их владельцы, – но откуда у призраков столько таких узнаваемых ножей для сражений? В описаниях предметов оба оружия обозначены словом «хамоно» (刃物), что может относиться к практически любому ножу, но чаще всего – к столовым приборам. Лезвие, которым орудуют женщины-призраки, даже внешне напоминает кухонный нож[10] – классический мотив в японских ужасах. Точно так же оружие в руках мужчин-призраков похоже на зазубренные ножи, предназначенные для разделки мяса[11]. Они могли быть взяты из городских запасов, но в любом случае ножи до падения Нового Лондо были обычными предметами обихода – это потом мстительные духи превратили их в оружие.

Все это указывает, что еда играла центральную роль в культуре города нежити. Зачем богам понадобилось строить нежити город, в котором жизнь строилась вокруг трапезы? Скорее всего, чтобы ставить эксперименты над жителями.

Можно без всякого сомнения заявить, что нежить Нового Лондо была особого, неестественного рода. У призраков примерно такие же характеристики защиты от стихий, что и у других видов нежити, но вот их защита от молнии необычайно высока. Женщины-призраки стреляют молниями из тел своих мертвых детей – правда, нанося урон стихией магии, а не молнии, как и заклинания змеелюдей Сита. Если даже дети проявляют такие сильные молниевые качества, значит, в них была влита сила солнечного света. Такое состояние не могло возникнуть лишь в результате запечатывания города: ни Темные Духи, ни Масса Душ не проявляют подобных свойств, хотя они пробыли за печатью столько же, сколько и призраки. Иными словами, молниевые качества призраков появились до запечатывания – они отражают их состояние еще при жизни.

Никто, кроме Анор Лондо, не мог познакомить жителей вассального королевства с молниями, и введение силы в еду было бы отличным средством привить нежити определенные качества и даже передать их детям – как говорится, ты то, что ты ешь. Возможно, новолондцы знали об этом: к рукояткам ножей, которыми вооружены призраки-мужчины, привязаны колокольчики – примерно такие же можно увидеть и на талисманах, которыми верующих снабжает Белый Путь.

Из слов Вамоса можно заключить, что Новый Лондо в свое время продал Изалиту Большой огненный уголь. Но этот уголь, используемый для наделения материалов стихией огня, описан как «тайный обряд» давних времен[12], а монополия богов на силу огня – главная причина их исторического успеха. Зачем они разрешили продавать секреты человеческой цивилизации? Эти угли явно не использовались в Новом Лондо для ковки огненного оружия, да и в руинах «столовой» их нет. Возможно, присутствие угля было частью более ранней попытки увеличить силу огня в телах нежити как способ борьбы со Знаком Тьмы.

К тому времени уже было известно, что Тьма уязвима к силе огня и молний, так что «печати огня», наложенные на проклятие у самого его истока, можно было усилить и еще больше подавить возрождающуюся тьму в человеческом теле – по крайней мере, в теории. Новый Лондо был основан, именно чтобы собирать нежить и сдерживать проклятие. Возможно, Анор Лондо применял огонь, а позже и молнию к нежити в рамках более масштабной кампании по борьбе с опустошением, а может, ради получения знаний, с чем приходится иметь дело. Учитывая, что богиней-покровительницей города была Велка, исследования и эксперименты – ее профиль. Как бы то ни было, столовая, несомненно, была не просто причудой новолондской культуры.

Последняя зона – это, конечно, церковь целителей и прилегающее к ней святилище, которое становится еще значимее, учитывая соседство со столовой. Перед лечением врачи, конечно, проводят осмотр, и очевидная верность волшебников богам и магии дополняет интерес срединников к исследованиям и экспериментам. Это ни в коем случае не означает, что целители были обманщиками и их желание вылечить больных и немощных было неискренним. И Ингвард, и Юлва демонстрируют заботу о благополучии ближних, которую ждешь от врача. Но в целом мы видим, что Новый Лондо был еще одним винтиком в машине богов: в городе выстроили эффективную систему со сдержками и противовесами, призванными свести к минимуму вероятность полной катастрофы. Целители с их связями с Велкой – не исключение.

Но ни одна система не совершенна: выбранные Гвином правители города в конечном счете и привели его к катастрофе.

Как рассказывает Ингвард в японской версии своего диалога, Четыре короля были «слабыми людьми», не обладавшими особой стойкостью характера[13]. По его словам, Каас воспользовался их слабостью и склонил ко злу, дав им силу пожирать жизнь. Мировой змей делает такое предложение и нам после того, как делится истиной о связи человека с Тьмой, так что нет причин сомневаться, что Ингвард говорит правду. Каас увидел возможность сорвать планы Гвина, превратив всех четверых монархов в слуг Тьмы, и воспользовался ей.

Четыре короля отринули верность Анор Лондо и пошли собственным путем, намереваясь свергнуть богов и править миром как Повелители Тьмы. Поскольку Каас считает Вампиризм силой Повелителя Тьмы, он, естественно, обучил четверку этому искусству, а те передали знания Кааса своим рыцарям. Познакомившись со своей истинной душой, Темные Духи стали истекать черной вязкой субстанцией, которую, кстати, настройки игры не считают кровью [5]. Они приняли Бездну, предложенную им четырьмя правителями, и соединили свою заключенную в оковы человечность в единое целое. Это обращение произошло самое раннее сразу после того, как Гвин возжег Первое Пламя. В японском описании «Темной Руки» рыцари названы «великими людьми древних времен»[14], и раз с ними, по-видимому, сталкивался паладин Лирой, значит, они существовали уже в первые десятилетия Белого Пути.

Это «падение» во Тьму сопровождалось таким же падением нравов. Описание Мелка для красного знака отмечает, что некоторые не забыли своего рыцарского достоинства[15] – значит, многие забыли. Вооруженные новой силой рыцари наводили ужас на людей, а их оружие и доспехи приобрели негативную ассоциацию с «темными призраками» – она сохраняется и по сей день, включая байки о том, что маски-черепа Темных Духов – это их реальные лица[16]. Их преступления включали в себя в том числе высасывание жизни из «святых», полных человечности, – вероятно, имеются в виду священнослужители Белого Пути, учитывая, что религиозные лидеры Нового Лондо были чародеями. Церковный паладин Лирой, очевидно, встречался с этими рыцарями и добыл себе одно из их Красных очей, поскольку он может вторгаться к нам как темный дух; не исключено, что эта история и была причиной его смерти и превращения в нежить. На концепт-арте Темный Дух изображен верхом на коне – им, конечно, нужен был какой-то транспорт, чтобы попадать в другие страны, – а Кирк назван «печально известным» Темным Духом[17], что означает, что он стал широко известен в мире людей. Ингвард даже намекает, что их уже «выпускали в этот мир» в прошлом и не должны выпустить снова[18].

Для рыцарей было бы непродуктивно питаться собственным населением, особенно учитывая, что у многих были в городе друзья и семьи. Поскольку все жители Нового Лондо позже погибли в потопе, едва ли мрачная репутация Темных Духов могла распространиться по миру изнутри города. Проще говоря, рыцари должны были совершать набеги за жизнями на другие человеческие государства. Некоторые рыцари сохраняли честь и с помощью Мелков для красного знака давали жертвам шанс постоять за себя, но большинство нападали без предупреждения. После всех зверств, которые они творили при помощи Тьмы, доспехи в виде черепов и скелетов врезались в память людей повсеместно. В них уже не видели гордых рыцарей Нового Лондо – теперь это были чудовищные Темные Духи.

Красные очи – «искусство» Темных Духов, подразумевающее, что они первыми начали устраивать вторжения. (DS3 прямо подтверждает эту догадку [6].) Вопрос в таком случае, что это за шары и откуда они взялись. Скорее всего, их источник – как и источник остальных сил Темных Духов – кроется во Тьме. Ингвард утверждает, что Четыре короля живут в Бездне, которую они, очевидно, породили в святилище Велки. Поскольку область тьмы не распространилась дальше, скорее всего, она была создана осознанно и остается под их контролем, хотя неестественно вытянутые и уходящие в темноту внизу ноги Четырех королей показывают, что Бездна обладает собственным, независимым притяжением. Четыре короля не терпят незваных гостей, и за время длительного пребывания в Бездне они превратились в устрашающих чудищ. Но зачем так долго оставаться во Тьме, если это не дает выгоды? Разумнее всего выглядит догадка, что короли хотели стать могущественнее – во всяком случае, они куда выше, чем простые люди, и владеют различными темными способностями, которые используют в бою. Сюда же укладывается и создание новых предметов на основе Тьмы – например, Красные очи.

Внешне Красное око выглядят как комок живой плоти с глазом, который, кажется, сам собой наводится на определенного человека в зависимости от того, где в данный момент находится шар и как лучше преодолеть разрыв во времени. Но существование Треснувших красных очей доказывает, что эти магические устройства на самом деле сделаны из камня, а не из органики. Разглядывая разбитые очи, мы видим внутри однородную минеральную массу. Каменная субстанция объясняет способность шара привязывать нас к разным временным пространствам, но этот камень к тому же обладает волей, если судить по самостоятельному движению его глаза. И этот живой магический предмет – творение слуг Тьмы, у которых есть веский повод нападать на людей и похищать их жизнь и человечность. Тьма может создавать новую жизнь и манипулировать пространством-временем, так что создание глаз вполне подпадает под ее юрисдикцию. И мы видим, что эти шары можно получить и естественным путем, на примере Анастасии.

Хотя в путешествии мы находим множество трупов, только на теле Анастасии после смерти обнаруживается необычный предмет – Черное око. Этот «таинственный» шар приводит нас прямо к ее убийце и позволяет забрать душу покойной и вернуть ее в тело, которое после этого воскресает и становится здоровее, чем было в момент смерти. Независимо от того, что именно произвело это исцеление – свет или Тьма, – шар могла породить только сама Хранительница Огня. Ее убийце незачем оставлять подсказку для преследователей, а Лотрек даже оскорбительно высказывается о нашей глупости, если мы погонимся за ним. Так почему же образовалось Черное око? Скорее всего, это связано с обстоятельствами конкретной смерти.

Души других Хранительниц Огня остаются на трупах, но убийца Анастасии присвоил ее душу как трофей. И, конечно же, душа Хранительницы Огня особенно богата человечностью. Похоже, Тьма, заключенная в душе Анастасии, создала Черное око в ответ на кражу после смерти хозяйки: хотела ли этого сама Хранительница Огня или нет – Сфера воплощает стремление души отомстить.

Если Тьма в душе Хранительницы может породить Черное око, то целая Бездна позволила бы Четырем королям массово производить их. Но вместо черного шара, который образовывался естественным образом ради возвращения украденной души, великие вожди Нового Лондо разработали красные, способные искать чьи угодно души. Благодаря этим очам королевские рыцари могли отнимать человечность у кого угодно, сводя к минимуму риск для собственных жизней.

Это также объясняет, почему единственные Красные очи, которые мы можем получить до присоединения к ковенанту Темных Духов, – это треснувшие версии, которых едва хватает на единственный прыжок через пространство-время, прежде чем они окончательно теряют силу[19]. Сферы были созданы в Бездне Нового Лондо, куда закрыт путь посторонним, потому люди, не связанные с Тьмой, собирают бывшие в употреблении и уже поврежденные очи, оставшиеся в мире людей – в основном с тел убитых или взятых в плен Темных Духов. (DS2 подкрепляет эту мысль тем, что в этой игре нет неповрежденных Красных очей, как нет и Темных Духов.)

Кроме того, с Темных Духов в Новом Лондо никаких очей не падает, так что, скорее всего, ими снабжали только рыцарей, отправлявшихся в мир людей. Если на их родине и оставались какие-то запасы, потоп их уничтожил. Один труп с пятью очами свисает с края колодца во дворе церкви, а Каас продает эти предметы членам ковенанта Темных Духов.

Рыцари появлялись из ниоткуда как темные привидения в латах в форме скелетов – неудивительно, что их прозвали Темными Духами. В интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Миядзаки отмечает, что шипованная броня Кирка была вдохновлена испытанием 77 колец из JoJo’s Bizarre Adventure. Проходящие это испытание носили на себе кольца, отнятые в поединках у 77 противников. Разработчики решили добавить к этому еще и шипы – так появился дизайн Кирка. Это небольшое отклонение от оригинальной концепции, как признает сам Миядзаки, все же допускает возможность, что ношение брони с шипами тоже представляло собой испытание для рыцарей Нового Лондо. Но если это так, это лишь показывает, сколько безжалостности и варварства Кирку нужно было проявить, чтобы заслужить свое снаряжение; в любом случае его оружие[20] и доспехи воплощают угрозу, которую представляют собой Темные Духи. Жестокие, беспощадные убийства, которые эти воины совершали по всему миру, принесли им недобрую славу – их боялись.

Как рассказывает Ингвард, Темные Духи представляли собой такую угрозу для всего мира, что хранителям печати пришлось пожертвовать всей цивилизацией, чтобы остановить их. Вторжения в чужие миры, конечно, ужасны сами по себе, но были ли они единственной причиной запечатать Новый Лондо?

Сомнительно, что Четыре короля могли долго хранить в тайне новый союз с Тьмой. Как минимум городская знать быстро почуяла бы измену правителей. И кто скажет, что рыцари были единственными новообращенными? Еда была важной частью культуры Нового Лондо, и, похоже, рацион горожан изменился.

Между сараем позади «столовой» и главными воротами находится открытая площадь, заваленная трупами. Поначалу можно предположить, что это жители Нового Лондо, которых согнало сюда наводнение – все-таки вода должна была стекать в Долину Драконов; но при ближайшем рассмотрении эта идея не выдерживает критики. Во-первых, трупы лежат по краям площади, тогда как течение воды унесло бы тела, лежащие напротив главных ворот. Почему тогда мертвецы сгрудились у стены, противоположной направлению потока – как будто их там ничего не держало? И если осмотреть сами трупы, окажется, что ни на одном из них нет растущих из области сердца корней, характерных для Полых.

Остальные покойники в игре обладают именно такими корнями, включая и те тела, что лежат внутри Нового Лондо в считаных метрах от этих куч. Можно возразить, что не все трупы обязательно принадлежат нежити, но нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что в этих грудах не используется типовая модель трупа из остальной игры. Суть в том, что это веский аргумент в пользу того, что это трупы не пораженных проклятием людей. В таком случае они не могут быть жителями города нежити, в котором мы их находим.

Вспомним, что призраки Нового Лондо на самом деле являются материальными сущностями, чьи проклятые руки мы можем отрубить и использовать для своих надобностей. Эти мнимо бестелесные привидения – настоящие жители города во плоти. Мы не найдем среди отступающих вод трупов горожан-нежити: благодаря своему проклятию они восстали из мертвых после запечатывания. С другой стороны, груда останков напротив святилища Велки состоит из скелетов, многие из которых все еще одеты в доспехи без знаков отличия. Иными словами, рыцари Нового Лондо не просто ходили в набеги на соседние страны, но также привозили домой тела убитых ими людей. Мертвецов сваливали по краям площади, вероятно, чтобы не мешать движению. Зачем было привозить такое количество трупов из других стран? Потому что горожане планировали их как-то использовать.

Обратим внимание на место, в котором были свалены тела, и его окружение. Сразу за главными воротами простирается заваленная трупами площадь. Оттуда мы поднимаемся по лестнице к сараю, служащему складом, а затем и в столовую. Это удобное место для приема и учета товаров и материалов, прибывших с торговыми караванами. Оттуда мы пересекаем двор и попадаем в церковь, где на полу лежат груды костей, а потом переходим в святилище, по дороге к которому бессистемно раскиданы костные останки. Связь очевидна. Горожане, которые раньше питались только тем, что одобрили боги, теперь перешли к диете помрачнее, поглощая души – как обычные, так и темные, – вместе с человеческой плотью и кровью, пронизанными душами, вместо того чтобы напрямую поглощать жизнь с ладони. Четыре короля также принимали участие в этом людоедском пиршестве, оставляя после себя только кости. Однако для них эти трапезы были скорее роскошью, в то время как общественное питание горожан было связано, скорее, с государственным регулированием потока душ.

Это видно по расположению Масс Душ. Эти враги, встречающиеся только в столовой и на нижнем этаже церкви, непосредственно перед святилищем, дают основания смотреть на эти горы тел как на пищу для нежити. Подобно тому, что произошло с призраками горожан, коллективная злоба этих запертых в запечатанном городе душ, разъяренных собственной смертью, оживила их плоть. Тела слиплись в комки – увеличенные версии ползучих «слизней», сформировавшихся в аналогичных условиях в Глубинах. Только эти существа по своей природе намного ближе к Тьме. Массы Душ уязвимы к священному оружию, а на трупе за одним таким монстром в столовой лежит человечность. Если все сложить, выйдет следующее: эта разновидность ползающих тварей насыщена Тьмой, исходящей от человечности – следовательно, тела собирали специально для едоков с темными душами. Именно ради этого, скорее всего, Четыре короля и затеяли все эти ужасы.

Если предложить Снаггли Красное око, взамен она даст Камень Очищения. Эта связь между предметами не только служит аргументом в пользу того, что око сделано из камня и имеет рукотворное происхождение – описание камня также напоминает нам о снятии проклятий. Вторжения не были просто беспорядочными набегами. Темные Духи, как и любая нежить, хотели избавиться от проклятия, угрожающего их рассудку. А души, собранные рыцарями, были, по словам Кааса, средством для достижения этой цели, способом разорвать наложенные на них оковы богов. Получив контроль над Тьмой и бессмертие, не угрожающее разложением разума, Новый Лондо мог процветать и без поддержки Анор Лондо. Его жителям больше не нужно было полагаться на костры и Хранительниц Огня, жертвуя своей человечностью ради иллюзии нормальности. Тьма была их истинной природой, и они могли насытить ее проклятие духами, добытыми из тел других людей.

И вот, подобно тому как на заре времен четыре Повелителя поступили со своими душами, Четыре короля поделились обретенной силой, чтобы укрепить иерархию. Они обучили рыцарей искусству Вампиризма как из чисто практических соображений, так и потому, что хорошие диктаторы всегда платят своим солдатам. Другие горожане, желавшие избежать превращения в Полых, кормились от щедрот правительства, но сил самостоятельно добывать пропитание им не дали – а как еще заставить плебеев повиноваться знати? Таким образом, Четыре короля и их верные рыцари забрали отнятую у богов свободу человечества себе, а просвещенные массы теперь жаждали познать Тьму во всем ее многообразии.

Конечно, без установленных богами моральных устоев едва обретшая свободу цивилизация легко погрязла в пороке, скатившись к каннибализму. Жадность, гедонизм, убийства, грехи – просто проявления человеческой природы. Здесь не было никакого высокого призвания или морального абсолютизма – просто борьба за власть между угнетателем и угнетенными. Новый Лондо стремился стать угнетателем своих сородичей, а со временем, возможно, и своих бывших угнетателей-богов. А до тех пор они потакали своему изначальному естеству, поглощая Тьму самым чудовищным образом, какой только можно себе представить.

Вину за это можно отчасти возложить на Кааса – его часто описывают как «искусителя» Темных Духов, отсылая к библейскому образу: змей искушает Адама и Еву, предлагая им плод запретного знания. Кааса, как минимум, не волнует судьба тех людей, которые падут от рук учеников, пожелавших выучиться Вампиризму. Змей широким жестом разрешил и одобрил массовые убийства, полагая, что они пойдут на пользу избранным им Повелителям Тьмы. Такой подход породил ту эгоистичную ментальность, свойственную Новому Лондо [7]. Однако не все происходящее соответствовало намерениям Кааса, злодейские они или нет [8].

Стоит вспомнить, что мировые змеи действуют в соответствии с естественным порядком мироздания, и что, согласно этой логике, Тьма должна одержать верх над огнем. Каас учит людей использовать силу Темной Души, потому что это их право по рождению, отнятое Гвином и богами огня, и потому, что такова человеческая природа: люди – существа Тьмы. С точки зрения Кааса, такие действия соответствуют нравственному добру, каким это «добро» видит сама вселенная. Хотя это и объясняет мотивы Кааса, его рассказ о последующих событиях отделяет действия Четырех королей от моральных устоев самого змея. В своем японском диалоге Каас презрительно отзывается о четверке монархов как о неудачниках, которые упивались открытой им силой, не понимая ценности откровения[21]. Другими словами, Четыре короля не прислушались к учению Кааса. Змей говорит именно это, если мы примем сторону Фрампта: он ставит знак равенства между действиями четверки и добровольной отдачей себя в рабство богам и их огню. Оба этих пути являются отступлением от того, что в глазах Кааса является «истиной»: от реальности, в которой огонь гаснет, а Тьма пребывает вовеки.

Ингварду не хочется это признавать, но Четыре короля были людьми не самых чистых побуждений. Они выслушали откровения Кааса, но по-настоящему их интересовали лишь сила и свобода, которые предлагал им змей. Склонить их таким образом на сторону Тьмы было легко, но преданности философия Кааса у них не вызвала. Четыре короля делали то, что потакало их жажде власти, сеяли ненужный хаос в мире людей и так и не вошли в Горнило, чтобы начать Эру Тьмы. Как все это могло послужить эволюции человека и вывести человечество на первые места на мировой арене? Как это соответствовало логике мироздания? В падении Четырех королей некого винить, кроме их собственного узколобия.

Вспомним, как именно нам удается убедить Кааса, что его избранный герой – не кто-нибудь, а мы. Мировой змей показывается нам только в том случае, если мы уничтожим Четырех королей по собственной инициативе, а не по велению Фрампта как его избранный герой, стремящийся продлить Эру Огня. Проще говоря, чтобы заслужить стать Повелителем Тьмы, мы должны признать, что Четыре короля – зло, не выступая в роли бездумной марионетки богов [9]. Каас считает, что самостоятельность нашего персонажа свидетельствует, что он окажется «другим» – сильнее и нравственнее, чем Четыре короля, которые пропустили его откровения мимо ушей и еще больше запятнали репутацию Тьмы, запугав людей в окрестных странах набегами крадущих жизнь упырей с черепами вместо лиц. Из Тьмы получился жупел, работающий на руку богам, а мировые змеи ничего не добились. Каасу, если его раса собиралась вывести людей на подобающее им место в мире, нужно было изменить критерии отбора. Король новой эпохи должен быть честным человеком, открытым истине, которую проповедует Каас, и бескорыстным. В каком-то смысле змей искал короля-философа и, возможно, даже нашел его в том, кто не был королем изначально[22] [10].

Чудовищные деяния Четырех королей и Темных Духов заставили местных волшебников пойти на самые крайние меры. Их церковь находится по соседству со святилищем, так что деятельность монархов не могла остаться незамеченной: Ингвард прекрасно осведомлен о причастности Кааса к совращению королей. Возможно, хранители печати тоже слышали откровения змея и поначалу встали на сторону своих вождей. Вокруг зала с камином в церкви лежат кости, но он расположен выше уровня воды – это не жертвы потопа. Откуда тогда трупы в этой камере? Возможно, чтобы готовить в камине человечину? В самом деле, Четыре короля не смогли бы проходить в святилище, если бы церковь им не помогала. И если волшебники действительно принимали участие в каннибализме, как и остальной Новый Лондо, то Ингвард, Юлва и их третий неназванный коллега должны были быть тайной, отколовшейся группой, которые разочаровались в Тьме после того, как власти страны начали терроризировать невинных людей и творить непотребства.

Поскольку рычаг, открывающий главные ворота, находился недалеко от церкви, у хранителей печати были на руках все козыри. Раздобыв ключ[23], они заперли ворота и затопили город. Никому не удалось спастись. Поскольку ключ был только у хранителей печати, не было возможности добраться до рычага и слить воду в долину – как это произошло позже, когда мы снимаем печать. Потоп разрушил большую часть города, в нем утонуло большинство жителей, но Темные Духи и их скрывающиеся в Бездне хозяева оказались лишь заперты внутри. Учитывая, что только они владеют «Темной Рукой», возможно, они спаслись благодаря силе Темной Души. Но в таком случае для их заточения требовалось что-то еще.

Как и святилище, Бездна оказалась ниже уровня воды, что должно было превратить подземную камеру в огромный колодец. Но после того как мы сливаем воду, в Бездне и святилище не остается ни капли воды, хотя нижние части города по-прежнему затоплены. Следовательно, либо Бездна каким-то образом не пускает воду, так что святилище затоплено лишь снаружи, либо Тьма успешно поглощает ее – то есть, пока печать действовала, в город постоянно должна была поступать вода, восполняя потери. Никаких свидетельств постоянного притока воды в Новый Лондо, что могло бы подтвердить второй вариант, нет, потому первый кажется более вероятным. Хранители печати знали, что это произойдет, поскольку решили во искупление вины перед теми, кого принесли в жертву, остаться в городе и охранять печать.

Если наложение печати не было просто попыткой убить королей, переросшей в геноцид, тогда, вероятно, вода обладает особыми свойствами; трудно представить, как еще можно было остановить Четырех королей и их Бездну. Оказавшиеся взаперти не испортили воду и не пытались вырваться наружу, а оказавшиеся на дне тела и кости не всплывают на поверхность – их даже не сдвигает течением. Из-под воды удается выбраться только тем, кто принял бестелесную форму, оставляя Четырех королей и их заключенных в тяжелые латы Темных Духов взаперти на дне. Другими словами, вода должна быть устойчива к Тьме. Мы знаем, что Гвиневер может наделять святую воду замечательными целебными свойствами, так что, возможно, боги специально освятили воду, которую хранители печати затем использовали, чтобы поймать Тьму в ловушку и даже временно заморозить ее. Однако если воду заготовили заранее на случай, если Новый Лондо отобьется от рук, то совращенное правительство наверняка попыталось бы вывести из строя систему, созданную специально, чтобы им помешать.

Откуда вообще взялась вода? В Новом Лондо есть колодец, так что воду могли брать из-под города, но, чтобы добиться желаемого, пришлось бы перекачивать огромные объемы воды с невероятной скоростью. Храм Огня расположен прямо над Новым Лондо, и там тоже есть колодец, а значит, между местом проведения ритуала и самим городом есть полости с водой. В таком случае, чтобы обрушить на город столько воды, не нужна никакая насосная система – все сделает гравитация. В интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» рассказывается, что Храм Огня изначально задумывался как храм воды, но развитие мира заставило FromSoftware слить оттуда практически всю воду. Может быть, эта идея и вдохновила разработчиков на затопление расположенного прямо под храмом города? Как бы то ни было, разрушения подтверждают эту идею. Столовая и церковь на самом высоком уровне могут похвастаться неповрежденными крышами, в то время как на нижних уровнях от зданий остались только полы и стены – это может может быть результатом давления толщи воды, сброшенной на город сверху, как при ливневом паводке.

Хранители печати должны были знать или контролировать, откуда хлынет вода, поскольку они остались в городе и уцелели. Запасной выход на крышу церкви, где мы находим Ингварда, дает прекрасный обзор затопления, особенно если хозяева здания знали, что потоп туда не доберется. В пользу этого говорит и скопление призраков в помещении со скрытым выходом через камин – среди них есть и женщина с мертвым ребенком. Если бы эти люди пришли в церковь за убежищем или советом, когда затопление только началось, они бы воспользовались выходом на крышу, если бы знали о его существовании. Вместо этого они оказались в ловушке. Возможно, хранители печати как раз и сбежали на крышу, чтобы не утонуть, через только им известный тайный выход, обрекая на гибель множество невинных людей.

План запечатать Новый Лондо, скорее всего, слепили на скорую руку: его осуществили поспешно и отчаянно. Город изолировали сразу целиком – значит, у хранителей печати не было времени на подготовку или они вовсе не продумывали более точечное и окончательное решение; но строить долгосрочные планы небезопасно – враг может быть о них предупрежден. Власти Нового Лондо уже сбились с праведного пути и наводили ужас на людей в соседних странах. Хранители печати явно считали, что устранить угрозу нужно как можно скорее, не считаясь с побочными смертями. Предпринять какие-то решительные действия нужно было срочно – а у них не было ни времени, чтобы оповестить Анор Лондо о ситуации, ни возможности самим уничтожить Темных рыцарей и их чудовищных хозяев. После того как город был затоплен, Хранители Печати обязали себя искупать вину: ради быстрого решения проблемы они пожертвовали множеством жизней, без чего, наверное, можно было и обойтись.

Возможно, свою роль в этом решении сыграла и представившаяся возможность. Под водой лежат четыре трупа Полых рыцарей. Первое тело попадается нам на обычном пути к Четырем королям, над ним стоит Темный Дух. Далее по маршруту мы находим еще двух мертвецов, когда приближаемся к нижнему этажу церкви – один из них лежит у лестницы, ведущей туда. Четвертое тело лежит за стеной церкви с самой дальней стороны. Все они, похоже, направлялись в святилище, где обитает Бездна и ее хозяева. И всех их остановили и убили Темные Духи. Единственные рыцари, которые могли там оказаться, – местные жители: некоторые, видимо, попытались бросить вызов правителям города. Кое-кто из рыцарей сохранил честь, даже приняв силы Тьмы, так что в городе были люди, которые предпочли выступить на стороне богов, а не своих сюзеренов – что вполне возможно, если учесть, как низко пали их короли.

Если городские рыцари были заняты тем, что убивали друг друга, хранители печати могли осуществить свой план под шумок, без особых помех. К тому же режим, безусловно, испытывал нехватку ресурсов, что тоже могло спровоцировать стычки в городе. В Новом Лондо есть два сундука с обломками титанита: один за иллюзорной стеной в небольшом здании рядом с церковью, другой – в самой церкви, рядом со святилищем. Похоже, что после разрыва с богами правительство ужесточило порядок распределения оставшегося титанита, возможно, отчаянно пытаясь сохранить свой военный потенциал, а может быть, и ради создания Красных очей, если учесть, как близко хранится этот титанит к святилищу.

Как только целители привели свой план в действие, Новый Лондо оказался под водой, а его богатая культура была утрачена. Некоторые жители пытались выбраться на возвышенности, но безуспешно. Когда мы входим в тюремный район, мы видим множество Полых, которые просто пассивно сидят без дела, сокрушенно хватаются за голову или молятся. Скорее всего, это выжившие, которым во время затопления удалось подняться на холм. Судя по вырезанному контенту, лифт в эту зону по первоначальной задумке разработчиков должен был быть заблокирован – скорее всего, так оно и было, когда произошло запечатывание. Близлежащая сломанная лестница ведет в затопленный город, а деревянный мост, по которому мы переходим в другие районы, построен кое-как и удобно расположен над поверхностью воды – вряд ли он существовал до катастрофы. Это означает, что горожане спаслись от потопа, а затем оказались в ловушке и превратились в Полых, прежде чем подоспела помощь. Эти конкретные Полые оказались мирными и неопасными, потому их оставили в покое на руинах города на все следующие века – они стали частью пейзажа, на которую можно не обращать внимания. Такова судьба некогда впечатляющего королевства нежити.

Как только боги Анор Лондо поняли, что происходит в вассальном королевстве, они наладили связь с хранителями печати и приняли необходимые меры предосторожности. У главных ворот снаружи нет открывающего рычага – его демонтировали, чтобы никто снаружи Нового Лондо не нарушил печать. Кроме того, основной путь в погибший город перекрыт завалами, так что пришельцы из мира людей не могут беспрепятственно проникнуть в долину – а если бы и смогли, в окрестностях несут дозор виверны. Вряд ли это дело рук хранителей печати: у них крайне ограничены и время, и ресурсы. Власти Нового Лондо заблаговременно заметили бы подобные перемещения. Зато боги Анор Лондо находятся в непосредственной близости от города нежити, и у них есть очевидный мотив держать Темных Духов в заточении.

Хранители печати должны были поддерживать связь с Анор Лондо, поскольку Ингвард в своем диалоге намекает, что знаком с Фрамптом, очень уважает его[24] и даже разделяет веру змея в то, что мы истребим освобожденных от печати Темных Духов. Новый Лондо был важной частью первоначального плана Гвина по возжиганию пламени, поэтому неудивительно, что хранители печати знают самого активного его сторонника. Однако Ингвард сразу делает вывод, что наша цель – убить Четырех королей, как только узнает, что мы получили Великую чашу[25], хотя до падения Нового Лондо такого испытания не существовало, а хранители печати, посвятившие всю жизнь наблюдению за печатью, не особенно боятся, что кто-то может сломать ее извне. Таким образом, можно предположить, что они тоже получали инструкции от Фрампта и координировали с ним усилия, чтобы миссия нежити проходила без осложнений.

Что касается самих хранителей печати, их караул, похоже, сводится к тому, чтобы держать Ключ от печати при себе и обходить руины дозором. На самодельном мосту и кое-где на стенах установлены факелы, горящие синим пламенем – это говорит об использовании магии для освещения. Не исключено, что в Новом Лондо такими источниками света пользовались и до падения, но хранителям печати все равно пришлось бы в какой-то момент разжечь потухшие факелы, тем более если речь о мосте, построенном уже после потопа. Возможно, как раз хранители печати этот мост и построили – хотя бы для того чтобы исцелять недуги случайно заглянувших в город дружественных гостей. Описание Кольца слепых призраков говорит, что хранители печати использовали такие волшебные кольца, чтобы передвигаться по городу незаметно для опасных призраков[26], но в итоге этот предмет был вырезан, так что может быть и так, что хранители печати по-настоящему рискуют жизнью, занимаясь своей работой.

Темные Духи, которые на момент затопления города оказались за его пределами – в вылазках в мир людей, – пережили гибель своей родины: Кирк вторгается к нам в нынешнюю эпоху, спустя долгое время после того, как город был запечатан. Даже если не принимать во внимание Темных Духов, заточенных в Нарисованном мире Ариамиса, вряд ли Кирк был единственным, кто на момент затопления находился за пределами города. Общего пункта сбора у Темных Духов не нашлось: они оказались дезорганизованы и разбрелись кто куда. Боги в конце концов схватили нескольких и бросили в Ариамис как в тюрьму. Что касается Кирка, он не так давно окончательно покинул свой старый орден и присоединился к Слугам Хаоса. Но почему этот падший рыцарь охотится за человечностями в интересах Изалита?

Многие предполагают, что Кирком двигала любовь к Прекрасной Госпоже. Действительно, паучиха собрала множество последователей благодаря своему состраданию, так что вполне возможно, что и Темный Дух был тронут ее добротой. Но Кирк убил бесчисленное множество людей, служа своим прихотям и прихотям своих сюзеренов, навсегда запятнал свою репутацию как злобный грешник, а потом превратился в бродягу без цели и смысла. Посвятив свою жизнь кому-то «лучше», чем он сам, помогая облегчить ее страдания, Кирк вполне мог заполнить душевную пустоту, свойственную подобным ему жертвам проклятия нежити. Возможно, он действительно жаждет расположения Прекрасной Госпожи и надеется, что сможет снискать благосклонность богини, собирая для ведьм человечность. (В DS3 Кирк присоединился к другому ковенанту, посвященному такой же материнской фигуре, нуждающейся в помощи [11].) Такая религиозность, подобающая человеку, чье имя в переводе значит «церковь», добавляет к легенде о пользующемся дурной славой Темном Духе еще один слой, возможно, даже намекая на путь к искуплению. Кроме Кирка и подобных ему одиночек, от их погибшей родины ничего не осталось – к лучшему ли это или к худшему.

Ранее я уже упоминал о связи между Тьмой и темой кровопийства, и нигде эта связь не проявляется так ярко, как в Новом Лондо. В лице Темных Духов боги получили жупел, которым можно запугивать остальное человечество. Творящиеся в городе ужасы дают представление о том, насколько страшной может быть Тьма, когда люди ценят жизнь ближнего меньше, чем силу, которую в обмен на эту жизнь можно получить. Пожирать друг друга, как пауки в банке, пусть даже и не в буквальном смысле – слишком естественное для людей побуждение. Человеческая природа – страшная вещь, и не стоит ее недооценивать только потому, что мы не доверяем тем, кто ее порицает.

Долина Драконов

Исследуя Сад Темных Корней, мы находим великое множество руин и предметов старины – все, что осталось от ныне канувшей в Лету страны Олачиль. Когда-то она славилась уникальными чарами, которые отличались от прочих магических искусств, восходящих к школе Сита. По словам Зари, Олачиль несколько беспечнее, чем Винхейм, и это отражается и в заклинаниях, разработанных в этой стране. Сила этих техник не зависит от способности чародея к логическому мышлению, но зато они обладают огромной магической мощью, и ни одно из них не выполняет строго боевой функции; например, каменные рыцари, с которыми мы сталкиваемся в олачильских руинах, используют чудо «Медленная мирная прогулка», дающее заклинателю время скрыться от врагов[27]. Другими словами, олачильские чары свидетельствуют, что Олачиль находился вне основного русла магических исследований и что это миролюбивая страна, исторически избегавшая масштабных конфликтов.

Как следствие, эта культура на протяжении почти всей своей истории варилась в собственном магическом котле без постороннего вмешательства. Зачарованный уголь – наследие Олачиля, обладающее огромной магической силой[28]. Рикерт утверждает, что никогда не видел подобного[29], а значит, это магическое пламя-источник – плод разработок, ушедших далеко вперед даже по меркам современной магической науки Винхейма. Действительно, Олачиль использует магию, чтобы запечатывать двери, которые можно открыть только с помощью особых узорных ключей[30], приводить в движение лифты и даже зачаровывать одежду [12]. Олачильцы даже заменили рыцарей из плоти и крови каменными големами[31], которых мы можем встретить только в руинах олачильской крепости – возможно, пограничной заставы или городского острога. Очевидно, магия, особенно волшебство, стала неотъемлемым элементом олачильского образа жизни. Однако, двинувшись таким путем, олачильцы пожертвовали собственной безопасностью. Олачильское снаряжение значительно увеличивает силу магии или количество зарядов заклинаний, которые может применить человек, в ущерб магической защите[32] или даже здоровью. Такие вещи едва ли мог бы создать народ, озабоченный грядущими войнами. Единственный случай, когда мы видим уменьшение здоровья наполовину, к добру или к худу, – это проклятия, что говорит как о том, насколько развито было понимание магии у олачильцев, так и о том, насколько опасной она могла быть.

Несмотря на повсеместное распространение магических технологий, а может, и благодаря этому, не каждый олачилец был чародеем. Большинство пораженных жителей, с которыми мы сталкиваемся, вообще не пользуются магией, а те немногие, кто ею владеет, подверглись гораздо более серьезным мутациям – значит, волшебниками в Олачиле были немногие. Раздутоголовые колдуньи, похоже, руководят остальными жителями: они смеются и жестикулируют так, как в японских аниме и играх это делают стереотипные надменные аристократы, а колдунья Заря прямо называется принцессой. Можно сделать вывод, что колдовством в Олачиле пользовалась лишь знать, и на то есть веские причины. Колдовство требует знаний и понимания, а для этого необходимо образование. Пока не появился магический университет национальных масштабов – Школа Драконов Винхейма, – искусство магии могли освоить лишь те, кто занимал высокое положение в Анор Лондо или в Новом Лондо. А поскольку чарам в Олачиле отведено столь важное место, разумеется, мастера этого искусства пользовались особым почетом.

Географическое расположение Олачиля в окружении дикой природы тоже оказало огромное влияние на культуру этой страны – об этом можно судить по затейливому растительному орнаменту на Кольце с короной заката. Лаврентий говорит, что пироманты стараются жить на лоне природы, чтобы приблизиться к сущности творения[33], а именно к огню, который создал саму жизнь и лежит в основе всех школ магии. Возможно, Олачиль придерживался той же философии: в самом воздухе и в Саду Темных Корней, и в Королевском лесу витают синие магические частицы. Земля также порождает одушевленные растения, встречающиеся только в этом регионе и нигде больше – один из этих видов использовали в качестве садовников[34]. Однако тот факт, что эти люди-деревья – подобно каменным големам прошлого, но в отличие от местной фауны – продолжают работать, хотя королевство вокруг поглощает Бездна, говорит о том, что они неразумная рабочая сила, выращенная и выдрессированная подобно тягловым животным. В конце концов, чтобы стать ближе к природе, необязательно уравнивать ее с собой.

Несмотря на связь между олачильскими чарами и магией света, олачильские искусства считаются «тайной», настолько, что в Винхейме не сумели воспроизвести даже самые простые заклинания этой школы[35]. Что же послужило причиной такого культурного разрыва? Ответ кроется в природном окружении. Например, «Починка» – заклинание, глубоко укоренившееся в повседневной жизни Олачиля благодаря своей способности чинить сломанные материальные объекты, – сохранилось за пределами страны в виде Порошка для починки[36]. Этот порошок имеет золотистый оттенок, соответствующий золотисто-черной цветовой гамме, характерной для олачильских чар, и наделен «слабой» магической силой. Еще один сохранившийся предмет, связанный с волшебным народом, – Золотая смола. Этот скипидар, дающий силу молнии, излучает золотой свет[37], а не «искры», как утверждается в английском описании. Оба предмета можно получить у гриболюдей, живущих на руинах старого королевства. Последний предмет выпадает из представителей этой «странной» расы, как с юмором признается сама Элизабет[38], и она же продает оба предмета, утверждая, что «с ней» чары Олачиля[39] – ее врожденная связь со светлой магией даже позволяет ей чувствовать, что мы из другого времени[40]. Проще говоря, гриболюди – источник уникального магического наследия Олачиля [13].

Возьмем, к примеру, уникальные для Олачиля белые деревья. Они растут только в Святилище, но по олачильским посохам видно, что их ветви широко использовались именно в качестве проводников для магии[41]. Посохи, которые продают Заря и Элизабет, совсем невелики по размерам, но все же обладают впечатляющей магической силой. Похожим образом белые цветы, растущие в Саду Темных Корней, излучают сильный свет – такой же исходит от растительных светильников в Олачиле. Естественная магия, присущая местной флоре, приводит к мысли, что именно из нее произросло олачильское искусство магии света. Возможно, олачильцы изучали эти волшебные свойства, связанные со светом и временем, у гриболюдей, черпали из последних силу и вливали ее в новые сорта белых деревьев и цветов, не растущих нигде, кроме Олачиля. Располагая монополией на редкие разновидности растений, Олачиль стал единственной страной, где с магией света работали достаточно часто и глубоко, чтобы создать на ее основе собственную школу волшебства, использовав предыдущие познания, – отсюда и особая защита олачильского снаряжения одновременно от молнии и магии.

Откуда же взялась эта раса грибов? Единственное место, где мы еще встречаем гриболюдей во всей игре, – это Полость, дупло архидерева, растущего из Озера Золы [14]. Грибы обычно предпочитают расти во влажных и темных местах, поэтому присутствие там гриболюдей неудивительно, но это также намекает, что они появились там, где началась Эра Огня, бок о бок со срединниками и пигмеями. Возможно, некоторых представителей этой грибной расы переселили в леса Олачиля боги Анор Лондо. Гриболюди носят с собой скипидар, заряженный магией молнии, и сами удивительно устойчивы к этой стихии – стоит вспомнить, что срединники зарядили стихией молнии множество других существ и предметов. Элизабет даже добывает из своих грибов «тайное лекарство», обладающее удивительной регенеративной силой[42], – очень напоминает божественные чудеса исцеления.

Олачиль с Анор Лондо связывает и многое другое. В Королевском лесу можно подобрать золотую монету с изображением Ллойда, что разозлит древолюдей, которые в остальное время не обращают на нас внимания, сосредоточившись на садоводстве. Каменные рыцари – големы с характерной защитой от молнии, и големостроение зародилось у богов. Стражи Святилища – дышащие молниями святые звери, которых настолько «пугает» Бездна, что они уничтожают лес вокруг себя – значит, эти существа обитали там до разрушения Олачиля. В сундуках на территории страны можно найти куски титанита. На олачильских зданиях есть орнаменты в виде распускающегося цветка, схожие с рельефами в Анор Лондо. Более того, в Олачиле были и мимики, которые обычно встречаются только на территории срединников. Даже использование таких чудес, как «Медленная мирная прогулка», и небоевых заклинаний волшебства подчеркивает преданность богам, а не какую-то суверенную идеологию. Поэтому, если световые чары Олачиля используют именно солнечный свет и восходят к народу грибов, эти достижения должны были быть разработаны под влиянием богов.

В Лордране есть еще только два человеческих государства: Город Нежити и Новый Лондо – и оба основали боги. В японском диалоге с Андрэ утверждается, что старая церковь, в которой мы его находим, была намеренно соединена путями с Крепостью Сена и Садом Темных Корней, прежде чем ее забросили и в итоге заменили Уездом Нежити. Поскольку Сад Темных Корней – это заросшие руины Олачиля, а архитектура церкви им соответствует, дорога через олачильский храм связывала с Анор Лондо именно Олачиль.

Если некоторые потомки пигмеев отправились в далекие земли, чтобы основать свои государства, основатели Олачиля поселились по соседству с Анор Лондо и установили тесные связи с богами, в результате чего срединники со временем поделились с человеческим населением своей культурой, знаниями и технологиями. Это было очень удобно для людей, поскольку близость военной мощи Анор Лондо отпугивала захватчиков, что, вероятно, и обусловило мирный характер олачильской культуры. Но если учесть, что боги планировали скрыть связь человека с Тьмой, Олачиль, скорее всего, стал ранней жертвой долгосрочного проекта по промыванию мозгов. Народ, унаследовавший большую часть культуры от Анор Лондо, быстро утратил свою принадлежность к порождениям Тьмы и в итоге оказался одновременно в особом почете у богов и в полном подчинении.

Тот факт, что Заря – принцесса, подтверждает, что Олачилем управляла монархия. Поскольку Гвин лично назначил Четырех королей, велика вероятность, что и власть в Олачиле также принадлежала божьим помазанникам. Самое большое здание, которое мы можем исследовать в городе, – это огромное поместье, вероятно, резиденция королевской семьи. Помимо ее огромных размеров, стоит отметить Обломки красного титанита, лежащие в одном из сундуков. Куски красного титанита встречаются в основном в Изалите, который был в течение тысячи лет изолирован от остального мира и больше не добывает этот насыщенный огнем минерал, поэтому владелец титанита должен быть либо заядлым коллекционером, либо наследником, получившим куски титанита от далеких предков. Вероятно, титанит им подарили боги, а затем его передавали из поколения в поколение, и наиболее вероятными получателями такого драгоценного сокровища была королевская семья. Она же хранит Кусок синего титанита в Королевском лесу – дословно «лесном саду королевской семьи» (王家の森庭). Значение королевской семьи невозможно преуменьшить[43].

Святилище, вокруг которого разбит сад, на самом деле является «мавзолеем Олачиля» (ウーラシールの霊廟), а каменные изваяния – надгробными монументами, отмечающими могилы, как минимум, знати, а может, и других олачильцев. Элизабет называет себя одновременно и хранительницей мавзолея[44], и почти что кормилицей Зари, что подразумевает тесную связь между гриболюдьми и олачильской монархией. Это сотрудничество имеет политический смысл: никто не посягнет на власть монарха, если именно он является посредником между олачильскими волшебниками и источником их силы солнечного света. Разумеется, олачильцы занимались не только магией, основанной на солнечном свете, и теоретически их уникальные чары можно воспроизвести с помощью какой-нибудь другой магии света. (Эта идея была позже развита в DS2 [15].) Но что может давать более сильный свет, чем Первое Пламя – источник света как такового?

Благодаря гриболюдям королевская семья держала в узде Олачиль, а боги держали в узде королевскую семью – такая динамика власти сохранялась веками, и все из-за силы солнечного света, которую Олачилю предоставлял Анор Лондо. Из-за географической близости человеческой страны к столице богов в эпоху до появления нежити многие олачильцы, вероятно, пересекали границу, чтобы служить своим божествам. Мы находим чудо «Медленная мирная прогулка» в Катакомбах, где были похоронены жрецы богов и другие служители: оно описано как чудо из отдаленных земель и, следовательно, неизвестно Белому Пути, чья деятельность разворачивается в мире людей, вдали от Лордрана, а значит, найденное чудо принадлежало местному олачильцу, похороненному в Катакомбах, а не приезжему церковнику. Аналогичным образом, Вихри на службе Нито владеют магией огня и света, которую наверняка знали жившие неподалеку чародеи, специализирующиеся на чарах света. Логично, что большинство человеческих слуг богов происходило из ближайшего к Анор Лондо человеческого королевства. Возможно, Олачиль даже специально воспитывал и обучал таких слуг.

Это не значит, что сам Олачиль ни в чем не занимал господствующего положения. Элементы олачильской культуры – например, та самая золотая смола – передавались из поколения в поколение долгое время после того, как страны не стало, а в ее границах мы находим человеческую валюту. Это означает, что королевство поддерживало хотя бы ограниченные контакты с миром людей. Приведем конкретный пример: лифт Нового Лондо, расположенный за завалами напротив главных ворот, вывозит нас на утес, выходящий к Озеру Темных Корней, неподалеку лежит Травяной щит. Хотя он, согласно описанию, имеет древнее, но неизвестное происхождение, растительный рисунок, слабые чары[43] и само место, где мы его находим, указывают, что щит был изготовлен в Олачиле. Таким образом можно сделать вывод, что две страны контактировали друг с другом. (Подобные дипломатические отношения наблюдаются и в DS3 [16].) Но, как можно заметить по святым зверям, охраняющим мавзолей, боги держали Олачиль в ежовых рукавицах.

Хотя Олачиль, как и Новый Лондо, был вассалом Анор Лондо, ничто не указывает, что и здесь нежить составляла большую часть населения. Королевство существовало еще до появления нежити, и разбросанные по Поселку Олачиль трупы с явными признаками опустошения могут быть просто местными жителями, обратившимися в нежить после того, как их убили в творившемся хаосе. Однако это не объясняет, почему трупов так много. Как насчет такого объяснения: Олачиль был еще одной площадкой для создания Повелителя Пепла, как и Новый Лондо и Город Нежити.

Испытания Битвы за Стоицизм открываются через костры нежити – странно для страны, населенной живыми. Как и Крепость Сена в нынешней миссии нежити, эти испытания были путем в Анор Лондо. Статуи Серебряных рыцарей, взирающие на претендентов в крепости, напоминают участникам, кому они доказывают свою силу в испытаниях Олачиля; рельефы, на фоне которых горят костры испытаний, также используют эти образы.

Чтобы устраивать испытания для нежити, нужна нежить. Кроме поместья, в городе есть еще два примечательных здания. Первое окружено крепостными стенами и оборудовано подземными камерами – тюрьма. Второе – большой форум в башне без кровли и боковой зал, откуда мы попадаем в Битвы за Стоицизм, – колизей. Тюрьме нужны заключенные, арене – гладиаторы. Между зданиями есть короткий путь – лифт, позволяющий быстро перемещать преступников из камер к выходу на арену. Похоже, нежить в Олачиле заключали в тюрьму, а затем принуждали участвовать в боях – точно так же и мы попадаем в камеру, прежде чем двинуться по такому пути [17].

Еще одно доказательство, что арена служила площадкой для испытаний нежити, – статуи Гвиндолина, присутствующие в обеих локациях. Хотя статуи обезглавлены, их одежда идентична облачению бога Темной Луны, а в руках они держат Посох Олачиля – можно предположить, что статуи олицетворяют сотрудничество бога с местными властями. Гвиндолин – бог возмездия и, следовательно, правосудия, так что присутствие его статуй рядом с тюрьмой дает понять: боги поддерживают Олачиль и карают грешников совместно с ним. Гвин поручил своим сыновьям направлять людей, и Гвиндолин по сей день принимает участие в организации миссии нежити, опять же действуя из-за кулис. Едва ли эти факты могут быть не связаны с влиянием бога в двух областях.

Фиолетовый кристалл труса отмечает, что у Битвы за Стоицизм нет распорядителя с тех пор, как Олачиль пришел в упадок, и «ее роль» ныне утрачена[44]. Это согласуется с идеей, что битвы организовывал Анор Лондо ради какой-то цели – а что это может быть за цель, кроме поиска достойного наследника Первого Пламени? Гвиндолин, лично или через доверенных лиц, наблюдал за второй, олачильской системой подготовки к возжиганию. Остается лишь вопрос, когда город превратился в такой полигон. Ответ – после уничтожения полигона-предшественника, то есть Нового Лондо, в прошлом тысячелетии [18].

Падение Олачиля произошло двести-триста лет назад – Новый Лондо не мог быть построен позже: Гвин не мог поделиться своей Душой Повелителя с Четырьмя королями после того, как возжег Первое Пламя. И Новый Лондо не мог пасть после Олачиля, поскольку Ингвард считает, что Арториас еще жив[45]. Не то что бы смерть рыцаря была каким-то секретом – Андрэ знает о его могиле, и бесчисленное множество других воинов пытались добраться до нее, но их всех перебили Лесные Охотники и Сиф[46]. Однако Ингвард после наложения печати оставался отшельником в своем разоренном государстве[47], так что ситуация, в которой хранитель печати знал о легенде Арториаса, но не о его смерти, возможна только в случае, если события в Олачиле имели место уже после падения Нового Лондо. Тот факт, что Лирой – первая нежить на службе Белого Пути в самом начале минувшего тысячелетия – получил Красное око от Темного Духа, лишь подкрепляет эту мысль.

Многие считают, что Бездна под Новым Лондо и Олачилем – одно и то же, и часто ссылаются на название Сада Темных Корней как на подтверждение, что Бездна под Олачилем была первой и единственной. Но на самом деле эта локация называется просто «Сад Черного Леса» (黒い森の庭). Аналогично, Манус на самом деле называется «Хозяином Бездны» (深淵の主) – не «отцом» единственной в своем роде Бездны, а владельцем именно олачильской. Таким образом, нет никаких доказательств, что две Бездны, которые мы посещаем, являются одним и тем же объектом, а раз падение Нового Лондо должно было произойти до падения Олачиля, эта предполагаемая последовательность событий попросту невозможна. Бездна – это не отдельная всеобъемлющая сущность, а общее название локального проявления Тьмы. (Более поздние игры доказывают, что в мире одновременно может существовать больше одной Бездны.)

Действительно, две Бездны пересекаются друг с другом, если наложить уровни игры друг на друга: подставим Королевский лес на место нынешнего Сада Темных Корней, и арены Четырех королей и Мануса окажутся примерно в одном месте. Но наложение карт игрового мира таким образом не совсем верно. То, что Бездна Нового Лондо пересекается с Ущельем Бездны, – не более чем совпадение: так получилось из-за того, что дополнение разрабатывали через несколько месяцев после завершения основной игры. Как бы мы ни крутили камеру, с обрыва на арене, где проходит бой с боссом Каламитом, нельзя увидеть мост в Новый Лондо, а вот с той же обзорной точки в Озере Темных Корней мост видно, хотя он должен существовать в обеих эпохах, уже после возжигания Пламени. Это происходит потому, что на карте дополнения просто нельзя попасть туда, откуда эту очевидную несостыковку можно было бы заметить. Разработчики не продумывали эту карту так, чтобы она идеально стыковалась с основной игрой.

С другой стороны, мы видим, что земля Королевского леса пошла расселинами, выпустив Тьму Бездны наружу. В эти трещины попадает солнечный свет – его видно, если посмотреть вверх из Ущелья Бездны. Добавим в уравнение лифт, соединяющий Ущелье с Королевским лесом, и становится ясно, что первое расположено ниже второго. Мы знаем, что Королевский лес соответствует современному Саду Темных Корней, а это место в нем находится очень далеко от Нового Лондо, на противоположном конце Долины Драконов. Отсюда можно сделать вывод, что две Бездны должны быть разными местами, причем олачильская Бездна возникла намного позже падения Нового Лондо.

Олачильские гладиаторы-нежить, очевидно, не прошли испытания даже в эпоху Зари, чьи родители, предположительно, правили этой мирной страной. Нам мало известно о временах, непосредственно предшествовавших появлению Мануса, но из жизни Зари можно сделать кое-какие выводы. Волшебное кольцо с «короной», подаренное ей при рождении[48], и филигранная вышивка на одежде подтверждают, что к Заре относились по-королевски, но она не проводила много времени дома. Из слов Элизабет можно заключить, что она играла огромную роль в детстве девочки, а цветочный орнамент на кольце, подаренном принцессе в день рождения, подчеркивает ее тесную связь с женщиной-грибом. (DS3 подтверждает, что это личный подарок кормилицы.) Однако здесь используется обтекаемое выражение: оно не подразумевает, что Элизабет была кормилицей принцессы официально[49], да и обитает женщина-гриб вдали от человеческого города. Скорее всего, Заря провела большую часть детства в принадлежащем ее семье саду, где о ней заботилась Элизабет.

В японском сценарии Заря хихикает, описывая «беспечное» волшебство своей родины, – это подразумевает, что она говорит по личному опыту. Элизабет продает те же заклинания и посох, что и Заря, так что женщина-гриб, скорее всего, обучала принцессу магии. Эти заклинания различаются по функциям, но самые примечательные из них связаны с маскировкой[50] – такое волшебство ребенок мог бы использовать для игры в прятки. В эпизоде Game no Shokutaku Миядзаки настаивает, что Заря нравственно чиста, и ее невинность, вероятно, доходит до наивности. Заря – принцесса, но она, кажется, очень мало знает о причинах разрушения своей страны. Все это говорит о том, что она довольно молода – возможно, еще подросток.

Возможно, родители Зари не заботились о дочери или были слишком заняты, чтобы принимать активное участие в ее жизни. Так или иначе, принцесса росла одинокой и большую часть времени проводила в играх с грибами в огромном саду своей семьи – отсюда ее в целом невинное поведение и специфический репертуар заклинаний. Это также объясняет, почему она сбежала в королевский сад, когда королевство рухнуло – это было знакомое место, где она могла найти утешение, защиту и компанию.

Из-за своего простодушия Заря может лишь в общих чертах описать, что произошло с ее королевством. Принцесса почти ничего не знала о внутренних делах Олачиля и не играла никакой роли в политике. На самом деле о том, чем занимались ее родители, она, вероятно, знает столько же, сколько и обычный гражданин. Поэтому мимо нее прошли все тайные дела с неожиданным гостем, который пожаловал ко двору.

Мы узнаем, что за падением Олачиля стоит «Темный змей»[51]. Некоторые предполагают, что это Фрампт, но у него нет причин внезапно нарушать планы богов. Именно Каас раскрыл монархам, правившим Новым Лондо, связь человека с Тьмой, и это он же, скорее всего, обратился и к королевской семье Олачиля, хотя склонить их на свою сторону было не так просто. Гораздо проще переубедить тех, кем движет жажда власти, а не справедливости. Олачиль долго поддерживал добрые отношения с богами. Даже если предположить, что откровения Кааса были очень убедительными, потребовалось бы нечто большее, чтобы олачильцы изменили старым союзникам. Однако мировой змей извлек урок из своей ошибки с Четырьмя королями: ему нужны были люди, которые не сойдут с праведного пути. Поэтому змей в качестве доказательства истинности своих слов направил их к могиле Мануса.

Лифт в Бездну начинается на уровне Королевского леса. Более того, стражи леса вооружены каменными топорами, больше подходящими для строительных работ, чем для битвы[52]: одна из «атак» големов глубоко уходит в землю, разворачивая почву, – этим они отличаются от вооруженных мечами и щитами сородичей-рыцарей[53], которые, вероятно, служили городу в качестве армии и полиции. Поэтому лесные стражи, скорее всего, занимались строительством шахты лифта по приказу короны. Это позволило вскрыть могилу Мануса и подтвердить утверждения змея.

