Edward Morgan

Lhotse South Face: La parete leggendaria

© 2022 Garzanti S.r.l., Милан, Италия

опубликовано под торговой маркой Casa Editrice Corbaccio Gruppo Editoriale Mauri Spagnol S.p.A.

Публикуется по согласованию с литературным агентством ELKOST Int.

© Бойко С.В., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Перед вами 10-я книга в серии «Мир адреналина. Книги про экстремальный спорт».

И даже если вы до этого не прочитали ни одной истории из серии, вы можете начать знакомство с таким захватывающим образом жизни, как альпинизм, с книги «Южная стена Лхоцзе – коварные маршруты четвертого восьмитысячника мира».

Автор, Эдвард Морган, собрал и структурировал большое количество материалов, включая интервью и статьи известных альпинистов.

Здесь вы найдете рассказы про самые невероятные попытки восхождения на Лхоцзе по Южной стене – от первой попытки в 1955 году до 2004 года.

От себя лично хочу добавить, что наша серия рассчитана на широкий круг читателей, независимо от интересов или спортивных разрядов. Впервые я побывала в горах в 20 лет и без преувеличения могу сказать, что с тех пор все мои увлечения так или иначе связаны с горами – только здесь чувствуются мощь и сила природы, появляется ощущение свободы и закаляется характер.

Мы всегда рады обратной связи, и, если после прочтения вы захотите оставить отзыв или предложить новую тему, пишите на наш адрес bombora@eksmo.ru.

Схема классического восхождения на Эверест и Лхоцзе

Альпинист-одиночка поднимался по одной из самых трудных стен в мире. Ему удалось преодолеть ключевой участок маршрута, и путь к вершине был открыт. Под ногами – три с половиной километра пустоты, до высшей точки еще далеко, но оставшийся подъем вроде бы несложный, а приз слишком велик, чтобы думать об отступлении. Если удастся дойти до вершины, это будет одно из самых впечатляющих достижений в истории высотного альпинизма, он совершит то, что не удалось лучшим восходителям на протяжении почти двух десятилетий.

Альпинист поднимался по Южной стене Лхоцзе.

Но продвигаться становилось все труднее, сказывалась и огромная высота, и колоссальные усилия, которые пришлось приложить, чтобы попасть сюда. На некоторых участках склона лежал глубокий снег, затруднявший продвижение. Погода пока держалась хорошая: небольшая облачность и несильный снег…

Заявленное восхождение не сделало молодого альпиниста суперзвездой. Напротив, оно положило начало ожесточенным спорам, которые продолжаются по сей день. Шел 1990 год, и эпоха великих гималайских восхождений подходила к концу.

Альпинизм как вид спорта все сто пятьдесят лет своего существования постоянно эволюционировал, но, как и в биологии, этот процесс редко происходил равномерно. Зачастую скачкообразное развитие обусловливалось тем, что внимание ведущих восходителей переключалось на новую разновидность восхождений или на новый регион. Так было на заре альпинизма в 1850–1860-х, когда большинство высочайших пиков Альп были пройдены впервые, и в конце XIX века, когда восхождения без сопровождения гидов привели к тому, что на уже известных горах стали прокладывать более сложные маршруты. Новый этап начался в 1930-х, когда восходители из Италии, Франции, Германии и Австрии сосредоточились на самых сложных альпийских склонах. Эти маршруты, известные как «Последняя проблема Альп» и «Три великих северных стены»[1], привлекали внимание лучших альпинистов, заставляя их рисковать и поднимать стандарты лазания на новый уровень.

Любое качественное изменение стандартов приводит к тому, что маршруты и горы, которые раньше считались непроходимыми, становятся досягаемыми целями. С задержкой в несколько поколений такой же эволюционный процесс имел место в самых высоких горах мира – в Гималаях. В течение двадцати лет после окончания Второй мировой войны на всех высочайших пиках Земли побывали люди, но только в 1970-х начался новый этап, когда альпинисты стали восходить на восьмитысячники по маршрутам большой технической сложности.

Порой новых целей удавалось достичь быстро, как только навыки и подготовка достигали необходимого уровня, а снаряжение – нужного качества. Когда англичане в викторианскую эпоху сосредоточились на первовосхождениях на основные альпийские вершины, большинство из них были «взяты» без особых проблем. Но некоторые горы успешно «отражали» попытку за попыткой. В XIX веке на Маттерхорн пробовали взойти неоднократно как со швейцарской, так и с итальянской стороны, прежде чем в 1865 году команда Эдварда Уимпера достигла успеха. С момента первой экспедиции на Эверест в 1921-м до первовосхождения в 1953-м прошло тридцать два года, за это время гору штурмовало много экспедиций. На некоторые другие восьмитысячники, такие как К2, Канченджанга и Нанга-Парбат, также пытались подняться не раз, и восхождения нередко заканчивались трагедиями. Другие же высочайшие горы «поддавались» сразу или почти сразу. Так, французы взошли на Аннапурну[2], первый в истории восьмитысячник, с первой попытки.

Когда цель трудная, после каждой новой попытки ее достичь ставки растут. И ведущие альпинисты идут на такой маршрут, желая показать, на что способны. Именно так произошло в 1930-х с Северной стеной Эйгера, самой большой и одной из самых сложных в Альпах. Впервые ее прошли в 1935 году два молодых немца. Но на горе начался шторм, и последний раз восходителей видели как раз перед тем, как тучи закрыли стену. Когда через несколько дней буря закончилась, Эйгер был весь в снегу, как будто никто никогда и не был на горе. Немцы погибли… В следующем году австрийцы и немцы предприняли еще одну попытку, в результате при драматических обстоятельствах погибли еще четыре альпиниста. Историю попыток восхождения и успеха на Северной стене Эйгера рассказал один из первовосходителей – Генрих Харрер в книге «Белый паук», которая вызвала интерес у многих восходителей и стала классикой[3].

Южная стена Лхоцзе – одна из наисложнейших в Гималаях, ее пытались пройти альпинисты мирового уровня. Но, несмотря на ее значимость в истории развития высотного альпинизма, несмотря на драмы, которые разворачивались на горе, Южная стена мало освещена в альпинистской литературе – нет «Белого паука» для Лхоцзе. И я решил написать такую книгу.

Поиски материалов подарили встречи с интересными людьми во многих странах и привели в места, о которых я и подумать не мог, – от виноградников Франции до заводов Силезии, от Словении до Японии, от Германии до подножия Лхоцзе. Я встретился со многими участниками побед и трагедий на горе, воспоминания этих людей свежи даже спустя четверть века и более. И чем больше удавалось узнавать, тем больше увлекательных поворотов в этом сюжете открывалось.

Есть нечто мифологическое, былинное в величайших вехах истории альпинизма, когда люди идут на колоссальный риск ради совершенно ничтожного, с точки зрения общества, вознаграждения. В попытках восхождений на Южную стену таких былинных ситуаций в изобилии, но здесь они выходят за рамки героического и трагического, так как включают в себя обвинения в обмане и нечестной игре. Не существует однозначной трактовки некоторых ключевых событий, имевших место на горе. Для альпинистов ряда стран, таких как Польша, Франция и Словения, Южная стена стала почти навязчивой идеей. Японцы, чехи и словаки, итальянцы, корейцы и представители стран бывшего СССР тоже сыграли большую роль, прежде чем в истории Южной стены была поставлена если не точка, то многоточие.

Рассказанное здесь дает возможность исследовать мотивы людей, в основном мужчин, которые оказались готовы пойти на большие жертвы и риск. Они, как писал великий французский альпинист Лионель Террай, – «завоеватели бесполезного». Они получали известность, но, как правило, в довольно ограниченном кругу любителей гор. В очень редких случаях им удавалось разбогатеть. Лучшие из лучших могли лишь надеяться заработать на жизнь любимым делом.

Есть, правда, такая составляющая, как слава. В «Пире» Платона приводится разговор Сократа с мудрой женщиной Диотимой, которая объясняет философу, что честолюбие приводит к еще большему стремлению и что «можно удивиться его бессмысленности, если упускать из виду, как одержимы люди желанием сделать громким свое имя, чтобы на вечное время стяжать бессмертную славу. Ради нее они готовы подвергать себя еще большим опасностям, чем ради своих детей, тратить деньги, сносить любые тяготы, умереть, наконец». В наше время погоня за славой часто воспринимается негативно и мало кто восхищается такими людьми, однако Платон считал стремление к славе положительной мотивацией.

Британского альпиниста Джорджа Мэллори, погибшего в 1924 году недалеко от вершины высочайшей горы, как-то спросили, почему он хочет подняться на Эверест. Знаменитый ответ Мэллори – «потому что он существует» – можно интерпретировать по-разному. С одной стороны, это не более чем остроумный ответ на вопрос журналиста, свидетельствующий, что Мэллори действительно не смог назвать вескую причину. С другой стороны, эта фраза может подразумевать нечто фундаментальное касательно человека: мы не всегда понимаем, почему делаем те или иные вещи. Если свобода в желаниях ставится под сомнение, стоит поискать другие причины – как бы трудно ни было их установить, – почему люди готовы прилагать огромные усилия и идти на большие жертвы ради совершенно эфемерной награды[4].

Эпоха великих гималайских восхождений, завершившаяся в 1990 году, началась двадцатью годами ранее. С 1950 по 1964 год люди поднялись на все четырнадцать высочайших вершин, затем наступил перерыв. Отчасти это произошло потому, что гонка за право первым взойти на эти пики закончилась, отчасти потому, что политическая обстановка на Индийском субконтиненте и в Тибете сделала доступ к большим горам невозможным. Так что на большинство восьмитысячников, включая Лхоцзе, в течение десятилетия после первых восхождений никто не поднимался.

Гора Лхоцзе расположена на границе Непала и Тибета, а Южная стена ее – целиком на непальской стороне. Непал, на территории либо на границах которого находятся восемь из четырнадцати восьмитысячников мира, начал открываться для иностранцев лишь в начале 1950-х, а первые демократические выборы в стране прошли в 1959 году. Спустя всего восемнадцать месяцев после народного волеизъявления король Махендра решил, что эксперимент с демократией не удался, и отправил правительство в отставку. Тем временем по другую сторону Гималаев, в Тибете, тоже происходили волнения. За годы гражданской войны в Китае Тибет стал де-факто независимым, однако после победы китайской Коммунистической партии в Пекине вновь появилось сильное правительство, которое захотело взять под контроль все земли бывшей Цинской империи. События в Непале и подконтрольном Китаю Тибете привели к тому, что восхождения в горах этого региона были запрещены с 1965 по 1969 год[5].

К моменту, когда запрет начали снимать, альпинисты – первовосходители на восьмитысячники – стали на десять-пятнадцать лет старше, но им на смену пришло новое поколение, готовое к новым вызовам. Эта молодежь выросла в послевоенный период, когда стандарты альпинизма существенно изменились. На «последние великие проблемы Альп» альпинисты теперь регулярно восходили и летом, и зимой, кроме того, прокладывались и новые сложные маршруты, например по центральному контрфорсу Френей на Монблане – вертикальному гранитному бастиону более полукилометра высотой. Пройдя свои маршруты в Альпах, новое поколение, естественно, стало искать другие, более серьезные вызовы. До 1970 года только на два восьмитысячника – на Эверест и Нанга-Парбат – поднялись по новым маршрутам, отличным от маршрутов первовосхождения, многие восьмитысячники и вовсе были пройдены лишь единожды. В 1970-м произошел всплеск развития гималайского альпинизма.

Наилучшее время для восхождений в Гималаях зависит от муссонов – сезонных ветров, которые в летний период приносят теплый влажный воздух из Бенгальского залива, вследствие чего начинаются обильные снегопады и в целом создаются опасные условия для восхождений в большей части гималайского хребта. Традиционно экспедиции в этих горах проводятся либо до прихода муссона, то есть с марта по май, либо после – с сентября по ноябрь.

В предмуссонный сезон 1970-го британская экспедиция под руководством Криса Бонингтона совершила подъем на Аннапурну по Южной стене, одной из самых больших и опасных в Гималаях. Бонингтон подобрал молодую команду альпинистов, демонстрировавших самый высокий технический уровень лазания в Альпах. Для прохождения сложных маршрутов, подобных Южной стене Аннапурны, требовалась новая техника, включая провешивание веревочных перил. Этот подход впоследствии стал широко использоваться на больших гималайских стенах.

В традиционном, альпийском, альпинизме веревку используют, чтобы идти в связке либо для организации страховки на восхождении, которое состоит фактически из одного этапа – от базы до вершины. В гималайской тактике веревочные перила крепятся на склоне горы, позволяя альпинисту проходить обработанный таким образом участок многократно. При этом приходится полностью полагаться на снаряжение. На крутых участках восходитель нагружает веревку всем весом, и любая поломка снаряжения может оказаться фатальной. На Южной стене Аннапурны пришлось потратить не одну неделю на провешивание перил и установку цепочки высотных лагерей, техническое лазание было наисложнейшим на таких высотах. Британцы использовали искусственный кислород, а Бонингтон чередовал лидеров, позволяя одной двойке спуститься в базовый лагерь на отдых, в то время как новая связка продолжала обрабатывать маршрут. В конце мая Дон Уилланс и Дугал Хастон достигли вершины, открыв новую захватывающую эру гималайского альпинизма.

Пока британцы работали на Аннапурне, японская экспедиция пыталась пройти сложную Юго-западную стену Эвереста. Годом ранее японцы провели разведку, достигнув высоты более восьми километров. Несмотря на то что состав экспедиции 1970 года был значительно больше разведывательный, выше восьмикилометровой отметки японцы не поднялись. Стало очевидно, что не на все высочайшие гималайские вершины можно взойти легко, что такие экспедиции – сложное дело и что самые радужные надежды может свести на нет плохая погода или неожиданные технические трудности.

Несколькими неделями позже в тот год экспедиция под руководством Карла Марии Херлигкоффера попыталась пройти огромную Рупальскую стену на другом восьмитысячнике – на Нанга-Парбат.

Херлигкоффер, не будучи альпинистом, в 1953 году возглавил экспедицию на Нанга, а австриец Герман Буль совершил смелое первовосхождение на вершину – на последнем участке он поднимался в одиночку. Херлигкофферу этого показалось мало, впоследствии, в 1960-х, он неоднократно возвращался к горе с другими экспедициями. Был в конце концов успешно пройден Диамирский склон, затем альпинисты попробовали силы на самой высокой и крутой Рупальской стене. В 1968 году команда Херлигкоффера определила здесь перспективный маршрут, но вернулась с отметки 7100 метров. В составе экспедиции 1970 года были в основном немецкие и австрийские альпинисты, в том числе братья Райнхольд и Гюнтер Месснер, уроженцы Южного Тироля.

Во второй половине 1960-х Райнхольд Месснер был в авангарде альпинизма и являлся ярым сторонником так называемого чистого стиля. Он выступал против чрезмерного использования снаряжения на восхождении. Например, с помощью шлямбуров можно пролезть маршрут любой сложности. Развитие технологий привело к тому, что на горах стали прокладываться все более прямые маршруты, несмотря на то что на таких участках отсутствовали естественные зацепы. В своей знаменитой статье «Убийство невозможного» Месснер объяснял, что уверенность в успехе, гарантируемая наличием снаряжения, сводит на нет вызов, который человек бросает горе, полагаясь только на свои способности. А такой вызов, по мнению Месснера, является принципиальным, тогда как применение технологий испортило дух и чистоту альпинизма. Этот вид активности не должен подчиняться правилам, необходима свобода лазания, а не подъем по заранее вбитым крючьям. Месснер предложил ведущим альпинистам задуматься не только над тем, что они делают, но и над тем, как это делается и в каком стиле. Сам он, совершив не одно потрясающее восхождение в Альпах, был готов испытать себя в Гималаях. Его младшего брата – Гюнтера, с которым Райнхольд прошел сложнейшие альпийские маршруты, включили в состав экспедиции на Нанга-Парбат в последний момент.

Команда Херлигкоффера использовала тот же подход, что и Бонингтон на Южной стене Аннапурны, этот стиль сейчас принято называть «осадным», поскольку альпинисты фактически берут гору в осаду. 26 июня братья Месснер и Герхард Баур находились в штурмовом лагере. Погода держалась непонятная, и было крайне важно знать прогноз, но вследствие экономии веса у альпинистов не имелось рации. Существовала договоренность, что из базового лагеря будут запускаться сигнальные ракеты, чтобы сообщать прогноз штурмовой группе. Красная ракета означала плохую погоду, синяя – хорошую, а красная с последующей синей – неопределенную. В день штурма прогноз был хорошим, но ракету запустили красную. При проверке выяснилось, что в наличии остались только красные ракеты, так что отменить сигнал не представлялось возможным.

В соответствии с договоренностью в случае плохой погоды Райнхольд Месснер должен был отправиться на штурм один. Так что ранним утром он отправился к вершине в одиночку и без веревки. Через несколько часов Гюнтер, увидев, что погода, вопреки прогнозу, держится хорошая, начал подниматься вслед за братом и смог догнать его недалеко от вершины. До высшей точки братья добрались вместе. Последующая трагедия стала предметом споров более чем на сорок лет и причиной нескольких судебных процессов, события на горе освещалась в многочисленных изданиях.

На вершине братья оказались поздно, вскоре у Гюнтера появились признаки горной болезни. Месснеры смогли немного спуститься и пережили тяжелую холодную ночевку без еды и питья. Под утро состояние Гюнтера ухудшилось, и Райнхольд отправился за помощью. Когда рассвело, он разглядел ниже на склоне вторую штурмовую двойку – Феликса Куна и Петера Шольца, они шли на вершину. Месснеры и Кун с Шольцем находились на достаточно большом расстоянии друг от друга, что затрудняло общение, – между альпинистами был непроходимый участок склона. Точное содержание разговора, который они вели, перекрикиваясь, оспаривается: по утверждению Месснера, было очевидно, что он с братом оказался в затруднительном положении, но, по словам Куна, Месснер сказал, что у них все в порядке. В результате Кун и Шольц продолжили восхождение.

У Месснеров не было веревки, Гюнтер уже был не в состоянии спуститься по Рупальской стене без страховки, поэтому братья решили идти вниз по новому маршруту – по более короткой Диамирской стене, то есть по противоположной стороне горы. Это был отчаянный спуск, но братья сумели достигнуть подножия. В какой-то момент Райнхольд отправился вперед, пытаясь пробраться через трещины, и ненадолго потерял Гюнтера из виду. Найдя путь, он звал и ждал брата, но тот все не приходил. Вернувшись в место, где они расстались, Райнхольд увидел след сошедшей лавины. После дня бесплодных поисков стало понятно, что нужно уходить, иначе он сам погибнет.

Херлигкоффер раскритиковал решение Райнхольда спускаться по Диамирской стене, Месснер же горько жаловался на то, что руководитель не отправил поисковую группу в Диамирскую долину. Споры о том, кто виноват, продолжаются до сих пор. Однако не подлежит сомнению, что первопрохождение братьями Месснер одной из самых высоких горных стен в мире и пусть вынужденный, но траверс Нанга-Парбат являются вехой в высотном альпинизме. Для Райнхольда эта трагедия одновременно послужила началом звездной карьеры в Гималаях.

За успехами на Аннапурне и Нанга-Парбат последовали другие, в частности восхождение французов в 1971 году по Западному ребру Макалу, пятой по высоте горы в мире. Эта экспедиция тоже проводилась в классическом осадном стиле – французы шли большой командой, с кислородом, предварительно обрабатывали маршрут и пользовались услугами высотных носильщиков. Янник Сеньер и Бернар Мелле достигли вершины. Сидя на высшей точке Макалу и глядя по сторонам, они размышляли о следующих целях, о новых горах. Мелле, указывая на маршрут первовосхождения, сказал:

– Слушай, Янник, а если бы у нас была пара лыж…

Сеньер посмотрел на классический маршрут, спуск по которому на лыжах казался вполне возможным, задумался о прогрессе в технологиях и лазанье со времени первого восхождения на Макалу в 1955 году.

– Взгляни на Южную стену Лхоцзе, Бернар. Когда туда пойдем?

И дальше Сеньер описывает: «Мы не можем остановиться и глядим во все стороны… Думать не хочется. Только впитывать образы, накопить воспоминания в максимальном количестве с максимальной скоростью. У меня была мечта под названием Макалу. Теперь возникают другие: Южная стена Лхоцзе, Восточная стена Эвереста. Эти грани! Может быть, без кислорода… Почему нет, в конце концов?»

Это был захватывающий период гималайского альпинизма, и Сеньер далеко не единственный среди ведущих игроков мечтал о новых целях. Южная стена Лхоцзе – одна из самых очевидных. Лхоцзе – сосед Эвереста, оба пика отделены друг от друга перевалом Южное седло. С географической точки зрения Лхоцзе даже иногда не считают отдельной горой. Одним из определений горы является так называемая относительная высота – насколько вершина выше в сравнении с седловиной, отделяющей ее от другой вершины. Гору с относительной высотой более полутора километров называют «ультрапиком». За исключением Лхоцзе, все остальные тринадцать восьмитысячников – ультрапики, большинство из них имеют относительную высоту более двух километров. Лхоцзе, напротив, возвышается всего на 610 метров над Южным седлом, но признан отдельным восьмитысячником[6].

Ключом к первому восхождению на Эверест и Лхоцзе стал так называемый Западный цирк[7] (Western Cwm, второе слово произносится как «куум») – глубокая ледниковая долина в окружении трех гор – Эвереста, Лхоцзе и семитысячника Нупцзе. Эти горы образуют как бы подкову из чрезвычайно высоких хребтов, а Лхоцзе словно замыкает «куум» – это валлийское слово обозначает долину. Маршрут первовосхождения на Эверест проходит по диагонали через Западную стену Лхоцзе до Южного седла. Дальнейший путь к вершине идет по Юго-восточному гребню Эвереста. До 1950 года Непал был закрыт для иностранцев, поэтому все первые попытки взойти на Эверест предпринимались с северной, тибетской, стороны. С севера подход к горе возможен через две крупные долины – Ронгбук и Кангшунг. Эверест расположен между этими двумя долинами, в то время как Лхоцзе обращена только к Кангшунгу. После разведки обеих долин в 1921-м британцы пришли к выводу, что лишь Ронгбук предлагает оптимальный маршрут на Эверест, и в 1920–1930-х годах из этой долины были предприняты несколько попыток восхождения. Таким образом, Лхоцзе оставалась нетронутой до 1950-х.

Пока никто не поднялся на высочайшую вершину, Лхоцзе не представляла интереса. Но после первовосхождения на Эверест в 1953 году его ближайший сосед и четвертая по высоте гора в мире внезапно стала привлекательной целью. В 1955-м международная команда под руководством американца швейцарского происхождения Нормана Диренфурта предприняла первую попытку. Отец Диренфурта, Гюнтер Оскар, был одним из пионеров гималайского альпинизма 1930-х. В команду Нормана входили австрийцы Эрвин Шнайдер (еще один ветеран 1930-х) и Эрнст Зенн, два швейцарца и три американца. Они стали первыми альпинистами, которые изучили Южную стену Лхоцзе в надежде найти прямой путь на второстепенную восьмитысячную вершину – Лхоцзе Шар, откуда гребень ведет к главной вершине. Однако увиденное заставило скептически отнестись к перспективам восхождения, поэтому альпинисты попытались подняться на Лхоцзе частично по маршруту британской экспедиции на Эверест 1953 года. Этот путь сначала проходит через ледопад Кхумбу – страшное нагромождение льда, вытекающего из Западного цирка. Ледопад питается всеми снегами, выпадающими на окрестных склонах. Несмотря на частые снегопады, восходители поставили палатки в верхней части цирка, но пятый, штурмовой, лагерь находился только на высоте 7600 метров, не так высоко, как хотелось бы Диренфурту. Первая попытка не увенчалась успехом из-за глубокого снега – удалось дойти только до восьмитысячной отметки.

Затем шторм четверо суток не давал никому выйти из палаток. Когда буря ослабла, Зенн, не желавший мириться с мыслью о неудаче, решил попробовать в одиночку. Снежные условия по-прежнему были плохими, но он добрался до начала кулуара, идущего по Западной стене Лхоцзе почти до вершины. Здесь у Зенна начались проблемы с кислородным оборудованием, он стал задыхаться и вскоре оказался не в силах идти дальше. Пришлось вернуться в штурмовой лагерь. Зенн надеялся предпринять еще одну попытку. Однако непогода разыгралась так, что речи не было не только о штурме, но и о спуске. Пять суток Зенн пережидал бурю, но когда ветер порвал палатку, ничего не оставалось, как быстро собрать вещи и отправиться вниз. Порывы ветра были настолько сильные, что в какой-то момент Зенна сорвало со склона, несмотря на то что он шел в кошках, и швырнуло вниз. Пролетев около пятнадцати метров, он сумел остановить падение.

Диренфурт и остальные члены команды готовились к выходу из четвертого лагеря, когда услышали шаги. Встретившись с друзьями после стольких дней борьбы в одиночку и тяжелейшего спуска, Зенн не мог сдержать слез. Были предприняты еще две попытки штурма, но буря не прекращалась, снега выпало еще больше, и тогда альпинисты решили уходить с горы.

В следующем году швейцарская экспедиция отправилась в Непал, поставив сразу две цели: восхождение на Эверест и Лхоцзе. Штурмовой лагерь установили почти на восьми километрах, недалеко от Южного седла. Отсюда Фриц Лухсингер и Эрнст Райс планировали подняться на Лхоцзе по кулуару, обнаруженному командой Диренфурта. Большую часть ночи перед восхождением альпинисты провели, готовя суп и чай, собираться начали около пяти утра, но из-за большой высоты делали все медленно и стартовали лишь в девять. Шли с кислородом, но решили не брать запасные баллоны ради экономии веса. Это грозило бескислородным спуском. Снег в кулуаре оказался твердым, что позволяло подниматься достаточно быстро, лишь изредка попадались участки, где приходилось идти по колено, но по мере подъема все сильнее ощущался недостаток кислорода. Райс сначала шел первым, поэтому Лухсингер увеличил ему подачу кислорода до четырех литров в минуту. В полдень они достигли места, где кулуар становится значительно круче и перекрывается полосой скал, что, как предположили восходители, является ключевым участком на восхождении. Вбив два крюка для страховки, Райс сумел пройти скальный блок.

Дальше помех не было, но теперь кулуар стал больше походить на аэродинамическую трубу, где выл ветер, буквально валивший с ног. Снега в верхней части было меньше, но подниматься стало гораздо тяжелее. Лухсингер пошел первым и направился к вершинам-близнецам, известным как Рога Лхоцзе, которые возвышаются по обе стороны кулуара. Отсюда удалось рассмотреть, что северная вершина, покрытая снегом, выше, чем скалистая вершина с южной стороны.

Предвершинный участок оказался крутым, порядка шестидесяти градусов, снег был смерзшимся и твердым, как лед. Подъем здесь отнял очень много сил – на всем протяжении пришлось рубить ступени. На всякий случай альпинисты провесили веревку. Непосредственно под вершиной Райс вырубил в снегу выступ, на котором можно было сесть, прислониться к склону и перевести дыхание. Вскоре к нему присоединился Лухсингер, и они стали ждать, когда утихнет ветер, чтобы подняться на высшую точку, которая представляла собой острый, как нож, гребень.

На высшей точке швейцарцы провели около сорока пяти минут, за это время кислород у них иссяк. Почти сразу у обоих в руках и ногах пропала чувствительность, и пришлось приложить большие усилия, чтобы контролировать друг друга. Спускались поочередно – пока один шел, другой страховал. Они прекрасно понимали, что, если будут спускаться вместе и кто-то сорвется, падение остановить не получится. На крутом участке провешенная заранее веревка оказалась как нельзя кстати.

Добравшись до палатки, восходители с ужасом увидели, что она наполовину погребена под снегом. Сил на дальнейший спуск не осталось, и прошло много времени, прежде чем удалось откопать палатку, влезть в спальники и приготовить горячее питье. Чувствительность в ноги по-прежнему не возвращалась, но, к счастью, признаков обморожения тоже не было. Кое-как согревшись чаем, альпинисты провалились в полузабытье, однако уже в полночь Лухсингер проснулся от удушья – снега выпало столько, что его придавило и не получалось даже пошевелиться. Райсу ничего не оставалось, как надеть замерзшие ботинки, выбраться наружу и откапывать товарища. Продолжив спуск утром, швейцарцы благополучно добрались до лагеря[8].

Сегодня маршрут первовосхождения считается довольно простым. Однако кулуар на Западном склоне – единственное слабое место в мощной «броне» Лхоцзе. Подъем на эту гору по любому другому маршруту представляет сверхсложную задачу, поэтому подавляющее большинство восхождений совершается по классике.

У Лхоцзе три гребня, все они очень узкие, что делает продвижение по ним крайне сложной задачей. На коротком северном гребне, соединяющем гору с Южным седлом, есть большие скальные башни, преодолеть которые непросто. Длинный западный гребень, тянущийся к Нупцзе, ограничивает с одной стороны Западный цирк. На не менее длинном и еще более узком восточном гребне находятся две второстепенные вершины – Лхоцзе Средняя и Лхоцзе Шар. Гребень от Лхоцзе до Лхоцзе Шар невероятно узкий и изрезанный, он не пройден до сих пор. Таким образом, любое восхождение, например, на Лхоцзе Шар неизбежно придется начинать снизу, этот маршрут будет совершенно отличным от маршрута на главную вершину, несмотря на то что оба пика находятся рядом.

Наконец, Южная стена – самая известная, ее видят все, кто идет к Эвересту через непальский район Кхумбу. С расстояния этот склон кажется сравнительно ровным, но первое впечатление обманчиво, на самом деле топография Южной стены далеко не так проста, и для понимания истории восхождений стоит знать основные ее особенности. Стена очень широкая, острие гребня не опускается ниже 7500 метров на всем протяжении от Нупцзе до Лхоцзе Шар, а это примерно семь с половиной километров. И этот колоссальный массив почти полностью закрывает вид на Эверест с юга. Наиболее заметными особенностями центральной части Южной стены являются несколько огромных нависающих треугольных скальных контрфорсов. В верхней части в центре стены на высоте около восьми километров есть два больших снежных поля, над правым доминируют вершины Лхоцзе, Лхоцзе Средняя и Лхоцзе Шар, а левое находится под одним из упомянутых контрфорсов. Между этими двумя полями – ребро, ведущее прямо к вершине, другое, менее выраженное ребро, ведет к вершинному гребню в нескольких сотнях метров левее высшей точки. Между ребрами – кулуар, разделяющий верхнюю часть стены, он заканчивается на гребне чуть левее вершины. Все эти особенности, разумеется, внимательно изучали те, кто планировал восхождение по Южной стене.

До того как развитие альпинизма позволило считать Южную стену проходимой, самой очевидной целью была вершина Лхоцзе Шар высотой 8383 метра, которая хоть и не отдельно стоящая гора, но тем не менее восьмитысячник. Первым, кто серьезно исследовал возможность восхождения на Лхоцзе Шар, был новозеландец Норман Харди.

Работая над книгой, я смог найти контакты Харди, которому к тому времени исполнилось девяносто два. Он ответил почти сразу и сказал, что будет рад помочь. Единственной уступкой преклонному возрасту стала просьба общаться по электронной почте, а не по телефону, потому что слышал он уже плохо. Харди родился на Южном острове Новой Зеландии, где и начал заниматься скалолазанием в Южных Альпах. Впервые он попал в Гималаи в 1954 году в составе экспедиции под руководством новозеландца Эдмунда Хиллари, которая исследовала подходы к тогда еще не пройденному восьмитысячнику Макалу. За год до этого Хиллари совершил первое восхождение на Эверест и стал мировой знаменитостью. Команда исследовала долину Макалу-Барун и обнаружила возможный маршрут на Макалу, но, прежде чем удалось хоть сколько-то продвинуться по нему, Хиллари заболел, и его пришлось эвакуировать. После этого Харди отправился пешком из долины Барун в долину Имджа, в верхней части которой находится Южная стена Лхоцзе.

Новозеландец шел с командой высотных носильщиков, в числе которых был очень сильный шерпа Уркиен, участвовавший впоследствии в нескольких экспедициях на Лхоцзе Шар. Переход из одной долины в другую оказался непростым, но, преодолев перевал и спускаясь по крутому склону, Харди «в профиль смотрел на огромную Южную стену Лхоцзе, которая была всего в трех километрах и казалась фантастической, невозможной и страшной». Он предположил, что «можно проложить маршрут на вторую вершину Лхоцзе (Лхоцзе Шар), но это будет очень трудное и долгое восхождение».

Об увиденном Харди не забыл. В следующем, 1955 году его пригласили в британскую экспедицию на третью по высоте вершину мира – Канченджангу. Две связки совершили первое успешное восхождение на гору, в числе этих четырех альпинистов был и Харди. По завершении экспедиции он отправился в поход по Восточному Непалу с двумя шерпами. Добравшись до района Эвереста, Харди встретил участников экспедиции Нормана Диренфурта на Лхоцзе, которые предложили присоединиться к ним, но по ряду причин приглашение пришлось отклонить[9].

В 1960 и 1961 годах Хиллари руководил еще одной – Гималайской научной и альпинистской экспедицией, поставившей перед собой амбициозные и разнообразные цели. Научным руководителем назначили Гриффита Пью, физиолога, ведущего в то время британского эксперта по влиянию высокогорья на организм человека. Планировалось, что группа альпинистов и ученых проведет зиму в так называемой Серебряной хижине на отметке 5800 метров, чтобы изучить, как влияет на человека длительное пребывание на большой высоте, а затем будет предпринята попытка восхождения на Макалу без кислорода. Хиллари и Пью пригласили Харди, который, будучи инженером, мог помочь с установкой хижины, кроме того, он был прекрасным альпинистом и бегло разговаривал на языке шерпов. Но после успеха на Канченджанге Харди пересмотрел приоритеты: он женился, начал карьеру инженера и не горел желанием отправляться в новую экспедицию. Однако Хиллари и Пью сумели уговорить его.

Оказавшись в районе Макалу, Харди увидел, что намеченный подход к горе крутой и трудный, а альтернативный маршрут длиннее, проходит на более низких высотах. Идти здесь – означало растерять акклиматизацию, полученную в Серебряной хижине за зиму.

И тогда Харди предложил отказаться от Макалу и предпринять восхождение на Лхоцзе Шар. В книге об этой экспедиции Хиллари пишет, что придумал это он, но Харди сообщил, что Хиллари ничего не слышал об этой вершине, пока ему не подали идею. Харди намеревался определить возможный маршрут подъема на Лхоцзе Шар осенью 1960-го, и Хиллари согласился. Первоначально рассматривался вариант подхода к горе из долины Барун, но Харди знал, что проще будет начинать подъем из долины Имджа.

Так альпинисты и поступили – Харди, Майк Гилл и Уолли Ромейнс с командой из десяти опытных шерпов установили базовый лагерь на леднике Имджа. Весь следующий день они поднимались по склону и в конце дня сумели поставить две палатки на наклонной заснеженной полке. Днем позже подъем проходил по бесконечным лавинным выносам, обойти которые не представлялось возможным. Затем участники экспедиции шли по ребру, с обеих сторон которого постоянно скатывались лавины, их было так много, что время от времени само ребро тоже попадало под обстрел. Несколько перспективных путей вверх оказались тупиковыми, приходилось возвращаться и пробовать новый маршрут. В конце концов стало понятно, что найти относительно безопасный вариант не выйдет. Гилл лидировал на подъеме по кулуару – это была последняя возможность и относительно перспективный маршрут, но и тут альпинисты наткнулись на препятствия. Кулуар становился все круче, скальная порода была сильно разрушена, а выше всюду на склоне виднелись огромные глыбы нависающего льда.

Харди считал, что если идти налегке, то шансы есть, однако экспедиция работала по классической осадной схеме. Это значило, что выше отметки 6700 метров, которой достигли альпинисты, пришлось бы установить еще три-четыре высотных лагеря, снабжение которых по такому опасному рельефу стало бы неоправданным риском. По сути, Харди, как и ряд других опытных альпинистов его поколения, предвосхитил концепцию альпийского стиля восхождения, который четверть века спустя стал считаться наиболее безопасным при подъеме на такие большие стены. Но развитие альпийского стиля в гималайском альпинизме началось в середине 1970-х, а во время разведки Харди такой подход казался безрассудным, и он скрепя сердце дал команду уходить вниз[10].

Оставалась единственная альтернатива – подняться на крутой, покрытый льдом хребет в правой стороне долины, который соединяется с хребтом Лхоцзе восточнее Лхоцзе Шар. Но пока альпинисты обсуждали эту возможность, сидя в палатке, огромная лавина сошла по склону на перевал, ведущий в долину Барун, которую Харди пересек в 1954 году. Именно этим путем они планировали идти на следующий день, но теперь решили продвигаться южнее, где лавинная опасность была не столь велика. Харди, Ромейнс и шерпы Уркиен и Анг Темба пересекли долину, подошли к хребту Лхоцзе, остановившись в нескольких сотнях метров от лавиноопасных склонов, и начали внимательно изучать стену. Выбрав маршрут, они стали подниматься настолько быстро, насколько могли, держась как можно дальше от опасных мест. Им удалось без приключений выйти на шеститысячный перевал, однако наверху дул настолько сильный западный ветер, что Харди и Ромейнс просто не смогли продвинуться дальше по гребню. Пришлось спуститься назад, на ледник.

В итоге Харди вернулся домой, в Новую Зеландию, а Хиллари оставил идею восхождения на Лхоцзе Шар и вновь сосредоточился на Макалу. Но, как и годом ранее, он заболел, и потребовалась эвакуация. Похоже, Макалу оказалась для него несчастливой горой. Остальные участники экспедиции продолжили штурм, но недалеко от вершины у Пита Малгрю началась легочная эмболия, альпинистам удалось спуститься с большим трудом, и только по счастливой случайности никто не погиб[11].

Четыре года спустя эстафету подхватила японская экспедиция, поставившая целью взойти на Лхоцзе Шар. Страсть японцев к гималайским восхождениям разгорелась, после того как команда из этой страны совершила первое восхождение на восьмитысячник Манаслу в 1956 году. Многие последующие экспедиции организовывались японскими региональными или университетскими альпинистскими клубами. В 1965 году, когда альпклуб престижного университета Васэда нацелился на Лхоцзе Шар, восхождения в Гималаях уже стали для японцев традицией. Основная часть команды, тремя годами ранее побывавшая в Перуанских Андах, включала лидера Хисао Йошикаву, Йошио Хамано и Аои Мураи. Последний в дальнейшем написал книгу «Fantasy Himalaya» об экспедиции на Лхоцзе Шар. Заместителем Йошикавы назначили Теруо Мацууру, тридцатилетнего альпиниста, который пять лет спустя стал первым японцем, поднявшимся на Эверест[12]. Все участники много тренировались в японских Северных Альпах, совершая восхождения в том числе в зимнее время, чтобы подготовиться к суровым условиям Гималаев.

Экспедиция без проблем установила базовый лагерь на леднике Лхоцзе Шар, альпинисты рассматривали два пути к вершине – по Юго-восточному либо по Юго-западному ребру. Сомнения отпали, когда двое восходителей, пробовавших пройти с юго-востока, чудом не попали под прилетевшие сверху глыбы льда. Так что выбор пал на юго-западный гребень.

В начале апреля удалось разбить лагерь II, палатки стояли на склоне крутизной сорок градусов, а на четыреста метров выше простиралось снежное поле. Едва на нем скапливался свежий снег, возникала лавинная опасность. Непосредственно над лагерем проходили две большие трещины, которые, как предполагалось, будут гасить лавины. На всякий случай альпинисты вкопали палатки в снег так, чтобы лавины причинили как можно меньше вреда. Крутизна склона в районе третьего лагеря была уже более шестидесяти градусов. Здесь палатку пришлось крепить с помощью ледобуров и провешивать перила вокруг во избежание риска падения, если кому-то понадобится выйти ночью наружу.

Японцы работали слаженно, устанавливая лагеря и занося в них припасы и снаряжение, 17 апреля Йошикава и Нарукава поставили палатку четвертого лагеря на высоте семи километров. На следующий день они начали обрабатывать склон выше, а в лагерь IV с тремя шерпами поднялся Мураи, эта четверка принесла необходимые грузы. Палатка стояла на ребре, и когда Мураи подходил к ней, он увидел веревку, свисавшую с правой стороны ребра. Это озадачило его, поскольку веревка явно уводила в сторону от маршрута. Японец начал беспокоиться о двойке, которая ушла вверх. Погода ухудшалась, но ему пришлось сначала помочь шерпам разместить груз, после чего двое из них отправились вниз. Мураи и Лакпа Норбу остались в палатке, но Мураи больше не мог ждать – беспокойство заставило его надеть кошки, выбраться наружу и криками звать товарищей. Ответа, однако, не последовало: возможно, крики заглушил и унес ветер. Мураи вернулся в палатку с твердым ощущением, что что-то идет не так. Он пытался обсудить ситуацию с Норбу, но тот не выказывал никакого беспокойства и продолжал кипятить воду для чая. Затем Мураи услышал голос Йошикавы и поспешил ему навстречу. Он с удивлением увидел, что Йошикава не спускается, а поднимается снизу, при этом японец выглядел измученным и потрясенным и плакал. Выяснилось, что с Нарукавой случилось несчастье. Йошикаве дали напиться горячего чая, и он рассказал, что Нарукава сорвался и висит на страховочной веревке на отвесном участке. Он все еще был жив, хотя, по всей видимости, получил серьезные травмы.

Было очевидно, что в тот день доставить пострадавшего в четвертый лагерь не удастся. Они договорились, что Мураи проведет с раненым ночь, а на следующее утро Йошикава отправится в лагерь III за помощью. Нарукава находился примерно в ста пятидесяти метрах ниже палатки. Йошикава показал, куда идти, и Мураи отправился вниз, несмотря на риск получить обморожение. Он попросил Норбу пойти с ним и отнести еду и горючее. Но шерпа выглядел очень нерешительным.

Спускаясь в одиночку, Мураи вскоре услышал голос. Затем он увидел натянутую веревку, уходившую за перегиб скалы. Веревка уже довольно сильно перетерлась от рывка. Мураи удалось спуститься к Нарукаве по нестабильному снегу. Увиденное повергло его в шок: Нарукава полувисел-полулежал в бессознательном состоянии лицом в снегу, шапку и рукавицы он потерял, один глаз был подбит, на щеке застыла кровь, пальцы рук опухли и побелели – верный признак обморожения.

Мураи был не в силах снять раненого со стены самостоятельно и стал делать некое подобие укрытия на ночь. Он счистил снег со скалы и вбил четыре крюка. Потом привязал к ним палатку, которую взял с собой. Палатка фактически висела на стене, но все же это было убежище. С большим трудом Мураи удалось затащить Нарукаву в палатку. Самому ему места не хватило, и он кое-как устроился у входа, наполовину свисая наружу. Пострадавший то метался в бреду, то приходил в себя, и были сомнения, что он переживет ночь. Еды не имелось, Мураи не мог даже зажечь горелку, чтобы сделать горячее питье – оказалось, он забыл спички. Мураи стал звать Норбу, но ответа не последовало, по всей видимости, шерпа боялся выходить ночью на холод на такой высоте. Мураи не винил его, шерпы помогали в экспедициях и зарабатывали этим на жизнь, с чего Норбу было рисковать, спасая японца?

Мураи убеждал Нарукаву не засыпать, ведь сон означал смерть. Мураи вспомнил, что Нарукава оказался единственным выжившим в лавине, которая семь лет назад погубила четырех их однокурсников на горе Миодзин в Японии. Это позволяло надеяться, что он сможет пережить и эту ночь. Но пальцы Нарукавы были в очень плохом состоянии. Сначала Мураи пытался растирать их, а когда понял, что это не помогает, стал греть их у себя во рту. С наступлением ночи по склону сошла лавина. Палатка едва устояла, снег завалил вход, а также зажал ноги Нарукавы, и пришлось приложить много усилий, чтобы освободить их. В какой-то момент Нарукава стал утверждать, что ему очень жарко и нужно раздеться, но Мураи понимал, что налицо классический признак сильного переохлаждения[13]. Пол палатки, сделанной из белого материала, был покрыт пятнами крови Нарукавы. За ночь сошло еще несколько небольших лавин, из-за чего на палатке скопилось много снега, а свободного пространства стало еще меньше. Мураи смог разбить стекло на лампе налобного фонаря и с помощью нити накаливания прикурить желанную сигарету, но попытка зажечь горелку не увенчалась успехом. Оставалось ждать и надеяться, что очередная лавина пройдет, не причинив вреда, и не порвет веревки, удерживающие их убежище.

Наконец после казавшейся бесконечной ночи забрезжил рассвет, и вскоре Мураи услышал голос Тацуо Сато, который пришел на помощь и звал их. Сато пришлось долго откапывать палатку из-под снега, прежде чем он смог заглянуть внутрь. Они пережили ночь. Сато принес спички, так что удалось зажечь горелку и сварить кофе с сахаром. Сато остался с раненым, а Мураи вернулся в лагерь IV, где наконец-то смог немного прийти в себя. Во второй половине дня прибыли другие участники команды. Они поместили Нарукаву в спальный мешок и стали поднимать его к лагерю IV, поскольку спуск с этой точки был невозможен. Процесс шел трудно, когда наступил вечер, альпинисты все еще транспортировали пострадавшего. Нарукава испытывал сильную боль, плюс к этому его несколько раз засыпа́ло снегом. В какой-то момент пострадавший начал умолять товарищей, чтобы они убили его и избавили от страданий, однако они убедили его взять себя в руки. Около десяти вечера Нарукаву наконец доставили в лагерь. Места не хватало – девять человек втиснулись в четырехместную палатку, и заснуть никому не удалось. Утром погода испортилась, о спуске не могло быть и речи, но альпинисты получили по радио инструкции от врача, как лечить травмы Нарукавы.

Лишь через четыре дня погода позволила продолжить спасательную операцию. Раненого спускали все так же – в спальном мешке, обвязанном веревками. Большое количество снега на склоне затрудняло продвижение, много времени ушло на споры, где лучше идти. В какой-то момент Йошикава сорвался, пролетел около тридцати метров, но смог остановить падение. Но легко он не отделался и, по-видимому, поломал ребра. Этот инцидент привел к дополнительной задержке, в итоге до третьего лагеря удалось добраться только глубокой ночью.

Во время спуска в темноте Мураи выпустил из рук ледоруб, который улетел вниз. Среди альпинистов начались разногласия: одни утверждали, что важнее всего спасение Нарукавы, а другие хотели предпринять еще одну попытку восхождения. На следующий день началась снежная буря, снова сделавшая спуск невозможным. Нарукава отчаянно нуждался в помощи, но врач был самым возрастным участником команды и наименее опытным альпинистом и не мог подняться по крутому склону в третий лагерь в непогоду. Поэтому пришлось вновь продолжать лечение дистанционно.

На следующее утро альпинисты предприняли несколько отчаянных попыток спуститься, но сильнейший ветер не оставил шансов, и пришлось снова ждать. Ночью на лагерь сошла небольшая лавина, а утром выяснилось, что еда и топливо подходят к концу. На следующий день ветер и не думал утихать, но палатка почти превратилась в лохмотья, а пальцы на ногах Нарукавы начали чернеть, и оставаться на месте больше было нельзя. Спускать семидесятикилограммового мужчину по крутым склонам было крайне сложно, и он неизбежно получал новые травмы. Все тяготы транспортировки легли на плечи Мацууры и Масахико Игучи, поскольку Мураи не смог восстановиться от холодной ночевки, проведенной с Нарукавой, и едва шел сам. Они прибыли в лагерь уже затемно, но теперь раненый оказался под присмотром врача, а путь вниз, в базовый лагерь, отсюда уже был проще.

На десятый день после падения Нарукавы ветер стих, а небо расчистилось. Если бы все пошло иначе, это был бы идеальный день для штурма вершины. После однодневного отдыха оставшиеся участники команды при поддержке шерпов предприняли новую попытку восхождения. При подъеме выяснилось, что непогода повредила палатки, но альпинистам удалось занести новые запасы еды и снаряжения в четыре лагеря. Из последнего лагеря Мацууро и Игучи поднялись до смычки Юго-восточного и Юго-западного гребней. Последний не такой острый и крутой, и альпинисты надеялись, что подъем здесь будет легче. 14 мая на высоте 7300 метров удалось установить лагерь V. Стоило разбить его выше, но времени, сил и запасов не оставалось – это был последний шанс достичь вершины. Таким образом, двойке предстояло преодолеть до высшей точки более километра, а это очень большое расстояние для зоны смерти.

Вечером накануне штурма снег прекратился, и Мацуура и Игучи запланировали ранний выход, воспользовавшись тем, что хорошо светила луна. Низкая температура – минус двадцать восемь градусов – и тяжелые кислородные баллоны замедляли движение, но к полудню альпинисты достигли отметки почти 8100 метров. Здесь они с удивлением увидели впереди глубокую трещину, в которую пришлось бы спуститься, чтобы избежать подъема по очень крутому участку гребня. Спуск подразумевал лазанье, а у них осталось лишь несколько крючьев, которые могли потребоваться в дальнейшем. Стало ясно, что даже если удастся добраться до вершины, впереди неизбежная ночевка под открытым небом, а воды и еды осталось в обрез. Кроме того, со стороны Тибета стали надвигаться тучи, и скрепя сердце двойка приняла решение отступить. Ямамото, поднявшийся в лагерь V для поддержки штурмовой группы, передал по радио в нижние лагеря, что видит спускающихся альпинистов. Все прекрасно понимали, что экспедиция потерпела неудачу, поскольку двойка не могла достичь вершины и спуститься так быстро. Мацууро и Игучи с помощью Ямамото благополучно вернулись в четвертый лагерь в тот же вечер, а затем начался долгий путь домой, в Японию.

Как упоминалось выше, с 1965 по 1969 год Непал был закрыт для альпинистских экспедиций, но в 1970-м на Лхоцзе Шар отправилась австрийская экспедиция под руководством Зигфрида Эберли. Команду из семи человек можно назвать относительно небольшой, учитывая масштаб цели. Одним из сильнейших альпинистов в составе являлся Зепп Майерл, тридцатитрехлетний уроженец австрийского Тироля, наставник и партнер Райнхольда Месснера середины 1960-х, когда Месснер начал свою карьеру в альпинизме. В 1970 году Майерл согласился участвовать в экспедиции Херлигкоффера на Рупальскую стену Нанга-Парбат в составе команды, в которую входил Месснер. Но затем он решил, что восхождение на Лхоцзе Шар интереснее, также от экспедиции на Нанга-Парбат отказался Петер Хабелер, и в команду был приглашен брат Райнхольда Гюнтер, который погиб на горе.

Австрийцы с трудом набрали сотню необходимых носильщиков, чтобы доставить снаряжение и припасы в базовый лагерь, – едва ли не все жители окрестных деревень нанялись в огромную японскую экспедицию на Эверест. В результате почти половину носильщиков в австрийской экспедиции составили женщины, в том числе две матери с грудными детьми, которых они несли вместе с тридцатикилограммовыми грузами. Ночью, за один переход до базового лагеря, температура воздуха упала до минус двадцати, и пошел снег. Австрийцы поставили палатку для женщин с детьми, а остальные шерпы сгрудились вокруг костра из ячьего кизяка, распевая песни, чтобы скоротать ночь. На следующий день экспедиция вышла на покрытую скальными обломками морену под Лхоцзе. В отличие от японцев, австрийцы поставили базовый лагерь прямо под Южной стеной, а не на леднике Лхоцзе Шар. После тщательного исследования склона австрийцы выбрали тот же маршрут, что и японская экспедиция, но подошли к Юго-западному гребню с противоположной стороны.

На высоте 6700 метров альпинисты обнаружили оставшуюся от японцев снежную пещеру, которую решили использовать как укрытие, однако шерпа Уркиен стал отговаривать от этого, поскольку пещера могла обрушиться из-за подвижек льда. Австрийцы прислушались к совету и поставили палатку выше, на заснеженном гребне, откуда открывались захватывающий дух виды – по обе стороны склоны обрывались вниз на полтора километра. Чтобы палатку не сдуло штормовыми ветрами, ее пришлось прикрепить к гребню целой паутиной веревок. Майерл почувствовал недомогание и был вынужден спуститься для восстановления сил, но вернулся на гору, чтобы установить третий лагерь.

Вместе с двумя шерпами он поднимался по крутому льду, почти все время идя на передних зубьях кошек. К полудню погода испортилась, пошел снег. В какой-то момент на Майерла сошла небольшая лавина. Он вжался в склон, вися на двух ледорубах и молясь, чтобы его не сорвало. Когда опасность миновала, австриец оглянулся на шерпов и увидел, как они отчаянно жестикулируют, показывая, чтобы он спускался. Но он и не думал сдаваться, а создал точку страховки на ледобурах, чтобы шерпы, наоборот, поднялись к нему. Когда тройка достигла высоты 7200 метров, где планировалось установить палатку, выяснилось, что рельеф этого сделать не позволяет и нужно копать пещеру. Майерл отправил шерпов вниз, а сам остался рыть убежище. Он чувствовал себя как солдат, копающий окоп – чем глубже укрытие, тем безопаснее. Удалось вырыть достаточно большую по объему нору, чтобы в ней уместился человек, и австриец забрался в спальный мешок, радуясь, что оказался в безопасности. Он зажег свечу, чтобы получить немного света, но вскоре почувствовал, что кислорода в пещере поубавилось. Ночь прошла в тяжелой борьбе с недостатком пространства и головной болью. Майерлу время от времени удавалось впадать в забытье, и он жалел, что не спустился с шерпами. На следующий день в лагерь поднялись другие альпинисты, но затем трое суток непрерывно шел снег, и оставалось только ждать погоды и заниматься расширением пещеры.

Убежище располагалось всего семьюдесятью метрами ниже основания Юго-восточного гребня, но дальше ждала полная неизвестность, и никто не знал, удастся ли преодолеть препятствие, заставившее отступить японцев. Перво-наперво стоило дождаться улучшения погоды, что, по словам шерпов, часто случалось в начале мая. Чтобы воспользоваться погодным окном, Рольф Вальтер и Майерл отправились наверх в сопровождении группы шерпов. Майерл чувствовал себя великолепно, был уверен в своих силах и поразил шерпов, пройдя один из очень крутых участков свободным лазанием, без страховки. Альпинисты выбрались на Юго-восточный гребень, неся огромные рюкзаки, в которых были палатки, спальники, коврики, горелки, веревки, снаряжение, еда и кислородные баллоны. Подъем по гребню оказался несложным, но утомительным, из-за непрочного наста люди часто проваливались в снег по колено. Вскоре они нашли подходящую площадку для лагеря IV и установили палатку на отметке 7600 метров, то есть на триста метров выше, чем японцы пятью годами ранее. Шерпы пожелали остающимся удачи и отправились вниз. Проснувшись 13 мая, Майерл и Вальтер обнаружили, что долины внизу затянуты облаками, а над этим белым морем возвышается потрясающе красивая пирамида Макалу.

Альпинисты планировали дойти до восьмитысячной отметки без кислорода, желая приберечь его для наиболее сложного участка. Но таким образом поначалу пришлось нести шестнадцать килограммов лишнего веса без всякой пользы. Австрийцы направились прямо вверх, к вершинному гребню, где повернули назад японцы. После трех часов подъема в глубоком снегу удалось достичь основания гребня. Альтиметр показывал, что восьмикилометровый рубеж преодолен, это означало, что можно начать использовать кислород для преодоления ключевого участка. К счастью, снег был твердым, кошки держали идеально, поэтому австрийцы без задержек поднимались по шестидесятиградусному склону. Страховку здесь организовать было невозможно, так что оставалось лишь созерцать под собой Южную стену на всем ее протяжении вниз. Пришлось предельно сосредоточиться, чтобы как следует вбивать зубья кошек и надежно зарубаться ледорубами – любая ошибка стала бы фатальной. Когда восходители вышли на гребень, показался огромный заснеженный массив Эвереста, а за ним – бесконечное тибетское плато. На Южном седле между Эверестом и Лхоцзе бушевала буря, но здесь, выше, держалась отличная безветренная погода.

До вершины оставалось двести метров, и рельеф заставил австрийцев перейти на юго-восточную сторону гребня, где пришлось преодолеть несколько скальных уступов, затем подачу кислорода включили на максимум, чтобы пройти последний крутой участок. Удивление вызвала галка, которая парила на этой высоте, она, судя по всему, попала в сильный восходящий поток воздуха. Ближе к высшей точке ледовая поверхность стала изъеденной и нестабильной, и Майерл забеспокоился, предположив, что они идут по нависающему карнизу, который может обрушиться. Ударив несколько раз ледорубом, Майерл отсек неустойчивую часть, и огромная масса снега улетела в пропасть с тибетской стороны. Через это прорубленное «окно» он на мгновение увидел Эверест, который тут же скрылся в облаках. Также удалось рассмотреть страшную северо-восточную стену Лхоцзе Шар и покрытый льдом гребень, ведущий к главной вершине Лхоцзе. Последние метры до вершины были очень опасны из-за непрочного, рыхлого снега, и Майерл пополз по узкому гребню верхом, одну ногу свесив на вертикальную Южную стену, а другую – почти на такую же крутую Северную стену.

Высшая точка была настолько нестабильной, что он не смог на нее взобраться и стал ледорубом пробивать снег, счищая его. Только так удалось добраться до более-менее прочного слоя. Альпинисты боялись, что вершина не выдержит их веса, слишком живо можно было представить, как она обрушивается с ними, однако Вальтер все же поднялся на одну высоту с Майерлом, они сели лицом друг к другу на гребне и пожали руки, как сделали бы это на какой-нибудь вершине в Альпах. Вальтер хотел взять на память камень с вершины, но не увидел поблизости ничего, кроме снега и льда.

Теперь погода быстро портилась, и стоило поторопиться. Спуск проходил уже в белесой мгле, но времени, чтобы страховать друг друга, не оставалось, в противном случае пришлось бы ночевать под открытым небом на большой высоте. На скалах, покрытых смерзшимся снегом, альпинисты еще могли разглядеть свои следы, но в местах, где снег был мягче, увидеть дорогу назад стало невозможно. А потом начался снегопад, видимость упала еще сильнее, очки обледенели, и пришлось спускаться без них. Австрийцы теперь более походили на привидения с обледеневшими волосами и бровями. То и дело они теряли путь. В какой-то момент впереди появилась темная грань, и стало понятно, что это край бездны с северной стороны. Возможно, они уже какое-то время шли по нависающему карнизу, поэтому оба, не сговариваясь, осторожно отступили назад, на более надежный снег.

Альпинисты продолжали спускаться, постоянно сбиваясь с пути. Чем больше сбрасывалась высота, тем шире становился склон, это еще сильнее затрудняло ориентирование. Около пяти дня стало понятно, что они заблудились, теперь уже было жизненно необходимо найти палатку до наступления темноты. Судя по показаниям альтиметра, лагерь IV находился где-то неподалеку, но из-за бури видимость составляла лишь несколько метров. Альпинисты сняли кислородные маски и стали криками звать товарищей, но в ответ слышался только вой ветра. Чудом на мгновение ветер стих, завеса тумана приподнялась, и они увидели лагерь в нескольких десятках метров. Они снова закричали и увидели, как из палатки выбрались Вальтер Лархер и Уркиен, которые собирались идти на вершину на следующий день…

Отдохнув в четвертом лагере, Майерл и Вальтер продолжили спуск, прибыв в лагерь III уже затемно. Лархеру и Уркиену повезло с погодой для штурма, но им пришлось сдаться на высоте около 8200 метров, после того как у австрийца отказало кислородное оборудование. Тогда все альпинисты спустились в базовый лагерь и стали праздновать успех. Реберле неожиданно достал несколько бутылок шампанского. Это, безусловно, было выдающееся восхождение, но, возможно, недооцененное, поскольку Лхоцзе Шар не считается «полноценным» восьмитысячником.

К началу 1970-х альпинисты искали новые серьезные цели, и Южная стена Лхоцзе не могла не привлечь внимания.

Первой попробовать свои силы на ней решила японская экспедиция, организованная Федерацией альпинизма префектуры Канагавы в 1973 году. Учитывая масштаб цели, по стандартам начала 1970-х команда собралась небольшая: девять альпинистов под руководством Рёхэя Утиды и пять шерпов. (Для сравнения, в 1970 году в попытке восхождения по Юго-западной стене Эвереста участвовали 39 японских альпинистов и 26 высотных носильщиков.) Снаряжение они отправили из Катманду самолетом в Луклу[14], но большая часть команды прошла несколько дней пешком по традиционному пути, по которому экспедиции 1950–1960-х годов добирались к Эвересту. В столице шерпов Намче-Базаре японцы купили бамбуковые вешки, чтобы отмечать путь на леднике, и бревна для преодоления трещин. С холма над Намче команда Утиды впервые увидела Южную стену Лхоцзе, ее размеры никого не оставили равнодушными. Еще четыре дня ушло на подход к базовому лагерю по леднику, где местность похожа на лунный пейзаж и состоит из хаотично разбросанных камней и ледяных глыб с небольшими озерцами на морене.

В первое утро Утида выглянул из палатки, когда рассвет окрасил верхнюю часть Лхоцзе красным. Внизу, на леднике, все было неподвижно, серо и мертво, и казалось, что тут так испокон веков. Основываясь на опыте восхождений в Японии, альпинисты полагали, что лавины начнут сходить по стене во второй половине дня, когда станет теплее, и были неприятно удивлены, когда они покатились одна за другой, едва утреннее солнце осветило склон. Это были огромные массы снега, которые играючи переваливали через любые препятствия. Ударяя в морену, лавинные облака вспучивались еще больше и сильнее, разбрасывая снег подобно фейерверку. Даже ночью, когда солнце спряталось и ветер утих, лавины продолжали грохотать, мешая спать.

Первоначальный план состоял в том, чтобы проложить маршрут по центру стены прямо к вершине, так называемую диретиссиму. Это слово придумали в итальянских Доломитах, когда в 1950-х и 1960-х годах наблюдалась тенденция находить все более трудные маршруты, выбирая наиболее прямые линии от подножия к вершине. Диретиссима по Южной стене Лхоцзе очень сложна. Замахнувшись на такую цель, японцы первым делом пытались понять, где проложить маршрут. Изучение фотографий на родине не могло заменить наблюдение за горой воочию, тут-то и выяснилось, что по наиболее очевидному прямому маршруту к вершине сходят лавины, а погодные условия меняются так, как не может передать ни одна фотография.

Увидев, сколь велики лавины и как их много в нижней части стены, японцы посчитали диретиссиму слишком опасной. Они обсуждали возможность подъема по австрийскому маршруту через Лхоцзе Шар, но все же хотелось проложить новый путь, и было решено подниматься значительно левее и выйти на западный гребень Лхоцзе. Это подразумевало длинный траверс к вершине, но даже сам подъем на гребень являлся амбициозной целью. Японцы получили разрешение на этот маршрут от своего офицера связи – представителя непальского правительства, который назначается в каждую экспедицию и следит, чтобы альпинисты соблюдали правила, не выходили за рамки своего разрешения, а также чтобы не возникало проблем при взаимодействии с местными жителями.

Предстояло установить цепочку лагерей. Чтобы добраться до площадки лагеря I, пришлось преодолеть крутой участок заснеженного склона, а затем ледовый откос, прежде чем удалось достичь относительно ровного места на высоте 5800 метров. Место действительно было хорошее – ровное, площадью около десяти квадратных метров, можно сказать, роскошь на Южной стене. Следующие два дня несколько альпинистов потратили на подъем грузов, а одна связка отправилась обрабатывать маршрут выше. Вскоре выяснилось, что на Южной стене свой микроклимат: обычно во второй половине дня начиналась снежная буря той или иной степени интенсивности, ночью небо очищалось и светили звезды.

Маршрут пролегал через три скальных участка с сильно разрушенной породой, так что поднимающиеся ниже альпинисты могли легко получить камнем, вырвавшимся из-под ноги того, кто шел первым. Чтобы облегчить здесь подъем с грузами, японцы провесили десятиметровую веревочную лестницу.

Выше скального участка заснеженное ребро вело к лагерю II, а затем следовал сравнительно легкий участок до лагеря III, установленного 2 мая на высоте 6850 метров. Отсюда гребень Лхоцзе казался совсем близким. В хорошую погоду даже на такой высоте альпинисты чувствовали себя весьма комфортно – стена обращена к югу, и под палящим солнцем было даже жарко, но когда во второй половине дня небо затягивало, температура падала иногда до минус десяти градусов, вдобавок поднимался сильный ветер.

Из лагеря III японцы пытались проложить маршрут к главному гребню Лхоцзе-Нупцзе. С этой высоты уже хорошо просматривался восьмитысячник Макалу, но сложность восхождения на одну из самых высоких стен в мире начала сказываться на небольшой команде. Люди вымотались, гипоксия не давала нормально отдыхать и восстанавливаться, и продвижение наверх сильно замедлилось. 8 мая была предпринята последняя попытка пройти участок до гребня, но подъем оказался очень труден – по нестабильному глубокому снегу, скрывавшему многочисленные трещины. Оценив ситуацию, Утида решил прекратить экспедицию. Команда достигла отметки 7300 метров, нашла перспективный маршрут, но, даже если бы альпинисты вышли на гребень, предстояло преодолеть огромное расстояние до вершины, и вряд ли бы на это хватило ресурсов. Утида понял ограниченность своего подхода и стал строить планы на следующий год – с более многочисленной командой, бо́льшим количеством шерпов и с хорошим запасом кислорода. Он полагал, что так появится возможность подняться на Лхоцзе с юга, хотя понимал, что и в этом случае простым восхождение не будет.