Но кто такой Манус и почему он служит таким доказательством? Душа этого босса – это его человечность, так что он определенно был человеком. Кроме того, в его уникальной подвеске используется тонкая лоза, по всей видимости олачильского происхождения, обладающая большой магической силой, которой в нынешнюю эпоху никто не знает и с которой не может совладать[54] – следовательно, Манус был олачильцем и хорошо разбирался в магии. В то же время место его захоронения находится глубоко под Королевским лесом, который сам является частью мавзолея, охраняемого Элизабет и святыми зверями. Представляется, что это место было кладбищем предков королевской семьи, но глубина Ущелья Бездны и его сложность говорят о Манусе две вещи. Во-первых, он жил в глубокой древности и, возможно, был одним из первых, кто когда-либо был похоронен в этом месте. Во-вторых, он был очень известной фигурой при жизни – достаточно известной, чтобы заслужить такое выдающееся захоронение и чтобы Каас помнил о нем еще долго после его смерти.

В японском описании посоха Мануса говорится, что он сделан конкретно из архидерева[55], а не из типичных для Олачиля белых деревьев. Более того, из текста можно сделать вывод, что Манус жил в очень раннюю эру олачильской истории, когда такие деревья еще и не появились, и его оружие также может служить топором – это резко отличает его от олачильской культуры времен Зари [19]. Таким образом, мы можем быть уверены, что Манус был волшебником из тех времен, когда четыре Повелителя еще были союзниками – могила древнего человека даже напоминает конструкции каменного века. В совокупности это делает Мануса одним из самых древних пользователей магии в истории Олачиля и выходцем одного из самых ранних периодов истории. Почему это так примечательно? Потому что он послужил Каасу убедительным доказательством исторической связи человечества с Тьмой.

Манус мастерски владеет темными заклинаниями, которые использует во время битвы с ним как с боссом, и, действительно, «Преследователи» – самое сложное темное заклинание в игре – явно его творение. Мы получаем его, обменяв душу Мануса у Снаггли, а значит, сам Манус написал те самые страницы, которые оказались у Снаггли. Аналогично, японское описание его посоха подтверждает, что он вдвое сокращает доступные нам заряды заклинаний, поскольку наши тела принадлежат современной эпохе – значит, только Манус и подобные ему волшебники обладают достаточными способностями и знаниями в области высших магических искусств, чтобы пользоваться таким посохом без ограничений.

Итак, Манус, скорее всего, при жизни был темным волшебником, возможно первым в истории человечества. (Позднее это будет подтверждено в DS2: обретшие собственные личности фрагменты его темной души упоминают «создателя» этих темных искусств.) Среди поклонников игры распространено мнение, что Манус и есть Повелитель-пигмей, но то, что о нем известно как о темном волшебнике, не требует, чтобы именно он и был тем, кто обнаружил Темную Душу. Он был особенно одаренным олачильцем, похороненным на олачильской земле, и не более того. Тем не менее Каас и Гох знали о Манусе, последний даже знает его имя[56], а внушительный размах его могилы и церемонии, с которым его предали земле, подразумевают, что он был выдающейся фигурой. Учитывая возраст и расположение захоронения, можно даже допустить, что Манус был королем-основателем Олачиля. Поскольку Элизабет – хранительница мавзолея и хорошо осведомлена о личности Мануса[57], возможно, она тоже знала древнего человека – это уже зависит от того, когда гриболюди переселились на земли Олачиля.

Благодаря Манусу мы узнаем, что культура Олачиля изначально была основана на Тьме. Это объясняет, почему их магия света относится именно к школе волшебства: это наследие тех времен, когда олачильцы занимались рациональным изучением Тьмы, как Манус, возможный основатель страны. Боги незаметно подтолкнули их к изучению только света, а затем приставили святых зверей охранять от посторонних то, что могло подтолкнуть людей в ином направлении, когда остро встала проблема темной ереси. Вероятно, из-за этой двойственности света и тьмы принцесса и носит имя «Заря» (宵闇) – время между днем и ночью, ближе ко тьме после заката. Манус был очарован Тьмой, изучал ее, наделил ее собственной волей и потому вошел в историю. Ни один олачилец, взглянув на могилу древнего волшебника, не увидел бы в нем еретика или изгоя. Манус был неотъемлемой частью культуры этой древней земли, неоспоримым доказательством, что Олачиль когда-то принимал Тьму. Тот факт, что королевская семья зарылась ради доказательств так глубоко в землю, означает, что утверждения Кааса их заинтересовали, и желаемое подтверждение было получено.

Однако могилу Мануса не просто раскопали. Его труп «осквернили», и он пробудился от вечного покоя. Отметим, насколько удивительно это воскрешение: этот человек был мертв и покоился глубоко в земле на протяжении бесчисленных столетий, и все же Олачиль воскресил его без явных признаков некромантии. К тому же вряд ли Манус был нежитью, которую похоронили заживо, – он ведь жил задолго до того, как появилось проклятие. Либо Манус на самом деле не был мертв, либо что-то отменило его смерть. Наиболее очевидной причиной была бы его человечность, которая помогла ему стать Отцом Бездны и с которой он был связан сильнее, чем обычные люди. Но если древний волшебник умер, значит, оковы смертности уже сковывали его темную душу. Ведь даже если его жизнь относится к раннему периоду отношений между людьми и срединниками, это все равно означало, что к тому моменту человечество уже было заключено в оковы богов. Другими словами, у Мануса на момент смерти был спящий Знак Тьмы, и вполне вероятно, что после того, как тело потревожили, проклятие сработало задним числом – мертвец вернулся к жизни как нежить.

То, что навершие посоха Мануса представляет собой боевой топор, а его заклинания имеют наступательный характер, говорит о том, что Манусу доводилось участвовать в битвах. Единственный крупный конфликт той эпохи, о котором мы знаем, – охота Гвина на драконов среди тех самых архидеревьев, из которых вырезан посох Мануса, так что волшебник мог участвовать в охоте и пасть на поле боя. Затем оковы удерживали его в состоянии вечного сна, пока Первое Пламя слабело, а для человечества менялось все. Позднее осквернение могилы потревожило могущественную человечность Мануса, выведя его из смертного покоя. Его оковы окончательно разорвались, когда его человечность впала в буйство, поглотив его изначальную душу и сведя его с ума точно так же, как любого обычного Полого. (В DS2 появился Прячущийся во тьме – существо, порожденное Бездной Мануса, с огненными атаками, напоминающими Знак Тьмы.) Как и другие люди, древний волшебник стал жертвой планов Гвина.

Выкопанный и возвращенный к жизни древний человек оказался в заточении. Это подтверждается расположением костра в тюрьме – в камере с разрушенной задней стеной, за которой начинается Ущелье Бездны. С потолка свисает множество цепей: кого-то держали в условиях очень строгого режима. Из камеры через край дыры в Ущелье ведут следы, будто тащили что-то тяжелое, а дальше начинается открытая расселина в земле прямо над могилой Мануса. Таким образом, сбежавший заключенный должен быть самим Манусом. Его человечность впала в буйство, пока он был в заточении, превратив его в «хозяина» Бездны, которую породила его душа[58]. Бездна исходит от Мануса, и ее распространение прекращается после его убийства.

То, что пребывание в камере свело Мануса с ума и что его тело было «осквернено», подразумевает, что он перенес физические пытки и сильный психический стресс. Так чем же обладал Манус, чего добивался Олачиль от его разума или тела, чтобы так с ним обращаться? На данный момент мы не можем возлагать вину за судьбу Мануса исключительно на королевскую семью. Гох и Честер указывают на «Олачиль», но не на конкретных людей – тогда как, например, вину за падение Нового Лондо возложили напрямую на Четырех королей. Чтобы докопаться до могилы, разрыть ее и заключить древнего мертвеца в тюремную камеру, требовалось бы участие больше, чем нескольких избранных: аристократы и волшебники при олачильском дворе, скорее всего, разделяли интерес королевской семьи к откровениям Кааса.

Итак, что Олачиль пытался получить от Мануса? Скорее всего, его глубочайшие познания в области темного волшебства. Олачильские волшебники «открыли» свои заклинания Бездны «в разгар безумия». Это крайне своеобразная формулировка: она не утверждает, что волшебники изобрели заклинания, и не разъясняет, что собой представляет их безумие. Текст заклинания «Сфера Тьмы» мы находим в сундуке рядом с двумя другими, уже открытыми, – и в игре как раз есть еще два темных заклинания, которые мы находим на трупах в королевской резиденции и в Ущелье. У этих тел нет ужасных мутаций, как у Раздутоголовых, поэтому их «безумие» вряд ли относится к поражению Бездной[59]. Как и у Сита, оно, вероятно, было навязчивым желанием переоткрыть свое наследие, заставившим их творить свои злодеяния.

Гоха мы находим заточенным в башне над ареной – туда можно попасть только с помощью ключа, который снимает сильную магическую печать на двери. Великана в тюрьму заключил кто-то влиятельный, а не просто случайный горожанин. Этот ключ мы получаем из неприметного мимика, расположенного на верхнем этаже королевской резиденции: в помещении, которое кажется гостиной или столовой, рядом с камином. Это говорит не только о стремлении скрыть заточение Гоха, но и о том, что его прятали конкретно от обитателей поместья. Скорее всего, это королевская семья велела заключить Гоха под стражу. Когда мы встречаем великана, он уже знает, что Манус – источник Бездны, что она поглощает Олачиль и эту катастрофу спровоцировали Каас и местные власти[60]. Сам ли он вел расследование или получил информацию от кого-то из причастных, в любом случае нельзя было допустить, чтобы такие сведения дошли до Анор Лондо: теперь боги были врагами Олачиля, хотя и не знали об этом.

Тот факт, что рыцаря-великана заперли, а не убили, может свидетельствовать о некотором милосердии со стороны королевской семьи. Однако если это так, они не должны были знать о том, как плохо обращались с Гохом в заточении. Хотя у Гвина Гох пользовался почетом как рыцарь, на него смотрели сверху вниз как на «всего лишь великана» – такому расизму не было места в богобоязненном государстве. Из-за этих предрассудков тюремщики залили смолой специально сделанные прорези для глаз в шлеме[61]. Одно это уже было бы неуважением к прославленному Соколиному Глазу, но дело не свелось к одному только оскорблению: шлем при заливании смолы с Гоха не снимали, и эта пытка ослепила его – при нападении на великана окажется, что он ориентируется только по звуку.

Хотя Гох отмахивается от вопроса о его истории, в японском диалоге великан признается: ему повезло, что его не «сварили»[62]. Варка заживо – особо мучительный метод средневековой казни, поэтому то, что Гох упоминает об этом, подразумевает, что великана то ли чуть не постигла такая участь, то ли он столкнулся с другой, сравнимой жестокостью, так что он удивлен, как дело не дошло до варки заживо. Как бы то ни было, олачильцы воспользовались его уязвимым состоянием, придумывая самые жестокие пытки. Хотя в конце концов издевательства закончились, тюремщики Гоха забрали на память сувениры – вырезанные им из дерева знаки, которые хранятся в других местах в городе; знак «Прости» лежит в обычном сундуке, а «Отлично!» – в мимике: это подразумевает, что резную фигурку, с помощью которой Гох просит прощения, хранят как игрушку, которую легко достать, а та, на которой он выражает восторг, оказалась чем-то запретным и особо скрываемым.

Вероятно, такие же бессмысленные пытки породили и «закованного в цепи узника» (鎖巻き虜囚), которого мы встречаем на подходе к тюрьме. Все его тело обмотано цепями, а на концепт-арте видно, что его «горб» – тяжелые предметы, которые его заставляли носить на руках и спине. Такое обращение заходит слишком далеко по сравнению с простым удерживанием преступника от побега, а судя по зеленому мху на его ногах, он пробыл в таком состоянии очень долго. Единственное объяснение такой жестокости – в неприкрытой части его лица, на которой видны черная кожа и зловещий красный глаз – признаки того, что над ним ставили опыты с Тьмой. Пленника превратили в чудовище, а затем, пытаясь удержать, обвешали всем, что попалось под руку – впрочем, не то что бы эти тяжести как-то помогли его тюремщикам.

Видя такую вопиющую жестокость и злоупотребление магией Тьмы, можно предположить, что и Мануса пытали ради его знаний. В результате безумные волшебники Олачиля открыли древние темные заклинания, записали их и начали ставить эксперименты. Но они зашли слишком далеко, и Манус в припадке безумной ярости сбежал. Что-то должно было послужить толчком, заставившим его переступить грань, и этим чем-то, скорее всего, была его подвеска.

В описании души Мануса говорится, что он постоянно искал свою подвеску «даже после» того, как впал в безумие, – подразумевается, что он искал ее и до превращения в монстра. Заря вспоминает, как он тосковал по «счастью, которое не вернулось», о котором ему напоминала подвеска, – это заставляет девушку сомневаться в том, что Манус – чудовище[63]. Аналогичным образом описание «Преследователей» говорит о неустанной погоне за целью, даже если эта погоня заканчивается трагедией – это описание соответствует гибели Мануса от наших рук. В описании стремление заклинания к цели связывается с любовью, и можно сделать вывод, что подвеска – это память о ком-то дорогом. Подвески и кулоны обычно дарят друг другу родственники или любовники – значит, речь о любимом человеке, скорее всего жене или ребенке. Однако этот человек давно умер или находится вне досягаемости, поэтому древний волшебник испытывает безответную тоску и страстное желание вернуть себе ценный предмет. И все же мы получаем эту заветную вещь уже сломанной.

Подвеска – символ того, чем Манус дорожил больше всего, ностальгическое воспоминание, которое облегчало его страдания и, возможно, давало надежду. Если после всех пыток, которые Манус вытерпел, у него отняли этот предмет и разбили у него на глазах, то это все равно что уничтожить воспоминание. Разъяренный волшебник благодаря своей более глубокой связи с Тьмой даже мог намеренно высвободить свою силу, чтобы освободиться от оков. Но человечность поглотила его душу, а вместе с ней и разум, превратив в неистового дикого зверя. Чудовище проломило стену своей камеры, спустилось в ущелье и вернулось в могилу, возможно в поисках безопасного места или избавления от мук. В разгромленной камере нет тел, а тот, у кого была сломанная подвеска, скорее всего, под шумок сбежал, так что безумный волшебник в конце концов успокоился и начал искать потерянный предмет. Олачильцы добились того, к чему стремились. Они сломили Мануса и тем самым навлекли на себя погибель.

Сад и Озеро Темных Корней

Разбушевавшаяся человечность Мануса превратила его в настоящее чудовище. Его череп распался на рога, похожие на древесные ветви, по ним рассыпались красные шарики глаз. Такие наросты идут вдоль всего позвоночника волшебника вплоть до выросшего драконьего хвоста, а также покрывают плечи и грудь. Ноги превратились в лапы с опорой на четыре пальца, как у Каламита и других драконов. К этому добавляется гигантский рост, густая шерсть и сильно деформированная рука с собственным ртом и торчащими зубами – древний человек больше не похож на человека. Поскольку его страстное желание – найти подвеску, неудивительно, что его деформированная левая рука, тянущаяся за ней, – единственная часть тела, которая постоянно излучает ауру Тьмы. Уместно для человека, чье имя в переводе с латыни означает «рука».

Но исходящая от Мануса дикая Тьма превратила его в око бури: от него во все стороны расползается Бездна, а вместе с ней и частички его души. На концепт-арте вокруг босса, как ураган, разлетаются бесчисленные человечности, и мы находим эти «извергнутые бездной» (深淵湧き) человечности по всему Ущелью. Духи как будто действуют независимо от Мануса, но тем не менее остаются фрагментами души безумного чудовища.

Бездна медленно распространилась из его логова и камеры в город, образовав своеобразное болото. Потеряв опору, здания начали погружаться в эту бездонную жижу; как считают Заря и другие персонажи, Олачиль обречен и вскоре Бездна поглотит его окончательно[64]. Эта катастрофа также превратила тюрьму в особо опасное место, кишащее Полыми, пораженными Бездной чудовищами и вырвавшимися на свободу заключенными. Порча превращает людей в существ, похожих на Мануса: непропорционально увеличенные руки, множество красных глаз-бусинок, мутации головы, позвоночника и груди. Если наблюдать за ними издалека, не привлекая внимания, видно, что многие «раздутоголовые» горожане проявляют признаки безумия, хотя волшебники, похоже, держатся лучше других – возможно, благодаря более развитому интеллекту[65]. Даже насыщенный магией олачильский воздух в поселке почернел. Хотя ситуация, безусловно, находилась на грани полного хаоса, крах Олачиля наступил не сразу. Исследуя город, мы натыкаемся на кое-как сколоченные деревянные помосты, которые соединяют тонущие здания, – видимо, горожане продержались, не поддаваясь порче, достаточно долго, чтобы как-то обустроить место своего обитания.

Тем не менее для олачильских властей начался кризис, и ситуация становилась все хуже, пока Манус жил в своей темной и опасной пропасти. Были, видимо, попытки его остановить – на трупе недалеко от входа на арену босса лежит Кусок белого титанита, видимо это был набожный местный священник, – но, по всей видимости, местные правители кончили плохо. Заря упоминает, что она единственная из королевской семьи спаслась от разрушения, и не задается вопросом или не выражает беспокойства, где ее близкие и что с ними[66]. Похоже, принцесса знает, что ее родственники мертвы или заражены Бездной – дополнительный довод в пользу того, что она сбежала, когда им угрожала какая-то внезапная, неотвратимая опасность. Хуже того, она продает свои заклинания и посохи за души, хотя на словах предлагает их своему спасителю в знак благодарности. Такая потребность в душах, когда в Олачиле, очевидно, были в ходу монеты, наводит на мысль, что Заря – нежить. Другими словами, она, возможно, не избежала гибели вместе со всей семьей – ей просто «посчастливилось» воскреснуть и сбежать уже после случившегося.

Такой сценарий означал бы полное разрушение системы власти, которая сохранялась в течение некоторого времени после возникновения бездонной пучины. Даже в нынешнюю эпоху каменные рыцари, когда-то служившие погибшей стране, остаются вполне работоспособными. Настоящая угроза возникла позже, возможно в результате государственного переворота. Королевская резиденция заполнена раздутоголовыми, которыми руководят две колдуньи. От обнаружения Мануса наибольшую выгоду получили именно волшебники, и короли им стали не нужны. Они узнали от древнего человека достаточно, чтобы использовать темные заклинания – для этого требовалась лишь Тьма, которая уже была в самих волшебниках. Вековая монополия монархов на уникальный для Олачиля ресурс – гриболюдей – теперь не имела значения: королевская семья больше не имела ни политической власти, ни защиты от своих подданных. А маниакальное поведение волшебников показывает, что они вполне довольны распространением Тьмы, несмотря на все разрушения.

На трупе, свисающем с веревки в королевской резиденции, мы находим заклинание «Туман Тьмы», в описании которого говорится, что люди «снедают» друг друга – это выражение можно понимать и как предательство. Подразумевается, что волшебники были такими же самовлюбленными и так же жаждали власти, как и Четыре короля в Новом Лондо. Каас, играя на гипотетической нравственности королевской семьи, убедил их, что нужно исправить несправедливость, которую по отношению к человечеству допустили боги. Когда ситуация вышла из-под контроля, королевская семья, несомненно, пожалела о своих играх с Тьмой и, возможно, даже обратилась за помощью к Анор Лондо. Такой альтруизм был бы противопоказан эгоистичному стремлению волшебников к власти, и они предали и убили своих правителей, причем Заря «выжила» лишь по трагической случайности. Безумцы ввергли всю страну в хаос.

Когда в Олачиле не осталось единой власти, которая могла бы поддерживать порядок, волшебники, похоже, разбились на мелкие группы. Многие обычные раздутоголовые собираются вокруг одного или двух волшебников, так что это либо слуги, либо простые граждане, которым после заражения не хватает ума, чтобы не повиноваться приказам. Эти разрозненные банды в лучшем случае выступают на одной стороне, а в худшем – грызутся друг с другом. Одна колдунья стоит на мостках в королевской резиденции за подвешенным на веревке трупом, еще одна вместе со свитой – у трупа в Ущелье Бездны, на котором мы находим заклинание «Шар Тьмы». Каменных рыцарей в городе не видно, так что эти банды, скорее всего, уничтожили большую часть големов, которые должны были надзирать за порядком; уцелело только несколько рыцарей в крепости, которая, очевидно, находится слишком далеко от Бездны и возникшего хаоса, чтобы ее гарнизон мог вмешаться в происходящее.

Именно в этот период анархии в городе появились слуги Сита, начавшие захватывать пленных для исследований своего хозяина. Заря предполагает, что они прибыли из будущего через искажения пространства-времени. Они побывали и в Королевском лесу – об их присутствии там говорит мерцающий титанит, который носят лесные стражи: знак того, что к моменту нашего появления олачильские големы успешно расправились со слугами белого дракона. Тем не менее, по крайней мере два Кристальных голема успели захватить Зарю и расколотую подвеску Мануса, прежде чем вернуться в нынешнюю эпоху. Голем с подвеской добрался до архивов Сита, а голем с Зарей задержался на Озере Темных Корней, так что мы смогли его убить. Хотя Заря утверждает, что она была заперта в големе «долго», мы можем уверенно утверждать лишь то, что это было достаточно долго, чтобы принцесса «потеряла надежду» на спасение – речь может идти всего о нескольких часах или днях. Как бы то ни было, мы ее спасаем. И поскольку благодарная принцесса была искусственно выдернута из своего мира, она быстро пропадает, возвращаясь в свою эпоху – чтобы она вернулась в наш мир, нужен полноценный вызов.

Таким образом Заря вернулась к Элизабет и подробно описала кормилице внешность ее спасителя, благодаря чему гриб узнает нас[67]. Но это не последнее ее похищение. Манус, по-прежнему оставаясь в могиле, начинает проникать сквозь время и пространство – предположительно в поисках своей бесценной подвески – и непредумышленно похищает Зарю[68], Честера[69] и в конце концов нас самих, когда мы уже с подвеской приближаемся к черному разлому в Саду Темных Корней. Поскольку Манусу не удается утащить в свое логово никого, кроме Зари, он, скорее всего, не пытается целенаправленно переместить нас сквозь пространство-время, особенно учитывая дикие взмахи его руки. Однако принцесса попадает в его логово и на время пленения оказывается без сознания. Любопытно, что тело Зари в обморочном состоянии появляется на том самом месте, где мы убиваем Мануса, и она утверждает, что в процессе обрела с ним ментальную связь. В таком случае, возможно, Манус поглотил Зарю физически, чтобы создать эту связь, и поэтому мы и не видим ее на арене во время битвы с боссом.

Зачем похищать Зарю? Возможно, она похожа на кого-то, кого Манус знал – может быть, на другую олачильскую принцессу из прошлого, ту самую, которой принадлежала подвеска. Эта мысль кажется тем более правдоподобной, если он – король-основатель Олачиля и, следовательно, родоначальник всей королевской династии. Однако Манус продолжает поиски. Зачем искать память о своем счастье, если уверен, что воссоединился с той самой женщиной? По словам Зари, Манус тосковал именно по подвеске – это уменьшает вероятность того, что древний волшебник принял девушку за возлюбленную или дочь. Более того, Манус затягивает в прошлое и Честера, хотя у того нет никаких предметов, которые могли бы привлечь внимание Мануса. Возможно, монстр инстинктивно хватает людей и предметы в разных эпохах в надежде таким образом получить желаемое – он все-таки безумец. Заря какое-то время пребывает в плену у Мануса, и Бездна не причиняет ей никакого вреда, но это можно объяснить скорее тем, что Манус чувствует в ней общую королевскую кровь, чем тем, что он привязан к какой-то конкретной личности.

Как бы то ни было, именно в этот момент в Олачиль прибыли Арториас и Сиф – они встретились с Элизабет. Заря не знакома с Арториасом и в своем состоянии беспамятства принимает нашу «ауру» за его[70] – это означает, что при его появлении принцесса, скорее всего, не присутствовала. Кроме того, она убеждена, что Арториас пришел спасти ее, во что трудно поверить, если ее похищение произошло после того, как рыцарь и его волк пришли остановить Бездну. Учитывая удаленность мавзолея от городской церкви с проходом к Крепости Сена, Элизабет, скорее всего, каким-то образом уведомила Анор Лондо о происходящем – ожидалось, что она введет и Арториаса в курс дела, иначе рыцарю было бы разумнее сразу отправиться в пораженный порчей город [20].

После того как мы спасаем Зарю и останавливаем Бездну, Элизабет сообщает принцессе, что ее спас Арториас, и рыцаря провозглашают героем. Судя по архитектуре и использованию старой магии, выжившие жители Олачиля собрались и выстроили могилу в честь Арториаса на том же месте, где находился первоначальный мавзолей. Андрэ продает ключ от него – символ Арториаса – в церкви[71] и говорит, что он не связан с лесными охотниками, которые сейчас охраняют могилу. Скорее всего, Андрэ нашел ключ уже после того, как поселился в здании, которое, очевидно, ранее занимали выжившие олачильцы – отсюда и утверждение кузнеца о том, что церковью пользовались до строительства Уезда Нежити. Мы знаем, что были и другие выжившие: в нашем путешествии через Олачиль слышатся далекие крики. Видимо, в городе остались не пораженные порчей жители – пусть мы их и не видим, их мучают и убивают, пока мы спускаемся в самое сердце Бездны. Эти благодарные выжившие похоронили Арториаса в благодарность за «его» помощь в спасении от хаоса и разрушений.

Остальной Олачиль, кроме церкви, окончательно обезлюдел и обратился в руины. Как представляется, к настоящему времени и порча, и расселина, ведущая к могиле Мануса, давно исчезли. Почти все здания и големы превратились в заросшие руины[72]. Вместо волшебных лифтов Королевского леса были выстроены мосты, а плотину, которая должна была перегораживать реку, сбегающую водопадом в Озеро Темных Корней, так и не достроили – собственно, именно так в котловине появилось озеро. Древолюди деградировали, превратившись в часть местной не то флоры, не то фауны. От Олачиля мало что осталось, исследовать мы можем в основном старую крепость, где недавно попытался осесть один из кузнецов Белого Пути. Даже мемориальный комплекс вокруг могилы Арториаса за долгие годы обветшал. Как и в Новом Лондо, у людей нет причин посещать эти места и, возможно, узнать, что же произошло на самом деле, – те, кто сюда доберется, увидят лишь разрозненные руины некогда великой культуры.

Однако это вовсе не означает, что олачильцы вымерли. В сундуке на заднем дворе дома в Городе Нежити хранится примечательно большое количество золотой сосновой смолы. Кроме гриболюдей, мы можем приобрести эту смолу только у Домналла, коллекционера диковинок и странных предметов. Это намекает, что некоторые выжившие в конце концов превратились в нежить – или даже были таковыми еще в Олачиле – и поселились в Городе Нежити после его основания. По крайней мере, кто-то должен был дожить до тех времен, когда использовалась старая церковь, а настоящий город всяко лучше для жизни, чем заросшие руины.

Впрочем, едва ли Заря присоединилась к этим выжившим. Хотя самое позднее, когда мы можем ее призвать, – вскоре после ее спасения, кольцо Зари выпадает из гидры в Озере Темных Корней. Водоем, в котором сидит гидра, соединяется с большой пещерой, где мы находим Кристального голема с принцессой внутри и где позже можем ограбить труп с ее снаряжением. Во времена Зари этой пещеры не существовало, но вполне возможно, что принцесса жила там, прямо под олачильским мавзолеем. Но раз мы можем убить Зарю, кольцо должно было остаться в этом месте еще до того, как она попала в плен к Кристальному голему. Заря получила кольцо при рождении, и оно, скорее всего, символизирует ее королевский статус – отсюда и название «коронное кольцо Зари». Оставив его в родной стране, принцесса-изгнанница предполагала, что о ее титуле забудут, как и о пришедшем в упадок королевстве. Если Зарю не убили, она вряд ли вернулась к своему народу и, скорее всего, вела тихую жизнь вдали от людей.

Боги были правы, похоронив Олачиль вместе с Арториасом. Сокрытые в этой стране тайны дают достаточно зацепок, чтобы разоблачить обман, который поддерживали боги на всем протяжении истории человечества. Здорово, что у Миядзаки была возможность рассказать эту историю хотя бы в DLC. Может быть, ее не назовешь критически важной, но это ценное дополнение к общему сюжету. А благодаря введению в игру персонажа Мануса мы видим, как боги с легкостью использовали и отбрасывали древних людей – предков нынешнего человечества, – скрывая их достижения и борьбу вместе с телами. Манус, быть может, – не тот самый скрытный пигмей, но все-таки выступает ему прекрасной заменой. Как видно на примере Гвина, для срединников нет участи хуже, чем забвение.

Существовал ли Торолунд как государство до появления Белого Пути, нам неизвестно. Японское название Торолунда (Сорурондо) можно прочитать как Сол-лондо – «приют Сола», или солнца, как и Анор Лондо [21]. Это вполне уместно для страны, в которой господствует церковь, поклоняющаяся солнцу; это может даже означать, что Ллойд сам основал это государство, чтобы закрепиться в мире людей, избежав существующих человеческих стран, потенциально испорченных Тьмой. Как бы то ни было, общество Торолунда веками зависело от Белого Пути. Как следует из описания «лика святого человека Торолунда» (ソルロンドの 聖者顔), который можно выбрать при создании персонажа, эта земля – страна священнослужителей, известных своим упрямством[73], что подразумевает жесткую культуру, в которой доминирует догматическая церковь. И хотя она распространилась во многих человеческих государствах за пределами Торолунда, больше всего влияния у нее именно там. «Отличительный» головной убор священника носят только в Торолунде с единственной целью – обозначить статус человека в церкви[74], в других местах эта шапочка значения не имеет.

Проще говоря, в культуре Торолунда особое внимание уделяется рангу, что означает тесные связи между церковью и государством. Белое кольцо духов, как и его эквивалент – Кольцо Темной Луны, на самом деле является «кольцом священника Белой Веры» (白教の司祭の指輪), которое выдается «высокопоставленным священникам» Белого Пути (高司祭), не только одному старшему служителю [22]. Эти высокопоставленные священники выполняют роль апостолов Ллойда, то есть являются его самыми преданными последователями и претворяют в жизнь религиозную политику церкви от имени бога. В рамках своих обязанностей они стоят на страже закона, поддерживая церковную доктрину и тем самым обеспечивая соблюдение жестких норм внутри страны. Но они также защищают классовую структуру и сами являются в Торолунде высшей знатью – а не членами «королевской фамилии», как утверждается в английском описании кольца. Другими словами, самые влиятельные аристократы занимают и высшие посты в церкви и в этом качестве сохраняют социальную иерархию, благодаря которой власть остается в руках знати.

Эта система откровенно порочна, но она больше говорит о Ллойде[75], чем о ком-либо еще. Во-первых, это его личные священники, которых выбрал он сам. Кроме того, такая культура, похоже, существует только в Торолунде и нигде больше – видимо, это не системный порок церкви в целом. И наконец, если талисманы для простых верующих и священнослужителей низкого ранга требуют веры для совершения чудес, то высокопоставленные священнослужители Торолунда получают особые талисманы, которые даруют божественную защиту[76] – их изготовление требует участия Ллойда. Эта божественная защита заменяет собой требование веры – иными словами, от высокопоставленных священнослужителей не требуется на самом деле практиковать то, что они проповедуют. Это лицемерие видно на примере Петруса[77]: он обучает нас мощным чудесам, в то время как сам может творить лишь слабые заклинания с более низкими требованиями к вере [23]. Проще говоря, Ллойд должен знать, что его церковью управляют пекущиеся только о собственных интересах аристократы.

Однако Белый Путь был создан специально для того, чтобы пропагандой и силой бороться с угрозой Тьмы. Это не гуманитарная организация, хотя она порой и занимается благотворительностью. Хотя в локализации эта деталь была потеряна, «Мощное лечение» – это не само великое чудо, а его версия «для широких народных масс». Оригинальной версией «Мощного лечения» пользуются высокопоставленные священнослужители – предположительно, не из Торолунда, – которые потрудились выучить его чрезвычайно длинный текст и обладают достаточно крепкой верой, чтобы его сотворить[78]. Церковь упростила текст, чтобы «простой народ» мог получить доступ к его целительной силе. Это показывает, что руководящие круги церкви не так уж единодушны, как хотели бы внушить торолундские клирики.

Тем не менее демонстративные доброжелательность и милосердие церкви кажутся корыстными: они работают на Ллойда, богов и торолундских клириков. Боги ничего не теряют, утешая людей, в перспективе взращивая в них верность и одновременно подавляя мятежные настроения. В борьбе с инакомыслием особенно заинтересована торолундская знать – она больше всех потеряет, если народные массы восстанут и низвергнут существующий строй. Аристократы снимают с нынешнего порядка сливки и не желают, чтобы в их внутреннюю борьбу за место под солнцем вмешивались посторонние [24].

Конечно, главный выгодоприобретатель здесь Ллойд. Как и в Новом Лондо, междоусобные конфликты разделяют людей и облегчают контроль над ними. Аристократы в этой системе действуют в его интересах, позволяя Всеотцу сохранять контроль как над ними, так и над миром людей в целом. Эта ирония – боги поддерживают слепую веру человечества с помощью неверующих посредников – сама по себе может вызвать улыбку, но она делается еще забавнее, если рассматривать ее относительно Ллойда. Похоже, Всеотец действует в собственных интересах, а не ради общего блага богов. Ллойд использует свою родственную связь с Гвином, пусть и не самую прямую, чтобы оправдать свое нынешнее положение Всеотца – в этом столько же лицемерия, как и в том, что торолундская церковь ожидает от мирян веры, которую сама не особенно испытывает. Тот факт, что догмы, которые Ллойд навязал Торолунду, привели к столь строгой иерархии общественных, политических и религиозных элементов, только подчеркивает эти двойные стандарты.

Прогнившее классовое общество Торолунда объясняет, почему некоторые считают священнослужителей самовлюбленными спесивыми ханжами[79], несмотря на все добро, которое, несомненно, приносят искренние последователи церкви. Это настоящая религия, а не простое мошенничество. Холщовый талисман и священный комплект – стартовое снаряжение класса клирика – показывают, что священнослужители, недовольные учением церкви, отправляются в путешествия, чтобы утвердить свою веру, – совершают акты «самоочищения»[80], что-то вроде ухода в отшельники. Эти тяжелые путешествия под открытым небом, требующие простой и грубой одежды, не являются принудительными, как предполагает локализация. Скорее, это личные паломничества в поисках высшей истины, которую верующий ищет в мире, а не в доме Божьем.

Мы можем выбрать в качестве игрового персонажа приверженца этой традиции. Мы начинаем игру как раз в таком походном одеянии, даже если играем за клирика-женщину, тогда как у святых женщин есть иные облачения для путешествий – это можно объяснить тем, что мы отправляемся в путь ради самоочищения, вероятно, переживая кризис веры после появления проклятия [25]. Вместо того чтобы следовать указаниям церкви, наш клирик вступил в борьбу со своей грешной природой, отправившись в личное паломничество, но сам мир обернулся против него: клирика схватили и бросили в Северное прибежище нежити. В Белом Пути есть настоящая духовная составляющая, выходящая за рамки сугубо прагматического применения этого института, и эти странствующие пилигримы – прекрасное тому доказательство. С другой стороны, то, что подобные самоочистительные путешествия вошли в обиход, многое говорит о системных пороках церкви.

В то же время самые ярые критики безнравственности церкви – персонажи-отщепенцы, которые веруют в богов не больше, чем вожди Белого Пути [26]. Эти маргиналы, вероятно, не так переживали бы по поводу нравственного упадка Торолунда, если бы проповеди святых людей не метили в них: клирики на словах порицают убийства и воровство, а сами творят то же самое. Для большинства людей положительного влияния Белого Пути на их в целом нелегкую жизнь вполне достаточно, чтобы закрыть глаза на проблему. И пока церковь пользуется любовью народных масс и помогает богам держать человечество в узде, что плохого в том, что вести стадо будут какие-то паршивые овцы?

История Петруса и Реи – прекрасный пример иерархической культуры Торолунда, а также возможность понять образ мыслей Всеотца, которому служит эта держава. Как и подобает человеку, носящему имя библейского Петра, Петрус – высокопоставленный клирик, носящий талисман Торолунда и комплект элитного клирика, который полагается священнослужителям его ранга. Такие доспехи также обычно выдают высокопоставленным клирикам, которым поручают особые задания[81], что вполне подходит для нежити, посланной на поиски Обряда Возжигания. Петрус упоминает, что это именно его работа – защищать Рею и ее спутников в этой экспедиции[82], хотя в локализации он говорит «мы защищаем ее». Он – «надзиратель», нечто вроде офицера, командующего взводом, что объясняет, почему среди участников миссии только он носит комплект элитного клирика. В его снаряжении есть и личная деталь: Петрус носит рыцарский щит, что свидетельствует об аристократическом воспитании – на тоже указывают характерная прическа «под горшок» и официальная манера речи. Это выходец из старинной семьи, которая, вероятно, на протяжении многих поколений поставляла Торолунду рыцарей-клириков и пользовалась соответствующим уважением и почетом.

Однако вооружен он Моргенштерном – особенно варварским оружием даже по меркам Белого Пути[83] [27]. Судя по талисману, у Петруса очень слабая вера; об этом говорит и то, что он может сотворить лишь слабое заклинание «Лечение», хотя знает и «Мощное лечение». Но на этом разница между его словами и поступками не заканчивается. За зданием в Храме Огня, где обычно обретается Петрус, мы находим несколько сундуков, в которых хранятся Талисманы Ллойда, Косточки возвращения, еще один Моргенштерн, Талисман и несколько Треснувших красных очей. Похоже, что все это принадлежит Петрусу: логично, что ему нужны Косточки возвращения, поскольку у него недостаточно веры, чтобы использовать заклинание «Возвращение», хотя он это чудо знает и может нас научить. Кроме того, расположение этого собрания ценностей указывает, что священник намеренно держит его подальше от посторонних глаз. Он скрывает свое подозрительное поведение.

Освальд называет Петруса «грешником»[84]: может быть, священнослужитель воспользовался Красными очами, чтобы вторгаться в чужие миры, а потом обратился к служащему Велке продавцу индульгенций за отпущением грехов. Однако это не единственный порок этого человека. Когда мы впервые встречаемся с ним, он отмахивается от нас[85], а позже в качестве извинения дарит медную монету[86]. Это очень дешевый и высокомерный жест, тем более что деньги в Лордране ничего не стоят. Петрус знает об этом – позже нам придется подкупать его душами, чтобы узнать о миссии нежити[87]. Как отмечают Лотрек и Лоскутик, многие клирики ведут себя как святые, при этом будучи такими же грешниками, как и те, кого они порицают, и Петрус – яркий тому пример. Рыцарь-клирик даже сам признает свое лицемерие, когда убивает нашего персонажа – ему больше незачем притворяться. Вот уж действительно «волк в овечьей шкуре»[88].

Петрус – типичный торолундский дворянин, ставший священнослужителем, и этим он резко отличается от Реи. Она дочь прославленного дворянского рода из Торолунда[89], не «младшая дочь славного дома Торолунда», как уточняет локализация. Несмотря на свое особенно знатное происхождение, святая женщина демонстрирует искреннюю преданность учению церкви и полна решимости добиться успеха в своем задании нежити. Примечательно, что Рея носит Костяной талисман[90] и умеет пользоваться «Мощным лечением», которое требует большой веры. Даже чудеса, которым девушка может нас научить, внушительнее, чем репертуар Петруса, а значит, Рея вызубрила несколько особенно длинных и малоизвестных церковных писаний. В этом тоже есть что-то личное: умирая, Рея упоминает отца[91], что говорит об огромном уважении и чувстве долга по отношению к нему. Как в религиозной, так и в мирской жизни она показывает верность долгу, искренность и скромность как в отношении порученного задания, так и с точки зрения характера, хотя и важничает при первой встрече. Это же касается и ее непростых отношений с Винсом и Нико.

Эти двое – друзья детства Реи, с которыми она училась в школе, но Петрус относится к ним скептически[92]. Из локализации может показаться, что старший клирик просто брюзжит, но с его стороны это обоснованные сомнения по поводу подозрительной дружбы. Оба молодых человека занимают в обществе положение гораздо ниже Реи или Петруса: они носят обычные, широко распространенные щиты-кадуцеи[93]. Более того, Винс на поверку оказывается неприятным нытиком, а Нико только бурчит, когда мы пытаемся с ним поговорить. При этом Винс утверждает, что их связывают неразрывные отношения – он не может бросить своих спутников, несмотря на неприятности[94]. Он также поначалу умоляет нас не приближаться к Рее – наш персонаж, мол, «грязный», и клирик боится, что мы напугаем дворянку[95]. При этом, сколько бы они с Нико ни ныли, узы дружбы заставляют их нести бремя экспедиции вместе с Реей.

Над этой ситуацией стоит задуматься. Получается, трое друзей детства погибли и превратились в нежить примерно в одно время. Почему? По той же причине, почему у молодых клириков, как эта троица, обычно при себе много человечности[96]: именно они, рискуя жизнью, охотятся на нежить в мире людей и собирают человечность в качестве трофеев. Учитывая, насколько расслоено общество Торолунда, можно уверенно сказать, что высокопоставленные церковники занимают удобные административные должности, где им ничто не грозит. А Винс, Нико и Рея, похоже, хорошо знакомы с охотой на нежить. Хотя Рея скорее целительница, чем боец[97], она с готовностью атакует нас, если ее спровоцировать, и холодно называет нашего персонажа врагом богов[98]. Между тем Винс и Нико – рыцари на службе церкви и опытные бойцы, причем последний, в частности, использует заклинание «Восстановление» и носит полукруглый топор. По всей вероятности, они втроем и сражались с нежитью, но одна охота окончилась плачевно, и трое клириков сами оказались прокляты.

Винс и Нико заботятся о Рее, а та, в свою очередь, очень сожалеет о том, что потеряла товарищей, и винит в этом себя. Действительно, если не брать во внимание охоту на нежить, девушка кажется невинной и наивной. Двое ее друзей владеют талисманами Торолунда – значит, несмотря на юный возраст, занимают достаточно высокое место в иерархии Белого Пути, чтобы знать, насколько церковь коррумпирована. Возможно, они так оберегают Рею отчасти потому, что она не знает о темных сторонах своей церкви и страны? Она утверждает, что чувствует себя неуютно в обществе незнакомцев[99], и вряд ли у нее много друзей, особенно учитывая ее высокое положение. Петрус также замечает, что Рея без своего знатного имени ничего бы не стоила[100] – он подразумевает, что это изнеженная аристократка, которой никогда не нужно было защищать себя или играть в политику. Без высокого положения, богатства и защиты своей семьи знатная священнослужительница стала бы беспомощной и, следовательно, «ничего не стоящей» без друзей-защитников.

Переплетение политики и религии создало в Торолунде сложную паутину отношений. Петрус должен позаботиться, чтобы Рея и ее свита выжили во время миссии и вернулись домой героями, даже будучи нежитью. Люди вроде него носят бесполезные медные монеты, потому что надеются однажды вернуться в мир людей. Действительно, Рея настаивает, чтобы мы, как и она, сосредоточились каждый на своем задании, а не пытались подружиться, и намекает, что ее экспедиция по поискам Обряда Возжигания – своего рода покаяние за «грешное» состояние нежити. Для дворян-нежити, которым поручают это задание, закончившееся гибелью всех их предшественников, многое поставлено на карту: от этого зависит, примут ли их обратно в высшее общество.

Но после того как группа отправляется в Катакомбы, назад возвращается только Петрус: он бросил Рею в беде[101] и притворяется, что не знает, что с ней случилось[102]. Многие поклонники считают, что священник поступил так преднамеренно, возможно не в первый раз. Однако эта построенная на догадках теория заговора оставляет без внимания реальное преступление Петруса.

Лотрек узнал, что случилось с Реей, непосредственно от Петруса[103] и готов продать нам эту информацию. Однако если поговорить с Петрусом перед тем, как купить у рыцаря подсказку, священник ведет себя напряженно и лжет кое-как, будто придумывает историю на месте. Это не поведение человека, который регулярно оставляет подопечных умирать в Катакомбах – он выбит из колеи и не продумывает сказанное. Можно заключить, что Петрус отправился в Катакомбы, рассчитывая выполнить свой долг старшего в отряде и защитить спутников. Но трое его подопечных неожиданно упали в яму и оказались в ловушке[104]. Хотя там же можем оказаться и мы, и в этом уже точно будет виноват Лоскутик, возлагать всю вину за судьбу клириков на него не стоит. Если убить вора до того, как торолундцы отправятся в Катакомбы, ситуация развернется так же, за исключением того, что Рея не будет винить Лоскутика в том, что он столкнул их в яму. Таким образом, их участь не выглядит следствием большего заговора, в котором церковь или иные сторонние силы вступили бы в сговор с этим негодяем.

В любом случае именно посещение ямы привело экспедицию к трагедии. Хотя столкнул клириков с обрыва Лоскутик, Рея все равно винит в ужасном исходе свою «беспомощность и глупость»: из-за неспособности взглянуть на себя со стороны она «втянула» Винса и Нико «во все это» – и считает именно себя виноватой в том, что случилось с троицей. Хотя в локализации Рея утверждает, что Лоскутик «обманул» их, в оригинале она лишь признает, что их сбросили в яму. И хотя святая женщина извиняется за то, что нам пришлось убить ее обратившихся в Полых друзей из-за неразумного поведения всей троицы, позже Рея намекает, что в беде виновата ее наивность. Либо она зря доверилась Лоскутику, либо сама подошла слишком близко к яме, но результат один. Все трое оказались на дне ямы, Винс и Нико в тщетных попытках найти выход погибли и обратились в Полых, и Рея чувствует себя виноватой во всей этой катастрофе.

Петрус бросил Рею в трудную минуту. Из недостойного поведения старшего священника Рея сделала вывод: Петрус давно понял, что недостатки подопечной могут привести к гибели других, и именно поэтому оставил ее умирать. Не приходится сомневаться: Петрус явно был уверен, что не стоит рисковать жизнью ради спасения Реи. Но она как-то слишком легко оправдывает трусливого спутника – пусть он нарушил свой долг, но с этим, мол, ничего не поделаешь. Тем временем Петрус вынужден искать оправдания, как он выжил, хотя трое его подопечных погибли. Хуже того, если Рея выберется из Лордрана и откроет правду церкви и своей семье, минутная трусость Петруса окажется для него, как минимум, политическим самоубийством. Эти опасения, скорее всего, и занимают его разум[105], когда мы пытаемся завязать со священником диалог после катастрофы. Петрус пытается отмахнуться, но видно, что он напряженно думает, как поступить.

Вот тут-то в уравнении и появляется Лотрек. Исходя из различных диалогов, можно сделать вывод, что Лотрек, Лоскутик, Шива, Освальд, Солер и Петрус находятся в Городе Нежити дольше всех и по большей части знакомы друг с другом. В частности, Лоскутик знает и Петруса, и Лотрека: он сообщает, что последний – «сумасшедший» и готов ради человечности убить кого угодно. Если Петрус тоже знал, с каким головорезом имеет дело, у него могла быть только одна причина поделиться с рыцарем своими горестями: он просил Лотрека нанести удар. Старший клирик слишком боялся вернуться в Склеп Великанов и рискнуть собственной жизнью, и попытался уговорить кого-нибудь другого пойти на риск вместо него. У Реи много человечности, так что у особо отчаявшейся или беспринципной нежити вроде Лотрека есть стимул согласиться. Однако в итоге Лотрек, если мы с ним подружимся, передает эту работу нам, а после этого откровенничать начинает Петрус.

К сожалению, в локализации объяснение Петруса, где найти Рею, представлено в виде слезливого рассказа, как та поскользнулась на гробу великана и свалилась в яму [28]. Эта очевидная «ложь» коверкает мотивы Петруса, тогда как из японского сценария все ясно. Узнав, что мы товарищи Лотрека, священник поручает нам убить ее вместо рыцаря и напрямую объясняет ситуацию[106]: он уверен, что нам удастся заставить Рею замолчать навсегда. Но если мы решим спасти девушку, Петрус убьет ее сам, прежде чем она сможет вернуться домой. Об этом говорят не только мрачные слова Петруса перед смертью Реи – если убить его после того, как Рея окажется мертвой в Приходе Нежити, на его трупе окажется ее Костяной талисман, да и во время боя он прямо признается в содеянном.

И все же эта история показывает нечто большее, чем трусость продажного священнослужителя, который ради спасения собственной шкуры пренебрегает моральными принципами. Она отражает царящие в торолундском обществе напряженность и трения. Несмотря на очевидно высокое положение в церкви, Петрус по знатности заметно ниже Реи. Он должен обеспечивать ее безопасность во время экспедиции и обращается к ней с уважением и почестями, показывающими, что из них двоих более высокий статус у нее. Само то, что Рея владеет «Мощным лечением», говорит о том, что она – высокопоставленный член Белого Пути, а тот факт, что мы находим на ее трупе Белое кольцо духов, подтверждает, что вожделенного сана верховного священника Ллойда могут быть удостоены и мужчины, и женщины. По сути, знатная кровь Реи гарантирует ей высокое положение как среди дворян, так и среди духовенства – двух составляющих торолундской элиты. Петрус, кажется, возмущен этим: он неоднократно упоминает, насколько Рея зависит от своей семьи. Именно этот комплекс неполноценности заставляет завистливого клирика воспользоваться представившейся возможностью.

Последние слова Петруса показывают: клирик не считает себя неправым в убийстве Реи[107]. Действительно, все действия Петруса представляют собой паническую, отчаянную попытку после короткого проявления трусости избежать потери всего, что у него есть. С точки зрения Петруса, он – жертва жесткого общества, которое заставило его вопреки опасности вести наивную дурочку навстречу славе и роскоши просто потому, что она по рождению знатнее его. Может, священник из него так себе, но Петрус еще и рыцарь: он сражался и убивал по велению церкви. Но как бы он ни карабкался по карьерной лестнице, ему никогда не достичь тех высот, которые иным полагаются по праву рождения. Для такого человека, как Петрус, эта мысль, очевидно, была невыносима.

Петрус – воин, который лгал, обманывал и воровал, чтобы завоевать свое положение. Он не желал становиться средством для достижения цели для кого-то, кому просто посчастливилось родиться в знатной семье. Рея никогда не боролась за место под солнцем – за нее это делали так называемые друзья и другие бесчисленные союзники. И они погибли из-за ее глупости. Нет, Петрус не присоединится к ним. Он оставит ее умирать. Он пошлет других, чтобы она умерла. Он сам убьет Рею, если она выберется из Склепа. Он не сделал ничего плохого! На самом деле то, что говорит Петрус, свидетельствует о его неуверенности. Им владеет ощущение: вроде ты и знатен, и в то же время ниже того, кого считаешь ниже себя. Петрус – такой человек, которому нравится носить одежды святого, но он с легкостью их скидывает, когда в них становится неудобно. Ирония в том, что Рея искренне верит в Петруса, в то время как Петрус в Рею не верит совсем.

На трупе Реи мы находим подвеску – приятное напоминание о доме во время путешествия[108]. Если обменять ее у Снаггли, мы получаем Знак Возмездия – доказательство мести грешнику. Рея очень обеспокоена нечестивостью нежити: она считает нас безумным Полым, если мы нападем на нее, и задумывается, не окажется ли она со временем в таком же плачевном состоянии. Но Рея позже осознает, что ее величайший грех – это ее слабость. В отличие от нее, Петрус чувствует себя правым, когда убивает вроде бы начальницу экспедиции, получившую незаслуженное место лишь по праву рождения. Однако на деле он не более чем фарисействующий убийца. Эта трагедия иллюстрирует огромный гнет, создаваемый негибкой иерархией Торолунда, и стремление к успеху в жесткой кастовой системе, где все решает социальный и политический статус. Это страна эгоистичных лицемеров, верных служак, пытающихся пробиться наверх в заведомо нечестной игре, и наивных господ, представления не имеющих о пороках, с которых они снимают сливки.

В истории Петруса есть параллели с Ллойдом, и они, вполне возможно, намеренные. Это Ллойд навязал Торолунду глубоко порочную систему, и она отражение его самого. Мы видим стремление Ллойда к тотальному контролю, его готовность использовать и распространять порочные модели поведения ради выгоды, его одержимость многоуровневой иерархией. В Петрусе мы видим то же недовольство своей очевидной неполноценностью по сравнению с теми, кто получил высокий статус по воле случая. Как бы все изменилось, если бы Петрус родился в знатной семье Реи? Что, если бы Ллойд был отцом Гвина, а не всего лишь дядей? Увы, актуальным остается другой вопрос: разделит ли Ллойд судьбу Петруса или нет.

Астора, или Астра (アストラ), – комбинация из двух знакомых нам по Demon’s Souls имен Астрея (アストラエア) и Острава (オストラヴァ), и в культуре этой страны встречаются отсылки к обоим персонажам. Как видно по Благородному лицу Асторы (アストラの貴族顔), в стране достаточно аристократов, чтобы ее определяющими этническими признаками стали благородные дворянские черты[109]. Эти «благородные черты», похоже, означают светлые волосы и голубые глаза: трое из четырех известных нам асторцев как раз голубоглазые блондины – двое из них, правда, прячут лица за шлемами. Как сообщает описание одной из причесок, некоторые дворяне стремятся сохранить золотые локоны. Такую же внешность в Demon’s Souls имела дева Астрея, голубокровная святая преобладающей во вселенной Demon’s Souls религии – отсюда и большое влияние Белого Пути на Астору [29].

Андрэ – типичный кузнец и житель Асторы, которому довелось повидать церковный уголь. Хотя согласно его японскому диалогу такое случилось «лишь однажды», это подразумевает присутствие церкви в стране. То же верно и для рыцарей Асторы. В истории Европы рыцарский кодекс чести требовал верного служения Богу, поэтому класс рыцаря дает более высокий уровень веры, чем у остальных стартовых классов, за исключением нищего и вора – у последнего повышенный показатель веры связан с «нечистой совестью»[110] из-за прошлых преступлений и, следовательно, страхом перед божественным воздаянием [30]. Рыцарь и клирик также являются единственными классами, у которых жест «Радость» заменен на «Молитву», и оба изначально состоят в ковенанте Белого Пути. Другими словами, рыцари, как правило, люди верующие, и это особенно верно для рыцарей Асторы. Их Прямые мечи благословлены божественной силой, для которой требуется вера[111] – благословление таких клинков не обходится без участия богов, что означает тесную связь между церковью и государством.

Описание класса рыцаря указывает, что наш герой – «рыцарь низкого ранга»[112], а есть еще и элитные «высокоранговые» рыцари, о которых говорят связанные с Асторой предметы экипировки, такие как Щит с эмблемой дракона. На нем изображен огнедышащий дракон, и он заряжен «магической силой» для защиты от огня – эта магическая сила уже не описывается как благословение, как магия Прямого меча. Это означает, что Астора связана еще и с чародеями, что может объяснить голубой оттенок щита и сюрко элитных рыцарей[113]. Учитывая, что в их культуре огонь священен, у этих рыцарей может быть только одна причина для такой защиты от огня: они часто сталкиваются с угрозами, связанными с этой стихией, а именно с драконами.

Поскольку на гербе, украшающем Щит с эмблемой дракона, изображен именно он, асторская культура явно хорошо знакома с драконами – или, по крайней мере, с их потомками. Судя по истории Рендала, виверны представляют угрозу в мире людей, а кого еще посылать на встречу с такой опасностью, как не лучших воинов, специально экипированных для этой задачи? Это также говорит о том, что в мире живет немало чудовищ, от которых требуется постоянно защищать короля и страну. Возможно, именно эта угроза со стороны крупных, страшных зверей позволила Асторе пережить угрозу Злого Глаза.

Кольцо Злого Глаза заключает в себе одноименного «злого» духа – чудища, которое, как сообщает описание, однажды напало на Астору[114]. В японской версии используется термин «мамоно» (魔物), которым описывают демонов или любых чудовищ в целом. Поскольку именно это слово применяют в игре для описания Титанитовых Демонов, можно заключить, что в данном контексте оно синонимично английскому слову demon (デーモン) [31]. (Слово «мамоно» позже используется в DS2, где также описывает различных демонов.) Поэтому, чтобы провести различие между двумя терминами и сохранить ясность формулировок, я буду в дальнейшем использовать слово «чудище». Каким бы термином мы ни называли это существо, оно было достаточно большим, могущественным и злым, чтобы угрожать своим появлением целой стране.

Вставленный в это кольцо драгоценный камень выглядит как черный глаз с пугающим щелевидным зрачком – значит, это и есть настоящий глаз существа или, по крайней мере, его проявление. (В DS2 даже утверждается, что оно иногда подергивается [32].) Более того, его зловещая аура и черная цветовая гамма навевают мысли о Тьме. Хотя в японском описании нет упоминания, что Злой Глаз – именно «темное» чудище, как предполагает локализация, тот факт, что кольцо поглощает HP у павших врагов – высасывает жизненную энергию, не связанную с телом, – делает эту связь вероятной. Можно предположить, что чудище – порождение Бездны, возможно, созданное руками древнего человека в те времена, когда у людей возникли трения с богами, или даже раньше. Но независимо от того, было ли появление Злого Глаза преднамеренным или случайным, чудовище в конечном счете было побеждено, а его душа – запечатана в кольце (в нескольких кольцах, как это позже подтвердит DS2). Возможно, именно это нападение подтолкнуло народ Асторы к истовой вере в богов: они приняли случай за провидение, подобно тому как в Demon’s Souls ошибочно толковали чистое везение Астреи. Несмотря на это, Астора, несомненно, может за себя постоять и развила культуру героизма.

Один из таких героев – принц-нежить Рикард. Мы встречаем «знаменитого»[115] (а не «бесславного») принца в Крепости Сена, и он носит комплект элитного рыцаря Асторы – очевидная отсылка к Остраве из Demon’s Souls. Оба персонажа – странствующие принцы, облачившиеся в рыцарские доспехи, и оба комплекта доспехов занимали центральное место на обложках и в рекламе соответствующих игр. Однако Рикард, в отличие от Остравы, пустился в странствия из необходимости, а не из любопытства. В английском описании его история названа «мономифом», но это сильно упрощает предание о Рикарде, сводя его к архетипичному путешествию героя, как его описывал Джозеф Кэмпбелл [33]. В японском тексте на самом деле указывается конкретный поджанр, придуманный японским ученым Эйдзи Оцукой: «кисю рюритан» (貴種流離譚) [34]. Этим термином описываются истории о том, как молодой знатный воин в одиночку странствует по чужим краям.

Фабула типичного повествования о странствиях благородного изгнанника такова: знатного главного героя изгоняют из родной страны из-за неблагоприятных условий, угрожающих его жизни или положению – часто зловещего пророчества или обстоятельств рождения. После изгнания героя спасает кто-то гораздо более низкого статуса, возможно, даже животное; впоследствии он, повзрослев, узнает о своем происхождении. Герой отправляется в путешествие по дальним странам и совершенствуется, проходя различные испытания и доказывая свою добродетель. В конце долгого пути герой обретает заслуженную похвалу и одобрение. Если протагонист в начале пути не обладал праведной натурой, ему часто приходится искупать свои прошлые грехи. Такой вариант мономифа можно найти в сюжетах греческой, римской и японской литературы: к нему относятся сказания об Эдипе или Гэндзи, мифы о Реме и Ромуле или Сусаноо.