Повторить попытку японцы не успели, следующими на горе оказались итальянцы. Итальянский альпинистский клуб спланировал национальную экспедицию на Южную стену. Руководителем команды стал Риккардо Кассин, легендарный представитель итальянского альпинизма[15]. Кассин родился в 1909 году на северо-востоке Италии. Отец его, как и многие соотечественники, уехал за границу в поисках работы, но погиб в Канаде в результате несчастного случая на шахте. Риккардо пришлось устроиться на работу в возрасте двенадцати лет – сначала в литейном цехе в адской жаре и грохоте и с двенадцатичасовым рабочим днем. Когда ему стукнуло семнадцать, пришло письмо от друга с советом переехать в Лекко в поисках работы, так как там имелась возможность устроиться в инженерной сфере. Лекко – небольшой город на озере Комо с давними альпинистскими традициями, здесь жило много восходителей. Возвышающиеся над городом горы представляют прекрасный полигон для альпинистов, а местный клуб скалолазов «Пауки» был широко известен в Альпах.

В юности Кассин неплохо проявил себя в боксе, в его любительской карьере насчитывалось сорок две победы, три ничьи и одно поражение, но после того как начальник предложил подняться на Резегоне – скальный массив с зубцами в виде пилы, расположенный над Лекко, горы заняли особое место в жизни Кассина, и времени на бокс не осталось. Эти первые восхождения можно скорее назвать лишь прогулками, но они познакомили Кассина с видом деятельности, которая требовала и самоотдачи, и сил, и давала возможность пережить приключение, что помогало забывать о серых буднях и тяжелой работе.

В 1930-х Кассин совершил ряд сложнейших первовосхождений в окрестностях Лекко, а затем и в других альпийских районах, включая Северо-восточную стену Пиццо Бадиле в 1937 году. К этому времени он считался одним из лучших альпинистов Европы. Следующую зиму Кассин с друзьями провели в подготовке к первовосхождению на Северную стену Эйгера, одну из немногих девственных стен, манивших к себе многих восходителей. Но прибыв к подножию Эйгера, итальянцы узнали, что немецко-австрийская группа совершила первое прохождение маршрута. Не желая уходить с пустыми руками, они переключились на еще одну великую проблему Альп – ребро Валькера на Гранд-Жорас – и успешно решили ее[16]. До войны Кассин состоял членом фашистской партии, однако он не интересовался политикой, в партию ему предложили вступить с учетом альпинистских достижений. Считая это приглашение почетным, Кассин согласился, но как только Италия вступила в войну как союзница Германии, он порвал партийный билет. Через два года Кассин присоединился к партизанам, которые создали скалолазную группу. Знание местности позволило организовать сопротивление, в том числе партизаны помогали евреям бежать через границу в соседнюю Швейцарию.

В 1953 году Кассин участвовал в разведывательной экспедиции на К2, планировалось, что полноценная экспедиция отправится на гору в следующем году, но в 1954 его исключили из состава команды. Кассин якобы не прошел медкомиссию, что, безусловно, абсурдно, ведь на тот момент он являлся одним из сильнейших итальянских альпинистов. Есть мнение, что руководитель экспедиции Ардито Дезио, который сам альпинистом не был, боялся, что в случае успеха вся слава достанется Кассину, а не ему. Четыре года спустя Кассин доказал, что его исключение из команды было ошибкой: он возглавил экспедицию в Каракорум, которая успешно поднялась на Гашербрум IV, красивую и сложную гору высотой чуть менее восьми километров. В 1975 году Кассину исполнилось шестьдесят шесть, но он оставался более чем активен. В возрасте семидесяти восьми он повторил свое первовосхождение по Северо-восточной стене Пиц Бадиле в честь пятидесятилетия открытия маршрута.

В 1997 году я присутствовал в Лекко на рассказе об успешной экспедиции на К2. В кинотеатре не осталось свободных мест, люди стояли в проходах. Кульминацией вечера стало приглашение Кассина под восторженные аплодисменты. На сцену вышел человек невысокого роста, но даже в свои восемьдесят с лишним лет Кассин сохранял свежесть и бодрость духа. Аплодисменты стали еще громче, когда к нему присоединилась супруга Ирма. Было очевидно, что жители города любят своих героев и не в последнюю очередь за ту роль, которую они сыграли во Второй мировой войне. Так что выбор Кассина в качестве лидера команды на Лхоцзе был очевиден, его уважали все участники, а это лучшие альпинисты Италии.

Весной 1974 года Кассин отправился с несколькими восходителями в Непал, чтобы провести разведку Южной стены Лхоцзе, понять, как выстраивать логистику экспедиции, запланированной на следующий год, и избежать возможных проблем. Вместе с Роберто Соргато Кассин поднялся на высоту 5300 метров на противоположной от Лхоцзе стороне долины и сделал множество фотографий. Альпинисты также исследовали подходы к стене, но плохая погода помешала рассмотреть ее с близкого расстояния, удалось только определить подходящее место для базового лагеря.

Основная часть команды вылетела из аэропорта Милана 10 марта 1975 года на транспортном самолете Вооруженных сил Италии, что свидетельствует об уровне поддержки экспедиции. Гонья отбыл двумя месяцами ранее и отправился в Непал по суше. Через десять дней после отъезда вся команда воссоединилась в деревне Кхумджунг, откуда участники впервые увидели Южную стену Лхоцзе. Кассин последующие дни внимательно изучал ее в бинокль, чтобы определить оптимальную линию восхождения.

Через семь дней альпинисты добрались до Чукхунга – последней деревни на подступах к горе. С близкого расстояния Лхоцзе показалась Кассину ужасающей. Стена была совершенно черной, казалось, зимние ветры сдули с нее весь снег. Склон выглядел совсем не таким, каким был во время разведки в октябре прошлого года. Тогда снег шел почти ежедневно, и Кассин считал, что восхождение возможно, хотя, конечно, придется нелегко. Но теперь он не был так уверен. Впоследствии многие, кто побывал на Южной стене более одного раза, отмечали, что ее внешний вид и «характер» кардинально меняются от сезона к сезону: то она представляет собой в основном скальный рельеф, то это покрытые снегом склоны. Столь разные условия существенно влияют на сложность и опасность различных маршрутов.

По прибытии команды в базовый лагерь экспедиционный врач Франко Кьерего начал испытывать симптомы горной болезни. Его состояние не улучшилось даже при использовании кислорода, и ничего не оставалось, кроме как эвакуировать заболевшего в Катманду, откуда он отбыл в Италию. Потеря врача стала психологическим ударом для команды.

Наблюдая за горой, Кассин буквально чувствовал ее коварность. Сходившие лавины несли не только снег, но и лед, и камни. В одной из самых больших лавин камней было столько, что гора выглядела почти черной. Кассин заметил, что значительная часть лавин исчезала в бергшрунде[17]. Это означало, что отсутствие обломков льда и лавинных выносов у подножия стены нельзя считать свидетельством отсутствия лавин. Стало ясно, что стена очень опасна, и Кассин считал, что любой путь по центру ее равносилен самоубийству. По его мнению, единственным возможным вариантом являлся маршрут слева, который пытались пройти японцы.

1 апреля альпинисты начали восхождение по японскому маршруту. Кассин разделил задачи по обработке склона. Благодаря уважению, которое испытывали к руководителю все участники, каждый альпинист делал то, о чем его просили, не предъявляя претензий и не выказывая недовольства. Кассину беспрекословно подчинились даже такие сильные личности, как Месснер. Тактика восхождения была типично осадной: постепенное продвижение вверх с провешиванием веревочных перил и установкой лагерей. Команды чередовались, чтобы впереди всегда шли отдохнувшие альпинисты.

Погода держалась хорошая, моральный дух команды оставался на должном уровне, и Кассин был доволен уровнем сотрудничества и самоотдачи. Единственным исключением стал Альдо Ангьилери. Он говорил Месснеру, что разочаровался в экспедиции. Когда альпинисты отдыхали в базовом лагере, заняться особо было нечем – все работы по готовке и уборке выполняли шерпы. А на горе значительную часть времени занимал подъем грузов или провешивание веревок. «Это не восхождение, а просто тяжелая работа», – жаловался Ангьилери. Разумеется, не его одного удручала медлительность осадного подхода, но Ангьилери еще скучал по жене и детям, ведь они расстались на несколько месяцев. Он беспокоился, как отреагируют на родине, если он решит уйти, ведь многие завидовали его участию в экспедиции. Но в конце концов Ангьилери понял, что большие гималайские экспедиции не в его духе, и сообщил Кассину, что возвращается в Италию. Кассин не скрывал разочарования и пытался убедить его остаться, предлагая работать меньше, но Ангьилери настоял на своем. Не все были довольны тем, как Кассин справился с ситуацией, кое-кто увидел в этом признак слабости руководителя и отсутствие сплоченности команды.

11 апреля Месснер и Альдо Левити поднялись в лагерь II и установили там так называемую палатку Уилланса. Лагерь располагался в хорошем месте – две большие трещины выше должны были защитить его от небольших лавин. Палатка Уилланса – прямоугольная конструкция, изобретенная англичанином Доном Уиллансом, совершившим первое прохождение Южной стены Аннапурны, первоначально для использования в Патагонии, где обычные палатки не выдерживали сильнейших ветров. Первый вариант такой палатки имел деревянный каркас, что сильно утяжеляло конструкцию, позднее Уилланс усовершенствовал модель для гималайских экспедиций – к середине 1970-х палатка представляла собой алюминиевый каркас длиной два метра, шириной и высотой метр с четвертью. Она была тяжелее обычной высотной палатки, но нравилась альпинистам, поскольку конструкция гарантировала, что убежище не снесет ветром и не раздавит снегом. Прямоугольная форма давала больше пространства для головы, чем традиционная палатка треугольной формы, что немаловажно для людей, вынужденных проводить на горе много недель. На сложных маршрутах, таких как на Южной стене Лхоцзе, из-за крутизны склона в лагерях часто нет места, чтобы подвигаться, и альпинисты неизбежно проводят в палатках много времени. Под палатку Уилланса делалось пространство в крутом снежном склоне, дополнительным преимуществом было то, что снег, который скапливался на плоской крыше, таял под солнцем и служил источником воды, так альпинисты экономили время и топливо на растапливание снега. Сегодня на смену таким боксам пришли легкие купольные палатки, обладающие теми же преимуществами, но более простые в установке и гораздо более легкие. Однако в 1970-х годах палатки Уилланса стали большим шагом вперед.

Два установленных лагеря и стабильное продвижение вверх выглядели многообещающе, но затем погода ухудшилась: поднялся ветер, причем настолько сильный, что Месснер стал опасаться, что палатки унесет. Альпинисты попытались идти дальше, но в итоге были вынуждены отсиживаться в лагере. Даже имея регулярную радиосвязь с базовым лагерем, восходители на стене все равно чувствовали себя изолированными от внешнего мира из-за шторма. Левити писал дневник, Месснер пытался читать книгу, но нервное напряжение вследствие непогоды и лавинная опасность не давали сконцентрироваться, и он забросил чтение. Они предприняли еще одну попытку продвинуться вверх, но из-за бури и снега глубиной по пояс стало ясно, что придется спускаться в базовый лагерь. Месснер проклинал погоду, из-за которой пришлось просидеть на месте трое суток, а спуск оказался очень непростым, потому что веревки либо засыпало снегом, либо они обледенели, и невозможно было понять, целы они, повреждены или вообще порваны.

Учитывая сложность и опасность работы для шерпов по переноске грузов, Игнацио Пьюсси предложил сконструировать канатную дорогу на крутом участке ниже второго лагеря. Месснер характеризовал Пьюсси скорее как браконьера, нежели альпиниста, – однажды тот затащил двух убитых серн на четырехсотметровый скальный склон, чтобы избежать поимки егерем. Канатная дорога включала две большие деревянные опоры, подвесной и тяговый канаты и лебедку в верхней части. Лебедку итальянцы устанавливали с шерпами сообща, а Кассин поднялся, чтобы снять эти работы на видео. Процесс был сложным, но лебедка позволяла сэкономить силы на переноске грузов.

Однако ночью Южная стена показала свое истинное лицо. Около полуночи 19 апреля спящие в базовом лагере услышали грохот, за которым последовал сильнейший порыв ветра. Кассин включил налобный фонарик и увидел, что палатка потеряла форму – сверху на нее насыпало много снега. Месснер проснулся оттого, что задыхается, он буквально находился в снежном вихре. Инстинктивно он стал делать движения руками как во время плавания в надежде, что лавина не снесет его и не похоронит под толщей снега. В этот момент мимо пролетело что-то темное – то ли глыба льда, то ли сложенные выше кислородные баллоны. Когда Месснер пришел в себя, то понял, что его палатка исчезла, при этом сам он каким-то образом по-прежнему находился в спальнике. Кассин отправил Месснера в палатку Марио Конти, а затем сумел забраться в свою, у которой сломалась стойка. Однако починку стоило отложить до утра и попытаться немного поспать.

В шесть утра, когда большинство альпинистов еще крепко спали после ночного происшествия, Кассин решил оценить ущерб. Он выбрался наружу, осмотрел все, но едва вернулся в палатку, как послышался новый, еще более ужасающий грохот и рев, и через несколько мгновений подошла ударная волна лавины, сносившая все на своем пути. Инстинктивно Кассин приподнялся, но его тут же вдавило в пол. Трудно сказать, как долго это продолжалось, но когда все стихло, он сумел вылезти. По лагерю словно ураган прошелся: все палатки оказались сорваны, склад продуктов и снаряжения исчез, а кухня, стены которой сложили из камней и накрыли брезентом, превратилась в груду обломков. Месснер и Конти были в снегу с головы до ног, и Кассин помог им добраться до палатки шерпов, где они могли согреться. Затем альпинисты стали помогать друг другу освободиться из снежного плена, некоторых пришлось буквально выкапывать из-под обрушившихся палаток с помощью ледорубов. Чудом никто серьезно не пострадал, но продукты и снаряжение разбросало на расстоянии более чем километра от лагеря, и стало понятно, что на поиски уйдет много времени. Кассин по радиосвязи попросил альпинистов на стене спуститься на помощь. Восходители в верхних лагерях были удивлены, узнав о случившемся, поскольку сверху видели лишь снегопад. Когда Алиппи в лагере I не получил утром ответа из базового лагеря, он предположил, что все спят.

На поиски унесенного снаряжения ушло трое суток, после чего Кассин собрал команду, чтобы обсудить, стоит ли продолжать восхождение. Он переживал, что шерпы не захотят работать, но в конце концов они согласились. Оценив ущерб, итальянцы решили не сворачивать экспедицию, но перенести базовый лагерь в более безопасное место – вниз по морене. Однако плохая погода продолжала вносить коррективы в график: в основном уже к середине утра появлялись облака и начинался снегопад. Когда снег шел особенно сильно, Кассин просил соблюдать максимальную осторожность. Пьюсси наладил работу лебедки, что ускорило подъем грузов, но снег стабильно выпадал каждый день после обеда, а в конце апреля начались сильные ветра, и лавины стали сходить чаще. Плохая погода сильно ограничивала возможность работать на горе, а времени до прихода муссона оставалось все меньше.

Наконец 3 мая погода наладилась, и альпинисты приступили к пополнению запасов в лагерях и продвижению по маршруту. Существовало несколько возможных путей выхода на гребень Лхоцзе-Нупцзе, и Марио Курнис с Месснером отправились исследовать один из вариантов пути по скальному склону над лагерем III. В первый день они закрепили всю имевшуюся веревку – сто метров. Благодаря продуманной логистике, двое шерпов под вечер принесли новую веревку, чтобы итальянцы могли продолжить обработку склона на следующий день.

По мере подъема порода становилась все более разрушенной, и Месснеру приходилось постоянно предупреждать Курниса о падающих камнях. В какой-то момент впереди показалась трещина, которая проходила через склон наискось слева направо. Месснер полез к ней первым, сняв перчатки, ледоруб болтался на темляке на запястье. Это было чистое скалолазание. Месснер преодолел несколько гладких участков, царапая зубьями кошек по скале, а затем добрался до места, где смог вбить крюк. Преодолеть трещину требовалось быстро и за раз – на иную тактику вряд ли бы хватило сил. Месснер знал, что крюк выдержит в случае срыва, но лететь придется долго, прежде чем веревка натянется. Глубоко вздохнув, он собрался с духом и пошел наверх. Добравшись до середины трещины, он встал на две последние надежные точки опоры. Выше не просматривалось никаких зацепов в отвесной скале – она была полностью гладкой. Месснер взглянул вниз, на Курниса, крикнул, чтобы тот не зевал – срыв был очень вероятен, – и продолжил восхождение. Когда Месснер начал думать, что падение неизбежно, чуть выше он разглядел скальный выступ, за который удалось зацепиться, что дало новую точку опоры, возможность сместиться в сторону и оказаться в относительной безопасности. Здесь Месснер сделал новую точку страховки и дал знак Курнису подниматься. Но тот и шевельнутся не успел, как начался камнепад. Прижавшись к стене, оба альпиниста подняли над головой рюкзаки для защиты и ждали, пока град камней не утихнет, – больше они ничего не могли сделать. Когда камнепад прекратился, в воздухе запахло серой. Полученных намеков оказалось более чем достаточно, и двойка спустилась в базовый лагерь.

В начале мая Серено Барбачетто и Алессандро Гонья отправились наверх и обработали маршрут на плече, подъем проходил по твердому снегу на склоне крутизной 55 градусов. На следующий день они планировали продвигаться дальше по расщелине, которую заметили снизу. Через два часа после выхода они достигли плеча, где заканчивались провешенные перила. Обработанный маршрут остался позади, рации не имелось, под ногами – два километра пустоты, они были с горой один на один. Гонья понимал, что впереди много работы, и лез вверх, скрежеща кошками по скале, а замерзшая борода не давала как следует дышать. Но Гонья видел поэзию в этой борьбе. Они пролезли четыре веревки, прежде чем подошел туман и начался снег. Вскоре взятая с собой веревка закончилась – крепить более было нечего, и альпинисты повернули назад. Оставшийся участок до конца расщелины не обещал быть сложным, и они считали, что пройдут его и выберутся на гребень, затратив на это день или чуть больше. Барбачетто оставил на высшей точке, до которой добрался, ледоруб и скальный молоток, прикрепив их к крюку в небольшом углублении в скале на высоте более 7500 метров, и затем альпинистам довольно быстро удалось вернуться по закрепленным веревкам в лагерь. Вечером по радио передали указание Кассина, что один из восходителей должен спуститься во второй лагерь на отдых, на смену уходящему поднимался Альдо Левити. И Барбачетто, и Гонья очень хотели продолжать подъем, зная, что после выхода на гребень откроется великолепный вид на Эверест. Бросили жребий, и Гонья проиграл. Он отправился вниз расстроенный, однако в полной уверенности, что через несколько дней поднимется снова. Годы спустя Гонья вспоминал, что даже не удосужился сделать фотографии в расщелине – ему и в голову не приходило, что он уже не вернется. Найдя приемлемый путь на гребень, который, предположительно, являлся ключом к вершине, все участники с энтузиазмом стали готовиться к подъему в верхние лагеря.

Лагерь III состоял из двух палаток Уилланса, установленных на ледяной полке длиной около пятидесяти метров и шириной четыре метра. Палатка, в которой спали альпинисты, стояла у стены и была частично защищена нависающей глыбой льда. Другая палатка со снаряжением и провизией находилась в более уязвимом месте на внешней части полки. Альпинисты связались по радио с Кассином и сказали, что хотят перенести свою палатку подальше от нависающей льдины, так как опасаются, что она оторвется и обрушится на них. В момент сеанса связи Месснер оказался рядом с Кассином в базовом лагере. Услышав разговор, он сразу же возразил, сказав, что, если палатку передвинут, ее может снести лавина. Месснер сделал быстрый набросок, показывающий положение палатки относительно склона и серака сверху, показал рисунок Кассину и предложил руководителю экспедиции дать указание вкопать палатку вглубь склона, но ни в коем случае не выносить ее к краю полки. Кассин последовал совету Месснера, и это предотвратило катастрофу.

Проводив Гонью, Барбачетто принялся готовить горячее питье для поднимавшегося Левити, который прибыл к пяти пополудни, уставший после трудного подъема в стандартную для Лхоцзе послеполуденную бурю. Оба восходителя нервничали из-за большого количества снега на склоне. Чутье их не подвело: вскоре на палатку обрушился снежный поток. Он оказался небольшим, Левити сумел выбраться наружу и очистить тент от снега.

Альпинисты готовились ко сну, как вдруг раздался грохот, и что-то тяжелое прилетело сверху, сломав стойки палатки и прижав людей к снежно-ледовой стене. Оба итальянца уперлись руками в стену, пытаясь спинами противостоять растущему давлению снежной массы, но в тесном пространстве из-за недостатка кислорода быстро стало нечем дышать. Кроме того, обвал погасил огонь горелки, работающей на пропане, и теперь чистый газ с шипением выходил из баллона. В отчаянии Левити разбил солнцезащитные очки и осколком разрезал ткань палатки. Они сразу почувствовали приток свежего воздуха, который поступал из небольшого свободного пространства, пока не засыпанного снегом. Эта пустота образовалась вследствие того, что нависающий серак сработал как козырек, отбросив стекавшие потоки снега, они не успели целиком заполнить все вокруг. Альпинисты тут же бросились вперед, борясь с прибывающей снежной массой, и сумели через несколько метров пробиться к поверхности. Наконец лавина остановилась. Было около восьми вечера, и облегчение от того, что удалось выбраться из снежного плена, сменилось страхом от предстоящей холодной ночевки на высоте 7200 метров. Выбираясь из-под лавины, итальянцы вспотели и теперь остались без надлежащей защиты от холода и ветра.

Пришлось прокапываться назад, вглубь, в надежде найти спальники. К полуночи удалось вырыть пещеру и лечь спать. Холод был сильным, но не столь невыносимым. Утром настало время оценить ущерб. Лавина унесла все снаряжение, припасы и кислород, сложенные возле палатки. Стоявшая с краю вторая палатка была уничтожена, а закрепленные веревочные перила ниже по склону частично сорваны, частично погребены под снегом. После сеанса связи с базовым лагерем поступило указание уходить вниз, что пришлось делать с большой осторожностью, так как вдобавок к исчезнувшим перилам у Барбачетто не было ледоруба.

После очередной неудачи Кассин потерял надежду добраться до вершины – не оставалось ни времени, ни пригодных палаток. Альпинисты обсудили возможность подъема до главного гребня и переход на Западную стену. Несмотря на сложившуюся ситуацию, командный дух оставался на высоте, был разработан план, чтобы заново снабдить лагеря всем необходимым, но снова вмешалась непогода: сильный снегопад не прекращался. 10 мая Алиппи, Конти и Лоренци пытались выйти из второго лагеря в третий, но лавинная опасность была очевидной, и Кассин велел им спуститься на базу. На следующий день по радио поступила информация, что четверо британских альпинистов погибли на соседней Нупцзе. Это стало последней каплей – итальянцы завершили экспедицию.

Итальянскую попытку восхождения можно считать успешной в том смысле, что команда сильных альпинистов работала как единое целое и сделала все возможное. Однако участники экспедиции прекрасно понимали, что и близко не подобрались к вершине. Кассин продолжал заниматься альпинизмом еще много лет, однако Лхоцзе стала последней крупной экспедицией в его карьере. Он прожил сто лет и оставался в здравом уме и был физически активен даже в возрасте за девяносто, но, если его спрашивали о Лхоцзе, он утверждал, что ничего не помнит. Возможно, Кассин хитрил, предпочитая помнить успехи, а не поражения.

Восходителей по возвращении в Италию в аэропорту Милана встречали многочисленные репортеры – национальная экспедиция вызвала большой интерес общественности. Месснер тогда заявил, что пройти Южную стену Лхоцзе невозможно, по крайней мере посредством осадной тактики. По его мнению, успеха можно достичь, если за дело возьмутся талантливые альпинисты в отличной физической форме, хорошо акклиматизированные, которые пойдут на гору в альпийском стиле. Месснер был уверен, что риск можно свести к разумному, лишь минимизировав проведенное на стене время.

Ведущие альпинисты того времени, проводившие долгие месяцы в больших экспедициях на больших горах, обратили внимание на новую тактику. Альпийский стиль в Гималаях давал возможность совершать больше настоящих восхождений в прямом смысле этого слова и нести меньше груза. Разумеется, по-прежнему требовалось время для акклиматизации, но ее можно получить на соседних, более низких пиках. Даже вопрос, какой стиль безопаснее – альпийский или гималайский, не стоял. Очевидно, что провешенные заранее веревки и установленные лагеря обеспечивали безопасность и возможность спасения в случае шторма или болезни, но лишнее время, проведенное на маршруте, увеличивало риск попасть под камнепад или лавину.

В 1970-х Месснер начал ставить новые амбициозные цели в гималайском альпинизме, а так как он обладал способностью хорошо доносить до других свои идеи, чувства и эмоции, его влияние на альпинистов трудно переоценить. В книге Месснера, посвященной экспедициям 1975 года на Лхоцзе и Гашербрум I, он противопоставляет осадный и легкий стили восхождения. Однако Северо-западная стена Гашербрума I и Южная стена Лхоцзе – два совершенно разных маршрута. Маршрут на Гашербрум крутой, но короче и гораздо легче. Что очень важно, на Гашербруме основные трудности находятся ниже 7 тысяч метров, в то время как на Лхоцзе самое сложное начинается выше восьмикилометровой отметки.

Осенью 1975 года британская экспедиция под руководством Криса Бонингтона наконец добилась успеха на Юго-западной стене Эвереста, что привлекло много внимания, поскольку вновь продемонстрировало эффективность гималайского стиля. Бонингтон подобрал очень сильную команду, отлично спланировал логистику, содействие экспедиции оказывали опытные шерпы-высотники. Альпинистам удалось установить шесть лагерей в постмуссонный период, и Дугал Хастон и Даг Скотт успешно преодолели последний участок пути к вершине[18]. Победа на Эвересте, последовавшая за успехом на Южной стене Аннапурны, вывела британцев в лидеры гималайских восхождений, но многие альпинисты стали считать большие экспедиции и осадный стиль тупиком в развитии альпинизма. Восходителей теперь больше интересовал пример Месснера – прокладывать новые сложные маршруты на больших горах в альпийском стиле.

В следующем году японцы вернулись на Лхоцзе, чтобы постараться завершить начатое в 1973 году. Команда из девятнадцати человек под руководством Канджи Камеи была намного крупнее предыдущей и начала работать на горе на месяц раньше. Это, однако, означало, что подход к базовому лагерю был затруднен из-за большого количества снега в конце зимы. Урок, который альпинисты извлекли из опыта предшественников, заключался в том, что базовый лагерь нужно установить дальше от склона, чтобы исключить риск лавин. Восходители даже не думали о диретиссиме, а приступили к работе на маршруте слева, который теперь был более изучен, чем три года назад. Правда, легче он от этого не стал. Японцы нашли остатки итальянской лебедки, установленной годом ранее, и сумели разбить лагерь II более чем на три недели раньше, чем это сделали итальянцы. Затем погода надолго испортилась, однако 2 апреля японцы разбили лагерь III на высоте 6600 метров.

Дальше путь преградила стопятидесятиметровая ледовая стена. Японцы понимали, что это ключевой участок, и наметили три возможных пути подъема. Можно было идти либо по правой стороне стены, либо по центру, либо по крутому льду слева. Был установлен временный лагерь IV у подножия стены, на обработку маршрута по ней ушло почти две недели. Сначала предприняли попытку пройти слева, но Харухиса Сунагава и Фумио Кондо попали под лавину. Двойка, к счастью, не пострадала, но решила отказаться от маршрута. Три дня спустя другой двойке удалось пройти справа, и выяснилось, что здесь удобнее поднимать грузы. Маршрут проходил по отвесной скале, но преодоление стены теоретически открывало путь к вершинному гребню. Однако на практике снежные бури и сильный ветер не позволили продвинуться выше.

9 мая четыре альпиниста поднялись до отметки 7600 метров и занесли туда часть грузов. Затем восемь дней длилась буря, заблокировавшая четверку японцев в верхнем лагере. Снабжение прервалось, поскольку шерпы боялись лавин, в результате в верхних лагерях стало не хватать еды. Лагерь III несколько раз попал под лавины, и приходилось откапывать палатки. Шансы на успешное восхождение таяли. 19 мая погода улучшилась, и четверка предприняла еще одну попытку пробиться выше, но из-за глубокого снега пришлось отступить.

Камеи по рации провел совещание с командой в третьем лагере и принял решение в течение недели уходить с горы, поскольку начинался муссон. Альпинисты условились за оставшиеся дни попробовать выйти на гребень на высоте 7780 метров и разбить еще один лагерь. Таким образом, команда из трех японцев и шерпа в последний раз поднялась во временный четвертый лагерь. На следующее утро двое альпинистов отправились наверх, но после десяти часов борьбы в глубоком снегу смогли достичь той же высоты, что и в предыдущую попытку, предпринятую пятнадцать дней назад. От этой точки оставалось еще минимум три часа подъема. Стало очевидно, что надо уходить. Японцы считали маршрут проходимым, но из-за постоянных снегопадов приходилось ежедневно прокладывать путь заново.

Таким образом, к 1976 году три экспедиции пытались подняться по Южной стене, но ни одна из них даже близко не подобралась к вершине, и никто не пытался пройти по центру. Месснер назвал Южную стену Лхоцзе «проблемой XXI века». В 1977 году он написал в своей книге Big Walls, что «Южная стена вполне может оказаться непроходимой», но в таких случаях часто не берется в расчет прогресс и развитие альпинизма. Что казалось невозможным ранее, может стать вполне реальным в будущем.

В конце 1970-х в гималайском альпинизме произошли радикальные изменения, связанные с восхождениями в альпийском стиле, и во главе их вновь стоял Месснер. Он ежегодно возвращался в Гималаи, и в 1978 году вместе с Петером Хабелером совершил первое бескислородное восхождение на Эверест. Многие заранее критиковали планируемое восхождение, говоря, что это неоправданный риск и что даже если альпинисты доберутся до вершины, то не вернутся либо получат необратимые повреждения мозга. Но Месснер хорошо знал историю – несколько участников британских экспедиций 1920-х годов на Эверест побывали выше восьми километров без кислорода, причем поднялись на эту высоту, не имея современных одежды и снаряжения. Еще в 1924 году Эдвард Нортон преодолел отметку в 8600 метров, так что, по логике, не было ничего страшного в том, чтобы подняться еще на 250 метров выше. Но пока никто не совершил такой подвиг, и существовал колоссальный психологический барьер.

В ретроспективе довольно удивительно, сколько споров у современников вызвало первое бескислородное восхождение. Звучали обвинения в том, что Месснер и Хабелер украли кислород у участников австрийской экспедиции, в составе которой они шли на гору, или даже в том, что они спрятали под одеждой миниатюрные дыхательные аппараты. Авторитетный журнал Mountain Magazine сообщил, что «обвинение в использовании “тайного патронташа” с маленькими кислородными баллончиками столь же абсурдно, как и обвинение, выдвинутое после восхождения на Гашербрум I в альпийском стиле, что восходители прибегли к помощи “невидимых шерпов”». Способность Месснера к анализу, уверенность в себе и смелость действовать в соответствии с полученными выводами позволяли ему не раз делать новый шаг в развитии альпинизма, будь то восхождение в альпийском стиле в Гималаях, подъем на восьмитысячник в одиночку или без кислорода.

Едва бескислородное восхождение на Эверест стало свершившимся фактом, ситуация с альпийским стилем восхождений изменилась в корне. Будь искусственный кислород обязателен на высочайших горах, альпийский стиль был бы невозможен, поскольку кислородные баллоны и сопутствующее снаряжение слишком тяжелы, чтобы подниматься с ними в одиночку. Для доставки кислорода до места, где он потребуется, нужны носильщики. Чтобы обезопасить их подъем, нужны веревочные перила, по которым сравнительно безопасно можно передвигаться даже в плохую погоду. А люди, несущие груз, нуждаются в палатках, топливе, еде и так далее. Таким образом, чтобы обеспечить штурмовую связку альпинистов кислородом, необходима так называемая логистическая пирамида с вовлечением большого количества людей. Когда необходимость в кислороде отпала, любая гора стала теоретически достижима в альпийском стиле.

После Эвереста Месснер не стал почивать на лаврах. Всего через несколько недель он совершил полностью одиночное восхождение по Диамирскому склону Нанга-Парбат, несмотря на то что лавина уничтожила маршрут подъема и пришлось спускаться другим путем. Это потрясающее достижение, хотя оно привлекло меньше внимания общественности, чем бескислородное восхождение на Эверест. Два года спустя Месснер довел историю до логического завершения, взойдя на Эверест в одиночку, без кислорода, по частично новому маршруту и в муссон. Он еще раз доказал, что на самые высокие горы можно подниматься в легком и чистом стиле. Естественно, некоторые альпинисты начали задаваться вопросом, нельзя ли применить тот же подход на таком сложном маршруте, как Южная стена Лхоцзе.

Одним из таких восходителей стал французский врач Николя Жеже. Его предки по материнской линии были бургундскими виноделами, а матерью – известная фотограф Жанин Ньепс. Во время Второй мировой войны Жанин училась в Сорбонне, успела снять фильм о французском Сопротивлении и передать пленку союзникам, после чего принимала участие в освобождении Парижа в качестве связной. Ее командиром был Клод Жеже, родившийся в богатой женевской семье в 1917 году. Клод учился в Париже, намереваясь в дальнейшем работать в министерстве финансов. Но во время учебы выяснилось, что его больше интересует кино, и вскоре он устроился помощником режиссера. Вследствие политических предпочтений Клод вступил в Испанскую коммунистическую партию, но когда гражданская война закончилась поражением левых, вернулся во Францию. В начале войны Клода мобилизовали, однако после быстрого поражения Франции он приехал в Париж, вступил в общество артистов и политиков, центром притяжения которых стало знаменитое «Кафе де Флор» на набережной Рив Гош на Сене. Актриса Симона Синьоре, рассказывавшая, что «ожила», когда Жеже ввел ее в этот круг, описывала общество как «необычный мир, состоящий из художников, актеров, интеллектуалов, беженцев, писателей, поэтов, коммунистов, троцкистов и анархистов». Среди членов клуба были художники Пабло Пикассо и Альберто Джакометти, а Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар являлись завсегдатаями кафе, которое стало убежищем, куда крайне редко заглядывали немецкие оккупанты. Будучи коммунистом, Клод Жеже вступил в ряды Сопротивления под кличкой Мишлен. Позже он получил известность как кинорежиссер, сняв ряд картин, в том числе фильм «Да здравствует Сталин». Клод и Жанин поженились вскоре после освобождения Парижа от немцев. В 1946 году родился Николя, однако через семь лет его родители развелись.

С этого времени Николя виделся с отцом по выходным, в хорошую погоду Клод брал сына на скалодром в Фонтенбло в пригороде Парижа, где были валуны из песчаника, которые, хотя и не превышали нескольких метров в высоту, представляли отличную возможность для развития навыков скалолазания. На этих камнях выросло не одно поколение парижских альпинистов. Как ни странно, Жеже не увлекся скалолазанием в детстве. Ему нравилось проводить воскресные дни в Фонтенбло, он любил долгие пикники в парке, но само место не считал идеальным для скалолазания: зацепов имелось немного, они были слишком широки для детских рук, а подошвы ботинок проскальзывали на песчанике. По мере того как Николя рос как альпинист, простые скалы Фонтенбло интересовали его все меньше.

Жеже серьезно увлекся альпинизмом только в конце 1960-х, то есть когда ему было более двадцати, и уже через несколько сезонов стал одним из самых смелых и техничных альпинистов своего времени. Список его восхождений в Альпах впечатляет. Это, в том числе, первые соло на сложнейших классических маршрутах, проложенных знаменитыми альпинистами прошлого. Жеже нравилось идти буквально по стопам таких людей, как Альберт Маммери, Арман Шарле и Вальтер Бонатти[19]. Он мог прикоснуться к истории, оказавшись, например, на выступе на пике Эгюий-дю-Грепон, где Маммери и двое его спутников пили шампанское во время первого восхождения в конце XIX века. Повторение таких маршрутов позволяло Жеже оценивать собственное развитие. Он с удовольствием лазал в связке с другими альпинистами, но чувствовал себя равно комфортно и в одиночку. В 1973 году он совершил первый полный соло-траверс Эгюий-де-Шамони – впечатляющего гребня из скалистых вершин над главным альпийским курортом Франции. Два года спустя он поднялся по маршруту Бонатти-Гобби на второстепенной вершине массива Монблан Гран-Пилье-д’Англь, прежде чем переключиться непосредственно на центральный контрфорс Френей, один из сложнейших маршрутов начала 1960-х, который пролез за шесть часов. Mountain Magazine назвал эти два восхождения выдающимся достижением.

Жеже учился на врача, но решил прервать учебу и стать горным гидом. Соответствующую квалификацию он получил в 1975 году. Один из экзаменов включал забег по Эгюий-Руж, гряде скалистых вершин над Шамони. Экзамен засчитывался, если претендент проходил маршрут менее чем за пять с половиной часов, неся двенадцатикилограммовый рюкзак. На финише в числе прочих экспертов ждал легендарный гид Арман Шарле, который придирчиво осматривал соревнующихся.

Жеже решил сыграть на своей репутации культурного парижанина. Убедившись, что соперники далеко позади, он остановился за несколько сотен метров до финиша вне поля зрения судей. Вытерев пот, Жеже надел чистую выглаженную рубашку и причесался. В качестве завершающего штриха он закурил сигарету, а затем пересек финишную линию. Даже обычно ворчливый Шарле оценил шутку и улыбнулся. Но такое сходило с рук далеко не всегда. Не лезшему за словом в карман Жеже порой не удавалось расположить к себе жителей Шамони. Во французском скалолазании между местными и парижанами всегда существовало соперничество, непростой характер Жеже усиливал это противостояние, и часто не получалось подыскать равного по уровню партнера для лазания.

В 1977 и 1978 годах Жеже побывал в Перу, совершив несколько сложных сольных первовосхождений в хребте Кордильера-Бланка. Он считал, что, в отличие от Альп, Анды предлагают много новых красивых маршрутов. Уже в этих перуанских экспедициях можно увидеть эволюцию альпинистской философии француза. В 1977 году он отправился в горы с командой из шести человек, включая трех гидов из Шамони, тем не менее совершил большинство восхождений соло. В 1978 году его сопровождал только фотограф, не имевший альпинистского опыта. Чего бы ни добивался Жеже в горах, ему пришлось делать это в основном в одиночку. Он не сильно беспокоился об отсутствии компании и сделал несколько первопрохождений, а кроме того, стал вторым человеком, прошедшим Южную стену Альпамайо, фантастически красивой горы, затратив всего два с половиной часа.

После Альп и Анд высочайшие горы Земли, очевидно, должны были стать следующей ступенью в развитии Жеже, и он получил возможность побывать в Гималаях, когда французы организовали экспедицию на Эверест в 1978 году. Руководитель экспедиции Пьер Мазо был другом Клода Жеже и впервые увидел его сына, когда тот в одиночку пролез мимо Мазо и его напарника в кулуаре Джервасутти на Монблан-дю-Такюль, не оставив у Мазо никаких сомнений в исключительных способностях Николя к альпинизму. В ходе эверестовской экспедиции Жеже и его напарник Жан Афанасьев стали первыми французами, поднявшимися на высочайшую гору мира, кроме того, они спустились на лыжах с Южного седла.

На вершине Эвереста Жеже был верен себе – он снял кислородную маску и достал «цыганку» – сигарету известной французской марки Gitanes[20] без фильтра, став, по-видимому, первым человеком, который закурил на высочайшей точке мира. Ему понравился процесс, хотя было немного стыдно. Клод Дек, заместитель руководителя французской команды, вспоминал, что запах сигаретного дыма из палатки Жеже часто был первым, что он чувствовал, просыпаясь в высотных лагерях. Курение, впрочем, не имело серьезных последствий – Жеже успешно проходил все медицинские осмотры перед очередной экспедицией, но его семья считала, что из-за своего пристрастия он внешне преждевременно постарел. Мазо поднялся на вершину Эвереста вскоре после Жеже и выступил оттуда с радиообращением к французской нации.

Жеже стал первым французом на высочайшей горе, однако вряд ли он испытывал сильную гордость по этому поводу, так как восхождение по классическому маршруту, который к концу 1970-х был пройден уже неоднократно, не могло быть серьезным вызовом для такого сильного и техничного альпиниста. Николя, считавший себя восходителем нового поколения, чувствовал потребность объяснить, почему поднялся на гору в гималайском стиле, а не совершил какое-нибудь дерзкое первопрохождение подобно Месснеру. Жеже назвал три причины. Во-первых, притягательность Эвереста: для альпиниста отказаться от шанса побывать там – все равно что для хорошего актера отказаться от роли по произведению Шекспира. Во-вторых, его как врача интересовала физиология и влияние высоты на человека. Жеже подверг всех участников экспедиции медицинским тестам и сам провел на вершине без кислородной маски более полутора часов, пытаясь почувствовать, как недостаток кислорода скажется на функционировании организма. Последняя причина заключалась в том, что огласка, которую получило восхождение благодаря съемкам французского телевидения, в дальнейшем позволяла легче находить финансирование для восхождений.

Жеже не любил эти мероприятия, гораздо комфортнее было находиться одному на горе, чем вести светские беседы в парижских салонах под шампанское и волованы, но тут приходилось переступать через себя. Этим Жеже разительно отличался от Пьера Мазо, который был успешным юристом и политиком. Однако Жеже многому научился у Мазо в области пиара.

Чтобы лучше изучить влияние высоты на человека, Жеже в 1979 году провел два месяца у вершины горы Уаскаран (6768 метров) в Перу. О проведении такого эксперимента он задумался еще во время восхождения на Эверест, возможно, потому что в большой гималайской экспедиции более всего ему хотелось побыть наедине с горами. Эксперимент на Уаскаране позволил объединить две страсти Жеже – медицину и альпинизм, и он использовал полученные на горе данные для написания диссертации. Экспедиция в Перу также стала физической и психологической подготовкой к новому восхождению, которое он хотел совершить в Гималаях и которое стало бы прорывом.

Перед тем как взойти на Уаскаран, Жеже отправился в трекинг с несколькими спонсорами и своей дочерью Элен, которой к тому моменту исполнилось одиннадцать. Поход тяготил Николя, и он старался побудить своих спутников пройти маршрут быстрее, чтобы поскорее освободиться от обязательств и отправиться на восхождение. Элен, когда она уставала, разрешалось ехать на муле, а спонсоры, которые далеко не все были в хорошей физической форме, выкладывались как могли. Жеже особо не переживал насчет их усталости или мозолей. Однако не стоит искать тут злой умысел, желание успеть сделать как можно больше было основополагающей чертой характера Николя. Возможно даже, он прервал обучение, чтобы успеть жениться и завести детей. Жеже как будто острее других чувствовал, что время уходит и что жизнь слишком коротка, чтобы сделать все, что задумал. Он был смел, решителен, умен, обладал великолепным телосложением, так что, действительно, единственное, что не поддавалось контролю, – время.

На транспортировку с помощью местных носильщиков всего необходимого для длительного пребывания на Уаскаране ушло двенадцать дней. Подъем был несложным, но на спуске один из носильщиков погиб. Это опечалило Жеже, но не поколебало его решимости. Лагерь, в котором француз провел два месяца, установили недалеко от вершины Уаскарана. Это были две палатки, в одной из которых он спал и ел, а в другой хранилось медицинское оборудование. Уаскаран – довольно популярная у альпинистов гора, поэтому в начале эксперимента, когда был сезон восхождений, на гору поднимались люди. Жеже помогал альпинистам, угощая их горячим питьем и давая советы, как лучше бороться с симптомами горной болезни. Однако вскоре сезон закончился, и несколько недель Жеже провел один.

Позднее он опубликовал «Записные книжки одиночества» (Carnets de solitude) с мыслями – от обыденных до философских. Вся книга написана во время пребывания на Уаскаране, Жеже специально не редактировал текст, чтобы сохранить непосредственность чувств в одиночестве во всей полноте. У него было достаточно времени, чтобы поразмышлять обо всех сторонах жизни, и он рассказывает множество интересных историй о своих восхождениях, о жизни в Перу – стране, в которую он приехал уже в третий раз, о медицине в спорте и так далее. Перед отъездом в экспедицию многие спрашивали Жеже, не будет ли ему скучно и одиноко, но для него одиночество в высокогорье было несравнимо с одиночеством жителя большого города. Он в ответ цитировал Германа Гессе о том, что холод и величие гор – это совершенно иной мир, который лишь терпит людей. Сам он явно чувствовал себя в гармонии с этим самым миром. Говоря об альпинизме XXI века, Жеже вспоминал высказывание Генрика Ибсена: «Надо ли пытаться менять себя?» – и повторял идею Месснера о необходимости постоянного стремления к расширению своих границ. Это дает ключ к разгадке его мотивов – Жеже не мог довольствоваться обыденным. Но имелись у него и обычные человеческие слабости, например то же курение. На Уаскаране он надеялся бросить курить, но, очевидно, сомневался, потому что взял с собой шестьдесят пачек «цыганок».

Сидя на горе, Жеже составил масштабный план экспедиций на ближайшие годы. К 1980 году он был готов к следующему серьезному этапу в развитии – сольной попытке восхождения по Южной стене Лхоцзе. Планы на это восхождение несколько раз менялись: в «Записных книжках» Жеже пишет, что команда из четырех человек попытается пройти новый сложный маршрут на одном из высоких восьмитысячников[21], не называя, правда, Лхоцзе в качестве цели. Позже он выпустил брошюру по сбору средств для экспедиции, в ней говорится о команде из шести человек. Я разговаривал с несколькими людьми, которые могли знать состав команды и то, как он мог меняться с течением времени, однако точных данных нет. Элен Жеже вспоминает, что на одном из этапов Николя пригласил британского альпиниста, возможно, Алана Роуза, который был с Жеже в Перу и погиб несколько лет спустя на К2.

Несмотря на поиск спонсоров, Жеже не афишировал широко планы до отъезда из Франции – он хотел показать, что можно сделать в экспедиции, а не раздувать шумиху до ее начала. В случае успеха, он, безусловно, привлек бы внимание всего альпинистского мира – такое восхождение стало бы не просто шагом вперед по сравнению с тем, что сделал Месснер, это был бы квантовый скачок. Жеже понимал, что затея рискованная, и, конечно, не искал возможность свести счеты с жизнью или расстаться с ней из-за прихоти. Он наслаждался отдыхом во Франции после Перу и перед отъездом в Гималаи, проводил время с семьей и собирал виноград на семейном винограднике в Бургундии.

Когда костяк команды сформировался, в составе официально числились четверо: сам Жеже, выдающийся французский альпинист Жорж Беттембур, Николя Берардини и Брижит Штайнманн. Беттембур был гидом из Шамони, совершившим несколько серьезных восхождений в Гималаях, в том числе в чистом альпийском стиле на восьмитысячник Броуд-Пик, первопрохождение северного гребня Нупцзе с Дагом Скоттом и ряд других. Эти экспедиции сделали его кандидатом на Южную стену Лхоцзе, но люди, лично знавшие и Жеже, и Беттембура, сомневались, что последний будет хорошим напарником. Беттембура часто описывают как балагура, непостоянного и не очень надежного партнера. С Беттембуром было весело проводить время в компании, тогда как Жеже обладал научным складом ума и мог, когда надо, быть расчетливым, дипломатичным и довольно жестким. К сожалению, несколько лет спустя Беттембур погиб под камнепадом в горах недалеко от своего родного Шамони.

Берардини – сын знаменитого французского скалолаза Люсьена Берардини, который был парижанином и, как и Жеже, учился лазать на скалах Фонтенбло. В 1980 году Николя Берардини было девятнадцать, и он работал в спортивном магазине в Париже, когда к нему заглянул Жеже и купил что-то из снаряжения. Расплатившись, Жеже неожиданно поинтересовался у юноши, не хочет ли тот сопровождать его в экспедицию в Гималаи. Берардини был очень удивлен, но без колебаний согласился. Последним участником команды стала Брижит Штайнманн, антрополог, ее сфера интересов – Непал и Сикким. У Штайнманн имелся некоторый альпинистский опыт, но, как и в случае с Берардини, это был не тот уровень, чтобы идти на Южную стену. По всей видимости, изначально Жеже планировал собрать большую команду, но в итоге сосредоточился на попытке одиночного восхождения – вся его группа насчитывала менее десяти человек, включая носильщиков и офицера связи.

По пути в Непал Жеже случайно встретил американского кинорежиссера Билла Россера, который сыграл важную роль в истории экспедиции. Двадцатишестилетний американец собирался снять первый фильм на собственные средства. Объектом съемки должен был стать снежный барс – почти неуловимое животное, которое к тому времени удалось запечатлеть на нескольких видеокадрах лишь знаменитому натуралисту Джорджу Шаллеру. Россер надеялся стать первым, кто сможет получить достаточно видеоматериала для фильма о животном.

Россер стоял на взлетной полосе в аэропорту Нью-Дели возле тридцати контейнеров с оборудованием, которые отчаянно пытался погрузить в самолет, хотя посадка уже закончилась и лайнер готовился к взлету. Американец громко спорил с индийским таможенником, который не разрешал погрузку. Несмотря на то что оборудование следовало транзитом из Нью-Йорка, таможенник хотел отправить его на склад для проверки, и Россер прекрасно понимал, что в этом случае он получит багаж очень нескоро, если вообще получит. В какой-то момент Россер увидел неподалеку еще одну гору багажа и француза, который так же яростно спорил с таможенниками, требуя, чтобы его вещи погрузили в лайнер. Россер в конце концов дал таможеннику пятьсот долларов, и вопрос решился. Когда он вновь оглянулся, то увидел, что и француза с его вещами уже нет. Проследив, чтобы весь груз отправился в багажный отсек, Россер последним взбежал по трапу. Привыкнув к полумраку салона и утерев пот, он увидел только одно свободное место – рядом с французом, которым, конечно же, оказался Николя Жеже.

В полете они долго смеялись над нелепостью ситуации: несмотря на то что обоим пришлось заплатить непомерно много, оба были рады, что наконец-то летят в Непал. Они поделились друг с другом планами. Когда Россер услышал, что Жеже нацелился на Южную стену Лхоцзе, он присвистнул. Режиссер интересовался альпинизмом и знал, что даже Месснер считал эту стену «проблемой XXI века», поэтому идея сольного восхождения показалась ему удивительной. Они с Жеже условились встретиться в Катманду. Американец попросил француза приехать к нему в отель «Як и йети» и дать интервью под запись. Россер не планировал делать что-то конкретное с этим материалом, но чутье подсказывало ему, что, если Жеже пройдет Южную стену, это будет сенсация. В конце интервью Жеже сообщил дату, когда планировал начать восхождение, и Россер записал ее в своем ежедневнике.

Команда Жеже прилетела в Луклу и отправилась вверх по долине Кхумбу. Через несколько дней альпинисты установили базовый лагерь под красивейшим шеститысячником Ама-Даблам. Жеже планировал совершить ряд акклиматизационных восхождений на более низкие вершины в окрестностях Лхоцзе. У него не имелось разрешений на эти горы, нарушение правил могло обернуться проблемами с властями, но непальский офицер связи куда больше интересовался курением марихуаны и измененным состоянием сознания, чем проверкой того, что делают участники экспедиции.

Берардини очень впечатлили альпинистские способности Жеже. Однако Николя был не особо компанейским. В базовом лагере участники обычно общаются, играют в карты и так далее, но Жеже проводил много времени в своей палатке, читая или ведя дневник, и это создавало ощущение дистанции и даже отчужденности, что стало причиной некоторой напряженности в маленькой команде. Но Берардини хорошо ладил с Жеже, особенно во время работы на горе, где тот находился в своей стихии.

Вдвоем они предприняли попытку восхождения на Ама-Даблам, но вернулись, немного не дойдя до вершины. Затем они вместе с Бриджит Штайнманн поднялись на семитысячник Барунцзе к востоку от Лхоцзе. Тройка добралась до вершинного гребня, дальше Жеже в одиночку вышел на вершину. Затем Жеже и Берардини отправились на последний акклиматизационный подъем на одну из второстепенных вершин в регионе. В одном месте на спуске Берардини страховал, а Жеже скрылся из виду, проходя по ненадежным сланцам. Неожиданно произошел срыв. Берардини не озаботился тем, чтобы как следует закрепиться на склоне, но, к счастью, веревка зацепилась за скальный гребень и выдержала рывок. Берардини сразу понял, что с Жеже все в порядке, потому что услышал, как тот ругается. Предстоял долгий спуск, к тому же внизу они сбились с пути и попали не в ту долину, поэтому в базовый лагерь прибыли только к ночи.

После акклиматизационных восхождений Жеже совершил первый подъем по Южной стене Лхоцзе и, по-видимому, достиг отметки примерно 6500 метров, написав в дневнике про «огромный риск и частые лавины, которые невозможно предугадать». Базовый лагерь находился далеко от подножия стены, поэтому остальные члены команды не могли наблюдать за восхождением, но Берардини утверждает, что Жеже пытался пройти центральную часть стены. Если это так, то он стал первым альпинистом, рискнувшим подняться здесь, поскольку две японские экспедиции и итальянцы шли по менее крутому маршруту слева. Дочь Жеже Элен любезно разрешила поискать в архиве слайды, которые хранила и маркировала его мать Жанин Ньепс, умершая за несколько лет до написания этой книги. Ньепс – профессиональный фотограф, она бережно относилась к снимкам, но, не будучи альпинисткой, маркировала горные фото довольно общо, тем не менее слайды дают хорошее представление о действиях Жеже на его предпоследнем восхождении. В архиве много снимков Лхоцзе с разных ракурсов, и увлеченность восходителя маршрутом, граничащая с одержимостью, очевидна.

Очень хотелось понять, где Жеже побывал во время первой попытки. Это оказалось нелегко – он много фотографировал стену, сделанные в ходе этой попытки слайды занимают несколько коробок. Исследовав подножие стены в 2017 году, я смог сравнить свои фотографии со снимками Жеже. Очевидно, он поднялся близко к центру стены, возможно, даже смог поставить палатку, но я не нашел ни одного снимка, на котором было бы видно, что он забрался высоко. Возможно, часть пути он проделал, не фотографируя, поскольку само восхождение требует концентрации, но это кажется маловероятным: на других своих восхождениях Жеже много снимал, а в нижней части Южной стены Лхоцзе есть участки, подъем по которым не представляет большой сложности для профессионала. На одной из фотографий видна лавина, обрушившаяся на скальные ребра у подножия стены. Судя по комментариям в дневнике, после этой лавины Жеже пришел к выводу, что подъем тут слишком опасен. На следующих снимках угадывается, что во время первой попытки он поднимался в направлении Лхоцзе Шар на высоту более шести километров, и именно этот маршрут выбрал для восхождения. Поэтому, возможно, здесь, а не в центре Южной стены альпинист достиг отметки 6500 метров. После разведки он вернулся в базовый лагерь и сообщил, что попробует другой, менее опасный маршрут. В итоге Жеже спланировал подняться в одиночку по австрийскому маршруту на Лхоцзе Шар, оттуда пройти гребень траверсом до главной вершины Лхоцзе и спуститься через Западный цирк – фантастически смелый план. Некоторые друзья Жеже считали, что после спуска с Лхоцзе он сразу же отправится на Эверест.

Тем временем киногруппа Россера потеряла несколько недель на получение необходимых разрешений и организацию перелета в район Кхумбу. Когда же команда американца из четырех человек с тридцатью носильщиками попала в необитаемую долину Хунку к юго-востоку от Ама-Даблам, выяснилось, что снега настолько много, что о съемках не могло быть и речи. Вечером участники экспедиции сидели у костра, проклиная неудачу и пытаясь придумать альтернативный план. Россер достал ежедневник, и его взгляд остановился на записи, где был указан день начала восхождения Жеже на Лхоцзе. Россер понял, что это шанс. До назначенной даты оставалось меньше недели. Сверившись с картой, американец прикинул, что если разделить команду на две группы и отправиться в путь налегке в компании звукооператора и двух шерпов, то можно успеть.

Не теряя времени, они выступили на север, преодолели два перевала и пошли вверх по долине реки Дудх Коси. К вечеру пятого дня группа прибыла к подножию Лхоцзе, и Россер еле сдерживал волнение, гадая, успел ли он. С облегчением он разглядел в лагере красную палатку Жеже.

Француз был очень удивлен, увидев режиссера. Он собирался начать восхождение на следующее утро. Россер быстро настроил оборудование для интервью, которое впоследствии включил в свой короткометражный фильм «Мир не для людей» (No World for Men)[22]. Ему пришлось и задавать вопросы, и выступать в роли оператора, то есть наводить камеру на Жеже, включать ее, а затем бежать обратно, чтобы сесть рядом. Успели отснять только одну пленку, прежде чем стемнело. В интервью Жеже рассказывает о мотивации, повторяя слова Месснера, что с большой и хорошо экипированной командой можно пройти почти любой маршрут, но что «настоящий вызов – это быстрое восхождение малым составом и с минимумом снаряжения». Жеже знал, что не сможет рассчитывать на помощь, если что-то пойдет не так на Лхоцзе, но после месяца, проведенного в высокогорье, чувствовал себя готовым к восхождению. В заключение интервью он сказал: «Когда много лет проводишь в горах, как-то забываешь, что это мир не для людей. И каждый день приходится напоминать себе об этом. Это единственный способ выжить. Как в боксе: едва боксер ослабит бдительность, он проиграет». Перед восхождением Жеже сказал, что может провести на горе десять дней, максимум – две недели. Затем он планировал спуститься в базовый лагерь Эвереста и после короткого отдыха попытаться пройти Западный гребень Эвереста также в одиночку.

Аудио- и видеозаписи Россера являются последними свидетельствами жизни Николя Жеже. На следующее утро киногруппа прошла вместе с французом к подножию Южной стены – правой ее части, откуда начинается маршрут восхождения на Лхоцзе Шар. Жеже двигался быстро и вскоре оставил спутников позади, но Россер все же поднялся на высоту, как он считал, порядка 6400 метров, хотя, судя по видео, он находился значительно ниже этой отметки. Здесь Россер установил камеру с мощным телеобъективом, несколько таких объективов он взял для съемки снежных барсов. Было очень холодно и очень ветрено, но американец снимал и весь оставшийся день и часть следующего. В первый день он наблюдал, как Жеже добрался до подножия стены, немного прошел по ней вверх и расположился на ночлег. Во второй день Россер следил, как Жеже легко и элегантно преодолевал крутые склоны ледника. Очевидно, он был в отличной форме, потому что, несмотря на тяжелый рюкзак и высоту, поднимался быстро, лишь изредка останавливаясь. На пленке видно, как Жеже без колебаний идет по крутому льду вверх. В конце дня француз вырыл в снегу нору для ночлега. Он не взял палатку, так как считал, что она будет слишком тяжелой, а каждый лишний грамм уменьшал шансы на успех. По той же причине Жеже отказался от предложения Россера взять маленькую кинокамеру. Россер вспоминал, что из еды Жеже взял сублимированную лазанью – его любимую еду в горах. У него также с собой имелся бивачный мешок из гортекса – водонепроницаемого и одновременно дышащего материала, который тогда только-только появился на рынке.

На третий день, 27 апреля, Россер смотрел, как Жеже поднимался с двумя ледорубами по очень крутому и длинному ледовому склону. Он вспоминает, что Жеже достиг высшей точки этого изнурительного участка около полудня. Француз стоял, положив руки на бедра, и смотрел вниз на склон, по которому только что взобрался. Россер догадался, что Жеже доволен пройденным маршрутом. Затем подошли облака, скрыв и альпиниста, и всю Южную стену. Россер хорошо запомнил этот момент, хотя и не запечатлел его на пленке. Плотная облачность окутала верхнюю часть Лхоцзе, и было очевидно, что рассеется она нескоро. Россер и его команда беспокоились, что Жеже может попасть под сильный снегопад.

Теперь съемочной группе требовалось быстро обойти семитысячник Нупцзе и добраться до базового лагеря Эвереста, чтобы снять проход Жеже по ледопаду после того, как он спустится с Лхоцзе. Берардини, Штайнманн и остальные участники экспедиции уже перебрались в район ледника Кхумбу. Пока Россер обходил гору, держалась очень холодная и ветреная погода, которая в итоге продлились восемь дней: все это время шел сильный снег. В базовом лагере Эвереста товарищей Жеже встретили участники большой польской экспедиции, в том числе будущая легенда мирового альпинизма Ежи Кукучка. Команда ждала Жеже и все больше беспокоилась, удастся ли ему благополучно спуститься. Но Николя так и не появился.

Когда прошли все сроки, семья и друзья Жеже организовали поиски, руководила ими мать Николя. Жанин Ньепс всегда очень переживала из-за занятий сына альпинизмом и скалолазанием. В какой-то момент у нее даже началась депрессия, но Николя достаточно жестко дал тогда понять, что это его не остановит. Жеже не планировал заниматься экстремальными восхождениями всю жизнь, и когда его физические возможности с возрастом стали ухудшаться, он задумался о том, чтобы переключиться на что-то иное, например ходить под парусом по океанам. Но многое из запланированного в альпинизме оставалось нереализованным, и пока он был полон решимости продолжать. Ньепс оправилась от депрессии, но беспокойство за сына никуда не делось. Теперь, когда он оказался в беде, она сделала все возможное, чтобы спасти его. Сначала Жанин договорилась с Жаном-Франсуа Мазо, чтобы тот вылетел в Непал на поиски. Мазо – племянник Пьера, руководителя французской экспедиции на Эверест, тоже принимал участие в восхождение на высшую точку планеты в 1978 году, но не дошел до вершины из-за плохой погоды. Жан-Франсуа, как и Николя Жеже, был врачом, и после Эвереста они подружились. Мазо планировал сопровождать Жеже на Лхоцзе, но был призван на военную службу. Однако после новостей об исчезновении Жеже его мать использовала все свое влияние и убедила военное командование предоставить Мазо отпуск, чтобы он смог отправиться в Непал.

После восьми дней бури наступила хорошая погода, и Мазо смог совершить несколько полетов на вертолете. Сначала он искал в центральной части Южной стены, но после получения точной информации о том, что Жеже шел к Лхоцзе Шар, поиски сосредоточили там. В течение недели вертолет Lama ежедневно поднимался в воздух, и поисковая группа рассматривала стену. Мазо знал о невероятной способности своего друга к выживанию, о чем свидетельствовали два месяца, проведенные Жеже на 6600 метрах в Перу годом ранее, и надеялся, что если он получил травму и не может двигаться, то все равно остаются шансы. Мазо предположил, что Жеже мог вырыть пещеру для укрытия, но найти ее на огромном заснеженном склоне, блестящем в лучах солнца, было крайне трудной задачей. Поэтому Мазо сделал много фотографий стены, которые отпечатали с большим разрешением. К сожалению, в Непале начала 1980-х напечатать снимки такого качества было невозможно, и пришлось переправить пленки в Бангкок. Фото были готовы только через двое суток. Несколько человек рассматривали их с лупой, пытаясь обнаружить хоть что-то, что дало бы подсказку о местонахождении пропавшего.

Мазо также предположил, что Жеже мог выйти на гребень и спуститься по другой стороне Лхоцзе Шар в долину Кангшунг в Тибете. Вертолет смог подняться на высоту 7500 метров и перелетел в Тибет для поиска, но это едва не привело к дипломатическому скандалу – китайские пограничники обстреляли машину. Тогда Мазо связался с французской военной экспедицией, которая работала на Северной стене Эвереста. Но ее руководитель отказался помочь, заявив, что Жеже уже совершил незаконные восхождения в Непале, а если он перешел в Тибет, то это несанкционированный спуск и пусть сам альпинист несет за него ответственность. Мазо, конечно же, был шокирован отказом.

В день, когда Жеже видели последний раз, произошла еще одна трагедия. Два французских альпиниста, Жюльен Гру и Филипп Греза́, делившие базовый лагерь с командой Жеже, совершили попытку восхождения на семитысячник Барунцзе по Северному гребню. На восхождении французы уронили фотоаппарат, решили подобрать его, и в этот момент кто-то из них сорвался. В итоге оба восходителя погибли. Эта трагедия в сочетании с исчезновением Жеже стала весьма травмирующей для Берардини, который фактически был еще подростком. В суматохе поисков на него мало обращали внимание, в итоге юноша вернулся во Францию один. Я встретился с Берардини в его доме под Греноблем много лет спустя. Он по-прежнему в хорошей физической форме, часто ходит в горы, но не общался с семьей Жеже с тех пор, как вылетел из Непала тридцать четыре года назад, а саму историю старался не вспоминать. У него не было ни одной фотографии из той экспедиции. Когда я отправил Берардини подборку снимков Жеже, они вызвали у него яркие воспоминания.

Поняв, что шансов найти француза не осталось, съемочная группа Россера отправилась в район озер Гокио, где на высоте около пяти километров в течение трех с половиной месяцев пыталась выследить и приманить снежного барса. Все это время американцы не видели ни души и, естественно, не получали новостей. В августе в разгар муссона они совершили одиннадцатидневный поход к дороге и вернулись в Катманду. Россер отправился во французское консульство, где ему рассказали о безрезультатных поисках Жеже. Россер вспоминал, как сильно расстроился, поскольку видел, что Жеже прошел выше отметки, до которой мог подняться вертолет. Он был поражен решимостью матери Жеже, которая сама прибыла в Непал на поиски сына, и сожалел, что его не было рядом, чтобы помочь проследить маршрут. Россер показал консулу на топографической карте массива Эверест-Лхоцзе место, где он видел Жеже последний раз. Они определили высоту этой точки в 8200 метров. Возникло предположение, что Жеже мог пройти выше и даже добраться до вершины Лхоцзе Шар и сорваться при попытке траверса к главной вершине Лхоцзе.