Посмотрим внимательнее на нашего принца-нежить. Рикард родился в королевской семье, но «по капризу судьбы скитался по разным землям». Принадлежащая принцу рапира украшена изысканными узорами, но носит он стандартные доспехи высокопоставленного рыцаря. Возможно, он был изгнан из королевского двора, где родился, и воспитывался как рыцарь не столь знатных кровей или даже простолюдин, и единственное, что указывало на его знатность, – это меч. Рикард стал рыцарем и продвигался по сословной иерархии благодаря личным заслугам, а в конце концов отправился в путешествие, где благодаря доблести и добродетели вернул бы себе права, принадлежащие ему по рождению. Судя по характерным чертам лица под шлемом, Рикард, скорее всего, принадлежит к королевской семье Асторы. «Капризом судьбы» могла стать борьба за власть, из-за которой его то ли изгнали, то ли спрятали от врагов. А когда выяснилось, что Рикард не только жив, но и скрывается у всех на виду как рыцарь, его изгнали, и с тех пор он бесцельно странствовал по чужим краям.

В конце концов Рикард умер во время своего изгнания и, возможно по еще одному капризу судьбы, превратился в нежить. Поскольку впоследствии принц отправился на север и вошел в Крепость Сена, он был, по крайней мере, смутно осведомлен о миссии нежити – это может означать, что принц Рикард жил около ста лет назад. В локализованном описании рапиры говорится, что принц «исчез» где-то на Севере, а в японском тексте используется столь же неопределенное «закончил свой путь» – то ли завершил путешествие, то ли погиб. В Крепости Сена он нападает на нас без видимых причин и оснований, но лицо под шлемом не носит признаков опустошения. Игра, впрочем, недвусмысленно сообщает, что воин в сторожевой башне Города Нежити – Полый, хотя лицо под шлемом у него тоже человеческое [35]. Учитывая, что ни ту ни другую голову при обычных обстоятельствах не видно, если только они не выглянут в результате ошибки за пределы шлемов, у FromSoftware не было причин подстраивать внешность персонажей под поведение, свойственное Полым. У легенды о Рикарде печальный конец.

Помимо этого аристократического героя, у нас есть и другие намеки о культуре Асторы. Бинокль на самом деле называется «телескопом» для обоих глаз, как объясняет его японское описание[116]. Видимо, сама идея бинокля настолько нова, что название ему еще не придумали, а то, что он описан как «необычайно» совершенный и сделан известным мастером из Асторы, усиливает это впечатление. Острава в Demon’s Souls тоже разжился телескопом, исследуя необычайно развитые регионы к югу от своей родины [36], но это упоминание также свидетельствует о впечатляющих достижениях Асторы в области технологий. Свойственная асторцам изобретательность проявляется в готовности Андрэ экспериментировать с любым углем, который мы ему принесем, пока это не требует специальных познаний. Одним словом, асторцы – народ не только набожный, но и склонный к новаторству.

Как зовут Оскара, рыцаря из Асторы, мы знаем только благодаря вырезанному диалогу. Возможно, это имя было еще одной отсылкой к Остраве, но на этом сходство между персонажами заканчивается. Судя по чертам лица, профессии и упомянутой вскользь семье, Оскар – асторский дворянин, ставший высокопоставленным рыцарем. После смерти, предположительно при исполнении служебного долга, и превращения в нежить рыцарь услышал историю, передаваемую в его семье из поколения в поколение – именно ее он и рассказывает, когда мы собираемся покинуть Северное Прибежище Нежити. Локализация приукрашивает его речь, будто он цитирует древнее пророчество, но на самом деле Оскар просто разъясняет детали: у нежити есть «знак» миссии, и поэтому те, на ком этот знак появился, должны отправиться из тюрьмы в Лордран. Подразумевается, что страна, в которой находится дом заключения нежити, – это сама Астора или соседняя с ней держава. Тем не менее тот факт, что мы оказываемся заперты именно в этом учреждении вне зависимости от происхождения, оставляет только гадать, что же произошло на самом деле.

За последний век за выполнение миссии брались герои-нежить из самых разных стран, а порой и целые армии. Легенда, которую передавали из поколения в поколение в семье Оскара, скорее всего, лишь один из вариантов этой истории. Как бы то ни было, чтобы воплотить в жизнь эту легенду, рыцаря отправили в дом заключения нежити, где он устроил своеобразный побег для тех узников, кто еще не поддался опустошению. Через дыру в потолке нашей камеры он сбрасывает тело Полого с ключом. Видимо, ни одного другого сохранившего рассудок заключенного-нежити, кроме нас, Оскар не нашел, так что он скидывает ключ – вместе с бывшим владельцем – в нашу камеру, вместо того чтобы оставить ценный предмет себе. Освобождая нас, Оскар проявляет крайнюю скромность. Он понимает, что условия легенды может выполнить любая нежить, и благородно решает помочь как можно большему числу узников Северного Прибежища – тем вероятнее, что миссия вообще будет выполнена, но тем меньше его собственные шансы заполучить славу. Конечно, как всегда в Dark Souls, ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Вскоре после того, как Оскар отдает нам ключ, на него нападают и смертельно ранят – мы находим рыцаря среди обломков едва в сознании; сверху, через дыру в потолке, из которой он, по всей видимости, упал, льется свет. Это не просто случайность: к нам тоже, когда мы приближаемся к выходу, спрыгивает с крыши Демон Прибежища. Начальник тюрьмы оказался наверху совсем не случайно, учитывая, что буквально несколько минут назад по крыше ходил сбежавший заключенный. Более того, у него и окажется ключ от выхода, если мы убьем демона во время первой встречи. К несчастью для Оскара, Демон Прибежища перехватил его на крыше и страшным ударом скинул внутрь тюрьмы – история рыцаря закончилась, не успев начаться. Тем не менее Оскар умирает с надеждой, доверив нам все, что знает, чтобы мы могли продолжить миссию – это показывает присущее ему асторское благородство: и добродетель верующего, и воинская честь.

Судя по вырезанным диалогам, Оскар изначально должен был выбраться из Прибежища и стать нашим постоянным соперником. После того как мы позвонили бы в Колокола Пробуждения, Оскар мог бы стать избранником Фрампта вместо нас[117]. Другой вырезанный диалог также подтверждает, что либо Каас, либо Фрампт лично открыли бы для нас Крепость Сена[118] в зависимости от того, на чью сторону мы встали, причем Оскар встал бы на сторону другого змея и в финале игры неизбежно оказался бы нашим противником[119]. Хотя для Оскара естественно выбрать Фрампта, что соответствует первоначальной цели рыцаря, Оскар мог бы поддаться искушению Кааса[120] – об этом говорит диалог, в котором асторец радуется за нас, но также сообщает, что хочет и сам иметь какую-то миссию, которую должен выполнить[121] – это намек на глубокую неуверенность в себе. Для него, выходца из страны, где выше всего ставят честь и героизм, тяжело не иметь в жизни цели – и Каас мог бы дать ее.

Болезнь Оскара в вырезанной сюжетной линии отражает общую проблему нежити. У большинства персонажей есть своя «миссия» – некий путь к метафорическому спасению. Те, у кого такой миссии нет, впадают в отчаяние и поддаются опустошению. Оскару нужна в жизни какая-то цель, даже если избрать ее значит предать все, во что он верил прежде. Если он потеряет возможность реализовать себя, забудет, что когда-то был героем, он перестанет быть человеком. Возможно, эту проблему усугубляет культура, в которой вырос Оскар, но она характерна не только для него. По крайней мере, в выпущенной версии игры Оскар умирает, веря, что его смерть что-то значит: он передал эстафету кому-то, кто сможет стать героем вместо него.

Если благодаря Оскару мы узнаем о рыцарстве и героизме асторцев, образ Анастасии многое говорит об их благочестии. Святые женщины Белого Пути отличаются друг от друга по положению в церкви, так что вполне возможно, что Анастасия из Асторы не принадлежит к знати. В то же время у нее такие же светлые волосы и голубые глаза, как у асторских дворян, так что отсутствие явных указаний на принадлежность к знати может быть просто признаком личной скромности. Независимо от того, выросла ли она среди аристократов или нет, Анастасии пришлось претерпеть немало страданий уже во взрослой жизни. Как и у других Хранительниц Огня, ее тело изуродовано – под кожей женщины копошатся бесчисленные человечности. Священное облачение Анастасии с головы до пят испачкано пеплом от костра[122] – видно, что Хранительница Огня выполняет эту обязанность очень долго. Кроме того, ей вырвали язык, чтобы, по словам Удрученного воина, она не произносила имя бога всуе. Наконец, у нее искалечены ноги, а подол запачкан кровью.

Некоторые предполагают, что такое насилие – признак религиозного фундаментализма в отдаленных, захолустных районах ее страны, но доказательств этому нет. В английской версии игры Удрученный воин утверждает, что язык Анастасии отрезали «в ее деревне», но японский оригинал лишь в общих чертах намекает, что это случилось на ее родине. У нас нет доказательств, что эта женщина родом из отдаленной деревни – опереться можно только на род занятий Анастасии, подталкивающий нас к мысли, что язык ей вырвали при содействии местной церкви. Более того, это был якобы акт благочестия. Почему? Люди обычно поминают богов, когда испытывают настолько сильный гнев или боль, что общественные и нравственные нормы их уже не сдерживают. Учитывая боль, которую Анастасии причиняет копошащаяся в ней человечность, собратья по церкви, скорее всего, вырвали женщине язык, чтобы она, страдая от боли, неосознанно не оскорбила богов.

Астора явно серьезно относится к религии, поставляя церкви Хранительниц Огня для нужд миссии нежити. Хотя эти меры могут казаться жестокими, сама Анастасия окажется встревожена, если мы воскресим ее, извинится за свой «грязный» голос[123] и будет показывать, что не хочет разговаривать[124] – это выражение ее благочестия. Как и Рея, Анастасия – святая женщина, которую учили, что состояние нежити – грех. Пытаясь примирить внутреннюю нечестивую сущность с несомненной преданностью богам, они посвящают себя выполнению поручений церкви в качестве своеобразного покаяния. Анастасия особо благодарит нас за участие в предстоящем возжигании Первого Пламени, веря, что этот акт снимет с нее проклятие и позволит умереть человеком[125]. Страх превратиться в безумного Полого, свойственный любой нежити, у Анастасии особенно силен, поскольку она считает, что само ее существо – в том числе и голос – противоречит воле богов.

Таким образом, Анастасия терпит отсечение языка и боль, вызванную двигающимися под кожей человечностями, в надежде поспособствовать снятию проклятия. Возможно, она сама потребовала лишить себя языка, боясь в муках невольно проклясть богов. (Это объясняет, почему нигде в серии мы больше не встречаем немых Хранительниц Огня.) Это деяние также могло послужить актом самобичевания. Если она – нечестивое чудовище по своей природе, то любой причиняемый ей вред наносится заслуженно. Анастасия не в последний раз доходит до такой крайности.

Ноги Анастасии искалечены, чтобы она «не могла убежать», как сообщает описание ее юбки[126]. Мы знаем, что она не была калекой, только приступив к своим обязанностям, потому что во вступительном ролике она преклоняет колени в молитве; на ней такое же пепельно-серое облачение, что и позже в игре, а по окружению видно, что сцена происходит на кладбище за Храмом Огня. Таким образом, Анастасия долго служила Хранительницей Огня, будучи вполне в состоянии ходить.

Ее увечье и заточение в разрушенной камере у Храма должны были произойти относительно недавно. Поскольку мы не видим в игре коллег Анастасии, можно предположить, что она заботится о святилище в одиночку. Кроме того, живые люди редко встречаются в Лордране, так что едва ли кто-то с ее родины посещал дальний север, чтобы навестить ее. Наконец, описание души святой женщины наводит на мысль, что в камеру она заточила себя сама[127]. Проще говоря, искалеченные ноги Анастасии – дело ее собственных рук.

Юбка Хранительницы Огня испачкана кровью, потому что она сама совершила это деяние, которое неизбежно оставило бы на ткани брызги крови. Она продолжает носить давно испачканную одежду, потому что другой одежды у нее нет. Этот причиненный себе вред гарантирует, что Анастасия не сможет выбраться из камеры, в которую себя заточила. Возможно, страдания Хранительницы Огня стали для нее непосильными, а может, она начала терять надежду, после того как неизвестно сколько времени поддерживала костер без героя, ожидая неизбежного обращения в Полого. Мысль об этом еще более страшном грехе заставила Анастасию пойти ва-банк: она сделала так, чтобы у нее больше не было даже возможности пренебречь своим долгом, что бы она ни испытывала. Она могла гарантировать, что будет служить Хранительницей Огня, пока не превратится в нечестивое чудовище, запертое в камере. Такова преданность Анастасии долгу, возложенной на нее богами миссии. Ради покаяния и спасения она готова вынести любые страдания.

Во вступительном ролике Анастасия нежно ловит в ладони летучую искорку – это красноречиво говорит о том, что для церкви значит бедственное положение мира людей. Огонь гаснет, и в наступившей «ночи» повсюду появляется нежить. В это время неопределенности Анастасия улавливает то немногое, что осталось от огня, чтобы сохранить его. Тело, перед которым она стоит на коленях, – нежить, возможно вскоре обратившаяся в Полого.

Хранительница Огня после молитвы бережно подносит искорку к телу – она выражает надежду, что эти «герои-нежить» не дадут огню погаснуть, сохранят собственный рассудок, одолеют испытания и спасут человечество. Для этого им нужна Хранительница Огня, и она служит им. Такова сила веры.

Великая Топь – не столько официально признанная держава, сколько неформальное сообщество единомышленников. Мы практически ничего не знаем о правительстве Великой Топи, и она почти и не поддерживает контактов с миром людей за ее пределами. Пироманты носят рваную, но прочную одежду[128], способную выдержать тяготы жизни в болотной глуши[129], будь то огонь, яд или острые ветки, на которые неизбежно приходится наступать. Если верить словам Лаврентия, топь – богатая экосистема, бурлящая жизнью, и, вероятно, поэтому стандартным оружием пиромантов является топор, которым удобно валить деревья или прорубаться через густые заросли.

Судя по всему, это не лучшее место для цивилизации, но многие люди все-таки считают его своим домом – на то их подвигла нужда. Согласно описанию комплекта пироманта, многие обитатели Великой Топи были «изгнаны из мира». Цивилизация не хочет их принимать, поэтому изгнанникам приходится приспосабливаться к жизни на дальней окраине мира людей.

Хотя английская локализация называет соответствующий вариант лица Eerie Great Swamp («Жуткая Великая Топь»), более точный перевод – это «иной облик Великой Топи» (大沼の異相), другими словами, нетипичная внешность [37]. Буквальное выражение «иной облик» (異形) можно прочитать как «нетипичный» (икэй) или «странно выглядящий» (игё), и этот двойной смысл особенно актуален, учитывая следующую строку в описании: «Предрассудки порождают ересь, а ересь отправляется в Великую Топь»[130]. Этих изгнанников отвергло человеческое общество – их считали странными, второсортными, опасными, даже злыми. Такие иррациональные предубеждения заставляют общество изгонять ни в чем не повинных людей только за неестественную внешность, а вот пироманты принимают их. Правда, эта идея предполагает, что не все, кто перебирается жить в Великую Топь, становятся пиромантами, но она также подчеркивает, что сами пироманты и их последователи – еретики по своей природе, к которым из-за нетипичной внешности относятся не лучше, чем к отвратительным демонам хаоса.

Пиромантия распространилась по всему миру людей – странно, что мало кто задается вопросом, как это вообще оказалась возможно. Боги отгородили Изалит от любых контактов с остальным миром. Почему изалитская культура сохранилась и даже процветает в другой стране так далеко от дома? На этот вопрос есть ответ: Саламан. Квилана вспоминает, что взяла этого «юнца» в ученики более двухсот лет назад[131]. Он хотел учиться пиромантии именно у ведьмы, что примечательно по двум причинам. Во-первых, он, скорее всего, не был нежитью. В то время еще не было Города Нежити и, соответственно, Чумного Города, и Саламан в конце концов беспрепятственно вернулся в мир людей, где и прославился. Однако маловероятно, что Саламан знал, где по землям, ныне ставшим Ядовитым болотом, бродяжничает Квилана, – она покинула свой дом и отправилась в добровольное изгнание. Можно предположить, что Саламан шел в Изалит, чтобы учиться у ведьм там, и просто наткнулся на Квилану в ущелье, так и не закончив опасный поход в царство демонов.

Даже в этом случае Саламан обнаружил ведьму неслучайно. Нам Квилана не покажется, пока мы не улучшим Пламя пиромантии десять раз. А появившись, она выражает удивление, что ее видит такой человек, как мы[132], считая нас достойными обучаться ее пиромантии благодаря нашему очевидному «таланту». Ее предыдущее отсутствие можно увязать с невидимостью, имеющей отношение к пиромантии, а значит, Саламан тоже обладал даром видеть сокрытое с помощью этой магии.

Учитывая, что он знал и о забытом городе, и о его создателях, вполне возможно, что Саламан узнал о пиромантии из дошедших до него книг и воспользовался этим источником мудрости для развития своих талантов. В качестве стартового дара для персонажа мы можем выбрать Кольцо старой ведьмы, так что по крайней мере какие-то элементы изалитской культуры должны были пережить гибель города – скорее всего, они попали наружу в ходе торговли до начала войны с богами. Но Пламя пиромантии можно получить только напрямую от учителя, так что и Саламану, чтобы стать настоящим пиромантом, требовалось соответствующее обучение.

Но что за заклинание использует Квилана, чтобы сделать себя невидимой для большинства существ? Описания почти всех пиромантий Квиланы содержат слово «первобытная», что указывает на их природу – это древнейшие огненные искусства, но в описании заклинания «Помощь нежити» используется другое слово: «особая»[133]. Это заклинание «очарования» (魅了) нежити основано на способности огня очаровывать: мы используем его, чтобы с помощью огня заворожить нежить и манипулировать ею, сделав нашим временным союзником. Однако, в отличие от заклинаний очарования в типичном фэнтези, оно действует на представителей любого пола, то есть не было создано для очарования именно противоположного пола – концепция заклинания даже не предполагает, что оно действует только на нежить. (Действительно, это же заклинание возвращается в DS3 под названием «Гармония» и действует уже на множество врагов, не являющихся нежитью.) Похоже, Квилана создала такую магию очарования, чтобы скрыть свое присутствие от других. Она использует огонь, чтобы отвлечь нас и тем самым не дать нашим чувствам зафиксировать факт ее существования, и так поддерживает свое отшельничество. Энги предполагает, что в Чумном Городе существование Квиланы считают не более чем слухом именно потому, что подтвержденных случаев встреч с ней очень мало[134].

Однако, поскольку у Саламана и немногих жителей Чумного Города есть «талант», они не отвлекаются на огонь и прекрасно видят ведьму. Основополагающий принцип пиромантии – не дать огню заворожить себя, поэтому Квилане не составляет труда обучать людей, на которых не действует ее «особое» заклинание. В то время как ведьма описывает Саламана как не очень умного, она говорит то же и о нас – это, видимо, личные повадки ведьмы. В японской версии Квилана постоянно унижает нашего персонажа, называя его «глупым учеником»[135], независимо от его реальных успехов в пиромантии, и прекратит такое обращение только после уничтожения Ложа Хаоса[136] – выполнения ее заветного желания. Такое холодное отношение поначалу и потепление позже, по мере развития близких отношений, называется «цундэрэ» – характерный типаж для японских игр, аниме и манги [38]. Можно сделать вывод, что резкие слова Квиланы – просто часть ее образа, а не информация об умственных способностях Саламана.

Закончив ученичество и овладев пиромантией, Саламан возвращается в мир людей и распространяет это искусство. В интервью IGN от 2012 года Миядзаки говорит, что Саламан «играет важную роль, наряду с ведьмами Изалита, в истории пиромантии, а не в сюжете Dark Souls». Так его роль в истории пиромантии сопоставима с теми, кто основал эту магическую школу? Этот человек известен под несколькими титулами, в том числе Мастер Пиромантии или «Король пиромантии» (呪術王). Иными словами, его магические навыки были достойны звания монарха.

Великая Топь – родина большинства пиромантов, будь то по рождению или по призванию. У жителей Великой Топи есть своя внешность, как у других стран – соответствующие расы, словно их объединяет несоответствие общепринятым стандартам красоты; можно подумать, что жителей Великой Топи узнают по уродству. Они неплохо организованы – во всяком случае, сумели изгнать Энги за ересь. И по численности населения эта страна сравнима с национальными государствами: Лаврентий с нами не знаком, даже если мы выбрали в качестве стартового класса пироманта[137]. У такого большого племени должен быть основатель, тот, кто сплотил людей и заложил основы самоуправления. Такую роль вполне мог сыграть «король пиромантии» вроде Саламана.

Саламан изучал первобытные пиромантии Квиланы в далеком Лордране, прежде чем заслужить внушительный титул среди людей. Он взял себе множество учеников[138], основал в Великой Топи культуру пиромантии, его даже прозвали «Большой Огненный Шар» – точно так же называется и заклинание, которое мы можем выучить у Квиланы[139]. Все указывает на то, что этот человек не просто освоил пиромантию на высшем уровне, но распространил ее по миру – даже ведьма поражена тем, чего добился ее «глупый» ученик. Это и есть та «ключевая роль», которую, по мнению Миядзаки, Саламан сыграл вместе с ведьмами. Мать-ведьма и ее дочери основали эту школу магии, но именно Саламан распространил ее за пределы Изалита. Самая старая пиромантия, которую мы можем найти вне Изалита, – это олачильское «Черное пламя», примерно 200–300 лет назад. Таким образом, можно сделать вывод, что пиромант, изобретший «Черное пламя» в олачильской Бездне[140], жил в ту же эпоху, что и Саламан. Аналогично, хотя локализованное описание «Внутренней силы» утверждает, что это заклинание было скрыто «веками», в оригинальном тексте говорится лишь о неопределенном времени[141] [39].

Пиромантия в последние века распространилась по миру людей, но к практикующим ее магам по-прежнему относятся с предубеждением. К этому моменту боги, которым большая часть человеческих обществ поклонялась на протяжении веков, изолировали Изалит от мира. Из слов Лаврентия можно понять, что звание пироманта означает не меньшее презрение со стороны людей, чем проклятие нежити[142], и действительно, в японском диалоге Удрученный воин называет его «мерзким пиромантом»[143]. Это предубеждение не связано с магией, поскольку на школу волшебства это социальное клеймо не распространяется – значит, причина неприязни должна лежать в практиках и верованиях пиромантов. В то время как боги и их поклонники воспринимают огонь как нечто священное, пиромантия учит бояться пламени и в то же время управлять им. Неудивительно, что магов огня осуждали как еретиков, сродни язычникам, поклоняющимся Тьме. Их считали примитивными, опасными. И в какой-то степени это было верно.

«Огненная сфера» взрывается при соприкосновении, нанося урон огнем всему, что находится рядом, – именно это делает ее символом пиромантов как таковых[144]. Философия пиромантии может предостерегать от безрассудного обращения с огнем, от которого пострадали ее основатели, но остальной богобоязненный мир видит только ошибки основателей и угрозу от пиромантов. Поскольку Саламан обучался пиромантии на болотах, он, скорее всего, решил поселиться на Великой Топи вместе со своими учениками и всеми, кто к ним примкнул, чтобы там практиковать свою ересь. Из-за географической удаленности этих краев и суровых природных условий преследовать еретиков там решались немногие – так возникло убежище для тех, кто надеялся научиться этому искусству или спокойно практиковать его духовный элемент. В конечном счете топь стала местом, куда мог прийти любой изгой, отвергнутый обществом как отличающийся от других, и найти себе новый дом. Отдельные пироманты действуют и за пределами Великой Топи[145], но из описания Рваного матерчатого комплекта можно сделать вывод, что они не перебираются на болота лишь потому, что туда слишком далеко и опасно добираться.

Мы можем заполучить в игре только два заклинания, принадлежащих этим пиромантам из далеких краев, и оба они находятся в Нарисованном мире Ариамиса. Описание одной из этих пиромантий – «Кислотной струи» – свидетельствует, что, по крайней мере, некоторые обитатели чужих земель порвали с традициями Великой Топи. Другой – «Огненной струей» – пользуется теневой телохранитель Шивы, что говорит о том, что дальний Восток – одна из отдаленных земель, куда распространилась пиромантия. Не исключено, что там ее открыли независимо от Изалита. Однако текст заклинания мы получаем, убив пассивного зараженного Полого – нежить, чья голова раздулась до гигантских размеров из-за сгустков ядовитой крови. Эти «Переполненные кровью Полые» (鬱血亡者) присутствуют в игре в двух вариантах: Полый с факелом и Полый-колдун, стреляющий с расстояния огненными шарами. Хотя они наносят магический урон, колдун испускает их из руки, а не из посоха, что позволяет предположить, что здесь тоже используется пиромантия.

Похоже, что какие-то пироманты, не добравшиеся до безопасной Великой Топи, были арестованы и отправлены в тюрьму внутри картины. Это согласовывается с предыдущими попытками Белого Пути извести под корень или скрыть любые языческие верования. Такая политика в первую очередь коснулась пиромантов, живших в пограничных землях или за пределами досягаемости церкви – они перебрались в известный мир вместе со своими особыми пиромантиями и были схвачены. Во время бунта в тюрьме они, очевидно, выбрали сторону победителей и теперь обходят Нарисованный мир дозором в качестве новых охранников.

Унаследовав философию Изалита, пироманты Великой Топи придерживались в основном тех же убеждений, что и представители этой разрушенной цивилизации, но при этом выработали собственные этические принципы. Поскольку пиромантия – это искусство первобытной жизни – Хаоса, пироманты стараются как можно больше времени проводить на лоне природы, находя внутреннее равновесие в погружении в окружающий мир – еще одна причина, по которой эти маги селятся в полной жизни болотистой местности. Мы можем видеть свидетельства этого в их одежде: Рваный матерчатый комплект включает в себя две нитки бус, сделанные из мелких камней (а в DS3 к ним добавляются веточки и перья). Эти обычаи придают культуре пиромантов некоторую примитивность, несовместимую с «цивилизацией»[146], и вызывают неприязнь горожан; это вполне уместно, ведь «примитивный» (原初的) буквально означает «первобытный». Тем не менее этот так называемый нецивилизованный образ жизни демонстрирует преданность пиромантов своей идее – управлять огнем в их руках.

Как говаривал старый мудрый учитель Лаврентия, очарование огнем – неотъемлемая часть всего живого, ведь жизнь родилась во тьме в самом начале творения. Только те, кто испытывает по-настоящему сильную тягу к пламени, могут удержать хотя бы частицу этой завораживающей силы. Они не поклоняются предкам, как это можно ошибочно понять из локализации, но воспринимают свою тягу к огню как стремление к истокам жизни, первичный инстинкт всего живого. Это унаследованное от изалитских ведьм желание быть ближе к огню как в духовном, так и в рациональном смысле пугает богобоязненных людей. Лордран – не та земля, где пироманты «пользуются уважением», как заявляет в локализации Лаврентий. На самом деле эта земля имеет «особое значение» для пиромантов, поскольку именно здесь жили основатели их искусства и философии – ведьмы, которым в Великой Топи до сих пор поклоняются как богам. Лаврентий говорит об этих срединницах с благоговением. (В DS3 сообщается, что ученичество людей у ведьм стало сказкой, которую рассказывают каждому пироманту.)

Хотя пироманты считаются еретиками, они почитают огонь не меньше, чем последователи пантеона Анор Лондо. Разница лишь в подходе и выборе божеств. Именно поэтому Лаврентий был очень рад, что стал нежитью. Он и без того страдал от общественного осуждения как пиромант и, как следствие, недолюбливал людей, поэтому попасть на север, в Лордран, где обитают божественные учителя его народа, было для него несбыточной мечтой. Он надеялся, что, подобно Саламану, сможет заполучить изначальные пиромантии, совершив тот же поход к забытому городу, что и основатель его школы. Конечно, энтузиазм пироманта поубавился после того, как в Глубинах на пути в Чумной Город его схватили и чуть не съели заживо, но мы можем опять пробудить у Лаврентия воодушевление, показав, что владеем пламенем Хаоса или Квиланы, и рассказав, где раздобыли эту пиромантию[147]. К несчастью для Лаврентия, и вторая вылазка для него заканчивается плохо: в Ядовитом болоте он превращается в Полого. Тем не менее его самоотверженность свидетельствует о том, на что готовы пойти пироманты ради удовлетворения своей тяги к огню.

Это подводит нас к следующему важному элементу культуры пиромантов – как пироманты обучают других своему искусству. Поскольку оно распространяется только через прямую передачу пламени пиромантии от человека к человеку, эти шаманы, как правило, вступают в отношения «учитель-ученик». Это гораздо более личный подход, чем обучение другим школам магии – волшебству или чудесам, которые обычно маги осваивают самостоятельно. Лаврентий описывает пламя как продолжение тела заклинателя[148], и его действительно можно вызывать по желанию, как будто оно хранится прямо в нашем теле. Ученик должен вырастить в себе частичку пламени учителя, совершенствуя грубую силу своего искусства, и этот процесс отражается в том, как мы улучшаем пламя у нашего учителя, принося ему души. Как минимум в Великой Топи такой подход привносит в магию дополнительный элемент особого уважения к учителю. Вы носите с собой его частичку, а значит, то, как вы обращаетесь с пламенем, напрямую зависит от того, насколько вам дорог ваш учитель. Однако этот уникальный аспект их культуры так и не вошел в само учение пиромантов.

Пироманты, не имеющие учителя, должны заучивать заклинания из книг, как это происходит и в школе волшебства, а также на протяжении всей жизни улучшать свой огненный проводник. Хотя пламя пиромантии и его хозяин считаются плотью от плоти учителя, не все заклинания, подвластные пироманту, пользуются одинаковым уважением. «Поджигание» – простейшее заклинание, которое «пироманты изучают в первую очередь», если верить его японскому описанию. Однако, как ни странно, мы не получаем это простейшее заклинание, если выбираем стартовый класс пироманта. Такое упущение, вероятно, является промашкой разработчиков (которую в итоге исправляет DS3 – там «Поджигание» становится навыком, по умолчанию присущим самому пламени пиромантии), но тем не менее оно отражает то, как пироманты пренебрегают этим заклинанием, считая его слишком простым, несмотря на его способность создавать сильное пламя в более продвинутой форме «Мощного поджигания»[149].

Другими словами, в пиромантии присутствует некий снобизм: слишком простые заклинания рассматриваются как неполноценные, даже если по силе они не так и отличаются от более сложных. Вместо того чтобы увидеть полезность такой пиромантии и оценить ее по фактическим достоинствам, пироманты насмехаются над теми, кто не научился или не может научиться более сложным искусствам. Этот момент отражает темную сторону увлечения Лаврентия первобытными пиромантиями. Он настолько поглощен блеском и славой легендарных ведьм и Хаоса, что пренебрегает основами, которым его научил явно уважаемый Лаврентием учитель, и мы видим, к чему приводит эта мания величия. Такая узость взглядов не ограничивается только заклинаниями, а, похоже, является неотъемлемой частью всей философии.

Имя «Саламан», первоначально «Дзаламан» (ザラマン), – очевидная отсылка к слову «саламандра» (サラマンダー): животное, которое в мифологии и алхимии тесно связано с огнем. Имя «Лаврентий» же происходит из итальянского языка и означает «сияющий свет» [40]. Имя «Кармина» напоминает слово «кармин», краситель ярко-красного цвета, а имя «Энги» в оригинале выглядит как «Эндзи» (エンジー), что созвучно с японским «эндзи» (臙脂), означающем темно-красный цвет. Имена всех этих жителей Великой Топи подчеркивают одержимость культуры пламенем. Пусть в мире людей их и считают изгоями, у этих чародеев есть собственные обязательные догмы.

Но имя – это всего лишь имя, и Энги порвал с догмой, проявив особый интерес к разработке заклинаний, связанных с ядами, а не с традиционной магией огня[150] и тем самым оскорбил свою общину. Преступление Энги в том, что он просто переключился на другие природные элементы, возникшие из огня в результате Разделения: он использует пламя в качестве проводника магии, но не формы, в которой выражаются его заклинания. Но более религиозные приверженцы пиромантии сочли это оскорблением самого огня. Описание «Отравляющего тумана» рассказывает, что за свое искусство Энги был изгнан из Топи и стал известен как еретик[151]. «Ядовитый туман» уточняет, что это произошло до того, как пиромант стал нежитью, что отличает его высылку из Топи от более понятного изгнания Лаврентия.

Уже после изгнания из Великой Топи Энги обратился в нежить и отправился в Лордран. Мы находим одно из его заклинаний на трупе пироманта – можно сделать вывод, что Энги взял себе по крайней мере одного ученика, но нет никаких упоминаний о том, что за ересь из Великой Топи изгоняли еще кого-то, кроме него, так что, вероятно, Энги нашел себе последователя уже после прибытия в Лордран. Он мог заболеть в Городе Нежити, после чего его изгнали еще раз, но его пиромантии говорят об обратном. В описании «Ядовитого тумана» это заклинание описывают как пример его ереси, подразумевая, что оно не было конкретной причиной его изгнания. Скорее, причиной изгнания так называемого еретика стал более слабый «Отравляющий туман».

Зная, что Энги питал интерес к пиромантии, основанной на ядах, можно предположить, что он отправился в Чумной Город по собственной воле. Где еще искать яды для изучения своей магии, как не в ядовитом болоте, наполненном застоявшимися отбросами и грязью? А к тому времени, когда пиромант нашел свой «смертельный яд», который мог взять за основу для «Ядовитого тумана», он сам заболел и был вынужден остаться. Энги упоминает, что ему больше не нужны Лекарства от яиц[152] – желуди, растущие в Саду Темных Корней, где их поедают лазающие по деревьям «двухголовые ящерицы» (双頭トカゲ), – а значит, раньше эти лекарства были ему нужны для защиты от паразитов Ядовитого болота. Это объясняет, почему ему знаком кислый вкус желудей, несмотря на то что пиромант – верный яйценосец Прекрасной Госпожи (в DS3 подтверждается, что Энги нашел свой смертельный яд и Прекрасную Госпожу именно в Лордране, а Великой Топи от него достался только «Отравляющий туман» [41]).

Энги – не единственный, кто сталкивался с табу в области магии. Кармина, величайшая ученица Саламана, создала уникальную ветвь пиромантии, разработав способ вбирать огонь в себя и задействовать его силу изнутри тела. И «Сырая плоть», и «Железная плоть»[153] обладают эффектами, не связанными с огнем: первое стимулирует жидкости в организме, а второе временно превращает тело в железо. Но поскольку эти эффекты в конечном счете вызываются пламенем, которое заклинатель вбирает в собственное тело, технически они все еще относятся к стремлению к огню и, следовательно, не осуждаются, как заклинания Энги.

Однако третье заклинание Кармины, «Внутренняя сила», оставалось «скрытым», хотя и построено на той же концепции. Оно отличается от двух других заклинаний, в которых тело использует полученную извне силу. Это заклинание на самом деле называется «Великая внутренняя сила» (内なる大力) – оно дает огромную силу в обмен на огонь, медленно сжигающий душу. По сути, заклинание порождает пламя, которое мы не в состоянии контролировать, тем самым поглощая нас ради кратковременной силы. Это именно тот сценарий, о котором предупреждали ведьмы Изалита: пиромант, произносящий это заклинание, теряет страх перед огнем – и потому эта конкретная пиромантия все это время оставалась скрытой (это подчеркивается и в описании заклинания в DS3 [42]). Тот факт, что мы находим текст этого заклинания в Чумном Городе, может говорить о том, что запрет мог появиться после смерти Кармины или что она передала заклинание подмастерьям, которые продолжали тайно его распространять.

Но, несмотря на тягу к пламени, большинство пиромантов все же прислушиваются к предупреждениям, которые оставили им боги-основатели пиромантии. Даже будучи еретиками, они, как и большинство людей, в целом поддерживают продление Эры Огня и разделяют презрение к Тьме: «Черное пламя» происходит от пироманта, который «сбился с пути» в Олачиле (DS3 позже подтверждает, что темные пиромантии запрещены и в Великой Топи [43]). Общество пиромантов примитивно, но в то же время культурно развито; еретично, но строго блюдет свои догмы; одержимо пламенем, но побаивается его. Великая Топь в некотором смысле сложнее, своеобразнее и интереснее, чем любое из более традиционных королевств, с которыми мы сталкиваемся в Dark Souls.

Хотя у волшебства длинная история, Винхейм – или, как минимум, тамошняя легендарная академия – существует лишь несколько веков: его основали после падения Олачиля. Никто не называет Винхейм «старым», как другие страны, и единственные чародеи, которые точно существовали до разрушения Олачиля, – это хранители печати Нового Лондо, слуги Сита, Гвиндолин, ведьмы Изалита и мудрые демоны огня. В этом списке три вида магов прямо связаны с Анор Лондо и унаследовали свои способности от Сита либо напрямую, либо через его любовницу, а последние два изучали огненные чары, присущие только Изалиту – в академии их не преподают. Это позволяет предположить, что Винхейм и его магическая школа появились только после того, как Анор Лондо и Изалит отгородились от мира людей тысячу лет назад. Не имея доступа к изначальным учителям, человечество было вынуждено обучаться магическим искусствам самостоятельно.

Заря тоже не знает «современного» волшебства, хотя магия Сита была создана задолго до ее времен, даже до основания ее страны. Кроме того, в Школе Драконов попросту не знают об олачильских чарах – странно, если учесть, что элементы древней культуры Олачиля дошли до наших дней в виде обычных предметов, которые можно запросто купить. Если бы академия существовала в те же времена, что и ныне погибшее королевство, то колдуны Винхейма могли бы обмениваться знаниями со своими олачильскими коллегами. Вместо этого невежество Зари указывает на то, что она жила в те времена, когда в мире людей никто не практиковал волшебство душ – ветвь магии, разработанную Ситом. Более того, не исключено, что толчком к созданию академии могла стать как раз внезапная гибель Олачиля. Утрата богатой олачильской культуры, включая тамошние заклинания, могла побудить особо любознательные умы собирать и изучать магические книги, чтобы сохранить это искусство.

Мы можем определить время основания Школы Драконов по возрасту Логана Большая Шляпа. В японском описании его мантии говорится, что это уже неиспользуемый «прототип» форменного одеяния академии «из давних времен»[154], что делает Логана одним из старейших выпускников школы – он не потрудился поменять свою мантию на что-то более современное, хотя десятилетия шли, а мода менялась. Благодаря Рикерту мы знаем, что старый Логан жил более ста лет назад[155], а значит, мудрец должен был поступить в академию где-то в предыдущем веке. Поэтому вполне вероятно, что Школа Драконов была основана около двухсот лет назад, после разрушения Олачиля. Логана уважают как человека, который внес огромный вклад в развитие волшебства[156], но и он сам, и академия знают об Архивах Герцога лишь из третьих рук и не могут сравниться в этом искусстве с самим Ситом. Иными словами, мудрец внес вклад в развитие волшебства лишь на уровне академии.

Хотя школа и называется «Академией Драконов» (竜の学院), ничто не указывает на прямую связь между ней и драконами. Тем не менее драконы стали почитаемым символом школы: они появляются в качестве эмблем на кольцах академии[157]. Можно уверенно сказать, что это почитание связано со способностями драконов, а не с их названием или внешним видом. В интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Миядзаки говорит, что Логан хочет стать чем-то подобным архидракону, но при этом его мотивы резко отличаются от ковенанта Пути Дракона. Его члены надеются достичь бессмертия и по-настоящему превратиться в драконов, в то время как Логан хочет сохранить свою человеческую гордость. Хотя и члены Пути Дракона, и Логан в итоге сбрасывают одежду, чтобы уподобиться предмету своего поклонения, нагота Логана – это подражание конкретно Ситу. Сила архидракона, которую Логан желает получить и в конце концов получает, – это чары кристаллов Сита, как говорится в описании «Дыхания белого дракона». В том же описании бледный дракон уподобляется богу, и Логан, несомненно, – его почитатель.

Проще говоря, Сит – причина, по которой в Школе Драконов почитают архидраконов; ведь это в его лице архидраконы стали, по сути, первыми волшебниками. Заслуги одного конкретного дракона распространили на всю его расу – а может, винхеймцы просто не знали, как выглядит этот конкретный дракон. Сит стал первопроходцем в рациональном изучении магии, вдохновив Академию Драконов на собственные изыскания в области волшебства. Таким образом, учебное заведение использует всю эту расу первобытных существ как символ в знак уважения к происхождению практикуемого ими искусства. И действительно, то волшебство, которое преподают в школе, восходит именно к учению Сита.

Винхейм – официальное место преподавания, обучения, сохранения и развития магических искусств, и по части магии он идет впереди всех государств мира. Хотя в игре не описываются точные критерии поступления в школу, туда принимаются студенты, казалось бы, из любой среды – лишь бы у них были способности к изучению магии через рациональный анализ. В то время как большинство лиц, предлагаемых при создании персонажа, связаны с теми или другими странами, для Винхейма «расовой» опции нет. Вместо этого в списке возможных лиц значится «лицо студента», которое ассоциируется исключительно со Школой Драконов, и его описание гласит, что школа в целом привлекает умных людей. Это может означать, что в ней учатся люди отовсюду, а не только из Винхейма. Еще более важный факт – многие «высмеивают» эту внешность[158]. Причина, скорее всего, в том, что «студент» в данном случае – это «сёсэй» (書生), и у этого слова есть второй смысл – «домашняя прислуга». В середине XIX – начале XX века японские студенты, которые не могли позволить себе еду и жилье, были вынуждены на протяжении всей учебы жить в чужом доме и в обмен на это выполнять работу по дому. Таким образом, иметь лицо «студента» означает, по сути, выглядеть как домработница с уклоном в науку.

Иными словами, многие будущие волшебники, посещающие Школу Дракона, не могут позволить себе обучение, и им приходится на время обучения наниматься в винхеймские дома в качестве домашней прислуги – отсюда и насмешки. Это также подтверждает, что в школу принимают не только знатных кандидатов, хотя она, несомненно, привлекает людей с достатком, поскольку именно у них есть чем оплачивать расходы. Теоретически изучать волшебство могут люди из всех слоев общества – значит, куда больше людей теперь могут обучиться магии, чем раньше, когда такие возможности открывались только в Белом Пути, Олачиле или Великой Топи. Предположительно, попасть в Винхейм тоже несложно: эту страну ни разу не называли «далекой». Кроме того, школа разделила учебную программу на несколько дисциплин, так что разные студенты в зависимости от желаний и талантов могут обучаться разным вещам.

Большинство студентов, конечно же, учатся на волшебников. Это звание им присваивают официально, когда студенту удается наколдовать «Большую стрелу души»[159] – относительно простое заклинание. После окончания учебы многие продолжают изучать волшебство в качестве исследователей, как это делал Логан; некоторые, возможно, даже становятся преподавателями. В отличие от искусства чудес или пиромантии, будущие волшебники учатся подходить к магии исключительно как к науке, что побуждает их расширять границы познания самыми изобретательными способами. Например, Логан разработал заклинание «Наводящийся сгусток души» в рамках своего исследования естественного притяжения жизни к себе подобному, и в результате получилось заклинание, не похожее ни на одно из тех, что входят в стандартную программу обучения в школе.

Другие студенты становятся кузнецами и мечниками, и именно благодаря им власти Винхейма так сильно полагаются на академию. Описание уникального одеяния Рикерта подтверждает, что кузнецы и волшебники – «братья-студенты» (兄弟弟子)[160], они учатся параллельно, несмотря на разницу в учебных программах. Сам Рикерт может научить нас только двум заклинаниям, ни одно из которых не является уникальным или сложным для мага. Также среди них нет того, что требуется для выпуска из школы – вот и разные требования. Как говорит сам Рикерт, винхеймские ремесленники не заинтересованы в постижении магии, как ученые из школы. Они просто принимают ее как должное и сосредотачиваются на практическом применении своего ремесла[161]: магической ковке оружия с использованием столь же магических углей. То, что Рикерт говорит сразу обо «всех» винхеймских ремесленниках, указывает, что обучение в школе – основное требование, чтобы стать местным кузнецом. Это подтверждается и тем, что Рикерт называет угли, с которыми не знаком, «деревенскими»[162], предполагая, что они подойдут только кузнецу, живущему в глухомани. Похоже, Винхейм – чрезвычайно урбанизированная страна, где ковка именно магического снаряжения стала нормой.

Судя по словам и тону Рикерта, кузнецы-маги очень гордятся своей специальностью, считая себя выше других, менее образованных кузнецов, живущих вне города. Это иронично, поскольку те же слова и тон волшебники используют по отношению к кузнецам, намекая на определенный снобизм. Отмахиваясь от необходимости понимать магию – мол, это нужно только ученым, – Рикерт называет их «индюками», в то время как в японской версии используется суффикс множественного числа для обозначения того, кто ниже по статусу [44]. В отличие от ученых, кузнецам-магам в их ремесле не нужны глубокие аналитические рассуждения, и поэтому ученые могут смотреть на них свысока как на глупых или неотесанных. Это вызывает ответную неприязнь к волшебникам со стороны столь же гордых кузнецов, так что между «теоретиками» и «практиками» существует некоторая вражда.

Однако, если верить Рикерту, кузнецы – действительно важная часть винхеймской культуры, что делает их особо ценными в отношениях Школы Дракона с правительством страны. Помимо ковки магического снаряжения, академия также разработала усиливающие оружие заклинания, которые привлекают многих мечников к изучению волшебства и «поддерживают» силу воинов Винхейма[163]. Проще говоря, Школа Дракона дает Винхейму конкурентное преимущество перед другими странами в военном отношении, что делает академию необходимой для суверенитета и экономического благосостояния страны. Культура Винхейма зиждется на волшебстве, поэтому академия должна продолжать исследования и разрабатывать более сильные и эффективные заклинания исключительно во благо своей державы.

Так возникло хрупкое равновесие. Для Винхейма стало бы катастрофой, если бы академия держала научные достижения при себе или, еще хуже, делилась ими с другими странами, и такая возможность также дает школе рычаги давления на правительство, которое хотело бы держать ученых под монопольным контролем.

Пока что Винхейм позволяет Школе Дракона господствовать над своим обществом, а академия держит у себя на службе агентов, чтобы не допустить изменения этой политики. Описание комплекта черного колдуна упоминает «подполье» – секретную организацию волшебников из академии, которая занимается тайными операциями. Эти шпионы умеют манипулировать звуком и не раскрывать себя другим[164], что делает их идеальными убийцами. Действительно, как рассказывает описание заклинания «Бесшумность», именно Школе Драконов – а не правительству – на самом деле принадлежит власть в Винхейме, и поэтому наличие у академии такой темной стороны «само собой разумеется»[165]. Шпионские сети – неотъемлемая часть любого учреждения, стремящегося получить информацию или политическое влияние, потому вполне естественно, что академия создала собственную сеть для поддержания власти. Если Школе Драконов не нравится политика текущего режима, приходят ее агенты и тихо устраняют проблему. Даже если предположить, что Винхейм – типичная монархия, реальная власть в нем принадлежит Школе Драконов – теневому правительству, которому в качестве исполнителей его воли служит сеть агентов-волшебников.

Григгс – один из таких шпионов. Помимо того, что он носит форму черных колдунов, он также владеет Кольцом с дремлющим драконом, но не продает его. Все остальные кольца с драконами выдаются особо выдающимся волшебникам, но это кольцо дают конкретно шпионам[166]. Зачем волшебнику держать его при себе, если не для того, чтобы не выдать своей принадлежности к тайной организации? Григгс вооружен Кортиком – оружием, предназначенным для эффективного пробивания доспехов; оно идеально подходит для убийств – мы даже находим собственный Кортик в комнатушке, где устраивает засаду один из воров-убийц Города Нежити [45].

Репертуар заклинаний Григгса, напротив, свидетельствует, что он стал полноправным волшебником и хорошо обучился в академии. Два заклинания, которым он готов нас обучить – «Звуковая приманка» и «Осторожное падение», – связаны с манипуляциями звуком; первое имеет самые широкие применения и популярно среди любителей розыгрышей[167], а второе просто заглушает акт падения. Однако Григгс не хочет делиться «Бесшумностью» – заклинанием, которое заглушает любые звуки и прямо описано как искусство этих секретных агентов. Зачем скрывать его, как не для того, чтобы не выдать самые важные секреты своей группы? Он также не использует заклинания, требующие более 15 единиц интеллекта – странно для якобы увлеченного волшебника, к тому же ученика великого Логана Большая Шляпа.

Возможно, Григгс готовился стать агентом, параллельно проходя стандартную программу обучения в школе, а возможно, каким-то образом был зачислен на отдельный подпольный курс. Учитывая, с какими материальными трудностями сталкиваются будущие студенты, подавшиеся на учебу в Винхейм, Григгс мог взяться за грязную работу, просто чтобы оплатить обучение – это все-таки учебное заведение, а не благотворительная организация. Нет сомнения, что Григгс – один из шпионов школы, независимо от того, какие причины толкнули его на это. Но несмотря на благодарность за освобождение из заточения, он не заикается о своей тайной профессии.

Винхейм, возможно, не всегда был настолько урбанизированной страной. Его название, скорее всего, позаимствовано из серии Fighting Fantasy, где фигурировала рыбацкая деревушка под схожим названием (Vynheim) – по-японски они пишутся одинаково. Но независимо от того, чем эта страна была раньше, теперь все в ней вращается вокруг академии. Ее население, экономика, правительство, армия – все зависит от волшебства. И, похоже, в какой-то момент это положение привело и школу, и подвластную ей страну к войне с Белым Путем[168].

Чудо «Волшебный барьер» описывается в японском тексте как упрощенная версия «Большого волшебного барьера», разработанная специально для того, чтобы справиться с некими «обстоятельствами», с которыми столкнулся Белый Путь. Точно так же, как это произошло с чудесами «Мощное лечение» и «Слова мощного лечения», высокоуровневое чудо Хавела упростили, чтобы им мог воспользоваться как можно более широкий круг людей, хотя при этом оно стало пропорционально слабее. Единственное «обстоятельство», требующее, чтобы чудо стало доступно простому воину, – масштабная война с магами. (Описание версии этого чуда из DS3 говорит об этом прямым текстом [46].) Так с какими же чародеями могла воевать церковь?

Это не мог быть Сит и его последователи, так как они относительно немногочисленны и по большей части сосредоточены в Архивах, а не в мире людей [47]. Пироманты и поклоняющиеся Тьме язычники – маргинальные группы, составляющие ничтожное меньшинство. Кроме того, и те и другие практикуют чары, которые наносят не только магический урон, что делает чудо Хавела бессмысленным. Остается Винхейм – страна, которая снаряжает своих рыцарей магическим оружием, обучает огромное количество волшебников и находится на передовой разработки новых заклинаний и магических технологий. Еще одним доказательством участия Винхейма в конфликте служит традиционная программа обучения Школы Драконов: основные и самые часто используемые заклинания являются по своей природе атакующими. Вполне возможно, что теоретические установки и практическое применение просто совпали, но Заря не только явно характеризует волшебство Школы Драконов как более серьезное, чем его олачильский аналог, но и неявно отмечает его большую воинственность. Если олачильская школа магии отражает мирную и спокойную историю этой страны, то для Винхейма все обстоит наоборот.

Для войны Белого Пути с Винхеймом существует несколько возможных причин. Во-первых, клирики, вероятно, опасались, что существование влиятельной школы магии, основанной на разуме, будет угрожать их учреждению, основанному на вере, и приведет к уменьшению числа последователей. Григгс несколько раз тонко намекает, что изучение волшебства ведет к ереси, и эта точка зрения, несомненно, встревожила бы Ллойда и Торолунд. Само представление, что в мире нет ни богов, ни тайн, противоречит религии, и Григгс говорит, что Логан, в частности, отстаивает эти «еретические методы»[169]. Как Белый Путь уже показывал на примере поклоняющихся Тьме язычников и пиромантов, он не терпит ереси и стремится немедленно искоренить ее, где бы она ни появилась.

Стоит принять во внимание и исторический контекст основания Школы Дракона: на глазах у богов темное волшебство погубило Олачиль, а теперь, спустя лишь несколько десятилетий после этой трагедии, на мировую арену выходит еще одна страна волшебников. Неудивительно, что Ллойд параноидально опасался повторения истории с Олачилем и не желал оставлять без внимания малейшие признаки возможной угрозы.

Тем более, школа прямо назвалась Академией Драконов! Они даже не скрывали своего почитания древних чудовищ, на которых когда-то охотились боги и которых практически истребили; такое едва ли не религиозное поклонение древним врагам богов можно было счесть за ересь. Тогда же и Сит предал Анор Лондо, чтобы полностью посвятить себя своим ужасающим экспериментам – и это только подогрело опасения, что Винхейм пойдет по пути белого дракона и его последователей. Если Школа Драконов следует стезей предателя и учит ереси, то долг церкви – искоренить ее. Самый ранний этап истории академии был бы подходящим временем, чтобы нанести превентивный удар.

В пользу этой гипотезы говорит и то, что мы знаем о Логане. Этот волшебник первого поколения владеет заклинаниями, которые полагаются знать выпускнику академии, а также владеет и «Оружием магии», и «Щитом магии» – странный выбор для человека, которого изображают как безустанного исследователя, который избегает людей и отказывается от общения с ними, чтобы сосредоточиться исключительно на волшебстве. Зачем ученому, который всю жизнь посвятил науке, изучать магические улучшения для боя? Вряд ли только из-за превращения в нежить – Логан ведь не носит ни оружия, ни щитов, которые можно усилить этими чарами. Зато в пользу этой мысли говорит «Копье души». Это самое известное заклинание Логана – оружие, пробивающее вражескую защиту, символизирующее силу Большой Шляпы в бою; оно часто упоминается в легендах о Логане[170]. Иными словами, волшебник использовал «Копье души» в бою и оказался настолько успешен, что истории о нем продолжают рассказывать еще долгие годы после его обращения в нежить – и они известны воинам разных народов. Война между клириками и волшебниками – единственное возможное событие, которое подходит и с точки зрения содержания, и с точки зрения времени действия.

Описание «Копья души» сравнивает его с молнией Гвина, и это тоже аргумент в пользу этой связи. Мы видим, как Гвин использует свое легендарное чудо только в войне с драконами, а значит, «Копье души» использовалось в аналогичном конфликте. Такое скрытно еретическое сравнение также уподобляет Логана богу – ставить их на одну доску так, чтобы это звучало правдоподобно, можно в рамках войны, где замешана религия: так сравнивать могут либо верующие, пострадавшие от магии, либо скептики ради нужд пропаганды. Даже если война номинально велась между странами, а не организациями, противостояние Винхейма и Торолунда все равно было связано с вопросом, что главнее: разум или вера. Церковь считала волшебство Школы Дракона опасной ересью и хотела его уничтожить, а Школа, в свою очередь, рассматривала церковь как препятствие для научного прогресса и решила защищаться. Ни одна сторона не желала уступать другой, и в результате дело дошло до кровопролития.

В конечном итоге этот конфликт должен был закончиться довольно быстро. Обе страны до сих пор существуют и продолжают заниматься тем, чем занимались изначально, а Белый Путь в настоящее время не осуждает волшебство как ересь. Это очевидно: пиромантов до сих пор преследуют как еретиков, в то время как Логана Большая Шляпа уважают и восхваляют не имеющие отношения к магии люди из разных стран и эпох. Григгс также не испытывает явной враждебности к делегации Белого Пути в Храме Огня, а в какой-то момент даже сочувствует экспедиции Реи[171]. И несмотря на то, что «Волшебный барьер» был создан для широкого использования воинами-клириками, с этим чудом не знаком ни один современный рыцарь церкви, с которыми мы сталкиваемся. Единственный священнослужитель, который знает его, – это Рея, но она отличается от своих коллег чрезвычайной набожностью, до такой степени, что ей известно даже такое мудреное чудо.

Стороны, вероятно, согласились на перемирие, которое дало волшебникам возможность спокойно преподавать магию, если они не будут мешать церкви проповедовать, не будут учить магии никого за пределами Винхейма и откажутся от еретических аспектов своего учения. Именно поэтому волшебников, как кажется, нет в других странах мира людей. Даже если церковь не справилась с волшебниками академии, она по-прежнему держит на службе воинов и продолжает вести эффективную борьбу с угрозой нежити, поэтому маловероятно, что церковь понесла серьезные потери или не имела рычагов влияния на переговорах.

Григгс говорит, что люди смотрят свысока на Логана из-за его еретических методов[172], чего и следовало ожидать, когда мир людей в целом очень религиозен. Что более удивительно, неоднозначное положение Логана намекает, что его методы не пользуются благосклонностью и среди коллег. Если это так, получается, что Ллойд добился той стратегической цели, ради которой вступил в войну. Пусть ему и не удалось уничтожить Школу Дракона, Винхейм был вынужден уступить церкви в наиболее важных этических аспектах, дистанцировавшись от ереси. Священнослужители заставили страну волшебников свернуть с потенциального пути во Тьму и продемонстрировали свою власть над известным миром.

Однако после разрешения конфликта академия могла и дальше привлекать и обучать ученых, а Логан продолжал заниматься своими исследованиями, будучи изгоем. И даже после заключения мирного соглашения волшебники школы по-прежнему проявляли повышенный интерес к Ситу и его работам. Мы узнаем, что винхеймских мечников, которым поручают особые задания, обучают заклинаниям «Большое оружие магии» и «Крепкий щит магии»[173], и находим эти заклинания на трупе в картинной галерее Анор Лондо и в сундуке в Архивах Герцога – двух местах, связанных с Ситом. Большой волшебный уголь мы также получаем из сундука в башне, где впервые встречаем Сита, рядом с трупом, на котором лежит Душа великого героя: этот могучий воин принес магическое пламя с собой в покои Сита, прежде чем умереть там.

Академия, очевидно, пыталась установить контакт с Ситом или хотя бы завладеть его исследованиями. Опасное путешествие в поисках легендарных архивов Сита – это особое задание, которое поручали только лучшим мечникам-магам с лучшим магическим вооружением. Тот факт, что душа героя принадлежит Полому, наводит на мысль, что его миссия была сродни миссиям Белого Пути, куда тоже посылали нежить. Однако все эти попытки провалились – либо потому, что выполнявшие задание воины не смогли добраться до архивов, либо потому, что их убили или схватили, когда они оказались внутри. Тексты заклинаний так и остались в Архивах – возможно, просто гнить, возможно, как материалы для исследований бледного дракона. Тем не менее сам этот факт показывает, что Логан был не первым, кто попытался прибрать к рукам сокровищницу знаний Сита.

Рикерт использует в отношении Логана слово «гайсэки», что подразумевает родство с королем. Учитывая, что он на протяжении всей жизни связан со Школой Драконов, это родство может относиться именно к королевской семье Винхейма и иметь отношение к политическим маневрам академии. В конечном счете, знаменитый мудрец, чья работа принесла много пользы школе, а значит, и Винхейму, был бы идеальным кандидатом для укрепления связей между королевским и теневым правительством. Может быть и так, что Логан с самого начала принадлежал к королевской семье и благодаря своей знатности и богатству просто мог посещать любые занятия и заниматься любыми исследованиями по своему усмотрению.

Однако Логан никогда не упоминает о личной или семейной жизни и ведет себя очень скромно для родича королей. Его знаменитая шляпа призвана загораживать от волшебника все, что может его отвлечь[174], и он до сих пор носит свое старинное облачение, потому что менять эту одежду на другую было бы слишком хлопотно. Очевидно, что у Логана в жизни две главные задачи: как можно больше изучать волшебство и как можно меньше взаимодействовать с другими людьми[175]. И Рикерт, и Григгс говорят о нем как об антисоциальном эксцентрике. Логан, которого мы встречаем, ведет себя дружелюбно и приветливо, но стоит учитывать, что он чувствует себя в долгу за спасение или разглагольствует на свои любимые темы.

Несмотря на его сложный характер, исследования Логана сыграли важнейшую роль в развитии волшебства в мире людей. Григгс посмеивается над этим, говоря, что мудрец добился таких успехов как раз потому, что он так безрассуден[176]. Не то что бы агента забавляло, что у Логана «хватает смелости рисковать жизнью и здоровьем», как утверждается в локализации, – он просто легкомысленно признает, что с мудрецом нелегко иметь дело. А Логан может себе это позволить. «Копье души» и «Наводящийся сгусток души» демонстрируют широту его исследований: первое совершенствует концепцию «Стрелы души» до пика ее возможностей, а второе строится на фундаментальных принципах, определяющих саму душу. Сложный нрав этого человека едва ли отпугнул жаждущих знаний волшебников, и Рикерт упоминает, что рассказы об эксцентричности Большой Шляпы до сих пор передают из уст в уста, по крайней мере в Школе Драконов.

Погубила ли Логана старость или менее естественная смерть, он умер, воскрес как нежить и был изгнан, в итоге оказавшись в Городе Нежити, как Рикерт и прочие. Однако это не помешало пытливому уму мудреца. На самом деле он рассматривал это как возможность наконец-то добраться до библиотеки бога и в конечном итоге заполучить труды нагого архидракона[177]. Так он взял на себя миссию нежити и отправился покорять Крепость Сена. Однако, как подтверждает Удрученный торговец, Большая Шляпа провалил испытание, в результате чего змеелюди Сита затащили его бессознательное тело в клетку, где и забыли. Если мы освободим волшебника, он предпримет вторую попытку, на этот раз уже без своих материалов для исследования, и она провалится так же, как и первая. Тем не менее во второй раз змеелюди не забывают запереть его в особо охраняемой камере архива.

Снова обретя свободу, Логан берется за изучение исследований Сита. Взяв за образец заклинание «Кристальное оружие магии», мудрец применяет полученные знания о кристаллизации для усиления созданных им ранее заклинаний. В конце концов он достигает «просветления», как фанатичный поклонник Сита, и воссоздает одно из заклинаний своего бога – правда, без функции окаменения. Это очень уместно, если вспомнить Фреке из Demon’s Souls – тоже мудреца, тоже получившего просветление через исследование магии; он даже назывался в игре «Мудрец Логан» (賢者ロガーン), хотя это и было только внутреннее обозначение.

Однако за свои достижения Логан расплачивается одержимостью теми же «глубоко укоренившимися навязчивыми идеями», что и Сит. Сначала он бормочет что-то себе под нос, теряя связь с окружающим миром. Затем, приближаясь к прозрению, раздевается догола и превращает колдовской посох, найденный среди книг, в инструмент своей новой религии. Если мы заглянем к нему в башне, где раньше жил Сит, Логан попытается нас убить – он в бешенстве от того, что мы отвлекли его от исследований. Если попытка увенчается успехом, он сам оттащит нас обратно в камеру в тюремной башне.

Круг замкнулся. Логан превратился из тени Сита в его преемника. Движимый лучшими побуждениями и рациональным умом мудрец исчез – вместо этого волшебник, когда-то гордо отвергавший богов и божественные тайны, потерял самого себя в иррациональной вере своего предшественника в силу разума. Логан признает, что не может заставить себя ненавидеть Сита, даже если знания последнего были порождением навязчивых заблуждений[178]. Стоило ему принять эти идеи, как на свете не осталось ничего для него недозволенного.

Справедливости ради, мудрец получил от Сита именно то, что хотел, – квинтэссенцию волшебства. Школа Драконов, несомненно, позавидовала бы успеху Логана. Возможно, она приставила к мудрецу слежку как раз поэтому.

Григгс уверяет нас, что он был учеником Логана, всю жизнь изучал волшебство, стал нежитью и ушел с ним. Но сам Логан по прибытии тут же оставляет ученика, чтобы попытаться в одиночку пройти через Крепость Сена, оставив лишь записку с объяснением своих намерений[179]. Эта история звучит вроде бы и разумно, но все, что связано с Григгсом, заставляет сомневаться в его рассказе. Удрученный воин подтверждает, что Григгс – по его собственным словам – идет по пятам за Логаном, при этом Григгса он в японском оригинале ни разу не называет «учеником»[180]. Сам Логан тоже не упоминает «ученика» – в ученики он берет нас и только для того, чтобы отблагодарить за спасение. Все, что мы знаем о Григгсе, – что он один из тайных агентов Винхейма и его шпионская профессия предполагает обман. Можно было бы верить Григгсу на слово, если бы его рассказ хоть кто-то подтверждал, а этого не происходит. Более того, слова Григгса не согласуются с его делами.

Удрученный воин видел, как Григгс отправился в Город Нежити в погоне за Логаном, но мы находим его на нижнем уровне города, далеко от Крепости Сена. Он не просто оказался в ловушке в каком-то складе, а заперт снаружи на замок – о чем Григгс знает, поскольку в японском диалоге специфически просит отпереть дверь[181]. Мы получаем ключ от Нежити-торговца, намекающего, что мародерствовал в городе на фоне наступившего хаоса[182]. Все это не объясняет, кто и почему запер шпиона на складе и зачем он решил пойти в другую сторону от Крепости Сена, куда его якобы направила записка Логана. Григгс едва ли пытался добраться до Колокола Пробуждения Чумного Города: как только мы выкупим у него все предметы и заклинания, он направится прямо в Крепость, даже если мы еще не позвонили в колокола и не открыли ворота. У шпионов, похоже, свои пути.

Содержимое склада, где заперт Григгс, вызывает еще больше подозрений. Если поискать в бочках, которыми заставлена комната, в самой дальней из них обнаружится труп. На нем лежит обычный комплект волшебника и посох – они принадлежали типичному студенту академии. Это может быть совпадением – мы подбираем такой же комплект черного колдуна, как у самого Григгса, с другого трупа в комнате в Крепости Сена, где находится Григгс-Полый. Но стоит задуматься, почему первый труп скрыт в дальнем углу склада, за другими бочками. Кто-то пытался его спрятать.

Все знания Григгса о действиях и намерениях Логана почерпнуты из записки, якобы оставленной для самого Григгса – но о ее существовании известно только с его слов. И хотя этот винхеймский агент без умолку рассказывает о характере и репутации Логана, ничто в его словах не указывает на личное знакомство; Рикерт тоже много знает о знаменитом мудреце, которого никогда не встречал. Удрученный воин вообще удивлен, увидев Логана во плоти – это подразумевает, что он никогда не видел Большую Шляпу в компании Григгса до нашего спасения[183].

Итак, мы не можем с уверенностью сказать, что у Логана когда-либо вообще был ученик или что Логан был знаком с Григгсом до того, как оба вернулись в Храм Огня. Мы также не можем быть уверены, что они оба умерли и превратились в нежить примерно в одно время, несмотря на заметную разницу в возрасте. Что мы можем сказать уверенно, так это то, что винхеймский агент-нежить, пришедший в Храм Огня в погоне за Логаном, зашел в кладовую в опасном районе города, где кто-то запер его с трупом студента академии, и этот труп был наскоро спрятан.

Был ли когда-нибудь у Большой Шляпы настоящий ученик? Если был, не поделился ли он информацией с Григгсом – добровольно или по принуждению? Нижний уровень Города Нежити – злачный район, где полно воров. Не самое подходящее место для типичного студента академии, но вполне подходящее – для тайного агента, который специализируется на сборе информации, скрываясь в тени. Кроме того, такое место как нельзя лучше подходит, чтобы устранить неудобную помеху, препятствующую исполнению чьих-то планов. Возможно, кто-то из еще сохранивших рассудок горожан застал Григгса на месте преступления и поспешил запереть убийцу вместе с жертвой – агенту только и оставалось, что взывать о помощи, а на эти крики никто не откликался.

Несмотря на все эти обстоятельства, нет причин сомневаться в искренности и мотивах Григгса. Это довольно цельный персонаж. Он благодарит нас за освобождение и предлагает в награду обучить волшебству[184]. Он на все лады расхваливает Логана и в то же время весьма критичен к себе и как к волшебнику, и как к человеку. И он самоотверженно остается в Храме Огня, чтобы научить нас всему, что знает сам, – даже после того, как Логан снова отправляется в путь. Григгс ожидает, что в дальнейшей погоне за старым мудрецом его настигнет смерть. Все это говорит о том, что Григгс, с которым мы общаемся, – это не фальшивая личина. Но мы знаем, что агенты Винхейма никогда не раскрывают себя и являются частью темной стороны академии, что им хорошо платят за умение шпионить, а может, и убивать. После освобождения из плена агент упоминает, что у него есть очень важное задание. Возможно, в академии рассчитывали, что Логан преуспеет там, где другие потерпели неудачу, и поручили Григгсу проследить за его путешествием в архив. Это объясняет, почему Логан и Григгс, как кажется, оказались в Храме Огня в совершенно разное время, почему Григгс не знает ни одного из заклинаний Логана и почему он с самого начала не направился прямиком к Большой Шляпе: агент не знал, где его искать.

Крепость Сена

Даже если на Григгсе лежит проклятие нежити и ему угрожало изгнание из мира людей, это не единственная причина, по которой он согласился на эту работу. Григгс искренне увлечен волшебством, но крайне не уверен в себе, с готовностью признавая, что ходит по пятам за мудрецом, который и сам может о себе позаботиться, исключительно из-за собственного тщеславия[185] [48]. В конце концов, это задание открывало отличные возможности волшебнику, который в противном случае был бы обречен никогда не научиться великим заклинаниям. Молодые люди, преисполненные надежд, приезжают в Винхейм, видя за изучением тайных искусств светлое будущее. Однако агенты становятся не более чем орудиями в руках своих богатых хозяев – описание заклинания «Осторожное падение» сообщает, что они продают свои услуги за высокую цену[186], так что их преданность оплачивается либо из частных карманов, либо из бюджета школы и обходится ей недешево. В любом случае черные колдуны вынуждены учить особые заклинания, соответствующие их профессии, в ущерб полноценному образованию волшебника. Григгс нечист на руку, но только потому, что это его работа. Агент может руководствоваться более высокими побуждениями, но по тому Полому, каким мы в конце концов встречаем его в Крепости Сена, видно, что Григгс не был приспособлен к выживанию вне мира шпионажа и убийств. Если Логан – тень Сита, то Григгс – тень Логана, пусть ему и не хватило способностей, чтобы пройти по стопам предшественников.

Катарину метко называют страной алкоголя и праздников, и ее жители в целом славятся своей жизнерадостностью. Судя по именам выходцев из Катарины и тому, что один из них владеет мечом-цвайхендером, эта страна немало заимствует из германской культуры. Любовь к выпивке воплощает стереотипный образ веселых немцев в пивной. Катарина означает «чистая», и катаринцы – в самом деле народ прямой и простой [49]. В том же, что не касается их веселого нрава, эта держава во многом похожа на Астору. В обеих странах высоко ценят рыцарскую гордость и честь, а также верность Богу и родине. Лучшим примером этого служат Сигмайер и его Пестрое кольцо с камнем: оно в равной степени защищает владельца от магии, молнии и огня[187], что отражает обыденный нейтралитет Катарины, отличающий ее от соседей по региону. Однако у Катарины есть и множество собственных культурных особенностей.

Катаринские доспехи имеют оригинальную конструкцию для защиты от физических атак: их выпуклые изгибы призваны отражать удары. В других странах, впрочем, смеются над катаринскими рыцарями, которые кажутся иностранцам похожими на ходячие луковицы[188] – в их числе может быть и Астора; во всяком случае, Андрэ так шутит о Сигмайере[189]. Отчасти такая эксцентричная эстетика объясняется относительной географической изоляцией Катарины от более традиционных королевств. «Силовая волна» – чудо, основанное на «Гневе Богов» и, похоже, известное только в Катарине, – передается из поколения в поколение только в «пограничье» и потому неизвестно Белому Пути, чьи рыцари обычно используют более широко известную «Силу» – тоже чудо, восходящее к «Гневу Богов». Катаринцы создали вариант «Силы», который выстреливает по прямой, что подходит их прямолинейной натуре (как позже заявляет вариант этого чуда в DS3) и одновременно демонстрирует религиозный раскол между веселым государством и ортодоксальным Белым Путем в Торолунде, Асторе и других местах [50]. Проще говоря, Катарина и ее культура развивались в дальних пограничных землях, без особых контактов с теми обществами, в которых господствовала церковь.

Региональное поклонение солнцу пустило корни и в Катарине. Не зря у ее жителей «веселое лицо» (陽気顔) и такой же солнечный нрав[190]. Веселость, по-японски «ёки» (陽気), – это буквально «положительное настроение». Часть этого слова «ё» (陽) связана с понятием «ян» в дуалистической паре инь-ян со всеми соответствующими коннотациями: яркость, ясность, видимость, небо, солнце, день, энергичность, мужественность, позитивность и динамичность. Бодрый настрой катаринцев неразрывно связан с этими понятиями.

В то же время катаринская религия неуловимо отличается от Белого Пути. Сигмайер – единственный, кроме Солера, персонаж, который произносит имя Гвина открыто и благоговейно. Управляемая Ллойдом церковь избегает поминать всуе имя Великого Повелителя, хотя он занимает центральное место в пантеоне, а вот Сигмайер без обиняков размышляет, не являются ли постоянные встречи с нами волей Гвина: в его представлении бог может манипулировать человеческими судьбами – так божества воспринимаются во многих религиях реального мира. То, что в катаринской вере главным богом остается именно Гвин, несмотря на все усилия Ллойда, объясняется относительной изолированностью этой страны. На самом деле, поскольку и Олачиль называют «далекой страной», а Сиглинда добралась в Лордран своим ходом, Катарина вполне может соседствовать с землей богов. Действительно, описание прически с седыми волосами, часто встречающейся среди катаринцев, также подтверждает, что страна является «северной»; почти нет сомнений, что Катарина граничит с Лордраном. В таком случае на протяжении большей части истории катаринцы ориентировались исключительно на Анор Лондо, и Белый Путь не хочет или не может приложить достаточно усилий, чтобы изменить это положение; Катарина просто находится слишком далеко от остального мира людей.

Вероятно, эта изоляция также определила активно-оборонительный подход катаринцев к ведению войны. Пронзающий щит оснащен наконечником, как у копья, благодаря чему катаринские рыцари могут агрессивно отбивать вражеские атаки[191]. Точно так же необычное, но не редкое Кольцо с синим камнем задействует таинственную силу, когда жизнь владельца находится в непосредственной опасности, усиливая его защиту[192]. Сигмайер тоже носит такое кольцо: катаринские воины знают – защита важнее нападения.

Возможно, именно ставка на оборону так воодушевляет катаринцев при мысли о войне. Сигмайер восхваляет наш «крепкий дух» (豪気), если мы сразим загнавших его в угол Серебряных рыцарей[193], и немецкий корень Sieg в его имени и имени его дочери означает «победа» [51]. В этой культуре принято непоколебимо стоять перед лицом испытаний и в конце концов одерживать победу – тоже героизм, но не такой, как в Асторе. Конечно, такое мировоззрение может быть просто следствием катаринской жизнерадостности: от воина ожидается, что он будет веселиться и напьется в стельку после боя. Если это так, то, возможно, катаринцы считают, что праздновать нужно именно победу, а не войну. В таком случае вполне естественно, что насмешки над их внешностью воспринимаются как оскорбление рыцарской чести. Для благородных рыцарей Катарины внешность не имеет значения. Единственное, что для них важно, – с победой отправиться домой праздновать.

С Сигмайером судьба сыграла злую шутку. Он гордый и благородный рыцарь, но в то же время толстоватый и неуклюжий неумеха[194]. Он считает себя мастером строить великие планы[195], но на деле чересчур осторожен. Он мечтает о приключениях и героизме, но почти ничего не добивается собственными силами. В первую нашу встречу с катаринским рыцарем он намеревается покорить Крепость Сена и исследовать страну богов, но, упершись в закрытые ворота, садится у порога, чтобы вздремнуть[196]. Когда мы открываем ворота и продолжаем путь, катаринец снова оказывается в тупике перед ловушками: преодолевать их приходится нам, а Сигмайер просто идет следом. Уже в Анор Лондо Сигмайер, как и мы, проникнет в королевскую резиденцию, но охраняющие ее Серебряные рыцари загоняют его в угол. И снова рыцарь просто стоит без дела и размышляет над сложившейся ситуацией, пока мы решаем проблему. Поднявшись на самое высокое место в Лордране, Сигмайер затем отправляется вниз, в Изалит. И даже там ему приходится полагаться на наш фиолетовый мох, чтобы преодолеть ядовитое болото Чумного Города.

На каждом шагу Сигмайер демонстрирует любопытную двойственность. Он одновременно и типичный катаринец: жаждет приключений и бровью не ведет при виде трудностей – и в то же время отличается от стереотипов, увязая в раздумьях и бездействии. Это мы предпринимаем смелые и прямолинейные решения, как это принято в Катарине, и переживаем те самые «героические приключения», которых жаждет Сигмайер[197]. А поскольку рыцарю не хватает важнейших черт характера, ему так и не удается показать себя. Его максимум – убить несколько змеелюдей в Крепости Сена. Может, он такой от рождения или это результат какой-то травмы? Мы так и не узнаем, как Сигмайер стал нежитью, но смерть в бою из-за безрассудства может объяснить его крайнюю осторожность уже в состоянии нежити. А может быть, он всегда был таким нерешительным. По крайней мере, сам катаринец это прекрасно осознает: в конце концов он просит нас подтвердить, что мы помогали ему на каждом шагу, и вознаграждает нас за многократную помощь.

Сигмайер осознает собственную бесполезность[198], и это, вероятно, тяготит его, несмотря на неизменный оптимизм и теплые отношения с нами. Его история приходит к кульминации в момент важного выбора в самом сердце Изалита. Если мы окажемся в ловушке в канализации под дворцом, кишащей Едоками Хаоса, и Сигмайер тоже туда доберется, он наконец-то поступит как настоящий катаринец, приняв отчаянное решение: отвлечь демонов на себя, чтобы мы могли добежать до выхода. Демоны и отравленная вода – это гарантированная смерть, но Сигмайер настаивает на том, чтобы рискнуть жизнью и тем самым вернуть долг. До нашего прихода катаринец, как всегда, стоит и размышляет над проблемой, но наше присутствие вдохновляет его оставить бессмысленное планирование и действовать. Если мы убьем демонов и спасем Сигмайера от верной смерти, он снова будет благодарен, хотя и не без разочарования в измученном голосе. Мы отказали гордому рыцарю в возможности погибнуть как герой – это еще один молчаливый удар.

Словно в насмешку над его бесполезностью, судьба распорядилась так, что в Лордран прибыла и дочь Сигмайера. Сиглинда даже не проклята[199] – она прибыла из Катарины в поисках своего отца-нежити. Хотя женщина попадает в плен к одному из Кристальных големов Сита и нуждается в нашем спасении[200], Сигмайер в вырезанном диалоге признает, что ее ненужное путешествие в страну богов было внушительным деянием. Из слов воительницы следует, что она даже не была до конца уверена в том, что ее отец направился именно в Лордран, пока мы ей это не подтвердили[201], что делает поход еще более абсурдным.

И все же она отправляется в свое путешествие и в конце концов находит любимого отца. В этом отношении Сиглинда – куда более образцовый катаринский рыцарь, чем Сигмайер. Она даже устало сетует на то, что отец доставляет нам неприятности, как будто она уже не в первый раз проходит через подобное. Сигмайер же сожалеет обо всем, через что Сиглинде пришлось пройти, и в японском диалоге задается вопросом: что, если он воспитал дочь неправильно? Рыцарь, вероятно, представлял, что дочурка вырастет скромной девицей, выйдет замуж за хорошего человека и будет жить тихой жизнью, а не в тяжелых доспехах пустится на поиск неприятностей, как он.

Несмотря на взаимное разочарование отца и дочери, они все равно относятся друг к другу с нежностью. Каждый перед смертью взывает к другому, а Сиглинда настаивает, что склонность отца сбегать навстречу приключениям – то, за что она его и любит[202]. И, в конце концов, Сиглинда отправилась в это путешествие, чтобы рассказать отцу о последней воле своей матери. Тот факт, что его жена на смертном одре обратила последнюю волю к мужу, говорит нам, что она все равно любила Сигмайера, несмотря на его нечестивое проклятие, и, вероятно, хотела, чтобы он знал об этом и о ее кончине. Если за этими репликами и кроется что-то еще, нам об этом не сообщается. Дальнейшее поведение Сигмайера остается неизменным, независимо от того, воссоединяется ли он с дочерью и узнает ли последние слова жены.

Пережив Изалит, Сигмайер решает отправиться в последнее приключение. Если учесть самоубийственный поступок перед этим, такое намерение справедливо вызывает тревогу. Рыцарь в вырезанном диалоге даже заявляет, что «больше ни о чем не жалеет»[203] после того, как он расплачивается с нами за ранее оказанную помощь – он явно предполагает, что уже не вернется. Однако Сиглинда не улавливает подтекста и считает затею очередным капризом отца. Она также вскользь упоминает, что убьет его, если он падет духом и станет Полым[204]. В локализации она зловеще заявляет, что убьет его «снова», но на самом деле она убьет его «столько раз, сколько потребуется» – эти слова обращены к нам и звучат в том случае, если мы атакуем воительницу и умрем от ее руки[205]. Другими словами, Сиглинда заверяет нас, что, если и мы поддадимся опустошению, она обязательно убьет существо, в которое мы превратимся, столько раз, сколько потребуется. Это разумное заявление, учитывая потенциальную способность нежити воскресать из мертвых.

И именно из-за своей самоотверженности Сиглинда переживает, пожалуй, самую душераздирающую трагедию игры. Сигмайер спускается в Озеро Золы и в итоге погибает: его погубила то ли местная фауна, то ли груз неуверенности в себе. Сиглинда, заметив, что его долго не было, снова пускается в погоню, но обнаруживает на песчаном пляже уже не отца, но Полого. Сиглинда, сдержав слово, уничтожает эту пустую оболочку, и очень показательно, что сначала она называет убитого «отцом», а затем поправляется – «этот Полый»[206]. Жалкое безжизненное тело на песке – уже не Сигмайер. Он погиб в своем приключении. Во многих отношениях это был не рыцарь Катарины, а пародия на рыцаря: Сигмайер стремился к идеалу, но не мог по-настоящему его достигнуть.

А что с настоящим воплощением катаринского героизма – дочерью, которая вынужденно наблюдала, как ее отец стремится к идеалу и терпит неудачи? Сиглинда утверждает, что теперь вернется домой, но по ее всхлипам понятно, что здесь по возвращении домой нечего праздновать и нечему радоваться. Она победила – но осталась одна.

Карим – самая зловещая из известных стран. Типичное для ее жителей лицо описывается как «угрюмое»[207], в оригинале «инки» (陰気) [52]. Здесь корень «ин» (陰), то есть «инь», имеет коннотации тени, темноты, скрытности, земли, луны, ночи, хрупкости, женского начала, негатива и меланхолии. Карим – «инь», противостоящий и дополняющий «ян» Катарины. Это прекрасно видно на таком примере: Кольцо с красным камнем, связанное с Каримом, усиливает атаку[208], а не защиту, как катаринское Кольцо с синим камнем. В соответствии с этим же принципом, культура Карима более агрессивна, жестока и в целом мрачна.

Эту жестокость лучше всего видно по оружию. Именно каримцы разработали Меткий арбалет, чтобы безопасно стрелять по целям издалека[209], что резко контрастирует с прямотой и рыцарским задором воинов Катарины. Однако в Крепости Сена мы натыкаемся и на балдерского арбалетчика, так что подобной тактики придерживаются не только каримцы. При этом каримские рыцари в бою держат в левой руке Парирующий кинжал – их отличает агрессивный стиль боя без щита[210]. Это далеко не мирное, не нападающее ни на кого первым общество.

Хотя каримская угрюмость глубоко пустила корни в Кариме – ее шутливо связывают с темно-синим цветом волос, который можно выбрать для персонажа, – в этом настроении «в основном» виноваты дурные слухи, окружающие тамошнего графа. Его зовут Арстор, в японской версии – Альстер (アルスター), и он оказал огромное влияние на вооружение своих подданных. Шотел, например, в характерно каримском духе изогнут так, чтобы острие могло обойти щит и проскользнуть прямо к телу врага – одно из многочисленных изобретений Арстора[211]. Каримские рыцари, очевидно, с воодушевлением приняли это смертоносное оружие на вооружение – Лотрек, например, сражается сразу двумя такими мечами.

Хотя само по себе создание шотела необязательно намекает на зловещие наклонности графа, в контексте его родины и других изобретений оно, несомненно, показывает аморальную природу его творчества. Камень очищения – еще одно его творение: это тайное сокровище для снятия проклятий, создаваемое из тела живого человека. От этого предмета становится не по себе по двум причинам. Первая из них заключается в том, что граф Арстор должен массово приносить людей в жертву, чтобы производить камни; только у одного Освальда таких в продаже пять, а позднее обновление игры позволило торговке-нежити продавать их в неограниченном количестве, хотя это и нужно было лишь для балансировки геймплея. Есть и вторая причина: массовое производство камней очищения подразумевает, что граф, скорее всего, имеет дело с не меньшим количеством проклятий. О том, как Арстор изготавливает кольца «укуса», тоже ходят нехорошие слухи[212]. В частности, в Кольце проклятого укуса вместо драгоценного камня используется камень очищения. Это может подразумевать, что другие кольца «укуса», защищающие от кровотечения и яда, тоже были созданы с помощью человеческих жертвоприношений.

Склонность к человеческим жертвоприношениям, эксперименты с проклятиями и создание инструментов для сопротивления ядам и кровотечениям – Арстор выглядит человеком дерзких замыслов и большой жестокости, который ни перед чем не остановится, чтобы удовлетворить свое болезненное любопытство. Возможно, он даже наслаждается страданиями, которые причиняет людям. Неудивительно, что именно его винят в свойственной всему Кариму угрюмости. Но почему граф так зациклен на проклятиях? Они зловещи по самой своей природе, поскольку тесно связаны с душами, а иногда и с Тьмой. Некоторые проявления Тьмы также связаны с кровотечением и ядом. В таком случае можно предположить, что граф ставит эксперименты в надежде постичь эту еретическую силу.

И в самом деле, он уже посылал экспедицию для достижения этой цели.

В руинах Нового Лондо мы находим множество предметов из Карима, особенно над водой, пока печать еще не снята, – это отметает предположение, что каримцы активно присутствовали в Новом Лондо до его разрушения. Об этом же говорит и то, что один из предметов в надводной части города – Кольцо проклятого укуса, созданное живым и здравствующим графом. Среди них есть и Парирующий кинжал – это подразумевает, что экспедицию устроили каримские рыцари, и действовали они, скорее всего, по поручению богатого и знатного покровителя. Под эти критерии подходит как раз граф Арстор. В пользу этой мысли говорит и еще один факт: Снаггли отдает один из Камней очищения графа в обмен на Треснувшее красное око. Независимо от того, зачем каримцы приходили в Новый Лондо – добыть что-нибудь ценное для исследований, выяснить, что там произошло, или просто освободить Темных Духов и поучиться у них, – их присутствие указывает на интерес графа Арстора к стране, которую по сей день помнят из-за ее перехода на сторону Тьмы.

Изначально экспедиция пыталась проникнуть в руины Нового Лондо с парадного входа. Мы находим Кольцо с красным камнем на трупе в Долине Драконов – отсюда можно было бы открыть главные ворота города, если бы боги предусмотрительно не убрали рычаг. Если принять во внимание охраняющих ущелье виверн, можно сделать вывод, что экспедиция после первой неудачной попытки оставила главные ворота в покое и направилась в город через черный ход. Из вырезанных из игры материалов следует, что между тюрьмой Нового Лондо и Храмом Огня должны были стоять запертые ворота, как и в другом проходе, связывающем тюрьму с Чумным Городом. Тем не менее к моменту нашего прибытия путь уже открыт – можно предположить, что к этому разработчиков подтолкнула идея о каримской экспедиции. Ворота впоследствии не заперли, поскольку эти каримцы, похоже, погибли все до единого.

Храм Огня

Останки членов экспедиции представляют собой ловушки: в стенах прячутся призраки, готовые напасть, стоит только подойти к телам. Цепь ловушек продолжается вплоть до местной церкви, так что экспедиция продвинулась относительно далеко. Тем не менее, если они намеревались снять с города печать, у них ничего не вышло. Ингвард упоминает, что к нему иногда заглядывают посетители, но он все еще жив, и ключ от печати при нем. Либо экспедиция не ставила целью освободить Темных Духов, либо не успела найти Ингварда или ключ, прежде чем ее перебили призраки, бродящие по затопленным руинам. Вряд ли эта вылазка принесла много пользы графу, хотя то, что она вообще была устроена, многое о нем говорит. Поведением Арстор очень похож на жителей Нового Лондо и Олачиля, когда эти державы обратились ко Тьме: от воплощения в жизнь аморальных желаний до экспериментов с запретными чарами. Каримский граф, несомненно, изучает Тьму, и, более того, его увлечение ересью подогрела Велка.

Тесная связь Богини Греха с Тьмой и использование обрядов жертвоприношения для создания колец, позволяющих обмануть смерть, хорошо стыкуются с занятиями Арстора; самые мощные из колец Велки даже отменяют проклятия – как и камни очищения графа. Мы знаем, что в Кариме верят в Велку, поскольку ее священник Освальд родом как раз оттуда. Продавец индульгенций заодно продает несколько изготовленных графом колец «укуса», что наводит на мысль о какой-то связи между Арстором и Велкой. Случайно ли граф отправил экспедицию в страну, которой когда-то покровительствовала богиня, или же он исследовал именно то, что когда-то изучала ведьма? Возможно, зловещая культура Карима в целом связана с Велкой – слишком разителен ее контраст со светлой Катариной, поклоняющейся солнцу, что может говорить о глубоких различиях в том, кому служат правители этих стран, если не в вере их подданных.

Велка и ее последователи обосновались в стране, где у нее, по всей видимости, больше влияния, чем у Ллойда или Белого Пути. Никто в игре не называет Карим «старым», как Балдер или Зену, и Велка, скорее всего, входила в число богов, которые покинули Анор Лондо и перебрались в мир людей, но независимый характер заставил ее поселиться отдельно от соплеменников. Как и Ллойд с Торолундом, вполне возможно, что богиня сама основала Карим, и эта страна служит центром ее деятельности в мире людей – следовательно, Кариму менее двух веков. Может быть и так, что длительное влияние Велки постепенно изменило графство до неузнаваемости, потому зловещие лица уроженцев Карима стали предметом пересудов совсем недавно. Как бы то ни было, речь не идет об открытом восстании против других богов. Освальд считает нас «другом», если мы состоим в любом ковенанте, а на отсутствие религиозности смотрит снисходительно – боги, мол, великодушны. Велка и ее служители по-прежнему поддерживают связь с другими богами, хотя и живут отдельно.

То, что Велка обосновалась в Кариме, никак не отразилось на ее обязанностях. Как рассказывает Освальд, культ Велки по-прежнему властен над грехом[213]. Если мы не исповедуемся и не купим индульгенцию у ее служителей, они сообщат о наших преступлениях Клинкам Темной Луны, и те совершат божественное возмездие[214]. В противном случае наши грехи будут прощены, и мы сможем и дальше жить без страха. Разумеется, как игровая механика грехи работают иначе: Освальд отпускает только грехи, полученные в PvE-режиме («игрок против мира») при нападении на дружественных NPC, при этом ставшие враждебными персонажи снова становятся дружелюбными, как будто мы их не провоцировали. В то же время грехи, полученные за убийство персонажей других игроков, никуда не деваются до тех пор, пока нас не победит вторженец из ковенанта Клинков Темной Луны, что, вероятно, привносит баланс в PvP-режим («игрок против игрока» [53]). Тем не менее продавцы индульгенций вроде Освальда явно оказывают ощутимое влияние на то, кого наказывают слуги Гвиндолина, а кого нет.

Система, существовавшая до ухода богов, осталась по большому счету нетронутой, и Велка продолжает служить винтиком в этом механизме. Она даже, как кажется, выходит за рамки своих обычных обязанностей, чтобы помочь нам в деле возжигания огня. Существо, которое перевозит нас в Прибежище Нежити и обратно, – огромная ворона. Эта птица прочно ассоциируется с Велкой, обитает в храме, посвященном ей, переносит нежить именно туда, где нужно исполнить пророчество богов, – все это слишком удобно, чтобы быть простым совпадением. Однако публичное сотрудничество Велки с ее собратьями-богами не оправдывает других ее действий. Племя Гвина, возможно, и простит Велке ересь – все-таки это их придворный знаток Тьмы; но они осуждают людей, нарушающих те же запреты, независимо от обстоятельств и намерений. Точно так же Велка наверняка знает, чем занимается граф в ее стране. Карим мало-помалу скатывается во Тьму, а местная богиня из Анор Лондо ничего не делает, чтобы это остановить. Стоит вспомнить предыдущие места, где Велка оставила свой след, и увидеть определенную закономерность.

Карим, возможно, движется в сторону Тьмы, но до него жертвой Тьмы стала другая страна под присмотром пресловутой богини Греха – Новый Лондо. Конечно, ведьма могла бы сослаться на смягчающие обстоятельства. Допустим, в Новом Лондо поклонялись Велке, но верховными правителями были Четыре короля, и их склонил к злодейству Каас, а не она. Доказательств прямой вины Велки нет, потому она не понесла никаких видимых наказаний.

Но еще до Нового Лондо против Приюта Солнца восстал другой народ. В самом центре Изалита лежит труп, с которого мы подбираем жертвенное кольцо Велки – его владелец был последователем богини. Он находился в храме-дворце, когда туда ворвались Серебряные рыцари и перебили всех людей, попавшихся им на глаза. Но зачем Богине Греха представитель во вражеской стране? Конечно, в те времена, пока отношения между странами не испортились, коллеги-ведьмы могли общаться друг с другом – они разделяли стремление к знаниям. Возможно, служитель Велки даже посещал столицу хаоса по дипломатическим или торговым делам – возможно, он прибыл из Нового Лондо. Но как-то удобно, что эта встреча произошла как раз перед тем, как Ведьма Изалита решила разорвать союз с Гвином. Неужели кто-то втихую подбросил Повелительнице Жизни эту идею?

Велка изображена как умная, влиятельная и загадочная фигура: если бы Богиня Греха собралась предать Гвина, то не оставила бы улик, которые напрямую указывали бы на нее. Она или ее поклонники случайно оказываются рядом, когда такое происходит. Улики косвенные, так что эта мысль граничит с теорией заговора. Но если ее развить, мы обнаружим нечто более чем подозрительное.

У Велки нет интереса к поддержанию Эры Огня. Богиня Греха уже собрала в свой магический портфель волшебные искусства всех эпох и видов, включая и те, что боги пытались истребить. А учитывая ее глубокие познания, она должна понимать, что естественный порядок вещей таков: огонь угасает, а образовавшуюся пустоту заполняет Тьма. В лучшем случае она должна относиться к Эре Огня равнодушно. У Велки есть только один стимул работать на продолжение Эры Огня – солидарность с кланом богов, а она уже демонстрировала независимость от соплеменников.

Освальд открывается нам только после того, как мы позвоним в Колокол Пробуждения в Приходе Нежити – он поджидает нашего героя в нижней комнате колокольни. Хотя место его появления, скорее всего, было выбрано разработчиками так, чтобы желающий получить отпущение грехов игрок не сталкивался с враждебными неигровыми персонажами, оно также отделяет священника Велки от остальных невраждебных персонажей. Зачем ему прятаться в таком уединенном месте, если другие персонажи – в том числе и грешники – в большинстве своем собираются в локациях-«хабах», как Храм Огня? В самом посещении продавца индульгенций есть атмосфера секретности, интимного уединения: здесь мы можем исповедаться и получить отпущение грехов вдали от любопытных глаз. Само по себе это не слишком зловеще, но диалоги Освальда наводят на более мрачные мысли. Хотя ему нравится, когда мы посвящаем себя богам и, будучи нежитью, поддерживаем человеческий облик, продавец индульгенций получает не меньшее удовольствие от выполнения своих обязанностей, как бы поощряя нас совершать грехи, чтобы потом отпустить их.

Например, если наш персонаж согрешил, священник Велки хвалит нас за то, что мы «серьезно обдумали» свой проступок[215] – тут улавливается игра слов: то ли мы тяготились уже совершенным грехом, то ли заранее строили планы, как его совершить. Он делает и более прямолинейные замечания. Освальд с готовностью замечает, что мы поладим с Петрусом, поскольку оба являемся глубоко грешными людьми – подразумевается, что он так часто отпускал грехи торолундскому клирику, что сомневается в искренности его раскаяния. Разумеется, священник утверждает, что простить можно любой грех[216], избегнув вопроса, следует ли прощать неискренность раскаяния. Прибавить к этому зловещий смех, которым продавец индульгенций разражается после каждого заявления, и создается впечатление, что он просто упивается грехом. Доходит до того, что Освальд саркастически хвалит нас за покупку Обвинений, мол, мы хороший человек[217], – а ведь таким образом можно под видом возмездия натравить убийц на кого угодно. А главное, Освальд утверждает, что грех – неотъемлемая часть человеческого бытия; прямое признание, что «безнравственность», как называют ее боги, присуща Тьме нашей человечности.

Освальд, в сущности, прекрасно понимает истинную природу человека и рад видеть, как мы ей потакаем, ничуть не меньше, чем любой поклонник Тьмы. Он рассматривает грех не как нечто, от чего нужно отказаться, а как что-то, что нужно признать, заявить и в конечном счете принять. Это согласуется с системой, за которой надзирает продавец индульгенций. Освальд выслушивает грехи виновных или обвиняемых и заносит их в специальную книгу, если только не получит плату за отпущение грехов. При этом неважно, раскаивается ли грешник в содеянном, так что так называемое «наказание» функционально не отличается от взятки. Но именно Велка решила, что плата – подходящее наказание за грехи. Именно Велка разработала несовершенную систему, позволяющую Освальду избавлять от наказания бесчисленных грешников, совершающих проступки против воли богов. Именно Велке поклоняется и служит Освальд, именно у нее учится и получает знания, именно от ее имени выступает в роли продавца индульгенций. Все указывает на Велку.

Проще говоря, интересы Велки необязательно совпадают с интересами ее соплеменников-богов. Они могут не нуждаться в ней, но она точно не нуждается в них. И хотя богиня-ведьма опасна для своего клана, ее культ – не армия. В открытом противостоянии с богами она, как и многие другие, кто бросал им вызов, скорее проиграла бы. Поэтому у Богини Греха есть только один выход: встроиться в систему и использовать свое огромное влияние в собственных интересах, немного не доходя до точки невозврата. Однажды она уже испытала на себе гнев Анор Лондо: ей запретили иметь нормальное, счастливое будущее с любимым мужчиной и дочерью и вручили в наказание кармический титул и соответствующие обязанности. Что могла чувствовать богиня – угнетение, унижение, беспомощность, обиду, гнев? Любое из этих чувств могло повлиять на ее дальнейшие поступки.

Весьма вероятно, что участие Велки в поддержании Эры Огня – лишь видимость, а за кулисами Богиня Греха тайно приближает приход Тьмы. Она ненавязчиво подтолкнула Изалит к противостоянию с Гвином, по сговору с Каасом склонила Новый Лондо ко Тьме так, что боги ничего не заподозрили, пока не стало слишком поздно, и продолжает и по сей день работать рука об руку с мировыми змеями. Конечно, слуга Велки, доставивший нас в Храм Огня, помогает в выполнении миссии нежити. Но Храм Огня еще и часть Нового Лондо. Возможно, какой-нибудь герой-нежить из чистого любопытства забредет в руины, раздобудет ключ, сломает печать, сдерживающую Бездну, и убьет Четырех королей без санкции Фрампта – и Каас получит доказательство, что искомый Повелитель Тьмы найден. Если это произойдет – хорошо. Если нет, Велка ничего не теряет и ничего не приобретает. При любом раскладе никто не обвинит Велку ни в чем предосудительном! Терпение – это добродетель, а богиня, похоже, играет вдолгую.

Если это правда, темные намерения Велки лучше всего видно по Кариму. Возможно, местные в целом не отличаются от жителей соседних стран – это добрые, богобоязненные мужчины и женщины, старающиеся, как и все остальные, свести концы с концами. Но на их жизни, несомненно, повлияла Богиня Греха, которая крепко держит у себя в кулаке местных священников – точно так же, как Ллойд контролирует Торолунд. Возможно, за этим скрывается очередное глубокое соперничество между богами и странами – правоверными и еретическими. Но независимо от того, в какие политические игры играют боги, Каас, несомненно, обрел в Велке могущественного союзника, и все из-за личной неприязни ведьмы к Гвину и ему подобным. В конце концов, именно боги возложили на нее обязанность выявлять грех и навлекать возмездие на головы грешников. Можно сказать, она просто делает свою работу.

Хотя по Городу Нежити проходит около трети нашего путешествия, с первого взгляда видно, что мы исследуем лишь малую часть этого грандиозного мегаполиса. Город раскинулся на склоне, уходящем вверх к Анор Лондо, и состоит из нескольких «районов», каждый из которых сам по себе можно считать самостоятельным поселением. Город Нежити – пожалуй, крупнейший строительный проект, который когда-либо осуществляли боги Анор Лондо; возможно, ими двигало намерение сделать этот супергород более долговечным, чем предыдущие поселения нежити.

Управление городом таких масштабов – задача не из легких. Хотя мы не видим в Городе очевидных государственных зданий или чиновников, на самом высоком месте – в прямом и, вероятно, переносном смысле – находится Уезд Нежити. По-японски он так и называется: «Приход нежити под замком» (城下不死教区) – этот район напрямую связан с Анор Лондо через Крепость Сена, что позволяет ему беспрепятственно получать указания богов. Он также контролирует доступ к Храму Огня и Колоколам Пробуждения, так что на Уезд Нежити возложена основная ответственность за миссию нежити.

Об особой значимости этого района говорит множество вооруженных солдат вокруг него. Большинство врагов-нежити в Городе и в самом Уезде – это бойцы в однотипном форменном обмундировании, не связанные ни с одной из известных стран. Среди них есть как легковооруженные воины, так и тяжелые латники, причем у последних щиты украшены примечательными, но нигде не поясняемыми эмблемами. Все это говорит о том, что эти солдаты входят в регулярную армию Города и расставлены по Городу так, чтобы не дать нам приблизиться к Уезду Нежити, с какой бы стороны мы ни подошли. Очевидно, что церковь – самое важное здание во всем Городе Нежити, по крайней мере для солдат-Полых. Даже если учесть его религиозное значение, нельзя отрицать, что храм – не просто молитвенный дом, но нечто большее.

Первый этаж церкви заставлен скамьями и статуями, второй – столами и стульями: видимо, здесь проходили собрания или переговоры. Кроме того, у стен стоят бочки для хранения, что подразумевает обмен и перемещение товаров внутрь здания и, возможно, из него. Верхний этаж не может быть комнатой отдыха для служителей церкви – это скорее соседнее здание, в котором стоит предостаточно длинных столов и сидений: там работники могли бы принимать пищу, пить и общаться. Очевидно, архитекторы Уезда, помимо обычных церковных нужд, учитывали и военно-оборонительные, и административные соображения. Особенно примечательна тюремная камера, расположенная в задней части церкви – видимо, здание также играло роль тюрьмы[218]. Церковь здесь – средоточие власти, и именно поэтому армия Города разместила вокруг нее так много солдат. Боги Анор Лондо основали город специально для миссии нежити и даже возложили на Уезд роль площадки для одного из испытаний. Скорее всего, именно поэтому двое солдат Города Нежити охраняют ворота Прибежища Нежити, хотя последнее находится очень далеко от города. Анор Лондо доверил городским властям поддержание первых этапов миссии: Фрампт может спать под Храмом Огня, пока не прозвенят оба Колокола Пробуждения, и возьмет руководство миссией лишь после того, как церковь отделит настоящих героев от всякого сброда. Как кажется, у Уезда Нежити была еще одна функция – помогать героям, решившимся пройти через Крепость Сена. Рыцари Балдера и Береника, которые спаслись из этой западни, судя по всему, усилили охрану Уезда, вместо того чтобы опять отправиться в Крепость и обратиться там в Полых, как это случилось с их товарищами.

Поскольку конечной целью этих испытаний является встреча с Гвиневер в Анор Лондо, Уезд Нежити спроектирован так, чтобы подчеркнуть значение богини. Украшающая фонтан статуя в честь ее рождения – первое, что мы видим после перехода через мост в Уезд. Здесь есть и святилище в честь первенца, но оно оттеснено в сторону, так что паломники, проходящие мимо по пути в церковь, могут и не обратить на него внимания.

Непосредственно в церкви стоит точно такая же статуя, окруженная изображениями животных и растений, – они прославляют новорожденную богиню хорошего урожая и благодати. Перед ней у стен выстроились другие статуи: ряд женщин в шлемах с горящими на древках светильниками. Такая иконография подчеркивает как всеобщую любовь к богине, так и особую важность Гвиневер в миссии по возжиганию Первого Пламени, ради которой сюда приходят герои-нежить. Эти изображения нейтральны, они не указывают на какую-то конкретную религию, хотя присутствие Анастасии в Храме Огня под Городом Нежити и тот факт, что нежить-торговец продает Талисманы Ллойда, могут говорить о том, что там работали в основном члены Белого Пути.

Хотя это здание – центр власти, оно не в меньшей степени является и церковью. Во внутреннем дворе, соединяющем Уезд Нежити со старой церковью и Крепостью Сена, раньше находился живописный пруд, но со временем он пришел в негодность, и большая часть воды утекла в Озеро Черных Корней. Такой пруд создавал ощущение благоговения и умиротворенности у всех, кто направлялся к старинным руинам церкви богов и обратно. Кроме того, в Уезде Нежити проводились поминальные службы. На алтаре перед статуей Гвиневер покоится труп Хранительницы Огня – особенно важной персоны, чья смерть почти наверняка не прошла для местных жителей незамеченной. Приход был местом, куда нежить приходила за советом как в мирских, так и в религиозных вопросах. Не вся нежить шла именно в церковь, как показывает святилище первенца, но то, что у опального бога вообще есть святилище, говорит о терпимости города к разным верованиям в общем плавильном котле – даже если все конфессии, кроме Белого Пути, занимали в нем второстепенное положение.

Впрочем, нельзя сказать, что жители города были равны между собой.

Город Нежити построен как замок. Каждый район обнесен по периметру стеной с оборонительными укреплениями и башнями. Строилась ли эта система для защиты от армий еретиков, которые могли попытаться взять новую площадку для испытаний штурмом, или чтобы не допустить в город шайки разбойников, эти оборонительные сооружения дополняют регулярные военные части, следящие за порядком в городе. Посты охраны расставлены по важнейшим узким проходам, спроектированным так, чтобы их проще было защищать. В одном из них мы встречаем нашего первого Клыкастого кабана – похоже, военные захватили, приручили и оснастили броней местных гигантских вепрей, чтобы те служили ударной силой.

Частные дома в районе, отделенном от Уезда Нежити мостом, наполнены предметами повседневной необходимости и роскоши: чаши, кухонная утварь, книги, мебель, украшения, а еще, собственно, двери – прочные и невыбиваемые, как и хотели бы пекущиеся о своей безопасности жильцы. И все же некоторые из них отпираются одним и тем же ключом[219]. Одинаковые замки, возможно, служат для удобства стражи: так легче проникнуть в дома или закрыть их на карантин в случае появления преступников или превращения жильцов в Полых. Последнее – уникальная проблема, свойственная только обществу нежити.

Когда-то процветающая городская экономика обеспечивала достойное существование среднего класса, но обоих торговцев-нежить можно назвать в лучшем случае скупыми. Они одеты в лохмотья, их товары – краденые вещи, собранные с трупов Полых, а в коде игры оба обозначены как «попрошайки». В этом зажиточном районе нищие, вероятно, выпрашивали у горожан души в надежде, что кто-то сжалится, но после того, как Город Нежити пришел в упадок, они вынуждены были стать торговцами. Но это не помогло: оба торговца достигли такой степени опустошения, что другие Полые не обращают на них внимания, а сами они показывают признаки скорой потери разума. Торговка-нежить как ни в чем не бывало прячется в акведуке[220], продавая растущий там мох, а нежить-торговец разговаривает с несуществующим животным, якобы свернувшимся клубком в пустом деревянном ведре рядом с хозяином, и регулярно гладит «питомца». Хотя он обращается с «Юлией» как со старой домашней собакой[221], на самом деле в ведре никого нет. У торговца есть при себе утигатана, но он, возможно, просто украл ее у настоящего выходца с Востока.

Город Нежити

Оба попрошайки, вероятно, происходят из более бедной части города. Ниже зажиточного квартала находится «Нижний уровень Города Нежити» (不死街 下層) – туда можно попасть только через неприметные ворота, за которыми начинается уходящая вниз винтовая лестница. Это обшарпанный, неуютный район с теснящимися домами и узкими улочками. В верхней части Города Нежити есть смутно похожие места: улицы, также расположенные ниже основных жилых высоток – это подтверждает намеренность такой планировки. Бедняков и низшие классы селили в нижние кварталы, построенные так, чтобы вместить как можно больше людей, а не обеспечить им удобство и роскошь, как в домах на верхних ярусах. Неудивительно, что такое неравенство между богатыми и бедными привело к тому, что нижний уровень превратился в рассадник преступности: здесь полно воров и бродячих псов, пробавляющихся крадеными объедками; не исключено, что одна из этих собак и есть Юлия. Это район с плохой репутацией, куда не пойдет по доброй воле ни один добропорядочный горожанин, и в описании Ключа от подвала подчеркивается, насколько этот район опасен из-за его обитателей. Тем не менее Город продолжается и дальше вниз.

Глубины – это «низший уровень» Города (最下層), еще более глубокий, чем Нижний. Этот лабиринт, в который можно попасть с нижнего уровня, формально является городской канализацией[222], куда нежить сбрасывает отходы. Вполне уместно, что здесь же собираются те, кого прогнали из города, – отбросы общества, низкорожденные изгои, вынужденные создавать собственное общество в сырых и грязных коридорах, куда не попадает дневной свет[223]. Мы даже видим двери и окна, ведущие в их жилища, в первых канализационных камерах Глубин. В Долине Драконов можно найти Паучий щит, которым пользуются горные бандиты[224], – это подразумевает, что в скалистой долине по соседству с городом-замком обитают банды воров-нежити. Еще один такой же щит можно найти и в Глубинах – значит, подобные негодяи водятся и там. Тот факт, что этих преступников не казнят, а сбрасывают в Глубины, словно мусор, заставляет задуматься, насколько разумно шла борьба с Полыми: как и в мире людей, достаточно единственного Полого, чтобы любое происшествие разрослось до масштабов всеобщей катастрофы.

В чем же виновны изгнанники? Ключ от канализации Глубин описывает обитателей подземелий как еще более жадных, чем обычные люди[225], что подтверждается лежащим на одном трупе Кольцом Злого Глаза. По всей вероятности, многие из этих изгнанников жили в нужде и дошли до крайности, не в силах и дальше ждать подачек. Но даже если эти преступники не были с самого начала озверевшими выродками, именно такими они стали в итоге. Толстые поварихи с рваными мешками на головах и с огромными мясницкими ножами охотятся на своих собратьев, чтобы разделать их, приготовить и съесть; хотя эти толстухи выглядят довольно мужественно, в описании мешков указано, что это женщины[226], и Миядзаки подтверждал это в эпизоде Game no Shokutaku. Полые с факелами в столовой собрались вокруг таких же столов, что и в трапезной Уезда Нежити, и жадно ждут, пока находящаяся уровнем ниже повариха приготовит еду. Еще одна повариха патрулирует прилегающий коридор, ведущий в кладовую, где мы находим Лаврентия: он сидит в одной из многочисленных бочек и рассказывает, что поварихи схватили его, чтобы приготовить для последующей трапезы[227]. Оставшиеся кости в конце концов скидывают через кухонный желоб в собственно канализацию, и там их скопилось немало.

Неудивительно, что даже преступники из нижнего уровня не хотят жить рядом с людоедами, которые могут их съесть. Так где же обитатели Глубин находят жертв, когда не истребляют друг друга? Людоедка Милдред вторгается к нам в Ядовитом болоте – это подразумевает, что жители Глубин охотятся на нежить и за пределами Города. Любопытно, что если победить Милдред при вторжении, то она оставляет знак вызова у входа в комнату босса Квилег. Мы не можем заставить ее помочь с ведьмой хаоса – людоедка протягивает руку помощи исключительно по собственной воле. Милдред должна быть как-то заинтересована в смерти Квилег – может, недавняя деятельность предводительницы демонов мешает ее охоте, а может, ведьма просто посягнула на территорию людоедки. Мы выиграли поединок с Милдред – это убедило ее, что мы сможем уничтожить демона, и она предложила свою помощь.

Тем не менее очевидных причин, по которым у Милдред оказалось под рукой Красное око – хоть треснувшее, хоть полноценное, – нет. Но эту неувязку можно объяснить контекстом создания ее персонажа. Миядзаки признался в подкасте Game no Shokutaku, что людоедку Милдред добавили «импульсивно» на позднем этапе разработки как дань уважения удивившему разработчиков игроку времен бета-версии: он вторгался к другим участникам тестирования на болотах, используя именно этот комплект снаряжения. Игрок, вероятно, отыгрывал одного из черных фантомов в Demon’s Souls – людоедку, бродящую по болотам Долины Скверны. Другими словами, это просто «камео», имеющее минимальное отношение к последним событиям. Тем не менее существование Милдред показывает, что людоедки Глубин не просто поджидают в своем промозглом логове проходящих мимо путников, чтобы их сожрать.

Еще один источник информации о грязной жизни обитателей Глубин – это их борьба с Разверстым Драконом. В прошлом веке этот «прожорливый дракон» (貪食ドラゴン) поселился в канализации и превратил посещаемый нами район в свое гнездо. По всей комнате разбрызгана желудочная кислота дракона – следовательно, это место уже давно служит ему жилищем. Судя по трупам в доспехах на самой арене босса и арбалетам и болтам на выходящих на нее галереях, местные жители не оставили появление дракона без внимания и пытались от него отбиться. Но поскольку из босса выпадает обслюнявленный Ключ от Чумного Города[228], становится очевидно, что попытавшихся это сделать храбрецов чудовище сожрало. В интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Накамура упоминает, что логово дракона – страшное место, к которому люди не приближаются, и зверю остается набивать свое ненасытное брюхо трупами и отбросами. Однако все это не объясняет, как Разверстый Дракон оказался в Глубинах.

Мы находим сундук с Драконьей чешуей в одном из канализационных коллекторов, по которым нечистоты из Города Нежити сбегают из Глубин в болото на дне ущелья – не будь их, туда, как становится ясно на арене босса Каламита, поступала бы совершенно чистая вода. У этого канализационного коллектора есть два примечательных качества. Во-первых, железные прутья, мешающие нам войти в главную камеру, были сломаны снаружи, что указывает на то, что кто-то или что-то силой пробило путь внутрь. Во-вторых, сундук находится внутри этой камеры. Странное место для столь ценного предмета – вполне вероятно, что его хранили там же, где изначально нашли. Похоже, прожорливый архидракон пробрался в канализацию в поисках пищи, по следам выброшенных в долину объедков вернулся к истоку и поднялся по стоку, в процессе чего по крайней мере одна его каменная чешуйка откололась. Поскольку дракон, когда мы с ним сталкиваемся, гораздо крупнее сломанных прутьев, вероятно, в то время он был еще молод. Поселившись в этом неприветливом месте, он ел и рос, пока не превратился в то чудовище, которое мы встречаем в игре.

Глубины

Учитывая, что крокодилоподобное тело дракона отлично подходит для водной местности, можно предположить, что первоначально он и обитал в Озере Золы, где приспособился ловить и пожирать озерных существ. Возможно, он поднялся на болото через Полость – «дупло великого дерева» (大樹のうつろ), которое, похоже, засохло, утонув в недавно образовавшемся Ядовитом болоте и открыв прямую дорогу в Нижний мир. В пользу этой мысли говорят саженцы новых архидеревьев, растущих у основания погибшего дерева в Озере Золы. Выбравшись по этому новому пути в отравленную долину, дракон нашел новый дом, где встал на вершине пищевой цепочки – описание оружия, сделанного из хвоста Разверстого Дракона, называет его «королем драконов». Этот сценарий также объясняет присутствие василисков в Озере Золы, Полости и Глубинах – все они живут в очень влажной среде или поблизости от нее: это, видимо, предпочтительные условия обитания этих ящеров.

Можно было бы подумать, что ниже низшего уровня Города Нежити ничего быть не может, но вот получите и распишитесь: Чумной Город. По словам Удрученного воина, «Больная деревня» (病み村) – это место, где собирается страдающая от каких-то болезней нежить[229]. Они построили поселение, состоящее из самодельных деревянных платформ и мостков, из кое-как соединенных деревяшек, прежде служивших другим целям. Тележные колеса, доски от ящиков – Чумной Город буквально состоит из мусора, извергнутого мегаполисом наверху. Его жители втискивают свои самострои в каждую трещину в каменной кладке Города, только чтобы не жить в вытекающем из канализации фекальном болоте. Так зачем вообще селиться так близко к нему? Конечно, не по своей воле. Описание Ключа от Чумного Города поясняет, что даже грязные жители Глубин не приближаются к Чумному Городу и сами установили прочные металлические двери, чтобы отгородить зачумленных. Как поясняет Энги, эти люди несут на себе сразу два клейма – нежити и болезни; их не принимают к себе даже изгнанные преступники.

Мы достигли настоящего дна иерархии. Неважно, кто ты, – если ты заболел, ты ничем не отличаешься от мусора, сбрасываемого из Города наверху. А раз эти люди уже больны, их отправляют жить в смертоносном Ядовитом болоте, полном гнили и болезней. Труп Хранительницы Огня, запертой в туннеле с собаками, показывает, что у обитателей Чумного Города есть возможность сохранить человеческий облик, но в остальном на их долю выпадает суровая жизнь во враждебных условиях. Здесь нет диких животных, кроме насекомых и пиявок, поэтому и еды практически нет. Местные жители пытаются нас съесть, некоторые даже используют в качестве оружия полусъеденные человеческие останки. Эти «голодные Полые» (餓えた亡者) поедают и друг друга, поэтому им особо подходит внутреннее название в файлах игры – «гули» (グール), злые духи-трупоеды [54]. Жители Чумного Города защищаются от этих угроз с помощью единственного имеющегося у них оружия – деревянных дубинок и дротиков, обмазанных смертоносными веществами. Жизнь в Чумном Городе – не жизнь, а хождение по мукам, и зачумленные жаждут спасения.