Как бы то ни было, это большая потеря для альпинизма. Жеже осмелился мечтать о достижении почти невозможного. Он произвел колоссальное впечатление на Россера. Настолько, что американец назвал своего сына в честь француза. Позже Россер узнал, что так же поступил и его звукооператор.

Через три года после исчезновения Жеже другой альпинист попытался совершить одиночное восхождение по тому же маршруту. Роджер Маршалл по характеру сильно отличался от Жеже, но их обоих привлекали одиночные экспедиции, потому что оба были аутсайдерами в альпинистском сообществе. Маршалл родился в Англии, начал заниматься скалолазанием в своем родном Озерном краю и в начале карьеры считался «“британской скальной крысой” – плохо лазающим, не умеющим веселиться, но упорным альпинистом и хорошим рассказчиком». В 1967 году, в возрасте двадцати шести лет, Маршалл эмигрировал в Канаду, получил канадское гражданство, несколько лет продолжал заниматься скалолазанием, но затем задумался о больших горах. Он решил организовать экспедицию на Эверест и сумел получить разрешение на восхождение, но то, что изначально задумывалось как небольшая команда, постепенно превратилось в огромную канадскую национальную экспедицию. Маршалл уступил руководство другим, оставшись лишь участником, но внезапно его исключили из состава. О причинах ходили разные слухи, один из самых устойчивых – что, отправившись в подготовительную экспедицию в Непал, Маршалл привез домой гашиш, спрятав его в рукоятке ледоруба. Каким бы ни был повод, руководитель Билл Марч посчитал, что волевой и не признающий авторитарное руководство Маршалл не вписывается в команду[23].

Маршалл ожидаемо очень расстроился и разозлился, будучи попросту вышвырнут из экспедиции, которую сам же задумал и организовал, однако он решил продолжить гималайские восхождения в составе небольших легких команд. На следующий год после фиаско на Эвересте Маршалл отправился с единственным напарником – американским альпинистом Джорджем Лоуренсом на Лхоцзе Шар по австрийскому маршруту. Погодные условия в тот сезон оказались крайне тяжелыми: сильные ветры выдували снег, создавая множество карнизов, лавинная опасность была очень высокой. Один из нестабильных участков склона обрушился сразу после того, как альпинисты по нему прошли. Лоуренсу риск показался слишком большим, и он отказался от восхождения, а Маршалл решил не отступать. Это стало логическим завершением опыта с Эверестом – стоило полагаться только на себя и получать удовольствие от одиночества на горе.

Маршалл продолжил подъем и через какое-то время выбрался на более легкий участок стены. Затем ему удалось подняться еще на четыреста метров, после чего усталость стала брать свое. Маршалл уже видел вершину, но дальше шел крутой и сложный рельеф, и вскоре после полудня он остановился на ночлег. За несколько часов упорного труда удалось выкопать в снегу достаточно просторную пещеру, англичанин заполз внутрь и провалился в глубокий сон. Проснулся он еще до рассвета и отправился дальше. Он поднимался в каком-то полубреду и спустя примерно час увидел выше на склоне необычное цветное пятно. По мере приближения это пятно никуда не девалось, и вскоре Маршалл понял, что это бивачный мешок Николя Жеже. Внутри он обнаружил тело француза. По всей видимости, Жеже укрылся от бури, но замерз насмерть, так как непогода продолжалась больше недели.

Находка отрезвила Маршалла, он вдруг во всей полноте ощутил опасность восхождения в одиночку. Как и Жеже тремя годами ранее, Маршаллу не на кого было положиться, кто мог бы оценить, насколько рациональны принимаемые решения. Одиночество и высота пагубно сказывались на рассудке, в какой-то момент Маршалл обнаружил, что разговаривает с собственной тенью. Он прошел выше бивака Жеже, но довольно скоро стал проваливаться в снег глубиной по колено и тогда попытался вновь трезво оценить ситуацию. Он был измотан, голоден и обезвожен, а до вершины оставалась не одна сотня метров по вертикали. Маршалл чувствовал, что сил на подъем хватит, но понимал, что, если возникнут проблемы и придется заночевать на такой высоте, его ждет участь Жеже. И Маршалл решил уходить. Да, он испытал разочарование, но одновременно понял, что в состоянии в одиночку подняться на высочайшие горы.

Николя Жеже – необычная фигура в истории альпинизма. Он был одним из лучших высотников 1970-х, одинаково уверенно чувствовавшим себя и на скалах, и на льду, и на снегу. В процессе работы над книгой я беседовал со многими людьми, которые знали его и лазали с ним. Все они отзывались о Жеже как об особенном человеке, с кем далеко не всегда удавалось найти общий язык, но знакомство с которым оставило неизгладимый след. Очень интересно было встретиться с его дочерью Элен, которой на момент гибели Жеже исполнилось двенадцать и которую он неоднократно брал с собой в горы. Элен живет в Бургундии, откуда происходит семья Ньепс, в ее собственности несколько виноградников в небольшом местечке Шабли. Мы встретились в специальном здании на краю виноградника, где обычно проводится дегустация прекрасных белых вин, производимых Элен. После смерти бабушки, Жанин Ньепс, Элен хранит архивы о ней и отце. Она достала коробки со статьями, книгами и фотографиями из экспедиций Жеже, и мы долго и обстоятельно беседовали.

Элен рассказала, что мать Николя постоянно боролась за сохранение памяти о нем, хотя для остальных членов семьи, возможно, легче было бы предать все забвению. За несколько лет до описываемых событий Элен с бабушкой побывали на станции канатной дороги Эгюий-де-Миди в Альпах, где Французский альпийский клуб установил дисплей с фотографиями самых известных деятелей отечественного альпинизма. Ньепс сильно расстроилась, увидев, что портрета ее сына нет среди представленных персоналий, словно Жеже вычеркнули из истории. После ее возмущений фотографию Николя стали экспонировать, но ощущение, что он был и остается аутсайдером во французском альпинизме, никуда не делось. В «Записных книжках одиночества» Жеже писал, что настоящий героизм заключается в том, чтобы работать в Париже на обычной работе с девяти до пяти, добираясь до офиса на метро. В детстве Элен понимала, что ее отец особенный, но иногда ей хотелось, чтобы у нее был самый обычный папа – как все.

Перед отъездом в Непал Жеже сказал матери, что, если не вернется с горы после обозначенного срока, не стоит пытаться его искать. Тем не менее его друзья и семья приложили огромные усилия с нулевым результатом[25]. Жизнь и карьера прозорливого альпиниста оборвались слишком рано. Некоторые обвиняли Жеже в том, что он слишком рисковал, однако любые гималайские восхождения связаны с риском, и в последующие десятилетия появилось много новых альпинистов, разделявших видение Жеже. Николя опередил свое время и реализовал смелый замысел на Лхоцзе, а шансы на успех на Южной стене всегда невелики. Безусловно, к 1980 году многие высотники верили в идею Месснера о восхождении на большие горы в альпийском стиле, но мало кто думал, что это возможно на Южной стене Лхоцзе. Следующая экспедиция, отправившаяся на гору, собиралась следовать более традиционному подходу.

В столице Словении Любляне, как и во многих других городах Центральной и Восточной Европы, есть прекрасный исторический центр. Однако на окраине много новостроек, современных бизнес- и торговых центров, автозаправок. У этих объектов напрочь отсутствует местный колорит, они все примерно одинаковы в любом городе. На одной такой типовой заправке на окраине Любляны в 2016 году я ждал встречи с Душицей Кунавер. Душица – вдова Алеша Кунавера, альпиниста, организовавшего экспедицию, которая пыталась пройти центральную часть Южной стены Лхоцзе. Душице за восемьдесят, но она по-прежнему ведет активный образ жизни. Я поехал следом за ней по второстепенным дорогам. Довольно быстро мозолящие глаз современные постройки исчезли, и мы оказались среди домиков с большими старыми садами.

Дом семьи Кунавер построил Алеш, он был инженером и обладал невероятной изобретательностью. В студенческие годы он самостоятельно мастерил снаряжение для скалолазания и инструменты для горно-спасательной службы, а Душица рассказала, что, когда однажды их машина сломалась где-то в сельской местности, Алеш сумел починить ее с помощью мусора, собранного на обочине. У Душицы много интересов, в том числе словенский фольклор, но, вероятно, самая большая ее страсть – хранить память о муже, погибшем в 1984 году при крушении вертолета. Алеша Кунавера можно назвать одним из величайших руководителей альпинистских экспедиций.

В 1960 году он был участником первой югославской экспедиции в Гималаи, которая совершила первовосхождения на шеститысячники Трисул II и Трисул III в Индии. Два года спустя Кунавер отправился в поход по Непалу, чтобы разведать подходящие цели для восхождения, и впервые увидел Южную стену Лхоцзе. Восхождение на нее стало своего рода идеей фикс: Алеш повесил дома на стену большую фотографию горы и мог часами смотреть на нее, планируя маршрут, хотя прошло девятнадцать лет, прежде чем он возглавил экспедицию на Лхоцзе. Команда, которую Кунавер повел на гору, официально представляла Югославию, но состояла по большей части из словенцев. Население Словении всего два миллиона человек, однако местная альпинистская школа очень сильная. Так называемая Альпийская дуга заканчивается в Словении, это Юлианские Альпы, высота гор здесь не самая большая – менее 3 тысяч метров, но это впечатляющие массивы, сложенные в основном из известняка, на которых тренировались многие альпинисты высочайшего уровня.

В 1970-х словенцы пришли в Гималаи, чтобы сказать свое слово в высотном альпинизме, и Кунавер стал одной из главных движущих сил этого процесса. В 1975 году команда под руководством Кунавера успешно прошла знаменитую Южную стену Макалу, которая «отбила» несколько попыток, включая одну, предпринятую самим же Кунавером. Алеш на этот раз постарался спланировать все вплоть до мелочей. Он исправил ошибки предыдущих экспедиций, сумев избежать потери времени, когда, например, ведущие связки спускаются или поднимаются по горе, а маршрут не обрабатывается. Кунавер включил в состав команды большое количество альпинистов, шерпы несли груз только в нижней части склона. Чтобы смотивировать восходителей на переноску грузов по верхней части стены, важно было сделать так, чтобы у большинства из них существовал реальный шанс оказаться на вершине. Кроме того, если вдруг что-то пойдет не так, по мнению Кунавера, должны оставаться шансы, чтобы на вершину вышла хотя бы одна связка. Добиться таких целей очень непросто, но наиболее успешным руководителям экспедиций, таким как Кунавер и Крис Бонингтон, это удавалось неоднократно. Это не значит, что в их экспедициях никогда не возникало споров – проблемы такого рода неизбежны, если в команде сильные, волевые и амбициозные восходители. На Макалу команде Кунавера удалось почти полностью придерживаться разработанного плана, исключение составил короткий период плохой погоды, в итоге на вершину поднялись четыре связки.

Одним из тех, кто достиг вершины, был двадцатитрехлетний Нейц Заплотник, впоследствии ставший иконой для целого поколения словенских альпинистов. В книге «Путь» он изложил свое видение альпинизма: «Кто ищет лишь цель, получит пустоту, когда достигнет желаемого, но кто находит Путь, несет цель в себе». Путь, по Заплотнику, – это совокупность всех аспектов жизни альпиниста: от обморожения, грязи и страшного треска льда на леднике до бессонных ночей, усталых лиц и сияющих глаз друзей. Для него важным было путешествие, то есть само движение, а не пункт назначения.

Заплотник оказался исключительным восходителем, но его путь в альпинизм был более чем случаен. Нейц Заплотник родился в маленькой деревушке неподалеку от города Крань, где живут многие ведущие альпинисты Словении. В детстве он много и тяжело болел, в какой-то момент над ним даже совершили соборование. Чтобы как-то поправить здоровье ребенка, родители отправили его погостить к двоюродному брату, который жил в горной местности, в деревне под горой Гринтовец[26]. Нейц полюбил эту местность, здесь он впервые узнал, что такое альпинизм. Затем, как и многие альпинисты, Заплотник начал читать книги о великих экспедициях 1950-х. В подростковом возрасте он уже, что называется, был на крючке и после впечатляющих восхождений в Альпах получил шанс отправиться на Макалу. Два года спустя он поднялся по новому маршруту на Гашербрум I вместе с другим выдающимся восходителем – двадцатилетним Андреем Штремфелем, который так же сильно жаждал оказаться в больших горах.

Следующая крупная словенская экспедиция состоялась в 1979 году, альпинисты поставили цель пройти Западный гребень Эвереста. В 1963 году по нему поднялась команда из США, но американцы в нижней и верхней части обошли два крутых участка, упростив путь. Словенцы же прошли гребень полностью. Сделать это удалось не сразу, первые две попытки закончились неудачей. Затем настала очередь Заплотника и Штремфеля, которым предстояло пройти сложный второй участок. Они знали, что вернуться по пути подъема не получится, так как не хватит снаряжения, и придется искать другой маршрут, но, несмотря на это, продолжали подниматься.

Они были молоды, но ходили в горы вместе уже шесть лет. Заплотник имел репутацию парня, любившего пошутить и подурачиться, но на восхождении он всегда был предельно серьезен. И сейчас и тени улыбки не было на его лице, когда он шел первым по осыпающейся породе. Внезапно Заплотник полетел вниз – зацеп оказался ненадежным. Они со Штремфелем шли в связке и для страховки вбили крюк, но он держался непрочно. Однако им повезло – крюк выдержал. Заплотник не сказал ни слова, отряхнул снег, снял толстые рукавицы и полез снова. Прохождение участка стены длиной в одну веревку заняло час, в какой-то момент Штремфель спросил, не слишком ли поздно они окажутся на вершине, но у Заплотника и тени сомнения не возникло, что надо продолжать. Штремфель полностью доверял решениям напарника и наставника. Формально они были равны, но в тяжелейших условиях Гималаев Заплотник умел принимать правильные решения – чувствовал, когда можно рискнуть, а когда стоит повернуть назад. И скоро они стояли на высочайшей вершине мира.

Готовясь к восхождению на Лхоцзе в 1981 году, Кунавер собрал команду восходителей с богатым гималайским опытом и включил в нее Заплотника и Штремфеля. В отличие от полумистических мотивов Заплотника, Штремфеля привлекали в альпинизме более простые вещи. Однажды в детстве по дороге в школу он впервые обратил внимание на Камникские Альпы, и ему стало любопытно. Захотелось узнать, каково там, наверху. Например, действительно ли вершина Гринтовца такая острая? Желание исследовать неизведанное повлекло Штремфеля в горы и заставляло подниматься все выше и выше. Эти мотивы могут показаться слишком примитивными, но стоит понимать, что, по всей видимости, рационального объяснения занятия альпинизмом не существует.

Словения в то время была частью Югославии, экспедиция называлась югославской, хотя в ее составе было всего два несловенских участника – хорват Стипе Божич и Йован Попоски из Македонии. Божич – очень сильный альпинист, который часто совершал восхождения со словенцами. Экспедицию сопровождал сербский режиссер, но его пригласили скорее для того, чтобы команда считалась общенациональной югославской, это позволяло получить финансирование от правительства.

Кунавер знал лично и самых опытных, и самых молодых участников. Он тщательно продумал, как комбинировать партнеров в связках, чтобы молодые альпинисты, имеющие в активе сложные восхождения в Альпах, «дополняли» опытных гималайских восходителей. Кроме того, Кунавер за год до экспедиции отправил Заплотника и Штремфеля на разведку в Непал. Их оценка Южной стены несколько отличалась от оценок предшественников. Они посчитали, что правая сторона центральной части стены вряд ли проходима из-за большой угрозы падения сераков, зато левая показалась им перспективной.

Когда на следующий год команда в полном составе прибыла в базовый лагерь Лхоцзе, Кунавер осознал масштабы затеи. Гора, казалось, занимала половину неба, треугольные контрфорсы поражали размерами, а лавины – мощью и грохотом.

Несмотря на то что первые несколько сотен метров Южной стены не так уж круты, команда решила провесить перила от самого подножия, чтобы относительно безопасно подниматься и спускаться даже в плохую погоду. Для крепления веревок в основном использовались ледобуры – нижняя часть склона была покрыта твердым льдом. Лагерь I установили под скальным навесом, однако полностью эта преграда не защищала, и лавины несколько раз повреждали палатки. Единственный способ получить на Южной стене полностью безопасное убежище – сделать пещеру. На выкапывание такого убежища уходило до нескольких дней, поскольку лед вперемешку со скалой не самый легкий материал, и лопаты и ледорубы ломались. Зато пещеры с прочными стенами очень надежны.

На нижнем участке стены альпинисты часто попадали под небольшие потоки снега, которые обрушивались без предупреждения, совершенно беззвучно: поднимаешься по закрепленным веревкам, а в следующую секунду словно выключается свет. Приходилось прикрывать рты и носы банданой, но это не мешало снежной и ледовой пыли попадать в легкие, мельчайшие кристаллы льда ранили носоглотку, прежде чем успевали растаять. Оставалось только висеть на веревке и ждать, когда очередной поток снега иссякнет. В первые недели участники команды боялись этих внезапных снежных бомбардировок, но постепенно привыкли, поскольку большой опасности они не представляли.

На скальном массиве выше первого лагеря решили установить лестницы для подъема грузов и провесили веревку, по которой можно было быстро спуститься к палаткам, где, если повезет, восходителя ждала кружка горячего чая. Дальше, за скалой, маршрут шел вверх по длинному ребру, покрытому странной смесью льда с песком, на которой почти не держали кошки. В верхней части ребра не нашлось ни защищенного места, ни возможности вырыть пещеру для лагеря II и пришлось вырубать во льду площадку, на что ушла неделя. Три палатки размещались одна над другой, словно ступеньки. После того как две верхние палатки основательно потрепала лавина, над ними соорудили нечто вроде каркаса из веревок, это дало некоторую защиту. Еще одной проблемой второго лагеря стало отсутствие солнца, из-за чего за день не получалось просушить спальные мешки, они по ночам замерзали. В итоге спальники ежедневно приходилось менять на новые, которые приносили из базового лагеря.

Кунавер отлично понимал необходимость поддерживать дух команды на должном уровне во время тяжелой работы по обработке маршрута, рытью пещер и переноске грузов. Он позаботился о том, чтобы дополнить однообразный рацион из сушеных продуктов отличной ветчиной. Чтобы скоротать время, в базовом лагере имелись настольные игры, карты и подборка книг на разные вкусы.

Из-за крутизны стены альпинистам, работавшим на склоне, было трудно разглядеть сложности маршрута, и Кунавер в базовом лагере использовал бинокль, чтобы по рации описывать восходителям рельеф.

Дальше из лагеря II маршрут длинным траверсом шел через ледовое поле, а затем по миксту. На этот участок склона прилетал весь снег, выпавший в верхней части стены, и на всех, кто оказывался здесь во второй половине дня, обрушивались каскады снежной пудры. Участок левее большого треугольного контрфорса представлял естественный путь для схода лавин. Чтобы не подвергать лагерь III опасности, палатки поставили непосредственно под контрфорсом. Работы по установке лагеря Филип Бенс, братья Подгорник, Ваня Матиевец и Кунавер проводили в очень плохую погоду при частых лавинах. Когда не удавалось сделать ледовые пещеры, как в случае с лагерем III, альпинисты старались буквально вдавливать палатки в стену так, чтобы лавины проходили, не сильно их задевая.

Оборудовав третий лагерь, Матиевец и Кунавер спустились обратно, на базу. На следующий день Бенс и Подгорник приготовились крепить веревки на крутых заснеженных скальных плитах. Погода держалась солнечная, но дул сильный ветер и было очень холодно – около минус тридцати. Петр Подгорник взял на себя инициативу и пошел вперед. Филип Бенс страховал, а брат Петра Павел готовил чай в палатке. За три часа работы Петру удалось закрепить около ста двадцати метров веревки на сложном участке. Около полудня начался сильный снегопад, и вскоре снег стекал вокруг него потоками, подобно водопадам. С утра Петр надел три пары перчаток, но две пары замерзли и порвались, под конец он остался в очень тонких перчатках, в которых обычно спали или готовили еду. Когда Петр вернулся в палатку, стало ясно, что руки он поморозил. Ему стоило спускаться, и побыстрее, но в условиях бури и постоянных лавин спуск проходил медленно. Особенно трудным был скальный массив над лагерем I. Когда альпинисты добрались до подножия стены, Петр совсем перестал чувствовать пальцы и кисти, они побелели. Когда он показал руки брату и Бенсу, те не проронили ни слова – было очевидно, что обморожение сильное. Через пару дней пальцы начали чернеть, и стало ясно, что Петр Подгорник больше не сможет участвовать в восхождении. Однако он остался с командой и с братом, чтобы морально их поддерживать. В итоге Петр лишился нескольких первых суставов пальцев, но это не помешало ему в дальнейшем делать технически сложные скальные восхождения в родной Словении и участвовать в экспедициях.

Подъем в верхние лагеря провизии, топлива, снаряжения, кислорода и перильных веревок подразумевал колоссальный объем работы. В нижней части ключевую роль в переноске грузов играли шерпы, но трудный рельеф и постоянный риск схода лавин превращали перемещение между лагерями в рискованную игру, даже несмотря на закрепленные веревки. К 30 апреля экспедиция находилась на стене более сорока дней. В тот день два шерпа подняли баллоны с кислородом в лагерь III, но слишком поздно начали спуск и оказались на длинном снежном поле под третьим лагерем буквально в реке снега. Из базового лагеря Кунавер наблюдал за происходящим в бинокль. Сквозь снежную пыль, которая постоянно висела в воздухе, шерпов разглядеть было трудно, но Кунавер видел, что они двигались со скоростью улитки. Эта самая пыль попросту душила их, и временами шерпы стояли на месте, не в силах сдвинуться в потоках стекающего снега.

Райко Ковач и братья Штремфель находились в лагере II и могли бы отправиться на помощь шерпам, но Кунавер не мог оповестить их, потому что они выключили рацию до запланированного сеанса связи через два часа. Срок службы батарей на холоде был непредсказуем, поэтому альпинисты предпочитали выключать рации, когда не пользовались ими. Начало темнеть, и Кунавер понимал, что с наступлением ночи ситуация для шерпов станет очень серьезной. Он с ума сходил оттого, что ничем не может помочь. Внезапно, как по волшебству, ожила рация – команда в лагере II захотела узнать, не прибыла ли в базовый лагерь почта. Кунавер был краток: «Ребята, выйдите на помощь шерпам». По тону руководителя сразу стало понятно, что ситуация очень серьезная. Альпинисты, не теряя времени, отправились наверх. Уже глубокой ночью рация снова ожила, и Кунавер с облегчением услышал, что шерпов благополучно спустили в лагерь и отпаивают горячим чаем. Обошлось без жертв, но риск пребывания на стене стал слишком очевиден, и Кунавер как следует задумался.

Скальный участок над лагерем IV – один из ключевых на восхождении, и для его преодоления потребовалось пять связок, работавших посменно. В центре участка находится камин, который служит своего рода воронкой для снега, сдуваемого со снежного поля выше. Оказаться в камине, когда огромный объем снежной массы летел вниз, было настоящим кошмаром, однако это на своем опыте пришлось испытать каждому, кто поднимался тут. Снежное поле – технически наиболее простой участок, но почти во всех остальных отношениях место оказалось плохим: много мягкого снега, лавинная опасность и отсутствие защищенной площадки для лагеря V. Этот лагерь установили 1 мая Бенс и Павел Подгорник. Бенс связался по рации с Кунавером, сообщил, что пещеру вырыть невозможно и что лагерь пришлось разбить на открытом месте. Они накрыли палатки тарпаулином, чтобы хоть как-то защитить их от снега, но это означало, что внутри было полностью замкнутое пространство, и Бенс надеялся, что не начнется клаустрофобия, – они с Павлом Подгорником остались в лагере на ночь.

На следующий день Маржон Манфреда и Борут Бергант отправились в пятый лагерь. Они встретили Бенса и Подгорника недалеко от четвертого лагеря, первая двойка спускалась на отдых, и внешний вид альпинистов свидетельствовал о том, что ночь выдалась нелегкая. Пока Манфреда и Бергант проходили сложный скальный участок, вершина Лхоцзе скрылась в облаках, и эта облачность начала медленно опускаться. Как только туман накрыл альпинистов, поднялся ветер, и вскоре они оказались в центре бури. Теперь тонкая зеленая перильная веревка, к которой они были пристегнуты, стала единственной связью с внешним миром. По мере того как снегопад усиливался, по склону начали грохотать лавины, а лагеря V все еще не было видно. Он находился где-то недалеко, оставалось только продолжать подниматься по веревке, но палатки удалось увидеть, лишь когда альпинисты оказались прямо на них. Не успели они откопать вход и забраться под тарпаулин, как сошла лавина. Забившись в палатку, словенцы пытались нагреть воду, но все вокруг было мокрым, и спички тоже отсырели. И даже когда нашлась зажигалка, плитку разжечь не удавалось из-за недостатка кислорода. Пришлось лежать без питья, дрожать от холода и слушать грохот лавин. В конце концов Манфреда уснул, но вскоре его разбудил крик Берганта о том, что они в ловушке. Снега нападало так много, что он полностью перекрыл доступ свежего воздуха. Вход удалось расчистить, но снег не прекращался, лавины сходили все чаще. Альпинисты проклинали свое невезение, ведь обычно ночью погода была хорошей. Пришлось дежурить и по очереди откапываться от снега. Усталость брала свое, и искушение бросить все и лечь поспать было велико, но оба прекрасно понимали, что поддаваться соблазну нельзя.

В конце концов они связались по радио с базовым лагерем, чтобы спросить совета. Бергант сказал Кунаверу, что хочет разрезать палатку, чтобы увеличить доступ кислорода. Кунавер настоятельно рекомендовал этого не делать – палатка была единственной защитой от стихии. Он сказал, что погода улучшается, что не следует покидать лагерь до утра и что рация в базовом лагере будет работать всю ночь, однако им наверху, в пятом лагере, стоило поберечь батареи. В завершение разговора Бергант напомнил Кунаверу, что сегодня годовщина его свадьбы. Всю оставшуюся ночь альпинисты поддерживали связь с базой. Те, кто находился внизу, не могли физически помочь товарищам, но психологическая помощь была огромной – альпинисты в пятом лагере не чувствовали себя брошенными.

Этот инцидент и последующие проблемы, когда восходители далеко не всегда могли отыскать палатки под снегом, привели к тому, что Кунавер решил отказаться от лагеря V, и альпинисты стали переходить из четвертого лагеря сразу в шестой. Лагерь VI располагался на триста метров выше пятого, в отличном месте, защищенном снежным валом, и был идеален как точка старта для штурма вершины. Его установили Марьян Крегар и Вики Грошель. На следующее утро Грошель отправился разведать путь выше, но из-за бури смог продвинуться только на пятьдесят метров. Несмотря на то что Крегар страховал партнера прямо из палатки, он ухитрился поморозиться. Буря не утихала, и на следующий день двойка отправилась вниз, причем Грошель на спуске упал и травмировал спину.

11 мая настала вновь очередь Филипа Бенса и Павла Подгорника. От лагеря VI до гребня, который, по их мнению, мог вывести к главной вершине, оставался небольшой скальный участок. Вершина казалась близкой, и Бенс чувствовал, что нужно лишь чуть больше снаряжения и сил. Но как раз восстановиться не получалось. И так вымотанный Бенс провел бессонную ночь из-за холода, и утром стало понятно, что стоит уходить. С грустью Бенс попрощался с Подгорником и начал спуск, оставив напарника одного в верхнем лагере.

Физическое и психологическое напряжение от многодневной работы в тяжелейших условиях постепенно стало сказываться на всех участниках. Крегар угорел, готовя еду: отсутствие вентиляции – один из минусов ночевки в снежных пещерах. Он с трудом сумел спуститься, и стало понятно, что необходима немедленная медицинская помощь. Сам Кунавер последний раз поднялся в лагерь IV, чтобы занести необходимые вещи и поддержать таким образом попытку штурма вершины. Погода не баловала: снег валил не переставая, и лавины и просто снежные потоки сходили по склону почти непрерывно. На спуске Кунавер встретил двух шерпов, которые шли с тяжелыми грузами. Он спросил, как они себя чувствуют. Шерпы сказали, что хорошо, но когда он спросил, поднимут ли они грузы выше, ответ был неоднозначным: «Трудный подъем, сагиб. Очень плохо, много снега». Все понимали, что вклад шерпов жизненно важен. Тем временем сильнейшая двойка Штремфель—Заплотник шла вверх, чтобы присоединиться к Подгорнику в шестом лагере. Если кому-то и удастся преодолеть оставшийся путь до вершины, то скорее всего именно им.

15 мая Подгорник, Штремфель и Заплотник готовились к штурму. От лагеря на высоте 8050 метров до вершины оставалось 450 метров по вертикали. Штремфелю казалось, что все получится, если повезет с погодой. Когда они проснулись ночью, на небе, которое Заплотник назвал черным и жестоким, светили звезды. Альпинисты зажгли горелку, чтобы согреть чай. Пар от дыхания замерзал в свете налобных фонарей. Онемевшими пальцами восходители с трудом надели кошки.

По словам Заплотника, они чувствовали себя беззащитными перед мощью стихии. Огромное напряжение не отпускало – возможно, это было самое рискованное предприятие в их жизни. Первые сто метров от лагеря подъем проходил по глубокому снегу. Маршрут шел примерно вдоль линии гребня, который постепенно становился виден все хуже.

Вскоре подниматься стало очень трудно, путь проходил по крутой и очень разрушенной скале, покрытой свежим снегом. Вскоре у Заплотника закончился кислород, и он почувствовал, что слабеет. Кошки стали проскальзывать по скальной поверхности, и вскоре он поднимался на одной только силе воли, точнее говоря, воля к жизни удерживала его на стене. Следующий фрагмент склона представлял монолитную скалу, и Штремфелю пришлось подниматься без перчаток, чтобы найти зацепы. Вскоре набежали тучи и начался снег. Альпинисты находились на последнем крутом скальном участке, дальше склон должен был выполаживаться и, как они надеялись, привести к вершинному гребню, но сейчас подъем был слишком опасным, чувствовалось, что предел разумного перейден. Стоило остановиться и обсудить, как быть дальше, но хватило всего одного обмена взглядами, чтобы принять решение. Штремфель молча достал рацию и вызвал Кунавера, чтобы сообщить, что они поворачивают назад. Кунавер не желал сдаваться, когда, казалось, вершина так близка, предложил им вернуться в лагерь VI и посмотреть, получится ли предпринять еще одну попытку. Он знал, что это последний участок перед вершинным гребнем, и сказал, что Изток Томазин находится в лагере V и может принести больше кислорода. Если они предпримут еще одну попытку вчетвером, возможно, одна связка сможет взять больше кислорода, чтобы другая поднялась на вершину.

Штремфель попытался передать всю сложность восхождения: «Это больше даже не физическая, но психологическая проблема. Нас убивает стресс. Словно идешь по мягкому снегу, не зная, что под ногами». Кунавер понимал, что должен полагаться на ощущения и суждения ведущих альпинистов экспедиции. Он сказал, что они предприняли фантастическую попытку, но, если чувствуют, что нужно разворачиваться, значит, так и стоит поступить. «Мы очень устали», – сказал Штремфель. Они выложились на полную, но этого оказалось недостаточно.

Заплотник переживал, не зашли ли они слишком далеко. Позднее он напишет: «Внутри меня все оборвалось. Не перешел ли я черту, которую никому не дозволено переступать? Ведь до сих пор я всегда четко знал, где она, чувствовал ее. Но теперь понимаю лишь, что мы бежим, спасаемся, что шторм усиливается и что мы замерзаем. То “я”, кем я являлся последние несколько часов, было мне совершенно незнакомо. Напряжение долгих недель сверхчеловеческих усилий, животный страх, чувство ответственности за друзей, ответственность за веру людей в нас – все это теперь сошлось, сконцентрировалось в одной точке, в здесь и сейчас, а в результате – несколько часов спуска. Мы были чертовски близки к вершине».

У Павла Подгорника тоже возникло чувство, что это выход за пределы разумного. Тем не менее они выжили. Все, чего они хотели в тот момент, – спуститься с горы, уйти как можно дальше от ночевок в снежных пещерах, от бурь и лавин. Но это также означало, что придется бросить то, во что все участники экспедиции вложили столько сил.

Заплотник смотрел на Южную стену в лучах закатного солнца, на резкий контраст между девственно белым снегом и пугающей чернотой скал. Да, ему по-прежнему хотелось стать на вершине, глядеть в страшную пропасть под ногами, разглядывать Эверест и Макалу, но сейчас больше всего они желали оказаться в теплом безопасном мире.

Это была, пожалуй, самая сильная команда, но ей не удалось решить проблему верхней части стены. Кунавер, однако, не терял надежды. Они многого добились, и ему казалось, что единственное препятствие – погода. За долгие недели, проведенные на стене, не выдалось ни одного полного дня хорошей погоды. И Кунавер решил предпринять последнюю попытку, но не штурмовать вершину, а достичь гребня в точке, расположенной значительно левее. Это позволило бы экспедиции впервые пройти по центру Южной стены и выбраться на главный гребень, даже если шансы пройти по нему до вершины крайне малы.

Большинство высотников в команде к этому моменту были измотаны, ранены или больны, и остались только два альпиниста, могущие совершить сложное восхождение, – Франчек Кнез и Ваня Матиевец. Кнез был одним из самых молодых участников экспедиции, однако он участвовал в восхождении на Эверест двумя годами ранее. Кнез представлял поколение словенских альпинистов, которые во второй половине 1970-х поднимали стандарты лазания в Юлианских Альпах на новые высоты. Его называли «гуру современного словенского альпинизма». Матиевеца скорее можно считать рядовым альпинистом, однако он совершил несколько сложных восхождений в Альпах, а на вершине Эвереста двумя годами ранее не побывал лишь потому, что пришлось помогать второй двойке, которая попала в беду на спуске с вершины. Некоторое время назад Кнез и Матиевец, ходившие со своими напарниками, объединились в команду из четырех человек для подъема по новому маршруту на Северной стене Гранд-Жорас. Так что это была отличная связка…

Кунавер включил музыку в вечернем радиоэфире, чтобы поднять настроение для решающего рывка. Все знали, что от следующего дня зависит судьба экспедиции. В три ночи Кнез с Матиевецем проснулись и начали готовиться к выходу, в пять отправились в путь. Сначала им пришлось спуститься примерно на сто метров и траверсировать склон влево, пробираясь в нестабильном снегу глубиной по пояс, затем они преодолели подъем к началу большого снежного поля под большим треугольным скальным контрфорсом. Погода держалась отвратительная, видимость была почти нулевой, вдобавок начался сильный снегопад. И вскоре лавины, как водопады, хлынули по склону со всех сторон. Дальше пришлось пересечь снежное поле по целой серии заструг – неустойчивых снежных гребней, выточенных ветром. Расстояние от одной заструги до другой составляло от двадцати до тридцати метров, но промежутки между ними были до десяти метров глубиной, так что общая дистанция, которую требовалось преодолеть альпинистам, оказалась гораздо больше, чем если бы они шли по ровному склону. Снег был мягким, особенно на дне каждого углубления между застругами, но в целом выдерживал вес человека. Однако когда веревка сильно врезалась в гребни заструг, она буквально спиливала огромные участки снега, которые беззвучно улетали вниз, в облака, и это было очень страшно.

Восходители вышли на связь с базовым лагерем в 7:30 утра, в голосе их чувствовалось напряжение. Собравшиеся внизу тоже нервничали, понимая, что восхождение чрезвычайно рискованно. Кунавер, пока имелась возможность, наблюдал в бинокль за перемещением двух крошечных точек по снежному полю. Казалось, они быстро продвигаются вперед, но вскоре наполз уже привычный утренний туман, и руководителю пришлось полагаться только на радиосвязь. Кнеза и Матиевеца пугало чувство незащищенности в этом огромном погодном котле, становилось чуть легче, когда туман сгущался и скрывал пропасть. В мягком порошкообразном снегу часто не удавалось закрепиться как следует и приходилось полагаться исключительно друг на друга и верить в то, что никто не сорвется. Когда появлялась возможность – выступавшая из-под снега скальная поверхность, альпинисты старались закрепиться как следует, но для этого приходилось снимать вторые перчатки, и все равно крюки не удавалось вогнать как надо в рыхлую породу, так что страховка давала скорее психологическую защиту. Часто гребни заструг оказывались прочными и твердыми, но ложбины между ними были полны ненадежного снега, грозящего сойти со склона вместе с людьми.

К восьми утра у Кнеза закончился кислород, у Матиевеца он тоже был на исходе. Они не поняли, почему он иссяк так быстро, но рады были избавиться от тяжелых баллонов. Акклиматизация у обоих восходителей была более чем хорошая, они не слишком ощущали высоту даже на восьми километрах и продолжали идти через заструги. На вершинах этих гребней встречались огромные снежные карнизы, созданные игрой ветра, которые, казалось, вообще не подчинялись силам гравитации. Альпинисты не могли понять, как так много снега может держаться на отвесной стене. Время от времени они выходили на связь с базовым лагерем. В 12:30 они сообщили Кунаверу, что продолжать подъем стало слишком рискованно. Руководитель ответил, что у них полная свобода действий и что безопасность в приоритете, даже если гребень совсем близко. Вся команда желала им успеха, но понимала, что требуется предельная осторожность. Сквозь просвет в тумане находившиеся в базовом лагере увидели, что штурмовая двойка находится примерно в двухстах метрах ниже вершинного гребня. Завершив сеанс связи, Кнез с Матиевецем решили все же продолжить путь в надежде, что удастся достичь цели.

Через некоторое время Кунавер вышел в эфир и услышал обрывки разговора. Кнез от усталости забыл выключить рацию. Все в лагере сгрудились возле радиостанции, прислушиваясь к драме, которая разыгрывалась наверху. Из доносившихся фраз трудно было понять, что именно происходит, но общая картина была ясна. Кнез спросил, сколько свободной веревки осталось, он хотел попробовать пройти выше. Матиевец ответил, что восемь метров и что сам он занял хорошую позицию для страховки. Кнез сообщил, что пытается добраться до скал, но состояние снега впереди очень плохое. Матиевец спросил, может ли Кнез подстраховать, чтобы он поднялся к нему, тогда освободится больше веревки.

Трение от веревки, вреза́вшейся в гребни заструг, было настолько сильным, что ведущему связки было трудно подниматься. В следующий момент Кнез ступил на широкий и с виду прочный снежный уступ, который вдруг оторвался, и он полетел вниз. Матиевец почувствовал, как веревка стала скользить в руках, и инстинктивно сжал ее. Последовавший рывок сдернул его со склона, он полетел в пропасть, но через мгновение падение остановилось. Оба должны были погибнуть, но веревка чудом врезалась в гребень почти вертикальной заструги, и альпинисты повисли по обе стороны ее. Матиевец с помощью ледоруба осторожно пролез вверх, до образовавшейся в заструге щели, и увидел, что Кнез не пострадал.

Они продолжили подъем и вскоре увидели скальную башню на вершинном гребне. От него альпинистов отделял лишь короткий крутой траверс. Наконец Кнез вылез на гребень и, несмотря на сильный снегопад, смог разглядеть в просветах между облаками Западный цирк. Страшной силы ветер гнал облака через гребень. Чувства радости от достижения цели словенцы не испытали – слишком они вымотались и слишком опасной была ситуация. Оба они, будучи опытными альпинистами, прекрасно понимали, что вершина – это лишь половина маршрута, и Кнез сразу же предложил спускаться. Шансов продолжить путь к вершине не было вообще. Из-за снега и тумана порой они не видели и на пару метров вперед. По оценкам Матиевца, продвижение к вершине заняло бы не меньше дня.

Матиевец считал восхождение настолько опасным, что был готов на что угодно, лишь бы не возвращаться тем же путем. Он чувствовал, что единственный шанс выжить – уходить на другую сторону. Это означало спуск по непройденной части Западной стены Лхоцзе и по необработанному маршруту. Западная стена не столь крутая, как Южная, но все равно непростая. Им обоим довелось видеть ее с Эвереста, и Матиевец полагал, что такой спуск осуществим. Но если спускаться по новому маршруту, придется самостоятельно идти через Западный цирк, а затем по ледопаду Кхумбу, к базовому лагерю Эвереста. Несмотря на то что уже сотни альпинистов к тому моменту проходили по этому классическому маршруту, он далеко не тривиальный, а палаток и спальных мешков с собой не имелось. Можно было надеяться на везение – что их приютят экспедиции, совершающие восхождение на Эверест, но представится ли такая возможность, никто не знал. Выбор предстоял отчаянный – примерно перед такой дилеммой оказались братья Месснер на Нанга-Парбат одиннадцатью годами ранее. Матиевец связался с базовым лагерем и спросил, удастся ли организовать прилет вертолета, который мог бы забрать их прямо из Западного цирка.

От такой перспективы у Кунавера волосы буквально встали дыбом. Двойка хотела спуститься по незнакомому рельефу без закрепленных веревок, без поддержки и без лагерей. Вертолет не смог бы долететь до верхней части Западного цирка – на такой высоте воздух слишком разрежен. В лучшем случае пилоту удалось бы поднять машину чуть выше 6 тысяч метров, но и то в зависимости от погоды. Неизвестный маршрут, пусть даже по менее крутой стене, мог оказаться смертельной ловушкой, и остальные участники команды не смогли бы прийти на помощь. Несмотря на сомнения, Кунавер попытался связаться с аэропортом Катманду. Ранее экспедиция не раз общалась с диспетчером по радио, узнавая погоду, но в этот раз, видимо, из-за бури сигнал не проходил. Близился вечер, и Кнезу с Матиевцем требовалось принимать решение, причем быстро, иначе в перспективе ждала холодная ночевка на огромной высоте в непогоду. Но они продолжали спорить и обсуждать варианты. Кнез считал, что, хотя спуск по пути подъема труден, это единственный шанс, тогда как, по мнению Матиевца, Западный цирк был предпочтительней. Он с ужасом думал о том, как придется спускаться по застругам. К шести вечера время вышло, а решение так и не приняли. Наконец Кнез просто сказал: «Я иду вниз, как поднимались, а ты делай что хочешь». Затем они связались с базой, чтобы сообщить, что возвращаются тем же маршрутом, и начали отчаянный спуск сквозь снег и облака. Кунавер понимал: сам факт того, что у альпинистов хватает сил спускаться, что они не пытаются устроить бивак, – хороший знак. Внезапно он осознал, что впервые за все восхождение получилось так, что у двойки на горе нет возможности оказаться хотя бы в относительной безопасности – в палатке или снежной пещере после наступления темноты. Он сильно переживал за парней.

Штурмовая двойка отчаянно нуждалась в отдыхе, но оба альпиниста понимали, что если расслабятся хоть на мгновение, то могут заснуть и уже никогда не проснуться, поэтому заставляли себя двигаться, делая лишь короткие передышки. Снегопад не прекращался, и в тумане постоянно слышался грохот лавин, а буря моментально заметала следы. Требовалось не терять концентрацию, поэтому времени на переговоры с базовым лагерем не оставалось – они максимально сосредоточились на спуске в темноте. Гора по-прежнему была окутана облаками, так что находившиеся внизу ничего не видели. Никто в базовом лагере не мог найти себе места. Напряжение становилось невыносимым. Люди неотлучно дежурили у рации, время, казалось, остановилось.

Ближе к полуночи буря стихла, и за восточным краем стены двойка смогла разглядеть сквозь туман слабый свет луны. Наконец около двух пополуночи они добрались до перильных веревок – спасительной пуповине к жизни и безопасности. Они решили поднажать и спуститься напрямую в четвертый лагерь. К палаткам вышли около четырех часов, к удивлению всех целые и невредимые, даже без легких обморожений. Двое шерпов ждали восходителей с горячим чаем – для Матиевеца это был невероятный момент облегчения, воспоминание о котором осталось чрезвычайно ярким спустя годы. Восхождение и спуск заняли двадцать три часа, работать приходилось в основном на высоте более восьми километров, четырнадцать часов ушло на подъем и девять на спуск – в бурю и в тумане. В 4:30 ночи в базовом лагере наконец услышали голос Кнеза, сообщившего по рации, что спуск прошел благополучно. Решение не идти через Западный цирк было правильным.

На следующий день штурмовая двойка спустилась в базовый лагерь. Здесь светило солнце, яки, которых пригнали для транспортировки грузов, паслись на траве, звеня колокольчиками. Идиллическая картина резко контрастировала со страшной стеной Лхоцзе, доминирующей над базовым лагерем. Великое приключение завершилось. Команда Кунавера с полным основанием считала достижение гребня большим успехом, и не важно, что альпинисты не добрались до вершины. Они добились гораздо большего, чем предыдущие экспедиции: не только поднялись по непройденной центральной части стены, но и вышли на гребень недалеко от вершины. Международный союз альпинистских ассоциаций (UIAA) назвал это восхождение самым сложным из когда-либо совершенных в Гималаях. Словенцы гордились тем, что это их рекорд.

За восемь лет, прошедших с момента первой попытки восхождения по Южной стене Лхоцзе, в развитии гималайского альпинизма произошел большой качественный скачок, в частности, это касается психологического аспекта, и здесь большое влияние оказал альпийский стиль. В 1984 году Алан Рауз, совершивший не одно красивое восхождение в Гималаях в этом стиле, проанализировал состояние альпинизма в журнале Mountain Magazine. Он узнал об успехе экспедиции Кунавера и написал, что словенцы «оказали большую услугу, поскольку, пройдя, возможно, самую сложную стену в мире, доказали, что большие экспедиции в Гималаях как вид альпинизма исчерпали себя». Это было несправедливо, ведь словенцы сумели сделать то, что по сложности намного превосходило величайшие восхождения 1970-х. Это стало возможно только благодаря сильному составу, мужеству, упорству и командной работе. В ответ Кунавер выступил с оправданием осадного стиля, подчеркнув, что безопасность восходителей первична. Рауз задался вопросом, не было ли это простым везением вдобавок к действительно превосходному планированию – большой группе альпинистов удалось провести много времени в смертельно опасных условиях без сколько-нибудь серьезных несчастных случаев. При этом Рауз считал, что восхождение на Южную стену в альпийском стиле сродни игре в самый плохой вариант русской рулетки, когда в барабане револьвера отсутствует только один патрон. По мнению Рауза, если исключить гималайский осадный стиль, то маршрут по Южной стене – дело XXI века, так как по стандартам XX века пройти его в чистом стиле нельзя. Очевидно, Рауз недооценил скорость, с которой развивались стандарты гималайского альпинизма.

Сам Рауз, сделав за несколько лет не одно сложное и быстрое восхождение в Альпах, в 1978 году в составе небольшой команды совершил в чистом альпийском стиле восхождение на Жанну, впечатляющую и очень сложную гору высотой чуть менее восьми километров. Впоследствии он обозначил несколько преимуществ такого подхода. Во-первых, альпийский стиль избавляет от утомительной переноски грузов по закрепленным веревкам; во-вторых, сокращает время, когда альпинист подвергается объективным опасностям на склоне, таким как камнепады и лавины; в-третьих, повышается мотивация и уровень личностного удовлетворения, поскольку каждый участник малой команды, как правило, восходит на вершину, тогда как структура осадной экспедиции зачастую такова, что обеспечивает выход на высшую точку лишь одной-двух штурмовых связок.

По мнению Рауза, если бы по новым маршрутам лезли в традиционном «тяжелом весе», все они были бы пройдены за несколько лет. Это то, что Райнхольд Месснер десятилетием ранее назвал убийством невозможного. Если рассматривать маршрут не только с точки зрения результата, но и стиля, то новых вызовов, по сути, бесконечное множество. Но если одно поколение альпинистов захочет пройти все доступные маршруты в любом стиле, который только можно придумать, то для последующих поколений не останется новых значимых маршрутов. Вопрос для Рауза заключался в том, хватит ли у альпинистского сообщества самообладания, чтобы оставить наиболее интересные и сложные маршруты нетронутыми, пока кому-то не удастся пройти их в чистом стиле. Этот вопрос без ответа, поскольку крайне трудно предугадать, что станут считать разумным и возможным в будущем, а соблазн пролезть привлекательный маршрут, используя все возможное снаряжение, очень велик.

Но теперь стало понятно, что Южная стена Лхоцзе – крепкий орешек даже для сильных экспедиций, идущих на гору в осадном стиле, а некоторые альпинисты еще больше утвердились в мысли, что даже столь сложные маршруты можно пройти в чистом альпийском стиле.

Помимо философских и моральных аспектов, альпийский стиль был выгоден для альпинистов вроде Эла Рауза по финансовым соображениям. Такая экспедиция обходится гораздо дешевле. В начале 1980-х, когда источников дохода было мало, а уровень безработицы оставался высоким, особенно это касается Великобритании, многие альпинисты с головой уходили в альпинизм. В отсутствие экспедиций они вели кочевой образ жизни, перемещаясь между основными центрами скалолазания Британии и в Альпах, все свое носили с собой в рюкзаках, ночевали на полу у друзей и получали пособие по безработице. К середине 1980-х британские альпинисты перестали совершать впечатляющие восхождения, такие как в прошлом десятилетии. Эстафету подхватили представители стран Восточной Европы. Альпинисты государств советского блока имели определенные финансовые преимущества перед западными коллегами. Например, в коммунистической Чехословакии национальные экспедиции поддерживались на правительственном уровне. Прошедшие отбор альпинисты получали отгулы, работодателей обязывали выплачивать им зарплаты на время экспедиции, которая могла продлиться до трех месяцев.

В начале 1980-х Чехословакия была одной из нескольких коммунистических стран, альпинисты которой стали активно заниматься гималайскими восхождениями. Чехословакия, как и Югославия, не пережила распада советского блока, разделившись на Чешскую и Словацкую республики четыре года спустя, хотя это событие прошло гораздо спокойнее, чем в Югославии. У обеих республик – Чехии и Словакии – совместное альпинистское наследие. В Словакии больше гор, она делит Татры с Польшей. У чехов – давняя традиция скалолазания, зародившаяся на песчаниковых башнях Саксонии. Чехословацкие альпинисты впервые попробовали себя в высотном альпинизме в 1965 году в Гиндукуше, в Афганистане, поднявшись на семнадцать непройденных вершин. К 1969 году они были готовы переключиться на восьмитысячники, и Иван Галфи, своего рода чехословацкий «аналог» Алеша Кунавера, возглавил экспедицию на Нанга-Парбат.

Альпинистов поддержало правительство, посчитавшее, что громкий триумф поможет восстановлению как международного престижа, так и самооценки граждан через год после событий Пражской весны. Восходители были просто счастливы получить шанс и испытать себя в Гималаях. Экспедиция достигла только высоты 6700 метров, но полученного опыта оказалось достаточно, чтобы закончить работу два года спустя – впервые представители восточноевропейской страны совершили восхождение на восьмитысячник. Галфи на этот раз нацелился на новый маршрут на Макалу. Первая попытка в 1973 году была неудачной, но через три года альпинисты вернулись и добились успеха, а в 1981-м другая экспедиция под руководством Галфи прошла Северную стену Канченджанги.

В 1984 году он был готов попробовать еще более серьезный маршрут – по Южной стене на Лхоцзе Шар. Это была первая большая чехословацкая команда за восемь лет, участников отбирал специальный комитет, основываясь на опыте восхождений альпинистов, хотя не обошлось и без политического давления. Галфи рассчитывал сформировать костяк экспедиции из опытных людей, которые ходили с ним на Канченджангу. Кроме того, Йозеф Раконцай совершил второе восхождение по северному гребню К2 в 1983 году в составе международной экспедиции. В итоге был отобран двадцать один альпинист, команду разделили на небольшие группы по три-четыре человека с конкретными задачами по подготовке. Таким образом, сотрудничество и командная работа начались задолго до прибытия экспедиции в Непал. Например, Раконцаю поручили изготовить спальные мешки и палатки, выделив для этого соответствующий бюджет.

Галфи получил разрешение на восхождение на 1983 год, но собрать средства и организовать экспедицию не успели, пришлось отложить до весны следующего года. Чтобы сэкономить на авиаперевозке, все снаряжение доставили по суше на грузовике, машина проехала по территории Венгрии, Югославии, Болгарии, Турции, Ирана, Пакистана и Индии, прежде чем прибыла в Непал.

Кроме того, команде сильно не хватало денег. Уже в Непале выяснилось, что со времен экспедиции на Канченджангу тремя годами ранее расценки существенно выросли. Сначала пришлось заплатить 21 тысячу рупий таможенной пошлины – вдвое больше, чем в прошлый раз, и, кроме того, власти потребовали внести депозит в 42 тысячи рупий, и это тоже было впервые. Тремя годами ранее разовая плата за ввоз продуктов и альпинистского снаряжения в страну составляла 170 рупий, а теперь она выросла до более чем 12 тысяч рупий! Из-за непредвиденных расходов Галфи пришлось сократить число носильщиков до минимума. Все едва не закончилось катастрофой, когда экспедиция отправились в поход к горе. Галфи расплачивался с носильщиками ежедневно, беря деньги из специального металлического ящика. Местный вор заметил, в какой палатке он хранится. Галфи проснулся глубокой ночью, услышав крики шерпов о том, что в лагере посторонний. Все бросились к палатке, где хранились деньги. Выяснилось, что все цело, – вор похитил точно такой же ящик с личными вещами Галфи. Вскрытый ящик нашелся в нескольких сотнях метров от лагеря, часть вещей исчезла. Но пропади все деньги – около 180 тысяч рупий, экспедицию пришлось бы отменить.

Чехословаки установили базовый лагерь в том же месте, что и словенцы, и тут выяснилось, что это неудобное и пустынное место. Галфи называет его худшим из всех, что доводилось видеть. Альпинисты начали изучать стену, частоту и пути схода лавин и просчитывать возможные варианты. Алеш Кунавер прислал фотографии, по которым чехословаки ориентировались еще до отъезда, но на этот раз стена оказалась более скалистой – большую часть зимнего снега сдуло, хотя позднее снегопады вновь окрасили черные участки в белый. Галфи собрал консилиум, чтобы определиться с маршрутом, учитывая объективную опасность, техническую сложность и шансы на успех. Выбрали два варианта: либо по ребру контрфорса, который находится прямо под Лхоцзе Шар, либо по широкому кулуару слева от него. Ребро доходит почти до 8 тысяч метров, выше расположена большая котловина, можно сказать, сформированная главной вершиной Лхоцзе, Лхоцзе Средней и Лхоцзе Шар. Кулуар, ведущий в котловину, выглядел технически более простым, в нем было достаточно снега, подъем по такому рельефу, как правило, быстрее, хотя есть свои трудности. Кулуару не угрожало падение сераков, но он определенно, как воронка, собирал лавины. Ребро с другой стороны включает в себя несколько очень крутых участков и не полностью защищено от лавин. Мирослав Смид, один из лучших альпинистов в команде, сказал, что видит хорошую линию для прохождения по кулуару. Галфи предупредил, что восходители в этом случае получат весь снег с верхней части склона. Словно в подтверждение его слов огромная лавина с грохотом сошла по кулуару, несмотря на то что в тот день выпало всего около пяти сантиметров снега.

Чехословаки задались вопросом, угрожают ли сераки при подъеме по ребру. В потоках снега и лавине в принципе можно уцелеть, но оказаться на пути обвалившегося серака – почти верная смерть. Леопольд Паленичек, еще один опытный альпинист, участвовавший в обеих экспедициях на Макалу, был уверен, что ребро достаточно выступает и не попадет под возможный обвал с висячих ледников на стене. Игорь Новак отметил, что сераки могут упасть куда угодно, но признал, что на ребре риск попасть под такой обвал значительно меньше, чем под лавину в кулуаре. Кроме того, маршрут по ребру эстетически красивее, это почти прямая линия, идущая к вершине Лхоцзе Шар.

Взвесив все за и против, Галфи объявил, что маршрут пойдет по ребру. Он разделил четырнадцать альпинистов на три группы, которые должны были сменять друг друга. На следующее утро, когда первая группа подошла к ребру, альпинисты получили наглядное подтверждение, что выбранный маршрут безопаснее: несколько огромных лавин сошли по кулуару и ни одна из них не задела ребро.

Первая тысяча метров представляла собой сложное техническое лазание по чередующимся участкам сланца и гранита. Почти сразу крутизна стала настолько сильной, что пришлось провешивать перила. На одном из участков установили лестницу, так как шерпы отказались идти вверх даже на жумарах.

Через неделю погода стала портиться. Выяснилось, что палатка-столовая больше подходит для пикника на берегу моря, чем для пятитысячной высоты в Гималаях. После установки нескольких дополнительных креплений получилось нечто, способное противостоять ветру. Погода словно работала по расписанию: утро обычно выдавалось ясным, после полудня набегали тучи, часто шел сильный снег, и по склону начинали катиться лавины.

Лагерь II установили на отметке 6250 метров под скальной стенкой, которая защищала от лавин. Чехословаки полагали, что снежные участки в середине ребра позволят быстрее продвигаться вперед, однако много времени ушло на то, чтобы пробраться через скальные выступы, увенчанные сераками, между вторым и третьим лагерем. После зоны сераков шестидесятиградусный ледовый гребень вывел альпинистов на высоту 6800 метров к месту, где разбили лагерь III. Это была тяжелая работа, но виды отсюда открывались потрясающие – во всей красе можно было рассмотреть огромный треугольный выступ Лхоцзе Шар. Дальше продвижение замедлилось. Когда альпинисты достигли семитысячной отметки, в день стало выпадать от двадцати пяти до сорока сантиметров свежего снега, и всякий раз приходилось тропить заново. Кроме того, появились другие проблемы: закончился газ для готовки, выяснилось, что не хватает веревок. Экспедиция взяла с собой пять километров веревок, но маршрут оказался столь длинным и сложным, что требовалось еще около восьмисот метров. Пришлось отправить одного из участников вниз, в Намче-Базар, где в лавках продавалось почти все, что может понадобиться восходителю: снаряжение, одежда, еда и медикаменты. Новое снаряжение, конечно, найти было трудно, в основном продавались уже использованное другими экспедициями и собранное шерпами. Ввиду сильно ограниченного бюджета чехословаки сторговались и купили снаряжение по принципу «используй или верни» – им пообещали заплатить за спущенные с горы веревки.

Нехватка газа была обусловлена тем, что в национальном парке Сагарматха, где расположен Эверест, запрещено готовить на дровах. Поэтому газ в базовом лагере расходовался очень быстро – шерпы держали плиты горящими с утра до вечера. Это делало палатку-столовую уютной, но расход топлива оказался непомерным.

До четвертого лагеря восхождение шло, в общем-то, по графику, но выше скорость упала. 2 мая Галфи понял, что времени до муссона остается все меньше, и попросил Раконцая и Ярика Штейскала подняться из лагеря III и добраться до площадки лагеря V, минуя четвертый лагерь. От альпинистов требовалось установить палатки пятого лагеря. Это был очень амбициозный план, но Раконцай и Штейскал согласились. Усталость и плохая погода привели к тому, что за три дня удалось продвинуться менее чем на двести метров. До площадки пятого лагеря альпинисты так и не дошли и отправились вниз, передав эстафету Смиду и Здиславу Дрлику.

Обычно, когда альпинисты спускались в базовый лагерь на отдых, Галфи всегда встречал их у подножия, готовилось специальное блюдо из тушеного мяса, чтобы показать, что руководитель ценит проделанную работу. Однако на этот раз Галфи просто поздоровался с альпинистами, даже не выходя из палатки, и ничем особенным их не угостили. В столовой чувствовалось явное напряжение, Раконцаю и Штейскалу объяснили: Галфи боялся, что медленное продвижение может стоить экспедиции вершины. Они были одними из лучших в команде, но Галфи считал, что они подвели его, или, возможно даже, подозревал, что они решили поберечь силы в надежде первыми отправиться на штурм и делают так, чтобы маршрут обрабатывали другие. Потребовалось провести общее собрание, чтобы снять напряженность и составить новый план прохождения последнего участка маршрута.

Установить лагерь V оказалось гораздо сложнее, чем предполагалось, и находился он в очень неподходящем месте. Когда Штейскал вернулся на стену вместе с Раконцаем и Петером Божиком, они были очень впечатлены сложностью маршрута к лагерю V, включая пятидесятиметровый участок, на котором имелась лишь одна точка страховки. Увиденное заставило их даже задуматься, в здравом ли уме был Паленичек, который так обработал маршрут. Последний участок представлял длинный траверс по глубокому снегу. Срыв тут означал долгое падение, и не было никакой уверенности, что страховка выдержит. Альпинисты медленно поднимались с тяжелыми рюкзаками.

По прибытии в лагерь выяснилось, что палатка находилась в очень уязвимом месте и на настолько маленьком пятачке, что часть ее висела в воздухе. Если бы тент не был надежно заякорен на скале, никто бы не рискнул даже залезть внутрь. Когда пришедшие заглянули в палатку, то с ужасом увидели, что она почти полностью забита снаряжением. Очевидно, нужно было ставить вторую палатку, но где? Альпинисты устали после подъема из третьего лагеря, однако выбора не оставалось. Сняв рюкзаки, они отправились наверх, ища подходящее место. Поиски не дали результатов, но внезапно Раконцаю пришла в голову идея срыть вершину острого снежного гребня. Безумная, на первый взгляд, мысль оказалась не такой уж и плохой – под метровой толщей снега появился лед, и после двух часов работы ледорубами удалось расчистить пространство размером метр на полметра. Этого, конечно, было недостаточно, и альпинисты продолжили работать. Постепенно периоды отдыха становились все длиннее, намерзший от дыхания на бородах лед затруднял дыхание… В конце концов они сдались. Площадку нужных размеров до темноты сделать не удалось и пришлось вернуться в пятый лагерь. Даже забраться в палатку из-за крутизны склона оказалось непросто, надо было изрядно повозиться. Божик влез последним и занял самое неудобное место, наполовину свесившись через край.

Ночью места стало еще меньше, так как снег стал скапливаться между палаткой и скальной стенкой. Штейскалу пришлось совершить сложный маневр, выбраться наружу и расчистить снег. Утром они смогли найти место для второй палатки, но оно было сравнительно далеко и пришлось приложить немало усилий, чтобы расчистить площадку. Штейскал впервые оказался на такой высоте и чувствовал себя очень плохо. Во время отдыха он старался лежать неподвижно, чтобы быстрее восстановить дыхание. Мучили сильные боли в животе, и он понимал, что шансы дойти до вершины малы. Но Штейскал также знал, что если спустится в базовый лагерь, то горы ему не видать. До штурма оставалось несколько дней, и просто не хватило бы времени, чтобы спуститься на базу, восстановиться и вернуться на стену.

Тремя годами ранее словенцы свернули экспедицию 15 мая из-за прихода муссона, а чехословаки в этот день только поставили предпоследний лагерь. Альпинисты по радио спорили, как проводить штурм. Все боялись, что погода испортится раньше, чем они успеют подготовиться. Офицер связи сообщил прогноз – муссон был уже на подходе. В конце концов команда решила расширить пятый лагерь, чтобы в нем могло разместиться больше альпинистов. Планировалось, что Золтан Демьян и сын руководителя Роберт Галфи поднимутся в лагерь V, установят лагерь VI, а затем пойдут выше.

Этот был последний шанс достичь вершины. Команда работала на стене уже полтора месяца, и длительное пребывание на высоте постепенно выматывало людей. Все без исключения сильно похудели, несколько человек страдали от болезней, но все же большинство оставались достаточно здоровыми, чтобы идти к вершине. Иван Галфи решил разделить альпинистов на две группы по пять человек. Планировалось, что Йиндра Мартиш и Карел Якеш из первой группы выйдут пораньше и попытаются продвинуться вверх, закрепляя веревки на сложных участках. Через три часа за ними последуют Роберт Галфи и Демьян, и все четверо вместе попытаются взойти на вершину.

Оставшиеся в базовом лагере следили за штурмом с помощью биноклей и переговариваясь по рации. Иван Галфи видел, что наверху сильный ветер – несшие снег облака быстро летели мимо вершины. Около одиннадцати утра Галфи разглядел, как Мартиш с Якишем повернули назад, не доходя до узких кулуаров, ведущих к вершинному гребню. Спустившись, они сообщили, что дальнейший путь преграждает скальный блок. Тогда Галфи и Демьян попробовали пройти иначе. У каждого из них было по сто двадцать метров веревки. Демьян пошел вперед и провесил веревку, найдя подходящую скалу, в которую удалось прочно вогнать крюк. Роберт Галфи отправился следом, но его веревка запуталась, и ушло много времени на то, чтобы с ней разобраться, при этом Галфи чуть не сорвался. Роберт был обезвожен – с утра у него начались проблемы с желудком, поэтому он решил повернуть обратно, и Демьян продолжил восхождение в одиночку.

Позже в этот день вторая команда в составе Раконцая, Божика, Паленичека, Дрлика и Штейскала выступила вверх. Первым они встретили Смида, который сказал, что не чувствует себя готовым к штурму. Затем они увидели Роберта Галфи, Мартиша и Якиша, на лицах которых читалось огромное разочарование. Галфи спускался без солнцезащитных очков, это грозило снежной слепотой, но, вероятно, ему было все равно. Галфи сообщил, что рельеф ниже вершинного гребня оказался сложнее, чем предполагалось, но, возможно, второй команде повезет больше, если они пойдут левее. Поднимающиеся альпинисты спросили, где Золтан Демьян, и Галфи ответил, что он все еще пытается пробиться наверх, но они не думают, что у него получится. Если Мартишу с Якишем пришлось развернуться, вряд ли Демьян справится в одиночку.