Полость

Тем не менее Чумной Город – суверенное государство, которое защищает себя от внешних угроз. Попасть в Новый Лондо из Долины Драконов можно только с помощью ключа[230], который мы находим в Чумном Городе – в сундуке в конце пещеры, ведущей к тому самому входу в Новый Лондо. Эти ворота были заперты из-за призраков, бродящих по руинам, и легенд о том, что эти призраки запечатывают Тьму, а жителям Чумного Города и так жилось несладко без мыслей о духах мертвых и Тьме.

Почему ключ вообще оказался в Чумном Городе? Дело, наверное, в Юлве. Как и Ингвард, она была целительницей, а затем хранительницей печати Нового Лондо, но впоследствии оставила свой пост. В английском описании заклинания «Исцеление» говорится, что она понесла свое целительское искусство «обратно» в Чумной Город – из этого можно сделать вывод, что Юлва оттуда родом, но в японском тексте такого намека нет[231] – поселение зачумленных возникло лишь спустя века после запечатывания.

Тем не менее целительница, очевидно, заметила деревню больной нежити, выросшую за границами Нового Лондо, и пожалела ее жителей. Учитывая, что Ингвард ведет себя так, словно не видел солнечного света с момента запечатывания[232], сам факт, что его коллега каким-то образом узнала о деревне, говорит о том, что на посту хранительницы печати ей не сиделось. Во имя искупления вины все трое на века заперлись в своем разрушенном доме, но за это время печати так ничто и не угрожало, и хранителям пришлось довольствоваться обществом друг друга да мстительных призраков. Такая утомительная и непродуктивная служба наверняка выводила Юлву из себя, а возможность вернуться к роли целительницы, помогающей немощным и больным, несомненно, взывала к ее совести. Поэтому она отказалась от роли стороннего наблюдателя и взялась за работу, пытаясь облегчить страдания жителей Чумного Города. Дело благородное, но мы находим труп целительницы рядом с сундуком с текстом заклинания «Исцеление» в дальнем закоулке города.

Чумной Город усеян трупами, и на многих лежит снаряжение, говорящее о том, что это жители Востока. Хотя эти восточные мотивы, скорее всего, предвосхищают появление в локации Шивы, они также подразумевают, что среди жителей зачумленного поселения непропорционально большая доля приходилась на выходцев с дальнего Востока. Возможно, у чужестранцев хуже иммунитет к западным болезням и потому они чаще попадают в Чумной Город. Но это не объясняет их смерти, особенно если их тела поедают другие жители. Проще говоря, Юлву и остальных, скорее всего, убили оставшиеся в живых жители поселения, когда перешли на сторону Квилег и ее сестры. Очевидно, не все горожане пожелали отречься от пантеона Анор Лондо, так что полное обращение Чумного Города на сторону Хаоса прошло совсем не мирно.

Вторжение Изалита в Чумной Город стало первой ласточкой грядущих событий. Примерно в то же время Город накрыла эпидемия опустошения. По мере обращения жителей в Полых дома и даже целые районы запирали, заколачивали, загораживали баррикадами, чтобы сдержать эпидемию. И без того опасная ситуация стала еще хуже из-за возникновения новых угроз. Торговец-нежить отмечает «недавнее» появление Демона-Тельца и Демона Капры, а также гигантской виверны. Войска Города попытались подавить угрозу: мы видим вооруженных солдат как на мосту, который виверна поливает огнем, так и на сторожевой башне напротив Демона-Тельца. Но они потерпели неудачу и в конечном счете обратились в Полых. Судя по зарослям, которыми покрылся город, проблемы возникли достаточно давно, хотя горящие на Нижнем уровне и в Уезде Нежити костры из трупов говорят о том, что борьба за город шла незадолго до нашего прибытия.

Возможно, демоны и драконы порядком разнесли Город, но проблемы мегаполиса были куда серьезнее этих нападок. Целые участки каменных стен разрушены, что не под силу обычному Полому; местами поврежденную кладку пытались восстановить с помощью досок и бревен – тех же материалов, какими заколотили заброшенные кварталы. Например, участок лестницы к мосту, соединяющему Уезд с Городом, оказался поврежден на самом верху, и, чтобы заделать эту крошечную брешь, кто-то установил там деревянную площадку с выдвижной железной лестницей. Если лестницу разрушили сохранившие рассудок горожане в попытке отгородиться от Полых, зачем было восстанавливать ее, когда конфликт еще не закончился? Ремонт свидетельствует о желании сохранить связь между районами. Однако речь не идет о толпе обезумевшей нежити, устроившей в Городе зомби-апокалипсис. Разрушить стены, мосты, статуи и прочее должен был другой, более опасный враг.

Регулярная армия Города установила на улицах щиты для защиты от стрел и расставила бомбометателей на крышах домов. Судя по грудам камня и дерева позади, на оборону важных проходов было потрачено немало сил. Факт в том, что солдат организованно выставили на позиции для защиты от какой-то внешней угрозы, надвигающейся на Уезд Нежити, – и не от Полых, которые могли появиться практически где угодно. Солдаты Города стоят даже за акведуком, вне городских стен. Эти оборонительные сооружения построены не для того, чтобы сдерживать скопище Полых, вооруженных одними лишь сломанными мечами, – их возвели для защиты от организованной силы, чтобы не дать ей захватить церковь. Присмотримся и к трупам, которые жгут солдаты Города в Уезде Нежити: на них видны разномастные латы. Город сражался против нерегулярного ополчения и сражался напряженно, учитывая, что в личном сундуке одного из жителей содержится целая коллекция зажигательных бомб. Хуже того, эта армия пришла изнутри.

Рядом с первым узким проходом, охраняемым Полыми солдатами, за запертой дверью мы находим труп, а на нем – деревянный щит, украшенный изображением белого дракона[233]. Мы знаем ровно одного белого дракона – значит, в городе были бойцы, почитающие Сита. Такой щит есть только у одного из товарищей Лотрека. Он же вооружен Пикой – оружием, которым обычно сражаются в строю, – и носит Прочный кожаный доспех, такой же, в каком начинает игру персонаж класса воина. Такие доспехи дешевле, чем кольчуги или стальные латы военных Города. Следовательно, этот человек, скорее всего, был одним из воинственных почитателей Сита. Этим ополченцам не платили жалованья, как солдатам регулярной армии, и потому они носили легкое, дешевое снаряжение – простое в изготовлении и обеспечивающее лишь умеренную защиту.

И кого же мы находим на почетном месте в церкви в Уезде Нежити? Не священника Ллойда, Гвина или Гвиневер, а проповедника Сита. Хотя тот факт, что балкон, на котором стоит медиум, выходит как раз на место, где потом может молиться Рея, предвещает ее возможное похищение и последующее заключение в Архивах Герцога, стоит обратить внимание на ближайшее окружение этого проповедника. Его окружают не солдаты или рыцари, а оборванные простолюдины, которые нападают по его команде и которых он запросто доводит до исступления. Этот святой чародей не просто ищет образцы для научных исследований – он ведет паству. Он захватил церковь и обращает местных Полых в свою веру. Более того, на его стороне еще и рыцари Балдера и Береника, а также солдаты Города, защищающие Уезд Нежити. Падение Города не было несчастной случайностью – это была гражданская война.

Сит использовал последний придуманный богами вариант миссии по возжиганию огня в своих интересах. Белый дракон уже обладает влиянием в руинах Олачиля и Крепости Сена – почему бы не заняться и городом, через который проходит дорога туда? Захватив крепость и собрав нужные для исследований образцы, проповедники Сита отправились в Город – возможно, под видом посланников из Анор Лондо – и направили героев, выполняющих миссию нежити, в Крепость Сена: так у Сита появилось еще больше материалов для исследований. Можно предположить, что посланцы Сита пользовались доверием правительства, раз Ситу удалось провести эксперименты над частью армии. На пути к Архивам Герцога мы находим еще двух Клыкастых кабанов – в отличие от первого в Уезде Нежити, по этим бронированным кабанам нельзя провести критическую атаку ударом сзади, их филейные части бронированы гораздо лучше – такая мысль понравилась бы чародеям в тяжелых доспехах. Маловероятно, что слуги Сита могли беспрепятственно забрать лучших боевых зверей Города, не получив согласия властей Города.

Кроме того, кое-кто сидит в церковной тюрьме. Ключ от камеры Лотрека мы находим на трупе в здании трапезной – значит, каримский рыцарь был арестован незадолго до начала хаоса или в самом его начале. В такой ситуации нет причин откладывать казнь рыцаря или его изгнание в Глубины; если, конечно, он не оказался в той же ситуации, что и Логан и другие пленники Крепости Сена: его держали взаперти, чтобы потом отвезти в Архивы. В пользу этой мысли говорит труп, засунутый в Уезде Нежити в одну из бочек в конце зала, недалеко от камеры.

Мы можем быть уверены, что медиумы прибыли в Уезд Нежити до начала хаоса, поскольку один из них спустился в Глубины, чтобы исследовать Разверстого Дракона. Такой поход в канализацию, чтобы изучить и, возможно, захватить зверя, стал возможным только после того, как незадолго до этого ключ к Глубинам заполучил демон Капра. Тем временем другой медиум остался в Уезде Нежити и начал обращать местных жителей в веру Сита. То ли местные власти, верные богам Анор Лондо, обнаружили этих новообращенных и устроили гонения, то ли среди обращенных уже были воинствующие фанатики, но в конце концов сторонники Сита организовались в нерегулярное ополчение и перешли в наступление. Армия Города сопротивлялась мятежникам и прилагала огромные усилия, чтобы не дать им пробиться в Уезд Нежити – даже заблокировала лифт в Храм Огня и разместила солдат у акведука, чтобы предотвратить проникновение снизу. К несчастью, их враги с самого начала находились в Городе.

Регулярная армия Города, отважные рыцари и обычные жители убивали друг друга и превращались в Полых. Некоторые пытались спрятаться, как, например, Полый солдат, которого мы находим в засаде за кое-как сложенной баррикадой из мебели в одном из городских зданий. Другие бежали в церковь или святилища. В наступившей сумятице в Город ворвались еще и демоны хаоса, а заодно появилась и виверна. Это было уже слишком. Воинственная группировка поклонников Сита, скорее всего, была уничтожена, но она успела наломать дров. Правительство Города рухнуло. Все, что осталось от разбитой армии, – это бездумные стражники, инстинктивно защищающие свой разоренный дом от любых чужаков.

Так пало очередное вассальное государство, а Анор Лондо так и не удосужился прислать помощь и восстановить порядок – возможно, потому, что кишащий Полыми лабиринт, в который превратился Город, стал удобной полосой препятствий в миссии нежити. После развала командования солдаты на постах в Прибежище Нежити остались без связи и снабжения и тоже превратились в Полых, и Анор Лондо отправил двух пленных демонов хаоса исполнять обязанности надзирателей тюрьмы. Груды скелетов на арене Бродячего Демона указывают, что эта парочка уже некоторое время пожирает пытавшихся бежать из тюрьмы заключенных – Снаггли даже отдает молот Демона Прибежища в обмен на Мешок людоедки. Несмотря на то что в тюрьму прибывают новые заключенные, с тех пор как демоны взяли власть в свои руки, никто не смог оттуда бежать. Единственный выход – через главные ворота, запертые на ключ, который носит при себе Демон Прибежища. Более того, Удрученный воин отмечает, что мы – первые за долгое время, кто прибыл в Храм на гигантской вороне[234]. Так что Анор Лондо хотя бы создал на руинах Города Нежити новое испытание, еще грознее прежних.

Хотя ближайшие родственники Гвина не получили такой же власти, как сам Повелитель Света, они жили в роскоши и пользовались влиянием, как ни одна другая семья в истории Dark Souls, и каждый из них оставил в истории неизгладимый след. Но супруга Гвина, в отличие от прочих членов венценосной семьи, оставила лишь смутный отпечаток. Единственным доказательством существования богини являются ее дети и статуи, изображающие мать вместе с ними. Хотя это необязательно означает, что королеву вообще вычеркнули из истории, видно, насколько ничтожна память о ней на родине. Особенно остро ощущается отсутствие ее следов в Анор Лондо: даже в королевской усадьбе мы не находим ни предметов, ни изображений, которые можно было связать с супругой Гвина. Как ни странно, именно эта необычайная анонимность и привлекает к королеве особое внимание.

Ее, несомненно, уже не было при дворе, когда державная столица пришла в упадок, в противном случае присутствие королевы отразилось бы на тогдашней придворной драме. Но куда она делась? Наиболее очевидное объяснение – умерла еще во времена расцвета королевства, не оставив после себя никаких вещей. В таком случае она не пропала без вести, а похоронена среди богов во владениях Нито.

Но тут возникает вопрос, что же убило жену Гвина. Возможно, она сражалась и пала на поле боя во время охоты на драконов, но нет никаких доказательств, что она была бойцом, как ее муж и сын; в патриархальном обществе срединников супруга монарха и мать его детей скорее играла бы второстепенную, вспомогательную роль. Поэтому, скорее всего, королева умерла в мирное время. Но как?

Единственное известное нам событие, которое могло произойти в этот период, – это наказание жадных. Превращение соплеменников в живые сундуки – особо жестокое и необычное наказание, подразумевающее особо гнусное преступление. Мы знаем, что подобным образом были наказаны как минимум девять богов (а следующие игры подразумевают, что их было еще больше) – можно предположить, что и преступление также было общим: какое-то совместное предприятие или заговор. В Анор Лондо единственными существами, владеющими имуществом, которое можно украсть, были их собратья-боги, но в Лордране в качестве валюты не используются монеты – только души. Сила душ часто возбуждает алчность у людей, так что, возможно, то же касается и богов? Тем более что в Лордране души представляют собой нечто большее, чем сырая магическая сила, – это символ богатства и власти.

Возможно, эти члены клана хотели получить силу, которой королевская семья ни с кем не делилась, и устроили ради этого государственный переворот. Если их алчность действительно побудила их на государственную измену, то суровое и поучительное наказание выглядит вполне оправданным; тем более если в ходе заговора была убита любимая жена короля. А если дело было именно в заговоре, становится понятно, как могла погибнуть самая богатая, влиятельная и хорошо охраняемая женщина в мире. Король мог оградить своих близких от несчастных случаев или болезней, но не от интриг, скрытых в море чиновников и слуг. Так что жена Гвина вполне могла оказаться просто очередной жертвой его политических махинаций – но кто бы посмел напомнить королю о такой трагедии. Королева канула в Лету, но остались ее с Гвином дети.

«Первенец» Гвина – где слово «тёси» (長子) обычно обозначает старшего сына, но буквально – старшего ребенка, – и старшая дочь Гвина Гвиневер оба носят титулы, связывающие их с солнцем и солнечным светом. Поскольку Гвина после обретения им Души Повелителя именуют «Повелителем Солнечного Света», скорее всего, они оба родились после этого. И брат, и сестра создают слегка теплые на ощупь предметы, у обоих есть магические способности, которые могут быть связаны с силами Светлой Души. Однако принца изображают как бога войны с копьем драконоборца в руках – примерно такое же носит Орнштейн. Это позволяет предположить, что первенец участвовал в охоте на драконов и, вероятно, родился до начала конфликта. Гвиневер выдали замуж по окончании охоты – значит, она родилась ненамного позже брата.

Учитывая, что в соборе Анор Лондо установлены статуи обоих детей, нечего удивляться, что их появление на свет относится к такому раннему моменту в истории королевства. Гвин стал монархом одной из самых первых держав на свете, рядом с ним была королева, с которой он мог зачать наследников. Его сын и дочь на момент создания этих статуй должны были стать символами зарождающейся новой империи.

Гвиневер, в частности, прочили на место любимицы человеческой расы – как символ хорошего урожая и благодати, ассоциирующихся с природой, жизнью и материнством. Миядзаки подтверждает это в интервью в «Dark Souls: Иллюстрации»: по его словам, игрок при встрече с Гвиневер должен был чувствовать себя как маленький ребенок, о котором заботится большая любящая женщина. Гвиневер как богиня напоминает мифологическую Мать-Землю, что видно и по связанной с ней магии. Чудеса Гвиневер – это исцеляющие заклинания, созданные на основе ее силы солнечного света. Название чуда «Успокаивающий Свет» (太陽の光の 癒し) можно также перевести с японского как «исцеление, утешение солнечными лучами», что наводит на мысль о положительном влиянии солнечного света как на физическое, так и на психическое здоровье. Более того, в названии чуда «Изобильный Свет» (太陽の光の恵み) тот же термин используется для обозначения благодати, которую Гвиневер воплощает как богиня: это чудо в течение некоторого времени понемногу восстанавливает здоровье заклинателя. В этом есть что-то схожее с тем, как растет и созревает урожай. Точно так же благословленная Гвиневер святая вода исцеляет все недуги – ее держат в уникальной склянке, украшенной золотыми изображениями растений.

Как можно заметить по святилищу Гвиневер-младенца в Уезде Нежити, она стала символом жизни, природы, божественной благодати и материнской любви. Однако то, что у младенца на статуи в руках длинный меч, связывает ее также и с войной. Хотя Гвиневер, в отличие от брата, не изображалась как божество войны, описания связанных с ее ковенантом чудес исцеления упоминают, что принцесса щедро раздает благословения воинам. Здесь слово «благословения» относится не только к магии Гвиневер: мы находим ее Небесные благословения и в сундуке в Крепости Сена, где когда-то размещались солдаты, и на трупе, лежащем в лаве в храмовом районе Изалита, где некогда сражалась армия Гвина. Даже щиты Серебряных и Черных рыцарей наделены ее божественной защитой благодаря «плавным канавкам», выгравированным на лицевой стороне. Пусть богиня лично не сражалась на поле боя, она поддерживала тех, кто сражался.

Одетая в цвета слоновой кости и творящая из Анор Лондо чудеса для исцеления и защиты окружающих, Гвиневер соответствует первоначальному значению своего валлийского имени – «белая чаровница». Понятно, почему у нее столько последователей – точнее, последовательниц: Гвиневер – женственная фигура, и ее служительницы – в основном святые женщины, а не мужчины-священники. Название ковенанта «Стражи Принцессы» поначалу создает впечатление, что речь о телохранителях Гвиневер, но на деле святые женщины выступали в роли ее посланниц на местах: они исцеляют воинов и помогают им чудесами своей богини. У этой организации нет другой задачи, кроме помощи другим ковенантам. Стражи Принцессы не защищают саму принцессу, а благословляют воинов от ее имени[235]. Даже теперь, когда служащие принцессе святые женщины перевелись, иллюзия Гвиневер действует в соответствии с тем же принципом[236], хотя воины вроде нас, вступая в ковенант, должны сами научиться использовать чудеса. Такой подход со стороны Гвиневер разительно отличается от ее брата.

Первенец описан как несравненный воитель[237] – у него агрессивный характер, подобающий прирожденному воину. Война была для него не только долгом, но и страстью. В силу статуса первого принца Анор Лондо он, вероятно, командовал армиями, а судя по тому, что его изваяния вооружены крестообразным копьем, вероятно, во время охоты на драконов он сражался на передовой в составе ударных сил или кавалерии. Однако копье было не единственным его оружием. Кольцо солнечного первенца увеличивает урон, наносимый чудесами, и описано как старое – следовательно, в арсенале первенца были атакующие заклинания, и использовал он их очень долго. Возможно, первенец «унаследовал» силу солнечного света от отца, но это не значит, что бог войны овладел молнией лишь после того, как Гвин возжег пламя.

Во вступительном ролике и сам Гвин, и его Серебряные рыцари швыряют во врага копья света – то есть к этому моменту король уже поделился чудесами с другими. Орнштейн и другие воины-драконоборцы также владеют оружием, заряженным этой стихией, так что трудно представить, чтобы сын Гвина и бог войны не научился этой магии. Под «унаследованным» можно понимать не только завещанное после смерти, но и полученное от рождения по праву крови. Так же как склонность Гвиневер к солнечному свету сделала ее прирожденной целительницей, первенец обладал врожденным сродством к солнечному свету, идеально подходящим для боя.

Но это не значит, что отец не учил его сражаться. Если принести душу Гвина в святилище первенца, мы получим текст чуда «Копье Света» – то есть первенец владеет личными заклинаниями своего отца. Однако, возможно, он приобрел их только после того, как Гвин отправился возжигать пламя, а до этого полагался на меньшие чудеса или заклинания, изобретенные им самим. (Эта теория позже подтвердилась в DS3 [55].)

Хотя подробности жизни первенца вычеркнуты из анналов истории, мы можем исследовать его комнату и комнату его сестры. В королевской резиденции в Анор Лондо есть две спальни. Одна оформлена в зеленых с золотом тонах – цвета жизни и природы, – а на стенах висят картины с изображением флоры и богато одетых аристократов, включая саму Гвиневер. Эта комната явно была ее личными покоями: на страже за дверью галантно стоит Серебряный рыцарь. Если другие охранники королевской резиденции запросто врываются в комнаты снаружи или стоят прямо внутри, этот рыцарь проявляет такт – он охраняет покои дамы. Мужчины и дети, изображенные на портретах, – вероятно, родственники или знатные придворные: их изображения свидетельствуют о популярности богини, тогда как портрет самой принцессы наводит на мысль о тщеславии.

Если принцесса была любимицей высшего общества, то ее брат – ровно наоборот. Комната напротив опочивальни принцессы оформлена в красных с золотом тонах – цвета огня, кровопролития и страсти. Кому подойдут эти покои лучше, чем богу войны? И кто может спать напротив Гвиневер, как не ее старший брат? В отличие от сестры, первенец не держал в спальне собственного портрета для самолюбования – если, конечно, его не уничтожили, когда истребляли всякую память о первенце. На стене, впрочем, висит пейзаж с изображением Крепости Сена, и она уже выглядит старой. Изначально крепость была тренировочным полигоном для драконоборцев, и если первенец участвовал в охоте на драконов, то, скорее всего, он проходил ту же подготовку, что и Серебряные рыцари, а впоследствии, возможно, даже служил там. Как бы то ни было, он явно питал чувства к старому замку. Высказывались догадки о том, что «Сен» и есть имя первенца, но вряд ли общество, тщательно искоренявшее имя первенца, забыло бы переименовать сторожевой пост на входе в город, да и в крепости нет ничего связанного напрямую с первенцем.

На другом портрете изображен один из королевских стражей-великанов, которых мы встречаем в соборе, так что первенец, очевидно, был дружен с защитниками своей семьи, возможно даже служил с ними во времена правления своего отца. Как бы то ни было, оформление комнаты говорит в пользу того, что первенца больше заботили ратные дела. Вряд ли он был завсегдатаем великосветских приемов, как его сестра.

В остальном эти комнаты не трогали с тех пор, как боги покинули Анор Лондо более века назад. Стоит только взглянуть на слой грязи, черепки разбитых тарелок на полу, обветшавшие обои, и становится ясно, что эти опочивальни – капсулы времени, запечатлевшие жизнь своих владельцев. Поэтому вполне уместно, что Гвиневер не держит в покоях портрет мужа.

Богиня, похоже, пользовалась комнатой в королевской резиденции даже после политического брака с Ситом, который большую часть времени проводил в Архивах. Если между молодоженами и проскакивала искра, после измены Сита любовь, несомненно, сошла на нет. Этот напряженный брак, вероятно, вызывал у Гвиневер досаду и гнев, о чем свидетельствует ее отношение к Присцилле. В галерее Ариамиса картина с нарисованным миром висит ровно напротив статуи Гвиневер на возвышенном постаменте – создается впечатление, что она смотрит на картину сверху вниз, а Серебряные рыцари, караулящие картину по обе стороны от статуи, придают этому образу грозный вид. Здесь же находится сундук с Небесным благословением: стражи картины получили одобрение Гвиневер на то, чтобы не подпускать посторонних к картине, а Присциллу – наружу. Принцесса явно не одобряла адюльтер Сита и, естественно, хотела, чтобы его незаконнорожденное дитя оставалось взаперти, подальше от посторонних глаз.

Эта неприязнь, вероятно, была направлена не только на саму девочку, но и на ее мать. Велка и Гвиневер во многом были противоположностями. Одна была открытой и общительной, другая держалась скрытно и таинственно. Одна была верной традициям принцессой, исполняющей свои семейные обязанности, другая – ведьмой-еретичкой, которую не волновало, куда могут зайти ее магические исследования. Несмотря на всю красоту и обаяние Гвиневер, Сит пренебрег ею ради женщины, которая олицетворяла собой все то, чем принцесса Света не являлась. Надо думать, две богини на дух не переносили друг друга. Как бы иллюстрируя динамику этих отношений, сундук с Небесным благословением в Крепости Сена стоит ровно напротив сундука с Жертвенным кольцом Велки. Сотрудничали ли они или соревновались? Были ли подругами или врагами? Если первое, то это придает поведению ведьмы нотки предательства.

Однако со временем влияние интрижки Сита на королевскую семью лишь усиливалось. У Повелителя Солнечного Света родился еще один ребенок.

Гвиндолин – бог Темной Луны, а не бог Темного Солнца, как утверждает локализованное описание его души. «Темное Солнце» – это официальный титул наподобие «Принцессы Солнечного Света», потому магическая сила Темной Луны, которой владеет Гвиндолин, описывается как сила Темного Солнца, то есть его самого. В японском оригинале этот титул звучит как «солнце теней» (陰の太陽). Как упоминалось выше, слово «ин» (陰) относится к «инь», части дуалистической концепции инь-ян, которая, безусловно, применима к скрытному, мрачному, женственному, субтильному волшебнику Темной Луны. Аналогично, имя Гвиндолин происходит от валлийского Gwendolyn, означающего «белое кольцо»: считается, что оно относится к луне и, возможно, к богине луны – его носила жена волшебника Мерлина из легенд артуровского цикла. Все в Гвиндолине олицетворяет луну – к счастью ли или к несчастью.

По иронии судьбы, Гвиндолина-луну большую часть времени затмевали родственники-солнца. Большинство членов королевской семьи ассоциируются с теплом и солнечным светом – единственным исключением был Гвиндолин. Если судить по описанию Короны Темного Солнца, форма этого головного убора выражает желание принца быть «солнцем», как его отец, брат и сестра, но корона все-таки заряжена силой Темной Луны и усиливает магию[238] – несомненное доказательство, что он на самом деле Темное Солнце. Описание также утверждает, что ношение этой короны требует огромной веры, но на деле она не предъявляет к игровому персонажу требований по характеристике «Вера». Если предположить, что это не упущение, то данная деталь лишь подчеркивает горячую преданность Гвиндолина отцу, хотя он служил тому лишь тенью. И действительно, хотя принц и владеет посохом для сотворения заклинаний, его сила зависит от характеристики веры, а не интеллекта.

В этом божестве определенно ощущается двойственность. В нем извращенно соединились противоположности с разных концов спектра, и он так и не стал полноценным воплощением ни одной из них – эта врожденная ущербность проявляется и в поведении Гвиндолина.

Например, бог Темной Луны разговаривает в особо архаичной манере. В японской версии ни один другой персонаж во всей игре не пользуется настолько старинным диалектом, включая поддерживаемую этим же богом иллюзию – его старшую сестру [56]. Такой стиль речи, напоминающий о древних временах, может соответствовать нашим представлениям о манерах божеств, но Гвиндолин – единственный в Анор Лондо, кто так делает. Другими словами, принц хочет выглядеть еще более богоподобным, хотя и так является одним из старых богов. Тот факт, что его «сестра» разговаривает иначе, наводит на мысль, что Гвиндолин так хорохорится не только ради людей. Должно быть, эту привычку он выработал среди своих сородичей-богов. Зачем сыну Повелителя Солнечного Света так лезть из кожи вон, теряя достоинство? Почему его манеры не соответствуют происхождению?

Описание Кольца Клинка Темной Луны отмечает, что Гвиндолин «осознает свою уродливость и слабость»[239], но у него есть только одна черта, которую можно было бы назвать «уродливой», – змеи вместо ног. Многие считают эту деталь очередной иллюзией, но зачем богу Анор Лондо, тем более сыну Гвина, создавать иллюзорные змеиные ноги, чтобы кого-то запугать? Кроме того, на концепт-арте Гвиндолин изображен с такими же ногами даже в приватной обстановке. Змеи олицетворяют вырожденных драконов – значит, бог Темной Луны как-то связан со старыми врагами Гвина. Проще говоря, Гвиндолин так относится к своим «уродливым» ногам, потому что они – доказательство его происхождения, а значит, знак позора.

Описание Железного посоха Темной Луны говорит о Гвиндолине как о лунном волшебнике, хотя он, будучи младшим ребенком Гвина, полноправный бог[240]. Описания других предметов просто указывают на связь срединника с Гвином, так что заявление о его «полноправности» как бога должно быть излишним. Тот факт, что божественность Гвиндолина вообще нужно подтверждать и связывать с его отцом, подразумевает, что он не мог бы считаться богом, если бы не был сыном Гвина, – эта мысль, в свою очередь, исподволь предполагает, что мать Гвиндолина не была срединницей и срединники ее не любили. Проще говоря, Гвиндолин – незаконнорожденный, что объясняет и его уникальную связь с драконами, и то, как явно он этого стыдится.

Большинство богов ассоциируются только с чудесами, но Гвиндолин владеет и чудесами, и волшебством – в частности, лунным колдовством. В то же время в бою с ним как с боссом играет та же музыкальная тема, что и в бою с Лунной бабочкой. Кто создал эту бабочку и обладает такой сильной связью со стихией луны? И, следовательно, от кого Гвиндолин унаследовал постыдную связь с драконами? На этот вопрос очень просто ответить: от Сита.

Но отцом Гвиндолина был Гвин, в этом не может быть сомнений, потому родство с Ситом у него может быть только по линии матери. И на эту роль есть только один возможный кандидат: дочь Сита Присцилла. Это еще один источник позора Гвиндолина: сначала его дед зачал незаконнорожденную полукровку, а затем отец зачал самого Гвиндолина уже с этим плодом супружеской неверности.

Если у срединницы и дракона рождается полудракон, что может родиться у срединника и полудракона? Получается, четверть-дракон? Отвратительная внешность Гвиндолина – результат такого генетического вырождения после не одного, а двух поколений скрещивания со срединниками (последний из которых был сильно связан со стихией солнечного света), что признаки истинных драконов уже попросту не проявляются. (В DS3 эта связь подтверждается через полудракона Йоршку, младшую сестру Гвиндолина [57].)

Как уже говорилось выше, свет Темной Луны – это «возмездие», представляющее собой следствие угасания огня и окутывания камня Тьмой до тех пор, пока луна не обратится в полумесяц. Таким образом, сила этого света по своей природе ближе к Тьме (и DS3 подтверждает, что талисман Гвиндолина совместим с магией Тьмы [58]). Отец Темного Солнца был связан со стихией солнечного света, а его мать – с лунным светом и Тьмой. Сочетание солнечного и темнолунного света привело к рождению Гвиндолина – на четверть дракона, на три четверти срединника с врожденным умением управлять силами Темной Луны.

Это делает Гвиндолина богом возмездия, который наказывает грешников с помощью своей силы, хотя делает это по поручению богов, а не служителей Тьмы. Воистину, Гвиндолин – ходячее противоречие, но таким уж он родился. В самом деле, единственная причина, по которой этого полукровку вообще считают богом, в отличие от его матери, заключается в его непосредственном родстве с королем богов. В соборе Анор Лондо нет статуи Гвиндолина рядом со статуями его отца, брата и сестры, потому что он родился намного позже от другой женщины, а не от жены Гвина. Вполне очевидно, почему принц так строго требует от других почитать богов, а от самого себя – блюсти волю отца. Гвиндолин чувствует, что должен больше других доказывать, на что способен, но при этом он меньше всех годится на роль правителя, по крайней мере публичного. Вместо этого Гвиндолин стал Темным Солнцем: он помогает родственникам из тени, откуда не умаляет их великолепие[241].

Как получилось, что Гвин зачал еще одного ребенка спустя столько времени после предыдущих детей, и не со своей женой? Присциллу отправили в Ариамис, когда она была еще маленькой девочкой, а значит, Гвиндолин, скорее всего, родился в нарисованном мире, в период относительного покоя после охоты на драконов и до того, как Первое Пламя начало угасать. Однако нет свидетельств, что он сколько-нибудь долго пробыл в мире картины, если вообще там жил.

Примечательно, что Гвиндолина, как в игре говорится прямым текстом, воспитывали как девочку, но у Присциллы нет для этого никаких причин. Он до сих пор одевается в женское платье – с грудью немалого размера и прочим – даже в Анор Лондо, так что куда более вероятно, что это повеление Гвина. Нарисованный мир – это все-таки тюрьма, а принц-бастард – все равно принц. Гвиндолин вырос в царстве богов.

Тем не менее ничто не указывает на то, что между королем-богом и заключенной полукровкой вспыхнули чувства, а намеренная изоляция Присциллы от внешнего мира показывает, что она не желает видеть ни сына, ни его отца. На ум приходят и более мрачные предположения, возможно, связанные с отсутствием жены Гвина. Независимо от того, как она умерла, Гвин, скорее всего, страдал так же, как и любой вдовец, чья супруга покинула его слишком рано. (В DS2 на этот эмоциональный эпизод намекает описание «Слепящего заряда» – чуда, которое бог солнца создал то ли в гневе, то ли в скорби, а потом сам же запретил [59].)

Почему это случилось с ней? В какой момент все пошло не так? Что я мог сделать? Кого мне винить? Почему все не может вернуться на круги своя? Как я могу жить, если больше никогда не смогу ее обнять? В жизни такого эгоиста, как Гвин, потрясение из-за потери любимой женщины могло стать самым человечным моментом. Однако для Гвина он стал самым отвратительным.

Проще говоря, Присциллу использовали как возможность для короля отвести душу, как взятую насильно наложницу, на которую можно направить все его переживания – излитые в одну страсть. Присцилла – полукровка или нет – была презираемым выродком, обреченной на вечное одиночество в столь же изолированном измерении. В ней легко было увидеть не соплеменника, но вещь, и еще легче сделать жертвой насилия, не причинив вреда кому-нибудь из подданных. Полудраконица, несомненно, могла постоять за себя, так что если Гвин все же исполнил свое желание, то, скорее всего, тогда, когда Присцилла была сравнительно юна и не могла оказать сопротивления взрослому мужчине, хотя и достигла половой зрелости. Хватило бы и одного соития – да и кому есть дело, что король выместил неудовлетворенность на чудовище? Именно при таких обстоятельствах, скорее всего, был зачат Гвиндолин – стоит ли удивляться, что Велка захотела уничтожить все, чем дорожил его отец?

Хотя король и взял на себя ответственность за зачатого им бастарда, такой выбор связан не столько с сожалением о содеянном, сколько с признанием, что в жилах ребенка течет королевская кровь. И даже в этом случае бремя вины просто переложили с родителя на ребенка. Гвиндолин вырос, погрязнув в ненависти к самому себе и, вероятно, к другим. Некоторые считают, что существование принца скрывали от широкой публики и даже от отца, но это противоречит здравому смыслу. Стоит задуматься, что Гвиндолина воспитывали как девочку: если принц был скрыт от посторонних глаз, такое решение бессмысленно, а принять его должен был кто-то облеченный властью.

Более того, Гвиндолина признают настоящим богом, тогда как Присцилле в этом статусе было отказано. Раз так, о его существовании должно быть известно всем. Гвиндолина признали как члена общества богов только потому, что он родился от семени Гвина, – но все-таки признали. Мы видим ряд подтверждений тому, что Гвиндолин занимал какое-то место в общественной жизни: Кузнец-великан умеет ковать его лунные стрелы; Олачиль воздвигал статуи в его честь; Гвин поручил руководство человечеством своим сыновьям. Наконец, в качестве иконки для чудес в меню используется страница некоего священного писания с миниатюрой: Гвиндолин стоит за спиной своего отца-короля, который с Душой Повелителя в руках предстает перед строем Серебряных рыцарей на фоне Анор Лондо, и сверху на них светит солнце. (В последующих играх та же иконка используется повторно, что подтверждает достоверность изображенного на ней события.)

Это не значит, что широкая публика знала о Гвиндолине вообще все, но нельзя сказать, что о нем не знал никто, как предполагают некоторые комментаторы. Правда, в королевской резиденции мы не находим места, где мог бы жить этот бог. Концепт-арт изображает Гвиндолина восседающим на стуле в склепе Гвина, и на полу перед этим залом лежит пурпурный с золотом ковер – это заставляет вспомнить соответственно красный и зеленый с золотом цвета, в которых оформлены покои его брата и сестры. Это, конечно, подтверждает, что бог в настоящее время обитает именно там, но склеп существует только с тех пор как Гвин возжег огонь – прежде его быть не могло. Поскольку мы проникаем в королевскую резиденцию окольным путем по крышам и карнизам, а не входим через парадную дверь, у нас нет возможности исследовать все здание. Вполне вероятно, что у Гвиндолина есть личные покои, просто мы их не видим.

Конечно, хотя Гвиндолину были предоставлены те же роскошные условия, что и его единокровным братьям и сестрам, отношение к нему отличалось одной важной деталью: он должен был стать принцессой. «Гвиндолин» (Gwyndolyn) – это вариант написания традиционно женского имени Гвендолин или Гвендолина. Уже это показывает, что принца решили воспитывать как дочь с самого рождения, и даже его чрезвычайно тонкие шелковые одежды[242] сшиты как платье, которое могла бы носить нежная женщина. Эта принудительная феминизация объясняется в игре «лунной силой» принца, но никакой логической связи между его особыми взаимоотношениями со стихией луны и этим извращенным решением нет – в игре в целом нет строгой ассоциации между луной и женственностью. Действительно, среди персонажей игры с понятиями красоты, женственности и материнства сильнее всего связана старшая сестра Гвиндолина, Принцесса Солнечного Света. Мы не знаем других прецедентов, чтобы мальчика растили подобным образом – так почему же Гвин так повелел? Потому что у его младшего ребенка связь не просто со стихией луны, а именно с Темной Луной.

Гвиндолин был вторым в очереди на престол после первенца, так как остальные дети Гвина до него были девочками. Кроме того, он был внебрачным ребенком нежеланного полудракона и от рождения обладал силами Тьмы. Мысль о том, что будущий король Анор Лондо может быть чародеем с магическими силами, близкими скорее к Тьме, чем к Свету, едва ли пришлась бы по сердцу гражданам королевства богов и уж точно не пришлась по сердцу Гвину. Но бог солнца, будучи закаленным политиком, отыскал идеальное решение. Просто обходясь с младшим ребенком как с дочерью, а не как с сыном, король избежал ненужных возмущений по поводу неожиданного отпрыска и в то же время оттеснил на второй план тот факт, что в рядах королевской семьи теперь присутствует Тьма. Потому младенца нарекли Гвиндолином, что в переводе с кельтского также означает «светлый лук», и обременили принца образом женщины, которому он должен был соответствовать до конца своих дней. И действительно: если мальчик – живое доказательство неподобающего поведения и скандала, это пятно на репутации можно замаскировать образом изящной невинности.

В интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Миядзаки подтверждает, что намеревался наделить и Гвиндолина, и его ковенант атмосферой женственности. Латунный комплект, который носит Рыцарь Клинков, изначально предназначался для класса рыцаря-язычника и должен был уникальным образом олицетворять луну и тайные обряды – в противовес общепринятой солнечной вере, которую исповедуют другие стартовые классы. В связи с этим латунный комплект также стал воплощением женственности, и Накамура признавался, что наделял эти доспехи такими чертами и намеренно, и ненамеренно одновременно. Этот эстетический стиль естественным образом распространился на Гвиндолина и на религию Темной Луны в целом, в результате чего все лунопоклонничество обрело атмосферу тайны и женственности. Все это повлияло на имя, титул и даже внешность Гвиндолина.

«Принцесса» – миловидная от рождения, изысканно одетая, обладающая андрогинным голосом – обрела успех. Игроки при первой встрече обычно принимают этого скромного бога за женщину. Единственным прямым подтверждением, что это мужчина, служат описания предметов – причем те из них, в которых в японской версии используются местоимения мужского рода, можно получить только после его убийства [60]. Другими словами, игра ожидает, что игрок будет считать Гвиндолина женщиной, поскольку именно так его публичный образ воспринимали и боги, и люди. То, что он все-таки мужчина, должно стать неожиданным откровением, хотя те, кто внимательно читал описания предметов, могут узнать об этом и раньше. Правду знают лишь те, кто воспитывал Гвиндолина с детства или иным образом близко знаком с ним, – королевская семья и самые доверенные приближенные вроде Кааса.

Из-за своей связи со стихией луны Гвиндолин сызмала учился волшебству, возможно, непосредственно у Сита, если судить по сходству его заклинания телепортации с заклинанием медиумов; он также изучал принципы, на которых основаны чудеса, если не сами чудеса. Принц также освоил золотой лук, заряженный его магией и наиболее эффективный при стрельбе Лунными стрелами[243], посвященными Гвиндолину и заряженными той же силой. Сам выбор оружия напоминает о валлийском происхождении имени Гвиндолина и показывает его стремление соответствовать установкам, заданным его именем. Как и у большинства богов Анор Лондо, у Гвиндолина есть последователи-люди, хотя кольцо, которое носят его священники, утверждает, что таких приверженцев мало: Гвиндолин – не самое известное божество. В этом есть смысл, поскольку последователи пантеона в целом посвящали себя солнцу – мало кто вместо этого обратился бы к луне.

В общем, детство Гвиндолина, пусть и обремененное ограничениями, не было лишено и привилегий, и Гвин достаточно доверял своему младшему ребенку, чтобы поручить ему помогать отцу. Тем не менее, учитывая, что принц стыдится своего происхождения и обязанности одеваться как женщина, можно уверенно сказать, что их отношения не были здоровыми.

Что касается матери Гвиндолина, сын, очевидно, стыдился и ее и избегал встреч, несмотря на то что ее тюрьма находилась всего в нескольких минутах ходьбы от королевской усадьбы. Тем не менее бог, похоже, сохранил с полукровкой какую-то длительную связь. Стражи картины давно превратились в нежить и в связи с этим пьют Эстус. Гвиндолин не может не знать об их существовании, поскольку это его служительница поддерживает местный костер. Он управляет Анор Лондо из-за кулис и мог бы легко уничтожить эту нежить, но вместо этого поддерживает стражей, возможно, даже руководит их бесконечной службой. Учитывая, что стражи картины почитают Присциллу, вполне вероятно, что они также испытывают глубокое уважение и к ее сыну (поздние игры подтверждают, что у Гвиндолина были и другие последователи, помимо священников и членов ковенанта [61]). Впрочем, стражи картины также держат Присциллу в заточении, так что отношения между матерью и сыном, мягко говоря, непростые.

Тот факт, что мать не присутствовала в повседневной жизни Гвиндолина, возможно, наложило отпечаток на его отношения со старшей сестрой. Гвиндолин упоминает Гвиневер наряду с отцом, выражая явную любовь и почтение к богине – хотя в локализации он просто называет ее «Богиней-Матерью». В интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Миядзаки утверждает, что огромный рост Гвиневер призван создать у игрока ощущение материнской ауры у богини, а ранее в подкасте Game no Shokutaku он говорил, что эта женщин-великанша подтолкнула разработчиков дать такой же огромный рост и Присцилле. Таким образом, вполне возможно, что в отсутствие настоящей матери Гвиндолин видел в сестре материнскую фигуру, что еще больше усложнило его и без того запутанные отношения с близкими.

Гвиневер также была популярной богиней в лучезарном ореоле женственности – идеал, к которому стремился Гвиндолин, учитывая ожидания, возлагаемые на него отцом. О его восхищении сестрой свидетельствует гробница его священника в Катакомбах. Хотя это и был слуга Гвиндолина, его гроб помещен перед статуей Королевы с младенцем-Гвиневер на руках, что, возможно, выражает надежду Гвиндолина: пусть за ним и его последователями приглядывает сестра.

Однако была ли эта привязанность взаимной – другой вопрос. Гвиндолин мог быть ее младшим братом, но его произвела на свет Присцилла – ненавистный Гвиневер плод измены. Отец заставлял Гвиндолина вести себя как женщина, матери принц стыдился, а старшая сестра, служившая одновременно примером для подражания и материнской фигурой, могла его презирать – неудивительно, что у Гвиндолина такой мрачный характер.

Прежде чем отречься от трона и стать Повелителем Пепла, Гвин отвел детям заключительную роль в своих планах, обязав сыновей руководить людьми в его отсутствие. Первенец стал преемником покинувшего престол короля и, скорее всего, использовал своих последователей именно для этой цели. В королевской резиденции, в комнате на этаж ниже покоев первенца, Серебряный рыцарь охраняет сундук с медалями, на которых выгравирован символ первенца. Эти медали – награда для Воинов Света, подразумевающая, что служивший первенцу ковенант «воинов солнца» (太陽の戦士) существовал еще до его изгнания из пантеона. Медали – это знаки чести, потому последователи первенца, скорее всего, были рыцарями и солдатами и стремились либо отличиться в бою, либо заполучить чудеса молнии, которые бог войны даровал сильным и верным. Как и Стражи Гвиневер, они должны были в первую очередь защищать воинов, но скорее в качестве товарищей по оружию, нежели тыловой поддержки[244]. Возможно, ковенант в целом вырос из круга друзей-рыцарей, окружавших первенца во время охоты на драконов, а теперь король таким образом демонстрировал миру людей непреходящую мощь Анор Лондо.

Разумеется, первенец взял на себя не только светскую, но и религиозную роль Гвина. Теперь он был королем богов и, естественно, должен был занять место Гвина в качестве главы пантеона, нового Всеотца, которому поклонялся Белый Путь. Сейчас титул Всеотца носит Ллойд, но это можно объяснить более поздним изгнанием первенца. Ллойду просто не по силам было занять место Гвина в пантеоне, пока на троне восседал его внучатый племянник. То, что Снаггли дает белый титанит церкви в обмен на медаль ковенанта первенца, лишний раз намекает, что эти организации когда-то были связаны. Если судить по ковенанту, новый король пытался подражать отцу, внушая последователям благочестие как милостями, так и угрозами.

Гвиндолин помогал брату скорее в юридической и дипломатической сферах, дополняя воинственность первенца. Он, похоже, должен был взять на себя стоящие особняком человеческие страны, где Белый Путь не имел большого влияния, используя местные социальные и политические институты – как, например, в Олачиле. Богу Темной Луны, вероятно, на этом этапе не нужно было лично принуждать кого-то к исполнению воли богов: у него были Клинки Повелителя, действующие по приказу своего короля.

Благодаря совместной работе братьев богам удавалось увести людей от Тьмы к возжиганию пламени. Однако, несмотря на первоначальные успехи, правительство первенца вскоре стало терпеть неудачу за неудачей – от Нового Лондо до Олачиля. То ли братьям не хватало политического хитроумия отца, то ли слуги Тьмы постоянно портили их планы, но сыновья Гвина так и не добились появления нового Повелителя Пепла. А как дела у дочери?

Гвиневер продолжала выполнять свои обязанности богини, но также оставила отпечаток и на Белом Пути. Часть женщин-клириков церковь возвела в ранг «святых женщин» – в их число входили и служительницы Гвиневер, и по концепт-арту видно, что их характерные облачения и Костяные талисманы напрямую вдохновлены собственным одеянием Принцессы Света. Богиню явно почитали в Белом Пути, возможно, за то, что она олицетворяла идеал женственности, а возможно, за то, что эта животворящая женственность привлекала к себе людей. Имя святой женщины на службе церкви, которую мы встречаем в игре, – Рея – явно позаимствовано из древнегреческой мифологии: там Реей звали богиню-носительницу подобных материнских качеств [62].

Лечебные чудеса, практикуемые церковью, также подозрительно похожи на заклинания ковенанта Гвиневер. Действительно, они оставляют такие же белые круги, как и самые мощные церковные чудеса, делая сильнее производные чудеса – даже те, что чужды Белому Пути, например «Силовую волну». Возможно, церковь использует сокращенные версии священных текстов Гвиневер? Точно можно сказать, что кольцо ее ковенанта дополнительно усиливает волшебные круги Ллойда.

Это соответствует тому, что Гвиневер и прежде поддерживала богов и их последователей, но также подчеркивает, насколько незначительным было ее участие в этот период по сравнению с непосредственным руководством Ллойда или ее братьев. Когда мы встречаем Гвиневер в Анор Лондо, она заявляет, что ждала нас с тех пор, как Гвин ушел возжигать огонь. Хотя это оказывается иллюзией, обязанность настоящей богини все же заключалась именно в том, чтобы передать Великую Чашу преемнику Гвина на посту Повелителя Пепла – скорее церемониальная роль, полностью зависящая от кандидатов: один из потенциальных Повелителей Пепла должен оказаться достойным войти в Анор Лондо. Если в этом ожидании и заключались обязанности Гвиневер, значит, неуспехи ее братьев обрекали ее на бесплодное ожидание, что вряд ли настраивало Принцессу Света на бодрый лад.

У богини была и еще одна беда – психическое состояние ее мужа. Стоит вспомнить, что Сит начал использовать святых женщин Гвиневер для своих экспериментов примерно в то же время, когда при дворе наступил хаос после изгнания первенца. Сомнительно, чтобы Гвиневер не заметила, чем занимается ее муж, тем более что в этом были замешаны все служившие ей люди.

Впрочем, возможно, к этому моменту ее мысли занимал кое-кто другой.

Описание Кольца Принцессы Солнца упоминает, что Гвиневер вышла замуж за Фланна после того, как покинула Анор Лондо, – можно предположить, что она была неравнодушна к богу огня и до отъезда. Учитывая предыдущий несчастливый брак, неудивительно, что Гвиневер искала утешения с новым партнером. Но чтобы ухаживать за принцессой своего королевства, Фланн и сам должен был часто бывать при дворе, по крайней мере в эру возжигания пламени.

Его имя происходит от кельтского слова «красный, багряный» – цвет, безусловно, подходящий богу пламени. При этом на огне строится свойственная Анор Лондо магия света, но в остальном он ассоциируется скорее с изалитскими ведьмами. Как же бог заслужил такой титул? Возможно, ему было поручено следить за Первым Пламенем и докладывать о его состоянии королевской семье, чтобы они понимали, в какие сроки нужно найти Гвину преемника. Эта обязанность сделала бы возможным роман с Принцессой Солнечного Света – что может быть романтичнее, чем спасение принцессы из уз несчастливого брака? Для Гвиневер Фланн, возможно, был единственным утешением на фоне все более томительных королевских обязанностей.

Тем временем, на фоне многочисленных неудач его правления, первенца «за глупость» лишили юридического и общественного статуса бога, и он удалился, по-видимому, в изгнание. Прежде чем покинуть Анор Лондо, он положил на гроб Гвина историю о Клинке Света[245] – вероятно, вместе с кольцом, учитывая, что мы находим уже потускневшее Кольцо солнечного первенца на трупе прямо у входа в гробницу Гвина. У первенца не было бы времени на обдуманные символические действия, если бы его изгнали из страны насильно. Он добровольно согласился на изгнание, покинув страну на своих условиях.

Затем боги вычеркнули его из всех записей, пытаясь стереть его существование из памяти. В конце концов, в мире, где нет загробной жизни, единственно возможная форма бессмертия – это наследие, которое человек или бог оставляет после себя. На практике богам удалось удалить первенца лишь из записей в мире людей и в Анор Лондо: предположительно, они уничтожали в первую очередь любые упоминания его имени, если не сам факт его существования.[246] Но некоторые истории все же сохранились: неясные, неразгаданные или написанные после чистки. К ним относятся чудеса, даруемые Воинам Света, – как можно предположить, их тексты должны много и подробно рассказывать о тех самых богах, чьи молнии чудо претворяет в реальность. (Эта мысль позже подтверждается в DS3 [63].)

Когда Белый Путь встал под знамена Ллойда, Воины Света превратились в маргинальную секту, которая до сих пор поклоняется первенцу как божеству – это наглядно видно по Солеру, который объявляет себя последователем «Бога Солнца», а не Повелителя Солнечного Света, то есть Гвина, как ошибочно заявляет локализация. Несмотря на этот раскол, ковенант не подвергали таким гонениям, как пиромантов или слуг Тьмы; Солера просто считают чудаком из-за странной личной миссии, манеры упоминать имя Гвина всуе и громких заявлений об истовости его веры. Похоже, церковь проявляет терпимость к еретикам, которые до сих пор почитают срединника, вычеркнутого из официального пантеона. Культ первенца поклоняется не просто идолу: первенец «все еще» покровительствует воинам и обеспечивает их наградами за верность ковенанту. Однако его имя не упоминается в текстах чудес – иначе оно легко вышло бы за пределы ковенанта и стало всеобщим достоянием.

Пустой пьедестал в соборе Анор Лондо показывает, что после изгнания первенца оттуда убрали его статую. Но уже после строительства Города Нежити почитателям первенца все же разрешили возвести общедоступное святилище с его изображением. Также Солер родом из Асторы – области мира, где активно действует церковь Ллойда. Если боги приложили столько усилий, чтобы стереть всякую память о первенце, и добились того, что на протяжении последующих столетий даже его имя исчезло из истории, как получилось, что его культ открыто существует до сих пор?

Возможно, этот культ все-таки был уничтожен и возродился лишь недавно, причем последователей у него сейчас так мало, что никто не предпринимает согласованных усилий, чтобы искоренить веру в первенца раз и навсегда. Или, возможно, церковь просто более терпима к этой конкретной ереси. Как мы видим, воины, почитающие бога войны, не заинтересованы в обращении остального человечества в свою веру, а в остальном культ первенца соответствует общим ценностям, которых придерживаются Белый Путь и другие конфессии почитателей солнца. Может быть и так, что культ первенца считается менее опасным, чем другие дожившие до настоящих времен ереси. Точно так же можно допустить, что церковь терпит существование почитателей бога-изгнанника потому, что записи о старшем сыне Гвина передаются исключительно внутри ковенанта и не упоминают его имени.

Но в чем же заключался проступок первенца, «глупость», подтолкнувшая богов к перевороту? Подсказку нам может дать чудо, оставленное на пустом гробу в Склепе Темной Луны. Говорится, что низвергнутый король будто бы «так попрощался» с отцом. Первенец унаследовал от Гвина солнечный свет, поэтому оставить его на могиле отца – значит, признать, что он неспособен сохранить его наследие. Однако текст чуда сообщает, что солнечный свет равнозначен молнии и, соответственно, ее силе против драконьего рода. Из этого можно вывести еще один посыл: «Мне это больше не понадобится». Возможно, та самая глупость бога войны-драконоборца – это отказ продолжать истребление драконов? Это не единственный случай, когда игра помещает его рядом с драконами.

Красная виверна в Городе Нежити появилась совсем недавно. Этот «летающий дракон» носит имя Изверг так же, как «черный дракон» – Каламит, а «белый дракон» – Сит [64]. Изверг – это не разновидность виверны, а имя собственное: оно подчеркивает, что по разуму и индивидуальности конкретный противник стоит выше других виверн в игре. И это подходящее название для огнедышащего летающего ящера, который преследует нас всякий раз, когда мы пытаемся пересечь мост, соединяющий Город Нежити с Уездом. Следы пламени и множество трупов говорят о том, что виверна агрессивно пресекала любые попытки пересечь мост и приблизиться к зданию на другой стороне. В пользу этой мысли говорит и поведение виверны. Хотя Изверг и встал в оборону на мосту, он не погонится за нами и просто улетит, как только мы войдем в здание.

Само здание разделено на две части: фонтан со статуей Гвиневер, такой же, как в церкви в Уезде, и Алтарь Света. Дворик вокруг алтаря заполнен невраждебными Полыми, которые молятся, сидят без дела или хватаются за головы под бременем собственного безумия. Учитывая место, где мы их находим, вполне вероятно, что это члены культа первенца, которые бежали в его святилище во время недавних боев в городе и в конце концов поддались там опустошению. Если Изверг защищал именно это святилище, ему придется сдаться. Он не может и дальше останавливать нас, рискуя повредить алтарь или причинить вред верующим, ищущим убежища. Виверна не преследует нас до самой церкви с такой же статуей – можно исключить предположение, что защищает она именно фонтан со статуей.

Если первенец подружился с драконами, вполне разумно, что представители драконьего рода вроде Изверга помогают защищать святилища первенца – может, по его просьбе, а может, по собственной инициативе. (Этот союз между первенцем и драконами в конечном счете был подтвержден в DS3 [65].) Возможно, появление Изверга на мосту – это реакция на разрушение святилища или отчаянные мольбы членов культа первенца, страдающих и стоящих на грани превращения в Полых.

Кажется, что первенец предал свой народ и переметнулся на сторону врага, но все может быть не так просто. Несмотря на все произошедшее, первенец продолжает надзирать за воинами как бог войны и вознаграждать их за достойную службу, и ничто не говорит о том, чтобы его культ поклонялся драконам. Нет и наказаний за убийство драконов для членов ковенанта Воинов Света; Солер даже готов помочь нам уничтожить Разверстого Дракона. Если учесть, что уход первенца в изгнание, как кажется, прошел довольно мирно, его дружба с драконами сама по себе не кажется свидетельством предательства интересов Анор Лондо: это человек, в комнате которого висит даже не одна, а две картины с изображением города, который они все называют домом. Но что, если он пошел по пути дружбы с драконами еще дальше?

Люди, поклоняющиеся архидраконам, используют драконьи силы, чтобы самим стать архидраконами. Что, если первенец, столкнувшись с наступлением Эры Тьмы и провалом отцовского плана по возжиганию пламени, задумался о том же? Вместо того чтобы пытаться остановить время в тщетных попытках предотвратить угасание Первого Пламени, они могли бы повернуть время вспять, к эре господства архидраконов. Если бы все боги прошли превращение в драконов, смена Эр не имела бы значения – они были бы уже не смертными созданиями из огня, а бессмертными существами из камня. Если первенец пришел к такому плану, это было бы социальным самоубийством – другие срединники расценили бы это как предательство их наследия и культуры. Огонь всегда был источником силы и гордости богов, причиной успеха их цивилизации. И король предлагает ради власти отказаться от огня и опуститься до уровня животных, на которых охотились срединники? Такое оскорбление чести и традиций Анор Лондо, безусловно, заслуживает того, чтобы свергнуть короля и с позором выпроводить его из королевства.

Как отреагировал Гвиндолин на глупость брата, какой бы она ни была? На этот вопрос может ответить описание чуда «Клинок Темной Луны». Чудеса – это истории о богах, потому особенно любопытно, что это конкретное чудо показывает присущую Гвиндолину силу «возмездия», которая увеличивается с ростом числа наказанных грешников[247]. Является ли это чудо историей о том, как Гвиндолин желает отомстить кому-то конкретному? Если да, то кому? Этот текст по форме очень напоминает описание «Клинка Света» – возможно, он намекает на реакцию младшего брата на глупый поступок старшего. Долгое время они рука об руку выполняли последнюю волю отца, но затем старший брат отказался от задуманного и ушел в изгнание, создав вакуум власти, а младший так и остался жить в покинутом богами доме в полном одиночестве. Можно понять, если Гвиндолин возненавидел брата, ставшего виновником всех его несчастий, настолько, что рассказ об этом проявлял испытываемые Гвиндолином чувства как чудо.