Вторая штурмовая группа продолжила подъем в лагерь VI. Участники первой команды пытались вырубить площадку под палатку, но лед оказался слишком прочным, и фактически повторилась ситуация с пятым лагерем – треть палатки висела над пропастью. Так что на комфортную ночь рассчитывать не приходилось. Чтобы устроиться на ночлег, пришлось потратить много времени. Но наконец альпинисты втиснулись в палатку и установили радиосвязь с другими лагерями. Роберт Галфи более подробно рассказал отцу о событиях утра: его сильно тошнило, он слишком ослаб и был очень обезвожен, поэтому не пошел дальше с Демьяном. Иван Галфи утешил сына, сказав, что шансы на успех на фоне проблем со здоровьем очень малы. К вечеру погода испортилась, пошел снег, и все беспокоились за Демьяна, который по-прежнему находился где-то наверху.

Поздним вечером по палатке загрохотали комья снега. Альпинисты сидели так тесно, что быстро обуться и выйти наружу, чтобы посмотреть, что происходит, не представлялось возможным. Скорее всего, спускался Демьян. Они окликнули его и услышали ответный крик – Демьян сообщил, что побывал на вершине. Это известие обрадовало всех. Демьяна удалось втащить в палатку, затем альпинисты установили связь с базовым лагерем, и все стали слушать рассказ о восхождении.

Когда Галфи повернул назад, Демьян понял, что Якишу и Мартишу не удалось найти оптимальный маршрут, и он взял левее. Когда Демьяна спросили, удалось ли оставить доказательства восхождения, он сказал, что хотел сложить тур на вершине, но сил не осталось. Тогда он сделал на вершине несколько снимков талисмана, который ему подарили перед экспедицией дети, но на заднем плане мало что видно, потому что облака закрывали видимость. Он планировал сфотографировать вымпел, который донес до вершины, но мозг в разреженном воздухе работает плохо, и он попросту забыл сделать такой снимок. В конце концов, это не имело значения, потому что на следующий день вторая группа должна была дойти до вершины и увидеть его следы. Врач экспедиции по рации спросил Демьяна, как он себя чувствует, и тот ответил, что единственная проблема – сухое и больное горло, ведь он почти не пил весь день. Все радовались, что восхождение обошлось без травм, врач сказал, что в базовом лагере откроют бутылку виски. Демьян также сообщил, что сложный участок дальше только один, но на нем пришлось выложиться до предела.

Это было не то место, где повернула первая штурмовая двойка. По мнению Демьяна, Якиш и Мартиш слишком ушли вправо. Он объяснил, что после крутого снежного склона между скалами есть выбор, идти дальше налево или направо. Правый путь короче, но круче, и именно там не получилось пройти, а если идти по левому, только плохая погода помешает добраться до вершины. Напившись чаю, Демьян спустился в лагерь V.

Оставшиеся стали готовиться к восхождению на следующий день. Требовалось запастись питьем, но это было очень нелегко: набрав полный котелок снега, его поставили на огонь, причем горелку приходилось все время удерживать в горизонтальном положении, но растаявший снег давал лишь сантиметр воды. Приготовив и выпив чай, альпинисты продолжили растапливать снег и наполнять термосы. Ботинки они спрятали в спальные мешки, чтобы не замерзли к утру. Раконцай, уже ранее поморозившийся на К2, положил ботинки под голову, а внутренники засунул в спальник.

Заснуть в переполненной палатке не удавалось, поэтому альпинисты стали готовиться к штурму в половине первого ночи. Дрлик заявил, что плохо себя чувствует и пойдет вниз.

Во избежание проблем с поиском маршрута планировалось взять рацию, чтобы Иван Галфи снизу мог давать правильное направление. Но когда они пошли на штурм, Раконцай начал бояться, что если разговаривать по рации, то у него замерзнут руки. Первые сто пятьдесят метров штурмовая группа прошла по провешенным веревкам, затем оказалось, что последний отрезок веревки не закреплен, и Раконцай отправился наверх, чтобы исправить это, Штейскал страховал. Веревка, провешенная Золтаном Демьяном на самом сложном участке, была настолько тонкой, что больше походила на шнур, но она оказалась очень кстати, хотя альпинисты и заменили ее на более прочную.

Вскоре Паленичек, который стартовал позже остальных, повернул назад. Таким образом, в штурмовой группе остались Божик, Раконцай и Штейскал. На отметке 8200 метров они оставили рюкзак с рацией и пустым термосом, чтобы забрать на обратном пути. Вес это уменьшило не сильно, но на такой высоте любая мелочь имеет значение. К половине десятого утра тройка выбралась на вершинный гребень, но в это время подошли облака и повалил снег. В просвете ненадолго показался восьмитысячник Макалу, затем все скрылось в тумане, и альпинисты сосредоточились на продвижении по гребню, ожидая, что вот-вот выйдут на вершину, которая, однако, никак и не появлялась.

Все трое страдали от недостатка кислорода. Демьян назвал последний участок сравнительно легким, но он никому не показался простым. Наконец они добрались до высшей точки, на которой даже не нашлось места для всех троих. Из-за снегопада и плотной облачности виды открывались не очень хорошие, но альпинистам удалось сделать фотографию с Лхоцзе Средней на заднем плане в качестве доказательства, что они достигли вершины. Затем все трое сели на скальной полке чуть ниже высшей точки и попытались насладиться моментом, но вскоре Раконцай сказал, что надо уходить[27]. Он пошел первым, за ним последовал Божик, Штейскал замыкал. Вскоре Штейскал стал отставать от Раконцая с его длинными ногами и Божика с легкими бывшего победителя велогонок. Тем временем снегопад усилился, и когда Штейскал спускался по крутому участку, он фактически оказался в потоке стекающего снега. Идти стало очень трудно: туман скрывал путь, а на кошки налип свежий снег. В таких случаях зубья кошек не дают надежного сцепления, и риск срыва существенно возрастает. В какой-то момент облака ненадолго разошлись, и Штейскал увидел ниже Божика и несколько красных флажков, которыми они заранее промаркировали конец закрепленных веревок.

Раконцай и Божик дожидались Штейскала в лагере VI. Божик не захотел спускаться дальше в тот день и остался, а двое других выпили чаю и продолжили спуск.

Однако чехословаки не только прошли новый сложнейший маршрут, но и сделали это без происшествий, не считая незначительных обморожений, полученных участниками штурмовой группы. Особенно впечатляет работа Золтана Демьяна, который в одиночку нашел путь к вершине. Демьян не был сильнейшим участником и ранее на склоне был травмирован куском упавшего льда, что вывело его из строя на несколько дней. Тем не менее он блестяще прошел последний отрезок маршрута в одиночку, что потребовало огромного физического и психического напряжения и альпинистского мастерства. Как и словенцы, чехословаки нашли свой путь, но пока по-прежнему никто не достиг главной вершины Лхоцзе с южной стороны.

«Альпинизм – сложный и нестандартный образ жизни, в котором переплетаются элементы спорта, искусства и мистицизма. Успех или неудача здесь зависят от прилива вдохновения. Описать единым правилом, формулой эту энергию невозможно – она возникает и исчезает, как желание танцевать, и остается непознаваемой, как сама жизнь». Так начинается статья одного из сильнейших польских альпинистов Войтека Куртыки о том, как Польша стала ведущей в гималайском альпинизме. Куртыка предположил, что свою роль сыграла история нации, а суровость горного мира нашла отклик в польской душе.

Как видно из предыдущих глав, первые две экспедиции, прошедшие Южную стену Лхоцзе, были из Югославии и Чехословакии, что отражает растущую роль альпинистов Восточной Европы, и эта тенденция набирала обороты в 1980-х. Но в авангарде ее были поляки. В Польше нет гор, которые могли бы соперничать с Альпами по высоте, но Татры на границе со Словакией являются отличной тренировочной базой для местных альпинистов.

Одним из величайших организаторов польских альпинистских экспедиций можно смело назвать Анджея Заваду. В 1971 году успех его команды на пике Куньянг-Чхиш, одной из высочайших нетронутых гор[28], польское правительство посчитало большим триумфом, власти хотели, чтобы спортивные достижения служили доказательством эффективности коммунистической системы. Альпинисты в подавляющем большинстве случаев либо не состояли в партии, либо равнодушно относились к коммунистической пропаганде, либо активно выступали против. Но когда власти стали трубить во всеуслышание об альпинистских достижениях, это облегчило получение финансирования, что вполне устраивало восходителей. В 1974 году Завада начал планировать зимнюю экспедицию на Лхоцзе по классическому маршруту. Поляки, к сожалению, пропустили золотой период гималайского альпинизма 1950-х, когда были впервые пройдены все восьмитысячники, потому что Польша оправлялась от последствий Второй мировой войны. Теперь же польские альпинисты хотели сказать свое слово в Гималаях, и Завада утверждал, что зимние восхождения на высочайшие горы – испытание, которое даст понять, кто есть кто, поскольку зимой физическая и психическая выносливость важна не меньше восходительского мастерства.

Когда Завада обратился к непальскому правительству с просьбой разрешить восхождение на Лхоцзе зимой, в Катманду сначала были озадачены, поскольку ранее никто не изъявлял желания идти на восьмитысячники в зимнее время, но в итоге разрешение дали. Завада собрал сильную команду, включая Куртыку, и поначалу казалось, что восхождение будет довольно простым – полякам удалось установить лагерь III на высоте 7100 метров всего через двенадцать дней после прибытия в базовый лагерь. Но затем на смену хорошей погоде пришел суровый холод и страшные ветра, которые полностью разрушили лагерь II. Даже прокладывать маршрут через ледопад оказалось непросто, поскольку ветер выдувал снег из трещин, делая их глубже и шире. Лишь спустя месяц Завада и Зигмунт Хайнрих предприняли первую попытку штурма вершины, но сильнейший ветер не оставил никаких шансов, и вся команда, измотанная и потрепанная, спустилась на базу.

Когда альпинисты немного восстановились и вернулись на гору, началась буря. Один из членов съемочной группы, Станислав Латалло, в метель сбился с маршрута и замерз насмерть. Латалло был популярным польским актером, и трагедия привлекла внимание общественности. Повышение осведомленности об альпинизме, в свою очередь, впоследствии стимулировало правительство активнее поддерживать альпинистов. Команда, несмотря на несчастный случай, решила предпринять последнюю попытку достичь вершины.

В канун Рождества Хайнрих и Завада поднялись в верхний лагерь. Термометр показывал минус сорок шесть. Потребовалось три часа, чтобы нагреть котелок воды. Попив, альпинисты начали штурм. Какое-то время они успешно поднимались по кулуару, ведущему к вершине. Когда альтиметр Завады показал 8250 метров – самую большую высоту, на которой побывал человек зимой, двойка остановилась передохнуть. Внезапно Хайнрих сказал, что нужно срочно спускаться. Завада не сразу понял, что случилось, но уже в следующую минуту с отчаянием смотрел, как облака стремительно поднимаются из долины вверх, к ним, подгоняемые штормовым ветром. Спуск превратился в отчаянную борьбу за выживание, холод отбирал последние силы, лишал рассудка и воли. Но даже не достигнув вершины, поляки во главе с Завадой оказались в первом дивизионе гималайского альпинизма – впервые в истории человек преодолел зимой отметку в восемь километров, чего никто ранее не делал.

Поляки совершили много знаковых первовосхождений и проложили новые маршруты, к концу 1970-х они появлялись в Гималаях регулярно. В конце 1979 – начале 1980 года Завада организовал две экспедиции на Эверест, в результате было совершено первое зимнее восхождение на гору, и после перерыва всего в несколько недель проложен новый маршрут по Южному контрфорсу. «Зимняя» команда восходила по классическому маршруту, и первая попытка закончилась на отметке 8300 метров. Многие участники страдали от болезней, вызванных суровыми условиями, но Кшиштоф Велицкий и Лешек Чихи, предпринявшие последнюю попытку, достигли вершины, несмотря на сильный ветер и холод.

Из-за нехватки иностранной валюты, вызванной экономическим кризисом в Польше, альпинистам пришлось использовать подручные средства, например, вместо специальных солнцезащитных очков они работали на горе в очках для сварки, через которые было сложнее видеть. Кроме того, налобные фонари не включались из-за замерзших батареек… Тем не менее поляки снова оказались в авангарде гималайского альпинизма. Экспедиция на Эверест также стала началом гималайской карьеры Кшиштофа Велицкого, который в дальнейшем сыграл важную роль в истории Южной стены Лхоцзе.

Оставив двух альпинистов в базовом лагере Эвереста для охраны снаряжения, Завада вернулся в Польшу, чтобы уладить вопросы с финансированием второй экспедиции на Южный контрфорс Эвереста. В составе второй команды также были сильные и опытные альпинисты, в том числе тогда еще молодой Ежи Кукучка.

Кукучка родился в 1948 году в промышленном городе Катовице на юго-востоке Польши, но родина его семьи – маленькая деревушка в Татрах. По профессии Кукучка инженер-электротехник горнодобывающей промышленности, но позже он стал заниматься исключительно альпинизмом. Сначала он испытал себя в тяжелой и легкой атлетике, но в семнадцать впервые попробовал скалолазание и понял, что это его. «Возможно, звучит немного пафосно, – говорил Кукучка впоследствии, – но, едва прикоснувшись к скале, я ощутил, что это именно то, что искал». После нескольких сложнейших восхождений в Польше и Альпах Кукучка отправился в первую экспедицию за пределы Европы – на Аляску, на высочайшую вершину Северной Америки шеститысячник Денали. Это была первая высокая гора, на которую Кукучка пытался взойти, и выяснилось, что он медленно акклиматизируется – удивительное начало карьеры одного из лучших высотников мира.

Самого Кукучку такой «низкий старт» не обескуражил – он обладал огромным упорством. Впоследствии он успешно поднялся на свои первые семитысячники в Гиндукуше, а затем принял участие в экспедиции на Нанга-Парбат в 1977 году. Но на высоте восьми километров он был вынужден повернуть назад. Кукучка испытал тогда горькое разочарование, но твердо решил, что вернется на восьмитысячники. Это решение определило всю его жизнь.

Следующая экспедиция была на Лхоцзе в 1979 году. Планировался подъем по классическому маршруту с использованием кислорода, что Кукучка считал неинтересным. Он предложил проложить новый маршрут по Западной стене, но большинство участников команды выступило против. По их мнению, в Татрах или Альпах такой вариант был бы интересен, но на восьмитысячнике это лишь искусственный поиск трудностей.

Достойной целью стала бы, например, Южная стена, но у экспедиции не имелось разрешения на такой маршрут. Поэтому Кукучка решил пойти по классике, но без кислорода. Руководитель экспедиции предоставил штурмовой группе в составе Януша Скорека, Андрея Чока, Зигмунта Хайнриха и Кукучки выбор. Чок собирался идти без баллонов, Скорек и Хайнрих решили, что будут подниматься с кислородом. Только Кукучка колебался. Он положил кислородную систему весом около 10 килограммов в рюкзак, но маску не надел. Он понимал, что они с Чоком будут двигаться медленнее остальных, но был уверен, что хорошо знает себя и сможет понять, нужен искусственный кислород или нет. Через час связка, шедшая на кислороде, была впереди, но не слишком далеко, и Кукучка принял решение. «К черту, – сказал он напарнику, – я сбрасываю этот балласт». Постепенно разрыв между первой и второй двойкой увеличивался, однако до вершины дошли все, хотя Чоку с Кукучкой через каждые десять шагов приходилось останавливаться на отдых.

Когда поляки отправились домой, на одной из стоянок в Кхумбу, едва они успели поставить палатки, подбежали два шерпа и закричали: «Месснер идет! Экспедиция Месснера!» За год до этого Месснер взошел на Эверест без кислорода, став суперзвездой, и в 1979 году он собирался совершить восхождение на Ама-Даблам. Так Кукучка и Месснер, возможно, два величайших гималайских высотника, встретились впервые. Поляки пригласили команду Месснера в гости на обед, и, как это принято, все сидели, обмениваясь историями о горах. Зашла речь и об экспедиции поляков на Нанга-Парбат. Кукучка упомянул, что на высоте около восьми километров нашел фонарик. Месснер, сидевший в окружении людей, которые внимали каждому его слову, внезапно как будто отключился от всех и стал слушать только Кукучку. Поляк объяснил, что не понял, откуда взялся фонарь, ведь они поднимались по новому маршруту по Восточному контрфорсу. Когда Кукучка в деталях описал место, Месснер выразил уверенность, что это фонарь его брата Гюнтера. Трагедия 1970 года была для Месснера сродни навязчивой идее, и он жаждал получить любые новые доказательства случившегося. Он попросил Кукучку сообщить больше информации, и они обменялись адресами, положив таким образом начало контакту между двумя великими соперниками 1980-х годов в высотном альпинизме.

Через несколько месяцев Кукучка снова оказался в Непале в составе экспедиции Завады 1980 года на Эверест по Южному контрфорсу. Когда маршрут был обработан, встал вопрос, кого включить в штурмовую группу. Сильных кандидатов имелось достаточно, но Завада выбрал Чока и Кукучку – фактически самых молодых участников. Они успешно прошли маршрут.

Вскоре после возвращения экспедиции на родину события на верфи в Гданьске вывели альпинизм и скалолазание из поля зрения общественности[29]. В начале 1980-х годов в Польше было неспокойно, вскоре сформировалось объединение независимых профсоюзов «Солидарность», его участники протестовали против экономической политики коммунистической партии. В 1980–1981 годах «Солидарность» стала выдвигать все более смелые требования, и многие полагали, что Польшу постигнет та же судьба, что и Венгрию в 1956 году, и Чехословакию в 1968-м, – войдут советские войска для поддержки коммунистического правительства. В 1981 году правительство генерала Ярузельского ввело в стране военное положение, руководство «Солидарности» было интернировано. Однако эти внутренние неурядицы, казалось, подстегнули польских альпинистов к еще большим свершениям. Теперь каждый год в Гималаи отправлялись экспедиции, причем от различных региональных альпинистских клубов Польши.

В 1981-м Кукучка прошел соло новый маршрут на Макалу, став вторым после Месснера человеком, в одиночку взошедшим на восьмитысячник. В течение следующих двух лет Кукучка и Войтек Куртыка поднялись на три восьмитысячника в Пакистане, и между Кукучкой и Месснером началось неофициальное состязание за право стать первым, кто побывает на всех высочайших горах. По логике, никакого соревнования не должно было быть, так как Месснер поднялся на свой первый восьмитысячник в 1970 году, а Кукучка – только в 1979, к тому времени Месснер побывал на шести восьмитысячниках из четырнадцати. Но в начале 1980-х Кукучка приезжал в Гималаи по несколько раз в год и демонстрировал невероятную выносливость и целеустремленность.

К концу 1983 года счет был «десять – шесть» в пользу Месснера. Несмотря на это негласное соревнование, оба альпиниста ставили перед собой различные цели, а не просто коллекционировали вершины. Целью Кукучки стало восхождение на все восьмитысячники либо по новому маршруту, либо зимой. Так в сферу его внимания попала Южная стена Лхоцзе, хотя он уже поднялся на эту гору по классике. В 1984 году Кукучка проложил новый, фантастический маршруту на Броуд-Пик – гору, на которую он поднялся ранее по классическому маршруту. В том году ни Кукучка, ни Месснер не добавили новых вершин к своему счету[30]. Но зимой 1985 года Кукучка совершил первое зимнее восхождение на Дхаулагири. Счет был по-прежнему в пользу Месснера, поскольку Кукучке предстояло взойти на несколько сложнейших гор, но впервые возникла неопределенность.

Когда осенью 1985 года началась подготовка к польской экспедиции на Южную стену Лхоцзе, «гонка за восьмитысячниками» была в самом разгаре. Кукучка летом того года уже участвовал в экспедиции по Юго-восточному контрфорсу на Нанга-Парбат, это означало, что ему придется присоединиться к экспедиции на Лхоцзе после ее начала. Наверняка он испытывал соблазн отказаться от этого восхождения, которое не добавит очков в зачете восьмитысячников, но Южная стена оказалась для Кукучки сильным искушением. Экспедицию организовал альпинистский клуб города Катовице, руководил ею Януш Майер. Наряду с такими знаменитостями, как Кукучка и Кшиштоф Велицкий, в команду включили молодых восходителей – Артура Хайзера и Рафала Холду. Хайзер и Холда, как и многие польские альпинисты того времени, зарабатывали на жизнь промальпом, крася заводские трубы и другие труднодоступные объекты, а в свободное время занимались скалолазанием и альпинизмом. Высотные малярные работы были очень выгодными – ввиду их опасности альпинисты получали в день столько же, сколько среднестатистический поляк зарабатывал за месяц, при этом полученные средства не облагались налогами. Финансы всегда являлись проблемой в коммунистических странах, но польские восходители оказались чрезвычайно изобретательны в зарабатывании денег. В условиях военного положения и разрушающейся экономики чем больше времени альпинист проводил за границей, тем было лучше для него. Кроме того, специфика такой экономики позволяла продавать за рубежом товары, которые в Польше стоили очень дешево, и привозить на родину вещи, которые были в дефиците.

В 1982-м, за три года до экспедиции на Лхоцзе, Хайзер и Холда неожиданно получили приглашение от Рышарда Варецкого отправиться в гималайскую экспедицию. Целью был пик Гауришанкар. Это не самый известный семитысячник на границе Непала и Тибета[31]. До вершины команда не добралась, но получила шанс проявить себя в Гималаях и получить ценный опыт. На обратном пути поляки несколько дней шли с участниками югославской команды, которые поднялись на Гауришанкар по другому маршруту. От югославов Хайзер впервые услышал о Южной стене Лхоцзе. Три года спустя они с Холдой попытались взойти на нее.

У экспедиции 1985 года с самого начала возникли финансовые проблемы. После расчета с носильщиками, доставившими снаряжение в базовый лагерь, в экспедиционной кассе почти не осталось денег. Поляки знали, что небольшая французская команда тоже получила разрешение на Южную стену, и подумали, что можно объединиться и оборудовать общий базовый лагерь в обмен на наличные. Полякам не пришло в голову, что французы могут предпринять попытку восхождения в составе малой команды – всего два человека. По прибытии в базовый лагерь французов они не увидели. Первый день ушел на возведение стен для кухни, которые складывали из камня. На горе предстояло провести не одну неделю, поэтому имело смысл приложить усилия и сделать хорошее помещение, которое будет основным местом для приема пищи и общения. Перетаскивание тяжелых камней почти у всех вызвало головокружение и стало хорошим напоминанием, что никто пока не акклиматизировался к высоте более пяти километров.

Одновременно началось обсуждение маршрута. Первоначально планировался подъем по центральному кулуару, расположенному правее маршрута, по которому шли словенцы, но из-за лавинной опасности стоило рассмотреть другие варианты. В итоге команда разделилась на три группы: первая выступала за словенский маршрут, вторая считала, что лучше пройти по нижней части чехословацкого маршрута на Лхоцзе Шар, прежде чем уходить влево к главной вершине Лхоцзе. Остальные не могли определиться. Первые утверждали, что чехословацкий маршрут слишком кружной, а хотелось пройти красивую линию. Однако словенский маршрут тоже был лавиноопасен, особенно в плохую погоду. Когда поляки прилетели в Катманду, они встретили Петера Божика и Золтана Демьяна, которые планировали взойти на Дхаулагири. Чехословаки сообщили, что основные трудности на их маршруте заканчиваются после 7500 метров. Словенцы же, напротив, потерпели поражение на отметке выше восьми километров. То есть чехословацкий маршрут не только давал больше шансов на успех, но и, поскольку верхний участок был сравнительно легким, позволял подняться на вершину нескольким связкам. А это немаловажный фактор для тех, кто не входил в первую штурмовую группу.

Впервые попав в команду элитных альпинистов, Хайзер мог наблюдать, как развиваются отношения в таком коллективе. В экспедиции происхождение и статус не имели значения: университетский профессор уважал шахтера, и наоборот. Хайзер условно разделил команду на два основных типа: элита и творческая интеллигенция. Элита – профессионалы, которые старались зарабатывать на жизнь альпинизмом и ездили в Гималаи по несколько раз в год. Они, как правило, знали иностранные языки, умели устроиться на хорошую работу, а на восхождении были лучше экипированы, потому что покупали одежду и снаряжение западных марок. «Интеллигенты» не имели постоянной работы, работали по минимуму, чтобы сводить концы с концами, но проводили как можно больше времени, занимаясь альпинизмом.

Мирослав Донсал был геофизиком по образованию, в свободное от альпинизма время зарабатывал промальпом и являлся убежденным сторонником чехословацкого маршрута. Когда начался спор, Рышард Павловский заявил: «Мне все равно, кто что думает, завтра я пойду туда». И указал на словенский маршрут. Павловский, амбициозный и целеустремленный человек, родился в маленьком городке Рыпин к северу от Варшавы и вдали от гор, но переехал в Катовице, чтобы попасть в горнопромышленное училище. В юности он занимался дзюдо и стал чемпионом. Но, начав обучение, Павловский увлекся игрой в карты на деньги и в итоге проиграл сберкнижку, которую ему подарили родители. Ему стало так стыдно, что он несколько лет не возвращался домой. Завязав с азартными играми, Павловский с головой ушел в альпинизм. В экспедиции на Лхоцзе он являлся одним из фаворитов на участие в штурме вершины, так как к тому моменту совершил в Гималаях несколько восхождений в альпийском стиле.

Спор о выборе маршрута не утихал, Павловский продолжал настаивать на правильности своей точки зрения, но в этот момент на участок словенского маршрута, на который он указывал, обрушилась лавина. Казалось, сама гора предупреждает не идти здесь. Лавина была столь огромной, что даже Павловский передумал, и 2 сентября альпинисты начали работать на чехословацком маршруте.

Они пересекли ледник Лхоцзе и поднялись по огромному лавинному выносу к широкому основанию ребра, но тут возникли проблемы с поиском начала чехословацкого маршрута – не удалось найти ни единого следа предшественников. В конце концов поляки определили наиболее оптимальную линию подъема, провесили несколько веревок и вернулись в базовый лагерь. На самом деле внизу они шли немного иначе, чем чехословаки.

Кукучка еще не прибыл, несколько участников заболели, так что тяжелую и порой монотонную работу по обработке маршрута выполняли всего несколько человек. Только через пятьсот метров подъема поляки увидели ржавый крюк с остатками веревки, а на высоте 5700 метров обнаружили потрепанную веревочную лестницу. Выше этой отметки стена была почти полностью нетронутой, чехословацкие веревки либо исчезли под снегом, либо были перебиты падающими камнями. Полякам было приятно осознавать, что идут по маршруту сами, а не поднимаются по чьим-то следам, хотя они использовали все материалы, которые находили. На горе размером с Лхоцзе этические правила альпинизма трактуются несколько иначе, чем в Европе, где использование старого снаряжения не одобряется.

Когда позволяла погода, поляки медленно, но верно продвигались вверх и в конце сентября установили лагерь IV на высоте 7100 метров. На некоторых восьмитысячниках можно штурмовать вершину прямо с этой отметки, но Южная стена Лхоцзе слишком высока и сложна – требовалось установить еще один или два лагеря. Валентин Фиут и Артур Хайзер прошли маршрут до лагеря V, это один из самых сложных участков, причем Фиут уверенно лидировал на части пути по скалам и льду. Изначально Хайзер рассчитывал взять в партнеры своего товарища Рафала Холду, но тот заболел в начале экспедиции, поэтому Хайзеру пришлось подниматься с Фиутом – самым возрастным участником команды. По образованию Фиут был искусствоведом, хотя, как и многие другие восходители, зарабатывал на жизнь промальпом. Он участвовал в нескольких гималайских экспедициях, но, за исключением Броуд-Пика, невезение помешало ему достичь вершин. Фиут был трудоголиком, за что его ценили товарищи, поскольку в экспедициях всегда найдется необходимая, но очень скучная работа. Прибыв в лагерь, Фиут сразу же принимался улучшать и расширять площадку для палаток, при подъеме по закрепленным веревкам он всегда старался их поправить, завязать более аккуратные и надежные узлы и всегда нес самый тяжелый рюкзак.

Всего польские альпинисты провесили более четырех километров веревок от основания стены до отметки 7600 метров. На вершине чехословацкого ребра они траверсировали влево от маршрута на Лхоцзе Шар в так называемый котел – котловину, созданную пиками Лхоцзе Шар, Лхоцзе Средняя и главной вершиной. Участок маршрута в этом месте не виден из базового лагеря, рассмотреть его впервые получилось, только попав в котловину, и стало понятно, что налицо проблема. Петер Божик и Золтан Демьян из экспедиции на Лхоцзе Шар 1984 года утверждали, что верхняя часть маршрута несложная. Однако теперь поляки увидели, что, хотя переход через котловину довольно простой, скалы выше, которые они назвали Большим барьером, – грозное препятствие, и его придется преодолеть, чтобы выйти на последний отрезок маршрута к вершине. Поднявшись до котловины, поляки надеялись, что серьезные трудности позади, но теперь оказалось, что «ключ» к вершине находится выше восьми километров. Увиденное заставило крепко задуматься. Никто не знал, хватит ли снаряжения, ведь экспедиция не планировала вешать перила выше восьми километров. Однако теперь, похоже, это было просто необходимо.

Вечером из базового лагеря по рации сообщили, что прибыло пополнение. Первой мыслью Хайзера и Фиута было, что это французы и что появилась возможность не только поправить плачевное финансовое положение экспедиции, но и получить человеческий ресурс для работы на склоне. Однако французы несколькими днями ранее сделали заброску снаряжения на стену, после чего спустились на отдых и теперь проводили акклиматизационные выходы, оставив в базовом лагере только повара. Новоприбывшим оказался Ежи Кукучка, который только что совершил первое прохождение Юго-восточного контрфорса Нанга-Парбат – это восхождение он назвал одним из самых опасных в жизни. Кукучка после Нанга вернулся в Польшу, но отдохнуть как следует не успел. Он числился участником экспедиции на Лхоцзе, но имелись сомнения, что он приедет, учитывая, что на этой горе Кукучка уже был. С другой стороны, все понимали, что, несмотря на усталость после Нанга-Парбат, у Кукучки была отличная акклиматизация и что он, несомненно, усилит команду. В базовом лагере Мирослав Донсал рассказал Кукучке, как обстоит дело на горе. Кукучка впечатлился, но было понятно, что, если сразу по прибытии он рванет наверх, возникнет напряженность, поэтому он присоединился к группе поддержки, которая поднимала грузы, пополняя запасы в высотных лагерях.

Через два дня Донсал и Велицкий, миновав пятый лагерь, двинулись через котловину к основанию Большого барьера и оставили там, на 7700 метрах, запас снаряжения, вернувшись затем в верхний лагерь в приподнятом настроении. Осмотрев Большой барьер поближе, Велицкий предположил, что основных трудностей удастся избежать, если траверсировать дальше влево, на центральный контрфорс, и выйти по нему на вершину.

Вечером 6 октября начался сильный снегопад, и Донсал с Велицким отправились вниз. Впоследствии они отмечали, насколько странным было оказаться в буре на высоте семи километров, а спустя всего несколько часов сидеть в безопасном и относительно комфортном базовом лагере, где была хорошая погода. Подошедший шторм поляки посчитали типичным октябрьским переломом в погоде, который часто случается в постмуссонный период. Они, похоже, упустили из виду, что период благоприятной сентябрьской погоды подошел к концу. На следующий день прибыли французы, которые расположились недалеко от лагеря польской команды. Поляки пригласили коллег на чай и были поражены их оптимизмом, учитывая грандиозность планов. Между собой поляки оценивали шансы французов на успех как невысокие.

В течение следующей недели непогода не давала никому и носа показать из базового лагеря. Польские альпинисты коротали время за чтением, игрой в шахматы и другими развлечениями. Они получше узнали французов, с которыми изъяснялись на английском. Межкультурный обмен продолжился посредством музыки – Хайзер и Донсал познакомили французов с польским роком, дав послушать кассеты группы Silesian Blues Band.

Когда более-менее распогодилось, поляки вернулись на гору, но передышка продлилась недолго, и вскоре вновь начался снегопад, сопровождаемый сильным ветром. Прогноз на ближайшие дни ничего хорошего не сулил. В высотных лагерях стала заканчиваться провизия, а лавинная опасность не давала возможность спуститься и ограничивала перемещение между лагерями. Донсал, Хайзер, Велицкий и Фиут застряли в третьем лагере, а Павловский, Холда, Кукучка и Ян Новак – в четвертом. Выспаться не удавалось, так как по ночам постоянно сходили лавины, ураганный ветер не утихал, а температура опустилась до минус сорока. Когда буря несколько ослабла, Кукучка с товарищами попытались установить лагерь VI под Большим барьером, откуда, как они надеялись, можно будет пойти на штурм вершины. Подняться так высоко, как хотелось бы, не вышло, но альпинисты оставили запас снаряжения на высшей точке, до которой дошли.

Теперь настала очередь второй четверки. Обе связки были готовы лидировать, и это могло стать причиной споров, но Велицкий свел на нет риск, предложив, чтобы все поднимались вместе. Фиут и Хайзер снова шли в связке и сумели найти неплохое место для лагеря на отметке 7800 метров. Велицкий и Донсал присоединились к ним поздно вечером – снег в котловине держал плохо, а из-за нехватки снаряжения на этом участке решили не провешивать веревки. За час четверка выкопала в крутом склоне площадку, достаточно большую, чтобы поставить палатку. Альпинисты поспешили забраться внутрь, так как холод становился невыносимым. Вчетвером в двухместной палатке было очень тесно, но, по крайней мере, тепло. Если удастся преодолеть барьер, путь к вершине будет открыт. Перспектива успеха настолько захватывала, что никто почти не спал.

Утро выдалось на редкость холодным. Поляки оделись как можно теплее, но руки у них начали мерзнуть еще до выхода. Выйдя на штурм, альпинисты пересекли снежные поля над лагерем, здесь солнце немного согрело их. Они пытались избежать прохождения Большого барьера в лоб и стали траверсировать влево по кулуару, заканчивавшемуся сложным стапятидесятиметровым камином, который, как хотелось верить, выведет к центральному контрфорсу. Велицкий лидировал на сложных участках, за ним следовал Донсал, и так они достигли отметки 8180 метров. Хайзер и Фиут догнали их, но Велицкий сказал, что камин дальше непроходим и придется вернуться. Огромные карнизы, похожие на цветную капусту, перекрывали выход из камина на гребень. Донсал громко выругался. Они добрались сюда в полдень, чувствовали себя хорошо, но продолжать подъем в тот день не могли – пробивать проход или перелезать по неустойчивым снежным образованиям было слишком рискованно. С грустью альпинисты отправились назад, успокаивая себя тем, что времени достаточно для еще одной попытки.

Велицкий не разделял этот оптимизм и утверждал, что стоит уходить. Хайзер и Донсал хотели попробовать еще раз. Майер по рации из базового лагеря сообщил, что разрешение на гору действует до 15 ноября и что пока нет причин сдаваться. Вторая команда в составе Рафала Холды, Рышарда Павловского и Ежи Кукучки собиралась предпринять вторую попытку. На следующее утро первая группа отправилась вниз, оставив спальники, коврики и ледорубы в верхнем лагере в надежде, что еще вернется. На спуске они встретили группу Кукучки. Перспективы успеха по-прежнему выглядели радужными.

У французов и поляков была общая цель, однако первые хотели совершить восхождение по Южной стене в альпийском стиле. У двойки французов в составе Венсана Фина и Мишеля Фоке был впечатляющий послужной список. Фин являлся одним из первых французов, пролезших маршрут восьмой категории. Фин и Фоке ходили на горы вместе уже шесть лет, они жили в Марселе – городе, в окрестностях которого много мест, где можно заниматься скалолазанием. Они в том числе лазали в крупнейшем в Европе ущелье Вердон, что всего в часе езды от Марселя. В 1970–1980-х ущелье считалось одной из основных площадок для скалолазов, и оба француза проходили там один маршрут за другим с раннего утра и до позднего вечера. Также много они лазали в Альпах, совершив немало красивых восхождений. Французы были молоды, уверены в себе и стремились пройти сложнейшие маршруты в безупречном стиле, следуя примеру Месснера и Патрика Беро[32]. Это была отличная связка, техничная, сильная и опытная.

В 1983 году Фин и Фоке совершили попытку восхождения по южному бастиону Байнта-Бракк в Каракоруме. Первая попытка не удалась из-за плохой погоды. Стена была отвесной, и пришлось ночевать на ней, но за пять суток удалось пройти весь скальный массив. Из-за плохой погоды и глубокого снега дойти до вершины не получилось, тем не менее это было красивое восхождение по крайне сложному новому маршруту, на котором французы преодолели все основные трудности[33]. В 1985 году Фоке стал гидом в Шамони, в то время как Фин по-прежнему занимался альпинизмом для себя. Они планировали подняться на Лхоцзе по Южной стене, спуститься по классическому маршруту в базовый лагерь Эвереста. Их девизом было «налегке и быстро», и они считали, что эти два понятия взаимосвязаны. По мнению французов, вес – один из главных врагов альпиниста. Поэтому для восхождения они тщательно отобрали самое современное и самое легкое снаряжение. Даже просверлили отверстия в крючьях, чтобы сделать их легче. Помимо этой связки, в команду входили подруга Фоке Натали ЛеКабль, подруга Фина Мари-Одиль Мартин и друг Фина, врач, студент-медик Фредерик Поти. Поти тоже занимался скалолазанием и много ходил в связке с Фином. План состоял в том, чтобы акклиматизироваться на нескольких низких горах поблизости, а затем постараться пройти Южную стену в альпийском стиле. Это интересный проект, не уступающий по дерзости ни одному из тех, что уже были предприняты, в том числе Николя Жеже, который был для Фина и Фоке примером для подражания.

Выезд из Катманду пришлось отложить, потому что снаряжение французов на неделю застряло в транзитной зоне на Шри-Ланке. Однако они восприняли случившееся с чисто азиатским спокойствием, решили не терять времени, а позаниматься рафтингом и покататься на слонах, доставив немало беспокойства проводнику. Сплавляясь по реке Трисули, французы плыли по порогам, которых проводник просил избегать, и прыгали в водопад. Муссон не оставил шансов добраться до Луклы самолетом, и пришлось идти от дороги под постоянными дождями. Французы вкусили все «прелести» пути – от грязи и пиявок до веревочных переправ через бушующие реки, поскольку мосты снесло бурными потоками. Экспедиция состояла из двадцати восьми носильщиков, офицера связи и повара. По мере приближения к Лхоцзе французы заметили на некоторых придорожных чайных наклейки с надписью «Польская экспедиция на Южную стену Лхоцзе – 1985». Это стало неожиданностью – они рассчитывали, что гора будет полностью в их распоряжении, теперь же, очевидно, ее придется делить с поляками.

В начале сентября после восьмидневного перехода французы добрались до базового лагеря у подножия шеститысячного пика Тамсерку. Мартин, Поти, Фоке и Фин попытались подняться на Северную вершину, но смогли дойти только до отметки 5500 метров, отступив из-за плохих снежных условий. Переночевав на высоте пяти тысяч метров, Фоке и Фин предприняли еще одну попытку – по диретиссиме. Они вышли около двух ночи налегке, взяв лишь самое необходимое снаряжение, несколько энергетических батончиков, напитки и сорок метров веревки. Лезли бок о бок, но не связывались. Восходили быстро и к десяти утра добрались до вершинного серака – нависающей ледяной глыбы, закрывавшей путь дальше, преодолев полуторакилометровый склон из снега и твердого льда, крутизна которого местами достигала восьмидесяти пяти градусов. Дальше имелось два варианта: обойти серак слева по очень неустойчивому миксту либо пойти справа по крутому натечному льду. Двойка связалась, и Фин попытался пройти по правой стороне, но лед оказался настолько твердым, что даже ультрасовременные ледовые инструменты его не брали. После нескольких часов попыток пришлось отказаться от восхождения и уходить. Подъем занял шестнадцать часов. То, что не удалось достичь вершины, не имело значения, подъем на Тамсерку стал отличной подготовкой к Лхоцзе.

Прибытие французов к подножию восьмитысячника, как уже упоминалось выше, совпало с началом снегопада, который не прекращался четверо суток. Однако это вынужденное ожидание позволило пообщаться с поляками, которые, как оказалось, были не только сильными альпинистами, но и составили хорошую компанию. Для завершения акклиматизации французы предприняли попытку восхождения по западной стене пика Айленд, расположенного недалеко от Лхоцзе. Сначала Фин и Поти достигли высоты 5900 метров и вернулись из-за лавинной опасности. Пять дней спустя Фоке и Фин вышли на вершину по диретиссиме. Восхождение заняло восемь часов. Хотя средняя крутизна составляла сорок пять градусов, попались три участка с уклоном в семьдесят градусов. Мартин, Фоке и Фин позднее решили повторить этот маршрут, но выпало так много снега, что фактически пришлось прокапывать траншею на склоне.

Вернувшись в базовый лагерь, французы как следует отъелись и отдохнули перед попыткой восхождения на Лхоцзе. Проведя в общей сложности две недели в лагере под Южной стеной, Фоке и Фин были готовы попробовать. Они планировали идти левее маршрута поляков, сначала по словенскому маршруту, а затем траверсировать вправо на высоте около 6500 метров, чтобы выйти на центральный отрог, ведущий к вершине.

Еще во Франции Венсан Фин долго изучал великолепную фотографию Лхоцзе в знаменитой книге о Гималаях японского фотографа Йошикадзу Ширакавы. Спустя тридцать лет его жена Мари-Одиль показала мне эту книгу и объяснила, что Венсан пытался определить идеальную линию подъема, Южная стена привлекала его просто потому, что считается одной из наисложнейших в мире.

Фин и Фоке начали восхождение в ночь на 23 октября, чтобы свести к минимуму риск лавин в нижней части стены. Их почти не было видно за рюкзаками. На подходе к склону снег, который раньше хорошо держал, проваливался почти при каждом шаге, что сильно утомляло, а также замедляло продвижение. Вскоре французы добрались до основания огромных лавинных выносов, состоящих из снега, льда и скальной породы, идти по которым тоже было мучением. Поднявшись на двести метров, они преодолели первый бергшрунд по узкому снежному мосту и вышли на саму стену. Поднимались не в связке, чтобы двигаться быстрее, маршрут не обрабатывали, планируя использовать веревки, которые несли с собой, в самых сложных местах. Первым серьезным препятствием стал участок между 5500 и 5700 метрами. Сначала они шли по нестабильному снегу, затем по шестидесятиградусному заснеженному склону добрались до нескольких расщелин в скальной породе. Лед в этих расщелинах оказался твердым, а стены иногда слишком узкими, но удалось обойти самую крутую часть по скальному отрогу, дальше получилось выйти на огромный снежный склон, образующий нижнюю часть стены. Здесь французы выкопали в снегу полку и поставили палатку. Было еще довольно рано, но они не хотели торопиться, чтобы акклиматизироваться надлежащим образом.

На ужин приготовили суп, рис и чай. Огни базового лагеря внизу давали чувство поддержки. Поляки следили за успехами конкурентов. Они ожидали, что двойка изменит планы, осознав грандиозность задачи, и весьма удивились, поняв, что французы не отступают. На следующее утро, сложив палатку, Фин и Фоке снова отправились в путь, следуя вверх по длинному заснеженному гребню между первым и вторым лагерями словенцев. Мартина сделала снимок через телеобъектив: две крошечные фигурки на огромном склоне. Вскоре начали беспокоить камнепады, причем с каждым часом плотность «обстрела» росла. Большинство падающих камней были совсем небольшими, но пары километров по вертикали достаточно, чтобы даже маленький камешек развил большую скорость. Французы начали жалеть, что решили сэкономить на весе и не взяли каски. Они молча посмотрели друг на друга. Слов не потребовалось – оба хотели продолжать подъем.

Они шли зигзагами по льду крутизной до семидесяти градусов, продвигаясь местами по смешанному рельефу и пересекая пути лавин. Двумястами метрами выше буквально пришлось бежать, чтобы не попасть под град камней, которые с грохотом обрушились в кулуар. Французы пошли по правой стороне кулуара по открытому снежному склону. Добравшись до 6900 метров, они оказались на небольшом участке микста. Опустилась ночь, а подходящего места для ночлега найти не удавалось. Сотней метров выше получилось найти убежище под небольшим скальным выступом. В тот день французы преодолели 1200 метров по вертикали, но изрядно понервничали – не очень приятно подниматься под постоянный свист падающих камней. В итоге Фин получил удар камнем по запястью, а Фоке порезало губы упавшим куском льда. Ночью они часто просыпались от звуков, когда мелкие камешки отскакивали от тента палатки.

Тем временем поляки продолжали работать на стене. После того как первая команда сошла с дистанции, вперед пошли Кукучка, Холда и Павловский. В верхнем лагере Павловский почувствовал недомогание и остался в палатке, а Кукучка с Холдой отправились наверх. Скальная стенка Большого барьера оказалась очень сложной, удалось провесить восемьдесят метров веревки лишь к двум часам дня. Затем Кукучка, который лидировал на последнем отрезке, спустился к Холде, и они отправились вниз через котловину, не связываясь. Вскоре Кукучка снова вышел вперед и сказал Холде следовать за ним. Уклон здесь составлял порядка пятидесяти градусов, снег держал хорошо, но срыв вряд ли бы удалось остановить, поскольку ниже крутизна склона увеличивалась, а затем шла отвесная стена центрального кулуара. Кукучка опережал Холду где-то на пятнадцать метров, почти все время держа его в поле зрения, но в какой-то момент отвлекся, а когда повернулся, не увидел напарника. Кукучка не услышал крика и не заметил никаких следов срыва. Он начал судорожно озираться вокруг и вдруг разглядел метрах в двухстах ниже кувыркающийся по склону рюкзак. Кукучка понял, что Холда, должно быть, разбился насмерть. В отчаянии он связался по рации с базовым лагерем, попросив снизу через бинокль поискать товарища на стене, хотя чувствовал, что надежды нет.

Фоке и Фин, уже третий день находившиеся на склоне, продвинулись до отметки 7200 метров и стали траверсировать вправо к изрезанному гребню, который вел к началу центрального отрога. Добравшись до небольшого снежного пятачка, они решили дальше не идти и стали копать площадку для палатки. Было еще довольно рано, но хотелось как следует отдохнуть и подготовиться к следующему дню – предстояло преодолеть несколько очень сложных участков. В какой-то момент послышался грохот лавины, которая сходила по кулуару справа. Проследив, как мощный поток снега докатился до бергшрунда у подножия стены, французы с ужасом увидели среди обломков льда тело человека. Они сразу поняли, что один из поляков сорвался. Увиденное потрясло обоих, и они стали обсуждать, стоит ли продолжать. В конце концов Фоке сказал, что хочет уходить, потому что риск слишком велик. В полночь французы начали спуск и вернулись на базу около девяти утра.

Фоке решил отправиться в трекинг со своей девушкой, оставив, таким образом, Фина без партнера. По возвращении во Францию Фин написал статью в один из профильных журналов, в которой изложил происшедшее, а Фоке написал свою статью, в которой утверждалось, что решение повернуть назад было совместным. Это внесло определенный разлад в их с Фином отношения. Американский альпинист Марк Твайт, который позже ходил на горы с Фоке, говорил, что тот испугался, увидев падение Холды, и настоял на спуске, тогда как Фин хотел продолжить восхождение. К этому заявлению стоит относиться с осторожностью, поскольку Твайт поссорился с Фоке в одной из экспедиций. Помимо срыва Холды, на решение французов повлияли постоянные камнепады. Тем не менее из рассказа Фина ясно, что он был готов продолжать подъем. Поляки, в свою очередь, не увидели ничего неожиданного в том, что французы решили уйти с горы.

Польские альпинисты в базовом лагере отдыхали – кто-то играл в шахматы, кто-то читал, когда заработала рация и послышался взволнованный голос Кукучки. Не теряя времени, Фиут, Хайзер и Донсал собрались, взяли бинокль и рацию, пересекли ледник и стали осматривать склон у начала центрального кулуара, куда, предположительно, мог упасть Холда. Они никого и ничего не увидели, да и это вряд ли было возможно ввиду большого количества трещин, в которые могло провалиться тело. Когда стемнело, все трое поплелись обратно через ледник к базовому лагерю. Шли молча, говорить было не о чем. За ужином все пытались поддерживать беседу, но смерть Холды никому не давала покоя. Наконец Велицкий спросил, сколько ему было лет. Слово «было» стало для Донсала последней каплей. Он ушел в палатку, но не мог избавиться от тяжелых мыслей. Он думал о девушке Холды, о своей матери, о доме и о том, что они делают на этой горе.

Погода держалась отличная: голубое небо и яркое солнце, но из-за гибели Рафала Холды у Кукучки опустились руки. Он снова связался с нижними лагерями и спросил: «Что будем делать? Не уверен, что мы справимся». Это было очень непохоже на него. В экспедициях Кукучка последним поворачивал назад и всегда рвался вверх, когда остальные колебались или сдавались. Начались споры. Настрой на восхождение, естественно, пропал. До несчастного случая семь из одиннадцати участников команды хотели предпринять попытку восхождения, но теперь все заговорили о возвращении домой. Кукучка и Павловский еще были на горе, все остальные собрались в палатке-столовой базового лагеря. В случае подобных происшествий команде приходится решать, продолжать экспедицию или нет.

Экспедиция Анджея Завады 1971 года на Куньянг Чхиш стала важным событием для всех польских альпинистов. До этого польские экспедиции в большие горы не проводились тридцать два года, и потому появился отличный шанс совершить серьезное восхождение. Команда Завады тогда понимала, что, если вернется домой с поражением, да еще с учетом политической ситуации в коммунистической Польше, не исключено, что новый шанс побывать в Гималаях представится нескоро. В глазах польских властей успешное восхождение свело бы на нет даже гибель кого-то из участников команды. По сути, выбора тогда не оставалось, экспедиция вернулась в Польшу с победой, и Завада, можно сказать, обеспечил и политическую, и финансовую поддержку последующих польских экспедиций.

Политическое давление на экспедицию на Лхоцзе в 1985 году было значительно меньше, чем на экспедицию Завады, тем не менее требовалось принять решение. Януш Майер никогда не руководил экспедициями авторитарно, поэтому, как правило, к его мнению прислушивались и охотно следовали его указаниям. Но сейчас Велицкий начал спорить и заявил, что прекращает восхождение. Большинство других альпинистов, похоже, разделяли его точку зрения. Донсал сказал, что готов продолжать восхождение, если останется достаточно людей. Хайзер колебался. Конечно, смерть друга сильно повлияла на ситуацию, но, как и Донсал, Хайзер еще не был готов сдаться. Он бродил по базовому лагерю словно пьяный, не зная, как поступить. Он боялся трудностей на Большом барьере и сомневался в победе без таких хороших восходителей, как Велицкий и Фиут. Хайзеру хотелось попасть в первую штурмовую группу, но не лидировать на прохождении Большого барьера. Он заявил о готовности идти на вершину при условии, что кто-нибудь возглавит прохождение Большого барьера. Таковых не нашлось. Большинством голосов альпинисты решили сворачивать экспедицию и начали собираться домой.

Спустившись в базовый лагерь, Фоке и Фин рассказали, как видели падение человека, и объяснили, где он находится. Выяснилось, что Холда упал в трещину на высоте около 5500 метров. Туда было слишком опасно добираться из-за риска обрушения скал и сераков, и пришлось отказаться от попытки достать тело.

Поляки теперь стали относиться к французам с гораздо большим уважением после их попытки восхождения. Вначале польские альпинисты несколько настороженно посматривали на французов – как-никак соперники, пусть и идущие по другому маршруту. Возможно, даже имело место некоторое снисхождение – оба француза были молоды, худощавы, невысоки (рост и Фина, и Фоке не превышал 170 сантиметров) и у обоих небольшой опыт гималайских восхождений. Поляки в основном были старше, имели более крепкое телосложение, а гималайского опыта им было не занимать. Французы, в свою очередь, считали, что у поляков довольно примитивное снаряжение. Фин с Фоке носили новейшие куртки Millet и взяли самые современные альпинистские инструменты, по сравнению с ними поляки казались и «босыми», и «раздетыми». Но когда французы увидели, как их соперники лазают, когда поняли, что даже смерть товарища не обескуражила их, стало очевидно, что польские альпинисты в состоянии компенсировать материальные недостатки мастерством и волей.

Хайзер собирал вещи в палатке, но тут к нему заглянул Венсан Фин. Они разговорились. Фин сетовал на то, что Фоке отказался от новой попытки восхождения. Хайзер сочувствовал. Фин сказал, что его экспедиция закончена, если только Хайзер не захочет пойти с ним в связке. Для поляка это предложение оказалось неожиданным. Он был впечатлен заявкой французских альпинистов на Лхоцзе и впервые понял, что альпийский стиль возможен даже на таком сложном маршруте. Хайзер спросил Фина, сможет ли он лидировать на ключевых участках Большого барьера, и тот ответил утвердительно. Но оба они понимали, что шансы на успех будут лишь в случае, если на гору пойдут две связки. Новоиспеченная двойка оповестила о своих намерениях Майера. Майер был готов поддержать любую затею, лишь бы не бросать восхождение на полпути. Все вместе они отправились поговорить с Донсалом. Тот тоже был не прочь попробовать, но требовался еще один участник. Они полагали, что, вероятнее всего, ответит согласием Кукучка. И действительно, тот сказал да, хотя и не без сомнений.

Франко-польское сотрудничество словно придало новых сил. Большинство участников польской команды отправились домой. Велицкий попрощался с Хайзером и пожелал удачи, сделав несколько двусмысленное замечание, что-то вроде «надежды юношей питают». Похоже, Велицкий не сожалел о принятом решении. А Хайзер все же верил, что это решающий момент и что они справятся, как это случилось во время его экспедиции на Тирич-Мир. Фин был рад объединиться с поляками, хотя у него имелись вопросы как к выбору маршрута, так и к стилю восхождения. Но после того, как Фоке сдался, поляки стали последней возможностью для Фина взойти на Лхоцзе.

Они дождались окна хорошей погоды. 29 октября Фин и Хайзер вышли из базового лагеря. На следующий день за ними последовали Кукучка и Донсал. Когда вторая двойка отправилась на склон при свете луны, погода была идеальной. Дул легкий ветер, кошки хорошо держали. Кукучка пер, как паровоз, и они добрались до второго лагеря за рекордное время. Выпив чаю и перекусив, двойка продолжила подъем к лагерю III. На следующий день они добрались до пятого лагеря, испытывая одновременно надежду и терзаясь сомнениями. Был конец сезона, уже заметно холодало, но по утрам держалась ясная и спокойная погода. В лагере VI Кукучка и Донсал стали обсуждать дальнейший путь с Хайзером. Его план состоял в том, чтобы на следующий день подняться на Большой барьер с Фином и попытаться провесить перила на ключевых участках.

Утром 1 ноября термометр в пятом лагере показывал минус тридцать. В лагере VI Хайзеру потребовалось больше времени на подготовку, чем Фину, который замерз, пока ждал поляка. Им все же удалось стартовать, пусть и с небольшим опозданием, но где-то через сто метров Фин вернулся, потому что замерз еще сильнее и плохо себя почувствовал. Хайзер добрался до конца закрепленной Кукучкой веревки, которую теперь освещало солнце, и с полчаса ждал Фина, но француз все не появлялся, и пришлось вернуться к палатке, чтобы узнать, что случилось. Кукучка и Донсал тем временем поднимались к лагерю VI, но, увидев, что двойка наверху развернулась, поняли, что шансы на успех минимальны. Хайзер по рации объяснил товарищам, что Фин чувствует себя неважно и просит лишний день отдыха. Кукучка ответил, что на восьми километрах невозможно восстановить силы, и что чем больше они на этой высоте проведут, тем будет хуже. Хайзер попытался убедить Фина продолжить подъем сейчас же, одновременно уговаривая Кукучку отложить штурм на день. Но Кукучка был непреклонен и настаивал на отказе от восхождения, и Хайзеру пришлось согласиться. Такая осторожность нехарактерна для Кукучки. Фин, страдавший от холода и большой высоты, похоже, не жалел о решении уходить и считал, что они сделали все возможное. В любом случае его больше интересовал их с Фоке прямой маршрут.

Так закончилось это восхождение. Поляки были деморализованы. Хайзер впервые участвовал в экспедиции, не взявшей вершину. Его отношение к случившемуся возмущало Донсала, который скорбел о потере друга, но погибший Рафал Холда дружил и с Хайзером. Они вместе ходили на горы и подрабатывали покраской труб и стен, вместе тренировались и веселились. Хайзер прекрасно понимал, каково будет сообщить о гибели Холды его родителям, у которых он был единственным ребенком. Холда окончил Силезский технологический университет, став металлургом по специальности, но всю жизнь посвятил горам.

Альпинисты высекли имя Холды на скале у подножия Лхоцзе. Здесь было тепло и тихо, а на вершине бушевала буря: ветер ревел и сдувал огромные шлейфы снега с гребня восьмитысячника.

По окончании экспедиции Донсал проанализировал причины неудачи. Погода подкачала, свою роль сыграла и сложность маршрута: выше восьмикилометровой отметки начались серьезные трудности. У большинства высоких гималайских вершин, как правило, достаточно заснеженные склоны в верхней части, так что даже уставшие альпинисты могут продолжать подъем, но на Южной стене Лхоцзе основные сложности начинаются как раз ближе к вершине. Взаимоотношения в команде тоже сыграли роль. Велицкий, возможно, был слишком нетерпелив, а Кукучка, наоборот, чересчур нерешителен в ключевых моментах, но Донсал понимал, что легко критиковать задним числом. Поляки, очевидно, недооценили сложность верхней части маршрута, но нашли путь к вершине и потому были полны решимости вернуться в следующем году и завершить начатое. Фин и Фоке также не планировали сдаваться. Фин подружился с поляками. Он женился на Мари-Одиль Мартин, позднее они вдвоем приехали на свадьбу Хайзера.

После Лхоцзе Кукучка продолжил ходить на восьмитысячники почти без перерыва. Когда он прибыл в Катманду, там уже находился авангард зимней польской экспедиции на Канченджангу, Кукучка и Велицкий были ее участниками, но возвращались в Европу на трехнедельный отдых, а Хайзер остался в Непале, чтобы помочь с подготовкой нового восхождения. В команду на Канченджангу входили другие звезды польского альпинизма: Анджей Чок, Пшемек Пясецкий и Войтек Куртыка. На гору они отправились по классическому маршруту, который технически довольно прост, но суровые зимние холода существенно усложнили задачу, тем более что восходили поляки без кислорода. Кукучка и Велицкий, два самых сильных альпиниста, достигли вершины, но на следующий день Анджей Чок умер от высотной болезни, и экспедицию завершили. Для Кукучки это был тяжелый удар – с Чоком они совершили первые восхождения в Гималаях и дружили не только в горах, но и в обычной жизни.

Следующим летом Кукучка получил шанс пройти новый маршрут по Южной стене К2. Карл Мария Херлигкоффер руководил полукоммерческой экспедицией, большинство участников которой заплатили за участие, но он также пригласил Кукучку и еще одного польского альпиниста Тадеуша Пиотровского. Между швейцарскими, немецкими и австрийскими участниками, которые в основном работали профессиональными горными гидами, и поляками существовали сильные культурные различия. Когда все члены команды впервые встретились на пути к К2, один из швейцарских гидов, знакомясь с Кукучкой и глядя на его несколько выпиравший живот, спросил: «Так ты и есть этот самый Кукучка? Не очень-то ты похож на альпиниста».

Кукучка немного прибавил в весе, поскольку после Канченджанги вел малоподвижный образ жизни, в то время как гиды проводили все время в Альпах и всегда были в отличной форме. Однако работа на горе показала, кто есть кто. Херлигкоффер поставил серьезные цели, включая непройденную Южную стену К2 и новый маршрут на Броуд-Пик, но большинство участников собирались идти по классике. Кукучке удалось убедить трех швейцарцев и одного немца присоединиться к нему и Пиотровскому в разведке маршрута по Южной стене. Сразу же выявилась разница в подходах: Кукучка гораздо спокойнее относился к опасностям, чем его западноевропейские коллеги, которые, будучи профессиональными гидами, инстинктивно старались свести их к минимуму. Южная стена К2 очень опасна, и потому она не соответствовала критериям швейцарцев, австрийцев и немцев о безопасном восхождении. Единственным приемлемым решением для Кукучки и Пиотровского стало восхождение в альпийском стиле и без кислорода. О стремлении и амбициях Кукучки можно судить по тому, что он не поддался искушению пойти на К2 по классике. Поляки успешно прошли маршрут, но на спуске Пиотровский потерял кошку и сорвался, разбившись насмерть.

В каждом из трех последних восхождений Кукучки погибали его напарники, казалось, он вышел на такой уровень лазания, которого не достигал никто, если только не обладал такой же невероятной выносливостью.

Теперь счет в гонке за восьмитысячники стал 12:11 в пользу Месснера. Кукучка спешно организовал экспедиции на оставшиеся три вершины: Аннапурну, Манаслу и Шиша-Пангму. Однако в сентябре и октябре Месснер завершил свою эпопею, став первым в истории человеком, взошедшим на все четырнадцать восьмитысячников, и состязание закончилось. В последних восхождениях Месснера сопровождал другой южнотиролец – Ханс Каммерландер. Сначала они совершили достаточно простое восхождение на Макалу по классике. Отлично акклиматизировавшись, они перешли на соседнюю Лхоцзе. Это была третья попытка Месснера взойти на гору. Помимо итальянской экспедиции 1975 года по Южной стене, он также потерпел неудачу на классическом маршруте в одиночку в 1980-м. В 1986 году команда Месснера снова попыталась пройти по классике, присоединившись к швейцарской экспедиции на Эверест. Это позволило двойке Месснер – Каммерландер быстро добраться до полуразрушенного швейцарского лагеря у начала вершинного кулуара. Дальше на подъеме им помог странный эффект аэродинамической трубы: ветер дул вверх по кулуару настолько сильно, что порой нужно было только переставлять ноги, чтобы подниматься. В такую штормовую погоду Месснер обычно прекращал экспедицию, но последняя восьмитысячная вершина была близка, напарник по связке более чем надежен, и они продолжили путь. Только возле рогов Лхоцзе пришлось немного задержаться, потому что стало слишком опасно. Условия на вершине оказались настолько экстремальными, что двойка даже не могла достать фотоаппараты. Для Месснера шестнадцатилетняя гонка за восьмитысячниками завершилась, и на вершине Лхоцзе его главным желанием было спуститься в безопасное место. «Наверху, – писал Месснер, – не только слишком мало воздуха, но и слишком мало человеческого тепла и любви». На вершине он сгорбился, словно старик, и закрыл глаза. А снова открыв их, увидел, как в почти черное небо вертикально устремляются снежные вихри, словно там «ад разверзся».

Пока Месснер шел на Лхоцзе, Кукучка поднимался на Манаслу, также у него было разрешение на Аннапурну. Оставалось решить вопрос с Шиша-Пангмой. В команду на Манаслу вошли Артур Хайзер, постоянный напарник Кукучки Войтек Куртыка и мексиканец Карлос Карсолио. Карсолио начал лазать на вулканах у себя на родине, а уже к двадцати годам проходил сложные маршруты в Северной и Южной Америке. Его дебют в Гималаях состоялся в 1985 году, когда он в составе польской экспедиции взошел с Кукучкой на Нанга-Парбат. В один из дней в базовом лагере Манаслу команда Кукучки включила непальскую радиопередачу. Альпинистов интересовал прогноз погоды и новости. В числе прочего диктор сообщил, что Месснер взошел на Лхоцзе, собрав таким образом свои 14х8000. Карсолио и Хайзер с некоторым беспокойством взглянули на Кукучку, не зная, как он воспримет известие. Повисло молчание, которое в конце концов нарушил Хайзер: «Итак, больше не нужно спешить! Мы можем взойти на эту гору не торопясь!» И Кукучка с Хайзером совершили первопрохождение северо-восточной стены Манаслу в чистом альпийском стиле.

Затем поляки переключились на Аннапурну. Хайзеру требовалось заканчивать обучение в Силезском университете, но его легко уговорили отложить занятия. На Аннапурну также пошли Кшиштоф Велицкий и Ванда Руткевич, самая известная польская альпинистка. Экспедиция планировала совершить первое зимнее восхождение по классическому маршруту. Кукучка и Хайзер, отлично акклиматизированные после Манаслу, поднялись на вершину всего через пару недель после прибытия в базовый лагерь. Велицкий и Руткевич также предприняли попытку, но Руткевич заболела, и Велицкий поступил благородно, проводив ее вниз. Кукучка чувствовал вину за то, что Велицкий остался без вершины, но сам Кшиштоф отнесся к случившемуся философски. С Аннапурной у Кукучки теперь было тринадцать восьмитысячников. Хотя Месснер опередил его в борьбе за «гималайскую корону», Кукучка приближался к цели, отставая от соперника всего на несколько месяцев.

Спустя два года после попытки восхождения в 1985-м поляки вернулись на Южную стену Лхоцзе, для многих участников команды она уже стала «своей». После стольких усилий и борьбы с бурями, лавинами и камнепадами они нашли путь к вершине, и теперь завершение восхождения стало своего рода навязчивой идеей. Венсан Фин и Мишель Фоке тоже мечтали о Южной стене и получили разрешение на 1987 год, но Фин травмировался, и экспедицию пришлось отменить. К сожалению, на следующий год Фин погиб во французских Альпах, так прервалась многообещающая карьера гималайского альпиниста, который мог бы стать одним из великих. Бернар Воше написал в своей истории восхождений в Вердонском ущелье «Les Fous du Verdon», что мало кто оставил по себе такую память. Он описывает Фина как яркого, добродушного и скромного человека, несмотря на огромный талант. Он был «дитя звезд», этаким Питером Пэном, для которого заколдованным миром стали горы и чей дух сравним с духом Германа Буля. А честность, харизму и щедрость Фина помнят все, кому довелось с ним общаться.

Польская экспедиция 1987 года на Южную стену Лхоцзе стала причиной некоторой напряженности в альпинистском клубе Катовице, поскольку проходила в то же время, когда Кукучка шел на свой четырнадцатый восьмитысячник, Шиша-Пангму. Часть членов клуба поддерживала попытку Кукучки, но другие, такие как Валентин Фиут, Мирослав Донсал и Кшиштоф Велицкий, считали, что Южная стена – гораздо интереснее, чем завершение восьмитысячной «коллекции» одного альпиниста. В итоге Велицкий организовал и возглавил экспедицию на Лхоцзе. В то время он не был столь известен на международном уровне, как Кукучка, однако создавал свой послужной список в Гималаях и впоследствии стал пятым человеком, поднявшимся на все восьмитысячники. Итальянец Марко Бьянки, совершивший вместе с Велицким несколько серьезных восхождений, отмечал, что такой спортсмен встречается один на миллиард. Возможно, это преувеличение, тем не менее у Велицкого действительно исключительное телосложение для высотника. Бьянки также давал своему напарнику следующую характеристику: нервный, жесткий и не идущий на компромиссы. Эти факторы стали причиной некоторых сложностей в экспедиции 1985 года, но они же сделали Велицкого одним из величайших высотников. Казалось, он шел на любой риск с чрезвычайным спокойствием.

Однажды, когда Бьянки и Велицкий спускались по опасному снежному полю, полному трещин, в густом тумане, так что и в метре ничего нельзя было разглядеть, Велицкий, казалось, получал огромное удовольствие, размахивал руками, словно ветряная мельница, и кричал: «Молоко, молоко». Он обладает заразительным энтузиазмом и жаждой жизни. Когда я встретился с Велицким во время работы над книгой, он, узнав, что я говорю на итальянском, тут же перешел на этот язык, который выучил во время работы в польском филиале фирмы Fiat. Он продолжал весело тараторить со мной, несколько смутив Януша Майера и Рышарда Павловского, которые также присутствовали на встрече. А когда я забыл ноутбук в офисе Майера, Велицкий погнался за мной на машине на большой скорости по улицам Катовице, догнал, заставил остановиться и вернул компьютер.

После экспедиции 1985 года Хайзер и Велицкий провели много времени, разбирая причины неудачи и анализируя, что изменить в организации, чтобы добиться успеха в 1987-м. Они пришли к выводу, что слишком много времени было потрачено на обеспечение безопасности нижней части маршрута, из-за чего не хватило веревок для котловины, где сорвался и погиб Рафал Холда. На этот раз решили провесить перила в котловине, чтобы облегчить там переноску груза и спуск и взять хороший запас веревки – более шести километров. Веревку купили в Великобритании за дефицитную валюту. Велицкий также полагал, что неудача 1985 года была вызвана нехваткой людей в критический момент, и увеличил число участников. Ввиду экспедиции Кукучки на Шиша-Пангму, Велицкому не хватало опытных альпинистов из Силезии, поэтому он пригласил Мачея Павликовского, Петра Конопку и Анджея Осику из Закопане, известного города-курорта в Татрах.

Когда я встретился с Конопкой и Павликовским в 2017 году, они по-прежнему работали горными гидами и были в отличной форме. Конопка оказался общительным и энергичным мужчиной, готовым рассказать множество историй из своей долгой альпинистской карьеры. Павликовский показался более сдержанным, несмотря на впечатляющий послужной список, включающий первое зимнее восхождение на Чо-Ойю.

Заинтересован в восхождении был и Рышард Павловский, но к его кандидатуре негативно отнесся Донсал, считавший, что Павловский не показал хороших результатов в 1985 году. Врачом экспедиции стал Чеслав Якель из Сопота, участвовавший в нескольких восхождениях. Также в команду пригласили Алоиса Бруггера и Курта Вальде из Южного Тироля.

Сложности начались, когда встал вопрос, стоит ли включать в команду Кукучку. Велицкий выступил против, в то время как Хайзер, совершивший несколько сложных восхождений с Кукучкой, придерживался иного мнения. Начались споры, в которых иногда участвовал и сам Кукучка. Для разрешения конфликта даже призвали Януша Майера. Злые языки поговаривали: Велицкий боялся, что в случае успеха вся заслуга достанется более известному Кукучке. Однако с рациональной точки зрения было очевидно, что, если Кукучка поднимется на Шиша-Пангму и получит свою «корону Гималаев», ему не будет интересно сломя голову отправляться в Непал и идти по трудному маршруту на Южную стену Лхоцзе.

Между Велицким и Кукучкой, двумя звездами польского альпинизма, существовали предпосылки для соперничества, а параллели между их карьерами проводились с начала 1980-х, когда и тот и другой побывали на Эвересте. Кукучка проложил новый маршрут по Южному контрфорсу, но достижение Велицкого было крупнее – первое зимнее восхождение. В начале 1980-х Кукучка начал ходить в связке с Войтеком Куртыкой, и в 1984 году Велицкий, Кукучка и Куртыка вошли в состав польской экспедиции на Броуд-Пик. Планировалось восхождение по Южной стене этого восьмитысячника, но после осмотра маршрута выяснилось, что он слишком труден и опасен. Часть участников команды остались довольны восхождением на Броуд-Пик в альпийском стиле, но Кукучка, Куртыка и Велицкий жаждали большего. Первые двое запланировали провести траверс горы. Велицкий попросился в компанию, но Куртыка посчитал, что для такого сложного маршрута лучше подходит команда из двух человек. Тогда Велицкий совершил однодневное одиночное восхождение по классике на Броуд-пик[34]. Сотрудничество Кукучки и Куртыки закончилось вскоре после траверса Броуд-Пика. Куртыка не был заинтересован в гонке за восьмитысячниками и имел свой взгляд на альпинизм, он подходил к восхождениям скорее с художественной точки зрения и не хотел заниматься коллекционированием вершин. Велицкий и Кукучка никогда не являлись партнерами, но участвовали в нескольких экспедициях и вместе взошли на Канченджангу.

В конце концов Кукучку включили в состав экспедиции на Лхоцзе. Одновременно он и Хайзер должны были участвовать в восхождении на Шиша-Пангму.

Альпинисты прибыли в базовый лагерь Лхоцзе в начале сентября. Для Велицкого, Фиута и Донсала, которые участвовали в попытке восхождения в 1985 году, было странно оказаться снова в том же месте, где одновременно все вокруг было ново, но в то же время так знакомо. Как и положено в конце сезона муссонов, шел несильный дождь. Велицкий не стал произносить громких речей. Он просто сказал, что все участники профессионалы и знают, за какую задачу взялись.

Как и в 1985 году, поляки поднимались по чехословацкому маршруту. Сначала они разделились на две группы, чтобы провесить перила, и команда в составе Мирослава Донсала, Петра Конопки и Алоиса Бруггера начала работу. День был пасмурный, но, по крайней мере, не дождливый.

Альпинисты пересекли ледник и начали подниматься по обширным лавинным выносам у подножия стены, пробиваясь через снег глубиной по пояс. В отличие от предыдущего раза, теперь не составило труда найти начало маршрута. Для Донсала каждый скальный выступ был знаком, будто он не уходил отсюда. Он точно знал, что за этим выступом в скале будет камин, а вверху его подходящее место, чтобы вбить крюк, и так далее. Рельеф словно отпечатался в его памяти, это, конечно, ускорило продвижение.

Донсал, Бруггер и Конопка установили палатку в месте, где в 1985-м стоял временный лагерь I, надеясь на следующий день добраться до площадки настоящего первого лагеря. После долгого процесса готовки – пришлось нагреть пять литров жидкости на всех, они улеглись в спальники, но около полуночи проснулись от грохота лавины. Предполагалось, что палатка установлена в безопасном месте, но в следующее мгновение альпинисты с ужасом увидели, как стойки палатки согнулись, и снег хлынул в открытый вход. Донсал бросился к стенке, чтобы сбросить снег и предотвратить поломку стоек, Бруггер пытался удержать каркас, а Конопка старался закрыть молнию входа. Тридцать лет спустя в Закопане Петр Конопка описал мне, что чувствовал в тот момент. Он сказал, что их спасло хладнокровие Донсала. Давление на тент усиливалось, палатка сдвинулась с места, веревки, на которых она держалась, задрожали. Оставалось надеяться, что якоря выдержат. Постепенно давление стало ослабевать, рев лавины затих. Она прошла стороной, лишь слегка зацепив их, окажись они на пути основной массы снега, не выжили бы. Альпинисты очистили палатку и попытались разогнуть стойки, но одна из них сломалась. В конце концов они легли спать, несмотря на то что едва не лишились жизни. На следующий день удалось пройти выше.

В конце сезона муссонов погода оставалась переменчивой: шел дождь либо снег. Донсал и Конопка готовились к выходу из лагеря I для обработки склона выше. Посмотрев вниз перед выходом, они увидели две маленькие фигурки, приближающиеся к подножию стены. Внезапно послышался грохот, и по кулуару справа пошла огромная лавина. Словно в немом кино, Донсал и Конопка глядели, как фигурки внизу сначала остановились, а затем изо всех сил побежали, пытаясь уйти с пути лавины, но огромное белое облако настигло их. Через какое-то время снег стал рассеиваться и оседать, а те, кто находился наверху, напряженно вглядывались в место, где последний раз видели Велицкого с Вальде. После нескольких томительных минут ожидания можно было перевести дух: две фигурки никуда не делись и нормально двигались, идя к стене. Стоило вернуться к работе. Донсал и Конопка обнаружили, что большинство крючьев, вбитых два года назад, все еще на месте, и даже некоторые лестницы уцелели, но после стольких месяцев непогоды, лавин и камнепадов пришлось заменить все веревки. Хорошее знание рельефа и желание вернуться домой с горой стимулировало продолжать восхождение, несмотря на дождливую погоду, которую двумя годами ранее они однозначно пережидали бы в базовом лагере.

14 сентября наконец-то установилась хорошая погода. На следующий день Донсал и Конопка спали в базовом лагере, а Бруггер, Фиут и Якиль в четыре утра отправились обрабатывать маршрут. Вскоре Донсал проснулся от грохота, они с Конопкой выглянули наружу и увидели повсюду снежную пыль. Сошла очередная лавина, которая наверняка накрыла их товарищей. Схватив бинокли, оба поляка стали рассматривать маршрут подъема. Они разглядели только две фигуры, причем одна склонилась над другой и размахивала руками. Но где третий человек? Услышав крики о помощи на немецком языке, поляки оделись, схватили термос с чаем и помчались через ледник. Дыхания не хватало, сердце выпрыгивало из груди – сказывалась недостаточная акклиматизация. Донсал выругался, поняв, что забыл взять лопату, и тут с облегчением увидел на леднике третьего человека. Значит, никого не придется откапывать. Но радость оказалась преждевременной. Чеслав Якель лежал не двигаясь, снег вокруг него был окрашен кровью. Подойдя ближе, Донсал увидел, что Якилю уже ничем не помочь – голова его была разбита страшным ударом. В памяти Донсала пронеслись воспоминания о совместных восхождениях с Якилем, и внезапно пришло осознание, что теперь это все осталось в прошлом.

Маршрут экспедиции проходил по ребру, защищенному от большинства крупных лавин, но на подходе к стене такой защиты не было. Бруггеру удалось спрыгнуть в трещину, он не пострадал, но был сильно потрясен. Фиута лавина протащила примерно сто пятьдесят метров вниз по склону. Он получил сильные повреждения таза, вывих колена и кричал от боли. Потом его начало тошнить. Но первый вопрос Фиута был о Якиле. Донсал ответил, что Якиля больше нет, но сейчас не время горевать, потому что нужно убираться со склона, чтобы не попасть под еще одну лавину.

Трагедия еще раз показала, насколько опасна Южная стена.

Велицкий, спустившийся из второго лагеря, сидел рядом с телом Якиля и в отчаянии качал головой, спрашивая себя, как такое могло случиться еще на леднике, до начала восхождения. Экспедиция связалась по радио с Катманду и попросила прислать вертолет для эвакуации Фиута, но из-за сильного ветра машина прилетела только через двое суток. Велицкий передал руководство экспедицией Донсалу, чтобы сопровождать пострадавшего.

Альпинисты с трудом нашли подходящее место для погребения недалеко от того участка, где погиб Якиль. Тело опустили в трещину, рядом сложили каменный тур и установили крест, сделанный из бамбуковых палок, скрепленных проволокой. Мачек Павликовский начал читать молитву, и все повторяли слова за ним. Слова «Отче наш, иже еси на небеси» казались странно неожиданными и не к месту в это время и в таком месте. На могилу положили ледоруб Якиля, цветы и зажгли свечи.

В палатке-столовой царила гнетущая атмосфера – отсутствие погибшего друга сильно ощущалось. Донсал понял, что экспедиция продолжится. В этом решении не было ничего общего с героизмом, холодностью или бесчувственностью. Все они знали, что альпинизм сам по себе – иррациональное занятие, в иррациональной среде, жестокой и опасной. Но ощущение, что они – единая команда, стремящаяся к сверхчеловеческой цели, стало стимулом добиться результата. Объективно ни одна гора не стоит такой страшной платы, как смерть друга, но еще более бессмысленно заплатить такую цену впустую.

Теперь их осталось мало: четверо поляков – Донсал, Осика, Конопка, Павликовский и двое итальянцев – Бруггер и Вальде, у которых, казалось, пропала охота к восхождению. Донсал считал, раз уж решено продолжать экспедицию, надо возобновить работу на склоне, иначе моральный дух не восстановится и шансы на победу исчезнут. Погода пока держалась идеальная, и через три дня Донсал и Конопка вернулись на стену, быстро преодолев ледник ранним утром. Они были уверены, что лавина не сойдет в том же месте, так как и температура была ниже, и снежный покров тверже, но все равно рисковать не стоило. Добравшись до второго лагеря, альпинисты обнаружили неприятный сюрприз: вокруг было полно воды, а спальные коврики плавали в луже. Ничего не оставалось, как убрать воду и сушить палатку.

На следующий день Конопка и Донсал поднялись к нависающему снежно-ледовому карнизу, который преграждал дальнейший путь. Вооружившись двумя ледорубами, Донсал попытался пройти препятствие, но вместо твердого снега или льда обнаружил снежную пудру, которая вообще не держала. Чувствуя, что руки уже не выдерживают, Донсал отступил назад, на прочный лед, установил ледобур и немного передохнул. Затем на этой страховке отправился наверх максимально быстро, без задержек, задействовав все возможные точки опоры. Руки ныли, солнце палило нещадно, но поляку удалось преодолеть карниз и сделать следующую точку страховки. Это было мастерское прохождение трудного участка, на который ушел день работы.

Алоис Бруггер, потрясенный несчастьем с Якилем, объявил, что возвращается в Италию. Поляки жалели, что он уезжает, Бруггер обладал хорошим чувством юмора и отличным горным чутьем. Но сам он захотел на время отойти от экстремального лазания, вернуться в Южный Тироль, жениться и, возможно, обзавестись детьми.

Теперь на горе работали всего две связки, однако поляки продолжали продвигаться по маршруту с опережением графика по сравнению с 1985 годом.

После десятидневного отсутствия Велицкий вернулся в базовый лагерь. Он рассказал, что у Фиута диагностировали перелом бедра, с этим удалось разобраться в Катманду, но потребовалось эвакуация в Польшу, поскольку травма колена оказалась очень серьезной. Возвращение лидера способствовало некоторому оживлению.

На следующий день после возвращения Велицкого Вальде, изучая в бинокль стену из базового лагеря, вдруг воскликнул: «О боже!» Донсал тут же взглянул наверх и увидел огромную движущуюся стену снега над четвертым лагерем, где находились Павликовский и Осика. В следующий момент лавина накрыла лагерь, а затем донесся адский рев. Снежное облако закрыло весь склон, и находившиеся в базовом лагере с тревогой пытались разглядеть сквозь белую пелену своих друзей. Сначала они увидели одну, а затем другую черную точку, которые двигались рядом с палатками. Донсал и Вальде облегченно вздохнули и невольно задумались, как долго смогут терпеть постоянный страх быть погребенными заживо. Все молчали. Атмосфера была гнетущей, Велицкий ничего не говорил, только вышагивал взад-вперед по морене. В какой-то момент Вальде начал собирать вещи, чтобы отправиться домой, но потом передумал и просто сидел в палатке.

Через несколько дней у команды появился новый врач. Американец Стив Бойер участвовал в экспедиции на Эверест, на высоте 7500 метров у него начался отек легких. Бойер успешно спустился и восстанавливался в деревне Периче, когда узнал о трагедии на Лхоцзе. Американец пришел в базовый лагерь поляков и спросил, не нужна ли помощь. Поляки были рады взять его в команду, Бойер был не только квалифицированным врачом, но и сильным альпинистом, который впоследствии взошел на Аннапурну по Южной стене. Пока же американец благоразумно не собирался возвращаться на большую высоту и не поднимался выше базового лагеря. Решимость и позитивный настрой поляков поразили его. Бойер проверил запас лекарств польской экспедиции и нашел его удовлетворительным, лишь несколько позиций заканчивались.

По мере знакомства с участниками экспедиции он с удивлением понял, что поляки презирали коммунистическую систему и явно находили в альпинизме спасение от нее. Особенно Бойеру нравился Велицкий с его жаждой жизни. На одной из любимых фотографий Бойера радостный Велицкий жонглирует снежками, несмотря на то что в базовом лагере выпал целый метр снега.

7 октября прибыли Артур Хайзер, мексиканцы Карлос Карсолио и Эльза Авила и англичанин Алан Хинкс, завершившие экспедицию на Шиша-Пангму вместе с Ежи Кукучкой. Кукучка, таким образом, стал вторым человеком, поднявшимся на все четырнадцать восьмитысячников.

На Шиша-Пангме Хайзеру и Кукучке пришлось ждать хорошей погоды, но они сумели совершить первопрохождение по западному гребню в альпийском стиле. У Шиша-Пангмы две вершины, они близко расположены и отличаются всего на несколько метров по высоте, более низкая достаточно легко достижима. Кукучке требовалось взойти на главную вершину, из-за этого предстояло преодолеть узкий вершинный гребень, на что ушло три часа. Оказавшись на высшей точке Шиша-Пангмы, Кукучка испытал колоссальный восторг. Неудивительно, что после этого он сразу отправился в Польшу. А остальные участники захотели попробовать свои силы и на Лхоцзе.

После смерти Якиля и выбывания Бруггера и Фиута новые члены команды обеспечили столь необходимую дополнительную рабочую силу. Их появление в базовом лагере также способствовало поднятию боевого духа: Хайзер рассказывал об экспедиции на Шиша-Пангму, в том числе о знаменитой польской альпинистке Ванде Руткевич. Коллеги называли ее тетей Вандой и подшучивали над ней, но Хинкс считал Руткевич скорее трагическим персонажем: Ванда была успешна в альпинизме, но несчастлива в личной жизни.

В целом атмосфера стала более расслабленной, но единство команды не гарантировалось – вновь прибывшие после Шиша-Пангмы получили хорошую акклиматизацию и могли быстро воспользоваться плодами тяжелой работы по обработке маршрута, которую выполнили на Лхоцзе их коллеги.

Первыми в бой вступили Карсолио и Хайзер – они отправились наверх, чтобы провесить перила через оставшуюся часть котловины и установить лагерь VI. Хайзер хорошо помнил рельеф, несмотря на то что был тут два года назад. В середине октября в этот район Гималаев пришла непогода. Альпинисты пока решили не уходить вниз – теплилась надежда, что типичная для октября перемена погоды в этом году задержится, но утром 17 числа появились перистые облака и задул сильный ветер. Несмотря на это, Донсал и Конопка стали поднимать грузы в пятый лагерь. Когда они туда добрались, выяснилось, что в лагере полный беспорядок: спальные мешки кто-то затолкал в угол палатки, коврики отсутствовали, не было ни еды, ни газа, чтобы согреть воду. Пришлось спать на холодном полу и страдать от голода и обезвоживания – на такой высоте необходимо выпивать несколько литров жидкости в день.

Утром погода ухудшилась: температура упала, ветер перешел в шторм и начался сильный снег. Работать на горе в таких условиях – самоубийство, но альпинисты в высотных лагерях обсуждали по радио, стоит ли оставаться, расходуя припасы и теряя энергию от воздействия высоты. С другой стороны, оставался шанс воспользоваться окном, если бы погода быстро улучшилась, – не пришлось бы тратить время на подъем с самого низа. Стиль руководства Велицкого отличался от стиля Кунавера или Кассина, которые руководили командой из базового лагеря. Велицкий предложил участникам решать самим, оставаться наверху или идти вниз. Конопка и Донсал, находившиеся в пятом лагере, колебались. У них имелось достаточно еды и газа, чтобы переждать бурю, но Донсал хорошо помнил, как в 1985 году два метра свежевыпавшего снега на несколько дней заблокировали людей, и пришлось сидеть под постоянным грохотом лавин. В конце концов они решили спуститься и уже через несколько часов сидели на валуне у подножия стены, попивая пиво, которое спрятали под камнем несколькими днями ранее. После нескольких дней работы на износ на высоте холодное пиво оказалось как нельзя кстати. По прибытии в базовый лагерь выяснилось, что народу стало больше: в гости заглянули двое шотландцев и болгарский журналист. Снег шел не переставая, поэтому в палатке-столовой было полно людей. Разговоры велись сразу на нескольких языках, а чай сдабривали алкоголем.

Вследствие обильного снегопада пришлось переносить базовый лагерь, так как три палатки засыпала лавина. Альпинисты ждали погоды, читая книги, играя в шахматы и разговаривая. Отдых перемежался вылазками наружу, чтобы откопать палатки. Буря свирепствовала так, что выходить ночью было нелегкой задачей, и приходилось решать дилемму: облегчиться на ураганном ветре или мучиться без сна с полным мочевым пузырем.

Непогода продлилась четверо суток. Были в этом и положительные моменты: лагерь VI удалось полностью укомплектовать, а восемь альпинистов более-менее отдохнули и подготовились к преодолению Большого барьера. Восходители понимали, что эта попытка, вероятно, последний шанс подняться на вершину до наступления зимы. Долго и горячо обсуждался вопрос, как лучше провести штурм. Велицкий предложил Конопке и Донсалу идти первыми, но они запротестовали, так как провели на высоте больше всех времени, и было бы несправедливо вновь тяжело работать, откапывая верхние лагеря и перильные веревки из-под снега. Это уменьшало их шансы на вершину. В конце концов нашелся компромисс: Карсолио и Хинкс пойдут первыми до третьего лагеря, а затем вернутся, после чего все связки отправятся наверх и попытаются закончить работу.

23 октября четыре двойки отправились вверх: сначала вышли Павликовский и Осика, затем Донсал и Конопка, после них Хайзер и Велицкий и, наконец, Карсолио и Хинкс. Не все считали распределение ролей верным, но Велицкий был полон решимости максимизировать шансы на успех, а самыми опытными в команде были именно они с Хайзером. В теории штурм вполне мог увенчаться успехом, учитывая имеющиеся силы и уже обработанный маршрут. На практике все оказалось иначе. Донсал и Конопка первыми попытались пройти дальше по Большому барьеру. Продвижение шло очень медленно из-за сильного холода. Даже когда выглянуло солнце, на такой высоте оно согрело несильно. К полудню погодные условия ухудшились, видимость упала почти до нуля, и стало понятно, что достичь поставленных на день целей не выйдет. Альпинисты оставили снаряжение на высшей точке, куда смогли дойти, и направились назад, в лагерь V, встретив на спуске Павликовского и Осика, которые поднимались на смену. Обе двойки понимали, что выполняют тяжелую работу по подготовке маршрута для других. Донсал подумывал о том, чтобы попросить Велицкого обработать маршрут, но он знал, что у Велицкого гораздо больше гималайского опыта и что он гораздо целеустремленнее.

Донсал и Конопка остались на отдых в пятом лагере, а утром туда прибыли Велицкий и Хайзер, которые почти сразу отправились в лагерь VI. Выглядели они отдохнувшими и уверенными в своих силах. Позже в тот же день через пятый лагерь прошли Павликовский и Осика. Вид у них был уставший: замерзшие бороды, запавшие глаза, разговаривали они хриплыми простуженными голосами. Вторая двойка столкнулась с теми же проблемами, что первая: удалось лишь немного продвинуться по маршруту, подниматься не давали снегопад, холод и ветер. Для Осики и Павликовского экспедиция закончилась: они уходили в базовый лагерь. Таким образом, это был последний штурм вершины. Оставалось надеяться на успех.

Когда Хайзер и Велицкий поднялись в штурмовой лагерь, ситуация, несколько дней казавшаяся многообещающей, выглядела не очень. Это действительно была последняя попытка. По вечерней радиосвязи Велицкий сказал, что они с Хайзером проведут наверху еще сутки, чтобы обработать маршрут на Большом барьере, а на следующий день попробуют выйти на вершину. Донсал и Конопка остались не очень довольны таким поворотом дела, но согласились побыть на подхвате, понимая, что, возможно, у них тоже появится шанс на вершину.

Утром 28 октября Велицкий и Хайзер вышли из лагеря VI в жуткий холод и стали подниматься по Большому барьеру. Веревочные перила закончились очень быстро. Велицкий пошел первым и медленно, но неуклонно поднимался по скалам, уходя чуть правее линии, по которой шли Кукучка и Холда двумя годами ранее. Отыскать хорошее место, чтобы сделать точку страховки, не представлялось возможным. Велицкому удавалось забивать крюк через каждые несколько метров, но ни один из них не держался как следует. Третья веревка оказалась самой сложной. Несмотря на температуру в минус тридцать, Велицкому пришлось снять перчатки, чтобы лучше чувствовать скалу. Хайзер понимал, то это верное обморожение, но у Велицкого, казалось, был действительно суперорганизм – он ничего себе не отморозил, хотя впоследствии сказал, что в тот момент цель для него была важнее, чем потеря нескольких пальцев. Хайзер, идя следом за Велицким, увидел оставленное Кукучкой и Холдой снаряжение.

Штурмовая двойка неплохо продвинулась, было решено предпринять штурм на следующий день. Для уменьшения веса они оставили палатку, взяв лишь минимум снаряжения, в том числе горелку, поскольку поддерживать водный баланс на высоте необходимо. Вперед теперь пошел Хайзер. Он преодолел пять сложных сорокаметровых участков по смешанному рельефу, самым тяжелым оказался камин, поверхности которого были покрыты натечным льдом с вкраплениями из камней, которые порою едва держались. Сделать страховку тут не получилось – не нашлось места, куда вогнать крюк, а лед оказался слишком тонок для ледобура, но Хайзер собрался с духом и быстро преодолел этот участок, пожалуй, наисложнейший из всех, что удавалось проходить ранее, чем удивил Велицкого. Они преодолели Большой барьер и оказались на небольшом перевале под последней частью стены – ближе к вершине, чем кто-либо еще на этом участке стены. Казалось, все трудности позади, вершина в пределах досягаемости, но восьмитысячник «не собирался играть честно». Не успели поляки разглядеть как следует вершинный гребень, как подошла плотная облачность, и начался шторм. Было только три часа пополудни, но продолжать восхождение в такую погоду – верная гибель. На гребне с большим числом карнизов нужна хорошая видимость, и подниматься требуется осторожно, а это означало, что за день достичь вершины и вернуться в лагерь не получится.

Альпинисты находились на отметке 8300 метров. Учитывая погоду, стоило спуститься в лагерь VI на ночь, но они колебались. Спуск означал потерю нескольких сотен метров, а поляки уже сильно устали и сомневались, что хватит сил третий день подряд работать на такой высоте. Когда до вершины осталось двести метров по вертикали, они решили устроиться на ночлег. Требовалось найти укрытие, чтобы пережить ночь. После долгих поисков, пробуя ледорубами снег, они нашли подходящее место и стали рыть пещеру. Через три часа совсем стемнело, к этому моменту получилось сделать достаточно большое углубление, чтобы сидеть внутри на рюкзаках, свесив ноги над пропастью. Этого явно было недостаточно. К полуночи посредством рытья и укладки обломков льда получилось сделать убежище от стихии, в котором поляки зажгли горелку и немного прогрели воздух. После первой чашки чая они почувствовали, как возвращаются силы, и легли, сунув ноги друг другу под мышки, чтобы не отморозить их.

Заснуть так и не удалось – буря усиливалась, следовательно, шансы на успех снижались. Что еще хуже, снег, в котором они выкопали убежище, стал выдуваться ветром, который буквально поднимал снежные столбы вертикально в воздух. К утру ветер дул с ураганной силой, речи о штурме больше не шло, надо было как-то спускаться. Поляки надеялись, что, достигнув вершины, смогут уйти вниз по классическому маршруту Лхоцзе в Западный цирк, но теперь этот вариант исключался. Они провесили перила в нижней части Большого барьера, на этом запас кончился, и с собой была лишь страховочная веревка. Идти по стене вниз было слишком опасно, поэтому они начали спускаться дюльфером. В какой-то момент веревку пришлось закрепить только на одном ледорубе. Чтобы добраться до палатки, двойка также была вынуждена сделать несколько опасных траверсов.

Накануне вечером в лагере V Конопка и Донсал с нетерпением ждали вестей сверху, надеясь, что смогут тоже пойти на штурм. Когда Велицкий и Хайзер не вышли на связь в семь вечера, как планировалось, это не вызвало беспокойства. Штурмовая двойка не брала рацию выше лагеря VI, и очевидно, что на восхождении возможны задержки. Но с наступлением вечера ветер разгулялся, и Конопка с Донсалом начали волноваться. Вскоре палатку пятого лагеря трясло, как «воронье гнездо на мачте пиратского корабля в шторм», и довольно скоро задуло так сильно, что альпинисты надели обвязки и пристегнулись к перильным веревкам снаружи. Буря продолжала усиливаться, казалось, какой-то злобный великан раскачивает палатку. Мысль о том, что Велицкий и Хайзер наверху остались без укрытия, вызывала содрогание. Конопка и Донсал вызывали их каждый час до полуночи, но ответом была тишина. Помочь они ничем не могли, и выбора не было, только ждать утра и возможного улучшения погоды. О штурме они теперь и не думали, а размышляли о том, как бы безопасно уйти со стены вместе с товарищами. В любом случае стоило подняться в шестой лагерь и посмотреть, не нужна ли помощь. Конопка отправился вверх по перилам, но почти сразу вернулся и, перекрикивая шум ветра, сообщил Донсалу, что увидел фигуру, движущуюся к лагерю VI. Затем рация ожила, и Велицкий сообщил, что они живы-здоровы. Первый вопрос Донсала и Конопки был, достигла ли первая двойка вершины.

Велицкий ответил отрицательно и рассказал, как они копали убежище, о травмах и обморожениях. Но в целом они были в безопасности и пытались согреться. Донсал предложил подняться и помочь, но Велицкий сказал, что в этом нет необходимости и что нужно идти вниз, взяв столько снаряжения, сколько получится. Поняв, что шансов на вершину нет, Донсал и Конопка выполнили указание руководителя. Конопка испытывал в основном облегчение от того, что его друзья в безопасности, но, конечно, осталось и чувство разочарования от неудачи. С годами разочарование прошло, ведь они пережили фантастическое приключение.

Когда Донсал собирал вещи в базовом лагере, он увидел человека, который, пошатываясь, шел по морене от стены. Донсал отправился навстречу. Это был Велицкий, который в гневе бросил каску о камень с такой силой, что она разбилась. Велицкий выругался и спросил: «Получится ли вернуться сюда?» Донсал молча обнял товарища. Оставалось лишь уехать домой, но сделать это оказалось непросто: яки, посланные снизу забрать снаряжение из базового лагеря, не могли пройти из-за глубокого снега.

Эта экспедиция оказалась ближе всех к достижению вершины Лхоцзе с юга. Знание, в какой момент нужно развернуться, – ключ к выживанию в высотном альпинизме. Опытные восходители чувствуют, когда не стоит лезть на рожон, чтобы остался шанс вернуться и попробовать снова. Если сравнивать подход поляков со строгими критериями, установленными для альпийского стиля Элом Раузом, то, с одной стороны, можно сказать, что они все еще лазали в традиционном стиле по провешенным перилам. С другой стороны, поляки шли без кислорода, несмотря на высоту и сложность маршрутов на восьмитысячниках. На той же Южной стене Аннапурны в 1970 году, которая на пятьсот метров ниже Лхоцзе и где основные трудности не в верхней части маршрута, британцы использовали кислород. Кроме того, поляки поднимали грузы самостоятельно, не полагаясь на помощь шерпов. Возможно, эти решения диктовались не столько стилем, сколько экономическими соображениями. Часто говорят об «этике» восхождения, но порой трудно понять, почему способ подъема на гору является этическим вопросом. Да, у нескольких участников польской команды осталось разочарование от большой экспедиции, связанное с переноской грузов и ограниченными шансами достичь вершины. Двумя годами ранее Фин и Фоке предприняли попытку восхождения в гораздо более легком стиле, но, если говорить откровенно, не поднялись достаточно высоко, чтобы столкнуться с основными трудностями Южной стены. Поляки сумели подняться выше, чем словенцы шестью годами ранее, но тоже потерпели неудачу.

Несмотря на две неудачи, Кшиштоф Велицкий сдаваться не собирался и в 1988 году задумался о новой экспедиции на Южную стену. У Ежи Кукучки аппетит к большим горам тоже не пропал, и он осторожно намекнул, что заинтересован в участии. Но тут Кукучку ждал сюрприз. Райнхольд Месснер организовал экспедицию на Южную стену весной 1989 года и пригласил Хайзера и Велицкого. Поэтому последний пересмотрел свои планы. Месснер собирал очень сильный состав, и Кукучка смирился с тем, что ему не суждено стать первым, кто пройдет Южную стену. Экспедиция Месснера стала суперкомандой, объединившей ведущих звезд альпинизма из разных европейских стран.

Напрашивался вывод, что международные экспедиции просто не жизнеспособны. Лучше, когда на гору поднимается сплоченная группа альпинистов, готовых идти на жертвы ради друг друга, имеющих схожее видение и говорящих на одном языке. Подбор команды из звезд альпинизма – не залог успеха.

Все это наводило на мысль, что экспедиция Месснера на Лхоцзе может закончиться фиаско, но одновременно имелись причины думать, что почти двадцать лет спустя после неудачи 1971 года что-то получится. По крайней мере, для Западной Европы времена больших национальных экспедиций в горы в основном прошли, альпинисты больше привыкли организовывать и возглавлять свои команды, где решения принимались консенсусом равных по статусу участников, а не автократическим лидером. Месснер являлся официальным руководителем экспедиции на Лхоцзе в 1989 году, но он считал себя скорее катализатором для создания «правильной химии» между талантливыми альпинистами, которые объединят усилия для достижения вершины. Перед отъездом в Гималаи Месснер заявил, что верит в накопленный им шестнадцатилетний опыт организации восхождений, и это он позволит команде добиться успеха там, где другие потерпели неудачу. Он хотел помочь молодым альпинистам решить эту большую гималайскую проблему. Велицкий и Хайзер прекрасно знали маршрут. Еще одним участником стал постоянный партнер Месснера последних лет Ханс Каммерландер.

Каммерландер был младшим по возрасту в семье из шести детей. Он родился в Южном Тироле в деревне Ахорнах, расположенной на высоте около 1500 метров. В те годы деревню соединяла с городом в долине лишь тропа, дороги не существовало. Крестьянская жизнь была трудной – дети редко ели мясо, в основном семья кормилась со своего огорода, а ежедневным блюдом была полента – каша из кукурузной муки, основная пища жителей итальянских Альп. Каммерландер впервые заинтересовался горами в возрасте восьми лет. Однажды он шел на занятия в школу, и двое альпинистов спросили у него дорогу к трехтысячнику Мусток, возвышающемуся над деревней. Объясняться получалось не очень, потому что альпинисты приехали из Германии, а Каммерландер говорил на тирольском диалекте, но он сумел сообщить нужную информацию. Альпинисты отправились дальше, а Ханс, сгорая от любопытства, спрятал учебники под кустом и незаметно последовал за ними. Он понимал, что за прогул последуют неприятности, но увидеть двух настоящих восходителей было гораздо интереснее, чем учить грамматику. Каммерландер хорошо знал местность до конца пастбищ – ему часто приходилось присматривать за пасущимся скотом, но деревенские жители обычно выше не ходили. Каммерландеру казалось, что альпинисты поднимаются очень медленно, сам он привык бегать по горам. Добравшись до конца известного района, мальчик пошел дальше – его теперь уже гнал азарт, и не успел он оглянуться, как оказался один на вершине Мустока. Так родилась страсть всей жизни.

Главным событием детства стала смерть матери, она умерла, когда Хансу было всего десять. Это была тяжелая потеря для мальчика, однако именно поэтому он провел большую часть подросткового возраста в горах. Ведение хозяйства легло на плечи сестры, у которой не осталось времени присматривать за младшим братом, а отец гораздо проще относился к занятиям детей, чем мать, которая всегда беспокоилась об их безопасности. Старший брат Ханса Алоис работал горным гидом и однажды увидел, как опасно лазает Ханс. Алоис объяснил мальчику, что он играет со смертью, лазая без знания основ техники безопасности, и заставил его записаться на базовый курс гида. Через несколько лет Каммерландер стал работать в школе гидов Месснера, а в 1982 году Месснер пригласил его в зимнюю экспедицию на Чо-Ойю. Восхождение по Юго-восточной стене не удалось из-за сильнейших ветров, Каммерландер был страшно разочарован, но, очевидно, он произвел впечатление на Месснера, потому что на следующий год они вновь отправились на восьмитысячник. На этот раз они добились успеха, быстро взойдя на Чо-Ойю по Юго-западной стене. В конце концов связка Каммерландер – Месснер поднялась на семь восьмитысячников, это было, пожалуй, наиболее успешное партнерство в карьере Месснера. Сам он, собрав «корону Гималаев», отошел от трудных гималайских восхождений, но Каммерландер был на двенадцать лет моложе и хотел попробовать силы на Южной стене Лхоцзе.

Месснер также пригласил каталонца Энрика Лукаса, который пятью годами ранее вместе с Нилом Боигасом проложил красивый новый маршрут по Южной стене Аннапурны в чистом альпийском стиле, акклиматизировавшись на соседних, более низких вершинах. Если Южную стену Аннапурны получилось пройти в таком стиле, почему бы не попробовать сделать то же самое на Лхоцзе?

В команду Месснера, кроме того, включили нескольких французских альпинистов, самый известный из них – Кристоф Профит. Профит родился в Нормандии и открыл для себя горы во время семейного отдыха в Альпах. Позже он проходил национальную службу в Шамони в Groupe Militaire de Haute Montagne, элитном горном подразделении французской армии. Отслужив, Профит решил поселиться в Шамони и посвятить жизнь горам. Он стал альпийским гидом и начал делать очень сложные и быстрые соло-восхождения в Альпах. Так, он прошел свободным соло «Американскую диретиссиму» на Пти-Дрю за 3 часа 10 минут, хотя обычно на это уходит больше дня. Достижение привлекло внимание прессы. Затем Профит зимой за день прошел соло Северную стену Эйгера, а после стал первым человеком, поднявшимся по трем великим северным стенам Альп за двадцать четыре часа. Профит повторил эту комбинацию зимой, затратив чуть менее сорока одного часа. Он тренировался ежедневно, был исключительно сильным и физически, и технически. Экспедиция на Лхоцзе стала первой для Профита в Гималаях, ранее ему не доводилось лазать на больших высотах.

Месснер также пригласил режиссера Фульвио Мариани из италоязычного кантона Тичино в Швейцарии снять фильм об экспедиции. Месснеру нравились фильмы Мариани, и сначала он спросил, не может ли тот помочь в создании фильма о Серро-Торре в Патагонии. Мариани принял приглашение без колебаний и через несколько дней отправился к Месснеру в его замок в Южном Тироле. Когда они встретились, Месснер сказал, что вместо Серро-Торре хочет сосредоточиться на новом проекте – Южной стене Лхоцзе. Предложение присоединиться к команде привело Мариани в такой восторг, что он пел от радости по пути домой. Известность Месснера означала, что у экспедиции не будет проблем с финансированием. Так что Мариани потратил последние дни перед отъездом на занятия бегом по холмам вокруг Лугано, чтобы привести себя в форму и не ударить в грязь лицом, работая с первоклассными альпинистами.

Зимой 1988/89 года Велицкий в составе бельгийской команды, в которую также включили польских ветеранов первого зимнего восхождения на Эверест Анджея Заваду и Лешека Чихи, совершил первое зимнее восхождение по классическому маршруту на Лхоцзе. Несколькими месяцами ранее с Велицким произошел несчастный случай на восхождении на Бхагирати II, впечатляющую вершину высотой 6500 метров в Индии, в Гархвальских Гималаях. Велицкий попал под камнепад вместе со своим напарником Яном Новаком. Новак погиб, Велицкий получил тяжелую травму. На Лхоцзе к концу декабря все участники команды, кроме Велицкого, заболели и хотели спускаться, но он упорно шел вперед, несмотря на постоянную боль в спине. Поляк поднялся в третий лагерь в одиночку, обнаружил, что зимние ветра порвали палатки, но все равно провел там ночь, а на следующий день, миновав лагерь IV, продолжил путь к вершине в одиночку. Спуск превратился в пытку из-за болей в спине и типичной зимней погоды: большого мороза, твердого льда и сильного ветра. Поднявшись на Лхоцзе, Велицкий, таким образом, совершил первые зимние восхождения на три из четырех высочайших гор мира[35]. На гору, которую он пропустил, – К2, – зимой смогли подняться только в 2021 году.

Команда собралась в Катманду, где альпинисты обсудили тактику. Профит и другие французы хотели подниматься по диретиссиме в альпийском стиле, но Месснер сомневался, что они понимают сложность маршрута. Даже добраться до горы оказалось непросто, команда на неделю застряла в Катманду в ожидании рейса в Луклу. Энрик Лукас начал нервничать и спрашивать, почему такой известный альпинист, как Месснер, не может получить билеты на самолет в первую очередь.

Задержка дала участникам возможность лучше узнать друг друга, однако Месснер забеспокоился, видя отсутствие командной работы, что проявлялось буквально во всем. По прибытии в Луклу надлежало снарядить караван с грузами, проконтролировать взвешивание багажа и справедливо распределить его среди носильщиков. Но альпинисты просто ждали, пока проблемы решатся сами собой, вместо того чтобы засучив рукава решить их совместно. Месснер, разумеется, не ожидал, что все пойдут строем за лидером, несущим флаг, но надеялся на более сплоченную команду.

В деревне Дингбоче альпинисты встретились с Артуром Хайзером, который остался в Непале после осенней экспедиции, в ходе которой они с Кукучкой прошли новый маршрут по Южной стене Аннапурны. Хайзер только что побывал в базовом лагере Эвереста, где польская команда готовилась к попытке восхождения по Западному гребню. Месснеру Хайзер понравился – хорошо сложенный крепкий мужчина, при этом открытый, и, по всей видимости, хороший альпинист. Фульвио Мариани посчитал, что поляк больше похож на какого-то непальского ковбоя, он увидел Хайзера впервые по пояс раздетым, в грязных рваных штанах, при этом поляк курил непальские сигареты. Не успев представиться, Хайзер начал объяснять режиссеру, как он любит кино, и рассказал об идее снять фильм о восхождении под названием «История синей бочки». По его замыслу, фильм должен повествовать об экспедиции с точки зрения синих пластиковых бочек – обязательного атрибута любого гималайского восхождения. Бочки знают все об экспедиции – от настроения участников до запахов продуктов. Им известны все секреты и прошлое как альпинистов, так и шерпов. К таким секретам, например, относится бутылка алкоголя, которую многие прячут в своей бочке, чтобы отпраздновать успех или справиться с тоской по дому. По идее Хайзера, камера должна смотреть на вещи с точки зрения бочек, а также следить за их судьбой после экспедиции. Закончит ли бочка свое путешествие в доме шерпа, который будет готовить в ней местные алкогольные напитки, или вернется в Европу и встретится с бочками из других экспедиций. Но это была всего лишь идея. Хайзер докурил сигарету, и они с Мариани отправились вверх по тропе.

Когда команда прибыла в базовый лагерь, между двумя ветеранами Южной стены возникли разногласия относительно расположения лагеря. Велицкий хотел установить палатки там же, где стояли поляки в 1985 и 1987 годах, но Месснер указал, что именно в это место сошла лавина во время итальянской экспедиции 1975-го. В итоге нашли компромисс и разместили лагерь немного выше, чем хотел Месснер, среди больших гранитных валунов. В команде было так много сильных и амбициозных личностей, что уже на начальном этапе каждый гнул свою линию и пытался всеми правдами и неправдами оправдать свои действия.

В нормальной экспедиции базовый лагерь – место отдыха от тяжелой работы и опасностей на горе, место, где компания друзей помогает справиться с тоской по дому, но теперь атмосфера была напряженной. Самому Месснеру вдобавок ко всему пришлось решать семейные проблемы. В базовый лагерь он прибыл со своей подругой Сабиной Штеле и их пятнадцатимесячной дочерью Магдаленой. Предполагалось, что члены семьи проведут время вместе, несмотря на плотный рабочий график Месснера, но в базовом лагере было так холодно и ветрено, что Магдалену почти все время приходилось держать в палатке, и Сабине ничего не оставалось, как вернуться с дочерью домой.

Не способствовало хорошему настроению и то, что после нескольких месяцев почти полного отсутствия осадков стена оказалась в необычном состоянии – фактически без снега. Это означало, что относительно простые участки снежных полей превратились в голые скалы, подъем по которым займет гораздо больше времени и где риск камнепада значительно выше. Восхождение по диретиссиме в этих условиях слишком опасно, и началось долгое обсуждение альтернативного маршрута. Профит глядел на польский маршрут в бинокль, но Велицкий посоветовал ему изучить склон правее, так как место, куда он смотрел, было непроходимо в текущих условиях. Велицкий рекомендовал пройти по австрийскому маршруту на Лхоцзе Шар по крайней правой части Южной стены, а затем сделать длинный траверс влево, чтобы выйти на польский маршрут в верхней части. Не всем нравилась эта идея: маршрут был логичным, но довольно сложным с учетом состояния стены. У Месснера же сложилось впечатление, что Велицкий пытается остановить тех, кто хочет идти по «его» маршруту, он начал подозревать, что Велицкий с Хайзером нацелились совершить попытку восхождения именно тут.

Месснер рассказал Мариани свои впечатления о команде. Очень сильным альпинистом, помимо поляков, он считал Профита, хотя ему и недоставало гималайского опыта. Профит привык лазать в одиночку и самостоятельно принимать решения, но сейчас это было невозможно. Каммерландер имел огромный гималайский опыт, и Месснер считал, что Энрик Лукас и остальные последуют за более сильными восходителями. Он посоветовал Мариани внимательно смотреть за тем, что делают Велицкий, Профит и Каммерландер, потому что так он сможет запечатлеть ключевые моменты для фильма.

Через два дня поляки и Каммерландер отправились через ледник Лхоцзе к перевалу Имджа, между Айленд-Пиком и Лхоцзе Шар, где планировалось разбить лагерь I. Месснер не переставал беспокоиться по поводу настроений в базовом лагере: казалось, все сосредоточились на своих амбициях и не просто уверены в успехе, а считают его само собой разумеющимся. Все это очень напоминало ситуацию в экспедиции на Эверест 1971 года.

Когда команда полностью собралась в базовом лагере, состоялась еще одна продолжительная дискуссия, в конце концов альпинисты решили обработать маршрут справа. Это позволяло получить более плавную акклиматизацию, а провешенные веревки могли послужить подготовленным спуском для тех, кто попытается пойти по другому пути в альпийском стиле. Пока же все согласились, что работать на любом другом маршруте слишком опасно.

Некоторые участники, испытывавшие трудности с акклиматизацией, спустились в деревню Дингбоче. Участники приходили и уходили из базового лагеря по своему желанию, и Месснер счел это свидетельством отсутствия преданности общему делу. Он начал понимать, какую сложность представляет экспедиция с большим числом участников различных культур и взглядов. Все это усугублялось языковыми трудностями. У команды не было общего языка, некоторым участникам требовался перевод, и обсуждение вопросов внутри каждой из «языковых групп» велось отдельно, что усиливало ощущение, что в команде существует далеко не одна клика.

Когда наконец распогодилось, трое французских альпинистов – Профит, Бруно Кормье и Сильвианна Тавернье отправились в лагерь I, но Месснер едва сдерживался, видя, как они потратили несколько часов на подбор снаряжения, он хотел видеть больше динамизма и желания работать. Хорошая погода продержалась недолго, уже через пару дней задул ветер, и облака закрыли вершинную часть Лхоцзе, начиная с отметки в семь километров. Тем не менее Каммерландер и Хайзер продолжили провешивать перила. В базовом лагере шли постоянные споры о работе команды и выборе маршрута. В конце концов Месснер вышел из себя и заявил, что если альпинисты не начнут работать как единое целое, то он отправится домой, и тогда никто больше не сможет рассчитывать на его руководство и финансирование. Дискуссия длилась более трех часов, Мариани не только снимал ее, но и выступал в роли переводчика между выходцами из Южного Тироля, которые с трудом общались с французами, и каталонцем Лукасом, который не понимал английский, на котором говорили поляки. Мариани также пришлось помогать Каммерландеру, который, несмотря на гражданство Италии, не владел итальянским, так как жил в немецкоговорящем Южном Тироле. Все это походило на попытку построить Вавилонскую башню.

Сам Месснер поднялся на высоту 6700 метров вместе с Роландом Лоссо, чтобы установить лагерь II (обещание матери не ходить на восьмитысячники, похоже, допускало исключения), но даже работа на горе не избавила его от беспокойства по поводу отсутствия слаженности команды. Энтузиазм участников, казалось, сходил на нет, люди все чаще уходили отдыхать в близлежащие деревни, лишь Каммерландер с поляками не собирались сдаваться и работали на склоне, да Мариани впечатлил Месснера позитивным настроем и желанием снять хороший фильм.

Месснер спорил с Лукасом, который, по его мнению, не хотел вносить вклад в общее дело. Лукас же считал, что Месснер слишком авторитарен и продвигает свою точку зрения, обосновывая ее тем, что у него гораздо больше опыта, чем у большинства участников. Месснер чувствовал, как атмосфера между альпинистами накаляется. Становилось понятно, что не получится выступать в роли эффективного лидера, если сам не ведешь экспедицию вперед. Во всех предыдущих восхождениях Месснера сам он либо поднимался на вершину, либо никто не достигал высшей точки, например из-за погоды. То есть раньше Месснер всегда был двигателем мероприятия, он же решал, стоит ли продолжать, если возникали проблемы на склоне, и так далее. Руководить из базового лагеря оказалось гораздо сложнее.

К 24 апреля Каммерландер, Хайзер и Велицкий достигли отметки семь километров и стали делать длинный траверс влево, но погода держалась плохая, шел снег, туман скрывал видимость, и споры продолжались. Фульвио Мариани поднялся в лагерь I и увидел там одного только Профита, тот выглядел очень подавленным. Оказалось, Кормье убедил Арицци, что Профит совершает ошибку, присоединившись к остальным на правом маршруте, а не на диретиссиме, как они хотели. Кормье и Арицци спустились в базовый лагерь и заявили, что покидают экспедицию. Месснер даже не пытался уговорить их, по его мнению, французы не приложили никаких усилий и не внесли свой вклад в общее дело. Сильвианна Тавернье жаловалась на постоянную боль в горле и не чувствовала себя достаточно здоровой, чтобы работать на стене. Таким образом, Профит остался единственным французским альпинистом, продолжавшим активно участвовать в восхождении. Лоссо так и не удалось как следует акклиматизироваться, и он тоже отправился домой. В начале мая погода стала налаживаться, и Профит с Хайзером продолжили обработку маршрута, хотя пришлось действовать осторожно из-за большой лавинной опасности.

К этому времени оставшиеся участники хорошо акклиматизировались, но теперь экспедиция буквально начала распадаться: связки выполняли то, что считали нужным, хотя Месснер все еще пытался согласовать общий план штурма вершины. 7 мая Каммерландер и Профит поднялись в лагерь III, чтобы предпринять попытку штурма. В ночь перед выходом им удалось поспать. Однако еще в девять вечера начался сильный снегопад, и вскоре покатились лавины. Стенки палатки вибрировали от грохота и воздушных ударных волн, вызываемых лавинами, и к полуночи ситуация стала очень опасной: сверху почти беспрерывно сходили массы снега. Если бы одна из таких лавин обрушилась на палатку, альпинисты оказались бы либо погребены под многометровой толщей снега, либо, что более вероятно, их просто смело бы со стены.

Каммерландер и Профит решили спрятаться в ближайшей трещине, где их хотя бы защищал сверху прочный лед. Ночью снег почти прекратился, лавины стали сходить реже, и тогда они вернулись в палатку. Но едва альпинисты забрались в спальники, пытаясь согреться и нервно прислушиваясь к звукам снаружи, как раздался грохот, и по палатке словно забарабанил град. Они вскочили на ноги и напряженно ждали развития событий, инстинктивно прикрыв головы руками. В следующий момент три камня размером с кулак пробили тент и упали прямо на спальники. Альпинисты с ужасом поняли, что встань они на пару секунд позже, им бы пришел конец. Два камня прилетели точно на место, где они лежали, а третий – между спальниками, разбившись о котелок. Сила удара была такой, что котелок вогнало глубоко в землю. Оставшуюся часть ночи никто не сомкнул глаз, а утром пришлось отправиться вниз с первыми лучами солнца. На спуске Каммерландер вывихнул лодыжку и, таким образом, тоже выбыл из экспедиции.

В конце концов поляки решили попробовать пройти оригинальную польскую линию в альпийском стиле, как с самого начала и предполагал Месснер. Раньше он говорил, что это безумие, но теперь махнул рукой и пожелал удачи. Хайзер и Велицкий упаковали веревки, снаряжение, газ и еду на шесть дней, а также легкую палатку, сшитую Хайзером, которая весила всего полкило. Они планировали в случае успеха спуститься по классике с другой стороны горы, воспользовавшись обработанным маршрутом через ледопад Кхумбу, по которому на Эверест шли экспедиции. Поначалу двойке удавалось быстро продвигаться вперед, в некоторых местах поляки использовали старые веревки, оставшиеся на стене с 1987 года. Через четыре дня они достигли высоты 7100 метров, но затем непогода не давала подняться выше трое суток. Легкая палатка плохо держала шторм, и приходилось каждые два-три часа вылезать наружу, чтобы откопаться от снега. Еду получалось готовить с трудом, спать пришлось в обвязках, пристегнувшись к перилам, так как палатку могли снести лавины. Вскоре пуховые комбинезоны отсырели и стали плохо греть. В какой-то из дней Хайзер отправился в старый лагерь IV 1987 года в надежде найти продукты двухлетней давности.

Оставалось более чем достаточно времени, чтобы поразмыслить над тем, как быть дальше. Полтора года назад на высоте 8300 метров непогода отбросила поляков назад, теперь они находились более чем на километр ниже, и ситуация повторилась. К моменту, когда погода немного улучшилась, они находились на горе уже восемь дней, еда закончилась, и подходило к концу топливо. Стена буквально утопала в снегу, а снаряжения для безопасного спуска не имелось. Оставался единственный вариант – попробовать добраться до веревок, которые экспедиция провесила под Лхоцзе Шар. Это означало длинный траверс под большим треугольным скальным контрфорсом. Риск был очень высок, и поляки решили идти не связываясь. Бросили жребий, и Хайзер вытянул короткую спичку. Он выругался, а затем с опаской отправился вперед. Добравшись до закрепленных перил, Хайзер потерял равновесие, но, к счастью, успел пристегнуться, и веревка выдержала срыв. Дальше были несколько необработанных участков, и на одном из них Хайзер снова упал, проехав около двадцати метров, прежде чем смог остановиться. После этого поляки связались, и Велицкий пошел вперед, траверсируя по краю бергшрунда под Лхоцзе Шар, где снег был чуть тверже. Снова начался снегопад, но двойка благополучно достигла лагеря III по обработанному маршруту, дальнейший спуск прошел без проблем.

Когда поляки спустились в базовый лагерь, Лукас и Профит вернулись на гору для последней попытки, но в третьем лагере Лукас отказался идти дальше. Профит подумывал попробовать соло, но с таким количеством снега на склоне результат был более чем сомнителен. Тогда он решил спуститься в базовый лагерь на параплане. Но и это не удалось – на следующее утро повалил такой сильный снег, что пришлось уходить. Спуск в тумане занял целый день, причем снег не прекращался.

Для Велицкого и Хайзера, которые много сделали для восхождения и подобрались к вершине ближе всех, экспедиция стала еще одним разочарованием. Велицкий решил, что больше не будет возвращаться на гору. С него было достаточно. Он «знал каждый камень на стене», но внутреннее стремление, побуждавшее его к новым испытаниям, угасло. По крайней мере, на Южной стене Лхоцзе. А без хорошей мотивации, спрашивал он себя, какой смысл пытаться идти вверх?

Неудача экспедиции Месснера была, конечно, не столь сокрушительной, как в 1971 году на Эвересте, но все же разочарование оказалось большим. Месснер собрал лучших альпинистов мира, но сделать серьезную заявку на вершину не вышло. Он надеялся, что звездная команда решит «последнюю великую проблему Гималаев», но оказалось, что сумма хороших слагаемых не дает отличного результата.

Едва Ежи Кукучка узнал о провале экспедиции Месснера, он сразу отправил запрос в Непал, чтобы получить разрешение на экспедицию по Южной стене Лхоцзе осенью того же года. В отличие от Месснера, Кукучка продолжил прокладывать сложные маршруты в Гималаях. В 1988 году он с Артуром Хайзером прошел новый маршрут по Южной стене Аннапурны, а затем запланировал траверс четырех вершин Канченджанги. Но когда такой траверс осуществила большая команда из Советского Союза, Кукучка вновь сосредоточился на Лхоцзе. Теперь Южная стена действительно осталась одной из последних величайших альпинистских проблем Гималаев. Дважды приблизившись к решению этой задачи, поляки считали, что Южная стена по праву принадлежит им, и для Кукучки успех на ней стал бы венцом альпинистской карьеры. Он также рассматривал Южную стену с точки зрения соперничества с Месснером, и весенняя неудача месснеровской команды подтолкнула Кукучку к организации своей экспедиции. Он собрал сильную команду, но за несколько месяцев до отъезда получил страшное известие: польская команда на Эвересте попала под лавину, в результате погибли пять восходителей, которых Кукучка хорошо знал.

Он сильно задумался – товарищи по цеху стали гибнуть удручающе часто. Конечно, эта обратная сторона высотного альпинизма существовала всегда, но число смертей росло по мере того, как к концу 1980-х такие альпинисты, как Кукучка, совершали все более сложные и рискованные восхождения. И все же гибель сразу пяти профессионалов стала тяжелым ударом.

Большая польская команда пыталась пройти словенский маршрут по Западному гребню Эвереста. Словенцы достигли перевала Лхо-Ла в нижней точке хребта по опасному скальному участку над базовым лагерем Эвереста. Поляки избежали этой проблемы, пройдя траверсом шеститысячник Кхумбуцзе, находящийся на противоположной от Эвереста стороне Лхо-Ла. Через два месяца после прибытия в базовый лагерь Анджей Марчиняк и Эугениуш Хробак достигли вершины. Планировалось, что остальные участники тоже предпримут попытки штурма, но из-за сильного снегопада пришлось уходить. Несмотря на большое количество снега, альпинисты решили, что маршрут спуска безопасен, и шесть человек отправились вниз по закрепленным веревкам, пробиваясь через метровый слой свежего снега. Однако сошла лавина, она оборвала перила и снесла восходителей. Мирослав Донсал, сыгравший ключевую роль в двух польских попытках восхождения на Южную стену Лхоцзе, Мирослав Гардзелевский и Вацлав Отремба погибли сразу. Зигмунт Хайнрих, напарник Кукучки в экспедиции на Лхоцзе десятилетней давности, получил серьезные травмы и умер в тот же день, Хробак скончался ночью. Единственным выжившим оказался Марчиняк, оставшийся на Лхо-Ла. Он получил травмы, потерял зрение из-за снежной слепоты и не мог спуститься. Однако ему удалось доползти до палаток и выйти на связь с Янушем Майером, который находился в базовом лагере.

Попытка прийти на помощь пострадавшему, взойдя на Лхо-Ла с непальской стороны, провалилась из-за сильной лавинной опасности. Тогда попробовали организовать вылет вертолета. Сначала Майер связался с Хайзером, который находился в Катманду после неудачной экспедиции Месснера на Лхоцзе. Хайзер вместе с другими альпинистами развлекался в барах непальской столицы и вернулся в гостиничный номер только под утро. Войдя в комнату, он увидел просунутую под дверь записку с сообщением о трагедии. Мгновенно протрезвев, Хайзер сел на велосипед и помчался на почту, откуда можно было позвонить в Польшу. Но почта открылась только через два часа, и все это время Хайзер сидел у входа, куря сигарету за сигаретой. Он сумел быстро дозвониться до польского агентства, организовавшего экспедицию на Лхоцзе, и запросил вертолет. Машину тоже удалось подготовить быстро, но не нашлось пилота, который согласился бы лететь на такую высоту. Единственным способом попасть на Лхо-Ла был вертолет Lama, подобный тому, что использовался для поиска Николя Жеже. Хайзер и его друзья отчаянно пытались организовать вылет машины, изучая все возможные варианты. Месснер, тоже находившийся в Непале, включился в операцию и сумел сдвинуть дело с мертвой точки с помощью итальянского посла. Для разрешения на использование непальского вертолета требовалось лишь получить идентификационный номер, но именно этого сделать не удалось из-за бюрократии. К этому времени Марчиняк уже два дня голодал, сидя в палатке, слушая, как ветер рвет тент, не в силах ничего сделать, лишь перебирать четки, подаренные ему матерью, и молиться о прилете вертолета. Снежная слепота была настолько сильной, что ему приходилось по рации узнавать, день на улице или ночь. Ему сообщали о попытках вызвать вертолет, но по прошествии двух дней он начал терять веру в спасение.

Не сумев вызвать вертолет, Хайзер и товарищи решили организовывать спасательную операцию иначе: доехать по земле до погранпоста на непальско-китайской границе, проехать по Тибету и добраться до Марчиняка пешком со стороны северного базового лагеря Эвереста.

Подъем на Лхо-Ла с тибетской стороны не представляет сложности, обычно в сезон в северном базовом лагере постоянно находятся экспедиции, однако в тот год восхождения на Эверест со стороны Тибета запретили, и попасть в регион было невозможно – границу закрыли после студенческих волнений в Китае, которые вылились в бойню на площади Тяньаньмэнь 4 июня. В конце концов Хайзеру позвонили из посольства США и спросили, что необходимо для проведения наземной спасательной операции. Хайзер объяснил, что нужно разрешение для нескольких человек, чтобы пересечь пограничный перевал Кодари в Тибет, и грузовик, который забрал бы их на границе и отвез к базовому лагерю Эвереста. Скоро дипломаты США сообщили, что все готово, и Хайзер помчался в китайское посольство улаживать формальности.

Команда в составе Хайзера, американцев Роба Холла, Гэри Болла и двух шерпов Зангбу и Шивы на джипе и грузовике в рекордно короткие сроки добралась до базового лагеря с северной стороны Эвереста[36]. Они сразу же отправились на перевал Лхо-Ла. День ушел на преодоление ледника Ронгбук, и только на следующее утро спасатели добрались до Марчиняка, у которого закончились еда и газ. Зрение к тому моменту к нему стало возвращаться, но в рации сели батарейки, поэтому никто не знал, жив ли он. Когда спасатели связались с базовым лагерем поляков, это произвело фурор – никто уже не надеялся, что Марчиняка удастся спасти. Конечно, поляки скорбели из-за гибели остальных восходителей, но радовались спасению хотя бы одного.

Это чудесное спасение произошло, когда перед народом Польши открывались фантастические перспективы. Выступления «Солидарности» начала 1980-х были сведены на нет военным положением, которое ввел генерал Ярузельский. Тогда казалось, что протесты мало что дали, но на самом деле они сыграли решающую роль, продемонстрировав, что СССР не может бесконечно держать железной хваткой страны-сателлиты Центральной и Восточной Европы. После смерти Константина Черненко к власти пришел Михаил Горбачев, угроза военного вторжения в Польшу исчезла, и поляки вновь получили возможность выражать протест против отсутствия свободы. Массовая забастовка 1988 года заставила коммунистическую партию начать переговоры с «Солидарностью», которые открыли дорогу к проведению частично свободных выборов в июне 1989 года. «Солидарность» добилась огромного успеха, и стало понятно, что дни коммунистической системы сочтены. Одним из победивших на выборах от «Солидарности» был Януш Онышкевич, ведущий польский альпинист 1970-х. Спасатели Марчиняка отметили совпадение: когда они боролись за жизнь одного польского альпиниста, другой помогал положить конец многолетнему правлению компартии на родине.