Что бы ни думал Гвиндолин, отсутствие статуи первенца в соборе говорит о том, что бог Темной Луны согласился с изгнанием своего единокровного брата; впрочем, он хранит текст «Клинка Света» в сундуке перед гробом, на котором было оставлено чудо, но это может быть проявлением уважения исключительно к отцовской силе солнечного света, а не к брату.

Когда твое решение не поддерживают даже близкие родственники, есть ли у тебя надежда убедить в своей правоте придворную знать или все остальное королевство? В таком случае то, что первенец спокойно принял неприятие общества и по-прежнему выполняет свои божественные обязанности, показывает определенное смирение. Возможно, срединник все еще надеется, что когда-нибудь подданные примут его образ мыслей и снова признают его королем богов. И тогда, возможно, они смогут править миром в следующую эру уже как могучие драконы.

Образовавшийся вакуум власти позволил Ллойду стать новым главой пантеона, не покидая мира людей. Хотя Гвиневер не может претендовать на титул Всеотца или трон в силу женского пола, его мог бы перенять Гвиндолин. В отличие от своего единокровного брата, Гвиндолин оставался полноправным богом – то есть у него было больше прав на престол, чем у более дальнего родственника, как Ллойд. (И действительно, в DS3 Гвиндолин занял место Ллойда, приняв титул Всеотца [66].) Однако до этого считалось, что Гвиндолин – принцесса, а значит, имеет еще меньше прав на престол, чем старшая сестра. К этому следует добавить проблемное происхождение по материнской линии и личный комплекс неполноценности – понятно, почему на тот момент бог Темной Луны не решился выйти на передний план и заявить о себе как о последнем законном сыне Гвина. Вместо этого власть взял в руки их с Гвиневер двоюродный дед, и боги толпами хлынули в мир людей, чтобы присоединиться к нему. В результате создалась видимость, что страной в качестве регента управляет Гвиневер, хотя и она – не более чем наколдованная Гвиндолином иллюзия.

Когда боги покинули Анор Лондо, ушла и Гвиневер. Вдобавок к политическому хаосу после позора ее брата-первенца, Гвиневер приходилось иметь дело с нелюбимым мужем и бессмысленными церемониальными обязанностями – а оба этих бремени возложил на нее отец. Поэтому, когда чаша терпения Гвиневер переполнилась, она начала собирать человеческие монеты и прятать их в сундуках-мимиках, заранее планируя оставить обязанности и сбежать с будущим мужем. В связи с этим можно задаться вопросом, куда сбежали счастливые любовники и чем занимаются теперь. В идеале это должно быть место, где пантеон все еще почитают и есть твердая власть. Белый Путь и Ллойд могли бы обеспечить им именно такое убежище.

Поскольку Ллойд утвердился в роли нового главного бога и взял в свои руки власть над церковью и ее многочисленными последователями-людьми, Гвиневер могла укрыться в Торолунде и жить в мире и покое со своей новой семьей. В качестве подтверждения стоит обратить внимание, что аристократка Рея и обворовывающий клириков Лоскутик оба продают Небесные благословения. Богиня дарует освященную ею воду высокопоставленным церковникам – значит, и сама она должна быть неподалеку от своих святых женщин. Более того, Рея молится статуе богини в Уезде Нежити, и мы не можем подтвердить, чтобы Гвиневер принимала участие в жизни церкви до бегства из дома. Даже в интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Миядзаки определяет церковь как «веру близких родственников короля Гвина» – явно во множественном числе. Ни один другой бог не мог бы оказать настолько сильное влияние на Белый Путь и при этом быть в близком родстве с Гвином.

Перед самым бегством Гвиневер попросила Гвиндолина создать иллюзию, чтобы казалось, что она по-прежнему находится в столице. Зачем еще королевским стражникам охранять фальшивую Гвиневер, если они не знают, что их настоящая подопечная уехала? К тому же иллюзия подменяет Гвиневер в рамках миссии нежити – а она бы быстро пошла под откос, если бы стало известно, что Гвиневер живет в мире людей. Английское описание Кольца Темной Луны упоминает, что Гвиндолин – «единственный» бог, оставшийся в Анор Лондо, но в японском описании говорится лишь о том, что он «один из» оставшихся там старых богов[248]. Иными словами, ни один предмет не должен был раскрывать эту истину до того, как мы добрались до Анор Лондо. И единственная причина, по которой Гвиндолин использует эту иллюзию, заключается в том, что он знает: в мире людей никому не известно, что Гвиневер уже нет в Анор Лондо. В соответствии с одним из значений ее имени, Принцесса Света стала «святым духом».

В ее отсутствие Гвиндолин, прикрываясь иллюзией, взял на себя руководство сестринским ковенантом Стражей Принцессы, обряд передачи Великой Чаши и все текущие дела в Анор Лондо, и у него на это есть несколько причин. Во-первых, Гвиндолин высоко ценит свою старшую сестру и потому стремится угодить ей. Кроме того, бог Темной Луны, скорее всего, чувствовал давление и на себя самого: если богиня публично покинет город, ему придется выйти из тени и стать открытым властителем города. Учитывая застенчивость Гвиндолина, ему было проще править из-под чужой личины, так что вариант с иллюзией оказался удобен и брату, и сестре. Но, пожалуй, главная причина его согласия в том, что он считает эту меру временной. В описаниях предметов неоднократно упоминается, что бог охраняет покинутую столицу. Зачем оставаться и защищать город без жителей? Из-за непоколебимой веры в замысел отца.

Склеп Великанов

Гвиндолин искренне верит в план своего отца по поддержанию Эры Огня, даже когда все остальные, очевидно, утратили всякую надежду. Он охраняет город, потому что убежден, что боги вернутся, как только найдут нового Повелителя Пепла. С таким подходом именно на Гвиндолине, а не на оставившей королевские обязанности богине лежит ответственность за успех миссии нежити. А если кто-то из людей попытается раскрыть эту ложь, он станет врагом богов, и его заставят замолчать, как гласит описание Кольца Клинка Темной Луны [67].

Многие полагают, что солнце Анор Лондо – часть иллюзии, поскольку оно исчезает после того, как мы «убиваем» Гвиневер, но солнечный свет уходит постепенно через некоторое время после исчезновения призрачной богини – это заставляет сомневаться, что их поддерживают одни и те же чары. Также нельзя сказать, что иллюзию убирает Гвиндолин – даже если мы убьем его заранее, переход к ночи пройдет так же. Солнце после смерти Гвиневер заходит на самом деле, и у такого совпадения есть две причины. Во-первых, FromSoftware нужно было создать отдельную версию Анор Лондо, где разоблачителей лжи могли бы выслеживать Клинки Темной Луны, и он должен отличаться от того Анор Лондо, который обследуют большинство игроков, а обстановка лунной ночи как нельзя лучше подходит для лунного ковенанта. Вторая причина – просто подошло время.

В Dark Souls не предусмотрена настоящая смена дня и ночи – вместо этого, чтобы задать каждой локации определенное настроение и передать течение времени, FromSoftware использует освещение. Большинство локаций до Анор Лондо мы посещаем утром или в полдень, а сияющее оранжевое небо на момент нашего прибытия в королевскую столицу показывает закат солнца. Наступление ночи свидетельствует, что с момента нашего прибытия прошло много времени, и служит наглядной демонстрацией, что мы сорвали покров с выстроенного Гвиндолином обмана. Вполне уместно, чтобы «ночь» Анор Лондо стала свидетелем нашего конца – этот двойной смысл, похоже, осознают и сам принц[249], и его слуги[250]. То, что этот закат безупречно совпадает со «смертью» иллюзии Гвиневер, – просто художественный прием.

Некоторые считают, что Гвиндолин пытается «скрыть» тот факт, что солнце исчезло после ухода богов из Анор Лондо, но эта идея заведомо ложна. Во-первых, зачем Гвиндолину это скрывать? Даже если мы предположим, что уход богов сопровождался исчезновением солнца, подданные в любом случае знали, что город опустел – это бросается в глаза обычному посетителю. Рыцарь Клинков даже не пытается скрыть заброшенное состояние столицы. Во-вторых, почему солнце должно исчезать вместе с богами? В этом предположении нет логики, особенно если во всем остальном мире, кроме Анор Лондо, солнце светит по-прежнему. И в‑третьих, зачем Гвиндолину связывать эту иллюзию с иллюзией Гвиневер? У него нет причин заставлять иллюзорное солнце светить или гаснуть в зависимости от того, убит ли фальшивый образ его сестры или нет.

Когда боги ушли, Гвиндолин перебрался в церемониальный склеп Гвина. Сундук с «Клинком Света» намекает, что он поселился там только после того, как первенец ушел в изгнание. Если бы Гвиндолин жил там и прежде, он не позволил бы брату оставить чудо. И действительно, иллюзорную стену, скрывающую гробницу, можно разрушить только кольцом, какие вручают священникам Гвиндолина. Если бы бог Темной Луны уже установил этот волшебный барьер, то его брат, скорее всего, не смог бы войти в склеп иначе как силой. Возможно, такой поступок со стороны первенца и был причиной того, почему Гвиндолин перебрался туда жить. Бог крайне недоволен теми, кто «оскверняет» склеп своим присутствием[251]. Раз уж обесчещенный первенец Гвина осмелился посетить могилу отца, его последний родич, возможно, решил встать на страже и не пускать других недостойных в склеп Великого Повелителя.

На гробу Гвина лежат белые цветы – гвоздики или гортензии. Белый цвет символизирует невинность и чистоту, а гортензии, в частности, олицетворяют искренность сердца, потому их принято дарить в знак благодарности. Использование склепа в качестве покоев, возможно, изначально было способом почувствовать себя ближе к отцу – одновременно напоминанием о долге и источником утешения в одиночестве. Гвиндолин не смог оспорить притязания Ллойда на лидерство среди богов и остановить превращение королевства отца в бледную тень прежнего величия. С уходом богов Анор Лондо опустел: остались только рыцари, рабы-великаны и другие слуги. Гвиндолина покинули даже ближайшие родственники – двое из них опозорили память отца, а остальные мертвы или находятся в заточении. Гвиндолин – последний из рода Гвина, у кого есть право на престол Анор Лондо, но он считает себя негодным для этой роли и прячется за личиной сестры, которой он только надеялся стать.

Получив полный контроль над тем, что осталось от королевского правительства, Гвиндолин основал новый ковенант Клинков Темной Луны на замену старым Клинкам Повелителя. Орден Клинков Повелителя – рыцарей-убийц, исполнявших волю богов, – скорее всего, был распущен после того, как король, которому они служили, покинул трон. В отсутствие короля и его убийц, державших мир людей под контролем Анор Лондо, у Гвиндолина были все основания учредить новый рыцарский орден, чтобы ликвидировать этот пробел. А поскольку он – единственный оставшийся в Анор Лондо бог, орден должен быть предан только ему, а не официальному монарху.

От такой личной верности была и другая польза: Гвиндолин мог доверить рыцарям сохранение иллюзии, что Гвиневер осталась в Анор Лондо. Единственная проблема – найти достойных воинов для вербовки. У этой группы есть примечательная особенность: все ее члены – нежить. Мы встречаем только троих Клинков: рыцаря Береника, рыцаря Балдера и Рыцаря Клинков. Из этой троицы двое совершенно точно были из отрядов, пытавшихся пройти через Крепость Сена. Таким образом, между последним известным моментом, когда в мире действовал хотя бы один Клинок Повелителя, и самой ранней возможностью появления тех, кто позже присоединился к Клинкам Темной Луны, есть промежуток примерно в сто лет – это вполне укладывается в сроки, когда боги покинули Анор Лондо. Таким образом, мы можем сделать вывод: Гвиндолин начал вербовать на службу нежить, которая прошла испытания в Крепости Сена, но не сумела прорваться в королевский собор и услышать откровение иллюзорной Гвиневер. Эти воины нашли в городе бога Темной Луны и решили посвятить себя ему, а не миссии нежити.

К числу этих воинов принадлежит Рыцарь Клинков. Она носит в левой руке Парирующий кинжал, как Лотрек и Освальд, а в правой – эсток, меч, пробивающий рыцарские латы: судя по этому оружию, раньше она была рыцарем Карима. Однако она превратилась в нежить, добралась до Анор Лондо и встретилась с Гвиндолином. После этого она присоединилась к Клинкам Темной Луны и стала Хранительницей Огня: она дает передохнуть у своего костра прошедшим через крепость и направляет их к следующей цели. Поскольку человечность Хранительницы Огня обезображивает ее тело, Гвиндолин подарил Рыцарю Клинков комплект латунных доспехов, чтобы частично скрыть шрамы[252]. Очевидно, у Гвиндолина есть запас таких доспехов: в гробнице Гвина есть пустой сундук, напротив которого стоит еще один с такими доспехами. Учитывая, что латунь высоко ценится в Анор Лондо, Гвиндолин, вероятно, заказывал эти комплекты для высокопоставленных или важных членов ковенанта.

В интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Миядзаки объясняет расхождение между последователями основной религии богов в мире людей и тайной церемониальной верой, почитающей Гвиндолина и Луну, исключительно секретностью последней. Поскольку центр второй религии – заброшенный город, изолированный от внешнего мира, действует она в основном за кулисами и на ее развитие не влияли никакие внешние факторы, в результате сформировалась практически языческая культура, отличающаяся от солярных конфессий внешнего мира. Возникнувшая религия скрытная и явно женская по своей эстетике – Гвиндолин передавал своим последователям собственные идеалы, и те пытались ему подражать. Рыцари Темной Луны должны обладать невероятно сильной верой, чтобы творить чудеса своего бога[253], так что преданность особым ожиданиям Гвиндолина сильнее даже, чем типичный для солярных конфессий религиозный пыл. В таком случае, возможно, тот факт, что Гвиндолин подарил своей Хранительнице Огня женственные по своему дизайну латунные доспехи, был еще одним способом поддержать эти самые идеалы. Работа Хранительницы Огня изуродовала ее шрамами, а женственные доспехи вернули девичью красоту.

Несмотря на преданность своему вождю, неясно, знают ли последователи Гвиндолина о том, что он мужчина. Рыцарь Клинков говорит о своем боге «Магистр Гвиндолин» (Master Gwyndolin), но в японской письменности она уважительно прибавляет к его имени суффикс «сама» (様), общий для мужчин и женщин. В конечном счете, Клинков интимные дела Гвиндолина не касаются – для них важен только долг.

Вечная миссия Клинков Темной Луны – охотиться на грешников с помощью Синих очей и приносить уши в качестве доказательств. Учитывая связь Красных очей с Бездной, ковенант мог изготовить аналоги аналогичным образом: возможно, они отбирали Красные очи у захваченных в плен или убитых Темных духов, а затем преобразовали их в Синие с помощью присущей Гвиндолину силы Темной Луны. Гвиндолин также дарует своим рыцарям кольцо, похожее на кольцо ковенанта его сестры; способность принца вызывать нас в Анор Лондо позволяет предположить, что оно и предназначено именно для чрезвычайных ситуаций, например если нечестивая нежить «убьет» Принцессу Солнечного Света.

В то же время исполнители возмездия Гвина действуют не совсем независимо от других организаций. Теперь, когда старая власть в Анор Лондо превратилась в сплошную видимость, а Белый Путь вышел из-под королевского контроля, Гвиндолин полагается на услуги Велки: это она должна выискивать грешников и напоминать людям, почему они не должны оскорблять богов. Велка охотится только на тех, кто занесен в ее Книгу виновных, что требует активного сотрудничества между богами. Учитывая, что Велка приходится Гвиндолину бабушкой через Присциллу, такое тесное сотрудничество неудивительно, и их отношения могли существовать еще до создания ковенанта.

Гвиндолин либо еще не обнаружил бунта заключенных в тюрьме Ариамис, либо сознательно позволяет обитателям нарисованного мира поддерживать в нем порядок – так уж случилось, что среди них есть почитатели как бабушки Гвиндолина, так и его матери-полукровки. На этом связи не заканчиваются. Рыцарь Клинков, похоже, родом из Карима – страны, которой сейчас правит богиня греха, – и она ни разу не заикнулась о том, что прибыла в Анор Лондо ради миссии нежити. Какое удобное совпадение, что именно тогда, когда Гвиндолину понадобилась Хранительница Огня, чтобы обеспечить Избранной Нежити место для отдыха между ключевыми испытаниями, в город прибыла квалифицированная нежить – если, конечно, Велка специально не послала Рыцаря Клинков именно с этой целью. В конце концов, богиня уже помогает перевозить нежить в рамках общей системы возжигания пламени с помощью гигантской вороны. Но если учесть, насколько горячо внук Велки предан идеалам своего отца, любые их близкие отношения, скорее всего, основаны на манипуляциях и обмане со стороны ведьмы.

С помощью Велки Гвиндолин и его Клинки Темной Луны заполнили брешь в системе управления, оставшуюся после Клинков Повелителя. А с помощью Фрампта Гвиндолин запустил очередную попытку создать нового Повелителя Пепла. Даже без старших брата и сестры бог Темной Луны блестяще выполнил волю отца. Он доказал, что способен править – ему просто не хватает уверенности в себе. Без нее Гвиндолин довольствуется тем, что правит из теней, пока его обожаемая сестра остается на виду и не портит свою репутацию. Первенец как будто не пытался вмешаться в дела младшего брата, а Ллойд, по крайней мере, оказывает минимальную помощь в достижении общей цели богов. Общество богов сейчас, мягко говоря, не в самом лучшем состоянии, но семье Гвина удалось удержать его от распада.

Орнштейн Драконоборец, Гох Соколиный Глаз, Сиаран Клинок Повелителя и Арториас Путник Бездны – так называемые Четыре рыцаря Гвина были посвящены в рыцари своим повелителем за выдающиеся заслуги перед Анор Лондо и, очевидно, по службе стояли ближе к нему, чем рядовые рыцари. Поскольку их общее наименование «Четыре рыцаря» упоминается лишь в названиях предметов, его, вероятно, присвоили задним числом слушатели легенд об этих воителях, отмеченных особым вниманием короля богов. На самом деле эта группа не имела четкого определения. Орнштейн лишь «считается» их предводителем[254], что подразумевает отсутствие официальной капитанской должности. Точно так же палач Смоуг считался кандидатом в их ряды – значит, и число рыцарей не было незыблемым. Наконец, возможно, что на заре Эры Огня и во времена охоты на драконов Гвину из всей четверки служили только двое.

Хотя в локализации эта деталь упущена, Гох когда-то возглавлял отряд лучников-драконоборцев[255], предположительно Серебряных рыцарей. Это указывает на то, что великан уже являлся рыцарем до начала охоты на драконов или получил звание во время нее. Если великанов могли возвести в ранг королевских стражей, вполне возможно, что особо отличившийся раб удостоился рыцарского звания. Его доспехи сделаны из того же материала и в том же стиле, что и доспехи Серебряных рыцарей[256], а за выдающиеся подвиги на поле боя Гох получил медаль от своего господина и особый шлем, специально спроектированный для того, чтобы стрелок мог поражать крылатых зверей, с которыми он тогда сражался. Это тем более впечатляет, если учесть, что его лук сделан из кости, а стрелы имеют каменные наконечники и обмотаны корой[257], вероятно, снятой с архидеревьев.

В отличие от Гоха, Орнштейн владеет крестообразным копьем, которое используется для пробивания каменной чешуи, а не для разрубания валунов пополам, как ошибочно утверждает английская локализация[258]. Поскольку это оружие предназначено для пробивания чешуйчатой каменной шкуры архидраконов в ближнем бою, Орнштейн, вероятно, сражался в авангарде, а Гвин, Гох и другие рыцари из тыла обрушивали на зверей дождь стальных стрел и копий молнии. Это видно и по атакам Орнштейна, и по свойствам его Кольца со львом – оно увеличивает урон от ответных атак оружием, наносящим урон в выпаде, например копьями. Роль воина на передней линии не лишена риска, и Орнштейн, в отличие от Гоха, – предположительно срединник, что делает его положение в авангарде еще примечательнее: обычно туда ставят тех, кого не жалко потерять. Тот факт, что рыцарь согласился на эту роль и добился успеха, несмотря на опасность, свидетельствует о его мужестве и мастерстве, что вполне уместно для носителя такого имени – на идише оно означает «гора силы».

Первенец Гвина, судя по всему, тоже владел крестообразным копьем, так что, скорее всего, они с Орнштейном сражались на передовой бок о бок. Рыцарь занимал такое видное положение на поле боя – вплотную к врагам, рядом с принцем Анор Лондо, – что неудивительно, почему Гвин заметил его и осыпал почестями.

Статус Орнштейна как предполагаемого предводителя Четырех рыцарей, вероятно, означает, что он первым из них заслужил подобное внимание короля. О его первенстве говорит и то, что он – единственный член группы, владеющий молнией. Копье Драконоборца, которое можно выковать из души рыцаря, не требует веры, но наносимый им урон стихии молнии зависит от нее. Это означает, что Орнштейн верил в своего короля – не по нужде, но потому, что искренне доверял ему, и поэтому смог извлечь из солнечного света Гвина огромную силу. В общем, Орнштейн олицетворяет рыцарский дух – за это его и оценили: он рыцарь с буквально золотой душой.

В отличие от него, ни Сиаран, ни Арториас не носят титулов и не носят сувениров с охоты на драконов – вполне возможно, что они родились намного позже начала Эры Огня – это дает основания полагать, что название «Четыре рыцаря» придумали задним числом. Эта группа – не столько официальная организация, сколько нечеткое обозначение рыцарей, которых Гвин особо выделил во времена своего царствования. Эти почести, похоже, сопровождались вручением рыцарю кольца с символом животного. На гербе Сиаран изображен шершень – быстрое, больно жалящее насекомое, что соответствует ее боевому стилю. На гербе Гоха ястреб – зоркая птица, отражающая его снайперское мастерство. На гербе Арториаса волк – животное верное, но предпочитающее уединение, что соответствует его характеру. А на гербе Орнштейна изображен лев – царь зверей, что подходит для явного предводителя группы. Вместе они именовались Четырьмя рыцарями короля Гвина – судя по всему, благодаря отношениям с королем они были хорошо знакомы и друг с другом.

Хотя все они были героями в какой-то степени и, возможно, иногда работали друг с другом, не похоже, чтобы у них были особые обязанности, которые они бы исполняли именно вместе. На самом деле игра толком не объясняет, чем занимались Орнштейн и Гох во времена мира и процветания, наступившие после завершения охоты на драконов. Последний продолжает носить свои доспехи и военные трофеи, хотя в описаниях его комплекта говорится, что великан уже давно не бывал на поле боя – возможно, служил в охране. То же можно сказать и об Орнштейне, поскольку он тесно связан с королевскими особами и в последнее время охраняет «Гвиневер». Мы не знаем ровным счетом никаких подвигов Арториаса до его отправления на войну с Бездной, а Сиаран и вовсе входит в состав другой организации. Их общее звание было скорее почетным, и каждый член группы продолжал выполнять приказы короля, отдаваемые конкретно ему. И после того, как Гвин возжег Первое Пламя, Четыре рыцаря короля Гвина не могут набирать новых членов – лишь и дальше служить королевской семье.

Гох, когда мы его встречаем, давно ушел на покой и к тому же ослеп[259] [68]. Хотя последнее объясняется пытками олачильцев, в отставку рыцарь-великан ушел еще до появления Мануса и Бездны, поскольку, покидая Анор Лондо, он оставил там свое кольцо – символ статуса как одного из Четырех рыцарей – у Кузнеца-великана. Другими словами, Гох уже жил на пенсии в Олачиле, когда эту страну вместе с ним накрыла Тьма. Хотя оставить службу королю и державе он мог, возможно, отчасти из-за преклонного возраста – все-таки Гох живет на свете с начала Эры Огня, – он, скорее всего, ушел на покой по другим причинам.

Гох предается воспоминаниям о прошлом, особенно о битвах с драконами. Он романтизирует рыцарские охоты и с ностальгией вспоминает даже негативные чувства, которые они вызывали. Он явно считает эту войну лучшим временем в своей жизни. Но теперь архидраконы почти вымерли, Гвина больше нет, а Первому Пламени грозит неминуемый конец[260]. Лучшие дни старого рыцаря остались позади. Достаточно взглянуть на его памятные вещи, чтобы понять, что великан скучает по временам, когда он, рискуя жизнью, сбивал стрелами величайших зверей, когда-либо бороздивших небеса. Как Гох признается, хороший охотничий пес никому не нужен, если нет зайцев, на которых он бы охотился, – он даже охотно отдает заветный лук показавшему себя герою, которому больше нужно такое оружие[261]. Жизнь великана стоит на мертвой точке с тех пор, как он выполнил свой первоначальный долг: уже бессчетные века он живет без всякой цели.

Гох занимается резьбой по дереву с очевидной целью достичь сатори (悟り) – просветления через постижение собственной природы с помощью определенного действия: затем то же действие многократно повторяется, чтобы пережить это прозрение вновь. Он взялся за это ремесло только после ухода на покой, поскольку выражает желание разделить новообретенное удовольствие со своим другом-кузнецом, которого Гох не видел с тех пор, как покинул Анор Лондо. Резные головы из древесины архидерева[262], которую он, предположительно, собирал сам, громоздятся кучей рядом с великаном и также встречаются по всему Олачилю – видно, с какой страстью и прилежанием он отдается этому ремеслу. Похоже, Гох перебрался в Олачиль, чтобы спокойно предаваться размышлениям и в итоге разрешить личностный кризис. В стране царил мир и покой, но она в то же время поддерживала тесные связи с Анор Лондо – едва ли нашлось бы место лучше, чтобы укрыться от политики богов, но при этом оставаться рядом на случай, если его способности все-таки понадобятся.

Само собой, Гоху не удалось мирно достичь просветления. Он узнал о сговоре между Каасом и Олачилем, и его пытали, ослепили и заперли на замок, чтобы он не сообщил об этом в Анор Лондо. Вполне вероятно, что Гох и жил в этой «камере» – пристройке, соединенной с местной ареной, – с самого начала, когда только прибыл в страну. У олачильцев, мучивших рыцаря, не было причин приносить ему оружие, инструменты и материалы для резьбы по дереву, так что, скорее всего, его просто заперли вместе со всем этим. Вероятно, его тюремщики рассчитывали, что слепота не позволит великану выбраться из башни – да и в любом случае здание могло быть запечатано магией, как и вход.

Гох не обращает внимания на анархию, в которую погрузился Олачиль, и продолжает заниматься резьбой по дереву даже в заточении. Когда великан встает на ноги, с него осыпается гора опилок – он работает без перерыва уже долгое время; об этом же говорит и огромное количество резных знаков, сваленных рядом в кучу. И хотя Гох утверждает, что в нынешнем состоянии ничем не может нам помочь, великан способен сбить летящего вдали Каламита, прицелившись по одному лишь звуку.

Чтобы остановить Мануса, Гоху не хватает не только зрения, но и мотивации. Его жизнь потеряла смысл, и, хотя он уверяет, что любит свое новое хобби – резьбу по дереву, – мы, послушав его ностальгию по охоте на драконов или увидев, как он в последний раз демонстрирует свое мастерство, понимаем, что это увлечение не заполнило пустоту в его сердце. Когда мы приносим ему весть о гибели Каламита, радость Гоха быстро сходит на нет: старый лучник осознает, что чудовища, на которых он охотился, теперь действительно исчезли[263]. Даже если великан дожил и до эпохи основной игры, его жизнь все равно не имеет смысла. Точно так же как это приключилось раньше с драконами – дичью, которой ему теперь так не хватает, – мир, который Гох знал и любил, непоправимо изменился. Но, в отличие от своей дичи, великан получил возможность умереть тихо и всеми забытым.

Сиаран входила в число как Четырех рыцарей, так и Клинков Повелителя – элитного отряда женщин-убийц на службе короля[264]. Серебряные и Черные рыцари – мужчины (за редким исключением, о котором мы узнаем из дополнения The Ringed City к DS3), а женщины в Анор Лондо, похоже, в основном занимались более мирными делами [69]. Но, учитывая двойной статус Сиаран и сходство ее отряда убийц с Клинками Темной Луны, вероятно, звание Клинка Повелителя тоже считалось рыцарским, только иного рода. В отличие от обычных рыцарей, эти ассасины использовали иной боевой стиль: скрывались в тени[265] и отвлекали внимание цели ярким, бросающимся в глаза клинком, чтобы отравленный кинжал в другой руке остался незамеченным[266]. Кинжалы Сиаран носят названия «Золотое остаточное свечение» (黄金の残光) и «Темно-серебряное остаточное уничтожение» (暗銀の残滅) [70]. Подобные коварство и обманная тактика могут не соответствовать идеалам рыцарства, но преданность убийц повелителю превыше всего.

Согласно устным преданиям, перед Клинками Повелителя испытывают «страх» – значит, убийства происходили в мире людей, и там о них ходили слухи. У Сиаран также есть Талисманы Ллойда, что говорит о том, что среди ее целей была и нежить. Другими словами, главной целью убийц были люди, будь то непочтительные грешники или нечестивые чудовища. На доспехах Сиаран видно изображения глаз на разных элементах экипировки. Если помнить, на кого она охотилась, разгадать посыл легко: боги бдят. Примерно то же утверждает и торговка-нежить: еще до появления нежити эта группа рыцарей-убийц вселяла страх в сердца людей, поддерживая власть богов.

Сиаран снискала славу, уничтожая своими кинжалами врагов короля. Хотя в локализованном описании Кольца с шершнем упоминается, что она использует только один «кинжал», это еще один случай неоднозначности в японской грамматике, когда остается неясным, идет ли речь о единственном или множественном числе. А поскольку из «устных преданий» следует, что таким же оружием, как ее уникальные кинжалы, пользовались все Клинки Повелителя, нет сомнений, что и Сиаран тоже использовала в убийствах оба клинка. Она сохранила титул Клинка Повелителя даже после вступления в ряды Четырех рыцарей, что может означать, что она была предводителем группы убийц или, возможно, даже ее основателем. Само имя Сиаран (Киаран) в переводе с кельтского означает «маленький темный», что подходит для субтильного ассасина, наносящего удар из тени – не исключено, что организация Клинков сформировалась после того, как Сиаран добилась известности как ассасин.

Сиаран по росту не отличается от людей, хотя подразумевается, что она не человек. В мире игры существуют и низкорослые срединники вроде Дочерей Хаоса, но подавляющее большинство представителей этой расы крупнее людей, а у Сиаран к тому же нет уязвимости к стихии тайны, присущей другим срединникам. Однако этому соображению не хватает контекста: вообще ни один враг, добавленный в DLC Artorias of the Abyss, не имеет уязвимостей к любым стихиям, независимо от их отношения к богам, Бездне или демонам хаоса – скорее всего, это недосмотр разработчиков, – так что расу Сиаран нельзя однозначно установить, просто взглянув на программный код [71].

Тем не менее примечательно, что Сиаран при посвящении в рыцари хотела получить простую фарфоровую маску, а не доспехи[267]. Конечно, эта непримечательная маска стала почетным рыцарским украшением уже потому, что ее вручил сам Гвин, но не хотела ли Сиаран скрыть за маской что-то по-настоящему примечательное?

Костюм Сиаран полностью скрывает ее кожу, оставляя локоны цвета слоновой кости единственным намеком на то, что скрывается под ним. Некоторые считают, что волосы – просто украшение, поскольку они входят и в экипируемый игроком комплект доспехов Сиаран. Однако у FromSoftware надеваемые доспехи часто сохраняют тот же вид, что был у прежнего владельца, независимо от того, реалистично это или нет. Например, прорези для глаз в шлеме Гоха по-прежнему залеплены смолой, когда мы надеваем шлем, но это не мешает нам видеть. Поскольку комплект Сиаран в точности воспроизводит ее облик, создание еще одной версии шлема, без волос, потребовало бы от разработчиков дополнительных ресурсов. Если эти волосы цвета слоновой кости – действительно собственная шевелюра Сиаран, то она обладает чертой, не встречающейся среди остальных членов ее племени, – хотя это и не значит, что она не срединница. Некоторые считают, что у Сиаран только один глаз, как у циклопа, из-за декоративного «глаза», которым украшен ее головной убор, но на самом деле это часть ее капюшона, общая для всех Клинков Повелителя. На маске в любом случае есть две прорези для глаз, что делает эту идею маловероятной.

Сиаран выражает явное презрение к людям, как будто мы грешны уже тем, что просто существуем[268]. Такое отношение с ее стороны заметно отличается от манер Гоха, который с нами вежлив и приветлив, хотя люди не так давно подвергали его мучениям. Иначе себя ведет и Арториас: в вырезанных диалогах он также беспристрастен. Это не значит, что эти двое не питают схожих убеждений – немедленная реакция Гоха на попытку его атаковать[269] подразумевает, что мы подтверждаем уже имеющиеся у него предрассудки о людях [72]. Возможно, Сиаран просто более откровенна и прямолинейна в своих предубеждениях по сравнению с товарищами – вполне логично для того, кто зарабатывает на жизнь убийством грешных людей. Другими словами, убийце свойственна гордыня, ожидаемая для срединницы, и ее решение скрыть лицо, скорее всего, означает смирение и готовность стать скрытым клинком короля без личности, а не тяжелым латником, крушащим врагов на поле боя и принимающим за это хвалу.

Хотя в японских субтитрах[270] Сиаран, если ее убить, не хрипит перед смертью «дорогой Арториас», вырезанный диалог с Гохом указывает на ее сильную привязанность к Путнику Бездны[271], а поведение после его смерти выдает ее горе. Если отказаться отдать ей душу Арториаса, она помолчит, как бы обдумывая возможные варианты, а затем заявит, что Арториас не хотел бы, чтобы его душу забрали силой[272]. Тот факт, что она даже рассматривает такую возможность, показывает, насколько хрупок ее рыцарский этикет, когда на карту поставлены личные чувства; а то, что позже Сиаран отдает нам свое оружие, чтобы, очевидно, уйти на покой, еще больше укрепляет эту мысль. Ее рыцарский долг, по крайней мере в текущую эпоху, когда Гвина уже нет, не так важен, как горе.

Возможно, именно чувства к любимому мужчине побудили ее отправиться за ним. Мы встречаемся с Сиаран только после победы над Арториасом – возможно, Клинок Повелителя приехала в Олачиль только после того, как ее возлюбленный был убит. Возможно, она даже прибыла по официальному делу. Арториаса отправили на борьбу с олачильской Бездной, но он не вернулся, что, естественно, могло встревожить Анор Лондо: угроза стояла практически у порога. В таком случае Сиаран отправили бы ему на подмогу: убить людей, из-за которых распространилась Тьма. Однако Сиаран находит среди руин только труп Арториаса, и у нее больше нет желания и дальше выполнять свой долг. Она создает из обломков небольшой мемориал, используя местные цветы и кисточку со шлема рыцаря. Если отдать ей душу Арториаса, Сиаран уйдет, чтобы «долго» оплакивать рыцаря[273]. Если она еще жива во время действия основной игры, то явно покинула Анор Лондо.

Некоторые предполагают, что тело женщины за могилой Арториаса, с которого мы подбираем Кольцо с шершнем, – это Сиаран, подразумевая, что она покончила с собой рядом с возлюбленным. Возможно, так и было задумано изначально. Японское описание Кольца с шершнем четко говорит о Сиаран как о женщине, поэтому нетрудно поверить, что женщина с кольцом у могилы и есть она – но этот вывод опирается на предположение, что игрок не убивал Сиаран в прошлом. Другими словами, если этот труп разработчики изначально поместили у могилы, чтобы намекнуть на привязанность Сиаран к Арториасу, то позже появление самой Сиаран в дополнении сделало эту интерпретацию более смутной.

Сиаран пользуется эффектами своего кольца во время боя, но мы не можем получить ни ее кольцо, ни кольцо Арториаса, если убьем их. Следовательно, эти предметы, скорее всего, так и остались на их телах. Если женщина-рыцарь была убита во время нашего путешествия в прошлое, это означает, что труп в настоящем либо не принадлежит ей, либо был перенесен с места ее смерти. Гораздо вероятнее, что кольцо нашел кто-то другой, и в конце концов оно оказалось у женщины, чьи останки мы находим на могиле – возможно, она тоже принадлежала к Клинкам Повелителя и знала о чувствах Сиаран.

Арториас сильно связан с волками – настолько, что его дружба с Сифом могла начаться еще до его вступления в ряды Четырех рыцарей. Имя «Сиф» в скандинавской мифологии носила богиня, упомянутая также в поэме о Беовульфе, но после победы над боссом мы не получаем Двойную человечность, так что можно предположить, что этот серый волк – самец [73]. Ему как минимум двести лет, учитывая время, прошедшее между событиями в Олачиле и нашим путешествием по Лордрану – волки в Dark Souls явно живут дольше, чем люди. Описание души Сифа отмечает, что он получил в наследство священный меч рыцаря[274], и волк использует его в бою, в то время как охваченный Тьмой Арториас пользуется собственным проклятым мечом. Чтобы получить меч в наследство, нужно уметь с ним обращаться. Возможно, обучение даже было взаимным: Арториас учился тактике волка, а Сиф – владению рыцарским мечом. Таким образом, «наследство» Сифа оказывается схожим с тем, что получил первенец Гвина. Но самым очевидным признаком обучения со стороны Арториаса является способ, которым Сиф орудует клинком.

Сиф направляет меч влево от себя, и его основная атака мечом проходит слева направо. Этим он отличается от большинства боссов, которые размахивают клинками справа налево. Единственная общая черта всех этих боссов – то, что они правши. Исключение составляют лишь те, кто использует взмах справа налево, чтобы увеличить силу или дальность удара, например Квилег. Это означает, что Сиф учился технике фехтования у мечника-левши.

Во время боя Арториас держит клинок в правой руке, в то время как его сломанная левая рука висит плетью. Хотя даже так Путник Бездны остается опасным противником, держать меч в правой руке для него необычно: у рыцаря есть и щит, описание которого сообщает, что Арториас уже был тяжело ранен, когда оставил эту вещь Сифу[275]. Поскольку маловероятно, чтобы Арториас сломал именно левую руку, держа в ней щит, можно заключить, что щит он привык держать в правой руке, а меч – в левой. Лишившись преобладающей руки, Арториас отдал щит Сифу и дальше сражался, держа меч в более слабой правой руке.

Некоторые в качестве доказательства приводят обложку игры, утверждая, что мечник-левша на ней – это Арториас [74]. Однако между этими двумя фигурами слишком много очевидных различий. Хотя на обложке, возможно, и не изображен кто-то конкретный, стиль боя Сифа и описание великого щита не оставляют сомнений, что Арториас был левшой. (DS2 это подтверждает [75].)

Независимо от того, когда состоялась их первая встреча, Арториас и Сиф в итоге стали боевыми товарищами, причем Сиф помогал своему учителю-срединнику в его рыцарских обязанностях. В конце концов они познакомились и подружились с Альвиной, таинственной белой кошкой, способной управлять туманом, чье имя уместно означает и «мудрый друг», и «волшебное существо». Кошка относится к ковенанту Лесных Охотников как к семье[276] и приходит в ярость, если мы его предадим[277] – именно это чувство преданности и побудило ее создать ковенант[278]. Смысл существования ее разбойничьей шайки – не дать людям потревожить могилу Арториаса, и Альвина даже готова принизить героическую репутацию рыцаря, только чтобы посторонние отстали от могилы.

То, что Альвина так быстро подружилась с рыцарем и его спутником-волком, еще интереснее, учитывая, что у них было очень мало друзей. Арториаса с Сифом объединяет общий душевный склад «одинокого волка», несмотря на то что они проявляли огромное сострадание к окружающим и друг к другу. Например, Сиф проводит остаток жизни после смерти Арториаса, яростно защищая его могилу от посетителей. А если мы спасем волка в прошлом, прежде чем сразиться с ним как с боссом в настоящем, его язык тела в сцене перед боем меняется, демонстрируя удивление, разочарование, страдание и нежелание встречаться с нами взглядом.

Арториас в то же время часто упоминается как благородный и мужественный, что подтверждает связь его имени с королем Артуром. Судя по словам Сиаран, эта рыцарская учтивость распространяется даже на людей, а вырезанный диалог показывает его уважение к нам и глубокое чувство вины за то, что он не смог остановить Бездну[279]. Однако альтруизм Арториаса и слепая верность Сифа необязательно противоречат друг другу. Эти два волка, вероятно, заботились обо «всех», но их страх обременить собой других заставил их обособиться в своем героизме; в итоге они не получили поддержку, когда она была им больше всего нужна, а еще позже Сиф, потеряв напарника, остался вообще в одиночестве. Возможно, чувства Сиаран были безответными не из-за недостатка усилий с ее стороны, а потому, что Арториас никогда не позволял ей сблизиться с ним.

Помимо похода в Олачиль, мы знаем только один подвиг Арториаса – охоту на Темных Духов после падения Нового Лондо, и его священный меч наносит огромный урон слугам Тьмы[280]. Он не мог охотиться на совращенных рыцарей в самом Новом Лондо, поскольку это свело бы на нет необходимость затопления города. Но стоит вспомнить, что Темные Духи, ушедшие в набеги на мир людей – как Кирк, – избежали запечатывания. В результате по свету бродит множество бесприютных Темных рыцарей, несущих смерть и разрушения. Чтобы без опаски выследить этих недобитков, нужен был опытный воин. Анор Лондо возложил эту обязанность на Арториаса, известного своей непреклонной волей и несравненным мастерством владения большим мечом[281].

Королевское правительство также снабдило его специальным оружием и сокровищами для борьбы с Тьмой в различных ее формах. В частности, рыцарь получил Серебряную подвеску – сокровище Анор Лондо, используемое для борьбы с темной магией, – чтобы сражаться с Бездной. Японское описание этого предмета также подтверждает, что на нем выгравирован герб Арториаса[282], потому маловероятно, что волшебное украшение передали рыцарю в чрезвычайном порядке для борьбы с этой конкретной Бездной. В конце концов, когда в соседнюю страну вторгается Тьма, последнее, что стоит делать – вырезать гербы на серебре. Эту подвеску должны были подарить рыцарю в самом начале его карьеры, когда на него была возложена обязанность охотиться на слуг Тьмы: если бы Темные Духи применили Темную магию, Арториас был бы готов к этому.

Еще одно событие, которое должно было произойти в самом начале охоты на Темных Духов, – договор рыцаря с чудищем из Бездны.

Договор, заключенный Арториасом с этим чудищем[283] – я предполагаю, что оно было одно, поскольку в японском тексте нет явных указаний на множественное число, – позволил ему ходить по Бездне, не давая Тьме поглотить себя, и одновременно проклял его оружие. У проклятого меча и гарда, и клинок заметно отличаются как от небесного меча, с которым Арториас охотился на Темных Духов, так и от его испорченного Бездной аналога: этот проклятый меч был отдельным клинком, выкованным уже после того, как Арториас заключил свой договор. События в Олачиле не оставили бы ему времени на договор и переэкипировку, а значит, рыцарь заключил этот договор еще в начале карьеры, надеясь таким образом преодолеть любую Бездну, созданную Темными Духами. Чудище было достаточно любезно, чтобы пойти Арториасу навстречу и отдать ему кольцо, символизирующее их договор.

Сиф, очевидно, присутствовал при проклятии меча. Душа волка используется для изготовления трех предметов, принадлежавших его хозяину: двух больших мечей и неиспорченной версии щита. Души боссов позволяют выковать оружие, в котором проявляются свойства душ или непосредственный опыт их прежних владельцев; чаще всего это оружие, которым они пользовались при жизни. Из души Сифа нельзя выковать Большой меч Бездны, потому что этот клинок был со своим владельцем «до конца» и не устоял перед Бездной, как и сам рыцарь[284], пока тот находился в ловушке внутри защитного барьера. Точно так же и волк дремлет в бессознательном состоянии, пока его защищает божественная сила Большого щита Искупления, а после спасения оставляет этот щит нам, раз сам он теперь в безопасности. И все же душу Сифа можно использовать и для изготовления проклятого меча Арториаса, а значит, волк непосредственно сталкивался с клинком до того, как рыцарь оставил этот меч и вооружился новым небесным, копией которого Сиф теперь владеет. Проще говоря, волк должен был стать свидетелем проклятия первоначального святого меча.

Арториас и Сиф уже были напарниками, когда меч рыцаря был проклят, как и в момент встречи с Альвиной. Необычная кошка «живет в этих землях» с начала Эры Огня – довольно долго. И хотя японский текст необязательно подразумевает, что Альвина «родилась» здесь[285], вопрос, откуда она родом, насколько стара и что делает в Саду Темных Корней лесу, остается открытым. Мы встречаем несколько кошек, внешне похожих на Альвину, но они другого цвета и не обладают способностью говорить. На самом деле, говорящая кошка – это довольно необычно. Большинство животных в игре, даже разумные, говорить не умеют – примером может служить тот же Сиф. Альвина же наделена и разумом, и даром речи. Кроме того, она может по желанию обращаться в туман, и эта ее способность работает и как способ телепортации.

Эта дружба кажется довольно неуместной для двух персонажей, чья история в остальном посвящена охоте на слуг Тьмы. Но если Альвина и есть то чудище из Бездны, мысль, что Арториас заключил договор с таким существом, становится вполне осмысленной. С каким порождением Тьмы мог заключить договор срединник, кроме как с верным другом? Нам говорят, что Альвина существует с начала Эры Огня – это подразумевает, что Арториас мог познакомиться с ней задолго до того, как начал охотиться на слуг Тьмы, и таким образом прийти к ней за помощью, когда ему было поручено уничтожить угрозу от нее. Альвина изготавливает магические кольца для своего ковенанта – чудище тоже изготовило кольцо для договора с Арториасом. Большинство колец в игре украшены большим квадратным или овальным драгоценным камнем, и в оба этих кольца вставлен круглый драгоценный камень, похожий на шарик. В игре, правда, есть и третье кольцо с камнем-«шариком» – Кольцо Злого Глаза, и оно тоже восходит к другому чудищу, обладающему силами Тьмы.

Еще одним доказательством, что Альвина и есть это «чудище», может служить то, как она проводит нас через Бездну прямо к Сифу. Волк скрыт за иллюзорной стеной, так что кошка, должно быть, либо заходила туда вместе с парой, либо наблюдала со стороны, когда Сиф оказался скрыт. В любом случае, похоже, она без проблем пересекает Бездну и достаточно давно обретается рядом, чтобы привести кого-то вроде нас к своему другу. Нет ничего странного в том, что порождение Бездны может свободно ходить по ней, не говоря уже о том, чтобы даровать такую же способность и другим. Альвина пользуется туманом, но это не значит, что она не может использовать и Тьму. Она ни разу не говорит об этом, но зачем ей признаваться? Это вызовет со стороны большинства собеседников лишь неприязнь, а одного друга Тьма у нее уже отняла. Более того, ее магия, основанная на первобытном тумане, скрывает реальность – отличная сила для древнего порождения Тьмы. (Действительно, в The Ringed City появятся похожие говорящие существа, связанные с Бездной, но никогда не использующие магию Тьмы.)

Наконец, присутствие Альвины в этих краях с начала Эпохи Огня пересекается с ранней историей Олачиля. Мы уже установили, что Олачиль когда-то был страной темных чар, и вполне возможно, что именно тогда ее волшебники создали порождений Тьмы. То, что в черном лесу, окружающем Олачиль, обитают чудовищные кошки, обретает смысл, если эти кошки – порождения страны, экспериментировавшей с Тьмой. Это также объясняет, почему Альвина и ее сородичи с широченными ухмылками, как у Чеширского кота, имеют повышенное сопротивление к магии по сравнению с другими животными: эта особенность вообще характерна для существ, связанных с Тьмой. Благодаря тесным отношениям Олачиля с Анор Лондо на протяжении последующих веков у Альвины было много возможностей встретиться с Арториасом и Сифом даже после того, как олачильский народ забыл о Тьме, которой владели его предки.

Благодаря такой помощи Арториас теоретически мог справиться с любым проявлением Тьмы. Охота на Темных Духов, рассеянных по миру людей, ему, вероятно, не доставляла сложностей, а тот факт, что плащ с его гербом «знаменит», подразумевает, что многие люди были свидетелями его подвигов[286]. Однако маловероятно, что рыцарь когда-либо сталкивался с Бездной. Элизабет выражает опасение, что в конце концов Бездна его поглотит, подразумевая, что до падения Олачиля Арториас никакой Бездны не побеждал. А учитывая, что женщина-гриб отчасти несет ответственность за легенды о том, как Арториас ходил по Бездне, она, вероятно, знакома с его подвигами.

Легенда об Арториасе утверждает, что причиной охватившей Олачиль Бездны были Темные Духи и что рыцарь после этого выжил. Об этом можно судить по словам Ингварда[287], который – благодаря самоизоляции – ошибочно полагает, что Арториас не просто ходил по Бездне, но и остался жив. Это совершенно не соответствует действительности, и Альвина подчеркивает сомнительность такого повествования, хотя в ее японском диалоге никогда не утверждается, что его способность ходить по Бездне – «просто сказка», как это говорится в локализации[288]. Это примечательно, поскольку тот факт, что мы находим Сифа в Ущелье Бездны, указывает на то, что Арториас все-таки ходил по Тьме. Он просто не смог найти ее источник.

Нет никаких доказательств, что к падению Олачиля причастны Темные Духи, так почему же именно им приписывают его разрушение? Чтобы скрыть доказательства унаследованной людьми связи с Тьмой, которую по подсказке Кааса и раскопал Олачиль. Анор Лондо не позволит людям осознать то, что в течение бесчисленных поколений заставлял забыть. Темные Духи как нельзя лучше подходили на роль козла отпущения: обвинив их, можно было скрыть существование Мануса и причастность самого Олачиля к произошедшему. Другими словами, то, во что верит Ингвард, – это ложь, скармливаемая человечеству.

Вероятно, именно поэтому Альвина и Сиф охраняют могилу своего друга. У них нет причин немедленно убивать всех посетителей без разбора. Даже если кто-то из них пришел ограбить захоронение, количество мечей и могил поменьше вокруг надгробия рыцаря указывает, что многие его посетители были просто воинами, желавшими отдать дань уважения герою. Действительно, сам факт существования этих могил доказывает, что к покойным проявили уважение – хотя и убили без всякой жалости. Но эти незваные гости должны были умереть: если люди проведают, что рыцаря на самом деле поглотила Тьма, которую он был послан развеять, это заставит их усомниться во всей истории и, возможно, побудит докапываться до правды. Ложь нужно поддерживать, иначе все, что сделал Арториас, было напрасно.

Таким образом, Альвина и Сиф могли стать хранителями могилы по велению богов. Само захоронение Арториаса, наверное, устроили выжившие олачильцы, но самое древнее оружие у давно заросшего надгробного камня слишком велико для человеческих рук. Единственные существа, которые могли бы им владеть, – это великаны и особо рослые срединники, и это позволяет предположить, что даже жители Анор Лондо приходили сюда отдать рыцарю дань уважения, скорее всего во времена погребения. Меж тем Фрампт очень тепло относится к Альвине, судя по тому, как он ценит оба кольца, которыми она награждает наши успехи в ее ковенанте, так что, предположительно, он поддерживает деятельность кошки и ее разбойничьей шайки, не подпускающих к могиле людей, даже если одна из ее тактик – уверять, что тщательно сфабрикованная Анор Лондо ложь – это просто сказка. Будь на то воля богов или нет, два зверя охраняют могилу на своих условиях уже более двухсот лет, хотя то, что убийство Сифа не приводит к нашему исключению из ковенанта Альвины, говорит о том, что они работали независимо друг от друга.

Но хватит о лжи, что насчет правды? Неудача Арториаса в борьбе с Манусом, вероятно, объясняется не только недостатком опыта. За одной из световых иллюзорных стен Олачиля находится сундук с Серебряной подвеской Арториаса, а значит, некий олачильский волшебник принял дополнительные меры, чтобы спрятать это сокровище с помощью магии света. Такой уровень обмана слишком сложен для совращенных Бездной безумцев, которые вряд ли смогли даже приблизиться к Арториасу или Сифу, не сложив головы. Должно быть, это произошло на гораздо более раннем этапе падения города во Тьму, когда большинство его жителей еще сохраняли здравый рассудок. Благородный Арториас доверился жителям Олачиля и бросил вызов Бездне, не подозревая, что олачильцы похитили подвеску и спрятали так, чтобы он никогда ее не нашел. Уже без нее рыцарь отправился по следу из подземелья и сразился с чудовищем в Ущелье Бездны, но столкнулся с темными чарами и был, возможно, шокирован, что амулета у него больше нет.

Что бы ни послужило тому причиной, рыцарь был тяжело ранен, и его затронула порча Тьмы. Находясь в ловушке на вражеской территории, потеряв руку, в которой обычно держал меч, и осознавая, что в любой момент безумие может заставить его напасть на верного спутника, Арториас не стал рисковать. Рыцарь использовал свой щит для создания святого барьера[289] и тем самым защитил своего друга, который, должно быть, тоже был ранен или иначе выведен из строя, поскольку не мог сбежать сам. Поскольку мы получаем Кольцо Арториаса после убийства Сифа уже в нынешнюю эпоху, рыцарь, скорее всего, тогда же отдал волку и кольцо. Сам он уже не нуждался в защите от Бездны. Это объясняет, почему Сиф до сих пор хранит кольцо, завещанное ему умирающим другом. После этого Арториас возвел иллюзорную стену, чтобы скрыть Сифа от крадущихся среди теней духов, а сам постарался отойти от волка как можно дальше, пока еще оставался в своем уме и мог держать меч в единственной здоровой руке.

Сломленный и медленно теряющий рассудок рыцарь сумел кое-как вернуться в город. Когда мы находим Арториаса, он выглядит изможденным, хотя и продолжает убивать поддавшихся Тьме безумцев. Это, наряду с вырезанным диалогом, наводит на мысль, что рыцарь все еще цеплялся за свой долг даже тогда, когда Бездна разъела его разум. Даже зная, что конец неотвратим, он пытался уничтожить столько охватившей город порчи, сколько сумеет. Арториас спрыгивает на раздутоголового, который таращится на него, с верхних уровней арены – там же находится и камера Гоха: это объясняет, почему Соколиный Глаз уже знает о судьбе друга и почему порча распространилась на верхние уровни башни, в отличие от остального города, где она в основном держится на нижних уровнях.

Вырезанный диалог показывает, что изначально рыцарь должен был отчаянно отгонять нас прочь, прежде чем его поглотит Тьма – Арториас так же бережно отнесся и к Сифу. Затем, после победы над ним, Путник Бездны должен был похвалить нас за силу и доверить нам свою миссию – остановить Бездну. Хотя английская версия этого вырезанного диалога предполагает, что после этого ему привиделся Сиф, на самом деле Арториас просто риторически извиняется перед Сифом и другими отсутствующими близкими за свою некомпетентность.

Арториас был силен духом и держался, несмотря на свое безнадежное положение – но, когда рыцарь видит нас, вокруг сгущается Тьма, приведя его в бешенство как раз в момент, когда он собирался обратиться к нам. Путник Бездны успешно очищал город от чудовищ, но в пучину безумия его столкнула встреча с единственным человеком, которого рыцарю удалось найти – тем самым существом, которое он так старался защитить. Тьма человеческой воли – это зависть или, может быть, любовь, и именно любовь к ближнему своему ломает несгибаемых.

Сстальные члены Четырех рыцарей Гвина погибли или ушли в отставку – в Анор Лондо остался один Орнштейн, и именно ему поручили охранять собор вместе со Смоугом. Эти двое представляют собой довольно странную пару. Смоуг носит более грубое оружие, чем Орнштейн, и гораздо выше и шире напарника – это позволяет предположить, что он великан.

Помимо сопоставимых размеров[290], доспехи Смоуга напоминают силуэты стражей-великанов с их непропорционально маленькими головами на огромном туловище – этим они отличаются от срединников с их человеческими пропорциями. Правда, концепт-арт предполагает, что доспехи Смоуга, как и доспехи катаринцев, не отражают реального телосложения владельца. Даже маленький шлем вводит зрителя в заблуждение, поскольку «лицо» расположено чуть выше настоящих прорезей для глаз. Тем не менее имя «Смоуг» определенно соответствует его дизайну, напоминающему борца сумо – имя палача в оригинале и звучит как «Сумоу» (スモウ), и для ношения этих доспехов нужна нечеловеческая сила, как и для ношения брони стражей-великанов. И в отличие от Орнштейна, Смоуг не получает повышенного урона от стихии тайны, предназначенной для убийства срединников Анор Лондо. Такое безразличие к магии Тьмы разделяют и другие великаны, за исключением дворцовой стражи Анор Лондо, чье огне- и молниестойкое оружие и доспехи, вероятно, выкованы с использованием той же небесной стихии, что и освященное снаряжение Серебряных и Черных рыцарей.

Принадлежность к расе великанов объясняет и род занятий Смоуга. В Средневековье профессия палача считалась необходимым, но позорным призванием. По сути, палачи были убийцами на службе общества, и в христианской церкви их даже обычно не допускали к причастию. Вряд ли Смоугу поручили бы столь презренную роль, если бы он был срединником, особенно одним из богов.

Более того, маловероятно, что он вообще казнил богов. Как видно на примере мимиков, боги избегали убийства своих сородичей в качестве высшей меры наказания. Кроме того, предпочитаемый Смоугом способ казни – расплющивание тел молотом – выглядит еще менее уважительным, чем отсечение головы мечом, которое предпочитали средневековые общества. Поэтому Смоугу, скорее всего, поручали казнить только преступников-людей, собратьев-великанов и, может быть, отдельных срединников, не имеющих связи с богами. В стенах Анор Лондо жило множество людей и великанов, служивших богам, – вероятно, казнили именно представителей низших рас за все, что считали порочащим имя их господ.

Можно было бы ожидать, что работа эта будет нелегкой, но Смоуг, судя по всему, принимал ее спокойно. Улыбаясь «жестокой» улыбкой и постоянно смеясь[291], он с удовольствием измельчал мясо и кости своих жертв и «придавал себе таким образом сил», что можно истолковать и как образное «питание» страданиями казненных, так и буквальное пожирание останков. При любом раскладе такое поведение показалось бы чудовищным любому порядочному наблюдателю, будь то бог или человек. Японская идиома «кости и мясо» (骨肉) означает родство, семейные отношения, наподобие выражения «родная кровинка» – возможно, это намек, что Смоуг убивал и семьи своих жертв. Очевидно, что он садист, который с удовольствием орудует тупым инструментом, обеспечивая приговоренным мучительную и как можно более бесславную кончину. Миядзаки подчеркивает это в интервью в «Dark Souls: Иллюстрации», рассказывая, что изначально Смоуг был задуман как один из Четырех рыцарей, но в итоге стал играть более «еретическую» роль, которая не подобала члену четверки – и все потому, что Миядзаки особенно понравился его дизайн. Как и Велка, Смоуг – белая ворона среди обитателей Анор Лондо.