Несмотря на огромные изменения в политической жизни Польши, альпинизм по-прежнему занимал все мысли Кукучки, и он был потрясен случившимся на Эвересте. Почти всех погибших он знал много лет. Он взошел на свой первый восьмитысячник вместе с Хайнрихом, Донсал отправился с ним в экспедицию на Лхоцзе в 1985 году, с Хробаком они вместе были на Эвересте в 1980-м и так далее. После трагедии команда, которую Кукучка подбирал для Лхоцзе, стала распадаться. Хайзер и Майер, участвовавшие в спасработах на Эвересте, как и следовало ожидать, были пусть временно, но сыты Гималаями по горло, Велицкий заявил, что пока ему хочется лишь подстригать газон в своем саду. Только Рышард Варецкий по-прежнему горел желанием отправиться на горы. Кукучка не хотел отказываться от мечты пройти Южную стену Лхоцзе, но после трагедии ему стало, мягко говоря, неловко предлагать товарищам отправиться в новую экспедицию.

Кукучка обратился к спонсорам, но всюду получил один и тот же ответ: сейчас неподходящий момент, лучше подождать с финансированием до следующего года.

Кукучка начал обзванивать ведущих польских альпинистов и набирать команду. Состав получился сильным: два ветерана предыдущих восхождений на Лхоцзе Рышард Павловский и Мачек Павликовский, также к ним присоединился Пшемыслав Пясецкий, совершивший первое восхождение по так называемой волшебной линии на К2[37]. Эти восходители сформировали ядро экспедиции, Кукучка знал их и мог на них положиться. Он также пригласил Фульвио Мариани и итальянца Флориано Кастельнуово, которые планировали снять фильм о восхождении для швейцарской телекомпании. Журналистка Эльжбета Пентак также собиралась сделать документальное кино для польского телевидения.

Альпинисты прибыли в базовый лагерь в серый дождливый день в конце муссона, но на следующее утро установилась прекрасная погода, и Кукучка работал над обустройством лагеря, раздевшись до пояса под жарким солнцем. К полудню он получил солнечный ожог второй степени и слег в палатке с высокой температурой. Это оказалось не самым лучшим началом экспедиции. Изначально планировалось, что Кукучка провесит перила только до лагеря II и будет акклиматизироваться на соседних шеститысячных вершинах, а группа поддержки установит лагерь на высоте 7400 метров с другой стороны Лхоцзе, что обеспечило бы безопасный спуск с горы по классическому маршруту. Такой вариант позволял закрепить меньше веревок на самой Южной стене и снизить риски от долгого пребывания на высоте. То есть планировалось восхождение частично в альпийском стиле. Однако плохая погода не дала реализовать задуманное, и пришлось вернуться к идее провешивания перил на чехословацком маршруте, как делали предыдущие польские экспедиции. Это понравилось не всем. Томаш Копыс заявил, что таким образом команда будет выполнять тяжелую работу по провешиванию веревок, тогда как Кукучка хорошо акклиматизируется, а затем пойдет на вершину по обработанному маршруту. И все же на следующий день Павликовский и Копыс начали работать на стене. Кукучка надеялся, что во вторую неделю сентября погода наладится, но почти все время шел сильный дождь, который позже превратился в снег.

Посмертно изданные дневники Кукучки, которые он вел во время экспедиции, дают хорошее представление о его мыслях на восхождении. Они показывают, что он вовсе не был суперменом и жаловался на усталость, на боль и на тяжелый рюкзак. Но одновременно чувствуется его огромное стремление к достижению цели, проявлявшееся не столько во вспышках энтузиазма и энергии, сколько в постоянной решимости добиваться задуманного, невзирая на усталость, недостаточную мотивацию товарищей по команде и плохую погоду. В дневниках Кукучка мало занимался самоанализом и не пытался выяснить мотивы, которые побуждали его к восхождениям. Похоже, он никогда не сомневался. Альпинизм просто был тем, что он знал, что мог и что хотел делать. Это резко контрастирует с размышлениями о мыслях и мотивах, которые часто встречаются в книгах Месснера.

Кукучка, желая лучше акклиматизироваться и набрать форму, уговорил нескольких товарищей по команде составить компанию в восхождении на шеститысячный Айленд-Пик неподалеку от Лхоцзе. Кукучка поднимался медленно, а когда ухудшилась погода, альпинисты сбились с пути и вернулись в лагерь только к ночи. Утром Кукучка чувствовал неловкость из-за того, что подвел товарищей, совершив на восхождении несколько ошибок, характерных скорее для новичка. Что еще хуже, три рации, которые Кукучка нес с собой, промокли и перестали работать. Коллеги отпускали шуточки в его адрес, и с этим пришлось смириться.

На следующий день Павликовский, Пясецкий и Копыс вновь отправились обрабатывать маршрут, а Мариани и Кастельнуово планировали снимать их. Но произошло недоразумение, и поляки ушли, не дождавшись, пока операторы наладят аппаратуру. Мариани попытался объяснить им, что фильм имеет решающее значение для финансирования экспедиции, но получил ответ, что это его проблемы. Итальянец вернулся в базовый лагерь в ужасном настроении. В целом можно сказать, что между поляками и швейцарско-итальянской кинокомандой пробежала кошка. Мариани обвинил поляков в том, что они поступились безопасностью ради экономии. Он подозревал, что некоторые участники продали полученное от спонсоров новое снаряжение, купили дешевую замену, и перила пришлось провешивать с учетом нехватки, например, крючьев для создания необходимых точек страховки. Возможно, Мариани ошибался насчет продажи снаряжения, но микроклимат в коллективе точно лучше не становился. Кастельнуово сравнил провешенные поляками веревки с традиционным чешским лазанием по песчаниковым скалам, когда на страховочной веревке вяжут узлы и заклинивают ее в трещине. Но уровень опасности на скалах Богемии куда ниже, чем на Южной стене Лхоцзе.

И действительно, Кукучка едва не погиб. Обрабатывая маршрут, он пристегнулся к точке страховки, сделанной товарищами. Крутизна склона в этом месте была не очень большой, но крюк выскочил, и Кукучка полетел вниз. Размахивая руками и крича «боже мой!», он пролетел несколько десятков метров, прежде чем сумел ухватиться за одну из старых веревок и остановить падение. Будучи религиозным человеком, Кукучка благодарил Бога за спасение. Возвращаясь в базовый лагерь, он сбился с пути на леднике. Казалось, что все идет не так. У Мариани сломалась новая видеокамера, Кукучка долго не мог прийти в себя после срыва, в довершение всего почта из Катманду, которую они сильно ждали, все не прибывала.

Все время, пока обрабатывался маршрут, погода стояла плохая, и была высокая лавинная опасность. Но работать альпинисты не прекращали. Однажды Кукучка и Павловский пробивались по глубокому снегу выше лагеря II, когда послышался леденящий кровь треск. Он доносился от одного из сераков выше. Оторвись одна из этих огромных глыб льда, шансов выжить не осталось бы. Это стало хорошим напоминанием о том, что даже на относительно безопасном рельефе, по которому прокладывался маршрут, полно опасностей. Альпинисты думали, куда идти дальше, и взяли левее, к снежному гребню, чтобы обойти сераки стороной. Заночевав на этой высоте из-за недостаточной акклиматизации, Кукучка и Павловский наутро стали думать, продолжать ли восхождение – было облачно, шел снег.

Кукучка беспокоился. Он выбрался из палатки понаблюдать за погодой и под грохот сходивших лавин размышлял, как поступить. В конце концов они пошли дальше, но, набрав порядка двухсот метров высоты, увидели на горизонте черные тучи, сдались и вернулись в базовый лагерь. В палатке-столовой они увидели француза Ива Баллю, нового участника экспедиции. Баллю, альпинист и парапланерист, несколькими месяцами ранее провел первый в истории курс парапланеризма в польских Татрах, и Кукучка пригласил его присоединиться к команде. Баллю не стремился взойти на Лхоцзе, но надеялся забраться повыше и спуститься с горы на параплане.

Сентябрь подходил к концу, а работа по подготовке маршрута и переноске грузов продолжалась. Продвижение шло мучительно медленно, моральный дух команды был низким. Десять дней альпинисты пытались пройти от лагеря II до лагеря III, притом что этот участок один из самых легких. А еще предстояло добраться до лагеря V, затем шел Большой барьер, где ждали основные трудности. Кукучка также думал о выборе напарника для штурма вершины. Кандидатуры он ни с кем не обсуждал. В дневнике Кукучка выражал сомнения относительно Рышарда Павловского, но, как впоследствии оказалось, именно с Павловским он попытался подняться на вершину.

Кукучка хотел вдохновить товарищей на дальнейшее продвижение по маршруту, но зачастую первым приходилось идти самому. Он установил лагерь III вместе с Кастельнуово, Павловским и Павликовским. Затем с Кастельнуово вернулся в лагерь II. Проснулись они на следующее утро от грохота лавин. Выглянув из палатки, Кукучка с досадой увидел плотную облачность. Он связался по рации с лагерем III, чтобы убедить связку Павловский – Павликовский продвинуться дальше вверх, несмотря на непогоду, но те много пройти не смогли и вскоре повернули назад. Кукучка был разочарован, но дал указание спускаться на базу, где жизнь шла своим чередом: Лешек Чихи отмечал день рождения, все допоздна пили водку и разбавленный спирт и даже танцевали.

В последний день сентября погода не наладилась, и все альпинисты отдыхали в базовом лагере, сидя в палатках. В середине дня Баллю решил выйти наружу размяться и обнаружил, что Лхоцзе наконец-то показалась из облаков и сияет в лучах послеполуденного солнца. Он думал, что остальные еще не успели заметить перемену, но внезапно увидел Кукучку с биноклем, пристально изучающего маршрут.

С началом октября погода изменилась: посвежело, небо очистилось, и это вселяло надежду. Подождав сутки, чтобы свежевыпавший снег слежался, поляки отправились на стену. Когда Кукучка поднялся выше первого лагеря и оказался в месте, которое часто простреливалось камнями, он внимательно посмотрел наверх, прежде чем идти дальше, но на склоне не было заметно никакого движения. Он постарался пройти этот опасный пятнадцатиметровый отрезок побыстрее и начал подниматься. Внезапно Кукучка почувствовал резкую боль выше колена и увидел, как что-то темное полетело вниз, в пропасть. Боль в ноге становилась нестерпимой, но он знал, что должен как можно скорее убраться из опасного места. Ему удалось добраться до палатки, где ждали Павловский и врач команды Михаил Кулей. Кукучка заполз в палатку и стал осматривать ногу. Перелома не было, но ощущения по-прежнему были не из приятных. Полежав несколько минут, Кукучка сказал, что может продолжать, и каким-то образом дошел до второго лагеря, несмотря на боль.

Улучшение погоды позволило Павликовскому, Пясецкому и Копысу установить лагерь IV, и группа Кукучки поднялась туда, чтобы переночевать, однако, когда альпинисты добрались до места, все почувствовали сильную усталость, особенно врач по фамилии Кулей, который не хотел ни есть, ни пить, а сразу лег в углу палатки и отключился. Кукучка понял, что лучше сопроводить Кулея вниз, но в то же время опасался, что это замедлит дальнейшее продвижение, и потому рискнул позволить Кулею спуститься одному. Врач сильно устал, но физическое состояние его было нормальным.

После обеда Кукучка и Павловский в ветреную погоду добрались до места, где планировали установить палатку пятого лагеря, выкопали в снегу площадку и сели отдыхать, но тут их вызвала база. По рации сообщили, что видят в бинокль, как спускается Кулей. Врач шел очень медленно, проваливаясь в снег и иногда сидя на месте по десять и более минут, прежде чем ему удавалось прийти в себя и продолжить путь. Каждая последующая остановка длилась дольше, но всякий раз Кулей находил силы идти дальше. Довольно поздно Павликовский и Пясецкий решили, что стоит идти на помощь. Только в десять вечера по радиосвязи Пясецкий узнал, что Кулей благополучно прибыл в лагерь II после двенадцатичасового спуска.

Кукучка по-прежнему переживал из-за того, что не сопроводил Кулея, но понимал, что должен идти впереди, иначе команда потеряет темп. Выбрав приоритетом восхождение, он чувствовал вину, окончательно испортил настроение Мариани, который сказал, что это идиотская экспедиция, которой руководит идиот. Вероятно, итальянец понял, что перегнул палку, поэтому за ужином в базовом лагере достал бутылку кьянти, чтобы таким образом извиниться.

Наконец из Намче-Базара носильщики принесли запас столь необходимых веревок, колышков и крючьев. Нехватка снаряжения стала серьезной проблемой, и Кукучке пришлось провесить около двухсот метров перил, почти не закрепив их. Принесенные из Намче веревки были перекрученными и жесткими и не очень подходили для того, чтобы по ним жумарить, но, по крайней мере, альпинисты теперь могли продолжать работать на маршруте.

Баллю совершил спуск на параплане с Айленд-Пика, но Кукучка остался не в восторге, так как это отвлекло француза от восхождения. Кукучка предложил новый вариант: идти в альпийском стиле по центральному кулуару. Однако остальные приняли эту идею в штыки. Кукучка предпринял попытку уговорить Рышарда Павловского, который, по его мнению, был наиболее подходящим партнером, но даже Павловский не дал себя переубедить. В конце концов Кукучка вернулся к первоначальному плану, хотя считал, что можно попытаться штурмовать вершину прямо из лагеря V с одним или двумя биваками по пути. Так или иначе, альпинисты продолжали подъем, и вскоре появилась надежда: они продвинулись достаточно высоко, чтобы получить шанс на штурм вершины до прихода зимних бурь.

Утром 16 октября всех разбудил страшный вой ветра – казалось, мимо проносится скорый поезд. В тот день никто не вылез из спальников. Погода словно издевалась: при безоблачном небе дул ураганный ветер, и никто не понимал, что делать. Суеверный Кукучка считал дурной приметой начало штурма в воскресенье. Словно в подтверждение ветер всю ночь трепал палатки, напоминая, что альпинисты вступили в гонку со временем. Оставалось лишь надеяться на несколько дней хорошей погоды. Но на следующий день все оставалось по-прежнему, и альпинисты спустились в базовый лагерь. Со всего гребня Лхоцзе страшной силы ветер срывал огромный снежный флаг. Пясецкий, один из сильнейших альпинистов команды, выглядел очень уставшим и заявил, что больше на гору не пойдет.

18 октября, на следующий день после спуска, Кукучка попросил Павловского пойти с ним. Все понимали, что это последняя попытка. Некоторые участники, в частности Мариани и Баллю, уже собирали вещи. Эльжбета Пентак наблюдала за Павловским, когда он задумчиво смотрел на гору. Павловский был молчалив, ей же было интересно, о чем он думает. Она также надеялась, что травма ноги, которую он получил при попытке прыгнуть с парапланом, не доставит проблем на штурме.

Павловский и Кукучка вышли из базового лагеря в тот же день, а через два дня за ними последовали Павликовский и Копыс, которые согласились обеспечить поддержку, поскольку Кукучка теперь планировал спускаться по пути подъема, а не траверсировать гору. Отъезд товарищей, заканчивающиеся запасы продуктов, снижение мотивации участников означали, что другой возможности не будет. Павловский и Кукучка провели ночь в лагере II, а на следующий день сразу же перешли в лагерь IV, который, как оказалось, засыпало снегом.

Они откопали палатку и легли спать, а следующую ночь провели в лагере V, несмотря на то что палатка оказалась повреждена и ее пришлось чинить. Ветер стих, и стало понятно, что имеется перспектива. 21 октября альпинисты добрались до лагеря VI на высоте примерно 7800 метров. Ночью температура резко упала – до минус тридцати, но мороз не был так страшен, как ветер, и по вечерней радиосвязи Кукучка сообщил, что они продолжат подъем. У них осталась небольшая бивачная палатка и одна веревка. Дальше шли в альпийском стиле. 22 октября остановились на ночлег на высоте около восьми километров, надеясь на следующий день пройти дальше, а послезавтра добраться до вершины. И Павловский, и Кукучка знали, что участники предыдущих экспедиций недооценили трудности верхней части стены, поэтому прекрасно понимали, что чем выше удастся заночевать, тем больше шансы на успех. В тот день едва не случилось несчастье, когда Павловский поскользнулся, траверсируя склон, и сильно ушиб ногу, но все обошлось. Бивак удалось устроить на отметке 8300 метров. Кукучка вышел на связь с базовым лагерем только в девять вечера, был немногословен и сильно кашлял. Он сообщил, что до вершины осталось менее двухсот метров.

День 24 октября начался с красивого рассвета. Казалось, Лхоцзе наконец будет благосклонна. В восемь утра альпинисты снова связались с базой и сообщили, что продолжают восхождение. В тишине утра оба они думали об одном и том же – после стольких усилий трех польских экспедиций и месяцев напряженной работы, возможно, удастся воплотить мечту. Павловский также думал о Рафале Холде и Чеславе Якеле – двух товарищах, погибших на Южной стене.

Было еще довольно рано, около девяти утра, когда они почти добрались до гребня, и Кукучка начал подниматься по крутому заснеженному камину. Павловский страховал и внимательно следил за каждым движением лидера, его фигура вырисовывалась на фоне неба. Кукучка двигался быстро и уверенно. Он находился чуть ниже точки, до которой двумя годами ранее долезли Хайзер и Велицкий и где им пришлось заночевать. Крутая скальная плита вела к месту, откуда, как полагали альпинисты, основные трудности на пути к вершине закончатся. Павловский затаил дыхание, наблюдая за Кукучкой, который полностью сосредоточился на прохождении сложного участка. Он пролез уже довольно много, не вбивая крюк, и, хотя рельеф не был экстремально сложным, срыв означал бы, что Кукучке придется пролететь вдвое большее расстояние, чем было между ним и Павловским, прежде чем последний сможет его удержать.

Кукучка широко раскинул руки в поисках зацепок, зубья его кошек скребли по скале. «Осторожно, Юрек», – сказал про себя Павловский, прекрасно понимая серьезность ситуации. Кукучка был примерно на семьдесят метров выше, когда внезапно сорвался и полетел вниз. Павловский видел, как тело напарника ударилось о выступ над ним. В голове пронеслась мысль: «Господи, неужели конец?» Он вцепился в веревку обеими руками, в этот момент она натянулась и ударила его, прижав к скале. Павловский был уверен, что сейчас и его сдернет со склона, но натянутая веревка зацепилась за острый камень и оборвалась. Участок, по которому они поднялись сюда, был ровным, без единого выступа, и у Кукучки не было никаких шансов остановить падение. В ужасе Павловский глянул вниз, в трехкилометровую пропасть. Через мгновение он услышал стук ледоруба, катившегося по камням, и увидел красную перчатку Кукучки, медленно падающую в пустоту. Затем наступила полная тишина.

Павловский не знал, что стало причиной срыва, может, зацеп оказался плохим, может, не выдержал тонкий слой снега, покрывавший скалы. Так или иначе, теперь он остался один на огромной высоте на Южной стене Лхоцзе и пытался прийти в себя. Рация была у Кукучки в рюкзаке, поэтому Павловский не мог сообщить о случившемся или попросить о помощи. Он находился в крайне опасной ситуации – на сложном участке склона без напарника и без веревки. Павловский начал осторожно спускаться и сумел добраться до старых потрепанных и спутанных веревок одной из предыдущих польских экспедиций. В этой мешанине удалось найти и отрезать подходящий конец. Затем он продолжил идти вниз, но продвигался медленно, а перед глазами стояла картина падающего тела, прогнать ее не удавалось.

Темнело. Павловский был уверен, что находится недалеко от палатки, но боялся сорваться в сумерках. Он порылся в рюкзаке, достал налобный фонарик, но, пытаясь включить его, оступился, и фонарик улетел. Стало очевидно, что придется ночевать под открытым небом.

К утру в базовом лагере все сидели как на иголках из-за отсутствия новостей от штурмовой двойки. Около девяти утра Рышард Варецкий, заместитель Кукучки и один из его самых ярых сторонников, увидел одинокую черную точку, двигавшуюся вниз на огромной высоте. Эльжбета Пентак взяла бинокль и подтвердила, что спускается один человек. Эту информацию передали Мачею Павликовскому и Томашу Копысу, находившимся в пятом лагере, и они отправились на помощь. Около одиннадцати утра из базового лагеря увидели, как одинокая точка достигла перильных веревок, но по-прежнему всех мучал вопрос, кто спускается и что случилось со вторым альпинистом. Вскоре Павликовский и Копыс вышли на связь и рассказали о срыве Кукучки. Новость поразила всех, никто не мог поверить в случившееся. Павловский был в плохом состоянии, очень устал и не мог много говорить. Ему помогли дойти до четвертого лагеря на 7100 метров. Дальше в тот день Павловский спускаться не захотел, поэтому тройка добралась до базового лагеря лишь спустя сутки.

Варецкий взял на себя руководство и распорядился начать сборы и готовиться к отъезду домой. Сам он возглавил поисковую группу. Довольно скоро группа сообщила, что погибший найден на высоте около 5400 метров в трещине, куда нельзя спуститься, но по цвету высотного костюма удалось определить, что это Кукучка. Вечером Варецкий, вернувшись в лагерь, сообщил, что на самом деле они никого не нашли. Согласно польским законам, если тело умершего не найдено, человек считается пропавшим без вести в течение десяти лет[38]. Варецкий позаботился о том, чтобы близкие друзья в Польше первыми получили новость о гибели Кукучки и рассказали все его жене Сесилии, до того как информация попадет в прессу.

Даже придя в себя внизу, Павловский не смог прояснить ситуацию со срывом. В альпинистских кругах до сих пор ходят слухи, что та самая роковая корейская веревка, купленная в Катманду, которой были связаны Кукучка и Павловский, была не первой свежести. Создается впечатление, что экономическое неблагополучие Польши в итоге стало причиной гибели одного из лучших альпинистов страны. Однако это лишь версия. Действительно, шестимиллиметровая веревка скорее подходила для использования в качестве перил, чем для лазания, но альпинисты купили ее для экономии веса, а не денег. Участок, где произошел срыв, не чрезвычайно сложный, и веревка использовалась больше как психологическая защита. И любую, даже очень хорошую веревку может перерезать острый камень в момент пиковой нагрузки, когда привязанный к ней альпинист падает с большой высоты.

Смерть Кукучки, который считался одним из ведущих альпинистов мира, стала огромным потрясением. Это была вторая крупная трагедия в польском альпинизме после гибели нескольких восходителей на Эвересте. Можно сказать, что Кукучка являлся олицетворением смелости, с которой поляки брались за самые трудные задачи, и ему пришлось заплатить за это самую высокую цену. Поляки приложили очень много сил, чтобы пройти Южную стену Лхоцзе, но теперь, когда три польских альпиниста погибли на ней, аппетит к новым попыткам угас, и настала очередь других восходителей. Учитывая репутацию маршрута, недостатка в претендентах не было.

Знаменитый летописец гималайских восхождений мисс Элизабет Хоули однажды назвала Марка Батара человеком, которому «удается поссориться почти со всеми». Деятельность этого французского горного гида вызывала много разногласий, но он принадлежал к растущему большинству, считавшему, что ультралегкий стиль восхождения – ключ к успеху на Южной стене. Батар задумался о попытке восхождения на Лхоцзе в 1988 году. Жизнь его в этот момент катилась под откос: он развелся с женой, не знал, куда двигаться дальше, а еще очень остро нуждался в деньгах. Воинственный настрой и вспыльчивый характер, с одной стороны, доставляли Батару немало проблем, но с другой – все связанные с характером неурядицы подтолкнули его к великим альпинистским свершениям.

Батар родился на юго-западе Франции, детство было тяжелым – он подвергся домогательствам со стороны дяди, и эта травма осталась на долгие годы. В школе Батар считался белой вороной – худощавый мальчик невысокого роста увлекался живописью и имел привычку часами гулять в одиночестве. Отчаявшись из-за хронической неуспеваемости сына в школе, мать отправила Батара в специализированную плотницкую школу в Люшоне, расположенном к северу от границы с Испанией. Здесь он открыл для себя Пиренеи и стал ходить в горы. Выяснилось, что Батар значительно выносливее многих, гораздо более сильных сверстников. Чтобы заработать денег, он переходил по горам в Испанию, где пошлины и налоги ниже, и покупал сигареты и алкоголь для одноклассников. Вскоре Батар уже чувствовал себя в горах как дома. На летние каникулы он отправился к матери в Альпы, где впервые попробовал заняться скалолазанием и полюбил его. К концу каникул Батар желал только одного – лазать. Он подделал подпись матери на письме с прошением отчислить его из школы, вернулся в Альпы и начал ходить на горы, а вскоре решил стать горным гидом.

Довольно быстро Батар демонстрировал такое мастерство, что в 1975 году его пригласили во французскую экспедицию на Гашербрум II. Батару к тому моменту исполнилось всего двадцать три года, многие считали его слишком юным, но он оказался одним из сильнейших участников и достиг вершины вместе с Янником Сеньером, став самым молодым человеком, взошедшим на восьмитысячник. Годом позже Батар вернулся в Пакистан, чтобы вместе с Луи Одубером совершить попытку восхождения на Гашербрум I в чистом альпийском стиле, но им пришлось развернуться на высоте семи километров из-за плохой погоды. Затем Батар начал работать гидом, женился и стал отцом трех детей. Тем не менее он всегда чувствовал какую-то неудовлетворенность, которую был не в состоянии осмыслить и от которой не мог избавиться. Желание сделать что-то большее не давало покоя.

После долгого перерыва в гималайских восхождениях Батар вернулся в большие горы и в 1987 году совершил скоростное зимнее восхождение на Дхаулагири вместе с шерпом Сундаром. Сундар пять раз побывал на Эвересте без кислорода и, как и Батар, обладал очень высокими скоростными качествами на высоте, но его преследовали свои демоны: Сундар пил горькую, когда не занимался альпинизмом. Четыре месяца спустя после восхождения на Дхаулагири Батар вернулся в Непал и в одиночку прошел западное ребро Макалу, хотя его критиковали за обработку маршрута на первых двух километрах, кроме того, Батар пользовался услугами шерпов для переноски грузов. Возник вопрос, следует ли считать это восхождение сольным.

Затем француз поставил еще более амбициозную задачу – подняться на Эверест без кислорода менее чем за сутки. Стремление совершать необычные восхождения отчасти объяснялось амбициями, но также желанием привлечь внимание СМИ и спонсоров, что позволило бы содержать семью и оплачивать дальнейшие экспедиции. Батар взошел на Чо-Ойю вместе с Сундаром для акклиматизации, а затем предпринял две попытки на Эвересте. В первую он достиг Южной вершины, но был вынужден отступить. Десять дней Батар провел в базовом лагере, пытаясь решить, что делать дальше. Чтобы провести экспедицию, пришлось влезть в долги, поэтому требовался результат. Батар подумывал переключиться на Южную стену Лхоцзе и пройти ее соло, поскольку в базовом лагере Эвереста все поначалу скептически отнеслись к идее скоростного восхождения. Но после первой попытки многие стали поддерживать Батара, и, воодушевленный этим, он снова отправился на гору 25 сентября, выйдя из базового лагеря в пять вечера. В 15:30 следующего дня он стоял на вершине. Батар поднимался по обработанному маршруту, тем не менее это было невероятное восхождение, длившееся менее суток.

Вернувшись ненадолго во Францию, Батар снова отправился в Непал, чтобы попробовать пройти Южную стену Лхоцзе. Он хотел доказать, что можно в суперлегком стиле пройти маршрут, на котором потерпели неудачу лучшие альпинисты, поднимавшиеся в классическом гималайском стиле. Но все пошло не так гладко, как на Эвересте. Уже наступила осень, и страшный ветер срывал снежные флаги с вершинных гребней восьмитысячников. Батару стало не по себе, когда он узнал о гибели четырех словацких альпинистов во время восхождения в альпийском стиле по Юго-западной стене Эвереста. Одним из погибших был Петер Божик, который четырьмя годами ранее успешно поднялся на Лхоцзе Шар по Южной стене.

Батар также узнал еще о нескольких несчастных случаях, но, несмотря на все это, не собирался останавливаться и вылетел в Луклу. В полете его сопровождал тележурналист Ален Бурильон, знакомый Жеже. Батар тоже знал Жеже, они оба были начинающими гидами в первой половине 1970-х. Бурильон советовал Батару быть очень осторожным на Лхоцзе, чтобы избежать участи Жеже. Батару, кроме того, сообщили, что на ледопаде Кхумбу не будет обработанного маршрута – к концу сезона шерпы уносили с ледопада все снаряжение. А он планировал спуститься с Лхоцзе по классическому маршруту, и мысль о спуске в одиночку по ледопаду пугала. На какое-то время Батар стал думать о более легкой цели – взойти не на Лхоцзе, а на Лхоцзе Шар. Он отправился в базовый лагерь Лхоцзе Шар, где работали несколько экспедиций, в их числе небольшая французская команда, которая пыталась подняться на соседний семитысячник, но потерпела неудачу – один из участников погиб при падении серака. Эта смерть стала еще одним напоминанием о том, насколько опасное предприятие он затеял. Батар все же решил изучить как следует маршрут на главную вершину Лхоцзе. Но как только он оказался у подножия стены, вся мотивация сошла на нет. Стена объективно сложна сама по себе, но сейчас опасность многократно усиливалась вследствие сильного ветра и постоянных камнепадов. Батар всегда честно описывал ощущения и страхи, которые испытывал. У подножия Лхоцзе страх полностью овладел им, желудок скрутило, даже началась рвота. Француз решил отказаться от восхождения, хотя знал, что спонсоры будут разочарованы. В тот день он увидел, как огромная лавина скатилась по маршруту, где он планировал подниматься. Как и раньше, страх спас ему жизнь.

В 1989 году Батар снова приехал в Непал с масштабными проектами, но невезение, казалось, преследует его. В январе сгорел буддийский монастырь Тьянгбоче в регионе Кхумбу, в котором получали благословение все альпинисты, идущие на окрестные горы, в том числе на Эверест. Шерпы верили, что пожар означает несчастливый период в ближайшие месяцы. В апреле Батар попытался совершить первое соло-восхождение по Южной стене Аннапурны, но пришлось отступить из-за травмы колена. Обеспокоенный тем, сколько средств вложено в экспедицию при отсутствии результата, он решил перелететь на вертолете в Кхумбу и предпринять попытку одиночного восхождения по Юго-западной стене Эвереста – еще более амбициозная цель. После быстрого ночного подъема до отметки 7800 метров пришлось повернуть назад из-за холодного сильного ветра. Спуск в Западный цирк казался бесконечным, и к моменту, когда Батар достиг подножия стены, он сильно замерз и был измотан.

Летом у Батара умерла мать, а он не успел приехать и побыть с ней до конца. Потом его напарник по восхождениям Сундар, напившись непальской самодельной водки ракши, свел счеты с жизнью, бросившись в реку Дудх-Коси, протекающую через страну шерпов. Но Батар вопреки всему продолжал готовиться к новой попытке одиночного восхождения по Южной стене. Но незадолго до отлета в Непал он узнал о гибели Кукучки, и эта новость потрясла его. Они были знакомы и планировали увидеться снова на фестивале горных фильмов в Бельгии. Смерть великого альпиниста заставила Батара прочувствовать по-настоящему собственную уязвимость. Лишь хлопоты по организации и финансированию экспедиции, а также по обеспечению семьи на время отсутствия отвлекли его от страха перед тем, что могло случиться с ним на Лхоцзе.

К подножию горы он добрался со своим другом Роланом Гюно. Сначала Батар думал акклиматизироваться довольно мягко, взойдя на пятитысячник Кала-Патхар возле базового лагеря Эвереста, а затем подняться на Айленд-Пик, но понял, что это займет слишком много времени, и потому отправился прямо на Южную стену. Польские веревки по-прежнему были провешены до высоты примерно 7800 метров, это позволяло просто и сравнительно безопасно акклиматизироваться, изучить маршрут и подготовиться к восхождению. Батар знал, что, если поднимется на вершину по польским перилам, его станут критиковать и утверждать, что это ненастоящее соло и что он воспользовался плодами чужой работы. Такая критика по большей части несправедлива, ведь основные сложности на Южной стене начинаются выше восьми километров. Это было бы не совсем чистое восхождение в альпийском стиле, но тем не менее фантастическое достижение. Батару претило желание позлословить, присущее некоторым журналистам и альпинистам, он понимал, что от критики никуда не деться, но всегда старался не обращать на подобные выпады внимания и не позволять другим влиять на выбор маршрута на горе или портить себе настроение, если он добивался успеха.

Чем ближе было начало восхождения, тем труднее Батару удавалось сохранять спокойствие, по ночам его мучили кошмары. Он старался рационализировать происходящее и гнать тяжелые мысли, но они возвращались снова и снова. 25 ноября француз прибыл в базовый лагерь вместе с двумя шерпами – Онгелем и Пембой. Гюно не успел нормально акклиматизироваться и остался в деревне Пхериче. Батар, напротив, чувствовал себя хорошо и поднялся на пятитысячник в окрестностях базового лагеря. С вершины он увидел настолько красивый закат Макалу, что забыл обо всех тревогах. Он решил дать себе две недели на восхождение, понимая, что не выдержит более длительного напряжения. Кроме того, зная точную дату отъезда, воспринимать происходящее удавалось чуть легче.

На следующий день Батар отправился на стену и поднялся по польским веревкам до лагеря I на высоте 5800 метров, где нашел палатку и несколько баллонов с газом. Он прошел еще несколько сотен метров, потратив много сил и времени на откапывание веревок – почти все перила были в снегу, несмотря на то что поляки были тут всего несколько недель назад. Батар понял, что поступил опрометчиво, когда отправился в путь, не позавтракав как следует, – он вымотался. Отдыхая, француз наблюдал, как красиво заходит солнце, но с наступлением сумерек задул сильный ветер, на гребне Лхоцзе сформировался снежный флаг, и стало понятно, что лучше спускаться. Он пришел в Пхериче уже затемно, сильно уставший, друзья не находили себе места, зная, что он не взял с собой ни еды, ни фонаря. Он попытался успокоить их, подробно рассказав, как провел день, и сообщил, что совершит одну попытку на Лхоцзе в начале декабря.

В последующий день Батар вместе с двумя шерпами добрался до подножия горы, где оставил снаряжение. Всю дорогу он глядел на Южную стену. Она была чудовищно огромной и вызывала противоречивые чувства: одновременно притягивала и заставляла испытывать отвращение. В голове Батар прокручивал все сценарии на ближайшие дни: время выхода, высоту, которую надеялся достичь за день, и места для ночевок. Он также задавался вопросом, почему в возрасте тридцати восьми лет решился на наисложнейшее восхождение зимой и в одиночку, хотя испытывал потребность оказаться в безопасном и теплом месте.

Стоя у подножия Лхоцзе, Батар испытывал те же переживания, что и перед другими серьезными восхождениями. Он чувствовал себя словно приговоренный к смерти с той лишь разницей, что контролировал ситуацию и всегда мог повернуть назад, если хватит самообладания и интуиции распознать момент, когда стоит отказаться от подъема и уносить ноги. Когда Батар пытался взойти на Эверест и Лхоцзе за один день, Эдмунд Хиллари, первый человек, побывавший на Эвересте, написал ему: «Вам вряд ли нужны советы старика, однако все, что хочу сказать, – относитесь к этому проще. Стоит ли лезть на вершину, если не сможешь спуститься?»

Батар проверил снаряжение и состояние снега на склоне. Синоптики обещали хорошую погоду, и шансы на успех казались неплохими, но он все время вспоминал слова Хиллари. Он решил провести на стене два дня, чтобы всесторонне оценить ситуацию.

Утром 28 ноября француз начал акклиматизационное восхождение. Он чувствовал себя уверенно и спокойно. К вечеру удалось добраться до польского лагеря II на высоте 6200 метров. Оказалось, что даже палатка уцелела и в ней можно ночевать. Батар растапливал снег для питья и смотрел, как садится солнце. Он чувствовал себя хорошо и был в гармонии с горой, несмотря на то что находился один на огромной стене. Пришло осознание, что это уникальный опыт, который сложно получить в иных сферах человеческой деятельности. Батар постарался наесться как следует, чтобы энергии хватило на весь следующий день. Уже укладываясь спать, он вдруг понял, что не проверил, хорошо ли закреплена палатка. От этого стало страшно. Если ночью поднимется ветер, палатку может снести вместе с ним. Выглянув наружу, Батар проверил крепления и решил сделать на ночь точку страховки. Пошел снег.

На следующее утро погода держалась, но сильно похолодало. Француз продолжил подъем и около десяти утра добрался до третьего польского лагеря на высоте 6700 метров. Палатка здесь оказалась раздавленной снегом. Он попытался откопать ее, но тент вмерз в лед и порвался. Батар прошел еще немного выше, но во второй половине дня спустился в базовый лагерь. Он дал себе день отдыха, начал готовиться к восхождению, но не мог думать ни о чем, кроме как о желании оказаться дома.

Десять лет спустя Батар опубликовал воспоминания о трудных моментах своей жизни, где объяснил, что решение повернуть назад было вызвано кошмарами, которые мучили его еженощно, несмотря на то что все вроде бы шло по плану. Казалось, словно какая-то болезнь проникает во все клетки тела, отравляя каждый миг существования, обездвиживая и лишая уверенности и мужества. А без уверенности в себе не оставалось никаких шансов на соло-восхождение по такому сложному маршруту, как Южная стена Лхоцзе.

Батар знал, что Кристоф Профит и Энрик Лукас тоже планируют идти на Лхоцзе, и, по всей видимости, размышлял, не присоединиться ли к ним. Профит и Лукас побывали на Южной стене вместе с Месснером и испытали разочарование, когда участники экспедиции, которая, как сказал им Месснер, пройдет в альпийском стиле, начали провешивать перила на маршруте к Лхоцзе Шар. Лукас считал, что Месснер проповедует групповой подход к принятию решений, но чувствовал, что так происходит просто в силу того, что эта точка зрения подкреплена большим опытом. Под конец экспедиции Месснера Лукас и Профит договорились вместе вернуться на Южную стену и попробовать пройти ее в чистом альпийском стиле.

Батар считал прямой маршрут по Центральному кулуару интересным и серьезным вызовом, в отличие от восхождения по польским перилам, но в одиночку идти там было слишком опасно. Батар отправился вниз из Чукхунга и встретил Профита с Лукасом 1 декабря в Намче-Базаре. Очевидно, они обсудили особенности и привлекательность различных маршрутов, и, по всей видимости, разошлись во мнениях относительно стиля.

По возвращении в Катманду Батар сообщил Элизабет Хоули, что не может делать восхождения так же, как Месснер и Кукучка, неся на себе много снаряжения и двигаясь вследствие этого достаточно медленно. Единственно, когда Батар работал максимально эффективно, – при очень быстром подъеме налегке. Как бы то ни было, Профит не пригласил его присоединиться к ним, и Батар улетел домой в расстроенных чувствах.

Профит и Лукас к моменту отъезда Батара находились в Непале довольно долго. Чтобы акклиматизироваться, они в течение сорока дней пытались подняться по классическому маршруту на Дхаулагири в компании Сильвианны Тавернье, Аны Масип и Пьера-Луи Олланда. Альпинисты предприняли три попытки, последняя была на скорость, без палатки, но из-за сильного холода и ветра пришлось отступить с отметки примерно 7800 метров. Они не сильно устали на восхождении, а одиннадцать дней, проведенных на высоте между 7500 и 8000 метрами, позволили хорошо акклиматизироваться. Так что они были готовы ко второй, гораздо более сложной части плана – подъему по Южной стене Лхоцзе.

После расставания с Батаром двойка продолжила путь наверх и 5 декабря установила базовый лагерь в деревне Чукхунг. Точнее, альпинисты с комфортом разместились в гестхаузе и при этом были недалеко от горы. Французы планировали совершить восхождение за пять-десять дней в чистом альпийском стиле, как это пробовали сделать Фин и Фоке четырьмя годами ранее. Рюкзак каждого из них весил около двадцати килограммов, несмотря на сверхлегкое снаряжение, например ультралегкую веревку. Маршрут, по которому планировался подъем, начинался немного правее словенского маршрута 1981 года и проходил по миксту до Центрального кулуара примерно на трети пути. Затем предстояло пересечь кулуар, чтобы достичь снежного гребня на правой стороне кулуара слева от польского маршрута.

Первую попытку пришлось прервать почти сразу, но во время второй Профит и Лукас, выйдя в шесть вечера 17 декабря и поднимаясь всю ночь и весь следующий день, добрались до отметки 6750 метров. Здесь они провели две ночи и оставили часть снаряжения, чтобы использовать его при следующей попытке. Погода ухудшалась: подходили облака, начался снегопад, поэтому французы перешли на польский маршрут и спустились в базовый лагерь по закрепленным веревкам за четыре часа. Внизу они обсудили, как быть дальше. Экспедиция длилась уже четыре месяца – на месяц дольше, чем планировалось, теперь же из-за ожидания хорошей погоды у Лукаса пропало желание идти на гору. Он сказал Профиту, что хочет вернуться домой. Профит же настаивал, чтобы партнер остался еще на месяц в ожидании погодного окна. По словам Лукаса, Профит заявил, что не хочет возвращаться в Европу, не поднявшись на вершину, и даже сообщил, что в случае поражения ему придется продать свой дом в Шамони. Возможно, Профит преувеличил, но Лукаса это поразило, потому что его мотивация к восхождению лежала совсем не в экономической плоскости. Лукас в принципе потерял желание ходить на гималайские стены, и, как оказалось, фактически это была последняя его экспедиция.

Профит не злился на партнера, но не хотел мириться с неудачей и решил попытаться взойти соло. Разумнее всего было идти польским маршрутом, пользуясь провешенными веревками, как это делал Батар. Первую попытку Профит предпринял 28 декабря. Он вышел из базового лагеря в час ночи и добрался до польского лагеря IV на высоте 7300 метров к половине четвертого на следующий день. Здесь француз установил свою маленькую палатку, но ветер был очень сильным и продолжал усиливаться. Около трех ночи ветер повредил палатку и грозил сорвать ее, и Профиту пришлось рыть нору в снегу. Весь следующий день он провел в этой норе, пережидая непогоду. Наконец к четырем пополудни 31 декабря сила ветра пошла на убыль, и можно было спускаться. К двум ночи 1 января Профит добрался до базового лагеря, отметил Новый год в одиночку и затемно вновь начал пересекать ледник Лхоцзе. На этот раз он не планировал идти на вершину, а просто хотел повыше занести припасы.

Профит предпринял новую попытку вечером 12 января. Он снова поднимался всю ночь и к семи утра достиг отметки 5560 метров, но вновь усилился ветер, и пришлось отступить. Неделю спустя Профит отправился на стену в последний раз. Он опять поднимался всю ночь, на этот раз очень быстро, чтобы достичь польского лагеря IV во второй половине следующего дня. Он заночевал в снежной норе, вырытой ранее, но затем сильный ветер не давал пройти выше трое суток. Профит чувствовал себя хорошо, но ветер не ослабевал, поэтому пришлось отказаться от восхождения. Впоследствии француз отмечал, что, если бы не ветер, восхождение наверняка удалось бы. Погода не оставила шансов. Это была смелая попытка, особенно с учетом того, что Профит восходил зимой и в одиночку, но Южная стена Лхоцзе осталась неприступной.

К концу 1980-х все большее число высотников верили, что Южную стену можно пройти в альпийском стиле. Следующим загадку стены попытался решить Томислав (Томо) Чесен из Словении. Чесен был фанатичным приверженцем того, чтобы решать сложные задачи максимально просто. Он родился в 1959 году в городе Крань и уже в детстве преуспел в гимнастике, став чемпионом Словении в опорном прыжке. Чесен занялся альпинизмом в шестнадцать – в год, когда команда Алеша Кунавера совершила восхождение по Южной стене Макалу. Многие участники команды на Макалу впоследствии сыграли ключевые роли в экспедиции 1981 года на Южную стену Лхоцзе, и Чесен хорошо знал семью Кунавер. После школы он поступил в Люблянский университет, но из-за увлечения скалолазанием бросил учебу.

Вскоре Чесен понял, что лазания по коротким маршрутам экстремальной сложности ему мало, и стал пробовать различные дисциплины и на скале, и на льду. Хождение соло привлекло его с самого начала, поскольку требовало гораздо большей концентрации, чем лазание с партнером, а Чесену нравилось полагаться только на себя. Он понял, что обладает необычным уровнем самоконтроля, который не терял даже в критические моменты. Такое постепенное узнавание себя и умение полностью сосредоточиться на задаче доставляли огромное удовольствие. Иногда требовалось ощущение неуверенности, чтобы прочувствовать восхождение особенно остро. Гималаи, вдохновившие Чесена на занятия альпинизмом, оставались далекой и, казалось, недостижимой мечтой, пока он учился, но после восхождений на горы в Перу, а также на семитысячный пик Коммунизма появились определенные перспективы.

В 1985 году Чесен, занимавшийся альпинизмом уже десять лет, был отобран в словенскую экспедицию на северную стену Ялунг-Канг, одну из второстепенных восьмитысячных вершин Канченджанги. Экспедиция получилась большая, среди участников были те, кто пытался пройти Южную стену Лхоцзе в 1981 году, в том числе Филип Бенце, Борут Бергант, Франчек Кнез и Петер Подгорник. Следуя модели, опробованной на Лхоцзе, словенцы провесили веревочные перила и установили цепочку высотных лагерей. Самый сложный участок преодолели Бенце и Подгорник, а через два дня Бергант и Чесен отправились на штурм вершины из лагеря на высоте 8100 метров. Чесен впервые оказался на отметке более восьми километров, не знал, как поведет себя организм на такой высоте, и решил взять баллон с кислородом. Бергант шел без кислорода и сначала лидировал. Чесен сменил его на крутом ледовом участке, на преодоление которого ушло около трех часов. Выше рельеф стал легче, и они, не связываясь, продолжили подъем по гребню до вершины. С высшей точки мало что удалось разглядеть – панораму скрывали облака, постепенно окрашивающиеся оранжевым, так как солнце клонилось к закату. Альпинисты связались с базой и сообщили, что начинают спуск, который обещал быть нелегким. Получилось так, что до следующего сеанса связи прошло очень много времени, и это заставило сильно понервничать остальных участников экспедиции.

Когда альпинисты сошли с гребня на северную сторону, стемнело. Бергант хотел дальше идти в связке, но Чесен знал, что это замедлит спуск. Налобные фонари остались в палатке, и найти дорогу в темноте оказалось сложно. Гребень, на котором находились словенцы, заканчивался карнизом над крутым ледовым выступом, где они еще на подъеме забили несколько крючьев, чтобы облегчить спуск, но сейчас пришлось потратить полтора часа, плутая в ночи, прежде чем удалось добраться до карниза. Чесен старался не терять концентрацию, однако Бергант совершенно вымотался и, поймав взгляд Чесена, покачал головой, давая понять, что не может продолжать. Веревка сильно перекрутилась и замерзла, поэтому Чесен начал распутывать ее. Приходилось много работать голыми руками, сняв перчатки и держа их в зубах. Вскоре альпинисты потеряли счет времени, чувство опасности тоже притупилось. Бергант начал спуск первым, затем Чесен быстро присоединился к нему на крошечном выступе. Чесен сказал, чтобы Бергант сосредоточился, что осталось сбросить еще несколько десятков метров и они пройдут самый трудный участок. Упершись обеими ногами в стену и держась одной рукой за веревку, он другой пытался вбить крюк. Внезапно Бергант, не издав ни звука, подался назад, словно хотел сесть, и полетел в пропасть. Чесен закричал от ужаса, затем замер, уперевшись лбом в покрытую льдом скалу и пытаясь оценить ситуацию. Он остался один, ночью, на высоте 8350 метров, и в какой-то момент возникло ощущение, будто он дрейфует в космосе. Когда удалось более-менее взять себя в руки, Чесен спустился еще на одну веревку до выступа в основании скального участка, который они прошли утром. Ниже клубился туман. Дальше шла зона трещин, и вероятность угодить в них при нулевой видимости была очень велика, поэтому пришлось остановиться на холодную ночевку, несмотря на мороз в минус сорок.

Чесен постоянно шевелил пальцами и ступнями, стараясь сохранить кровообращение и свести к минимуму риск обморожения, и прежде всего старался не заснуть, зная, что иначе не проснется. Он непрерывно перемещался по этому небольшому выступу: два метра в одну сторону, два метра обратно, повторяя одни и те же движения, как больной медведь в клетке зоопарка. То и дело поглядывая на восток в надежде увидеть первые признаки рассвета, Чесен ждал, но ночь тянулась бесконечно. Вспоминая потом эти часы, Чесен отмечал, что были моменты, когда он находился на грани безумия. Многое он не запомнил вообще, по всей видимости, мозг перешел в режим выживания и отключил все остальные функции. В памяти сидело только одно: надо не заснуть и продолжать двигаться.

С первыми признаками рассвета Чесен продолжил спуск. Рация осталась в рюкзаке Берганта, поэтому связаться с другими участники команды словенец не мог, но они, увидев с рассветом в бинокли лишь одного человека, спускавшегося с вершины, очень переживали.

Вскоре Чесен стал слепнуть на левый глаз из-за кровоизлияния в сетчатку, вызванного недостатком кислорода. Но он не останавливался, пока не достиг лагеря IV, где попытался восстановить кровообращение в пальцах и растопить немного снега, чтобы попить. До сих пор желание выжить преобладало, но теперь, когда Чесен оказался в относительной безопасности, он не мог не думать о погибшем товарище. Склон, по которому проходил спуск, был крутым, покрытым льдом, либо твердым снегом, и шансов выжить при падении у Берганта не было. Через некоторое время Чесен продолжил спускаться, но двигался медленно и неуверенно, полумертвый от усталости. Только добравшись до перильных веревок, он понял, что спасется.

Несмотря на трагедию на Ялунг-Канг, Чесен не собирался отказываться от гималайских восхождений, и в следующем году в составе словенской экспедиции отправился на Броуд-Пик и Гашербрум II. Когда он увидел возвышающуюся неподалеку К2, то был настолько поражен красотой горы, что решил взойти на нее, несмотря на то что у экспедиции не было соответствующего разрешения. Сначала Чесен совершил одиночное восхождение на Броуд-Пик всего за девятнадцать часов. С вершины он увидел К2 во всей красе и не мог на нее наглядеться. Пока остальные участники восходили на Гашербрум II, Чесен остался у подножия К2, изучая возможные варианты подъема. Приходилось не афишировать планы, но желание взойти на К2 полностью овладело Чесеном, и он никак не мог понять, почему из-за отсутствия какой-то бумажки с печатью ему надо распрощаться с мечтой.

На К2 он поднялся всего за два дня по ранее не пройденному ребру и вышел на классический маршрут на ребре Абруцци на высоте около восьми километров. Погода пока держалась, основные трудности остались позади, и Чесен рассчитывал продолжить путь к вершине, но вскоре ветер стал усиливаться. Первые облака появились словно из ниоткуда, и всего через полчаса словенец оказался в центре бури. Требовалось быстро решать, что делать. Единственным разумным решением было как можно скорее спускаться по классическому маршруту. Чесен рванул вниз и не останавливался, пока не оказался на леднике, совершенно обессиленный.

Тем временем выше на горе разворачивалась трагедия. Джим Курран, находившийся в базовом лагере К2 летом 1986 года, вел хронику событий и не заметил Чесена. В книге Куррана «К2, триумф и трагедия» пришлось добавить приложение под названием «Незнакомец на плече», в котором описывается восхождение словенца. Курран считал случившееся удивительным, особенно потому, что, когда Чесен поднялся на гору, в это же время несколько альпинистов застряли в лагере IV неподалеку. Курран пишет: «Как вообще кто-то смог быстро и легко подняться в одиночку на плечо, пройдя, предположительно, буквально в считаных метрах от четвертого лагеря, и спуститься по маршруту Абруцци, оставшись незамеченным?» Курран понимал, что у Чесена не было разрешения и он старался не привлекать внимания, чтобы избежать неприятностей с пакистанскими властями. Но все равно англичанин находил поразительным то, что никто не увидел одиночку-нелегала, учитывая количество находившихся на ребре альпинистов. Курран также отметил, что Чесен, по всей видимости, лучше других распознавал признаки непогоды – он принял правильное решение спускаться, тогда как другие альпинисты задумали пересидеть бурю на горе, и это стоило жизни пятерым из них.

В 1986 году Чесен также совершил несколько серьезных восхождений в Альпах, включая подъемы зимой на три классические северные стены. В 1987 году он отправился со словенской экспедицией на Лхоцзе Шар с целью достичь вершины и пройти по гребню до Лхоцзе Средней. Это была очень сильная команда, включавшая ветеранов экспедиции 1981 года по Южной стене Лхоцзе, таких как Филип Бенс и Андрей Штремфель. Альпинисты подошли к Лхоцзе Шар с восточной стороны Айленд-Пика, сумели быстро установить три лагеря и достичь стыка с Юго-восточным гребнем на высоте 7200 метров. Казалось, цель была близка, но тут начался длительный период плохой погоды. Первые десять дней небо оставалось ясным, но дул ураганный ветер, и альпинисты опасались, что палатки может снести даже в базовом лагере. Затем начался сильный снегопад, после чего по стене пошли огромные лавины, хотя маршрут словенцев в основном находился в стороне. Затем возникли трения с французской военной экспедицией, которая также пыталась подняться на Лхоцзе Шар. Французы получили разрешение на прохождение Восточного гребня, но решили, что лавинная опасность там слишком велика и переключились на тот же маршрут по Юго-восточному гребню, что и словенцы. Французы попросили разрешения использовать провешенные словенцами перила, получили отказ, но проигнорировали его.

В первую неделю мая словенцы предприняли несколько попыток вернуться на гору, но, хотя было солнечно, на гребне выше дул чудовищный ветер, порывы которого достигали двухсот километров в час. Решив, что перспектив подняться на Лхоцзе Шар и тем более добраться до Лхоцзе Средней по острому, как нож, гребню нет, словенцы свернули экспедицию и сняли снаряжение с горы. Неделю спустя один из французов, Ив Тедески, в одиночку с высоты восьми километров добрался до вершины Лхоцзе Шар, а затем назвал словенцев неудачниками и обвинил их в том, что они специально забрали веревки, чтобы создать проблемы французской экспедиции.

Похоже, что Лхоцзе Шар не стала для Чесена хорошим опытом – он почти не упоминает об этой экспедиции в своей автобиографии Solo. Однако он обратил внимание на планы другой французской команды под руководством Эрика Эскофье, которая хотела подняться на Лхоцзе по Южной стене в альпийском стиле за несколько дней. Чесен понимал, что в такой заявке, скорее всего, значительная доля коммерческой накрутки, однако идея заинтересовала его. В итоге планам команды Эскофье не суждено было сбыться. После акклиматизации на маршруте к Лхоцзе Шар и на Айленд-Пике альпинисты неделю ждали под Южной стеной, планируя пойти по польскому маршруту. Но сильный ветер сдул большую часть снега с горы, и они так и не решились на попытку. Чесен отметил, что словенцы почти добились успеха на Южной стене в 1981 году, и будет жаль, если не они закончат начатое.

К этому времени Чесен сосредоточился на идее новых сложных восхождений в Гималаях в альпийском стиле. В сентябре 1988 года он совершил свое самое на тот момент сложное соло по маршруту No Siesta на Гранд-Жорас. Это невероятно крутая стена, требующая сложного лазания по скалам и льду. Зимой 1988/1989 годов Чесен продолжал лазать в Альпах, чтобы подготовиться физически и психологически к проекту, который не давал ему покоя несколько месяцев 1989 года, – сольной попытке восхождения по Северной стене Жанну. Несколько экспедиций уже пытались подняться по этому огромному и очень крутому склону, который иногда называют «Стеной теней», потому что на него попадает очень мало солнечного света. Чесен год взвешивал все за и против, потому что это достижение стало бы квантовым скачком по сложности в сравнении с тем, что он делал раньше.

Организация этой экспедиции сильно отличалась от тех, в которых ему довелось участвовать и где часто возникали конфликты между участниками. На этот раз Чесен принимал решения самостоятельно, его сопровождал только врач Яни Кокаль. Чесен призвал на помощь весь свой опыт – требовалось понимать, как организм адаптируется к высоте и как лучше выстроить программу акклиматизации. Он чувствовал, что поиск правильного баланса между временем, проведенным на большой высоте, и сохранением отличной физической формы сродни искусству. Для Чесена лучшим рецептом оказались частые, но постепенные вылазки из базового лагеря с обязательным возвращением обратно на ночь. Он действовал по принципу «подниматься высоко – спать низко». Внимательно изучая Жанну, словенец скорректировал маршрут, поскольку некоторые особенности горы в реальности выглядели иначе, чем на фотографиях. Он также обратил внимание на погодные условия, которые в окрестностях горы менялись словно по расписанию и давали, таким образом, распланировать время.

После полудня погода в районе Жанну почти всегда ухудшалась – сильный ветер пригонял облака из долин и начинался снег. Ночью обычно прояснялось, и к утру погода налаживалась. К моменту завершения акклиматизации нервы у Чесена были на пределе. Он испытывал искушение повременить в надежде дождаться окна спокойной погоды, но 27 апреля начал готовиться, несмотря на то что небо скрывалось в облаках. Решение, сколько и какое снаряжение взять, было критичным, поскольку предстояло идти с грузом по крутому трудному рельефу. Чесену удалось неплохо изучить верхнюю часть маршрута, но нижней из базового лагеря не видно, поэтому могли быть сюрпризы. На Северной стене Жанну лавинная опасность не очень сильна, так же как невысок шанс попасть под серак, но в нижней ее части большую опасность представляют камнепады и ледовые обвалы. Чтобы минимизировать риск, Чесен планировал пройти нижнюю часть стены ночью, когда вследствие низкой температуры лед держит камни и они не вытаивают.

Кокаль сопроводил Чесена до выхода на ледник, дальше тот пошел один. После четырех часов подъема в долине начало темнеть, но на стене пока было достаточно светло, и Чесен продолжил восхождение. Как и предполагалось, ночью лед стал крепче, камнепадов не было, и словенец без помех поднялся по крутому двухсотметровому кулуару к большому ледовому полю в центре стены.

Когда он достиг вершины ледового поля, рассвело. Чесен оказался на первом по-настоящему сложном отрезке маршрута – на крутых скальных плитах без возможности сделать страховку. Поэтому пришлось просто подниматься дальше, ко второму ледовому полю. Преодолев небольшой скальный выступ, словенец добрался до финальной части стены, где на покрытой тонким слоем снега либо льда гранитной поверхности оказалось особенно трудно лезть в двойных ботинках и кошках. Порою приходилось висеть на самых кончиках зубьев кошек, при этом зарубиться ледорубом как следует тоже не удавалось, и Чесен испытывал огромное облегчение, когда удавалось вогнать ледоруб как следует и получить прочную опору. Высота почти отвесных каменных плит составляла до сорока метров, и в разреженном воздухе их невозможно было преодолеть без остановки на отдых. В эти короткие паузы приходилось полагаться на ненадежные точки опоры. Пожалуй, лучше на таком рельефе лезть без кошек, но не было места, где можно их снять и снова надеть, когда понадобятся. Время от времени удавалось отдохнуть, сунув ногу в расщелину в скале, но в целом расслабиться не получалось. Затем начался лед разного качества и цвета – от черного до зеленого, после него пошел сухой монолитный гранит. Здесь Чесен забил крюк, затем, немного спустившись, повис на веревке, и, раскачиваясь, как маятник, смог добраться до продолжения ледовой расщелины, уходивший влево вверх. Трудности закончились, лишь когда он добрался до мягкого снега вершинного гребня.

Когда до вершины Жанну было рукой подать, настрой на восхождение, те решимость и стремление к успеху, которые Чесен испытывал в самом начале, исчезли. Выход на вершину принес лишь мимолетное ощущение эйфории: он слишком устал и слишком сильно хотел оказаться внизу – вот что стало бы настоящей радостью. Чесен отправился вниз не по пути подъема, а левее, по менее крутому японскому маршруту. Погода ухудшалась, море серых облаков внизу скрыло землю, и словенец понимал, что нужно спуститься как можно ниже до наступления ночи. Он добрался до точки, где пришлось сойти с гребня, дальше на спуске потребовалось в некоторых случаях страховаться на крутых участках льда.

Вскоре буря разошлась не на шутку, но Чесен и не думал останавливаться, пока темнота и сильный снегопад не заставили его искать убежище. Он нашел трещину, в которой провел бесконечную ночь, дрожа от холода и постоянно глядя на часы в ожидании рассвета и думая о такой же ночи, пережитой на соседней Ялунг-Канг. От безопасности его отделяли восемьсот метров по вертикали и неизвестный рельеф, так что приходилось просто ждать. Через несколько часов буря пошла на спад, на небе появилось несколько звезд, и сквозь облака стал пробиваться лунный свет. Не желая оказаться застигнутым врасплох новой бурей, Чесен рискнул начать спуск, не дожидаясь рассвета. Он прошел между сераками, но затем путь преградил пятнадцатиметровый ледовый массив. Подниматься обратно не хотелось, и Чесен решил спуститься дюльфером, набросив веревку на ледовый гриб.

Уже днем он наконец добрался до подножия горы, и оставалось только пройти по леднику до базового лагеря. Напряжение было столь велико, что теперь наступила реакция: Чесену едва хватало сил идти, он брел, пошатываясь, словно пьяный, оставляя на снегу зигзагообразную цепочку следов.

Южная стена Лхоцзе интересовала многих в конце 1980-х, к тому же восхождение по этому маршруту могло поставить точку после героической неудачи экспедиции Кунавера в 1981 году. Так что Чесен запланировал восхождение на весну 1990-го. Возросшая известность словенца после успеха на Жанну облегчила поиск финансирования. Помимо спонсорской помощи от различных производителей снаряжения, Чесен подписал контракт со спортивной ассоциацией родного города Крань, и теперь можно было не гоняться за деньгами, а сосредоточиться на тренировках.

На Лхоцзе Чесена вновь сопровождал Янко Кокаль, а также оператор Томаш Равнихар, планировавший снять фильм. В Катманду команда попала в водоворот политических потрясений: на улицах проходили демонстрации с призывами к упразднению абсолютной монархии. Еще в феврале стражи порядка, пытаясь разогнать митингующих, открыли огонь, в результате погибли двенадцать человек. Протестная волна стремительно разрасталась, и к апрелю в демонстрациях участвовали около двух миллионов человек, ежедневно имели место беспорядки и стычки митингующих с полицией. Противостояние достигло апогея, когда команда Чесена пыталась вылететь в Луклу. Началась всеобщая забастовка, к которой присоединились и пилоты. Участники экспедиции убивали время за игрой в карты и обсуждением возможных сценариев развития кризиса. Но через пару дней король объявил, что станет конституционным монархом, и конфликт сошел на нет так же быстро, как и разгорелся. На следующий день Катманду окутал густой туман, военные разобрали баррикады, и жизнь в Непале вернулась в привычное, правда, бурное русло.

Команда Чесена немедленно отправилась в аэропорт и дала взятку, чтобы попасть на первый же рейс в Луклу. Вырваться из суматохи Катманду было огромным облегчением, и даже обычно нервная посадка на неровную земляную полосу в Лукле показалась пустяком. Когда экспедиция добралась до Намче-Базара, Чесену не терпелось увидеть снежную обстановку на Лхоцзе и понять, насколько реалистичен его план. Не в силах больше ждать, он бросился вверх по тропе от Намче и, запыхавшись, добрался до точки, откуда увидел совершенно белую от снега Южную стену. Гора выглядела совсем не похожей на то, что описывала команда Месснера годом ранее, и именно на это надеялся Чесен. Пару дней альпинисты провели в Намче, ожидая прибытия багажа, за это время они успели пообщаться с друзьями и знакомыми из других экспедиций.

Наконец команда прибыла в базовый лагерь, расположенный всего в получасе ходьбы от деревни Чукхунг. Таким образом, база находилась гораздо дальше от стены, чем у других экспедиций, обычно палатки ставятся на моренах, что гораздо ближе к началу маршрута, однако на ледниках Лхоцзе во второй половине дня, как правило, очень ветрено. Чесен решил, что полтора часа ходьбы до подножия горы – цена, которую стоит заплатить за дополнительный комфорт. Для «осадных» экспедиций, которые неделями провешивали перила и поднимали грузы, регулярно возвращаясь в базовый лагерь на отдых, близость к стене необходима, но Чесен планировал совершить восхождение за раз.

Спальные палатки базового лагеря установили вокруг большой палатки, которая служила столовой, в ней жили повар-шерпа Ками и его помощник.

На следующий день Чесен и Кокаль отправились к Лхоцзе, чтобы лучше акклиматизироваться и заодно определить точки, откуда Равнихар мог бы снять восхождение. Днем позже словенцы уже втроем пошли к стене, несмотря на свежий снег, чтобы начать съемки и занести снаряжение к началу маршрута. Оказавшись в непосредственной близости от Южной стены, Равнихар осознал, насколько сложно будет запечатлеть на пленке единственного альпиниста на таком огромном массиве. Примерно в двухстах метрах от подножия горы Чесен сказал Кокалю и Равнихару не подходить ближе из-за риска камнепадов. Стоило исследовать ледник и найти подходящее место для камеры, где риск угодить под лавину или камнепад был небольшим. Выпавший за ночь снег стал причиной нескольких небольших лавин, но погода идеально подходила для съемок. Равнихар, устанавливая камеру, спросил Чесена, будет ли видно отсюда, когда он начнет восхождение. Чесен ответил отрицательно. Равнихар силился понять масштабы горы, для этого взяв стену средним планом, и стал поднимать объектив камеры, глядя через видоискатель. Казалось, стена бесконечна.

Хорошие фильмы получились во время предыдущих экспедиций на Лхоцзе, включая югославскую 1981 года, но тогда благодаря веревочным перилам альпинисты могли поднимать на гору тяжелую камеру и снимать товарищей непосредственно на восхождении. Для альпиниста-одиночки это было невозможно. А Равнихар понимал, что зрители захотят увидеть сцены лазания, даже если они будут сняты отдельно.

На следующий день Чесен снова поднялся на седловину у подножия Юго-восточного гребня Лхоцзе Шар, на этом маршруте он собирался акклиматизироваться. Он знал этот путь по словенской экспедиции трехлетней давности – подъем был не очень сложный и, что самое главное, не сильно опасный. Лхоцзе на восемьсот метров выше Жанну, поэтому очевидно, что надлежащая акклиматизация необходима.

В тот вечер экспедиционный офицер связи страдал от гипоксии, мучаясь головной болью. Разрешение на Южную стену подразумевало отсутствие связи базового лагеря с Чесеном на восхождении, однако команда хотела иметь возможность связываться с ним. Оставалось убедить офицера связи уйти из лагеря. На следующее утро ему рекомендовали спуститься в деревню. Непалец колебался. Тогда врач экспедиции сказал, что длительное пребывание на высоте плохо сказывается на потенции и что трое словенцев не беспокоятся по этому поводу, потому что у них уже есть дети. Офицер связи быстро ретировался.

Целый день участники экспедиции отдыхали и строили планы по съемкам сцен у подножия Лхоцзе Шар. Чесен был задумчив, размышляя о предстоящем восхождении и о своей семье. Равнихар и Кокаль – оба экстраверты – старались поддерживать хорошую атмосферу, шутили и рассказывали разные истории. Оба они были старше Чесена, которому на тот момент исполнилось тридцать, и историй оказалось в избытке: Кокаль вспоминал врачебную практику, Равнихар – смешные ситуации на съемках фильмов. Чесен, напротив, был хорошим слушателем, внимал рассказчику с серьезной миной, но, когда история оказывалась особо забавной, широко ухмылялся. Чесен объяснял товарищам, что в экспедиции всегда полностью сосредоточивается на горе и не сильно обращает внимание на окружающих. Только размышляя о восхождении постфактум, он мог как следует вовлекаться во что-то еще, например, в жизнь базового лагеря. Когда Равнихар спросил, будет ли Чесен делать фотографии в качестве доказательства восхождения, тот, казалось, обиделся и резко ответил, что не собирается никому ничего доказывать.

В ту ночь Равнихар плохо спал, да и погода испортилась, поэтому съемки решили отложить. Тем не менее Чесен отправился на основной акклиматизационный выход. В тот день он, по его словам, поднялся на высоту 7150 метров по Юго-восточному гребню Лхоцзе Шар, почти добравшись до места расположения лагеря III словенской экспедиции 1987 года (лагерь этот находится на отметке 6900 метров, так что, возможно, высота, сообщенная Чесеном, завышена). Во время подъема проверили радиосвязь и убедились, что все работает как надо. Акклиматизационные выходы также давали Чесену возможность изучить маршрут. Ориентироваться на огромной стене сложно, поэтому знать местность и помнить ее особенности очень важно. Вечером прогноз погоды был хорошим, поэтому на следующий день участники решили отснять материал для фильма Равнихара.

Когда они добрались до ледника, задул ветер, по небу понеслись тучи. Равнихар установил кинокамеры непосредственно под Лхоцзе Шар, а Чесен направился вверх по склону. Они были слишком далеко друг от друга, чтобы переговариваться, поэтому режиссер давал указания Чесену с помощью лыжной палки с надетой на острие красной перчаткой. После съемок первой сцены они стали искать вертикальную ледяную стену, на которой режиссер хотел снять сцену экстремального восхождения. Пришлось поторопиться, так как время шло, а погода ухудшалась. Подходящее место вскоре нашлось, но вызывали беспокойство два огромных камня, вмерзших в лед выше. В конце концов Чесен философски сказал, что если камни не упали до сих пор, то, наверное, продержатся еще немного, и полез вверх. Равнихар восхищался четкими отточенными движениями и уверенностью, с которой Чесен поднимался по отвесному льду. Режиссер был доволен съемками, хотя Чесену пришлось понервничать, когда Равнихар попросил его повторно пройти один участок, ведь спускаться по такому рельефу труднее, чем подниматься. Но в конце съемочного дня Чесен был счастлив. В тот день он поднялся только до 6 тысяч метров, но знал, что акклиматизировался достаточно, и не хотел тратить силы и идти выше.

Словенец чувствовал себя достаточно подготовленным и после дня отдыха в базовом лагере был готов стартовать.

В день выхода он немного нервничал, и остальные вновь пытались отвлечь его забавными историями. Чесен понимал, что время будет иметь решающее значение для безопасного подъема, а после полудня на Южной стене почти всегда плохая погода и повышенный риск камнепада и схода лавин. Это делало нижнюю часть стены наиболее опасным участком, и Чесен считал, что преодолевать ее днем – безумие.

Никак не удавалось избавиться от некоего зловещего чувства. Издалека Лхоцзе – красивая гора, но вблизи складывается совершенно иное впечатление. И сердце у Чесена замирало, когда вдруг он отчетливо осознавал, что собирается идти на нее в одиночку.

Он планировал стартовать днем и пройти самый опасный участок в ночное время. 22 апреля поднялся сильный ветер, но Чесен продолжал готовиться. Начал он с мытья ног, их хорошее состояние было крайне важно. Затем сосредоточился на еде и особенно на питье, зная, что на восхождении получит сильное обезвоживание. В рюкзак он положил бивачный мешок, спальник, два ледоруба, сто метров шестимиллиметровой веревки, крючья и ледобуры, запасные перчатки, носки и солнцезащитные очки, фотоаппарат, рацию, термобелье, еду и напитки. Восхождение на Лхоцзе в альпийском стиле, как ни парадоксально, подразумевает наличие тяжелого рюкзака. Вместо горелки Чесен решил взять три литра кофе. Из еды – сыр, шоколад, декстрозу, творожный пудинг, печенье и злаковые батончики. На высоте аппетит пропадает, поэтому стоит брать только то, что нравится. Он обсудил, как будет держать связь, договорились, что в базовом лагере рация будет включена постоянно.

К полудню ветер стих, и Чесен попрощался с Равнихаром и поваром Ками. Кокаль проводил его до подножия горы, неся еду, которую Чесен съел перед восхождением. Врач следил, как Чесен поднимается, пока тот не исчез в сгущавшихся сумерках. Оставшись в базовом лагере одни, Кокаль и Равнихар проговорили до глубокой ночи, обсуждая, что делать, если Чесен вдруг попадет в затруднительное положение. Они прекрасно понимали, что мало чем смогут помочь.

Чесен стал восходить гораздо левее маршрута, по которому поднимались его соотечественники в 1981 году. В начале шел довольно легкий микст, затем заснеженный склон крутизной от 50 до 65 градусов, на некоторых участках – до 75 градусов. Чесен добрался до длинного снежного гребня, по которому шла команда 1981 года, только в его верхней части. Погодные условия и снежная обстановка в целом были хорошими, особенно на самом крутом участке, но возникли трудности, когда он стал идти траверсом над снежным полем к основанию огромной треугольной скалы. Словенец пролез половину ледового склона, который заканчивался широкой полкой в левой части большой скалы. Друзья из команды 1981 года посоветовали ему идти выше и левее этой полки.

Добравшись до отметки 7500 метров, Чесен впервые остановился на отдых. Он восходил пятнадцать часов подряд, всю ночь. Солнце нагревало стену, и была опасность камнепада, поэтому стоило отдохнуть в относительно безопасном месте. Чесен связался с Кокалем и Равнихаром и сообщил, что все идет хорошо. Внизу с облегчением восприняли это известие. Несмотря на высоту, было тепло, а выступ, на котором находился Чесен, защищала нависающая скала. Ему удалось поспать пять часов.

Здесь, на этом выступе, Чесен почувствовал свою ничтожность по сравнению с громадой стены. Даже в самый мощный бинокль альпинист на ней выглядит как песчинка, если смотреть снизу. Когда неподвижно находишься на склоне, ощущение масштаба не так очевидно, но в движении размеры становятся более-менее понятны. Даже восходя довольно быстро, что нелегко на такой высоте, понимаешь, что вершина как будто не приближается.

Сразу после полудня Чесен продолжил восхождение. На следующем участке он пошел по кулуару у основания большого треугольного снежного склона. Маршрут 1981 года проходил правее, он был сложнее, но безопаснее, в то время как линия Чесена логична для одиночки, который поднимается быстро и проходит опасный участок лишь единожды. Начало кулуара представляет классический камин, узкий и закрытый с трех сторон отвесными стенами. Первая часть его не слишком крутая, но Чесен с содроганием представил, каково оказаться тут, когда в эту воронку устремится лавина со снежного поля выше. Пройдя камин, Чесен преодолел крутую скальную стену, затем осторожно траверсировал вправо. К началу вечера только длинный заснеженный участок отделял его от основания вершинного гребня. Дальше требовалось идти очень осторожно, чтобы свести к минимуму риск быть снесенным лавиной, но из-за подошедших облаков видимость упала, и пришлось ждать, пока они разойдутся.

Дождавшись просвета, Чесен отправился дальше, и лишь поздно вечером стал биваком на высоте 8200 метров, на сто пятьдесят метров выше штурмового лагеря словенцев 1981 года. Почти весь этот участок был покрыт снегом, за исключением пары фрагментов микста, и оказался легче, чем ожидалось. В половине десятого вечера Чесен вновь связался с базовым лагерем и обрадовался, узнав, что прогноз на следующий день благоприятный. Бивак напомнил ему стоянку на Ялунг-Канг, хотя здесь было гораздо удобнее. Тем не менее словенец даже не пытался заснуть из-за сильного холода. Впоследствии стало известно, что в ту же ночь четверо непальских альпинистов пережили холодную ночевку около Южной вершины Эвереста и сильно поморозились. Для Чесена эта ночь стала борьбой с холодом и одиночеством, борьбой, которую, как он чувствовал и понимал в мгновения слабости, можно проиграть.

Словенцу не давал покоя последний участок, ведущий к вершинному гребню, на котором отступила команда 1981 года. Изучив фотографии, он заранее определил возможную линию подъема, но понимал, что непосредственно на стене все может оказаться гораздо сложнее. Маршрут до этой точки он более-менее представлял по рассказам своих предшественников, но теперь впереди был неизвестный рельеф. Если не удастся пройти его, придется спускаться по пути подъема.

Утро 24 апреля выдалось спокойным и ясным в соответствии с прогнозом. После очередного сеанса связи с базой Чесен оставил лишнее снаряжение, а также еду и спальный мешок и отправился на штурм. Заснеженный участок вывел его на крутой скальный выступ прямо над биваком. На преодоление следующих семидесяти метров ушло около трех часов. Чесен поднимался на пределе возможностей по крутой разрушенной скале, местами покрытой ненадежным снегом. Он оценил сложность восхождения где-то между V и VI категориями. Здесь словенец забил два крюка: после двух дней колоссальных физических нагрузок ему уже было все равно как, главное – преодолеть этот участок. Помня опыт на Ялунг-Канг, он провесил веревку в верхней части сложного участка, чтобы обеспечить безопасный спуск. Пока возился с веревкой, в голову пришла мысль, что, пожалуй, удалось решить загадку поиска пути наверх на этой огромной стене. Маршрут Чесена заканчивается на вершинном гребне левее высшей точки. Отсюда предстояло пройти еще долгий путь до вершины, но, уже зайдя так далеко, он и не думал поворачивать.

Немного отдохнув, Чесен связался с базовым лагерем. Оставшаяся часть подъема была несложной, но теперь началась расплата за огромные усилия, которые пришлось приложить, и сказывалась большая высота. На некоторых участках лежал глубокий снег, что затрудняло продвижение, и часто приходилось останавливаться на отдых. До вершинного гребня оставалось еще около сотни метров по вертикали, сначала несколько участков микста, а затем заснеженный склон крутизной 50 градусов. Погода была типичной для полудня на Южной стене Лхоцзе – облачность и начинающийся снег, но ветер беспокоил гораздо больше. Время от времени облака расходились, и открывался вид на верхнюю часть Эвереста над Южным седлом и дальше, в сторону Чо-Ойю. На юге все скрывало бесконечное море белых облаков.

Наконец короткий спуск в седловину между рогами Лхоцзе и небольшой подъем привели Чесена к вершине. Он оказался на ней в 14:20. Из-за сильного ветра подъем непосредственно на вершину был слишком опасен, так что Чесен остановился в паре метров и дотронулся до нее. Затем взял рацию и сообщил: «Яни, дальше идти некуда, я на вершине». Большой радости от достижения цели Чесен не испытал, но почувствовал облегчение, что больше не придется подниматься. Теперь стоило сосредоточиться на трудностях и опасностях спуска. Погода портилась – ветер и снегопад становились сильнее, и стоило сбросить как можно больше высоты до наступления ночи.

Чесену удалось спуститься по маршруту подъема до отметки 7800 метров, несколько участков он прошел дюльфером. Но затем по склону сошла лавина, которая сбила его с ног и протащила около сотни метров по сорокапятиградусному склону. Обошлось без травм, но Чесен сильно перепугался. Он сделал остановку, чтобы прийти в себя, и оставался на месте примерно час. В шесть вечера состоялся очередной сеанс связи. Равнихар и Кокаль побежали от палатки выше, чтобы лучше принимать сигнал. Голос Чесена едва слышался, он сообщил, что удалось хорошо сбросить высоту, но опасается, что непогода разгуляется, хотя ветер, по крайней мере в этот момент, ослаб.

Дойдя до кулуара, Чесен понял, что спуск по нему будет тяжелым. Оставалось идти дюльфером почти по вертикальным скалам в стороне, именно этот участок стал одним из самых трудных для экспедиции 1981 года. От провешенных тогда веревок не осталось и следа, слишком часто тут сходили лавины и камнепады, но удалось найти несколько вбитых крючьев, которые оказались огромным подспорьем, так как позволили сэкономить и время, и снаряжение. Спуск здесь был достаточно хорошо защищен от больших лавин, но снежный поток стекал сверху почти все время, держа в постоянном напряжении, и пройти целиком сложный участок до наступления ночи Чесен не успел. Он почувствовал огромное облегчение, когда достиг заснеженного склона ниже скальной полосы, но предстояло как следует поработать, прежде чем удастся добраться до снежного поля. Видимость теперь упала до нуля, снег, гонимый сильным ветром, кружился в диком танце. Лавин Чесен не видел, но их грохот доносился отовсюду. К девяти вечера удалось спуститься до 7300 метров и пришлось остановиться на ночевку в ожидании лучшей погоды.

Чесен продолжал получать прогноз по рации из базового лагеря. Погода внизу тоже была плохая, но синоптики обещали улучшение. Друзья Чесена описывают его как чрезвычайно хладнокровного даже перед лицом опасности, но тогда, во время холодной ночевки, он находился на грани нервного срыва. Несколько раз казалось, что вся гора содрогается от грохочущих лавин. Ближе к полуночи немного распогодилось, удалось даже увидеть сквозь облака несколько звезд. Чесен размышлял, стоит ли ждать рассвета с риском оказаться заблокированным лавинами еще на день, или продолжить спуск сейчас же. Нижняя часть Южной стены не слишком крута, и Чесен решил, что сможет спуститься по ней в темноте. На пути вниз он не переставал бояться лавин.

К половине седьмого утра Чесен дошел до подножия стены и вызвал базу. Кокаль немедленно отправился навстречу с едой и питьем. Восхождение к этому моменту длилось шестьдесят два часа, то есть два дня и три ночи. Ночи казались особенно длинными. Немного отдохнув, Кокаль и Чесен спустились в базовый лагерь. После обеда словенец чувствовал себя хорошо физически, но морально был измотан стрессом и необходимостью постоянно концентрироваться, чтобы не допустить ошибку. На следующий день физическое состояние тоже ухудшилось, но теперь это не имело значения – масштаб достижения изменил облик гималайского альпинизма.

Чесен поэтично завершил свой рассказ о восхождении в American Alpine Journal, написав: «Лхоцзе завладела моей душой – той частью ее, которая жаждет настоящих приключений и неизвестности. На этом пути постоянно приходится принимать решения, в эти моменты все происходит на грани, которая настолько тонка и остра, что зачастую трудно понять, на той ли ты стороне. С горных вершин видно гораздо дальше, а истинный предел – бесконечность. Человек бросает камень – свое желание – в неизвестность, в дымку, и идет следом».

Восхождение Чесена поразило альпинистский мир. Самую большую проблему Гималаев удалось решить, можно сказать, в образцовом стиле. Это был скачок в развитии, даже больший, чем восхождение Месснера на Эверест без кислорода или его первое соло на восьмитысячнике. Тем не менее на постмуссонный сезон 1990 года были запланированы другие экспедиции на Южную стену Лхоцзе. На такой огромной стене есть много возможностей, поэтому если один маршрут пройден, это не означает, что не осталось новых вызовов. Одно из восхождений запланировала большая команда из Советского Союза, в которую входили многие ведущие альпинисты.

Еще одна команда состояла из двух французов – Кристофа Профита, который возвращался на Южную стену третий раз, и Пьера Бегина. Бегин зарекомендовал себя как один из лучших высотников в 1980-х. В 1979 году он принял участие во французской национальной экспедиции, пытавшейся подняться с юга на К2. Это была большая и сильная команда, в которую входили как ветераны восхождения на Макалу – Янник Сеньер и Бернар Мелле, так и более молодые звезды, которые сделали много нового в Альпах в 1970-х. Альпинисты провесили перила и установили цепочку лагерей по классической осадной модели, которая требовала переноски большого количества грузов. В результате один из носильщиков умер от сердечного приступа. И Бегин тогда задумался, имеют ли европейские альпинисты моральное право нанимать непальцев, которые соглашаются на работу из-за заработка, и подвергать их такой опасности. Необходимость найма носильщиков – недостаток осадного стиля. После двух неудачных попыток штурма вершины Бегин попытался взойти в одиночку, но, добравшись в бурю до отметки 8300 метров, был истощен и физически, и психически и понял, что надо уходить, если не хочет остаться на горе навсегда.

Для французов неудача показала провал осадного подхода в Гималаях. Огромные усилия и время, затраченные большой командой, оказались несоизмеримыми с результатом. В своей книге Les Cinq Trésors de la Grande Neige[39] Бегин противопоставляет скуку и тоску недель, проведенных в высотных лагерях и за переноской грузов по перилам, и ожидание штормов волнению небольшой команды, пытающейся проложить новый маршрут. Здесь видны четкие параллели с опытом Месснера в больших экспедициях в начале его карьеры. В 1979 году французы потерпели поражение на К2, несмотря на то что в составе экспедиции были пятнадцать лучших альпинистов, а финансировало их правительство, выделившее на восхождение огромные деньги. В том же году Месснеру удалось взойти по классическому маршруту на К2 с гораздо меньшей командой и со значительно меньшим числом носильщиков.

Руководитель французов Мелле считал, что подобные экспедиции не должны оцениваться в военных терминах – победа или поражение. Вместо этого, по его мнению, к гималайскому восхождению стоит применять квазимифологические термины. Для рыцаря Персиваля главное не найти святой Грааль, важнее сам поиск, путешествие, в которое он отправляется, и трудности, с которыми сталкивается. По Мелле, экспедицию на К2 стоило воспринимать так же. Бегин смотрел на это иначе и решил, что его экспедиции будут легкими и организовывать их он будет самостоятельно.

Бегин начал заниматься альпинизмом в подростковом возрасте вместе с братом Клодом и с самого начала мечтал о серьезных восхождениях в Гималаях. В 1967 году, когда Клоду было всего четырнадцать, а Пьеру – шестнадцать, они разработали дерзкий план восхождения на К2 и отправились с этой идеей в посольство Пакистана в Париже. Вежливый чиновник объяснил им, что Пакистан далеко, горы высокие и опасные, и что надо спросить разрешения у старших. Годом позже братья тайком от родителей прошли первый серьезный маршрут в Альпах. Во время отпуска, который семья Бегин проводила в Шамони, братья под предлогом длительной прогулки отправились на восхождение по восточной стене пика Эгюий-дю-Грепон, спрятав в рюкзаке альпинистское снаряжение. С годами энтузиазм Пьера не ослабевал, а мастерство совершенствовалось.

Через год после К2 Бегин потерпел неудачу при попытке восхождения по сложному Юго-западному ребру Дхаулагири, хотя команда преодолела ключевой участок маршрута. Экспедиция проводилась в осадном стиле, правда, небольшой командой, и не возникало ощущения потерянности в большой толпе с наполеоновскими планами, как на К2. По приезде домой Бегин вернулся к работе в Гренобльском университете, но мысль организовать экспедицию в альпийском стиле на высочайшие вершины Азии занимала его ум ежедневно.

В 1981 году Бегин и Бернар Мюллер совершили первовосхождение по Западной стене Манаслу, маршрут оказался настолько опасен, что им пришлось ограничить активность на горе периодом с четырех ночи до десяти утра. Бегин сравнил этот метод продвижения с тем, как поднимались словенцы по Южной стене Лхоцзе в том же году. Он описал его как «восходи ночью, прячься днем». На Западной стене только один лагерь находился в безопасном месте, но Бегин тогда все еще сомневался, что альпинизм развился до уровня, когда такой маршрут разумно преодолевать без перил, обеспечивающих безопасность как во время работы на горе, так и при спуске в случае непогоды или аварийной ситуации.

В те годы Пьер Бегин и другие альпинисты Запада отправлялись в гималайские экспедиции минимум раз в год. Альпинисты СССР впервые попали на Гималаи в 1982 году, совершив успешное восхождение по очень сложному новому маршруту на Юго-западной стене Эвереста. История советского альпинизма – увлекательная тема, он развивался совсем иначе, чем на Западе. В СССР альпинизм получал большое финансирование и рассматривался как вид спорта с обязательными соревнованиями. Несмотря на то что представители Советского Союза вышли на гималайскую сцену поздно, в их стране имелись семитысячные вершины и было много опытных высотников. Однако они знали, что между восхождениями на семитысячники и восьмикилометровые вершины большая разница, и именно здесь им недоставало опыта. Спортсмены СССР никогда не пользовались искусственным кислородом в родных горах, но считали, что он потребуется при сложных восхождениях на восьмитысячники. Советская команда 1982 года на Эверест состояла из двадцати пяти человек, они обрабатывали маршрут и шли на кислороде. После месяца напряженной работы Владимир Балыбердин и Эдуард Мысловский достигли вершины 4 мая. Следом за ними выдвинулись следующие двое альпинистов, которые в дальнейшем сыграют большую роль в истории Южной стены Лхоцзе, – Сергей Бершов и Михаил Туркевич.

Туркевич родился в 1953 году во Львовской области Украины, но большую часть жизни провел в Донецке. Ходить на горы начал довольно поздно, в возрасте двадцати лет. К концу 1970-х он показал себя одним из лучших спортсменов, выиграв несколько соревнований на национальном уровне, поднялся на все семитысячники Советского Союза и совершил сложные скальные восхождения во французских Альпах и итальянских Доломитах.

Бершов родился в 1947 году в Свердловской области, но вырос под Харьковом. В детстве у него диагностировали порок сердца, но Бершов стал заниматься спортом и впоследствии врачи пришли к выводу, что диагноз был ошибочным. Бершов увлекся скалолазанием в восемнадцать лет и выиграл несколько чемпионатов. В 1975 году он в составе группы советских альпинистов посетил США для обмена опытом. Он был самым молодым участником группы и поразил принимающую сторону чувством юмора – серьезным он оказывался только при занятии скалолазанием.

На Эвересте в 1982 году Бершов и Туркевич отправились наверх из пятого лагеря в очень необычное время – в шесть вечера, чтобы помочь спуститься первой связке – Балыбердину и Мысловскому, которые очень устали, а затем попытаться штурмовать вершину. С наступлением ночи вторая связка столкнулась с трудностями в поиске маршрута, но обнаружила остатки веревок, провешенных словенцами Заплотником и Штремфелем тремя годами ранее. Бершов и Туркевич стали кричать своим товарищам, которые, как они знали, нуждались в поддержке, но ответа не последовало. Вершина казалась совсем близкой, и было непонятно, почему первая двойка до сих пор все еще так высоко. Когда Бершов крикнул снова, послышался ответный возглас, но только звук шел снизу. Как оказалась, первая двойка на спуске сбилась с пути. Немного пройдя вниз, Бершов и Туркевич обнаружили Балыбердина и Мысловского, сидящих без сил на высоте около 8700 метров. Они дали товарищам еду, горячее питье, поставили расход кислорода на максимум, и эти меры, похоже, помогли.

Вторая двойка жаждала сходить на вершину, до которой оставалось три часа ходу, но требовалось получить согласие руководства. Балыбердин связался с базой по рации и получил отрицательный ответ – Бершов и Туркевич должны были сопровождать уставших товарищей вниз. Тогда Бершов схватил рацию и спросил: «Почему нет?» Руководитель экспедиции Евгений Тамм не хотел лишать альпинистов горы. После некоторой паузы база сообщила Бершову и Туркевичу, что они могут продолжить восхождение, если хотят и если есть такая возможность. Пожелав друг другу удачи, обе связки отправились в разные стороны. Туркевич и Бершов достигли вершины Эвереста ночью, это произошло впервые в истории. Позже успешное восхождение совершили еще семь альпинистов, что стало впечатляющим дебютом советских спортсменов в гималайском альпинизме.

С точки зрения философии альпинизма Пьер Бегин, казалось, на годы опередил альпинистов СССР, взойдя годом позже на Канченджангу в одиночку. Он хотел сделать фотографии на вершине, но обнаружил, что протекла бутылка с водой и фотоаппарат замерз. Бегин, как и Месснер на Нанга-Парбат, понимал важность доказательства одиночного восхождения – именно это Томо Чесен упустил из виду на Лхоцзе, о чем впоследствии сильно пожалел. Бегин нашел в снегу у вершины старый кислородный баллон и нацарапал на нем свои инициалы и дату. Он также оставил на высшей точке альтиметр, который теперь ему был не нужен. В итоге Пьер получил лишь незначительные обморожения и стал одним из первых людей, совершивших полное соло-восхождение на восьмитысячник, наравне с Месснером и Кукучкой. В следующем, 1984 году, Бегин прошел в альпийском стиле Южное ребро Дхаулагири вместе с Жаном-Ноэлем Роше. Однако на Эвересте ему не везло: с 1985 по 1987 год он трижды терпел неудачу, последний раз пришлось развернуться всего в ста пятидесяти метрах от вершины.

К концу 1980-х ведущим европейским альпинистам, таким как Бегин, удавалось посещать Гималаи два-три раза в год. В отличие от них, советским альпинистам пришлось ждать семь лет после экспедиции на Эверест, прежде чем они получили шанс побывать в Гималаях. Когда они начали планировать новую экспедицию, встал вопрос поиска привлекательной и сложной цели, чтобы показать, что они – одни из лучших. В качестве одного из вариантов рассматривалась Южная стена Лхоцзе, но в итоге выбор пал на траверс четырех вершин Канченджанги высотой более восьми километров. Контраст в стиле с одиночным восхождением Бегина на ту же гору был чрезвычайно велик. Советская экспедиция получилась огромной: двадцать девять альпинистов плюс съемочная группа из пяти человек. Десять тонн багажа было доставлено в Калькутту на советском военно-транспортном самолете, для подъема грузов на гору наняли шестьдесят пять шерпов-высотников, а для переноски всего снаряжения потребовалось шесть сотен носильщиков.

Русские готовились к экспедиции гораздо дольше, чем их западные коллеги, и процесс был гораздо более бюрократизированным. Экспедицию на Канченджангу запланировали на весну 1989 года, но уже в ноябре 1986-го создали оргкомитет, который возглавил заместитель председателя Госкомспорта СССР. В течение зимы-весны 1986/87 года из более чем шестидесяти ведущих альпинистов Советского Союза отобрали кандидатов в экспедицию и резерв. Для этого проводились тренировочные сборы на советских семитысячниках. В 1988 году команда отправилась в горы для поведения траверса на большой высоте, это позволило отработать тактику и обеспечить слаженную работу. Осенью того же года участники и их тренеры – а ни у кого из западных альпинистов никогда не было тренеров – отправились на побережье Черного моря, чтобы разработать стратегию восхождения.

Работая в соответствии с заранее согласованным планом, советские альпинисты совершили траверс вершин Канченджанги в обоих направлениях. Это был колоссальный успех: в общей сложности восемьдесят пять человек взошли на ту или иную из четырех вершин третьей по высоте горы мира.

Когда команда вернулась в Катманду, до вылета в СССР оставалось десять дней. Альпинисты отдыхали и осматривали достопримечательности, настроение было приподнятым. Бершов и Туркевич, давно вынашивавшие план восхождения по Южной стене Лхоцзе, запросили соответствующее разрешение у непальских властей. Успех на Канченджанге вселял оптимизм, что и на Лхоцзе все пойдет как надо.

Осенью того же года Пьер Бегин сделал еще один шаг вперед в развитии концепции легкого альпинизма, возглавив небольшую экспедицию, которая нацелилась на новый прямой маршрут по Южной стене Макалу. Два других участника команды, имевшие мало высотного опыта, отказались от восхождения после тяжелой ночевки на 7100 метрах. Бегин остался на горе один с перспективой лезть соло 1400 метров по сложному рельефу, с малым количеством снаряжения и еды, но разворачиваться он и не думал. Предстояло пройти отвесную, покрытую льдом стену, но Бегин сохранял спокойствие и ту самую полную концентрацию, о которой упоминал Чесен, когда сталкивался с экстремальными трудностями. Бегин писал: «Любопытно, я почти не боюсь опасности, просто знаю, что должен делать. Каждое последующее препятствие требует такой концентрации, что предыдущая проблема просто улетучивается из памяти». После еще одной ночевки Бегин взошел на вершину и спустился по классическому маршруту с другой стороны горы. Полученный опыт и богатство впечатлений оставило чувство, что «ничто никогда не будет таким, как прежде».

Восхождения на Канченджангу и Макалу выдвинули Бегина в авангард гималайского альпинизма и показали, насколько сильно развилось альпинистское мастерство за последнее десятилетие. Кунаверу потребовалась осадная тактика для восхождения по Южной стене Макалу в 1975 году, но Бегин прошел по ней более сложный маршрут в одиночку. Логично, что Южная стена Лхоцзе казалась теперь реальной целью. Зимой 1990 года Бегин встретился с Кристофом Профитом, который возвращался во Францию после зимней попытки восхождения на Лхоцзе с Энриком Лукасом. Профит потерпел неудачу из-за нерешительности Лукаса и ужасных зимних ветров, но от идеи восхождения не отказался, и они с Бегином договорились предпринять совместную попытку осенью того же года. До этого они не ходили на горы вместе, но придерживались схожих взглядов на альпинизм и были заинтересованы в восхождении на сложную вершину в альпийском стиле. В апреле, в самый разгар подготовки к экспедиции, французы узнали поразительную новость о соло Чесена. Конечно, они не могли не испытать разочарования оттого, что стену «распечатали», но Бегин переживал недолго. Маршрут, по которому шел Чесен, сильно отличался от того, который планировали пройти они с Профитом.

Ситуация осенью 1990 года несколько походила на ту, что сложилась в 1985-м, когда на горе одновременно работали небольшая французская группа и более крупная польская экспедиция, но в разных стилях. Большая советская команда собиралась идти по центру стены примерно там же, где планировали в альпийском стиле подниматься Бегин и Профит. Планируемые маршруты различались, и французы считали, что обе команды не будут мешать друг другу. На подходе к горе они встретились с советскими альпинистами и обсудили работу на стене: как сделать так, чтобы не пересекаться. Обе стороны хорошо приняли друг друга, но не исключалась и напряженность. У советских спортсменов имелось лишь немного современного снаряжения, полученного от спонсоров, в основном же их инструменты не очень подходили для сложного маршрута на восьмитысячнике. По прибытии в базовый лагерь русские стали распаковывать багаж, но, когда подошли французы, Туркевич приказал спрятать все старые вещи, чтобы не позориться перед иностранцами.

Получилось так, что я оказался в районе Эвереста в то же время, когда французы и русские готовились к восхождению по Южной стене Лхоцзе. В 1990 году я бросил работу и отправился в кругосветное путешествие, в рамках которого планировалось восхождение на пик Чангцзе высотой 7543 метра. Эта гора буквально зеркальна Лхоцзе, но находится с другой стороны Эвереста. Чангцзе означает «северный пик», а Лхоцзе – «южный пик». Эверест отделяет от Лхоцзе Южное седло, а от Чангцзе – Северное седло. Наша команда, состоявшая из шести британцев и двух американцев, прибыла в северный базовый лагерь Эвереста. Тогда, в 1990-м, здесь было очень тихо и чисто, а не так многолюдно, шумно и грязно, как в наши дни. Небольшая итальянская экспедиция, пытавшаяся пройти по Северной стене Эвереста, потерпела неудачу на отметке около семи километров и собиралась домой, так что базовый лагерь и вся верхняя часть долины Ронгбук были в нашем распоряжении.

Маршрут пролегал по классическому пути на Эверест – вверх по леднику Восточный Ронгбук до снежного плато ниже Северного седла, где мы разбили штурмовой лагерь на высоте 6400 метров. Отсюда мы двинулись по Восточной стене Чангцзе по кулуару, затем выбрались на открытый склон. Дальше путь лежал к трапеции, образованной вершинами-близнецами. В день штурма мы проснулись очень рано из-за самого сильного ветра, который когда-либо доводилось видеть. Несмотря на то что он дул порывами, они были настолько мощными, что сбивали с ног человека. Мы хорошо слышали каждый новый вихрь, проносившийся над Северным седлом, и сразу понимали, что через несколько секунд ветер обрушится на палатки.

В тот день шансов дойти до вершины не было, следующая ночь выдалась такой же ветреной, и казалось, что мы останемся без горы. Но рано утром наступило странное затишье. Мы проснулись от яркого солнца и, едва веря в удачу, быстро собрались и стали подниматься по провешенным ранее веревкам. К половине первого дня удалось достичь конца кулуара, здесь крутизна склона уменьшилась, а перила закончились. Склон выше выглядел довольно простым, поэтому мы сняли обвязки и отправились дальше, не связываясь. Отсюда открывался невероятный вид: огромный массив Эвереста возвышался над Северным седлом, а вдали виднелась Канченджанга, казавшаяся немного желтой из-за большого расстояния. По мере подъема состояние снега начало ухудшаться: твердая корка стала ломаться под весом человека, и раз за разом приходилось барахтаться в порошкообразном снегу. Это была очень тяжелая работа, кроме того, резко возрос риск спустить снежную доску, в таких случаях может сойти довольно большой участок склона. Месяцем ранее на Северном седле в такой лавине погибли три человека.

Мы остановились примерно на 7200 метрах и стали обсуждать, что делать. Один из альпинистов находился немного выше и пытался торить путь по пояс в снегу, не желая сдаваться, но все понимали, что на самом деле выбора не осталось и надо возвращаться. Я сделал несколько снимков, но не испытал особых эмоций. Казалось, после долгих недель, проведенных в пути, должно возникнуть либо разочарование, что ничего не получилось, либо удовлетворение от того, что все же мы поднялись очень высоко, но налицо было некое эмоциональное оцепенение. Спустились мы быстро по закрепленным веревкам и вскоре в изнеможении добрались до лагеря. Так закончилась наша попытка восхождения на пик Чангцзе, который, конечно, гораздо проще Южной стены Лхоцзе, но все же это семитысячник. Мы и не подозревали, какая драма разворачивалась в это время на Лхоцзе.

К моменту прибытия нашей экспедиции в базовый лагерь для подъема на Чангцзе русские уже несколько недель работали на Южной стене. Советский подход к проведению экспедиции разительно отличался от подхода Бегина и Профита, которые, как и большинство высотников, организовывали восхождение самостоятельно, без оглядки на альпклубы и государственные спортивные комитеты. Руководил советской командой Александр Шевченко, в составе было много сильных восходителей, таких как Сергей Бершов и Михаил Туркевич, которые поднялись на Эверест восемью годами ранее и являлись одной из движущих сил экспедиции на Лхоцзе. Жесткая структура организации, конечно, не означала, что участники команды не могли выражать свое мнение. Экспедицию на Канченджангу в 1989 году раздирали споры о тактике, подборе участников и стиле восхождения, а некоторые ведущие альпинисты едва не взбунтовались по вопросу использования искусственного кислорода.

Для отбора кандидатов на Лхоцзе из числа сильнейших альпинистов разработали целую программу. Это и забег на Эльбрус, и испытания в барокамере, и психологические тесты на совместимость. Экспедиция едва не сорвалась перед отъездом из СССР, когда альпинистам сообщили, что нет иностранной валюты. Любая гималайская экспедиция нуждается в значительном количестве наличных рупий, чтобы платить носильщикам, закупать продукты и так далее. Ходили слухи, что проблема с валютой была вызвана тем, что советское телевидение купило права на показ фильма об экспедиции Профита и Бегина, а возможный успех большой советской команды «испортил бы сюжет»[40]. Это кажется надуманным, но в Советском Союзе перед его распадом действительно происходили странные вещи. Пересказывая эти слухи, Бершов ясно дает понять, что если и плелись какие-то интриги, то наверняка без ведома французских альпинистов. В конце концов Шевченко удалось получить необходимую валюту, сыграв на соперничестве между различными ведомствами и дав обещание снять фильм о восхождении и передать все права на него спонсорам.

Команда состояла из восемнадцати человек, в их числе было много альпинистов, способных подняться на Лхоцзе. Команду разделили на четыре группы, которые занимались обработкой маршрута. Согласно плану, каждая группа отрабатывала на стене несколько дней, а затем спускалась на отдых в базовый лагерь. Вскоре стало ясно, что из-за сложности маршрута только одна или две связки получат шанс на штурм вершины, поэтому неизбежно возникла конкуренция. Однако она была не такой, как на Канченджанге, где альпинисты объединялись в основном по территориальному признаку. На Лхоцзе участники соблюдали командную этику, но возникло определенное состязание за право пройти ключевые участки маршрута и попасть в штурмовую команду.

Повторять маршрут Чесена никто не хотел, советские альпинисты выбрали прямой и логичный маршрут по центру стены, что в случае успеха стало бы одним из самых трудных восхождений в Гималаях. Значительную часть маршрута можно назвать относительно безопасной, если говорить о лавинах, камне- и ледопадах, но в нижней части лавинная опасность была очень большой. После подъема по лавинным конусам у подножия стены приходилось преодолевать бергшрунд, а затем начинать восхождение по заснеженному кулуару. Лагерь I находился в том же месте, где и лагерь словенской экспедиции 1981 года, под защитой скалы, называемой «Биноклем». Но выше шли широкие открытые склоны с высокой лавинной опасностью. На этом нижнем участке рельеф стены не позволял восходителям видеть, что происходит выше, поэтому приходилось ориентироваться на звук – первым признаком схода лавины было шипение. Лагерь II первоначально установили на полке на открытом снежном склоне. В этом районе стена оказалась в таком же опасном состоянии, что и у моей команды на Чангцзе – была велика вероятность схода снежной доски, а когда это произойдет, предсказать невозможно. Советские альпинисты решили проходить этот участок ночью, когда снег тверже. Впоследствии второй лагерь перенесли повыше, в более безопасное место.

19 сентября команда русских работала над обработкой маршрута выше лагеря II. Ярко светило солнце, но продвижение шло медленно, так как снег на почти отвесных скалах таял. К середине дня твердая корка снега начала разрушаться, склон становился лавиноопасным, и руководитель группы Ринат Хайбуллин дал указание уходить. Альпинисты закрепили снаряжение у последней провешенной веревки и вернулись в лагерь II, откуда связались по радио с базовым лагерем. База сообщила, что шестеро альпинистов должны спуститься вниз на отдых. По плохому снегу альпинисты спустились в лагерь I. Дальше они начали торопиться, потому что погода портилась: появилась облачность, задул теплый и влажный ветер, начинался снегопад. Решили спускаться до ледника, не связываясь и не дожидаясь друг друга. Владимир Каратаев шел последним, отстегнувшись от перил, по ребру между лавинными желобами. Мокрый снег налипал на кошки, поэтому приходилось часто стучать по ним ледорубом, чтобы прочистить. Когда до подножия стены осталось около двухсот метров по вертикали, Каратаев увидел, что большая часть группы уже благополучно выбралась на ледник, и только Алексей Макаров еще спускался по склону. Каратаев почувствовал, как напряжение начало отпускать, он с нетерпением ждал отдыха в базовом лагере. Внезапно на леднике началась суматоха, его товарищи стали махать руками и кричать. Затем им навстречу по леднику побежал Макаров.

Оглянувшись, Каратаев увидел огромную лавину, выходящую из облаков прямо на него. Приняв мгновенное решение, он бросился вниз по склону к бергшрунду и прыгнул, даже не задумываясь, провалится ли в трещину или приземлится на снежный мост. Пролетев около трех метров, он оказался на снежном карнизе. Ледяная стена бергшрунда возвышалась, образуя нечто вроде ниши, куда Каратаев постарался втиснуться. Он сел на корточки, но тут вспомнил, что лучше лечь на живот, чтобы снизить риск травмы позвоночника. Он бросился на снег, прижавшись головой к стене, натянул капюшон, скрыв лицо, и скрестил руки, чтобы оставалось пространство для дыхания. Казалось, будто все происходит в замедленной съемке: послышался нарастающий рев, затем ударила по ушам воздушная волна. Рев стал оглушительным, наступила кромешная темнота, эти мгновения показались вечностью. Огромная масса мокрого снега и льда понеслась над ним. Каратаев чувствовал, как сверху начал давить снег, особо сильное давление было на ноги. Но лицо было защищено, дышать получалось, и он знал, что нужно просто переждать, пока лавина пройдет. Затем наступила тишина.

Ноги оказались зажаты под массой мокрого снега, но удалось приподняться на руках и стряхнуть снег с капюшона. Поняв, что обошлось без травм, Каратаев освободился и смог выбраться из укрытия на склон. Друзья обрадовались, увидев его целым и невредимым, и Каратаеву не потребовалось много времени, чтобы добраться до ледника. Макаров тоже не пострадал – лавина остановилась в нескольких метрах от него. В таких случаях удача играет большую роль: задержись они оба на склоне на несколько минут, все могло закончиться гораздо хуже.

В нижней части стены подъем проходил в основном по снегу и был не слишком сложным, однако не получалось организовать надежную страховку. Прочный фирн лежал не поверх скального основания или твердого льда, а на глубинной изморози – подвижного рыхлого снега, представляющего собой сыпучую ледяную крупу. Альпинисты применяли ледобуры, однако понимали, что срыва они не выдержат, поэтому приходилось счищать снег, чтобы добраться до скальной поверхности, куда можно забить крюк. Выше шестикилометровой отметки маршрут стал перманентно сложным, но удалось найти несколько хороших площадок под палатки. Лагерь II находился под защитой отвесной скалы на заснеженной полке. Полка эта, однако, оказалась настолько узкой, что альпинисты оставались пристегнутыми к перилам, даже когда лежали в спальниках в палатках. Лагерь III располагался несколько в стороне от маршрута и часто попадал под потоки из порошкового снега, а также испытывал динамические удары, вызванные сходом лавин. Даже если лавина обходила лагерь, существовал риск задохнуться в снежной пыли. Иногда частицы снега оказывались сильно наэлектризованными, это создавало необычные световые эффекты в палатках. По ночам, когда сходила очередная лавина, оставалось лишь лежать в спальнике и с тревогой ждать, выдержит ли палатка.

Позднее окончание муссона усугубило проблемы. К 9 сентября, когда русские установили базовый лагерь, предполагалось, что погода наладится. Но температура оставалась высокой, а иногда дождь шел даже на высоте семи километров. Снаряжение не было рассчитано на такие условия, но, следуя принципу «необходимость – мать изобретения», русские находили выход, например накрывали палатки полиэтиленом, чтобы уберечь их от сырости. Конечно, можно было дождаться хорошей погоды, но осенний сезон в Гималаях короток, и времени до наступления зимы оставалось немного. 30 сентября альпинисты установили пятый лагерь на высоте 7350 метров на узкой наклонной полке, обрывавшейся вниз на два с половиной километра.

Первоначально участники экспедиции планировали пройти верхнюю часть маршрута в альпийском стиле, но технические трудности оказались столь высоки, что пришлось продолжить провешивать перила. Самый сложный участок находился между 7500 и 8000 метров, где шли покрытые льдом почти отвесные скалы. Здесь на альпинистов часто обрушивались лавины и лед, а иногда люди на несколько минут теряли друг друга в облаке снежной пыли. Поначалу альпинисты вжимались в склон из-за страха быть сметенными со стены, но в конце концов привыкли, и порой даже удавалось получать удовольствие. Этот участок преодолела команда в составе Михаила Туркевича, Геннадия Копейки, Владимира Хитрикова и Александра Погорелова. Заканчивался участок отвесной тридцатиметровой стеной, на которую непрерывно сыпались ледяные горошины диаметром два-три сантиметра, которые стучали по каскам восходителей барабанным боем. Способ образования этих ледяных шариков остался невыясненным. Первым пройти этот сложный фрагмент попробовал Погорелов, но застрял перед нависающей частью на скальном выступе. Тогда вперед отправился Туркевич – один из лучших скалолазов команды и чемпион СССР по скоростному лазанию 1977 года. Но одно дело лазать на хорошей сухой скале и совсем другое – делать это в жестких пластиковых ботинках и кошках, в стесняющей движения тяжелой одежде и на высоте более семи километров. На преодоление пятиметрового нависания Туркевич затратил около сорока минут, причем использовал искусственные точки опоры и лесенки. По всей видимости, это стало ключом маршрута. Копейка снимал прохождение участка на камеру Panasonic M8, весившую 3,6 килограмма, управляться с ней было нелегко. Он старался держать камеру в тепле – прятал ее под одеждой, ему стоило больших усилий отснять пленку в условиях метели, сильного ветра и мороза. К моменту, когда он убирал камеру, его товарищи обычно оказывались далеко впереди, и приходилось быстро лезть, чтобы догнать их.

Преодолев сложный участок, команда Туркевича, казалось, могла рассчитывать на штурм вершины. Из лагеря на отметке 8100 метров они планировали подняться на оставшиеся четыреста метров и вернуться в лагерь в тот же день. Вечером перед стартом Туркевич и Погорелов чувствовали себя уверенно. Хитриков переживал, что у него мало высотного опыта для такой сложной стены, и думал, как он справится. Все, что он мог сделать, – проследить, чтобы ботинки были сухие, снаряжение подготовлено, и помочь приготовить ужин. Копейка пытался наладить работу видеокамеры. Альпинисты решили сэкономить вес и обойтись без бивачного снаряжения: спальников, горелки и палатки. Без горелки не имело смысла брать еду, так как ввиду отсутствия питья есть невозможно. Взяли только веревки и крючья, а также два баллона кислорода на всех, чтобы получить дополнительную энергию для финишного рывка.

Отправившись на штурм в шесть утра, альпинисты столкнулись с очень необычным рельефом – крутым скальным гребнем, на котором из-за муссона наросли огромные снежные грибы и карнизы. Длины руки с ледорубом не хватало, чтобы через эти образования добраться до скалы. Приходилось рыть вертикальные траншеи, и продвижение шло очень медленно. Отступать группа не хотела, зная, что следом пойдут другие группы и что, если эта попытка окажется неудачной, шанса подняться на вершину может не остаться. К пяти часам дня альпинисты достигли отметки 8250 метров, начинало смеркаться. Здесь можно было найти место для отдыха, но ввиду отсутствия палатки решили продолжать подъем всю ночь. Однако рельеф оказался слишком сложным для ночного восхождения, к тому же сильно похолодало, и к одиннадцати вечера удалось набрать всего пятьдесят метров высоты. Первая группа оказалась чуть ниже точки, где Велицкий и Хайзер ночевали тремя годами ранее.

Команде Туркевича пришлось остановиться и рыть убежище. Копать смерзшийся снег, который по твердости не уступал льду, очень тяжело, к двум часам ночи получилось выдолбить нишу глубиной в метр, куда все и втиснулись. Но все же в тесноте, да не в обиде – это всяко лучше, чем снаружи, где температура упала до минус тридцати. Теперь альпинисты почувствовали голод, но из еды была только пара конфет, которые Копейка нашел в кармане куртки и разделил на четверых. Спать не получалось из-за сильного холода. Копейка жалел, что остался без пуховки, ее кто-то случайно забрал из лагеря V. Только качественная одежда, которую альпинисты получили от итальянских спонсоров, защитила их. Ночью они непрерывно шевелили пальцами рук и ног, чтобы поддерживать кровообращение и снизить риск обморожения. Время от времени Копейка проваливался в забытье. Ему снова и снова снился сон, будто он стоит на остановке, подъезжает троллейбус, оттуда выпрыгивает его друг и говорит ему садиться, ведь троллейбус идет до дома, а Копейка все не может найти силы, чтобы зайти в салон. Каждый раз Копейка просыпался и с ужасом понимал, что шаг к троллейбусу во сне стал бы шагом в пропасть наяву.

С первыми лучами солнца, немного воспрянув духом, команда Туркевича продолжила восхождение. Сборы заняли совсем немного, поскольку спали восходители одетыми, приготовить горячее питье не могли, а ведь именно на готовку уходит больше всего времени. Но путь не становился легче. Временами они почти плыли по снегу вверх, не чувствуя под ногами опоры. В конце концов путь преградил скальный жандарм, альпинисты решили обойти его и неожиданно наткнулись на вбитые крючья и обрывки веревки. С грустью они поняли, что именно здесь годом ранее сорвался Ежи Кукучка. Они видели мемориал поляку возле базового лагеря, но теперь во всей полноте осознали риск, а увиденное умерило желание добраться до вершины во что бы то ни стало.

Время шло, а подъем по-прежнему давался медленно и тяжело. Теперь русские находились выше, чем кто бы то ни был из поляков на этой стене в прошлом. На меньшей высоте и при более простом рельефе до вершины было бы рукой подать. К пяти дня осталось всего сто метров по вертикали, и альпинисты решили использовать кислород. Копейка надел маску, но обнаружил, что это бесполезно. При максимальной подаче кислорода он чувствовал себя лучше, но так баллон израсходовался бы за полчаса, а при низком расходе сил не прибавлялось. Через двадцать минут Копейка выключил кислород, сдвинул маску, и она почти моментально примерзла к бороде, причем так сильно, что снять ее он смог только вечером следующего дня, когда добрался до палатки.

В сумерках восходители разглядели вершину, но в таком темпе до нее оставалось еще полдня. А они уже двое суток шли без еды и воды, вторая холодная ночевка на этой высоте стала бы самоубийством. Да и подниматься в темноте по такому сложному рельефу оказалось невозможно. В конце концов пришлось развернуться. Туркевич связался по рации с базовым лагерем. Шевченко знал, что спуск будет ночным, и предупредил группу в лагере VI, чтобы ждали и готовились помочь штурмовой группе.

Спуск обернулся кошмаром: ноги не слушались, альпинисты боялись сорваться просто вследствие усталости. С наступлением темноты, стремясь быстрее добраться до палатки, они стали рисковать все больше, пренебрегая страховкой. На одном из участков Туркевич глубоко вогнал свой ледоруб в снег и продолжил спуск по прикрепленной к нему веревке. Дойдя до конца ее, он крикнул Копейке, чтобы следовал за ним. Погорелов, шедший следом за Копейкой, встал на ледоруб, чтобы он не выскочил под нагрузкой. Копейка осторожно подошел к краю крутого снежного наддува и стал вглядываться в темноту, пытаясь понять, что внизу. Там шли отвесные скалы, и Копейка начал прикидывать, как лучше спуститься, но в следующую секунду потерял равновесие и полетел в темноту. Падая, он ударялся о скалы и пытался ухватиться за что-нибудь. Он понял, что Погорелов, должно быть, тоже не удержался на склоне. Так он пролетел порядка пятнадцати метров, и внезапно веревка натянулась. Копейка хватал ртом воздух, боясь пошевелиться. Осторожно подняв голову, он увидел силуэт Погорелова на фоне звездного неба. При срыве Копейка сдернул и Погорелова, но произошло невероятное: ледоруб застрял в щели между скалами, а веревка выдержала рывок. С предельной осторожностью оба альпиниста продолжили спуск.

В день, когда команда Туркевича повернула назад, другая команда в составе Рината Хайбуллина, Алексея Макарова, Александра Питры и Игоря Свергуна отправилась наверх. Альпинисты перенесли штурмовой лагерь на сотню метров выше, на отметку 8150 метров, планируя добраться до вершины на следующий день. Они знали, что группа Туркевича уже два дня штурмует вершину без палаток и спальников и что скорее всего ее участники будут в плохом состоянии. Вечером Шевченко по рации попросил Хайбуллина выйти на помощь спускающимся. Ринат отправился наверх, Питра страховал. Сделать новую точку страховки было негде, поэтому Хайбуллин попросил Питру выдать больше веревки и продолжил подъем в очень опасной ситуации. В этот момент он услышал в темноте голоса и через некоторое время встретил первую группу. Первым шел Туркевич, который выглядел более-менее, но остальные участники явно нуждались в помощи. В три ночи все они наконец прибыли в лагерь. Восемь человек кое-как втиснулись в четырехместную палатку, штурмовая группа наконец смогла хоть немного согреться, а самое главное – впервые за три дня выпить горячей жидкости. Стало понятно, что вторая группа не пойдет выше – нескольким восходителям из группы Туркевича требовалась помощь на спуске, кроме того, Свергун и Питра заболели. В итоге все восемь альпинистов отправились вниз. Тренер экспедиции Анатолий Непомнящий описал эту финальную часть Центрального контрфорса как козырь, который Лхоцзе разыграла, когда команда думала, что все трудности позади.

В базовом лагере за альпинистов взялись врачи. Погорелов и Хитриков сильно поморозили руки, и их немедленно эвакуировали в Катманду, а затем на родину. У Хитрикова пальцы распухли так сильно, что снять обручальное кольцо удалось только с помощью кусачек. Состояние Копейки было лучше, но он потерял чувствительность дистальных фаланг пальцев рук и ног, правда, при этом не собирался отказываться от восхождения. Медикам с помощью электростимуляторов удалось буквально поставить Копейку на ноги. В итоге он с Туркевичем снова отправился на гору.

В рассказе об экспедиции, написанном тридцать лет спустя, Сергей Бершов объясняет решимость первой группы продолжать восхождение, казалось бы, любой ценой, тем, что в большой команде существовала очередь на лидерство. Если группа не достигала вершины в назначенное время, она автоматически становилась в конец очереди. Альпинисты знали, что слава первых восходителей могла сыграть решающую роль в дальнейшей альпинистской карьере. Таким образом, эта ситуация не сильно отличалась от той, в которой оказывались западные альпинисты в крупных экспедициях времен 1970-х. Но для Копейки, а тем более для Туркевича, главным движущим фактором было страстное желание пройти эту великую стену снизу доверху.

Пока советские альпинисты обрабатывали свой маршрут, Пьер Бегин и Кристоф Профит обустроили базовый лагерь на пятьдесят метров выше русских. Французы планировали акклиматизироваться на Лхоцзе Шар, на этом маршруте работала испанская экспедиция, но испанцы не разрешили им подниматься по провешенным веревкам. Тогда французы отправились наверх по польскому маршруту на Лхоцзе, но выяснилось, что склон очень лавиноопасен. Едва не угодив под лавину на отметке около 6200 метров, альпинисты ушли вниз. С точки зрения акклиматизации подъема на такую высоту достаточно, и Бегин с Профитом были готовы к первой попытке восхождения. Они собирались начать слева от Центрального кулуара, а затем войти в него, миновав крутой начальный участок.

Нижняя часть выбранного маршрута опасна камнепадами и лавинами, если сравнивать с польским маршрутом, но по снегу подниматься быстрее и проще, что еще более важно, французы прошли бы здесь лишь раз, сведя риск к минимуму.

Рано утром они преодолели бергшрунд и поднялись до места входа в Центральный кулуар на высоте 5700 метров. Найдя безопасное укрытие до того как солнце осветило стену, французы стали ждать ночи, когда температура понизится и лед и снег станут тверже. Коротая время, Бегин пытался читать низкопробный детектив, но не мог сосредоточиться и в конце концов разорвал книгу, чтобы ее страницами высушить конденсат, образовавшийся внутри палатки. Кулуар постоянно напоминал о процессе эрозии породы – и огромными лавинными выносами у основания стены, и беспрерывным падением камней и льда сверху. Время от времени ветер приносил снег, который тонким слоем покрывал палатку.

С наступлением ночи камни и лед почти перестали падать по кулуару. Рюкзаки французы несли тяжелые, взяв все необходимое для долгого восхождения. Полтора километра по вертикали отделяли их от части стены, которая находилась под относительной защитой больших контрфорсов, требовалось достичь этой области до того, как взойдет солнце.

Альпинисты начали траверс и вскоре выбрались в центр кулуара. Здесь на них обрушился поток снега. Откуда он взялся, было непонятно, но мощность этого потока росла, и пришлось остановиться и вжаться в склон. Свет налобных фонарей при движении головой формировал в воздухе странные силуэты, и выглядело это жутковато. Бегин сделал неверное движение и выронил ледоруб. «Вот дерьмо! Хорошенькое начало!» – воскликнул он, увидев, как ледоруб проскользил по склону и исчез из виду. Но сделать уже ничего было нельзя. Однако когда Профит, находившийся несколькими десятками метров ниже, начал подъем к Бегину, он вдруг с удивлением увидел ледоруб напарника, застрявший в снегу. Французы подумали, что, возможно, удача все-таки улыбнется им.

Нижняя часть маршрута получилась довольно однообразной: одна пятидесятиметровая веревка за другой. Страхующий рисковал заснуть, поэтому Бегин все время что-то делал: поправлял каску, проверял узлы и карабины – лишь бы занять себя и отогнать сон. Чуть позже полуночи французы остановились на короткий, но заслуженный отдых. Бегин достал флягу. Перед выходом он залил в нее кипяток, но жидкость уже давно остыла. Смеси кофе, напитка с кофеином и витамина С хватит, чтобы разбудить и мертвого, но на Бегина это варево не оказало никакого влияния – ему по-прежнему хотелось лечь и заснуть. Он знал, что это состояние оцепенелости пройдет лишь с наступлением дня. Но теперь Профит вышел вперед.

Когда стало светать, французы попытались подниматься быстрее, потому что оказаться в середине кулуара на солнце смертельно опасно. Но набрать запланированные полтора километра высоты не удалось, они добрались лишь до отметки семи километров. После ночи напряженной работы альпинисты физически не могли сделать больше. Теперь они находились словно в огромном амфитеатре, окруженном непроходимыми стенами. Лишь справа несколько заснеженных желобов, казалось, предлагали выход на стену, где проходил польский маршрут.

К восьми утра солнце осветило склон, и уже через несколько минут стала чувствоваться жара, яркий свет ошеломлял. Выше от скального массива стали отрываться сосульки, они летели вниз и разбивались на тысячи осколков. Под защитой нависающих скал французы набрали еще около сотни метров высоты, прежде чем достигли открытой местности.

Едва они стали траверсировать кулуар, началась бомбардировка. Сверху посыпались лед и камни всех форм и размеров. Эти снаряды со свистом проносились рядом и с глухим звуком врезались в снег. Чувствуя, как сводит желудок от страха, альпинисты как можно быстрее лезли наверх, уже не заботясь о страховке. Оставалось пролезть примерно три веревки, чтобы добраться под защиту огромного нависания над кулуаром. Но в следующий момент Бегин получил камнем в бедро. Через несколько секунд еще один камень попал ему по руке, ранило и Профита. Бегин стал ругаться на чем свет стоит, проклиная все: гору, маршрут, медленный подъем, зато гнев почти позволил забыть о страхе.

В десять утра они наконец добрались до нависающего контрфорса и буквально бросились под его защиту. Несколькими метрами ниже поверхность склона была испещрена дырами от падающих камней. Прижавшись спинами к стене, французы пытались выдолбить какое-то подобие площадки для бивака. Через некоторое время удалось сделать что-то отдаленно похожее на полку, однако она была так мала, что палатка не помещалась полностью и часть ее свисала над пропастью. Потянулись долгие часы ожидания, и Бегина все больше беспокоила ситуация, в которой они оказались. Но Профит, казалось, забыл об опасности. Бегина поражало, что его напарник ухитряется найти в этой стене некое очарование. Сам он видел лишь вертикальный тупик, откуда нет пути к спасению. Спуск по кулуару немыслим. Справа путь схода всех лавин со склона выше. Слева – наклонная стенка, выглядевшая снизу многообещающе, но с этой высоты гораздо хуже. Ниже нее, примерно на одном уровне с восходителями, тонкий лед, словно панцирь, покрывал серые скалы. Под воздействием солнца от этих ледяных пластин со звоном битого стекла постоянно откалывались куски. Тем не менее, похоже, это был единственный возможный путь.

Дождавшись вечера, французы пошли влево. Предстояло преодолеть около двухсот метров по крутому тонкому льду, под которым угадывалась пустота. Они также знали, что идут к линии советского маршрута. И действительно, на самом крутом участке они оказались у провешенных советскими альпинистами перил. Опасность положения и огромное напряжение, в котором пребывали французы, вдруг показались им абсурдными, ведь вот закрепленные веревки, по которым можно спокойно спуститься. Они встали биваком примерно в двадцати минутах лазания ниже пятого лагеря русских.

Сложившаяся ситуация обеспокоила советских альпинистов, позднее в прессе появились сообщения, что французы «укрылись между первой и второй советскими группами», и возникло подозрение, что Профит и Бегин воспользовались перилами ночью. Газеты посчитали это «далеко не джентльменским поступком», отмечалось, что гонка за вершину на таких высотах – дело чрезвычайно рискованное.

Туркевич переживал, что французы могут первыми попасть на вершину, воспользовавшись плодами их труда. Вероятно, его также расстраивало, что пришлось делать восхождение большой командой, а некоторые участники ее впервые оказались в Гималаях. Опытные альпинисты, такие как Туркевич и другие ветераны советских экспедиций на Эверест и Канченджангу, наверняка смогли бы пролезть Южную стену в стиле французов.

В действительности Бегин и Профит уже знали, даже не обсуждая друг с другом, что эта их попытка восхождения закончилась. Русские обрабатывали маршрут уже несколько недель. Даже если бы они разрешили французам идти по перилам к вершине, это не имело бы ничего общего с альпийским стилем. А подниматься параллельно провешенным веревкам, не касаясь их, – слишком уж странно и неестественно.

Французы связались по рации с руководством советской экспедиции и попросили разрешения спуститься по веревкам. Такое разрешение они получили, и через пять часов оказались у подножия стены. Инцидент был исчерпан, обвинения в газетах – опровергнуты, а Профита даже впоследствии пригласили в экспедицию на Юго-западную стену Эвереста под руководством Туркевича.

Отдохнув несколько дней в базовом лагере, Бегин и Профит решили предпринять еще одну попытку – по другому маршруту. Они начали подъем 16 октября, идя сначала там же, по Центральному кулуару, но затем не ушли влево, а продолжили подъем по кулуару, планируя достичь польского маршрута на высоте восьми километров. На первую ночевку французы встали там же, где в прошлый раз. Вторая ночевка была правее первоначального маршрута на отметке 7200 метров. Далее последовал очень сложный скальный участок, где Профит продемонстрировал великолепные навыки лазания. Следующая ночевка была на высоте 7400 метров, но к утру поднялся сильный ветер. В котловине между Лхоцзе и Лхоцзе Шар он дул так, что не давал лечь на склон падающему снегу. Снежный флаг, сдуваемый с вершинного гребня, был поразительной высоты. Стало очевидно, что в таких условиях для достижения вершины потребуется несколько ночевок выше восьми километров. Французы поняли, что надо уходить, и отправились вниз прямо по польскому маршруту, остановившись на ночлег в польском лагере V. К этому времени у них сломалась горелка, ею стало опасно пользоваться. А без возможности приготовить питье шансов не оставалось.

Утром они сложили свою маленькую палатку и начали спуск. Он был долгим и выматывающим.

Бегин и Профит были разочарованы, что не достигли цели, но они ни о чем не жалели, зная, что многие часы, проведенные в этом странном и безумном вертикальном мире, – драгоценная часть жизни. Им повезло хотя бы частично воплотить фантастическую мечту. Они были эффективной и хорошо сработанной командой. Впоследствии они совершат другое сложное и великолепное восхождение, но это будет не на Лхоцзе, хотя оба француза мечтали вернуться на Южную стену[41].

В то время как Профит и Бегин уходили с горы, советская команда подводила итоги первых попыток штурма вершины. Работа, проделанная группой Туркевича, имела решающее значение для доступа к верхней части Центрального контрфорса, и Туркевич, и Копейка чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы предпринять еще одну попытку. Но прежде надо было пропустить вперед других. Сначала Евгений Клинецкий возглавил команду в составе Николая Тотмянина, Сергея Тарасова и Владимира Обихода. Два дня они бились, пытаясь продвинуться на последнем участке Центрального контрфорса. Купленная в Катманду лопата стала важнейшим предметом альпинистского снаряжения. Клинецкий продвигался вверх с лопатой в одной руке и ледорубом в другой. Размеры снежных грибов доходили до десяти метров, но едва альпинисты разрушали один, появлялся следующий. Сделать нормальную страховку не получалось, и несколько раз имели место срывы, в частности, один раз Клинецкий пролетел около двадцати метров, но, к счастью, никто серьезно не пострадал. Команда Клинецкого не преуспела, как и команда Туркевича. Верхняя часть контрфорса казалась логичным путем к вершине, но появились сомнения, что удастся пройти его. По крайней мере, альпинистам удалось упрочить положение в верхней части стены. На высоте 8350 метров они вырыли новую, более просторную пещеру, и на самых сложных участках к ней удалось провесить перила. Тем временем из Катманду пришло сообщение, что 15 числа задует очень сильный ветер.