Нет ничего удивительного в том, что такую проблемную личность так и не ввели в число Четырех рыцарей Гвина, хотя то, что его кандидатуру вообще рассматривали, многое нам говорит. В эту группу входили сильные и отличившиеся воины, а значит, палач должен быть умелым бойцом, который хорошо справлялся со своими обязанностями. И хотя ему нравилась его работа, Смоуг, возможно, стремился к рыцарскому званию. Ведь рыцарей за убийства других уважают куда больше, чем палачей. Но если Орнштейн, по общему мнению, – благородный, верный и достойный рыцарь, то Смоуг – кровожадный убийца, которого не заботят честь и товарищество.

Это становится очевидным в момент разветвления битвы с ними как с боссами в переходе во вторую фазу. Если Смоуг погибнет первым, Орнштейн, поглощая душу палача, уважительно положит руку на его труп. А вот если Орнштейн будет побежден первым, Смоуг без колебаний раздавит своего павшего напарника в кашу, прежде чем присвоить его силу. Если присмотреться, оказывается, что лежащий на полу драконоборец все еще чуть шевелит пальцами – деталь, подсказывающая, что рыцарь еще жив. Смоуг увидел шанс и воспользовался им.

Странно, что такого беспринципного оппортуниста вообще поставили охранять собор вместе с рыцарем. Единственная причина, по которой эту задачу могли поручить палачу, а не другому воину, – что остальные прославленные рыцари мертвы, заняты другими делами или пропали без вести. Проще говоря, великана выбрали на эту роль только после того, как из Четырех рыцарей в королевской столице, уже покинутой богами, остался один Орнштейн.

Принцесса, которую они защищают, – иллюзия, что делает караульную службу Орнштейна и Смоуга бессмысленной. Однако их присутствие в соборе служит еще одним препятствием для нежити, пытающейся получить Великую Чашу, – именно ради этого их, вероятно, там и держат. Подобно горгульям из Уезда Нежити и Железному Голему, Орнштейн и Смоуг служат испытанием для потенциального преемника Гвина, движущегося к титулу Повелителя Пепла. Смоуг, похоже, об этом не знает: он не выглядит приверженцем рыцарской чести, чтобы добровольно пожертвовать собой в качестве препятствия на чужом пути. Вероятно, палачу никогда не рассказывали об истинной природе его караульной службы и настоящих обязанностях; а возможно, даже поощряли занять этот пост. Единственное примечательное событие в жизни Смоуга – это его упущенный шанс стать рыцарем. Но теперь Гвина нет, а великие рыцари мертвы.

Возможно, вступить в ряды Четырех рыцарей и невозможно, но обещание рыцарского звания и престижной роли телохранителя принцессы, несомненно, заинтересовали бы Смоуга. Слово «палач» в его имени выглядит как почетный титул, подобно тому как Орнштейна называют «драконоборцем», хотя охота на драконов давно закончилась. Другими словами, Смоуг, возможно, уже и не исполняет обязанности палача – палачам обычно не нужен полный латный доспех. Более того, у внешней стены Анор Лондо даже воздвигнута статуя Смоуга напротив аналогичного изваяния Орнштейна. Маловероятно, чтобы простому палачу поставили такой памятник, тем более напротив предводителя самых прославленных рыцарей Великого короля – хотя расположение этого памятника рядом с презираемыми богами Архивами Герцога может быть тонкой издевкой. В любом случае это позволяет предположить, что Смоуг все-таки был посвящен в рыцари. (DS3 подтверждает это предположение [76].)

Поскольку Гвиндолин в настоящее время правит Анор Лондо из тени, именно он должен был поставить на пост Орнштейна и Смоуга, возможно, через свою иллюзорную сестру. Богу Темной Луны либо нет дела до прошлого Смоуга, либо он рассматривает караульную службу как способ устранить палача-садиста и одновременно продвинуть план отца. Поскольку царство богов покинуто, а Анор Лондо на века отгорожен от мира людей, в палаче нет особой нужды. Орнштейн же оказался в сложном положении: ему предстояло служить бок о бок со своей полной противоположностью с точки зрения чести и преданности. О высоких моральных качествах драконоборца говорит то, что рыцарь не только терпел Смоуга, но даже выказывал ему уважение после смерти.

Возможно, именно эта готовность проявить элементарную вежливость по отношению к такому человеку, как Смоуг, и стала причиной того, что Фрампт занижает стоимость души Орнштейна, а его оружию и кольцу придает лишь среднюю ценность. Однако это может намекать и на нечто большее. Драконоборец в файлах игры назван «Гриффит» – в манге «Берсерк» его носил предводитель отряда наемников, который в конце концов предал своих товарищей. Это имя может быть просто отсылкой к статусу Орнштейна как предводителя Четырех рыцарей, но может и означать, что он каким-то образом предал их, если не весь Анор Лондо. Если так, то неясно, как именно. Тем не менее позиция Фрампта заставляет питать по поводу Орнштейна некоторые подозрения (которые в последующих играх окажутся верными [77]). Конечно, не стоит удивляться, что якобы кристально честные рыцари Гвина на поверку оказались такими же двуличными, как их повелитель.

Учитывая, насколько важен в Лордране титанит, уместно будет рассказать о его создателе, боге-кузнеце Анор Лондо. Кузнецы вообще играли огромную роль в древних, античных и средневековых обществах, поскольку только они умели ковать предметы первой необходимости и роскоши: оружие и доспехи, инструменты, украшения, домашнюю утварь и многое другое. Это было особенно важно в экономически процветающих обществах, поскольку многое из этого заказывала знать – те, у кого было достаточно денег, чтобы покровительствовать кузнецу. Тот факт, что ремесленник – пусть и особо искусный – был причислен к божественной аристократии Анор Лондо, свидетельствует об особой важности и престиже этой профессии.

Действительно, этого кузнеца наверняка возвела в божественное достоинство королевская семья, которая держала собственную кузницу в здании, примыкающем к собору – который и сам примыкал к королевской резиденции. На самом деле, учитывая относительную молодость нынешнего кузнеца-великана, эта кузница, вероятно, изначально была мастерской бога, а великан – его подмастерье. Очевидно, Гвин и его сородичи высоко ценили бога-кузнеца и его ремесло.

Анор Лондо пережил бронзовый и железный века, в которые для развития общества жизненно важна обработка металлов. Именно благодаря кузнечному делу срединники получили оружие и доспехи для своих армий, петли и ручки для дверей и рамы для окон. По сравнению с владениями Нито или Изалитом, полагающиеся скорее на камень или дерево, боги Анор Лондо могут благодарить кузнечное дело за свой успех почти так же, как Гвин благодарит Светлую Душу. В этих условиях и появился бог-кузнец – фигура, предположительно, стоявшая на переднем крае развития этого искусства в Анор Лондо, а возможно, даже изобретшая его как таковое.

Работая с огнем, бог-кузнец создал из металла множество чудесных вещей, поспособствовавших развитию Анор Лондо, пусть и без славы и блеска, какими окружали деяния легендарных рыцарей. Ему, несомненно, хотя бы отчасти принадлежит заслуга создания не только бронзы и железа, но и уникального белого железа Анор Лондо, а также различных механизмов, включая панцирь Железного Голема. Мы представляем себе эксперименты богов с силой огня в виде магии, но огонь не менее важен и в более обыденных сферах. Кем еще, кроме как богом, можно назвать срединника, который впервые в истории открыл и освоил процесс придания металлу формы и улучшения его свойств с помощью пламени? И это еще без учета титанита!

Титанит, предположительно, есть во всех предметах снаряжения срединников, или, по крайней мере, особо высокопоставленных и прославленных из них[292]. Этими камнями укрепляли оружие и доспехи, чтобы повысить их прочность и эффективность в бою – тот титанит, которым мы пользуемся в игре, в основном представляет собой лишь осколки гораздо более крупных первоначальных камней[293]. Что касается принципов работы этих «связующих камней» (楔石), описание демонического титанита подтверждает, что титанитовые демоны обладают силой «связи»[294], а Титанитовый шест-ловушка явно увязывает эту магическую силу с кусками титанита, из которых возникли демоны[295]. Эта уникальная сила связи, как и большинство сил богов, вероятно, исходит от Светлой Души Гвина. Несмотря на то что оружие наносит лишь общий магический урон, титанитовые демоны умеют испускать магические молнии из своих шестов-ловушек, так что магия связи, вложенная в камни, вероятно, восходит к солнечному свету. Как и остальные боги, бог-кузнец при создании своих творений полагался на силу своего короля.

Титанит усиливает снаряжение, магически соединяясь с имеющимся металлом, кожей или деревом, что невозможно при использовании обычных минералов. В результате оружие делается острее и медленнее тупится, а броню становится труднее пробить, и она лучше противостоит износу. Лучше всего это видно на примере «грубого» оружия [78]. Японское слово «сосэй» (粗製) означает грубую обработку, и это «грубое» оружие производят с использованием качественных, но обыкновенных кузнечных углей, чтобы значительно увеличить количество титанита, который можно внести в материал. В результате грубое оружие отличается от обычного большим удельным содержанием титанита, что, в свою очередь, значительно повышает его твердость, остроту и, соответственно, физический урон. Принцип действия этого эффекта прост: чем больше связующей магии в снаряжении, тем крепче связи, не дающие ему рассыпаться.

Возникает вопрос, откуда у солнечного света и, как следствие, огня эта связующая сила? Свет способен управлять временем, а значит, и пространством, но эта способность связывать вещи воедино не является чем-то беспрецедентным. Например, костры нежити незримо связаны друг с другом в единую сеть, а кузнечные угли связывают обычное снаряжение с силой той или иной стихии. Последнее, несомненно, было бы важно для бога-кузнеца, для которого увлечение огнем было сосредоточено на конкретной области исследований: как огонь взаимодействует с неорганическими материалами, в частности с металлом.

Но связующая сила Первого Пламени гораздо глубже. Само существование Первого Пламени уже устанавливает во вселенной определенные законы и взаимоотношения – взаимосвязанную систему действий и реакций. Другими словами, эта связующая магия – незримый принцип, как Вселенная связана сама с собой во всех своих аспектах. Лучшим примером этого является угасание Первого Пламени, которое влияет на силу всего остального огня, света и тепла, восходящих непосредственно к нему. Поэтому бог-кузнец смог выделить эту связующую силу из силы света Первого Пламени, присутствующей в принадлежащей Гвину Душе Повелителя.

Однако работа титанита опирается еще на одну природную стихию – камень. Прочность связующего камня – это свойство существования, противостоящего небытию. И, похоже, кузнец решил применить силу связывания специально, чтобы усилить уже имеющиеся у камня свойства, а также придать их тому снаряжению, которое кузнец этим камнем укреплял. На кусках титанита выгравированы некие руны – можно предположить, что это часть процесса наделения камней этой магией.

Поклонники игры предпринимали попытки перевести эти руны в нечто связное и понятное, и этот подход не лишен здравых оснований. Руны позаимствованы из древнего германо-скандинавского алфавита, и большую часть этих знаков можно идентифицировать как относящиеся к его древнейшей форме, хотя некоторые взяты из более поздних форм этого так называемого футарка. Каждая руна имеет собственное значение – как иероглифический знак в составе текста, так и в виде отдельного символа. Благодаря этому мы можем сравнить значения рун и графические иконки титанитовых предметов во внутриигровом меню.

Например, на иконке осколков обычного титанита выгравирована руна Эйхваз (ᛇ), символизирующая силу и стабильность. Это основная функция титанита, поэтому такой выбор руны кажется уместным. На зеленом титаните выгравирована руна Ир (ᛉ), которая символизирует защиту или связь с высшими силами. Это актуально, поскольку зеленый титанит к нам попадает только в виде крупных осколков и явно обладает «уникальной» силой даже среди связующих камней. Зеленый титанит усиливает магическое, огненное и святое оружие на начальных этапах, до перехода к титаниту соответствующей стихии. Другими словами, это промежуточный элемент, помогающий усилить оружие до того, когда для укрепления той или иной стихии можно использовать соответствующие камни. По-видимому, это происходит потому, что зеленый титанит содержит силу, общую для всех стихий. Мы можем скармливать Фрампту титанит, который он разжевывает для нас на более мелкие кусочки: из кусков получаются обломки, из обломков – крупные осколки, а из крупных осколков – мелкие. Из красных, белых или синих кусков получаются большие зеленые осколки, что подтверждает уникальную силу зеленого цвета как связующего звена между титанитом и различными стихиями.

Аналогичная система наблюдается и с самими стихиями. На иконке синего титанита стоит руна Лагуз (ᛚ), обозначающая океан и неизвестность, что прекрасно сочетается с эзотерическими тайнами, побуждающими волшебников изучать магию. Более очевидно значение отмечающей белый титанит руны Ансуз (ᚨ), обозначающей богов-асов или божественное в целом, как и значение руны огня (ᚲ) на красном титаните. Мерцающий титанит отмечен то ли руной старшего футарка Наудиз (ᚾ), то ли перевернутой версией младшего футарка Йера (ᛅ или ᛆ), означающей изобилие [79]. Так или иначе, в этом случае она означает «нужду» или нехватку: перевернутые руны обретают смысл, противоположный исходному. В этом есть логика: мерцающий титанит отличается особой силой, что делает его необычным и редким даже среди прочего титанита. Все это кажется хорошо продуманным, но эта продуманность заканчивается на кусках титанита.

На иконке куска изображены три строки рун. Если перевести их по отдельности, можно собрать историю богов и их страха перед Тьмой – во всяком случае, согласно фанатской теории. На первый взгляд она кажется разумной, но требует некоторой творческой интерпретации. Для начала, нет никакого способа определить, является ли данная пиктограмма существительным, глаголом или прилагательным, кроме догадок. Кроме того, эта теория предполагает, что руны нужно читать согласно характерному для английского языка порядку членов предложения «подлежащее > сказуемое > прямое дополнение», но синтаксис японского языка предполагает другой порядок: «подлежащее > прямое дополнение > сказуемое». Учитывая, что мы имеем дело с письмом, чуждым обоим языкам, как определить, что имели в виду разработчики? И почему большинство рун, изображенных на фрагментах титанита, не используются на плите, с которой они взяты? Почему надо предполагать, что определенные символы, как руна Исаз (ᛁ), означающая «лед», соответствуют внутриигровым понятиям, таким как Тьма? В игре столько переменных, что любая попытка перевести надпись на куске титанита как какой-то связный текст выглядит неубедительно. Одно дело – сопоставить одну руну с предметом, чтобы провести связь между ними. Другое – пытаться писать с помощью этих рун целые предложения.

Несмотря на то что бог-кузнец создал титанит в виде больших кусков, мы чаще всего находим материал в виде осколков или обломков. Самое простое объяснение – это «обрезки», стесанные с куска фрагменты материала, вроде древесных щепок. Действительно, Снаггли дает обломки титанита в обмен на «мусор». Богам было мало пользы от мелких обрезков титанита, потому они распространились по миру, оказавшись во всех уголках Лордрана.

Но то, что бесполезно для богов, имеет большое значение для их поклонников, потому эти фрагменты люди стали носить и продавать как редкий товар, используя для улучшения оружия с нарастающей частотой, пока не возникла необходимость и в больших кусках. Однако для всего человечества такие куски – всего лишь легенда, а значит, мало кто видел титанит в его первозданном виде. И даже обрезки встречаются лишь в странах, непосредственно соседствующих с Анор Лондо: мусор из мастерской бога-кузнеца осыпает окрестные земли, словно пушинки и ниточки, вытряхнутые из вывернутого кармана. Однако то, как эти обрезки ищут и ценят, лишь подчеркивает, насколько важен был вклад бога-кузнеца в жизнь общества срединников.

Как сообщает описание Демонического титанита, бог-кузнец умер, и с его уходом из кусков титанита возникли титанитовые демоны. По множеству сундуков с демоническим титанитом, раскиданных по всему Анор Лондо, можно сделать вывод, что это произошло, когда город был еще населен, а значит, многих демонов уже убили, а оставленный ими уникальный титанит собрали и хранили там, где нашли. Еще два осколка мы находим в сундуке у кровати первенца в королевской резиденции, что еще больше сужает временные рамки смерти кузнеца: до того, как последний король Анор Лондо покинул город с позором. Будучи богом войны, он, естественно, помогал справиться с внезапно нахлынувшими на город монстрами.

Не все титанитовые демоны были убиты: некоторых, похоже, захватили живыми и теперь держат в яме в Крепости Сена, словно диких зверей – как дополнительную ловушку для испытаний нежити. Тем не менее в королевской резиденции мы видим еще одного демона, сидящего без дела, и одинокого Серебряного рыцаря, который его сторожит. То, что этого демона фактически оставили взаперти в неиспользуемой комнате, говорит о том, что он появился уже после того, как боги покинули город: тварь можно было без опаски оставить на месте и не вспоминать про нее. А это, в свою очередь, говорит о том, что куски титанита породили демонов не все сразу; скорее, после смерти бога-кузнеца начался некий период, в течение которого куски титанита порождали демонов.

Комната, в которой появился этот конкретный демон, совсем не проста. Она находится вплотную к собору, заставлена рядами скамеек, а в дальнем от входа конце стоит алтарь – выглядит как какая-то часовня. По обеим сторонам от алтаря стоят два небольших стола и кресла, за которыми на стене висят два знамени. На одном преобладает зеленый цвет, на другом красный, что соответствует цветовой гамме, в которой оформлены личные покои Гвиневер и первенца – это их кресла. Демон, скорее всего, возник из оставленного на алтаре куска титанита, который на поминках изображал бога-кузнеца: в японских церемониях поминовения усопших на этом месте обычно ставится портрет покойного, но кузнец едва ли заказывал себе портрет. Был ли он богом или нет, скорее всего, ему посвятили небольшую церемонию в часовне поместья, а не в большом соборе, предназначенном для королевских особ. Отсюда можно предположить, что бога-кузнеца все еще оплакивали, когда первенец, а затем и другие боги покинули Анор Лондо.

Таким образом, смерть бога произошла незадолго до ухода первенца, а рождение этого титанитового демона – вскоре после ухода остальных богов. В связи с этим возникает вопрос, что вызывает превращение отдельных кусков титанита в демонов – особенно если учесть, что некоторые из них ни во что не превратились, и мы можем собрать много таких предметов, не опасаясь, что из них вырвется демон. Только некоторые куски титанита стали опасными сразу после смерти бога-кузнеца – достаточно, чтобы вызвать кризис, но далеко не все. Почему?

Хотя для них, как и для порождений Хаоса, используется одно и то же слово «демон» (demon), эти виды никак не связаны друг с другом. Титанитовые демоны – это «чудища связи» (楔のデーモン), их нигде не называют «демонами Хаоса» (混沌のデーモン). Более того, титанитовые демоны называются «чудищами», как и существа, связанные с Тьмой – для последних в английской локализации никогда не использовалось слово «демон» [80]. Это ставит под сомнение уместность данной терминологии. Ни один связанный с Изалитом персонаж не называет жизнь, рожденную из Хаоса, «демонической»; можно предположить, что это название используют по отношению к ним только чужаки. И единственное, что объединяет всех так называемых «демонов» и «чудищ»: их можно туманно охарактеризовать как монстров неестественного происхождения. Поэтому, хотя слово «демон» обычно обозначает «демонов Хаоса», этот термин не исключителен для них и не слишком много значит сам по себе.

Поскольку ни «демон», ни «чудище» не являются полезными терминами, единственным потенциальным ключом к разгадке природы титанитового демона является его внешний вид. Его тело – цельный камень, как и плита, из которой он появился, и по форме оно напоминает человека. Однако у этого «человека» отсутствуют ноги и голова, а на обрубке шеи вырезаны уникальные символы – те же, что и на демоническом титаните, но на германо-скандинавские руны эти символы непохожи. Безликость демона особенно примечательна, учитывая его оружие. Ухват на длинном древке в той или иной форме использовался в Японии на протяжении многих веков, в основном как инструмент для задержания преступников: им цепляли преступников за шею [81]. Эту деталь подчеркивает дизайн самого существа. Хвост и позвоночник демона образуют «древко» еще одного ухвата, а два зубца выступают из лопаток чудовища, заменяя голову. Таким образом, существо в целом выглядит как огромный шест-ловушка с обезглавленной при аресте жертвой.

Так случайно ли эти монстры изображают собой обезглавленного пленника? Или внешний вид титанитовых демонов – это намек на обстоятельства их создания?

Оставшийся после их смерти «демонический титанит» уникален тем, что улучшает все оружие и щиты, созданные из душ боссов, за исключением неулучшаемых посохов и Кулака из драконьей кости, для которого требуется драконья чешуя. Помимо этого, он усиливает только два оружия, получаемых иначе: Меч Повелителя Могил и Демоническое копье – оба они заряжены силой Душ Повелителей [82]. Проще говоря, демонический титанит улучшает оружие, рожденное из особых душ, подразумевая, что эта связь возникает так же, как и сами демоны возникли из кусков титанита, преобразованных силой души.

Поскольку демоны обладают собственной волей, в этом есть смысл. Чтобы неодушевленный камень стал одушевленным монстром, у него должна быть душа, как у големов или горгулий, и действительно, после смерти из демонов выпадают души. В таком случае вопрос стоит так: приобрели ли эти куски титанита душу и поэтому превратились в титанитовых демонов, либо душа у них уже и была, а возникла воля?

Если объединить эти две идеи – смерть после пленения и рождение с помощью душ, – впору увидеть в смерти бога-кузнеца умышленное убийство: трудно представить, чтобы он умер по естественным причинам, когда самый старый из известных нам богов, Ллойд, по сей день живет и процветает. С тех времен, как элита общества срединников начала именовать себя богами, умерли лишь немногие ее представители, но с кузнецом случилось именно это в их якобы безопасной столице. Поскольку демоны появляются случайным образом на протяжении некоторого времени, их создание вряд ли было преднамеренным. Снаггли дает демонический титанит в обмен на Навозный пирог, так что, похоже, среди сортов титанита это эквивалент отбросов. Таким образом, создание демонов было либо случайностью, либо непредвиденным следствием убийства кузнеца.

Сильные эмоции, вызванные смертью, могут влиять на тело или предметы, связанные с покойным, так что обстоятельства смерти кузнеца, вероятно, передались титаниту, с которым он работал. Возможно, в камни вложены частички души самого бога-кузнеца, связанные с ним даже после вливания в камень. Если это так, то не исключено, что смерть кузнеца вызывает отклик в некоторых кусках титанита, которые он обрабатывал, и сила его обиды превращает камень в ужасное существо – чудище, воплощающее его мрачную судьбу. Бог умер в плену, но кто его пленил?

Поскольку королевская семья почитает покойного бога-кузнеца, вряд ли это дело рук властей. В этом повинна другая сила, тоже действующая в Анор Лондо и располагающая возможностями бога: Сит. Бледный дракон изучал титанит и связывание в рамках своих исследований, создав мерцающий титанит из первоначальных кусков, пропитанных особой энергией волшебства и кристаллов. Вполне вероятно, что он контактировал с богом-кузнецом, учитывая, что кузнец-великан знаком с искусством Сита. Иными словами, Сит – единственный, у кого есть мотив и возможность похитить бога-кузнеца, который либо погиб, сопротивляясь пленению, либо умер позже в плену. Тот факт, что Снаггли дает демонический титанит в обмен на радужные камни Сита, тоже говорит о связи между богами.

Это произошло примерно тогда же, когда Сит похитил святых женщин, служивших его жене, и превратил библиотеку богов в тюрьму, и незадолго до того, как боги покинули свое королевство – менее двухсот лет назад. Тот факт, что Сит поспешно переоборудовал под тюрьму библиотечную башню, заставляет думать, что дракон намеревался сажать туда и других пленников для своих экспериментов, не только горстку святых женщин, но в это время Анор Лондо узнал, что дракон сошел с ума, и закрыл доступ в Архивы Герцога. Это происшествие, внезапное нашествие титанитовых демонов, свержение первенца в ответ на призыв к союзу с архидраконами – можно утверждать, что во всем хаосе, постигшем королевство богов, так или иначе виноват Сит.

Остаются два главных вопроса, касающихся бога-кузнеца: кто он такой и почему он «безымянный»? Все остальные боги, которых игра упоминает как отдельных личностей – даже самых мелких, – упоминаются по именам. Исключений только два: бог-кузнец и опальный первенец Гвина. И все же, как и имя сына Гвина, имя бога-кузнеца было утеряно для мира людей, хотя легенды о нем ходят до сих пор. Как люди могут не знать имени столь выдающегося божества? С первенцем все понятно: его имя вычеркнуто из истории. Но кузнец по-прежнему считался богом и пользовался уважением как среди людей, так и среди срединников. Зачем же уничтожать записи о нем?

Старший сын Гвина, вероятно, поддерживал близкие отношения с кузнецом до смерти последнего. Будучи богом войны, он полагался на помощь бога кузнечного дела, который ковал и чинил оружие и доспехи. Более того, первенец хранил у своей постели кусочки титанита, извлеченные из демонов, которых он убил после смерти кузнеца – очень личный жест, будто в память о дорогом друге. И если все записи о кузнеце, называющие его по имени, содержались в текстах о жизни бога войны, то имя бога-кузнеца, естественно, тоже было утеряно, когда из истории стирали упоминания о первенце. В конечном счете кузнец был лишь второстепенным персонажем в сказаниях о героических королях и рыцарях; после тотальной чистки исторических записей и особенно после его смерти о нем остались бы лишь малозначимые упоминания. Таким образом, единственным наследием, которое бог-кузнец оставил после себя, становится титанит, а в легендах о камнях этот мастер значим ровно постольку, поскольку он их создал.

Однако в игре есть один подходящий кандидат на роль того самого бога-кузнеца – Вамос, кузнец-скелет, которого мы встречаем в Катакомбах. Скелет Вамоса одновременно и крупнее, и тяжелее, чем человеческий, и если он выпрямится, то окажется на несколько голов выше нашего персонажа. Таким образом, этот кузнец по росту почти вровень со срединниками вроде Гвина. Еще больше поражает его необычная внешность: вместо бороды у него костяные «щупальца». Скорее всего, это украшение, призванное заменить отсутствующие волосы на лице – как и человеческие скелеты на груди Нито, – но можно допустить, что это настоящие щупальца, указывающие на нечеловеческое происхождение. Так или иначе, Вамос выделяется на фоне бездумных скелетов-стражей, патрулирующих подземное кладбище по велению некромантов Вихря, что позволяет предположить, что Вамос ожил до того, как они сравнительно недавно захватили владения Нито. Скелета не волнует, что происходит вокруг, он полностью сосредоточен на кузнечной работе.

Как сообщает описание Вамосова молота, кузнец молча кует в катакомбах огненное оружие[296], и видно, что он устроил из саркофагов бадьи с расплавленной лавой, с которой работает. Дело не в том, что Вамос «молчалив», как утверждает локализация, просто он пытается сосредоточиться и раздражается, если его отвлекают от работы[297]. Он проявляет интерес к нашей персоне, только если нам нужны его услуги кузнеца[298], и даже тогда Вамос соглашается оказать их только при условии[299], что мы «быстро уйдем», как только работа будет выполнена[300]. По его словам, он «упрямый и разбирается только в кузнечном деле», ему нечего рассказать воинам вроде нас[301] о месте, в котором мы пытаемся выжить. Это мастер, который настолько увлечен своим ремеслом, что посвящает ему все свое время даже после смерти.

Если Вамос и есть тот самый бог-кузнец, он не считает нужным нам об этом поведать. У него нет желания рассказывать историю своей жизни и выяснять, помнят ли о нем до сих пор, – а с таким трудоголиком, как Вамос, нечего удивляться, что его ученик-великан освоил кузнечное дело, но не выучился говорить, прежде чем его учитель умер. При этом скелет дважды называет себя «Вамосом-кузнецом» (鍛冶のバモス)[302], как будто мы должны знать, кто он, и таким образом сам может между делом намекать на свою настоящую личность.

Более того, важен и тот факт, что его занимает исключительно ковка огненного оружия. Мы вынуждены обращаться к Вамосу, чтобы придать нашему снаряжению стихию огня. Объясняется это тем, что он единственный кузнец, владеющий древними методами, необходимыми для работы с высококачественными огненными углями. Оба таких угля, которые мы можем получить, происходят из Изалита, но Вамос утверждает, что никогда не видел пламени хаоса[303] и знает о нем только из легенд[304] – значит, он не может быть умершим изалитцем. Кузнец также утверждает, что видел Большой огненный уголь в Новом Лондо[305], так что он был жив, когда этот город и Изалит были союзниками Анор Лондо и вели торговлю. Точно так же Вамос знает о затоплении первого из них и превращении второго в разрушенный мегаполис, несмотря на то что все это время он работал в наглухо закрытой погребальной камере, изолированной от мировых событий – ему даже приходится разломать стену, чтобы создать нам выход, когда мы проваливаемся внутрь через дыру в потолке. Следовательно, он должен был быть жив, когда происходили оба события, но не присутствовать лично ни при одном из них. Его бесцеремонное разочарование по поводу затопления Нового Лондо также подразумевает, что он не был жителем города, видевшим катастрофу воочию.

Все это говорит о том, что его «старые кости»[306] не могут быть из времен тысячелетней давности, а ведь инструменты и методы работы с огненными углями к настоящему времени уже стали чем-то архаичным. Когда мы пытаемся дать Вамосу любой другой уголь, он отвергает его как негодную «ерунду», сетуя на то, что хороших углей «нынче все меньше»[307], из чего следует, что старые методы работы с огненными углями появились еще до создания углей кристаллической, темной и даже небесной стихии. Действительно, срединники должны были экспериментировать с пламенем до того, как превратили его силу в молнию или небесную стихию, а, судя по Гранту, такая магия существовала уже во времена, когда срединники только освоили железо. В бронзовый век, еще до того, как Анор Лондо стал использовать против драконов молнии, он должен был вооружить своих воинов огнем.

Таким образом, старые методы Вамоса восходят к началу цивилизации, хотя в последнем тысячелетии эту практику поддерживал и развивал только Изалит. Но Вамос не изалитец, потому Анор Лондо – единственное место, где он мог научиться этим старым методам ковки. Это согласуется с его присутствием на кладбище, связанном с богами, а то, что он знает о Новом Лондо, подтверждает мысль, что Лордран – та самая страна, где он родился, жил и был похоронен. Тем не менее невозможно, чтобы человек жил среди срединников на заре цивилизации, еще до того, как Повелитель-пигмей нашел Темную Душу, не говоря уже о том, чтобы смертный дожил до разрушения и Изалита, и Нового Лондо до того, как появилось проклятие нежити. А вот для бога кузнечного дела, срединника, который был жив менее двух веков назад и должен был знать эти старые техники, возможно и то и другое. Вамос говорит, что ему «неинтересно» работать с небесными или кристаллическими углями, но не потому, что он не умеет. Он просто считает их неполноценными – как старик, который брюзжит по поводу того, что в старые добрые времена все было лучше.

Наконец, Вамос владеет Королевским шлемом – стереотипным шлемом викингов, частично сделанным из золота, что говорит о его военном прошлом и связи с королевской властью. Но Вамос владеет киркой и молотом для горных работ и кузнечного дела, а не для битвы, и общается грубым простым языком, не подобающим лицу королевской крови. Так какой же королевской семье принадлежал этот шлем и почему он у Вамоса? Мы знаем о королевских династиях Олачиля, Анор Лондо и Изалита, и только в одной из них был прославленный воин, точно сотрудничавший с богом-кузнецом. Таким образом, Вамос должен был получить этот шлем от первенца, возможно, в качестве дара на похороны, учитывая, что этот предмет доспехов защищает от «всего»[308] – как будто его создатель сожалел, что не сумел защитить кузнеца от всех угроз в жизни. Правда, этот шлем не обладает особой защитой от проклятий, но боги и так специализировались на их устранении. Тот факт, что Вамос хранит этот шлем, хотя он никак не помогает его любимому кузнечному делу, подчеркивает его сентиментальную ценность.

Лучшим аргументом против того, что Вамос – тот самый безымянный бог-кузнец, служит его смирение в общении с людьми. Он, в отличие от других выходцев из Анор Лондо, ни разу не говорит о себе как о чем-то отличном от людей. Однако в этом нет ничего аномального. Квилана тоже бог, но она не унижает нас и лишь косвенно выделяет себя, когда говорит о мире людей – что вполне логично для принцессы, которая регулярно выступала для людей наставницей. Аналогично, Анор Лондо когда-то принимал гостей-людей для торговли и поклонения. И если кузнец-великан унаследовал свои знания о болтах для человеческих арбалетов только от своего предшественника, то тем, кто изначально заключил с людьми сделку, чтобы ковать такие болты с помощью молний, должен был быть сам бог-кузнец.

Вамоса не беспокоит, что наш персонаж – человек, потому что он давно имеет с людьми дело, как и с любыми другими клиентами. У него нет причин для расовых предрассудков, особенно теперь, когда он сам является представителем живых мертвецов. Вамоса беспокоит только то, что мы отвлекаем его от работы. Правда, мы находим его на человеческом кладбище, а не вместе с Нито в погребальной камере богов, но это можно объяснить временем смерти. Когда бог-кузнец умер, союз между Анор Лондо и Нито уже распался. Боги не обязаны были доставлять его тело к Нито, и даже если бы захотели, им пришлось бы прорубаться сквозь Склеп Великанов с боем. Учитывая обстоятельства, богам лучше было оставить тело там, куда они сваливали останки своих последователей-людей. Вамоса это, похоже, не волнует. У него есть инструменты и целая вечность, чтобы их использовать, и этого ему достаточно.

Хавел Скала, буквально «Скалоподобный Хавел» (「岩のような」ハベル), описывается как товарищ Гвина по оружию – следовательно, он занимал важную должность в королевской армии как солдат, служивший непосредственно под началом бога. Его молот – священная реликвия, сделанная из зуба архидракона, а доспехи и щит высечены из цельного камня[309], что говорит об участии в охотах на драконов. Возможно, он был телохранителем короля, как Серебряные рыцари, стоящие за спиной Гвина во вступительном ролике. Тяжелое снаряжение Хавела напоминает рыцарские доспехи, а если учесть, что ему разрешили носить в качестве оружия и доспехов камень вместо изящного стандартного снаряжения Серебряных рыцарей, скорее всего, он заслужил особую милость Гвина своими подвигами как драконоборец. (Позже в DS3 появляется еще один персонаж, подтверждающий эту идею, – Ледо, еще один Серебряный рыцарь и друг Хавела [83].)

Однако мы знаем о деяниях Хавела только две вещи: он создал «Большой волшебный барьер» и враждовал с Ситом[310]. Хавел, должно быть, столкнулся с бледным драконом во время войны, и волшебство дракона вызывало у него такие трудности, что он разработал особые доспехи, оружие и чудеса специально чтобы противостоять ему. Чудеса – это истории о богах, потому предание о Большом волшебном барьере, вероятно, связано с этими сражениями. (В DS3 этот факт был подтвержден [84].) Чтобы создать настолько длинную историю, на которой основывается великая сила чуда, эти двое должны были неоднократно сражаться друг с другом. Независимо от того, признавал ли Сит соперника или нет, имя Хавела до сих пор связывают с чудесами и снаряжением, защищающими от магии, – свидетельство его душевной травмы и ненависти.

Можно только представить, что испытывал рыцарь, когда Сит переметнулся на сторону Анор Лондо, женился на дочери короля, получил титул герцога – и все с подачи монарха, с которым Хавел с гордостью сражался бок о бок.

Учитывая все это, Хавел, скорее всего, – срединник, а не человек, как принято считать. Они с Гвином были товарищами, и мы находим его снаряжение в королевской резиденции, что позволяет предположить, что он продолжал исполнять долг королевского телохранителя. Для Гвина, который особенно боялся людей и их связи с Тьмой, немыслимо позволить человеку жить так близко к королевской семье. Более того, чтобы и участвовать в охотах на драконов, и жить в Анор Лондо во времена его расцвета, Хавел должен был прожить несколько столетий, что невозможно, учитывая обычную продолжительность человеческой жизни.

Такое долголетие для Хавела-человека могло бы быть возможным в том случае, если бы на него не были наложены оковы богов, что еще менее вероятно со стороны Гвина. Если бы Хавел был человеком, само его существование поставило бы под угрозу заговор богов. (DS3 позже отмечает, что вклад пигмеев в охоты на драконов не был вписан в историю [85].) В Анор Лондо жило и служило сколько-то людей – почитателей богов, священников и слуг, – но Хавел не принадлежал к их числу. Напротив, ему самому поклонялись.

Одна из основных причин, по которой фанаты считают Хавела человеком, заключается в том, что в английских описаниях его чудес он назван «епископом Хавелом», что подразумевает его связь с так называемыми «епископами» Белого Пути. Однако в японском тексте этого нет. Как уже отмечалось, «епископы» на самом деле – священники, а в описаниях чудес вместо этого говорится о священнике Хавела. Другими словами, у Хавела появились свои почитатели, как и у других богов, и служители его культа изучали его магию как часть посвящения. И поскольку именно эти клирики изучали чудо «Большой волшебный барьер», труп в Озере Золы, на котором мы находим его текст, вероятно, принадлежит одному из них. Хавела никогда не называют богом прямо – впрочем, ведьм Изалита или Сита тоже. Боги никогда бы не допустили поклонения человеку, но у них нет причин отказывать в этом собрату-срединнику, который верой и правдой служил королю как Серебряный рыцарь.

У этого бога также есть «воины Хавела» (ハベルの戦士), которые почитают его и потому любят носить его снаряжение[311]. Врага в сторожевой башне Города Нежити часто принимают за самого Хавела, но в японской версии он обозначен как «Воин Хавела» – один из многих. Он ни разу не применяет «Большой волшебный барьер», что говорит о том, что этот «герой» – просто один из последователей Хавела, воинов, которые, как говорят, никогда не дрогнут, не отступят и не проиграют[312]; это кто-то достойный называться героем, да, но не сам Хавел. Это особенно верно, поскольку воины Хавела явно превратились в Полых – это проклятие присуще исключительно людям. Более того, воины носят доспехи Хавела, и мы находим еще один такой комплект в Анор Лондо. Другими словами, в игре мы никогда не встретим самого героя – только почитателей, которые либо научились его чудесам в качестве священников, либо скопировали его снаряжение и стиль боя в качестве воинов. (Позже в DS3 появится еще один такой почитатель.)

Хотя культ Хавела, как и у других богов, скорее всего, появился раньше, чем Белый Путь, между ними существует тесная связь. Во время конфликта церкви со Школой Драконов Винхейма чудо Хавела упростили таким образом, чтобы практически каждый воин-клирик на службе церкви мог получить защиту от магии – это подразумевает, что Хавел или его священники охотно поделились текстом чуда с церковной иерархией. А воин Хавела в сторожевой башне, по-видимому, дружил с церковным кузнецом, живущим в олачильских руинах по соседству [86].

Действительно, чтобы воины Хавела приобрели славу несгибаемых и непобедимых, они должны были участвовать в сражениях, а за последнюю тысячу лет церковь повоевала во множестве всевозможных конфликтов. В остальном же единственным признаком того, что у культа были свои верования, является мертвый священник в Озере Золы. Бог принимал участие в охоте на драконов, так что, возможно, священник услышал слухи о том, что какая-то нежить поклоняется архидракону, и взялся расследовать это – пока не был убит представителями местной фауны. Если так, то охота на драконов может быть главным призванием почитателей Хавела.

Местонахождение сундуков со снаряжением Хавела в Анор Лондо вызывает подозрения: они спрятаны у дальней стены в большой темной комнате, куда надо спуститься по лестнице. Более того, лестница скрыта за иллюзорной стеной в камине в помещении, которое в остальном кажется обычной канцелярией со столами и свитками. Очевидно, рыцарь решил хранить боевое снаряжение подальше от своих товарищей. Но один из сундуков – мимик, в котором лежит дубина со стихией тайны[313]: Хавел не хотел, чтобы кто-то наткнулся на это оружие. Если бы он просто намеревался что-то надежно изолировать, вход в Ариамис буквально в соседнем здании. Потому, учитывая, что Хавел не предпринимает никаких усилий, чтобы аналогичным образом обезопасить свое собственное снаряжение, похоже, ему не хотелось, чтобы кто-то выяснил, что эта дубина тоже его.

То, что оружие поклоняющихся Тьме язычников хранится рядом с доспехами Хавела, указывает, что он намеревался причинить вред богам. Рыцаря посещали предательские мысли, и он не хотел, чтобы королевская семья или их слуги узнали о его подготовке к преступлению. Собирался ли он убить кого-то из членов королевской семьи? Если да, то вряд ли Сита: лишенный чешуи дракон уязвим к режущему оружию, заряженному стихией молнии или огня, а не к дубине, заряженной Тьмой. Сам выбор оружия тоже любопытен. Дубина – само по себе относительно слабое и неэффективное оружие, чтобы наделять его такой силой, и к тому же почти бесполезное против закованных в латы противников [87]. Похоже, что целью Хавела был срединник, которого он хотел застать без доспехов и варварски забить дубиной до смерти. Это ограничивает круг его жертв богами, к которым рыцарь мог подойти, пока они были без доспехов, предположительно в той же резиденции.

Это ограничивает круг возможных жертв самим Гвином, его королевой, первенцем, Гвиневер и Гвиндолином. Если Хавел собрался убить кого-то из них, между ним и потенциальной жертвой должно было что-то произойти. Учитывая боевой опыт Хавела, он должен быть как минимум знаком с сыном Гвина, другим драконоборцем, а возможно, и давно дружил с ним. А учитывая, с кем они сражались, он вряд ли одобрил бы «глупое» решение первенца вступить в союз с драконами. Такой поступок можно даже расценить как предательство наследия отца, что привело бы рыцаря к заговору против своего господина. Может показаться странным, что легендарный телохранитель короля собрался воевать с ересью оружием еретиков, но тяжелое, грубое снаряжение Хавела и его стиль боя сами по себе нарушают догмы, которым подчиняются изящные и проворные Серебряные рыцари [88]. Если кто-то из светолюбивых срединников и обратился бы к Тьме, то именно он.

Но откуда у Хавела дубина тайны? Хавел не человек и не язычник, и боги в принципе не позволили бы пронести на свою территорию такой «страшный» инструмент – за исключением Велки. Учитывая глубокие познания ведьмы и наличие у нее под рукой кузнецов, умеющих работать со стихией тайны, она вполне могла зачаровать простой кусок дерева силой Тьмы [89]. Именно от Велки, скорее всего, Хавел получил необычную дубину, хотя это вовсе не означает, что Велка знала, как рыцарь собирается ее использовать. Тем не менее, учитывая крайнее и всеобщее возмущение глупостью первенца, Хавел вполне мог поделиться планом с богиней и заручиться ее поддержкой в задуманном цареубийстве – хотя у Велки, скорее всего, были собственные мотивы.

Тот факт, что вещи Хавела до сих пор хранятся в этих сундуках, говорит о том, что его тайник так никто и не нашел – иначе говоря, он либо добился своего, либо преждевременно потерпел неудачу, либо не стал доводить задуманное до конца. Он и его последователи до сих пор пользуются благоволением богов, а не считаются бунтовщиками против божественного порядка. Насколько мы можем судить, Хавел ушел в мир людей вместе с другими богами, чтобы помогать новому Всеотцу, и его вероломные намерения – не более чем забытое воспоминание, которое мы можем случайно раскопать. Этот план мог бы стать важнейшим событием в жизни Хавела, но о нем так никто и не узнал.

«Король Изалит» (キングイザリス), упоминаемый в интервью в «Dark Souls: Иллюстрации», – это внутреннее название Ложа Хаоса и очевидная отсылка к роли Ведьмы Изалита как Повелителя. Изначально планировалось, что босс должен атаковать игрового персонажа, восседая на троне – отсюда и его положение перед боем. Судя по неиспользованной модели, он должен был ползать по арене после того, как игрок отрубил бы ему корни-ноги, – Миядзаки признает, что с этой более подвижной версией Ложа Хаоса возникли трудности, и в результате в выпущенной версии игры босс весь бой остается на месте. Тем не менее у города должен был быть настоящий король, поскольку Изалит была беременна во время создания Пламени Хаоса, и наиболее правдоподобным кандидатом на место пропавшего патриарха является Желтокожий Король Иеремия. Он владеет пиромантиями хаоса, включая «Огненный кнут Хаоса», а это заклинание знает только еще один персонаж игры – Гвилана. Если Иеремия – «изгнанник», то откуда еще он мог быть изгнан, чтобы получить доступ к такой магии?

Причудливая одежда Иеремии скрывает то, что он хочет скрыть. При ближайшем рассмотрении на огромном головном уборе короля видны пятна крови, а концепт-арт к тому же изображает странные шипы, торчащие из его одежды. Хотя с помощью модификации можно снять с персонажа головной убор и увидеть старческое лицо, это относится ко всем NPC с «человеческой» моделью, аналогичной нашей собственной, – то же относится и к Рикарду и воину Хавела, которые должны были превратиться в Полых. Следовательно, кажется маловероятным, что это лицо отражает «истинную» внешность Иеремии. Очевидно, что ткань закрывает не эту голову, а чудовищный отросток, произрастающий из нее и, возможно, являющийся частью тела Иеремии. Действительно, Корона Желтокожего – единственная часть комплекта его одежды, имеющая сопротивление проклятию, что связывает нарост с силой, поражающей душу, – подобно паразитической природе Хаоса. Проще говоря, Иеремия мог срастись с демоническим паразитом, подобным тому, которого мы можем посадить и в нашу голову. В пользу этого говорит «стенной жук» (壁虫), которого мы встречаем в Чумном Городе.

Внутреннее имя жука – «Принц Изалита (лицом вниз)» (プリンスイザリス （下向き）). Враг-моллюск, правда, носит внутреннее имя «Изалитская Королева» (イザリスクイーン), так что все это, скорее всего, – шутки разработчиков. Тем не менее схема названия намекает, что сын Изалита был поглощен демоном-паразитом. В пользу этого говорит и высокий показатель сопротивления жука к огню, как и у других вставших на сторону Хаоса обитателей Чумного Города, а также тот факт, что этот жук загораживает доступ к «Внутренней силе» – пиромантии, подчеркивающей, что «чрезмерная сила» зародыша отъедает жизненные силы матери. А в гигантской канализационной трубе с наклонным стоком, за который жук уцепился в поисках пищи, лежит кнут, шипы которого особо эффективны против обнаженной кожи демонов хаоса – похоже, это оружие было чем-то вроде семейной традиции. Наконец, голова Иеремии и по форме напоминает стенного жука – «сынок весь в папу», в этом-то и может быть скрытый смысл имени.

Изалитское происхождение также объясняет изгнание Иеремии. Как демон, властвующий над демонами, кто еще мог изгнать «Желтого Короля» (黄の王), кроме Ведьмы Изалита? Она одна из Повелителей, владеющая Душой Жизни, почитаемая как мать демонов – настоящий монарх. В Demon’s Souls есть босс Старый Монах: он тоже носит желтую одежду, которая превращается в огромный головной убор, тоже был изгнан – в его случае своей королевой – и стал демоном, властвующим над другими демонами. Старый Монах – явная отсылка к «Королю в желтом» (黄衣の王), ставшему знаменитым благодаря Г. Ф. Лавкрафту [90]. Иеремия, должно быть, не угодил своей жене, но чем? Учитывая, что он «легендарный изгнанник»[314], егоизгнание должно было быть значительным событием. А поскольку оно наверняка предшествовало войне Изалита и последующей изоляции, возможно, оно связано с общением с врагом – а именно, с Анор Лондо.

Ярко-желтая одежда Иеремии заставляет вспомнить Лотрека, чьи доспехи символизируют богиню Фину. Кольцо защиты и поддержки, которое носит рыцарь, упоминает «роковую красоту» Фины, что хорошо сочетается с кельтским происхождением ее имени, означающим «прекрасная». Мы можем предположить, что она непостоянна в своих привязанностях, потому что кольцо ломается, когда его снимают, и увеличивает здоровье, выносливость и переносимый вес, пока его носят[315] – другими словами, помогает переносить бремя долгого отсутствия. (В DS3 прямо упоминается ее переменчивость [91].) Это непостоянство характера Фины позволяет предположить, что она очаровала многих, не останавливаясь на единственном любовнике, а ее роковая притягательность часто приводит к катастрофическим последствиям для тех, кто ею очарован. Лотрек был лишь одним из тех, кому она отдала свою любовь, и подаренные богиней доспехи лишь укрепляют преданность рыцаря. Мы можем получить от Снаггли еще одно кольцо Фины – это подтверждает мысль, что богиня легко дарила свою привязанность разным людям. И что же Снаггли хочет за это кольцо? Корону Желтокожего.

Возможно, у Иеремии был роман с Финой, и изгнан он был именно за неверность. После рождения седьмой дочери, король, похоже, не имел никаких любовных отношений со своей честолюбивой женой – она обращалась к нему разве что ради экспериментов, которые в итоге превратили ее в отвратительное чудовище. Тем временем Фина была очаровательна и охотна шла навстречу удовольствиям. Она, предположительно, жила в Анор Лондо, где могла узнать о том, что Гвин готовит оружие и доспехи для предстоящего вторжения в Изалит. В таком случае богиня могла послать весточку своему любовнику, который затем передал информацию жене – ведь Иеремия носит одно имя с библейским пророком, предвидевшим вторжение врагов и разорение своей страны [92]. Когда источник этой информации был раскрыт, наружу всплыла и неверность мужа. Такое предательство стало бы серьезным ударом для самолюбивой ведьмы. Идзанами прогнала своего мужа Идзанаги из подземного мира, когда он увидел ее уродливый облик, а потрясенная изменой Ведьма Изалита отправила Иеремию в изгнание, не вняв его предупреждению и обрекая Изалит на войну, к которой она не была готова – но муж не вошел в легенды.

После изгнания король, очевидно, был схвачен воинами Анор Лондо, поскольку он вторгся к нам в Нарисованном мире Ариамиса. Несмотря на свое изгнание, Желтокожий Король все еще член изалитской королевской семьи и, следовательно, мог быть источником ценных сведений, если не заложником для переговоров. Поэтому его заключили в тюрьму да там и оставили по окончании военных действий. После бунта заключенных король задержался в нарисованном мире, собирая человечности как вторженец. Темные души, скорее всего, нужны Иеремии для подпитки Хаоса внутри него, ведь он так долго был отрезан от настоящего Пламени – точно так же это работает и с оружием хаоса.

Иеремия определенно не человек. В подкасте Game no Shokutaku Миядзаки отвергает идею о романтических отношениях Квиланы и Саламана на том основании, что они принадлежат к разным видам, ставя под сомнение саму возможность для них иметь общего ребенка. (Тем не менее в DS3 подтверждается, что боги и люди все-таки могут иметь совместное потомство [93].) Таким образом, крайне маловероятно, что кто-то из срединников – в том числе и Ведьма Изалита – мог завести детей с партнером-человеком. С учетом долголетия Иеремии можно сделать вывод, что он всего лишь малорослый срединник, как и его дочери.

Учитывая, что Иеремия, скорее всего, бог, нельзя исключать, что у него появились последователи в Ариамисе. «Переполненные кровью Полые» – пироманты, и тот факт, что их изуродованное состояние присуще только им, указывает, что причиной является пиромантия. Действительно, они выделяют ядовитый газ, когда их убивают чем-либо, кроме огня, хотя, возможно, пламя просто прижигает рану или иным образом высушивает ядовитую кровь. Так или иначе, ядовитая субстанция в конечном итоге попала в сосуды головы и закупорила их, заставив голову распухнуть – потому они и испускают основанные на яде пиромантии изо рта, а не из руки, как огненные чары. Мы также можем подтвердить, что их состояние наступило относительно недавно: Полый, носящий заклинание «Огненная струя», стоит в уединенном углу тюрьмы и плачет, прикрыв лицо ладонями. Он в крайнем расстройстве, и единственная очевидная причина, которая могла его так расстроить, – его жалкое состояние. Отчаяние этого Полого сообщает нам, что перемены были внезапными, неожиданными и произошли недавно.

Если в их состоянии виновата пиромантия, то они, вероятно, экспериментировали с новым заклинанием на основе яда. Учитывая, насколько распространена проблема, скорее всего, все они заболели одновременно и у них не было времени приспособиться и избежать ужасных последствий. Зачем стольким чародеям экспериментировать с заклинанием одновременно? Такое поведение больше похоже на коллективные религиозные ритуалы, чем научные исследования; возможно, это и есть ответ. Их головы изуродованы, как у Иеремии, в результате неудачной попытки имитировать его демоническую сущность.

Если «Переполненные кровью Полые» – члены культа Иеремии, то их солидарность с Присциллой тем более любопытна. Если мы победим вторгнувшийся к нам фантом Желтокожего Короля, то прямо перед выходом из зоны за Присциллой появится труп с его снаряжением. Это наводит на мысль об их связи, как связаны Кирк и Прекрасная Госпожа или Лирой и Нито. Действительно, все в Ариамисе так или иначе являются изгнанниками, но для Иеремии, который уже полюбил одну красивую и властную женщину – свою бывшую супругу, – дела могут обстоять более личным образом. Независимо от того, пытается ли он ухаживать за Присциллой, желтому королю, изгнанному со своей родины, которая теперь лежит в руинах, некуда больше идти.

Каламит – архидракон, рожденный после появления огня, как и Сит. Он – «черный дракон», а Сит – «белый дракон»; у них есть и другие параллели. Из-за черной шкуры, какой нет ни у одного другого дракона, и дыхания черным пламенем некоторые предполагают, что Каламит был затронут порчей Бездны, указывая на другую, сильно отличающуюся модель дракона в файлах игры. Однако эта неиспользуемая модель присутствовала в игре с момента выхода. В подкасте Game no Shokutaku Миядзаки подтверждает, что изначально не планировалось делать дополнения для Dark Souls, и рассказывает об отмененном квесте, подозрительно похожем на завязку сюжета Artorias of the Abyss. Только получив одобрение дополнения уже после запуска игры, FromSoftware вернулась к ранее убранным из игры моделям и текстурам – Каламиту, Честеру, скованному пленнику и Стражу Святилища – и доработала их истории. Неслучайно все они оказываются второстепенными персонажами.

Гох хорошо знаком с черным драконом, но ни разу не предупреждает нас о том, что Каламит как-то изменился внешне или приобрел новые силы. Арториас демонстрирует явные признаки порчи: с тела стекает фиолетовая жижа, а вокруг образуется фиолетовая аура, знакомая нам по бою с Четырьмя королями с проявлением их сил Бездны. В отличие от них, Каламит никогда не показывает подобных симптомов, и его черное пламя окаймлено желтым сиянием, что соответствует цвету его тела. Оружие из хвоста дракона не наносит урона стихией тайны, и кольцо, зачарованное его глазом, не имеет очевидной связи с Тьмой. Каламит либо вообще не был затронут Бездной, либо находится на столь ранней стадии порчи, что она не имеет значения.

Более того, черного дракона можно увидеть только за пределами города, в окрестностях Королевского леса и Долины Драконов – это позволяет предположить, что он избежал опасностей Бездны, терзающих Олачиль. Необычность внешнего вида дракона и его огненного дыхания можно объяснить влиянием Разделения, как и в случае с Ситом.

Одна из этих уникальных черт – оранжевый третий глаз Каламита. Хотя описание Обсидианового большого меча утверждает, что дракон одноглаз, ниже этого глаза есть еще два красных поменьше – то ли недосмотр разработчиков, то ли указание, что эти глаза – рудименты, подобно Очам смерти василиска. Как бы то ни было, центральный глаз может использовать телекинез и накладывать на нас некое проклятие, на короткое время удваивающее получаемый урон. Эта сила позже проявляется в кольце, которое мы получаем после смерти босса[316], так что она внутренне присуща черному дракону. Точно так же загадочная сила оружия из его хвоста проявляется в виде черного пламени, а не грубой силы, как у других видов драконьего оружия. И хотя эти способности, возможно, не являются следствием порчи из-за контакта с Бездной, они все же свидетельствуют о врожденной и неопределенной связи Каламита с Тьмой.

Если Разделение придало Ситу сильную связь со стихией лунного света и белую кожу без чешуи, то Каламит, очевидно, был одарен чем-то более темным. Изрыгаемый им черный огонь напоминает пиромантию «Черное пламя»: и то и другое наносит физический урон, который сильно истощает выносливость при блоке. Хотя пламя Каламита наносит еще и магический урон, а пиромантия Бездны – огненный, это не отменяет идеи, которую порождают их сходства: Каламит не был затронут Тьмой, но родился со связью с чем-то близким к ней – отсюда черная от природы чешуя и способный насылать проклятия третий глаз.

Хотя Каламит обладает той же относительной слабостью к молниям и кровотечениям, что и другие архидраконы, это, несомненно, один из сильнейших представителей своего рода. Как «последний выживший», он оказался достаточно силен, чтобы пережить и войну с Повелителями, и предательство Сита. Его сила настолько «страшна», что Гох сомневается, что смертный человек в принципе может его убить[317], а режим Гвина просто «закрывал глаза» на Каламита даже в пору расцвета военной мощи Анор Лондо – возможно, отчасти из страха перед Тьмой. Как бы то ни было, благодаря своей репутации черный дракон свободно перемещался по Верхнему миру и разорял любые места, как ему только хотелось. Кольцо бедствий утверждает, что в его имени звучит слово «бедствие», и само имя «Каламит» (カラミット), очевидно, происходит от английского calamity, то есть «бедствие» (カラミティ). Однако японский текст здесь двусмыслен: у дракона репутация бедствия – то есть он вызывает бедствия или они его привлекают. Это, безусловно, верно для Олачиля: черный дракон не имеет прямого отношения к местной катастрофе, и это может объяснить, почему Гох не удивлен появлению архидракона в этих краях.

Наша первая встреча с Каламитом повторяет встречу с Извергом, хотя черный дракон обращает на нас внимание, прежде чем улететь. После этого он просто поливает нас огнем с небес, пока мы не попросим помощи у Гоха. Несмотря на грозную славу Каламита, рыцарь-великан запросто ранит крылья не ожидавшего такой атаки дракона, вынуждая его сражаться с нами на земле. Не то что бы эта травма сделала его менее опасным в бою, что заставляет задаться вопросом: почему он остается на месте и сражается с нами?

На подходе к арене босса мы сталкиваемся с несколькими собаками, атакующих нас, едва завидев. В отличие от собак из основной игры, эти «зловещие псы» (不吉犬) имеют шкуру с черно-желтой чешуей, как у Каламита. Более того, их внутреннее имя – «слуга черного дракона» (黒竜眷属), подобно тому, как собаки, служащие демону Капре, и сам он обозначаются «слуга мачете» (ナタの眷属) и «демон мачете» (ナタデーモン) соответственно. Такое использование слова «кэндзоку» указывает, что черные псы – слуги Каламита с коннотациями родственной связи, как это уже было со слугами («кэндзоку») Тьмы и Повелителя Могил.

Либо эти псы с самого начала являются представителями драконьего рода, которых породил Каламит, либо они подверглись частичному превращению в драконов. Псы имеют те же характеристики и слабости, что и обычные животные, так что, скорее всего, это просто бродячие собаки, преображенные силой Каламита. Трансценденталисты Пути Дракона при превращении принимают облик, напоминающий того архидракона, которому они поклоняются, так что, скорее всего, метаморфозы происходят под действием силы архидракона. Таким образом, появление Каламита в местах бедствий может быть связано с его желанием найти себе новых слуг-драконов. Возможно, он замышляет собрать армию, чтобы отомстить богам, но, если мы решимся бросить дракону вызов, эта мечта может бесславно оборваться. (Существование в DS2 оружия, полученного из его тела, в конечном счете подтверждает, что Каламита настигла смерть [94].)

Мы почти не взаимодействуем с Беатрис в игре – даже никогда не встречаем ее во плоти, только в виде вызванного духа в двух битвах с боссами: с Лунной Бабочкой, обретающейся в олачильских руинах, и с Четырьмя королями в Новом Лондо – и то лишь при условии, что мы призывали Беатрис на битву с бабочкой. Но почему? Подобно Велке, Беатрис в английской версии называют ведьмой-изгоем, хотя по своей сути она скорее «еретичка». В ее снаряжении указано, что она одна из немногих чародеек, не обучавшихся своему искусству в Школе Драконов Винхейма, и ее колдовской посох отличается от тех, что используются в Винхейме, поскольку на нем видны «следы старых стилей волшебства» – видимо, его передавали между ведьмами из поколения в поколение[318].

По сути, Беатрис воспитывалась как ведьма в рамках семейной традиции, а не официального образования. И исходя из этого можно предположить, что за пределами обычного общества существует целая культура ведьм так же, как и у пиромантов. Беатрис носит стереотипный наряд ведьмы – черная одежда и остроконечная шляпа – и ее биография подразумевает существование клана ведьм, которые на протяжении многих поколений делятся друг с другом знаниями и развивают свое искусство.

Ведьм обычно представляют как женщин, которые практикуют «черную» магию, связанную с поклонением дьяволу или «злыми» языческими обрядами. Ближайшим эквивалентом в Dark Souls является магия Тьмы, которая воспринимается человеческим обществом как языческая, еретическая и, следовательно, злая. Действительно, Велка – ведьма-еретичка, которая втайне занимается магией Тьмы. Более того, посох Беатрис украшен двумя длинными черными перьями – напоминает о воронах, которые прочно ассоциируются с Велкой и, соответственно, с Тьмой. На навершии посоха есть отверстие: по-видимому, он полый, и на концепт-арте Беатрис выпускает из посоха черный туман, похожий на языки пламени. Это подтверждает замысел разработчиков: ведьмы вроде Беатрис должны использовать какую-то форму магии Тьмы.

Итак, Беатрис и ее клан – это пример чародеев, специализирующихся на магии Тьмы (эта идея в конечном итоге была реализована с ведьмами в более поздних играх). «Обычное» общество наверняка смотрит на них как на язычников, что заставляет их жить уединенными общинами вдали от цивилизации. Стоит вспомнить, в каком месте мы впервые встречаем Беатрис: олачильский черный лес – Сад Темных Корней. У истоков истории Олачиля лежит магия Тьмы, и ведьмы практикуют именно ее. Ведьм также обычно изображают живущими в лесу – отшельницами, поселившимися вдали от городского общества, потому первое появление Беатрис именно в этом месте может указывать, что в этих лесах живет и она сама, и ее предки. Стоит вспомнить, что олачильские волшебники пользуются своеобразными посохами из древесных ветвей, очень похожими на посох Беатрис. Таким образом, ее клан может быть остатками старой олачильской культуры, которых вынудили уйти в отшельничество в окрестные леса, когда власть перешла от Тьмы к свету.

В таком случае Беатрис должна использовать магию Тьмы, но она этого не делает. Темные заклинания появятся в игре только в дополнении, вышедшем годом позже, потому ведьма использует «Большую тяжелую стрелу души» и «Наводящийся сгусток души». Последнее – изобретение Логана, но Беатрис не связана с Винхеймом. Должно быть, она либо открыла это заклинание независимо от Логана, либо вывела его из похожего заклинания – например, из изобретенных Манусом «Преследователей». «Большая тяжелая стрела души» напоминает о тяжести Тьмы – ее ближайшим эквивалентом является столь же тяжелая «Сфера Тьмы». Как будто Беатрис применила концепции магии Тьмы к волшебству души после того, как отвергла волшебство Тьмы. Другими словами, она «еретична» не потому, что является ведьмой, а потому, что отбросила принципы, которые для ведьм нормальны.

Но зачем отвергать наследие предков, бросая вызов Бездне в Новом Лондо? Беатрис погибает в этом походе[319], судя по трупу с ее снаряжением, который появляется в Долине Драконов после поражения Четырех королей. Мы можем призвать ее на эту битву только в случае, если ранее сделали то же в бою с Лунной Бабочкой. Это означает, что ведьма – предположительно не доверяющая чужакам – прощупывает почву своим первым знаком вызова. Если мы проигнорируем его, она научится не полагаться на помощь других. Более того, в файлах игры присутствует альтернативная модель Беатрис в виде ребенка с тем же снаряжением и посохом. Хотя это очевидная отсылка к Ширке, малолетней ученице ведьмы из «Берсерка», это наводит на мысль, что ведьма унаследовала посох предков в юном возрасте. Зачем отдавать посох ребенку? Зачем искать помощи за пределами клана? Зачем бороться с Тьмой, рискуя жизнью? Все это можно объяснить гибелью ее клана.

Хотя в игре Беатрис блондинка, на концепт-арте она изображена с темными волосами, а у ее «детской» модели волосы вообще фиолетовые. Мы и сами можем дать нашему герою темно-фиолетовый цвет волос, относящийся, согласно описанию этой прически, к вымершей человеческой расе. Вымерла ли эта этническая группа сама собой, или была истреблена? Если второе, то «необычный» цвет наводит на мысль о темных язычниках, искорененных Белым Путем. В таком случае клан Беатрис может оказаться в числе жертв геноцида.

Девушка, потерявшая всех друзей и родных из-за охотников на слуг Тьмы или местных диких животных, вполне может презирать саму магию Тьмы за то, что из-за нее она вынуждена жить в столь опасных условиях. Именно таково мировоззрение Юрии, ведьмы из Demon’s Souls, которая отвергает черные искусства – она обратилась к ним назло своим гонителям – после того как на собственном опыте испытала связанные с ними ужасы. (В DS3 тот же мотив повторяется в истории Карлы, другой ведьмы, которая осталась сиротой и воспринимает магию Тьмы как нечто отвратительное.) Беатрис отошла от ведьминских догм, потому что не считает Тьму достойной поддержания и стремится уничтожить ее. Она проверяет свои силы в борьбе с творением Сита, недавно вторгшимся в ее лес, а затем бросает вызов Бездне, созданной Четырьмя королями. А после их поражения Беатрис погибает, пытаясь вернуться в лес через долину – возможно, ее убила одна из обитающих здесь виверн. Планировала ли ведьма продолжить свой крестовый поход против Тьмы или нет, мы не узнаем никогда.

Рендал, или Лендл (レンドル), – очевидная отсылка к королю Алланту, главному антагонисту Demon’s Souls, который носит в этой игре внутреннее имя «Король Лендл» (レンドル王). Аллант правил страной, известной своими рыцарями, и особым образом связан с вивернами. Сказанное можно отнести и к Рендалу, который именуется «королем-рыцарем» и изображен на лицевой стороне серебряных монет в типичных рыцарских латах: это показывает, что он склонен биться на передовой как хорошо защищенный латник.

В японском описании Кольца стальной защиты упоминается только «железо», и все же оно обеспечивает «божественную» защиту металла. Рендал прославился своей кажущейся неуязвимостью для физических атак: в японском тексте утверждается, что он не пострадал от когтей гигантской виверны, а не «порубил ее на куски»[320]. Эту идею видно и по балдерским рыцарям, которые носят доспехи из толстых железных пластин и щиты, переделанные так, чтобы обеспечивать улучшенную устойчивость бойца[321] или лучшее парирование, и владеют длинным прямым мечом типа рапиры, позволяющим сохранять дистанцию с противником[322]. В старом королевстве, которым правил король-рыцарь, особо ценили физическую защиту, и тому же принципу следовал и сам король. Неудивительно, учитывая его деяния. О нем ходят легенды, и о его сражениях рассказывают множество историй, в том числе о его победе над виверной. Даже с учетом защиты от доспехов, король должен быть героем, чтобы приобрести такую славу даже за пределами своей страны.

Большинство войн, которые вел Рендал, вероятно, были направлены на расширение королевства: в Demon’s Souls королевство Болетария в период правления короля Алланта было милитаристской сверхдержавой, и Балдер вполне мог вести себя так же при короле-рыцаре. Такие завоевания объяснили бы вездесущность отчеканенных в Балдере монет и распространенность рассказов о его подвигах. Но если это так, то огромные размеры королевства, скорее всего, сработали против него. Ставка на физическую защиту не поможет, если по территории королевства распространяется проклятие нежити, а из-за большого населения и расстояния проклятию легко разойтись по стране, а властям трудно вовремя отреагировать. Рендал и его войска не сумели сдержать натиска Полых и потеряли и жизни, и королевство. Но, по иронии судьбы, сам король и большая часть его армии пережили эту катастрофу, став нежитью.

Королю-рыцарю и его уцелевшим воинам не осталось ничего, кроме как отправиться в Лордран, чтобы взять на себя миссию нежити. И когда они добрались до Крепости Сена, прославленный герой наконец потерпел настоящее поражение. Кольцо Рендала хранится в сундуке в одном из покоев замка, где его охраняют змеелюди-маги: значит, Рендал погиб, а кольцо его забрали то ли на память, то ли в виде полезного снаряжения; возможно, это даже намекает на реальную причину гибели короля. Стоит вспомнить, что высокопоставленные змеелюди стреляют молниями, а сила солнечного света особенно хорошо пробивает твердые материалы вроде металла. Рендал был подготовлен для борьбы с физическими угрозами, а не с магией. Мы видим балдерских рыцарей охраняющими сундук, где лежит Пламенное кольцо с камнем – это подразумевает, что оно было среди привезенных ими припасов. Король-рыцарь был готов противостоять огню, как, вероятно, это уже с ним случалось в бою против огнедышащей виверны, но оказался беспомощен перед магией змеелюдей.

Так король-рыцарь погиб бесславной смертью, а его армия разбежалась, пока все балдерские рыцари один за другим не превратились в Полых.

Английские описания предметов объясняют название «Береник», или «Бернис» (バーニス), по-разному – это то ли группа, то ли один человек. Японский же текст последовательно представляет их как целый рыцарский орден. Само название «Береник» относится к стране их происхождения, поскольку официальное имя врага – «бернисский рыцарь» (バーニスの騎士), аналогично «балдерским рыцарям» (バルデルの騎士). Скорее всего, эту страну постигла та же участь, что и Балдер, поскольку, как нам говорят, ее рыцари породили значительное количество нежити; произошло нечто катастрофическое, и кажется маловероятным, что они просто пали в бою. Рыцари Береники олицетворяют собой физическую защиту и грубую силу, носят тяжелые доспехи и когда-то славились как самые сильные люди на свете[323], что соответствует названию их родины, означающему в переводе с греческого «приносящая победу». Такой упор на физическую силу лучше всего показывают рыцари-Полые: они значительно выше ростом и шире в плечах, чем обычная безумная нежить. Эти силачи олицетворяют собой высшую степень мышечной мощи, какой может добиться человек, – немногие могут с ними померяться.

Среди этих рыцарей выделяется Таркус Железный – обладатель очень знакомых черных доспехов и такого же большого, тяжелого меча, как и враждебные рыцари Береника[324]. Таркус не только предпочитает оружие, которое физически тяжело поднять, – у него также есть щит и доспехи, выкованные из особого черного железа, что делает их тяжелее и прочнее[325], чем стандартное снаряжение рыцарей Береника, особенно против огня[326]. Судя по нему, Таркус занимает особое положение даже среди предполагаемых главных силачей в мире людей. Но даже сильнейшие могут пасть, и тот факт, что столько легендарных рыцарей разом превратились в нежить, говорит о том, что Таркус и его товарищи потерпели крупное поражение. Воскреснув, они направились в Лордран, чтобы выполнить миссию нежити по возжиганию огня.

Орден в полном составе добрался до Крепости Сена, а затем распался. Этот провальный поход подробно описывает Удрученный торговец, который и сам носит доспехи Береника, и в японских руководствах к игре называется «бернисским рыцарем со сломленным духом» (心折れたバーニス騎士). Хотя в локализации дела изложены так, словно Удрученный торговец пытался штурмовать крепость в одиночку, на самом деле этот рыцарь «безрассудно» попытался пройти вместе с теми, кто превратился «в тени воинов, которыми они были когда-то» – они «чересчур уверовали» в свою силу[327]. Будучи сильнейшим рыцарским орденом, они полагали, что им не составит труда преодолеть испытания. Вместо этого они столкнулись с угрозами себе не по зубам и в смятении разбежались. Один из этих рыцарей, в частности, укрылся в башне и впал в отчаяние, осознав, к чему его орден привела гордыня. Однако его дела обстоят все же лучше, чем у большинства его товарищей: гордые рыцари превратились в пустые оболочки, едва напоминающие себя прежних.

Однако испытание провалили не все. Таркус и еще несколько рыцарей добрались до Железного Голема – рыцарь даже оставил поблизости знак вызова, чтобы помочь будущим героям одолеть босса. В конце концов его отряд преодолел препятствие и отправился дальше в Анор Лондо. Однако, учитывая, что торговец называет Таркуса в перечислении многих других, кто пытался попасть в царство богов и не преуспел, железный рыцарь так и не вернулся, чтобы поделиться с удрученным товарищем новостями о своем успехе.

Причина, по которой мы можем быть уверены, что они справились с големом, заключается в том, что мы находим рыцарей Береника, включая самого Таркуса, в королевской столице. При попытке проникнуть внутрь мы обнаруживаем, что балконное окно галереи Ариамиса уже разбито снаружи. А забравшись на опоры люстры и спустившись на нижний этаж, в дальнем углу зала галереи мы находим труп в доспехах Таркуса.

Как и мы, Таркус и другие рыцари пытались обойти перекрытый путь к городскому собору через галерею. Но из-за тяжелых доспехов и враждебных стражей картины он, скорее всего, не удержал равновесия на тонких стропилах, поддерживающих люстру, и разбился насмерть. Стражи картины, разбираясь с последствиями вторжения, оттащили тело рыцаря в угол, как мусор, на который незачем обращать внимание. Что касается его спутников, то, по крайней мере, один из них выжил и в итоге присоединился к Клинкам Темной Луны: он вместе с балдерским рыцарем открывает на нас охоту, если мы развеем иллюзию Гвиневер. Другой оказался в нарисованном мире в качестве Полого. Независимо от того, было ли это до или после бунта заключенных, этот рыцарь в конечном итоге присоединился к пленникам, верным Присцилле, поскольку Полый, которым он стал, сторожит прямой путь к святилищу полукровки.

Из всего ордена уцелел только Удрученный торговец, который с тех пор собирает ценное оружие и доспехи с тел павших в крепости воинов, пока те не воскресли в виде Полых, и продает их нам – будто бы из ностальгии по собственной глупой уверенности, что ему удастся преодолеть крепость. Этот трус не выходил из замка уже почти столетие, так что сбор этих предметов лишь помогает ему сохранять рассудок, поскольку он обменивает их на души. Пока что торговля ему помогала, но участь береникцев показывает, что даже самые сильные рыцари, которых может выставить человечество, не менее уязвимы для проклятия нежити.

Лоскутик примечателен как минимум тем, что это персонаж-пасхалка: он так или иначе присутствовал в самых разных играх FromSoftware, особенно в разработанных Миядзаки [95]. Однако почти все воплощения Лоскутика объединяет одно: преступные наклонности, чаще всего к убийствам, и местный Лоскутик верен традиции. Он носит комплект вора, свидетельствующий о его роде занятий, и, судя по диалогам, является одним из старейших жителей Города Нежити. Лоскутик охотно делится знаниями о Петрусе, Лотреке, Солере и Шиве с видом человека, который знал их – или других, но похожих людей, – раньше. Когда мы впервые встречаем Лоскутика, он обирает ценности с трупов, чтобы свести концы с концами, а позже бросает мародерство ради «серьезного» занятия[328] – продажи награбленного. Свои товары – оружие и доспехи, глаза мертвецов и человечности – Лоскутик, вопреки своим заверениям, продает совсем недешево. Вор запросто называет других кровожадными психопатами, но у него самого за душой немало краж и убийств.

И все же нужно признать: у Лоскутика есть какие-то стандарты. Хотя вор дважды пытался убить нас, он легко извиняется, разыгрывая карту «прости, бес попутал»[329], и предлагает подарки в знак примирения, если мы не удовлетворимся словами. Но если в какой-то момент сказать ему, что наш персонаж – клирик[330], он попытается убить нас сам, едва заметив, что мы выжили. Кроме того, он устраивает засады в Катакомбах и Склепе Великанов, через которые проходят служители церкви во время экспедиций. Лоскутику это известно, потому вор изначально предполагает, что и наш персонаж – клирик, хотя цели церковных экспедиций он и не понимает[331]. Другими словами, хотя Лоскутик может обокрасть кого угодно, он явно пытается выбирать в качестве жертв именно священнослужителей и собрал довольно большую коллекцию их оружия, доспехов и предметов.

Так откуда же такая неприязнь к Белому Пути и его клирикам? Причина в их лицемерии. Лоскутик может быть лживым вором-убийцей, но он честный лживый вор-убийца. У него нет претензий на моральное превосходство или вообще хоть какую-нибудь мораль – он просто делает то, что ему выгодно. Возможно, именно поэтому его называют «Верный Лоскутик»[332], где слово «тэппан» (鉄板) дословно означает «железная пластина», но в переносном смысле – «надежный». С Лоскутиком можно быть уверенным: он вас наверняка предаст. В отличие от него, высокопоставленные священнослужители вроде Петруса обычно не такие, какими кажутся, – благочестивые ханжи на страже нравственности, которые публично порицают грехи Лоскутика и ему подобных, но при этом сами втайне творят то же самое.

Эти лицемерные святоши охотно арестовали бы и казнили вора и ему подобных за их преступления, а сами продолжают притворяться образцами добродетелей. То, что Лоскутик в японской версии уважительно обращается к персонажу-клирику «бесподобный священнослужитель» – это саркастическая насмешка[333], направленная против всех тех, кто охотится на нежить как на нечестивых монстров, делая исключение для своих. Лоскутик знает, что все мы уже переступили грань морали и делаем все возможное, чтобы выжить; это клирики живут иллюзиями.

Несмотря на популярность теории о том, что Солер, обладатель «солнечного» имени («Сора», ソラ), является старшим сыном Гвина, с доказательствами у нее неважно [96]. Во-первых, первенец, несомненно, срединник, как и другие боги, а Солер – человек из Асторы, о чем свидетельствует его проклятие нежити. Во-вторых, лицо Солера под шлемом непохоже на расколотую статую с Алтаря Света. Даже если предположить, что она лишь смутно напоминает бога войны (с другой стороны, Безымянный король в DS3 изображен практически идентично статуе), она, без сомнения, держала в руках крестообразное копье драконоборца, в то время как Солер предпочитает длинный меч [97]. В-третьих, Солер заявляет, что он приверженец бога солнца, а не «Владыки Света», как ошибочно утверждает локализация. Он поклоняется первенцу короля Гвина – отсюда и довольно открытая принадлежность рыцаря к ковенанту, которому покровительствует старший сын короля. Идея о том, что Солер поклоняется самому себе, одновременно принижает мотивы бога войны и идет вразрез с его тематической ролью в повествовании.

По словам Миядзаки в подкасте Game no Shokutaku, Солер призван изобразить веру в ее самом чистом виде. Рыцарь – искренне верующий, несмотря на свое заурядное происхождение, и эта истовая вера вознаграждает его огромной силой. Как образцовый верующий, он выучил чрезвычайно длинную историю – текст чуда «Мощное лечение» – и нарисовал символ первенца на своем сюрко[334] и щите; даже его талисман – это просто завязанный узлом кусок ткани с тем же символом[335]. Он носит обычные, хотя и удивительно ухоженные доспехи без какого-либо защитного божественного благословения[336]. Чтобы «восславить солнце», он даже принимает ту же необычную позу, что и чудотворцы, носящие Кольцо истовой молитвы в Demon’s Souls. Солер во всех отношениях скромен и жизнерадостен, что противоречит любым представлениям о том, что он втайне бог, самовлюбленно поклоняющийся сам себе.

После превращения в нежить Солер отправился в Лордран, чтобы найти собственное «солнце», как он выражается, и, очевидно, он уже привык к недоуменно-подозрительным взглядам, которые вызывают эти заявления у собеседников[337]. Так что же такое это «солнце» для Солера и почему он хочет им стать? Связано ли это с тем, почему он стал таким рьяным последователем первенца?

До превращения в нежить Солер мог быть рыцарем Асторы. Хорошо тренированные рыцари, как он, обычно благородного происхождения – типично для его родины. Действительно, у Солера светлые волосы и голубые глаза, характерные для прирожденных аристократов. Мы не можем сказать, откуда он взял свои доспехи, так как они сильно поношены и Солер к тому же внес в них свои изменения, но тот факт, что он вообще получил их до смерти и воскрешения в качестве нежити, говорит о богатстве. Он часто восхищается солнцем как прекрасным отцом и говорит, что хотел бы выглядеть так же лучезарно[338] – это может означать, что он либо оказался негодным отцом для своих детей, либо у него был или есть отец, на которого он хочет быть похож. Его искренняя вера выражает горячую надежду на то, что этой цели удастся достигнуть. Это особенно видно по его отношению к проклятию нежити. В отличие от большинства персонажей, которые относятся к проклятию как к несчастливой случайности, Солер верит, что за его возвращением к жизни стоит некий замысел[339] и он стал нежитью не просто так. Свою незавидную участь он почитает божьим промыслом, словно неспособность умереть для него – не воля случая, а веление судьбы, второй шанс стать тем, кем он не сумел стать прежде.

Однако у рыцаря нет конкретного представления о том, как этого добиться. Он не проявляет особого интереса к миссии нежити, а вместо этого бродит по Лордрану от церкви до Глубин, от Анор Лондо до Изалита. Он считает, что встреча с нами – это судьба, и потому предлагает помогать друг другу, но в остальном он предоставлен сам себе[340]. По мере этого путешествия Солер постепенно начинает падать духом, так как ему не удается найти свое солнце[341]. Он всегда знал, что его считают чудаком, но теперь он и сам стал это осознавать[342]. То, что Солер начинает беспокоиться, не закончится ли его путь неудачей, показывает, что за его истовым рвением стоят определенные мотивы. Поначалу поиски казались легкими: рыцарь был убежден, что вера приведет к желаемому результату. Но поход затянулся[343], и Солер начал чувствовать неуверенность в себе – в своей вере, в самой идее, что незримое провидение желает ему успеха и неявно прокладывает ему путь[344]. Судя по диалогу Лоскутика, рыцарь обретается в Городе Нежити уже довольно долго – более чем достаточно, чтобы поразмыслить по существу над своими убеждениями.

В конце концов, во время исследования Изалита к голове Солера может прицепиться Личинка Света. Мы знаем, что этот «солнечный жук» (太陽虫) – паразит, потому что можем обменять его труп у Снаггли на Кольцо старой ведьмы, используемое для общения с рождающей паразитов Прекрасной Госпожой [98]. Паразит овладевает его разумом, ввергая Солера в бредовую убежденность, что он стал солнцем, как и желал.

Если убить паразита заранее, Солер доберется до Горнила Первого Пламени и поможет нам победить Гвина, возможно перед тем как возжечь огонь в собственном временном пространстве. Этот второй сценарий, по словам Миядзаки, является «счастливым концом» для Солера – рыцарь умирает, чтобы стать солнцем, к которому так стремился. Другими словами, «солнце» – это метафора цели, то, чем рыцарь может гордиться. С нашей помощью вера Солера вознаграждается, и он становится жертвой огню, которому поклоняются люди.

Однако все это не объясняет, что заставило его стать последователем первенца. Подобно параллелям между Логаном и Ситом, Солер, возможно, специально написан так, чтобы игрок что-то узнал и о сыне Гвина. Оба они происходят из высших слоев общества, имеют отцов, которых уважают и которые возлагают на детей большие надежды. Возможно, Солер чувствовал связь с богом войны и естественным образом тяготел к его религии, пусть она и считалась ересью. Раз так, можем ли мы узнать больше о первенце по путешествию Солера? Возможно, он тоже подошел к предстоящим испытаниям с искренней преданностью и был убежден, что сможет стать достойным наследия и надежд Великого Повелителя Гвина. И по мере того как шли века его правления, он тоже пережил кризис веры. Падение Нового Лондо, распространение пиромантии, разрушение Олачиля – мы видим, как множатся неудачи во времена угасания огня, а достойного преемника Гвину, способного разжечь пламя, найти не удается.

Неужели и первенец усомнился в своей самоуверенности? Боялся ли он стать позором для отца и страны, «посмешищем», неспособным осознать очевидную истину, лежащую перед ним? Конец пути Солера по умолчанию таков: он поддается лже-солнцу, отчаянно цепляясь хоть за что-то, чтобы доказать, что его путешествие не было напрасным, и умирает глупцом. В отличие от Солера, которому мы помогаем избежать этой участи и найти достойный путь, у старшего сына Солнца, покинувшего свой трон, чтобы отправиться в самостоятельное путешествие, такого союзника могло и не быть. Какими бы разными ни были бы их судьбы, именно это неявное родство их характеров объясняет, почему единственный последователь первенца, которого мы можем встретить в игре, так его боготворит.

Внутреннее имя Шивы – нобуси (野武士), бродячий самурай без господина, и оно очень ему подходит. Этот воин родом с далекого Востока носит самурайские доспехи, рассчитанные на удары катаной и другим восточным оружием, и собственную огромную катану, напоминающую японское мачете-«ната». Он ничем не отличается от многих рыцарей-нежити на нашем пути – бродяг без господина и страны, – и мы можем быть уверены, что он тоже был изгнан со своей родины из-за проклятия, хотя этот самурай пришел в Лордран не в одиночку.

За его спиной с помощью Кольца тумана прячется ниндзя – восточный шпион, полагающийся на ловкость и сопротивление к ядам, как видно по его доспехам. Он не отвечает на наши попытки поговорить, а Шива сравнивает его с тенью[345], так что, возможно, эти двое познакомились только в изгнании, став нежитью. Поскольку этот «теневой шпион» (影の間者) становится враждебным, если напасть на Шиву, синоби, похоже, поклялся в верности самураю, защищая нового господина в качестве скрытого от глаз телохранителя – в конце концов, нежить стремится иметь какую-то цель.

Что касается цели самого Шивы, то он – заядлый коллекционер оружия[346] и, возможно, даже прибыл в Лордран именно ради этого. У него есть не только восточные клинки, но и оружие из Карима, Изалита и Олачиля. На самом деле самурай утверждает, что у него даже слишком много оружия, и предлагает продать нам часть своей коллекции. Вероятно, это увлечение и побудило его присоединиться к Лесным Охотникам Альвины. Когда мы обращаемся к Шиве, чтобы что-нибудь купить, он говорит, что его недавно вызывали и теперь у него есть «сокровища» для продажи[347]. Очевидно, что он рассматривает обязанность охранять могилу Арториаса от незваных гостей как еще одну возможность разжиться редким оружием, хотя такой подход не мешает Шиве и его «тени» успешно справляться со своей задачей. К моменту нашего появления Шиву повысили в ковенанте до командира бригады, или «боевого подразделения» (実戦部隊)[348], и он подчиняется непосредственно Альвине. Хотя в английском диалоге с кошкой Шива назван главой «клана», он всего лишь глава отряда охотников[349], и подразумевается, что у ковенанта есть и другие подразделения. Действительно, кто-то должен копать могилы и устанавливать надгробия для тех, кого убил боевой отряд.

Альвина ручается за Шиву, и он оказывается для нас ценным помощником – даже предлагает часть своей коллекции именно потому, что мы друзья. Однако никто не доверяет его дружелюбию: и Альвина, и Лоскутик убеждены, что Шива скрывает какие-то более опасные намерения[350]. Первая просто предупреждает нас о самурае и его тени, хотя сомневается, что он так скоро предаст ковенант, а второй оскорбляет Шиву за то, что тот живет в глуши, в лесу. Все это кажется несправедливым по отношению к чужеземцу, который никогда не выказывал злых намерений. Однако все дело в том, что у Шивы есть темная сторона, просто она была вырезана из финальной версии игры.

После нашей первой встречи в лесу Шива отправляется в Чумной Город, предположительно, чтобы поискать новое демоническое оружие для пополнения своей коллекции. Но в ранних версиях игры самураем двигали поиски конкретного меча.

Согласно вырезанным диалогам, Шива должен был охотиться за Клинком Хаоса, которым когда-то владел ремесленник-нежить по имени Макото[351]. Это, очевидно, отсылка к Demon’s Souls, где выходец из восточных земель Сацуки также искал особый клинок с собственным именем Макото. Хотя в локализации Шива описывает лезвие меча как «настоящий вихрь», в японском тексте говорится лишь о «неровном драконьем узоре» (斑竜紋), причем «неровный» (斑) – тот же термин, что и в описании волнистого узора на Клинке Хаоса. Другими словами, Шива сравнивает эти вьющиеся полосы на лезвии катаны с драконами, скорее всего имея в виду змеевидные тела драконов в восточных культурах. Как бы то ни было, самурай прослышал, что клинок находится в Лордране, и эти поиски привели его в Чумной Город.

Клинок Хаоса – восточное оружие в западном антураже, но это соответствует нетипичной природе Хаоса и демонов. Более того, мы выковываем клинок из души Квилег, используя свойственную ей «природу» Хаоса, общую для Дочерей Хаоса и самой Ведьмы Изалита, так что теоретически можно получить этот клинок из любой из их душ. (Этот факт подтверждается в последующих играх [99].) Проще говоря, Макото достаточно было завладеть душой какой-нибудь ведьмы Хаоса, чтобы создать такую же катану, и мы знаем одну ведьму, убитую во время войны с Анор Лондо, и на ее трупе никакой души нет [100]. Возможно, изалитское происхождение меча связано с происхождением пиромантии на Востоке – именно поэтому теневой шпион владеет пламенем пиромантии.

Как бы то ни было, если бы мы показали этот меч Шиве, он бы начал выпрашивать ценное оружие в обмен на награду. Как и Сацуки в Demon’s Souls, самурай попытался бы нас убить – либо потому, что мы отказываемся отдать меч, и в этом случае Шива ссылался бы на самурайскую честь – мол, он честно заберет клинок с трупа[352], – либо потому, что он не может удостовериться в ценности меча, не убив им кого-нибудь[353]. Последний сценарий, в частности, показал бы безумие Шивы. Он настолько очарован великолепным исполнением клинка, что начинает говорить о нем, как о живом существе, и умоляет позволить ему зарезать нашего героя, а во время битвы безумно хохочет. Напротив, если мы отказываемся отдать ему меч, он отвечает насмешкой: дескать, возможность лицезреть его фехтовальное мастерство – это подарок, который мы заберем с собой на тот свет[354].

После такой перемены в характере Шивы можно подумать, будто он одержим, и действительно: убив нас, самурай заявляет, что великолепная катана кажется словно бы заколдованной[355] – это опять же отсылка к заколдованному клинку, который овладевает разумом Сацуки в Demon’s Souls; в конце концов, он был создан из души демонической ведьмы.

Убив нас, Шива должен был оставить Черное око, согласно японскому описанию этого предмета[356]. Это не имеет смысла как с точки зрения самурая, так и с точки зрения нашего представления об очах, которые мы находим в игре, так что это может быть пережитком более ранних версий игры. Как бы то ни было, найдя Шиву и вторгнувшись к нему, мы могли бы вернуть к себе Клинок Хаоса, хотя око после этого будет высматривать его и не находить. Эти слова должны были намекать на то, что Шива и его спутник-ниндзя сбежали в нарисованный мир, где попытались бы убить нас еще раз – потому что мы проявляем «жадность», желая вернуть свой меч.

Почему Шива бежит именно в Ариамис и как туда попадает – загадка само по себе, но то же можно сказать и о других элементах этой незавершенной серии квестов. Шива даже отмечает «иронию» в том, что среди охотников Альвины предателем оказался именно он[357], учитывая предупреждение, которое мы услышали, только вступив в ковенант[358].

Однако если убить Шиву в Чумном Городе или Ариамисе уже после его нападения, в локализации игры он перед смертью заявляет: «Далеко не убежишь» [101]. Некоторые предполагают, что это намек на то, что Шива находится в бегах после совершенных на родине преступлений и что он просто предсказывает неизбежность нашей участи за его убийство. На самом деле все не так драматично. В японской версии игры он заявляет, что нас «за это изгонят»[359] – та же самая фраза, которую самурай произносит, если его убить как все еще верного участника ковенанта Альвины. Речь о том, что Альвина заклеймит нас как предателей, вышвырнет из ковенанта и прикажет Лесным Охотникам без устали преследовать нас за убийство товарища.

То ли из-за абсурдности этого сценария, то ли из-за изменения планов в отношении Черных очей, в конечном счете эта сюжетная нить была оборвана. В игре остаются только еще два намека на возможную темную сторону самурая. Во-первых, и Шива, и его телохранитель носят отнятые у кого-то человечности. Во-вторых, Железный щит Шивы намекает, что он убил владельца знаменитого оружия, чтобы добавить его в свою коллекцию, по крайней мере в японском описании[360]. Ни то ни другое не имеет большого значения, когда они и так входят в ковенант убийц-мародеров, а Шива не проявляет намерения убить нашего героя, чтобы отнять что-то из уникальных и знаменитых предметов оружия, которые мы собираем в течение игры. Если бы не слова Лоскутика и Альвины, можно было бы даже подумать, что Шива олицетворяет честь среди воров. Обидно, ведь вырезанная из игры сюжетная линия прекрасно выражает идею о том, что не все люди таковы, какими кажутся на первый взгляд.

Правила ковенанта Лесных Охотников просты: его члены охотятся, как им заблагорассудится, а если удалось кого-нибудь убить, можно ограбить труп[361]. Разумеется, члены отряда обязуются не предавать друг друга, но в остальном охота – вольная потеха для всех участников. Возможно, это объясняет, почему в ковенанте собрался такой колоритный коллектив: самурай, ниндзя, клирик, два рыцаря, горный бандит, вор, ученый-волшебник и даже настоящая охотница. Правда, только трое из них, включая Шиву, названы по именам.

Два других – это «рыцарь Америкус» (騎士アメリクス) и «герой лука Фарис» (弓の英雄ファリス). Из них двоих Америкус ничем не примечательна, как и следует из ее имени. Она владеет рыцарским щитом, что указывает на знатное происхождение, но благородная кровь не слишком помогла ей в жизни: Америкус носит простые незамысловатые доспехи, как у рыцаря низкого ранга. Ее клеймор тоже ничем не выделяется – никаких зацепок о ее жизни до превращения в нежить. Возможно, воительница примкнула к разбойничьей шайке как раз потому, что не добилась славы. А может, ей интересна только охота, а не положение в обществе. Америкус получила имя в честь итальянского мореплавателя Америго Веспуччи, чье имя на латинский манер звучит как Americus [102]. Возможно, любопытство и жажда странствий в конце концов привели женщину-рыцаря в лесной ковенант.

А третий поименованный член ковенанта – это Фарис, живая легенда, чье мастерство стрельбы из лука ставит ее вровень с Гохом Соколиный Глаз[362]. Некоторые поклонники игры недоумевают, почему знаменитый черный лук и шляпу лучника носит какая-то женщина-охотница: хотя в описаниях предметов Фарис описывается в мужском роде – «он», в японском оригинале пол упомянутого персонажа никак не уточняется. Фарис – женщина, а ее имя и умение стрелять из лука – очевидная отсылка к мифическому троянцу Парису [103]. Точно так же ее легендарная широкополая шляпа, о которой «мечтают» дети, скорее всего, является отсылкой к популярным изображениям Робин Гуда, другого легендарного лучника. Скорее всего, она заслужила такую репутацию, служа королю своей страны, поскольку ее длинноперыми стрелами пользуются королевские охотники[363] – не «охотники Повелителя», как ошибочно утверждает локализация, – но вряд ли Фарис сделала себе имя, охотясь на оленей или кабанов. Однако если ей часто приходилось сталкиваться с более опасной дичью, то, вполне вероятно, это в конечном итоге ее и погубило. После превращения в нежить и изгнания из королевского двора она начала охотиться на людей, присоединившись к боевому подразделению Шивы.

Обе женщины носят Кольца тумана, как и неназванный вор: вероятно, все трое – высокопоставленные члены ковенанта. В таком случае Фарис и Америкус, возможно, получили повышение вместе и были близкими подругами, а не просто членами одного отряда. Рыцарь и охотница в Саду Темных Корней стоят рядом, что тоже говорит в пользу этой версии. Это могло бы объяснить, почему Америкус имеет собственное имя, хотя в игре нет ни одного уникального предмета, который бы ее упоминал; она примечательна именно как спутница героини-охотницы. В то же время не исключено, что рыцарь рядом с Фарис – даже не Америкус: дело в том, что в лесу есть еще одна женщина-рыцарь, которая находится чуть поодаль, и для нее используется ровно та же модель персонажа. Но кем бы ни были Фарис и Америкус – подругами, соперницами или просто соратницами, – в конечном счете они сестры по ковенанту и готовы охотиться на любого, кто посмеет вступить на его территорию.

Лотрек представляется нам как каримский рыцарь, но в японской версии его отображаемое на знаке призыва имя сопровождают слова «рыцарь богини» (女神の騎士). Если когда-то он и хранил верность родине, ныне он намного сильнее предан божеству. Тот факт, что Фина вообще побывала в Кариме, где властвует Велка, и встретилась с одним из тамошних рыцарей, подкрепляет открыто дружеские отношения между ведьмой и другими богами. Это также показывает, что Фина странствует по свету в поисках почитателей – или любовников.

Золотые доспехи, в которые облачен Лотрек, – это не стандартное снаряжение рыцарей Карима, а символ любви Фины, подразумевающий, что он заслужил не только благосклонность богини, но и ее дары, включая Кольцо ее помощи и «божественной поддержки». На его кирасе изображены руки, обхватившие его грудь в любовном объятии, что символизирует привязанность Фины[364], и Лотрека также называют «Обнятым» в знак ее благосклонности; следует отметить, что слово «обнимать» (抱く) – это также эвфемизм, обозначающий секс.

Но независимо от того, как именно Фина «обнимала» рыцаря, он явно потерял ее расположение. В описании комплекта доспехов Лотрека говорится, что он поверил в любовь Фины «в своем одиночестве»[365], что означает, что в последнее время богиня ушла из его жизни. Фина непостоянна в своих привязанностях, у нее было много любовников. Возможно, Лотрек ей просто наскучил, и она перешла к следующему поклоннику, а может быть, богиню оттолкнули от него смерть и превращение в нечестивое чудовище, которому грозит опасность превращения в Полого. Достаточно сказать, что Лотрек носит ее доспехи в тщетной уверенности, что богиня продолжает обнимать его с любовью. (DS3 называет его за это «несчастным» [104].) Но нежить часто ищет что-то, за что можно ухватиться, чтобы спастись от нигилистического ужаса своего существования, и для Лотрека такой опорой стала любовь переменчивой богини.

Если верить Лоскутику, Лотрек прославился в преступном мире как полный психопат[366]. Для него человеческая жизнь ничего не стоит, он охотно убьет кого угодно, если это принесет ему выгоду. Как объясняет сам Лотрек, окружающие люди, у которых есть человечность, – «глупцы», а значит, менее достойны обладать ею, чем он сам – или мы, если заслужить его милость[367]. Именно по этой причине Лоскутик предупреждает нас не копить человечность, если рядом безжалостный рыцарь. Учитывая, что у самого вора имеется изрядный запас черных душ, награбленных у его жертв, он, вероятно, говорит по собственному опыту. Лотрек, в свою очередь, выражает глубокую ненависть к Лоскутику: он с удовольствием бы помучил вора при следующей встрече[368], что подразумевает, что в прошлом между ними уже произошло что-то не слишком хорошее.

Напротив, к нам Лотрек относится относительно дружелюбно, если мы помогаем ему выбраться из камеры, и чувствует себя обязанным вернуть этот долг. Правда, в качестве благодарности он дарит Медаль Света, которая не только бесполезна для нас – мы даже пока не можем вступить в ковенант Воинов Света, о чем Лотрек знает, – но и служит зловещим намеком на то, откуда у Лотрека появился такой предмет, учитывая, что сам он не поклоняется первенцу.

Проще говоря, Лотрек отбросил рыцарскую честь, которой обладал при жизни, и пытается любыми средствами продлить свое существование как нежити, потеряв при этом всякое сочувствие к другим. Единственное существо, о котором он переживает, – это Фина: в вырезанном диалоге Лотрек молит ее о божественной защите, если на него напасть, когда он все еще находится в заточении в Уезде Нежити[369]. Он не может принять реальность, отрицая, что богиня его бросила, как и все остальные, кто справедливо боится нежити, и цепляется за мысль, что однажды он воссоединится с возлюбленной. Поэтому неудивительно, что все, чем он занимался на протяжении всей игры, посвящено именно Фине.

Когда мы находим его в камере в церкви Города Нежити, Лотрек смиренно просит освободить его, чтобы он мог выполнить свою «миссию»[370], а в вырезанном диалоге уточняется, что речь идет о его «миссии рыцаря»[371], а не о возжигании Первого Пламени. Отдохнув в Храме Огня, – и поставив знак вызова перед несколькими битвами с боссами, если мы поможем ему выбраться из камеры – он отправляется к «небольшой цели наверху», о которой отказывается рассказывать. В этот момент Лотрек решает, что Анастасия ему больше не нужна, и убивает ее, чтобы заполучить ее содержащую множество человечностей душу[372]. Если мы хотим вернуть Хранительницу Огня или хотя бы ее костер, мы должны пойти по следу рыцаря, ведущему в Анор Лондо, и вторгнуться к нему в собор.

Лотрек – «Рыцарь Богини». Его «миссия» может быть связана только с ней. Зачем еще ему отправляться в царство богов, если не во имя веры, что где-то там он найдет свою возлюбленную Фину?

В этом путешествии его сопровождают двое спутников: один – слуга Сита, другой – хранитель печати Нового Лондо, как можно предположить по его одежде и использованию тех же заклинаний, что и у Ингварда. Двое из трех хранителей печати Нового Лондо отказались от обязанности следить за печатью, поэтому этот дезертир не носит маску, символизирующую его долг. Учитывая явное желание бывшего хранителя печати добраться до Анор Лондо, его конечной целью может быть Архив Герцога – туда же, наверное, направляется и другой товарищ Лотрека, предположительно желающий заполучить знания и заклинания Сита. В итоге эти двое – лишь временные союзники Лотрека: в данный момент они полезны, но лишь до тех пор, пока их пути не разойдутся и Лотрек перестанет в них нуждаться. Точно так же рыцарь относится и к нам.

Лотрек теряет к нам всякое уважение, как только мы бросаем ему вызов в борьбе за душу Хранительницы Огня, и считает нас очередным глупцом, возомнившим себя героем – как и все остальные, кого он убил[373]. Возможно, рыцарь проецирует на нас свои собственные представления, сложившиеся давным-давно, когда он еще пользовался благосклонностью Фины. Однако теперь Лотрек – уже не герой, а просто безжалостный убийца; чтобы заслужить его уважение, нужно быть таким же холодным психопатом, как он сам. Как может его хоть кто-то любить – хоть боги, хоть люди?

Честер с первого взгляда не вызывает доверия. С этим господином в длинном черном пальто, маске с бесовской ухмылкой и шляпе-цилиндре простительно судить о книге по обложке, тем более что его диалоги не в меньшей степени насыщены мрачным юмором и зловещими подтекстами. Среди фанатов ходит теория, что он – «пасхальное яйцо», предвосхищающее еще не анонсированную на тот момент Bloodborne. Но модель Честера уже присутствует в файлах основной игры без дополнения – это означает, что его дизайн создали задолго до того, как началась разработка Bloodborne. Вернее, изначально модель Честера была всего лишь одним из вариантов рядового врага, дизайн которого отсылал к неизменно веселым королевским чиновникам из Demon’s Souls. В итоге от этих планов разработчики отказались. Хотя нигде не сказано, откуда Честер родом, его подозрительные повадки и использование Меткого арбалета наводят на мысль, что он из Карима, как и столь же подозрительные Освальд и Лотрек.

Честер продает свои товары за души – это подразумевает, что он нежить и проживал в Лордране в то время, когда Манус затащил его в прошлое. Однако его жизнь до путешествия во времени не имеет никакого значения по сравнению с тем, как он проявляет себя на новом месте. Несмотря на имидж джентльмена, Честер – профессиональный преступник, который продает товары втридорога по сравнению с другими торговцами, вторгается к нам в городе после изнурительной битвы с Арториасом и продает пугающее количество человечностей – очень напоминает Лоскутика. Своекорыстие Честера становится еще более очевидным благодаря диалогам. Его раздражают наши героические попытки остановить Бездну в Олачиле и спасти Зарю – как он намекает, Элизабет просила и его помочь девушке[374]. Это более очевидно в японском диалоге, где он неоднократно называет наши усилия «глупостями» и пытается сломить нашу решимость, рассказывая о том, как Олачиль сам навлек на себя погибель. Он даже замечает, что будущее уже доказало: если мы добьемся успеха, в историю все равно не войдем[375]. Честер рассматривает все только с точки зрения соотношения риска и награды, и Элизабет намекает на этот эгоизм, говоря, что от Честера «плохо пахнет»[376]. Даже имя «Чудесный Честер» звучит скорее как ироничное прозвище преступника, чем как титул человека с хорошей репутацией.

Поскольку к моменту нашего прибытия он уже знаком с Элизабет и ее желанием спасти Зарю, можно сузить временные рамки появления Честера в прошлом: после похищения принцессы, но значительно раньше, чем Манус затащит в эту эпоху и нас. У него было достаточно времени, чтобы ознакомиться с городом, определить место засады, а также завладеть большими запасами человечностей и косточек возвращения на продажу. Кроме того, к нашему прибытию он хорошо осведомлен о роли Кааса, Мануса и олачильских властей в произошедшей со страной катастрофе и лично видел Арториаса в еще неиспорченном Бездной состоянии. Хотя локализация утверждает, что он только «слышал» об этом, японский сценарий лишь подразумевает, что он знает о том, что рыцарь поддался порче[377]. Другими словами, у Честера было достаточно времени, чтобы скрываться в городе и грабить жителей и нежить, отнимая жизни и ценности и, может, подслушивая разговоры о происходящем из тени, а может, узнавая подробности непосредственно от своих жертв.

После прибытия мы можем найти Честера, его саквояж с ценностями и зажженные подсвечники у обрыва за городом. Он сразу замечает, что мы не вписываемся в окружение, делает вывод, что мы тоже из будущего, и предлагает помогать друг другу в необычной ситуации – рыбак рыбака видит издалека[378]. На самом деле его мало заботит наше благополучие. Хотя Честер прекрасно знает, что случилось с Арториасом, он уклоняется от подробного рассказа и только зловеще посмеивается[379]. Честер ожидает, что мы наткнемся на рыцаря, а тот нас убьет – возможно, джентльмен уже строит планы ограбить наш труп. Но поскольку в итоге это нам удается убить рыцаря, Честер совершенно потрясен, услышав о нашем достижении: он быстро соображает, что может просто убить нас, пока мы ослаблены недавней битвой, и потому вторгается к нам в городе.

Вырезанный диалог указывает на то, что Честер должен был украсть Кольцо с волком с трупа Арториаса в присутствии Сиаран[380] и каким-то образом избежать ее гнева, хотя нелепость этого события – не говоря уже о потенциальном временном парадоксе – вполне может объяснить решение разработчиков отказаться от этой сюжетной линии. В остальном же диалоги Честера касаются только Элизабет и сражений. Он выражает удивление тем, что гриб может владеть волшебством[381] – это подразумевает, что Элизабет поделилась с ним этим фактом и своими товарами. Однако, поскольку Элизабет достаточно подозрительна к Честеру и предупреждает нас, чтобы мы ему не доверяли, это кажется маловероятным – потому эту реплику тоже вырезали.

Несмотря на необычный дизайн, Честер с точки зрения характера довольно простой. Некоторые предполагают, что его маска на самом деле – лицо, и что он проклят, но это тоже результат неудачной формулировки в локализации. Проклятие Честера – это, скорее, «обида» – так же в игре называются враги с взрывающимися головами. На самом Честере нет проклятия, заставляющего его носить маску вместо лица; это его обида на нас за убийство превращается в потенциальное проклятие – это мы непроизвольно улыбаемся под маской[382]. Вот уж действительно мелочное проклятие. Некоторые ссылаются на отсутствие лица под маской как на еще одно доказательство проклятой природы Честера, но это неверно. Хотя FromSoftware в основной игре действительно создала для каждого неигрового персонажа модель лица, дополнение было выпущено намного позже. Cиаран и Честер – единственные в дополнении неигровые персонажи c «человеческими» пропорциями, и ни у той, ни у другого нет лица под одеждой. По сути, модель Честера, будучи переделанным рядовым врагом, по своей сути «одета» так же, как и модели боссов вроде Орнштейна: с нее нельзя снять снаряжение, это часть «тела». Короче говоря, ничто не указывает на то, чтобы Честер что-то скрывал под маской.

Элизабет недвусмысленно заявляет, что Честер – человек, и в остальном он ведет себя так же, как персонажи-люди, за исключением некоторых моментов, связанных с игровой механикой. Если в Честере и есть что-то необычное, он проявляет это перед смертью. Умирая, он просит пощады не у нас, а у богов[383]. Это один из немногих случаев во всем японском сценарии игры, когда человек прямо обращается к божествам Лордрана, так что он определенно примечателен. Благочестие Честера можно счесть ироничным, если бы оно не было столь откровенно корыстным. Когда смерть становится для Честера близкой реальностью, он умоляет богов о милосердии, хотя сам не проявлял его ни к кому, кого ограбил и убил. По меркам богов Честер – нераскаявшийся грешник хуже всех прочих, но он настолько отчаялся, что воззвал к ним о помощи в самый тяжелый для себя момент. Это нельзя назвать никак иначе, кроме как лицемерием. Если мы чему-то и можем научиться у «Чудесного Честера», так это тому, что на свете бывают люди, которые воспользуются любой трагедией, чтобы извлечь из нее выгоду для себя и только для себя.

Домналл называет себя «торговцем», но в японском диалоге он с трудом подбирает подходящее слово, подчеркивая свой статус иностранца. Его необычный диалект подразумевает, что он недостаточно знаком с языками, на которых говорят люди за пределами Зены, чтобы свободно говорить на них[384], что только подчеркивает его эксцентричность [105]. Хотя в интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» Варагаи отмечает типичность доспехов Домналла для европейского Средневековья, отдельные детали резко выделяют их. Его рога свидетельствуют о мудрости[385], что ожидаешь от представителя народа, отличающегося умудренным старческим обликом. Многочисленные медали, украшающие его грудь и спину, отмечают неизвестные достижения[386], хотя Миядзаки в интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» рассказывает, что он представлял себе Домналла собирающим различные монеты и медали: он увешивает ими собственное тело, несмотря на то что находится в мире, где деньги ничего не стоят. Но наиболее информативными деталями являются золотые браслеты[387] и серебряные кольца на обуви[388], обозначающие соответственно приобретателя и исследователя.

Из-за того, что Домналл плохо владеет нашим языком, он неточно описывает свой род занятий. Варагаи описывает его как «коллекционера диковинок», который может появиться в любом месте и в любое время, а в описаниях предметов его называют «продавцом диковинок». Это не обычный торговец: он торгует редкими и странными предметами, которые очень любит собирать. Замысел разработчиков в том, чтобы создать персонажа, который мог бы появиться где угодно, продавая что угодно. Именно по этой причине Домналл продает доспехи боссов, которых мы побеждаем на протяжении нашего путешествия, в дополнение к своему необычному ассортименту с бездонными шкатулками и золотой смолой. Среди них появляются и доспехи финального босса, Гвина, правда, только в «Новой игре+». В некотором смысле это делает Домналла скорее игровой механикой, чем полноценным персонажем, но в этом все равно отражается его личность. Предметы, которые он приобретает, и советы, которые дает нам при покупке, свидетельствуют о его опыте, странствиях по миру и предпринимательской жилке.

Самый показательный пример – Домналл владеет кристаллическим оружием уже при первой возможной встрече с ним в Глубинах. В остальное время это оружие хранится исключительно в Архиве Герцога, где Сит держит в заточении нежить и ставит над ней опыты. Это означает, что Домналл не только побывал в библиотеке богов в Анор Лондо, но и выбрался оттуда с трофейным оружием в канализацию Города Нежити. Очевидно, он умеет и постоять за себя, и перемещаться между частями мира, и ограничивает его лишь собственное любопытство. Почему Домналл обосновался под акведуком Города Нежити, а не в более легкодоступном Храме Огня неподалеку? Потому что ему понравилась эта идея[389]. Почему он надеется, что слухи о том, что нежить поклоняется архидракону, правдивы? Потому что он хотел бы встретиться с ним[390]. Для Домналла важно, чтобы что-то было интересным – точнее, странным. Как он доберется до любого из этих мест, в конечном счете неважно; он найдет способ, как и подобает его кельтскому имени, означающему «правитель мира» [106]. Утолив любопытство, он продает свои дорогие диковинки, а иногда просто выбрасывает их.

Авелин – уникальный арбалет, стреляющий тремя болтами подряд[391]. В описании говорится, что его создал оружейный мастер Эйдас, в оригинале Эардайс (エアダイス), но этот таинственный ремесленник больше нигде не упоминается. Тем не менее Авелин – не столько практичное оружие, сколько чудо человеческой техники. Несмотря на то, что он стреляет тремя болтами за выстрел, каждый болт по отдельности наносит меньше урона, чем болты, выпущенные из обычного арбалета. Кроме того, его сложная конструкция изобилует бесполезными, на первый взгляд, украшениями и деталями, которые прибавляют лишь эстетической ценности. Эйдас явно приложил немало усилий для его создания, потому он скорее показывает техническое мастерство и художественный вкус ремесленника, чем подходит для ведения боевых действий. Даже название оружия – «Авелин» – отсылает к слову violin («скрипка»), что соответствует смутному сходству арбалета с музыкальным инструментом. Так как же такое уникальное оружие оказалось в архивах Сита?

Чтобы заполучить Авелин, мы должны найти скрытый путь по одной из механических лестниц библиотеки, пока она вращается между верхними уровнями, и приземлиться на книжный шкаф на нижнем этаже – там, в сундуке, и будет лежать это оружие. Только один чудак – кроме нас – мог найти путь на этот абсурдно высокий книжный шкаф, не говоря уже о том, чтобы сохранить уникальное оружие, настоящее произведение искусства. Из интервью в «Dark Souls: Иллюстрации» следует, что оно с самого начала и принадлежало коллекционеру диковинок и только потом было перемещено в Архивы Герцога, вероятно, с учетом кристального оружия, которым владеет Домналл. В конце концов, продавец диковинок не может вынести разом все сокровища. Потому, как это характерно для Домналла, он мог просто взять и оставить Авелин на гигантском книжном шкафу, путь на который он нашел так же случайно. А почему бы и нет? Его внимание привлекли новые необычные игрушки [107].

Об Удрученном воине – пожалуй, самом непримечательном персонаже во всей игре – можно сказать только, что он один из множества воинов-нежити, которых судьба занесла в Лордран. Он не упоминает страну, откуда родом, а его самые обыкновенные кольчуга, длинный меч и треугольный щит не дают ни малейших намеков на то, где может находиться его родина. Это шаблонный персонаж, почти без изменений перешедший сюда из Demon’s Souls: он дает советы начинающим игрокам и задает тон тому, насколько опасным будет наше путешествие. Как и Удрученный торговец, воин потерял желание двигаться дальше и преодолевать испытания в рамках миссии нежити. Он все еще хочет жить, но знает, что не может вернуться в мир людей, откуда был изгнан. Поэтому Удрученный сидит в Храме Огня, погрузившись в отчаяние[392]; единственное доступное ему удовольствие – злорадно наблюдать, как те, кто еще не пришел к такому же осознанию, тщетно напрягают силы.

Но несмотря на все насмешки и подначки, воин все же одаряет нас советами, хотя бы чтобы убить время: сидеть в Храме без дела на редкость скучно. Судя по тому, что Удрученный воин знает окрестности – от церкви до водостока и Чумного Города, – в Городе Нежити он уже давно. Хотя он знаком с историей миссии нежити, он не слышал и не видел того, что следует за звоном Колокола Пробуждения, и, вероятно, находился в городе совсем недолго перед беспорядками. Он также отмечает, что уже давно не видел, чтобы ворона привозила кого-то из Прибежища[393] – это подразумевает, что воин был здесь, по крайней мере, до того, как демоны взяли на себя роль надзирателей тюрьмы и предотвратили дальнейшие побеги. Это подтверждает его нехарактерно восторженная реакция на встречу с такой столетней легендой, как Логан Большая Шляпа: воин только слышал истории о Логане, и его тут не было, когда волшебник прибыл.

В остальном Удрученный воин почти не показывает положительных качеств. Если мы и дальше спрашиваем у него совета, постоянные расспросы выводят его из себя[394]. Он оскорбляет и принижает почти всех, о ком говорит. Он автоматически считает, что все, кого он давно не видел, мертвы. Он открыто высказывает мысль, что всем лучше стать бездумными Полыми. Он очень невысокого мнения о человеческой природе[395] и презирает любые признаки хорошего настроения, доброй воли или надежды. Он находит постоянную заботу Винса и Нико о благополучии Реи даже более отвратительной, чем их план разграбить Катакомбы[396], и радуется как ребенок, когда видит, что святая женщина возвращается в Храм Огня одна, а ее товарищи мертвы или дезертировали – потому что «так этим дворянам и надо», как говорится в его японском диалоге[397]. И когда мы, вопреки его пессимистическим предположениям, доказываем, что простая нежить может преодолеть испытания и позвонить в колокола, это выводит Удрученного воина из себя настолько же, насколько удивляет и впечатляет. Как он признается по прибытии Логана, в окружении «великих героев», преодолевающих невзгоды, он чувствует себя неуютно; это несколько подрывает присущее Удрученному воину чувство превосходства: якобы он единственный понимает, что никакой надежды нет.

Однако из зоны комфорта он выходит не из-за того, что лицезреет доказательства чужого успеха. Скорее, его вынуждает уйти шум и ужасный запах Фрампта, из-за которых оставаться в храме становится невыносимо. Но даже когда он наконец решается приложить хоть какие-то усилия, чтобы преодолеть свои проблемы[398], в итоге только доказывает, что надежды для него и правда нет. В следующую нашу встречу в Новом Лондо Удрученный воин уже обратился в Полого. Возможно, он все-таки последовал собственному совету и попытался найти подсказку, как пройти миссию нежити, в руинах старого города. Возможно, его убили призраки, которым нельзя даже причинить вреда, не имея проклятия или не взяв в руки проклятое оружие. Может быть, он просто нашел новое место, где можно сложить руки и сидеть, угасая в окружении тех, кто уже лишился рассудка.

В конечном счете, ему действительно не хватало силы героев вроде нас, чтобы выбраться из безнадежной ситуации. А когда человек оказывается бессилен изменить свою судьбу, это удручает.