Затем на штурм отправились Владимир Каратаев, Сергей Бершов и врач экспедиции Виктор Пастух. Каратаеву на момент экспедиции на Лхоцзе исполнилось тридцать пять. Он родился на Украине, но потом его семья переехала в Красноярский край и с тех пор жила в Сибири. Помимо скалолазания, Каратаев занимался дайвингом, был спелеологом-подводником. После экспедиции на Канченджангу он стал очевидным кандидатом в экспедицию на Южную стену Лхоцзе. Каратаев из тех, кто не стремится привлечь к себе внимание, но в занятиях спортом он всегда демонстрировал огромную выносливость и мужество, и эти качества оказались жизненно важными на Лхоцзе.

13 октября группа достигла лагеря VII на высоте 8350 метров. Пастух проделал огромную работу по обработке маршрута, но к концу дня у него поднялась высокая температура; как оказалось впоследствии, это начинался отек легких. В лагере группа Бершова встретилась с группой Клинецкого, участники которой были сильно измотаны. Клинецкий, Тотмянин и Обиход получили обморожения, у Тарасова начались проблемы с почками. В снежной пещере для семи человек было мало места, поэтому ночевали сидя. Пастух вскоре начал бредить, его состояние быстро ухудшалось. Он звал на помощь, но товарищи сами находились в полузабытьи и не понимали серьезности ситуации, пока Пастух не толкнул Бершова и не потребовал воды. Бершов отдал ему свою бутылку и попытался вновь заснуть, но Пастух сказал, что нужно горячее питье. Бершов опять что-то пробормотал и снова уснул, но когда Пастух сказал, что умирает, Бершов понял, что дело серьезно, и проснулся. Они зажгли горелку, дали Пастуху теплое питье, вкололи лекарство, и утром он смог спуститься вместе с командой Клинецкого.

Накануне вечером Клинецкий сказал Бершову и Каратаеву, что дальнейший подъем проблематичен из-за огромных снежных грибов, и порекомендовал уходить левее. На следующий день Бершов с Каратаевым отправились исследовать предложенный альтернативный маршрут, но погода испортилась: подул сильный ветер, видимость упала до нескольких метров. Пришлось вернуться в пещеру и провести там остаток дня. Эта пещера была более просторной, чем та, в которой группа Туркевича пережила ужасную ночевку во время первой попытки штурма. Что очень важно, у Бершова и Каратаева была горелка, они могли делать теплое питье и таким образом избегать обезвоживания. Тем не менее находились они выше 8300 метров, на такой высоте организм не восстанавливается даже во время отдыха.

Утром 15 октября погода стала улучшаться, ветер разогнал облака. Двойка отправилась в путь и пошла влево, как предлагал Клинецкий. Стало понятно, что это перспективный маршрут на вершину. Удалось немного подняться, но было очевидно, что до темноты добраться до вершины и вернуться обратно не выйдет, поэтому альпинистам пришлось провести в пещере еще одну ночь. Они понимали, что не смогут долго протянуть на такой высоте, и на следующий день придется либо идти на штурм, либо спускаться.

В базовом лагере руководитель экспедиции решил обсудить ситуацию с командой. Шевченко беспокоило то, что на горе не осталось никого, кто мог бы подстраховать двойку Бершова – Каратаева, если что-то пойдет не так. Также не хотелось бросать в высотных лагерях драгоценное снаряжение. Шевченко спросил, кто готов подняться на гору. В начале экспедиции недостатка в желающих не было, но сейчас стояла гробовая тишина. Многодневная тяжелейшая работа на высоте, болезни и травмы исчерпали людские ресурсы экспедиции до минимума. Однако Копейка и Туркевич, оправившись от пережитых испытаний, хотели попробовать подняться на вершину. Уговорить кого-то присоединиться оказалось нелегко, но в конце концов Петр Козачок согласился, сказав, правда, что пойдет не дальше лагеря V.

Бершов и Каратаев отправились на штурм 16 октября в восемь утра: раньше выйти не получилось из-за сильного мороза – до минус сорока градусов. К счастью, ветер стих, в противном случае было бы гораздо холоднее. Взяли только снаряжение, даже еду оставили, рассчитывая добраться до вершины и вернуться в тот же день. Кислорода оставалось два баллона, то есть примерно на пять часов при минимальном расходе. Следуя по маршруту, который наметили накануне, альпинисты обнаружили, что условия в кулуаре разительно отличаются от тех, что были на контрфорсе. Снежных грибов нет, а есть микст: залитые льдом скалы, местами очень крутой фирн. По словам, Бершова, участок был вполне проходим с двумя ледорубами в кошках и со страховкой. Двойка преодолела первые сорок метров и уперлась в десятиметровую скальную стену. Преодолев ее, они прошли еще сорок метров по крутому фирну, прежде чем достигли последнего препятствия перед выходом на перемычку кулуара – шестидесятиметровой скальной стены.

Бершов лидировал, но лезть блестящему скалолазу, который в 1970-е четыре года подряд становился чемпионом СССР по скалолазанию на скорость, становилось все тяжелее. На высоте более 8500 метров не хватало кислорода, а подниматься с тяжелым рюкзаком, в больших высотных ботинках и кошках по почти отвесной скале крайне трудно. В какой-то момент Бершов почувствовал, что может сорваться – руки и ноги стали ватными, он начал задыхаться. Внезапно перед ним оказался какой-то мужчина, посоветовавший подниматься немного в другом месте. Тогда Бершов посмотрел на манометр баллона и увидел, что стрелка на нуле. Кислород кончился, теперь маска не давала дышать. Он сорвал маску, и галлюцинация исчезла. Затем Бершов избавился от баллона, облегчив вес сразу на три килограмма, и продолжил восхождение. Вбить крюк в разрушенную породу оказалось невозможно, и он полез дальше без верхней страховки. Вскоре Каратаев крикнул снизу, что веревки осталась всего пара метров, но к этому времени Бершов смог добраться до надежного места и сделать станцию.

На прохождение восьми веревок до вершинного гребня ушло восемь часов, наконец в 16:16 Бершов сидел верхом на гребне и глядел на Эверест с ракурса, с которого видеть высочайшую гору еще не доводилось. Восемь лет назад он стоял на ее вершине ночью с Туркевичем. Хотелось крикнуть от восторга, но с севера дул такой сильный ветер, что перехватывало дыхание и сбивало с ног. Бершов закрепил веревку и крикнул Каратаеву, чтобы поднимался, но прошел примерно час, прежде чем тот смог выбраться на гребень. Бершов попытался связаться с базовым лагерем по рации, но замерзла батарея. Пока он возился с рацией, улетела рукавица, к счастью, имелись запасные. Бершов сфотографировал Эверест и взглянул вниз, на Западный цирк, который с этой точки почти не просматривался. Он видел яркие пятнышки старых палаток на Южном седле, но знал, что там никого нет – сезон восхождений на Эверест закончился, и единственной командой, которая еще оставалась в районе массива, была моя экспедиция на Чангцзе.

До вершины требовалось пройти простой снежный склон. Альпинисты преодолели последние пятьдесят метров гребня и в 17:55 оказались на вершине. Оба были слишком уставшими, чтобы испытывать сильные эмоции, несмотря на масштаб достижения. На высшей точке Лхоцзе они провели всего пять минут – уже стемнело, и предстоял трудный спуск. Единственным утешением стало то, что ветер стих – это спасло Бершова от сильных обморожений, а Каратаева – скорее всего, от гибели. Опыт ночного восхождения Бершова на Эверест оказался бесценным в такой ситуации.

Спуск был кошмарным. Каратаев двигался очень медленно и жаловался на затрудненное дыхание. Руки и ноги у него были уже сильно обморожены, и он потерял одну кошку. Когда двойка дошла до закрепленных веревок, Бершов вышел вперед, чтобы приготовить чай, но ему тоже восхождение далось тяжело. Самым сложным оказался сорокаметровый траверс и небольшой подъем в конце, здесь страховать партнера было невозможно. Этот подъем Бершову удалось пройти только с третьего раза. Он подождал и, лишь убедившись, что Каратаев сумел преодолеть сложный участок, продолжил спуск. До пещеры Бершов добрался около трех пополуночи. Внутри было так же холодно, как и снаружи, но он сразу залез в спальник, чтобы согреть замерзшие конечности, и занялся приготовлением чая.

Время шло, а Каратаев все не появлялся. Бершов понимал, что кричать бесполезно – выход из пещеры в другой стороне от спуска, но все равно звал напарника. Каратаев добрался до убежища только к пяти утра. Он был настолько дезориентирован от усталости, что говорил Бершову, что посветлело, так как взошла Луна. На самом деле был рассвет.

Бершову удалось нагреть батарею рации на горелке и связаться с базовым лагерем. Он рассказал об успешном восхождении и предупредил, что Каратаеву на спуске потребуется помощь, так как он в очень плохом состоянии. Когда Бершов стал стягивать с Каратаева перчатки, это сделать не удалось – пальцы примерзли к ткани. Бершов уже имел похожий опыт на Эвересте, когда вместе с Туркевичем помогал Мысловскому на спуске, сначала не понимая степень его обморожения.

Тем временем Туркевич и Копейка в шестом лагере готовились к штурму. Они были в хорошей форме и рассчитывали достичь вершины. В течение дня они регулярно выходили на связь с базовым лагерем и знали о попытке Бершова и Каратаева, но так как рация штурмовой двойки была выключена, никто не мог получить информацию, удалось ли восхождение. Туркевич и Копейка держали рацию в режиме приема и на следующее утро из обрывков разговоров узнали, что штурмовая двойка побывала на вершине и что потребуется помощь. Не проронив ни слова, Туркевич и Копейка принялись перепаковывать рюкзаки. Они понимали, что с учетом предстоящей спасательной операции их шансы дойти до вершины минимальны. Приоритет – помощь товарищам, и они взяли все, что могло пригодиться: кислород, горелку, топливо, еду, лекарства.

Они испытывали смешанные чувства, ведь экспедиция удалась, хотя им вершины не видать. Туркевич и Копейка поднялись по уже знакомой части маршрута и к часу дня оказались у нижней ледовой пещеры. Дальше шел сложный скальный участок с провешенными перилами. Отдыхая перед началом подъема, они услышали крик Бершова, сказавшего им, чтобы ждали внизу. Бершов спустился и объяснил, что у Каратаева тяжелые обморожения. Он спросил Туркевича и Копейку, пойдут ли они на вершину, но Туркевич, не задумываясь, с горечью ответил: «Какая, к черту, вершина?»

Экспедиция на Южную стену была детищем Бершова и Туркевича, и они сделали все, чтобы она состоялась. Туркевичу пришлось отказаться от заветной мечты, хотя он подошел к ней так близко и штурм вершины был вполне по силам ему и Копейке. Каратаев позже отмечал: чувство товарищества, национальной гордости и командного духа, привитое советским альпинистам, заставляло их жертвовать личным успехом, чтобы спасти товарища, а западные альпинисты поступали так далеко не всегда.

И все же большинство профессиональных восходителей Запада в сходных обстоятельствах поступили бы так же, как Копейка и Туркевич, и есть примеры подлинного героизма, когда в беде на помощь порой приходили совершенно незнакомые люди. Но, к сожалению, с развитием коммерческого альпинизма все больше случаев, особенно на Эвересте, когда стремление к вершине ставится превыше всего.

В тот день Бершову и Каратаеву удалось спуститься всего на сто шестьдесят метров. Иногда Каратаев просто сидел на снегу, глядя на окружающую красоту, и размышлял, сколько еще придется вынести, чтобы спуститься в базовый лагерь. Помочь ему на крутом скальном участке было невозможно, поэтому приходилось ждать, пока он справится с веревкой и спусковым устройством обмороженными руками. Когда штурмовая двойка встретила Туркевича, тот обнял Каратаева и сказал, что все будет хорошо и что до снежной пещеры, где ждет Копейка, совсем недалеко.

До пещеры добрались около пяти вечера, и Туркевич с Копейкой сразу взялись за дело. Бершову дали кислород, это сразу значительно улучшило его самочувствие, и позднее он смог идти вниз без посторонней помощи, но Каратаев был в гораздо худшем состоянии. Быстро спускаться он не мог, и так вышло, что четверо альпинистов оказались вынуждены провести еще одну ночь в снежной пещере на высоте 8200 метров. Туркевич, Бершов и Копейка стали расширять пещеру, чтобы всем хватило места, ночевка получилась холодной. У них была горелка, кислород и еда, но погода ухудшилась, задул сильный ветер. Каратаев сидел в полузабытьи, опираясь на плечо Копейки, остальные обсуждали, как спускаться на следующий день. Каратаев чувствовал себя сторонним наблюдателем. В голове крутился вопрос: как он спустится в таком состоянии? Они с Бершовым находились на высоте восьми километров почти уже неделю, и с каждым часом силы убывали. Каратаев понимал, что шансы выжить полностью зависят от его товарищей по команде. Он решил не сдаваться и стремиться к цели до последнего вздоха, как бы больно ни было.

Альпинисты закрыли вход спальным ковриком, чтобы было теплее, но Копейка все равно не сомкнул глаз из-за холода. За ночь отдохнуть не получилось совсем, и Каратаеву хотелось просто лечь и не двигаться, но Туркевич зажег горелку и сказал, что пора собираться. Они выбросили из пещеры все снаряжение, чтобы освободить место для готовки. Каратаев с трудом держал кружку забинтованными руками, Копейка помогал ему пить. Когда они выбрались из пещеры, солнце стояло уже высоко, а внизу все было затянуто облаками. Каратаеву помогли надеть обвязку, рюкзак и оставшуюся кошку, дали кислород, и все отправились вниз. Копейка шел первым, за ним Бершов, затем Каратаев, а Туркевич замыкал. На одном из участков перил не было, пришлось организовывать страховку для Каратаева, что замедлило продвижение. Шли по сложному рельефу – по крутым скалам со снежными образованиями.

Спуск Каратаеву из-за обмороженных рук и ног давался очень трудно, он с трудом держал равновесие и шел фактически на автопилоте, на мастерстве. Ему было странно и неприятно отсутствие контроля над своим телом. На самых крутых участках дело шло проще, потому что он мог больше полагаться на спусковой механизм и двигаться вниз, упираясь ногами в стену. Проблемы начались на прохождении крутого дугообразного заснеженного ребра, левая сторона которого была совершенно отвесной. На полпути вниз Каратаев потерял равновесие из-за сильного порыва ветра. Его сорвало с ребра, закрутило на веревке, он полетел головой вниз и ударился о скальный выступ. Основная сила удара пришлась на кислородный баллон, это защитило голову. Вентиль от удара срезало начисто, и Каратаев услышал свист выходящего кислорода. Все произошло настолько быстро, что он не смог сразу осознать произошедшее. Туркевич помог встать на ноги. Теперь Каратаев остался без кислорода, что еще больше замедлило спуск, но, по крайней мере, он не пострадал при срыве.

В тот день удалось спуститься только на двести метров до верхнего лагеря, куда альпинисты добрались уже после наступления темноты. Каратаев мало что помнил, единственное, что запечатлелось в памяти, – как он не смог преодолеть небольшое возвышение перед палаткой, и Туркевичу пришлось подталкивать его. В палатке было теплее, они быстро приготовили чай и уснули. На следующее утро они осознали всю тяжесть ситуации. Когда Туркевич готовил завтрак, солнечный свет пробивался сквозь ткань палатки, преломляясь в парах кипящего чая. Каратаев смотрел на свои пальцы, которые почернели уже до третьего сустава. Пластырь, которым наспех заклеили раны, отрывался вместе с кожей. Туркевич попытался как-то утешить его, сказав, что все будет хорошо и что обморожения – плата альпинистов за выбранный образ жизни. Все понимали, что шансов пальцы спасти – и на руках, и на ногах – мало, и лучшее, что можно сделать, как можно быстрее доставить пострадавшего в больницу, чтобы избежать дальнейших осложнений и инфекции.

Под лагерем находилась полукилометровая скальная стена, и здесь вновь, как ни парадоксально, крутизна рельефа несколько облегчила Каратаеву спуск, поскольку он мог больше полагаться на веревки, правда, и цена ошибки тоже возрастала. Бершов спускался первым, проверяя перила, за ним Копейка, затем Каратаев, а Туркевич замыкал. Самой большой проблемой было регулирование скорости. Не чувствуя пальцев, Каратаев сделал на веревке несколько колец и набросил их на руку, чтобы тормозить. В конце каждой веревки Копейка кричал: «Веревка свободна», Каратаев скользил вниз, к следующему крюку, где ждал Копейка. Он помогал Каратаеву перестегнуться, сам спускался дальше и снова ждал. Цикл повторялся снова и снова. Туркевич занимался сбором вещей в промежуточных лагерях. Так им предстояло спуститься по ста сорока веревкам, каждая из которых была закреплена на четырех-пяти промежуточных крючьях. Это означало около шестисот участков перил, на которых надо перещелкивать спусковые устройства и страховку. Пальцы Каратаева не гнулись, он мог держаться за веревку только ладонями в рукавицах. Часто бывало так, что Каратаев спускался кувырком, так как мышцы потеряли тонус и он едва мог координировать движения. И так продолжалось три дня. Товарищи по команде были поражены его самоотверженностью и мужеством.

Бершов тоже обморозился, но смог спуститься почти без посторонней помощи. К полудню они добрались до лагеря IV, где ждал Петр Козачок. Было ясно, что Каратаев самостоятельно до базы в тот день не дойдет, поэтому решили, что Бершов отправится с Козачком, а остальные продолжат помогать Каратаеву, чтобы спустить его в третий лагерь. В высотных лагерях оставалось много ценного снаряжения, что могли собрать, завернули в палатки и сбросили вниз, часть этих тюков потом удалось найти.

21 октября около девяти вечера Бершов и Козачок достигли подножия стены и пришли в базовый лагерь, где их помимо товарищей встретили туристы-трекеры и корреспондент журнала «Юность». Алексей Макаров снимал Бершова на видео, как тот стягивает ботинки. Когда показался почерневший от обморожения первый сустав большого пальца левой ноги, Бершов мрачно пошутил в камеру: «Это реклама занятий альпинизмом».

Тем же вечером Каратаева удалось спустить в третий лагерь, он едва держался на ногах из-за невыносимой боли в голеностопных суставах, потому что не чувствовал обмороженные ступни и мог лишь видеть, как и куда ставил ноги. В палатке Копейке пришлось помочь Каратаеву снять обувь. Туркевич и Копейка понимали, каково их товарищу, и помогали ему не только в бытовом плане, но и психологически, убеждали, что он сможет спуститься и вернется домой. Несколько глотков горячего чая принесли тепло и облегчение, но Каратаев старался не шевелиться – любое движение вызывало сильную боль. Копейка ввел ему обезболивающее прямо через одежду, и Каратаев наконец заснул.

Дальнейший спуск был, по сути, агонией, но они смогли уйти с горы. Последние несколько сотен метров, где склон выполаживается, шли без веревок. Туркевич и Копейка поддерживали Каратаева с обеих сторон. Когда преодолели бергшрунд и спускались по лавинному выносу, Копейка сказал, что помощь уже близко. Из базового лагеря к ним вышли товарищи. Когда Владимир увидел спасателей в ста метрах внизу, последние силы и воля покинули его, и он сел на снег и сказал, что больше не может. Дальше его несли на руках. В базовом лагере Пастух немедленно поставил ему капельницу, вскоре Каратаева вертолетом эвакуировали в Катманду, а затем самолетом отправили в Москву. В дальнейшем ему предстояли ампутации и долгие месяцы лечения. Они с Бершовым прошли Южную стену Лхоцзе, но за это пришлось заплатить колоссальную цену[42].

Это факт делал достижение Томо Чесена еще более выдающимся. Через несколько часов после спуска Каратаева Профит, Бегин и его жена Анни пришли в базовый лагерь советской команды. Встретили их сдержанно, но не потому, что имела место конкуренция на стене, вероятно, русские были слишком озабочены состоянием Каратаева. Французы хотели навестить его, но получили отказ. Тогда Бегин поговорил с Бершовым, который, несмотря на обмороженные руки, не утратил своей обычной жизнерадостности. Бегин запомнил слова Бершова: «Высота – это ловушка. Она обезболивает и одурманивает мозг так, что не понимаешь, что с тобой происходит. Но факт есть факт: чем дольше находишься на высоте, тем больше истощение; чем больше истощение, тем медленнее двигаешься. А чем медленнее двигаешься, тем больше времени проводишь на высоте. Самый настоящий порочный круг».

Бегин с большим уважением относился к достижениям русских, но его беспокоила ситуация с развитием гималайского альпинизма. Растущее благосостояние Запада приводило к тому, что все больше экспедиций отправлялось в Гималаи. Он задавался вопросом, не следует ли ввести правила и штрафовать тех, кто не снимает провешенные веревки, уходя с горы, или оставляет на склонах использованные кислородные баллоны. Бегин в то же время отмечал, что за последнее десятилетия были совершены несколько фантастических восхождений в очень легком стиле. Это его, Бегина, восхождение по Южной стене Макалу, подъем Войтека Куртыки и Роберта Шауэра на Гашербрум IV, экспедиция британцев Мика Фаулера и Вика Саундерса на пик Спантик, восхождение Боигаса и Лукаса по Южной стене Аннапурны и соло Велицкого по Восточной стене Дхаулагири. Но наиболее выдающимся Бегин считал соло-восхождение Чесена, которое стало эталоном современного альпийского стиля. Такое восхождение требовало огромной самоотдачи, но также означало, что величайшие нерешенные задачи будут ждать своего часа, пока не появится смелый и уверенный в себе восходитель. Здесь видна параллель с призывом Эла Рауза, сделанным после словенской экспедиции 1981 года на Лхоцзе. Рауз считал, что команда Кунавера провела «тяжелое» гималайское восхождение, а этот вызов стоило оставить новому поколению альпинистов, которые смогли бы решить задачу элегантнее, в более легком стиле. Профит и Бегин не добились успеха на своем маршруте на Лхоцзе, но они оставили на Южной стене только два вбитых крюка. Если кто-то еще захочет пройти этот же маршрут, он пойдет по целине[43].

Михаил Горбачев наградил семнадцать членов советской экспедиции. Но СССР уже распадался, менее чем через год после успеха на Лхоцзе Украина, откуда родом половина команды, стала отдельной страной. Независимость была провозглашена 24 августа 1991 года, но уже в мае украинская экспедиция подняла флаг страны на вершине Манаслу. Участниками были Бершов, Копейка, Макаров, Свергун и Пастух – трое последних взошли на вершину. Туркевич отказался от участия, сказав, что его больше не интересуют большие экспедиции. Двойка Туркевича и Бершова, инициаторов восхождения по Южной стене Лхоцзе, распалась. Туркевич считал, что Бершов изменился: «Раньше Сергей только лазал и делал это хорошо, а теперь он занимается организационной работой и хотел исправить любые мои предложения только потому, что они были моими». В итоге Туркевич решил больше не участвовать в экспедициях с Бершовым. Бершов также рассказал о разногласиях с Туркевичем относительно тактики восхождения, но отметил, что споры случались у них и раньше, и всегда удавалось найти решение. По его мнению, слова Туркевича вызваны уязвленной гордостью из-за того, что он не дошел до вершины. Они оба выдающиеся альпинисты, но с очень разными характерами: Бершов в обычной жизни спокойный и сдержанный, Туркевич же экстраверт и гораздо более ранимый. Так закончилось сотрудничество альпинистов, сыгравших столь важную роль в трех крупнейших советских экспедициях в Гималаях – на Эверест, Канченджангу и Лхоцзе.

Восхождение русских по Южной стене – грандиозное достижение, но в целом оно меркнет по сравнению с восхождением Чесена. Советские альпинисты прошли более сложный маршрут, но большой командой по закрепленным веревкам и провели они на стене много недель. Тем не менее Пьер Бегин назвал русскую экспедицию одной из величайших в гималайском альпинизме и отметил слаженную тесную и самоотверженную командную работу, которую продемонстрировали участники. В беседе с русскими в базовом лагере Бегин тогда говорил: «Невероятно, что после шести суток на высоте восьми километров на ветру и в холоде им удалось пройти маршрут». Он объяснил, что они с Профитом не смогли дойти до вершины, затратив на подъем пять дней, а чтобы выйти на высшую точку, потребовалось бы как минимум еще столько же. Бегин пришел к выводу, что либо это невозможно в альпийском стиле вообще, либо они с Профитом недостаточно хороши. Но он также сказал, что «альпинизм – это не война», возможно, имея в виду то, что русские зашли слишком далеко и пожертвовали слишком многим, чтобы достичь цели.

Вернувшись в Катманду, участники советской экспедиции дали пресс-конференцию. И здесь Бершов, по сути, заявил о первом восхождении по Южной стене, поставив под сомнение успех Чесена:

– Нужно быть сверхчеловеком, чтобы совершить здесь восхождение в одиночку.

Бегин, присутствовавший на мероприятии, спросил:

– А как же Чесен?

Бершов сказал, что он не достиг вершины.

– А как же его фотография Западного цирка? – спросил Бегин.

Фотография, которую он имел в виду, опубликовали в статье французского альпинистского журнала Vertical, она сопровождалась подписью: «На вершине у Чесена было достаточно времени, чтобы сфотографировать Западный цирк и подтвердить подлинность восхождения». Очевидно, чтобы увидеть Западный цирк, нужно подняться на вершинный гребень, поэтому фотография казалась весомым доказательством восхождения словенца. Бершов же на это ответил, что с вершины Лхоцзе Западный цирк почти не виден. Советские альпинисты объяснили, что заявленная точка выхода Чесена на гребень находится в трехстах метрах от вершины, и гребень этот острый, изрезанный и полон снежных карнизов. Зная на своем опыте о колоссальной сложности прохождения верхней части стены, Бершов считал более правдоподобным, что Чесен завершил восхождение на гребне и развернулся, не дойдя до вершины. Бершов был осторожен в высказываниях: «Я не говорю, что он не достиг вершины, но если он сделал это, то он супермен». Аналогичные сомнения русские выразили в беседе с Элизабет Хоули. Они сказали, что у Чесена очень хорошая репутация, но выразили удивление тем, что он не спустился по классическому маршруту, и отметили, что скорость восхождения Бегина и Профита почему-то оказалась гораздо ниже, чем у словенца.

Так или иначе, но зерно сомнения было посеяно, хотя наверняка непреднамеренно. Когда Чесена захотели сделать членом престижного французского альпклуба Groupe de Haute Montagne, несколько членов клуба выступили против, аргументировав, что Чесен не подкрепил свои достижения убедительными доказательствами. Самым ярым критиком словенца стал французский альпинист Ивано Жирардини, совершивший несколько блестящих соло в Альпах в 1970–1980-х, в том числе он первым пролез три великих альпийских северных стены зимой. Жирардини участвовал с Бегином в большой французской экспедиции, которая потерпела неудачу на К2 в 1979 году, оба француза тогда поднялись высоко, но Жирардини в итоге разочаровался в больших экспедициях. Он начал совершать одиночные восхождения, в том числе попытался в одиночку пройти Западное ребро Макалу зимой 1982 года. Суровые погодные условия – ветер до ста пятидесяти километров в час и температура до минус пятидесяти градусов заставили его вернуться. После этой неудачи Жирардини отошел от высотных восхождений и разочаровался в европейском альпинизме.

В 1991 году он написал статью в Vertical, обвинив Чесена в том, что тот лгал о восхождениях на Жанну и Лхоцзе ради материальной выгоды. Жирардини подчеркивал, что сам он, идя на гору соло, всегда брал с собой две фотокамеры на случай, если одна из них выйдет из строя. Француз отметил, что, поскольку Чесен – профессиональный альпинист с мировым именем, спонсируемый альпинистскими журналами и производителями снаряжения, его необходимо обязать предоставить неопровержимые доказательства восхождений. В частности, чтобы поверить в восхождение на Лхоцзе, Жирардини хотел видеть фотографии Чесена, на которых можно четко идентифицировать его нахождение на сложном рельефе Южной стены выше восьми километров и на вершине. Француз пошел еще дальше и предложил создать проверочную комиссию, «независимую от спонсоров, специализированных журналов и без какой-либо коммерческой заинтересованности», которая бы оценивала заявления о прохождении трудных маршрутов. По мнению Жирардини, ложь Чесена привела к тому, что другие альпинисты стали рисковать гораздо больше, пробуя совершать сложнейшие восхождения просто потому, что поверили в то, что это уже кто-то сделал. Жерардини даже намекнул на несчастные случаи со смертельным исходом. Кроме того, ложь Чесена могла побудить других альпинистов лгать об успехах. И эти обвинения не беспочвенны.

Чесен резко ответил на критику, написав письмо в редакцию Vertical. Он отметил, что многие известные гималайские восхождения совершались в плохих погодных условиях, фотодоказательства их либо отсутствуют, либо снимки слишком нечеткие, и спросил, означает ли это, что все эти достижения надо ставить под сомнение? Он заявил, что еще до экспедиции знал, что будут завистники и сомневающиеся, поэтому много фотографировал как в процессе восхождения, так и на вершине, но у него украли слайды на лекции в Милане, хотя впоследствии буквально чудом удалось восстановить самые важные из них.

Чесен заявил, что Жирардини зашел слишком далеко и что его идея о проверочной комиссии абсурдна. Он предложил представить Жирардини президентом такой комиссии, отметив, что француз, видимо, будет следовать за ним на вертолете во время очередного восхождения, чтобы все проверять. Чесен также раскритиковал русских, сказав, что после траверса Канченджанги они думали, что знают все о восьмитысячниках, но на самом деле не имели представления о современных восхождениях, и что их экспедиция на Лхоцзе – шаг назад в высотном альпинизме. Он критиковал тяжеловесный стиль, который столь сильно контрастировал с тем, как взошел на гору он. Чесен даже написал, что «где-то читал» о предложенных русскими Бегину и Профиту двадцати тысячах долларов за отказ от попытки (я не смог найти никаких подтверждений).

Разница в стиле очевидна, но критика в адрес советских альпинистов несправедлива, потому что, когда Советский Союз распался, они показали, что способны проходить сложные маршруты в альпийском стиле.

Чесен, кроме того, заявил, что русские достигли вершины после наступления темноты, и поэтому неудивительно, что они не увидели Западный цирк. На самом деле Бершов и Каратаев были на вершине вечером. Как бы то ни было, Чесен утверждал, что его фотография цирка доказывает, что он достиг вершины. Об этом словенцу впоследствии пришлось сильно пожалеть. Остальная часть довольно короткой статьи Чесена, озаглавленной «Бумеранг», посвящена критике статьи Жирардини. Например, словенец указывал, что, хотя француз хорошо знает Гималаи, он не понимает особые погодные условия на Южной стене Лхоцзе, вследствие которых на вершине горы может бушевать буря, тогда как на Эвересте держится хорошая погода. По его словам, именно поэтому он видел чистое небо над Эверестом, несмотря на то что на Лхоцзе была облачность. Он также отрицал наличие финансовой заинтересованности в восхождениях, защищал свой послужной список и заявил, что всегда был абсолютно честен, говоря о своих достижениях.

Нападки Жирардини на Чесена не дали серьезного эффекта, возможно, потому, что француз сам был очень непростым человеком. Бегин, восходивший с Жирардини на К2, отмечал, что его можно назвать индивидуалистом в квадрате. Жерардини являлся строгим вегетарианцем, обвинял друзей в неонацизме, когда они ели мясо, заявляя, что скотобойни хуже концлагерей. По мнению Бегина, Жирардини был способен располагать к себе людей, одновременно вызывая недоверие. Британский альпинист Стивен Венебелс назвал нападки Жирардини «кислым виноградом уязвленного альпиниста, который так и не достиг больших высот». Это несправедливо. Жирардини, безусловно, совершил несколько сложнейших восхождений, но не всегда преуспевал. Он стремился раздвигать границы возможного. Да, ему не удалось достичь многих амбициозных целей, но это не поражение, а вполне закономерный результат, ведь он осмелился поднять планку выше, чем кто-либо в начале 1980-х. Любопытно, что альпинистские карьеры Чесена и Жирардини удивительно похожи: оба совершали сложные соло-восхождения в Альпах; у обоих кульминацией таких восхождений стали «три великие северные стены»; оба получили первый гималайский опыт в составе больших экспедиций, а затем переключились на одиночные восхождения; оба предприняли несколько сложных высотных восхождений. Жирардини потерпел поражение на К2 и во время попытки подъема на Макалу зимой. Чесен тоже на К2 не преуспел. Так что Жирардини не понаслышке знал, каково это – пытаться пройти сложнейший гималайский маршрут в одиночку.

Между Томо Чесеном и французами существовала определенная напряженность. После восхождения на Жанну Чесен заявил, что французам не хватает скромности и они имеют необоснованную склонность считать себя единственными настоящими альпинистами. Тем не менее, как отмечалось выше, Жирардини всегда являлся аутсайдером в альпинизме и скалолазании, и его возмущение относительно деятельности Чесена, которую он считал мошенничеством, по большей степени так и осталось личным мнением.

В 1992 году споры стали стихать: одни сомневались в восхождении Чесена, другие продолжали верить. Пьер Бегин, например, не раз заявлял, что «абсолютно убежден» в том, что словенец «прошел один из красивейших маршрутов в современном альпинизме». Но затем произошло событие, которое сильно ударило по сторонникам Чесена. В апреле 1993-го словенец Вики Грошель, участник экспедиции 1981 года на Южную стену Лхоцзе, наткнулся на статью Чесена для Vertical. Грошель удивился, увидев, что статья сопровождается тремя фотографиями хорошего качества, потому что в словенской профильной прессе этих снимков не было. Он удивился еще больше, когда понял, что два снимка из трех – его собственные. Один из них Грошель сделал на высоте чуть более 7500 метров в плохую погоду на Южной стене в ходе экспедиции 1981 года. Другая фотография, на которой изображен Западный цирк, была сделана гораздо ниже вершины, когда Грошель восходил на Лхоцзе в 1989 году по классическому маршруту.

Выяснилось, что летом 1990 года Чесен навестил жену Грошеля, когда тот был в горах, и попросил одолжить несколько слайдов, чтобы проиллюстрировать маршрут на Лхоцзе для одного из своих спонсоров. Чесен был другом семьи, и жена Грошеля разрешила воспользоваться архивом. Грошель, считавший Чесена альпинистской звездой первой величины, сильно задумался. Третью фотографию, предположительно, на высоте около 7500 метров, как подозревал Грошель, тоже сделал не Чесен, а другой участник команды 1981 года. На снимке изображены карнизы, по форме и структуре очень похожие на те, что были на собственных снимках Грошеля. Казалось маловероятным, чтобы эти снежные образования не претерпели изменений на протяжении девяти лет.

Грошель попросил Чесена разъяснить случившееся, и тот признал, что позаимствовал фотографии и передал их Vertical. При этом Чесен заявил, что никогда не утверждал, что это его снимки, что путаница произошла по вине редакторов Vertical, которые по ошибке опубликовали их, приписав авторство ему. На вопрос Грошеля, почему он не указал на ошибку сразу после публикации, Чесен сказал, что поступил неправильно, но объяснил, что, учитывая критику, которой он подвергался со стороны Жирардини и других, не хотел дать еще одного повода для нападок.

Грошель не хотел выносить сор из избы. Он написал Тоне Шкарья – одному из известнейших словенских альпинистов и председателю Альпинистской ассоциации Словении – с просьбой провести внутреннее расследование в комитете по этике. Но через несколько дней произошла утечка информации, письмо Грошеля попало в прессу, и в словенских СМИ разразился грандиозный скандал. Чесену пришлось выступить с публичным заявлением на словенском телевидении, он сообщил, что не имеет фотографий с вершины Лхоцзе, что он никогда не утверждал, что они у него есть, и что публикация в Vertical – это ошибка редакции. Многие сразу отметили, что это заявление не согласуется с некоторыми комментариями, которые Чесен сделал в 1991 году, отвечая на слова советских альпинистов и критику со стороны Жирардини. В нескольких интервью словенской и международной прессе Чесен упоминал сделанную Грошелем фотографию, утверждая, например, что «многие люди ее видели, что это не представляет никакой проблемы, и любой может ее внимательно изучить».

Скандал проходил на фоне другой истории. Незадолго до того как Грошель увидел свои снимки в Vertical, он дал интервью словенскому телевидению о своем проекте восхождения на все восьмитысячники, которые финансировала Альпинистская ассоциация Словении. Затем телеканал показал заранее записанное интервью, в котором Чесен раскритиковал проект Грошеля, сказав, что он «не имеет ничего общего с развитием альпинизма». Некоторые словенские альпинисты разделяли мнение Чесена, поскольку проект 14х8000 – это повторение уже сделанного, и отмечали, что Ассоциации лучше бы финансировать новые сложные маршруты и другие достижения. Интервью, безусловно, оказалось унизительным для Грошеля и, кроме того, несправедливым, потому что Грошель проложил много новых маршрутов[44]. Чесен и его сторонники считали, что скандал с фотографиями, случившийся почти сразу после этих интервью, – слишком большое совпадение, и предположили, что Грошель сделал это намеренно.

Как бы то ни было, Чесен использовал фотографии Грошеля для доказательства своего восхождения на Лхоцзе, и требовались сделать что-то для спасения репутации. Летом 1993 года словенец приехал в Гренобль, чтобы попытаться прояснить ситуацию с Доминикой Вильями, помощницей главного редактора Vertical. По словам Вильями, Чесен в беседе с ней выглядел очень расстроенным, но пытался убедить ее в том, что вина за путаницу с фотографиями лежит на редакции. Чесен при этом дал весьма сложное и путаное объяснение, почему прислал фотографии Грошеля в Vertical. Чесен утверждал, что предложил Вильями написать статью о словенском скалолазании и что, поскольку он хотел упомянуть Грошеля в этом материале, то передал слайды, чтобы проиллюстрировать некоторые из его восхождений. По его версии, редакция Vertical перепутала фотографии и случайно опубликовала снимки Грошеля как принадлежащие Чесену. Вильями не согласилась с такой трактовкой событий, ответив, что в 1990 году они с Чесеном не обсуждали никакую вторую статью и что она уверена, что снимки ей были переданы без каких-либо ремарок о том, что их сделал Грошель. Я лично видел ее рукописные заметки относительно полученных слайдов, в них нет ни единого упоминания о Грошеле, а все фотографии помечены как сделанные либо самим Чесеном, либо Яном Кокалем.

Так что Вильями назвала объяснение Чесена отвлекающим маневром. Она задалась вопросом, как случилось так, что единственные фотографии Грошеля, которые дал ей Чесен, оказались снимками именно верхней части Лхоцзе. Можно также спросить, почему из всех словенских альпинистов, о которых Чесен захотел вдруг написать статью, он выбрал Грошеля, который – какое совпадение! – являлся единственным на тот момент словенцем, взошедшим на Лхоцзе, и единственным, у кого были фотографии, которые можно использовать как доказательства его, Чесена, восхождения по Южной стене! Редактор Vertical Жан-Мишель Асселин также отметил, что, когда в 1991 году разгорелись споры, он спросил Чесена, почему на снимке Эверест освещен солнцем, в то время как на Лхоцзе облачность. То есть в тот момент у словенца имелась возможность прояснить ситуацию и сказать, что снимок не его, но он этого не сделал. В редакционной статье в 1993 году Асселин отрицал, что редакция Vertical допустила ошибку, и отметил, что Чесен не сообщил о том, что снимки принадлежат Грошелю.

К этому времени Райнхольд Месснер начал испытывать серьезные сомнения относительно честности Чесена. Изначально Месснер активно поддерживал словенца, видя в нем человека, раздвинувшего границы возможного в гималайском альпинизме, как это сделал он сам в 1970-х. Месснер учредил премию «Снежный лев» в размере десяти тысяч долларов за выдающиеся достижения в альпинизме. Первым эту награду получил Чесен в 1989 году за подъем на Жанну. В книге A free Spirit, опубликованной в 1991 году, Месснер отвел подвигам Чесена целую главу и объяснил, что считает прохождение словенцем Южной стены Лхоцзе одним из поворотных моментов в истории альпинизма. Веру Месснера в Чесена поначалу не поколебали заявления советских спортсменов и некоторых шерпов, и вторую свою премию в 1990 году он также решил присудить словенцу за Лхоцзе.

Чтобы заставить умолкнуть скептиков, Месснер согласился принять участие в лекции Чесена в Вене в 1992 году, но здесь он впервые начал сомневаться в достижениях словенца.

Ни фото, ни видео, показанные Чесеном, не соответствовали его описанию восхождения. В ходе последовавшей за лекцией дискуссии, в которой Месснер выступал в качестве ведущего и переводчика, он понял, что словенец не в состоянии объяснить ряд противоречий. Месснер сказал Чесену, что лучший способ развеять все сомнения – совершить такое же сложное восхождение с напарником, на что Чесен ответил, что никто в мире не может ходить на горы так, как он, и ему приходится делать это в одиночку. Месснер также недоумевал, как Чесен смог осуществить сложнейшее восхождение после очень короткого периода акклиматизации. В целом, по его мнению, в рассказе Чесена много несовпадений, например, он говорил о буре, но показывал фотографии с идеальной погодой. В фильме Равнихара видно, что Чесен вернулся с вершины в хорошей форме. «Я никогда не видел альпиниста в таком хорошем физическом состоянии после спуска с восьмитысячника, на который он взошел без кислорода, – сказал Месснер. – По глазам, по лицу можно понять, что человек тяжело работал на большой высоте. А здесь пышущий здоровьем парень словно спустился с холма на прогулке».

«Все ответы Чесена на вопросы вызывали ощущение, что что-то не так», – сказал Месснер, после того как отложил вручение Чесену второго «Снежного льва» до тех пор, пока он не предоставит неоспоримые доказательства. Месснер считал, что Чесен обязан объясниться со многими людьми, включая советских альпинистов и словенских восходителей, которые вывели свои страны на передовые позиции в гималайском альпинизме. Месснер четко дал понять, что не утверждает, будто Чесен не совершал восхождения, что он хотел бы верить ему. Но с учетом авторитета Месснера его сомнения стали серьезным ударом по репутации словенца.

Чесен оказался в весьма затруднительном положении, но вскоре получил какой-никакой аргумент в свою пользу. Американцы Уолли Берг и Скотт Фишер побывали на вершине Лхоцзе через месяц после Чесена, взойдя на гору по классическому маршруту. По завершении экспедиции, как водится, они встретились в Катманду с Элизабет Хоули и рассказали ей о восхождении. Они описали район вершины и упомянули о наличии старого оранжевого кислородного баллона чуть ниже вершины. Чесен, очевидно, сказал, что видел этот баллон. Берг также прокомментировал нестабильность снежной шапки, на которую они с Фишером поднялись, страхуя друг друга, что, по его мнению, не имело смысла в случае Чесена, потому что было бы слишком опасно. Американцы не смогли пролить свет на споры, можно ли увидеть Западный цирк с вершины, поскольку, когда они поднялись на нее, ниже все было закрыто облаками. Из интервью с Хоули Берг вынес убеждение, что Чесен побывал на вершине.

В начале 1994 года австралиец Грег Чайлд, совершивший не одно блестящее восхождение в Гималаях, написал статью в журнале Climbing, в которой проанализировал заявления Чесена и возникшие затем споры. Чайлд побеседовал с несколькими основными действующими лицами с обеих сторон и связался с самим Чесеном. Чайлд нашел, что словенец довольно спокойно относится к скандалу, который продолжал муссироваться в СМИ. Словенец довольно убедительно изложил Чайлду свою версию событий, обвинив в путанице с фотографиями редакцию Vertical. Но когда Чайлд спросил его о прохождении вершинного гребня, Чесен сообщил, что оставался на южной стороне гребня ниже его вершинной части, чтобы укрыться от сильного ветра. Чайлд посчитал это поразительным, поскольку получалось, что словенец осуществил траверс вершинного гребня Лхоцзе с южной стороны, который представляет собой очень крутой снежный склон с нависающими карнизами. Такие участки на подветренной стороне гребня представляют серьезную опасность.

Чайлд поинтересовался, делал ли Чесен фотографии с вершины Лхоцзе, и тот ответил: «Нет, непосредственно с вершины не делал». Чесен также сказал, что споры о фотографиях в 1993 году возникли из-за его критики плана Грошеля взойти на все восьмитысячники. Это, по его словам, стало следствием плохих отношений Чесена с Ассоциацией альпинизма Словении – якобы Тоне Шкарья и Грошель пытались контролировать финансирование экспедиций и подняли вопрос о фотографиях, чтобы дискредитировать Чесена. Шкарья ранее активно поддерживал Чесена, но позднее их отношения испортились. Шкарья написал в Vertical, что Ассоциация финансировала экспедиции Чесена, но после Лхоцзе он перестал контактировать и с организацией, и со Шкарья, словно не нуждался более в их помощи.

Чесен ухватился за слова Уолли Берга, подтверждающие его правоту, и прибегал к этому аргументу на протяжении многих лет. Однако, возможно, эти доказательства не так сильны, как может показаться. Когда Чайлд расспрашивал Уолли Берга, Скотта Фишера и саму мисс Хоули в 1993 году, их воспоминания оказались не столь конкретны. Ни Берг, ни Фишер не вели записей разговора с Хоули об экспедиции, в записях Хоули о ее встрече с Чесеном нигде не упоминается оранжевый кислородный баллон, а лишь говорится, что он не стал подниматься на саму вершину, потому что снежная шапка на ней была нестабильной. На сделанных американцами фотографиях нет кислородного баллона, а Фишер к 1993 году даже не помнил, чтобы видел его. Не помнили его и Вики Грошель, и кореец Хо Юн Хе, которые поднялись на Лхоцзе за год до Чесена. Берг по-прежнему был уверен, что разговор с Хоули подтвердил, что Чесен поднялся на вершину, но примечательно, что сама мисс Хоули в итоге не поверила в восхождение словенца. Она не посчитала беседу с Бергом и Фишером неопровержимым доказательством[45].

Чайлд не пришел к однозначному выводу по «делу Чесена», он четко изложил причины, по которым можно сомневаться в восхождении. Некоторые представители словенского скалолазного сообщества активно выступили в защиту Чесена. Душица Кунавер, вдова Алеша Кунавера, является ярой его сторонницей. В 1994 году она написала длинную статью в словенском скалолазном журнале Planinski Vestnik, в которой привела ряд контраргументов против тех, кто ставил под сомнение достижение Чесена, но по сути не сказала ничего нового. Например, Душица указала на то, что Франчек Кнез и Ваня Матиевец тоже не фотографировали во время восхождения по Южной стене в 1981 году из-за очень сложных условий. Она приводит слова Матиевеца: «Мы не думали о снимках, мы вообще ни о чем не думали, потому что сам процесс мышления на высоте в принципе происходит иначе. Это совершенно другой мир». Конечно, нельзя исключать, что Чесен тоже находился в подобном состоянии на Лхоцзе, но между восхождениями 1981 и 1990 годов есть большая разница. Кнез и Матиевец шли в связке, а не в одиночку; за их продвижением наблюдали из базового лагеря, и они дали подробное и яркое описание восхождения.

Когда я встретил Душицу Кунавер более чем через двадцать лет после описанных событий, ее вера в Томо Чесена оставалась непоколебимой. Семьи Чесена и Кунавера были дружны, и она уверена, что ее покойный муж Алеш не стал бы сомневаться в Чесене. Душица настолько харизматична, что хочется верить в Чесена так же, как она, но для многих столь безоговорочного доверия недостаточно. Вики Грошель ответил на статью Душицы Кунавер, указав, что Чесен недвусмысленно заявил в словенской и международной прессе, что снимок Западного цирка, сделанный Грошелем, представлен в качестве доказательства его, Чесена, восхождения.

После того как визуальные доказательства восхождения Чесена были забракованы, критики сосредоточились на рассказах словенца о восхождении, отметив, что деталей он приводит удивительно мало. По завершении экспедиции Чесен довольно быстро опубликовал статьи о восхождении во многих ведущих альпинистских журналах мира, включая Mountain Magazine, Himalayan Journal и American Alpine Journal, но все эти тексты похожи друг на друга и довольно кратки. День штурма вершины, который является кульминацией и одним из величайших моментов в истории альпинизма, удостоился всего пары абзацев. В четырех строках Чесен описал крутой ключевой шестидесятиметровый участок на отметке около 8200 метров. Описание дальнейшего маршрута фактически отсутствует, рельеф и другие детали описаны весьма общо. Конечно, отсутствие деталей не обязательно означает, что восхождения не было, но можно задаться вопросом, почему Чесен не постарался рассказать о нем как следует, учитывая отсутствие визуальных доказательств. Когда словенец все же сообщал дополнительные подробности, например, говорил Грегу Чайлду о том, что траверсировал вершинный гребень с южной стороны, то был неубедителен. Впоследствии Чесен опубликовал книгу, которую перевели на несколько языков, включая итальянский. Можно было ожидать, что в книге Чесен распишет все как следует, но и тут он на удивление скуп на подробности. Например, описание участка вершинного гребня до высшей точки Лхоцзе в книге почти такое же, как в его статье в American Alpine Journal. Конечно, писательский стиль у всех альпинистов разный, но все же это необычайно лаконично для такого важного восхождения. В отличие от истории с Лхоцзе, Чесен в той же книге, например, гораздо подробнее описывает восхождение на Ялунг-Канг.

Попытка восхождения Чесена на К2 в целом признана, в отношении его соло на Броуд-Пике и Ялунг-Канг сомнений почти не возникло. Итак, он зарекомендовал себя как альпинист высочайшего уровня, но неужели он оказался на голову выше других ведущих восходителей, чтобы пройти маршруты на Жанну и Лхоцзе? При рассмотрении вопроса о том, насколько правдоподобны утверждения Чесена, стоит отметить, что другие попытки взойти на Лхоцзе в альпийском стиле – Профита, Бегина, Фоке и Фина, – закончились на довольно большой высоте. Однако это лишь показывает, что нет причин, по которым одаренный альпинист не смог бы достичь верхней части стены в одиночку. С другой стороны, ряд сильнейших альпинистов, в том числе Велицкий, Кукучка, Заплотник и Штремфель, добрались до такой же высоты в тяжелом экспедиционном стиле, но не смогли закончить восхождение. Как сказал Велицкий, «главные проблемы Южной стены Лхоцзе начинаются выше восьми тысяч метров». Ни один из тех, кто пытался пройти маршрут в легком стиле, не достиг восьмитысячной отметки, кроме Чесена. Когда словенца спросили, почему именно он добился успеха, а другие потерпели неудачу, он ответил, что Кукучка не совершал сложных восхождений в Альпах, а Профиту не хватало высотного опыта. Подразумевалось, что только он обладал навыками высотного и технического альпинизма, но это же не так.

Скорость, с которой Чесену удалось преодолеть последний участок, тоже необычна. Он отправился на штурм с высоты 8200 метров в пять утра. На прохождение ключевого участка маршрута затратил три часа. Затем до вершины оставалось порядка двухсот метров по вертикали и около полукилометра по горизонтали. То есть всего на преодоление этого фрагмента Чесен затратил около пяти часов. Для сравнения – у команды Туркевича ушел день на попытку пройти верхнюю часть Центрального контрфорса, хотя стартовали советские альпинисты с точки, которая гораздо выше, чем та, с которой начал штурм Чесен. И до вершины русские тогда так и не добрались.

Проход по вершинному гребню включает несколько подъемов и понижений, а также скальное образование (так называемый второй рог Лхоцзе), оно далеко не тривиальное, но об этом Чесен почти не упоминает.

Кроме того, возникает вопрос, почему словенец вернулся по пути подъема, а не спустился по классическому маршруту. Для советских альпинистов спуск по Южной стене был логичен, поскольку они провесили перила, имелось место для бивака в паре сотен метров от вершины и товарищи по команде в качестве поддержки. У Чесена же не было ничего из перечисленного, ему пришлось спускаться на всю высоту Южной стены с очень ограниченным количеством снаряжения в условиях сильной лавинной опасности. Хотя спуск по классике стал бы довольно простым, ведь Чесен договорился с новозеландской экспедицией под руководством Роба Холла, чтобы использовать их провешенные перила и палатки. К моменту предполагаемого восхождения Чесена команда Холла уже установила лагерь III на высоте 7300 метров, так что ему пришлось бы спуститься всего на 1200 метров по необработанному маршруту. Чесен писал, что на вершине он стремился как можно быстрее сбросить высоту из-за ухудшающейся погоды. Так логичнее было бы спрятаться от ветра в кулуаре на Западной стене, а не тащиться по открытому всем стихиям вершинному гребню. Спуск по более простому маршруту ничуть не умалил бы ценность восхождения, так планировали поступить многие из тех, кто пытался пройти Южную стену в альпийском стиле.

В разное время Чесен приводил различные причины столь странного выбора, в том числе то, что он оставил спальник в месте последней ночевки, или то, что он опасался рисковать, спускаясь по незнакомому маршруту. Ни то ни другое не кажется убедительным, потому что классический маршрут на Лхоцзе проходит прямо по кулуару, и возможность сбиться с пути невелика. А отсутствие бивачного снаряжения не кажется столь важным с учетом того, что словенец получил разрешение пользоваться инфраструктурой новозеландской экспедиции.

В заключение своей статьи Чайлд изложил четыре возможных сценария. Первый – Чесен сделал именно то, о чем заявлял, то есть совершил величайшее восхождение в истории и подвергся несправедливой критике. Второй – словенец действительно совершил сложное восхождение, но добрался не до вершины, а, возможно, до вершинного гребня, как предполагал Бершов. Если это действительно так, все равно это выдающееся достижение, и, если бы Чесен сумел убедительно рассказать о нем, общественность вполне могла бы принять его версию и удалось бы спасти репутацию. Конечно, не имело смысла «признаваться» по второму варианту, если словенец на самом деле добрался до вершины. Также не исключено, что Чесен мог повернуть назад там, где закончились другие аналогичные попытки восхождения в альпийском стиле, то есть на высоте около 7000–7500 метров.

Третий вариант, предложенный Чайлдом, гласит, что восхождение Чесена – ложь и мошенничество от начала до конца. Это означает, что он просто спрятался в скалах у подножия стены на несколько дней, а затем вернулся в базовый лагерь и сказал, что совершил восхождение. Некоторые скептики пришли к выводу, что именно так все и было. «Мы все знаем, что произошло на Лхоцзе, – сказал Вики Грошель британскому альпинисту Эду Дугласу, – но никто больше не хочет об этом говорить. Мы все знаем, что Чесен лгал и заранее спланировал обмануть всех. И это очень грустно, потому что мое самое большое желание – чтобы словенцы прошли Южную стену». Но неужели человек, совершивший сложнейшие восхождения, действительно пойдет на такой обман? Если бы все это делалось преднамеренно, разве Чесен не приложил бы усилий, чтобы придумать правдивую историю и хорошее оправдание тому, почему у него нет фотографий? И не стал бы выдавать чужие снимки за свои.

Четвертый вариант, по версии Чайлда, заключается в том, что существовал сложный заговор с участием Кокаля и Равнихара. Они не предоставили Чайлду никакой информации или фотографий, подтверждающих утверждения Чесена, и ответили на его запросы общим письмом с выражением поддержки словенцу. Судя по рассказу Равнихара об экспедиции, они не наблюдали за Чесеном во время восхождения, если не считать того, что Кокаль следил за ним в течение короткого времени в первый день. С другой стороны, они могли оказаться просто несведущими, а не планировали заговор.

Грег Чайлд подытоживает, что невозможно решить, какой из этих сценариев истинен. Все, что может сделать заинтересованный человек, – взвесить улики и составить собственное мнение. Как будет видно ниже, по прошествии времени дополнительный анализ пролил новый свет на описанные события.

В ретроспективе можно сказать, что события 1990 года на Южной стене Лхоцзе выглядят как завершающая глава золотой эпохи гималайского альпинизма. В 1980-х альпинисты проложили гораздо больше новых маршрутов на восьмитысячники, чем в любое другое десятилетие до или после этого, – более пятидесяти. С тех пор альпинистская активность в Гималаях, кажется, все больше сосредоточивается на простом достижении восьмикилометровых вершин, хотя, конечно, по-прежнему делаются прекрасные первовосхождения, особенно на более низких горах. Такое изменение вызвано несколькими факторами. Самый бесспорный из них заключается в том, что 1980-е стали эпохой, когда оказались доступны наиболее очевидные, достаточно безопасные и логичные новые маршруты. После того как очевидные линии были пройдены, остались либо очень трудные, либо очень опасные, либо не очень интересные маршруты, порою имело место сочетание всех трех факторов.

Еще одним фактором, замедляющим появление новых маршрутов, стал слишком быстрый рост стандартов. Соблазн расширять границы возможного и рисковать все больше, наверное, оказался слишком велик. В 1970-х усовершенствование снаряжения для ледолазания, например, кошки с монозубом и изогнутые ледовые инструменты, сделали прохождение маршрутов большой крутизны, подобные словенскому маршруту 1981 года на Лхоцзе, значительно проще, чем с традиционными ледовыми инструментами начала 1970-х. Алессандро Гонья сказал мне, что это одна из причин, по которой словенцы смогли пройти центральную часть Южной стены, тогда как итальянцы в 1975 году решили отступить на этом маршруте. Снаряжение продолжало совершенствоваться, но в период 1980–1990-х значительных изменений в конструкции не происходило. Однако важным стало преодоление психологических барьеров на маршрутах, которые раньше казались слишком сложными или опасными. Это изменение требовало от восходителей отличного понимания, когда можно продолжать восхождение, а когда риск становится слишком большим и нужно уходить. Выдающиеся альпинисты, такие как Месснер, Даг Скотт и Велицкий, часто останавливались, когда чувствовали, что подошли к грани, пересекать которую чревато. Люди с таким чутьем на опасность предпринимали многочисленные экспедиции на сложные и опасные горы и возвращались невредимыми.

В хорошей аналитической статье, опубликованной в American Alpine Journal в 1991 году, Андрей Штремфель указывал на сильное психологическое потрясение от сложного восхождения в альпийском стиле. Штремфель пишет, что, «совершив такое тяжелое восхождение, альпинист часто неспособен сделать вновь нечто подобное несколько лет, а возможно, и вообще». Он также поднял вопрос о том, до каких пределов восхождение может считаться важным, если оно сопряжено с огромными объективными рисками. Сам Штремфель из тех, кто совершил много прекрасных и сложных восхождений, и он повернул назад на Лхоцзе, когда почувствовал, что зашел слишком далеко[46].

Тем, кто мечтал совершить новые сложные восхождения, Лхоцзе по-прежнему предоставляла много перспектив, например, стоит упомянуть вершину Лхоцзе Среднюю, похожую на острие ножа на гребне между Лхоцзе Главной и Лхоцзе Шар. Лхоцзе Средняя не считается отдельной горой, но она оставалась самой высокой нетронутой вершиной мира. Два наиболее очевидных пути к ней – это сложнейшие маршруты по гребню с соседних вершин. Лхоцзе Средняя стала особой целью для российских альпинистов после того, как один из известных восходителей Владимир Башкиров, продвигавший идею подъема на этот последний нетронутый восьмитысячник, умер от сердечного приступа на спуске с Лхоцзе Главной в 1997 году. В следующем году друзья Башкирова организовали экспедицию на Лхоцзе Среднюю через Лхоцзе Шар, но не смогли пройти гребень. Весной 2000 года российско-грузинская команда потерпела неудачу при попытке сделать аналогичный проход со стороны Лхоцзе Главной.

Затем другая российская команда решила пройти совершенно иным маршрутом, поставив целью восхождение непосредственно на Лхоцзе Среднюю. Команда намеревались подняться по Южной стене до Котловины под тремя вершинами Лхоцзе и оттуда подняться почти по отвесной стене. Команда МЧС России была детищем Михаила Туркевича, который приложил много усилий для успеха советской команды на Южной стене Лхоцзе, но пожертвовал вершиной, чтобы помочь обмороженному Каратаеву. Туркевич тяжело переживал эту неудачу, но не мог выбросить Южную стену из головы. Экспедиция с целью первовосхождения Лхоцзе Средней давала шанс свести счеты.

Туркевич планировал подъем по маршруту Бегина и Профита через Центральный кулуар, но в итоге русские решили, что это слишком опасно, и пошли по чехословацкому маршруту. Цель – выход на гребень между Лхоцзе Средней и Лхоцзе Шар, после чего команды должны были пройти по непройденным участкам гребня к обеим вершинам. Лагерь I установили на том же месте, где и поляки. Несмотря на то что со времени польской экспедиции прошло более десяти лет, найденные в районе первого лагеря баллоны с газом и горелки оказались пригодными к использованию. Довольно быстро удалось установить второй лагерь и начать обработку маршрута выше.

17 сентября одна группа продолжала крепить веревки, а другая, состоящая из шести альпинистов, отправилась вниз за новыми грузами. Погода держалась отличная, ветра не было, лишь выше со склона сдувало небольшие потоки снега. Внезапно Ковалев увидел сходящую лавину, он успел крикнуть, прежде чем масса снега обрушилась на него. Но предупреждение ничем не помогло остальным – лавина накрыла всех. Когда снег остановился, Туркевич смог выбраться и увидел, как из снега вылезает Александр Глазов. Оба они были пристегнуты к перильной веревке. Альпинисты видели, как лавина сходит дальше по кулуару. Где-то там находился Владимир Бондарев, но разглядеть его не удавалось. Туркевич попытался вызвать Бондарева по рации, однако ответа не последовало. Тогда он начал спускаться, чтобы найти товарища. Склон теперь был бездвижен, только ослепительная белизна снега выдавала сход лавины. Спустившись с Глазовым ниже, Туркевич увидел, что перильная веревка, по которой должен был подниматься Бондарев, висит в кулуаре, но на ней никого нет.

Костантин Дорро, находившийся в базовом лагере в момент схода лавины, видел, как Бондарева снесло по кулуару. Удалось найти только куртку и рюкзак пропавшего, а также крышку кастрюльки, которую он нес. Решили, что Бондарева либо протащило лавиной значительно ниже, либо он сумел все же выбраться из нее. Если Бондарев остался жив, не исключено, что он получил травмы и ждал помощи. Пока оставались шансы, альпинисты, насколько могли, тщательно обследовали все лавинные выносы, используя даже специально привезенные из Москвы металлоискатели. Однако поиски в последующие дни во время сильного снегопада и схода новых лавин результатов не дали. Через несколько дней спасательную операцию пришлось прекратить. Предположительно, Бондарева сбросило примерно на километр вниз, возможно, в момент удара лавины он не был пристегнут к перилам.

Туркевич собрал команду и спросил, стоит ли продолжать экспедицию. Альпинисты решили предпринять еще одну попытку. В ходе последнего штурма удалось достичь отметки почти в 7 тысяч метров, но снежные условия стали очень опасными: местами на склоне лежало более десяти метров снега. Из Москвы поступил прогноз, что погода не улучшится и что рекомендуется свернуть экспедицию. Министерство по чрезвычайным ситуациям – не та организация, чьи рекомендации можно игнорировать, поэтому восхождение завершили[47]. Туркевича впоследствии критиковали за выбор очень сложного маршрута, но такие вызовы были в его характере.

Попытки испанской и корейской команд взойти на Лхоцзе Среднюю траверсом в 2001 году тоже не увенчались успехом. Эту задачу успешно решила российская команда, подойдя к решению очень нестандартно. Русские альпинисты взошли на Южное седло, а затем траверсом по левой стороне северного гребня Лхоцзе вышли на верхнюю часть еще не пройденной Северо-восточной стены Лхоцзе, откуда совершили очень сложное восхождение на вершину по нестабильному снегу[48].

Зимние первовосхождения по-прежнему остаются одним из серьезных вызовов в гималайском альпинизме. В год, когда русские взошли на Лхоцзе Среднюю, команда из Токайской секции Японского альпклуба попыталась пройти Южную стену зимой. Лидером и вдохновителем этой экспедиции стал Осаму Танабе, родившийся в 1961 году в Нагое, у подножия Японских Альп. Танабе в 1993 году вошел в состав команды, совершившей первое зимнее восхождение по Юго-западной стене Эвереста, по трудности этот маршрут сопоставим с Южной стеной Лхоцзе. Танабе тогда возглавил вторую штурмовую группу, которая успешно взошла на вершину, несмотря на бурю. В той экспедиции он получил бесценный опыт, который впоследствии применил на Лхоцзе.

В 1997 году альпинисты Токайской секции прошли сложнейший маршрут по Западному гребню К2, причем Танабе принял на себя руководство экспедицией всего за десять дней до отъезда альпинистов из Японии – предыдущий руководитель погиб под лавиной в Японских Альпах. После успеха на К2 японцы задумались о новых целях и остановили выбор на Южной стене Лхоцзе. Танабе знал, что периоды хорошей погоды зимой в этом районе Гималаев коротки, и на горе придется действовать быстро. Зимние ветра, по сути высотные струйные течения огромной силы, начиная с января, делают восхождение фактически невозможным. В команду на Лхоцзе вошли четыре участника экспедиции на К2 и несколько молодых альпинистов. Танабе получил рекомендации от Андрея Штремфеля из словенской команды 1981 года по выбору маршрута и мест для лагерей. Кроме того, он давно работал с компаниями, производящими снаряжение, разрабатывая палатки и одежду из специальных материалов, которые позволяют альпинистам выживать при низких температурах и сильных ветрах.

Танабе планировал действовать примерно по той же схеме, что и на Эвересте в 1993 году: прибыть в Непал осенью и акклиматизироваться на другом восьмитысячнике до начала зимнего сезона. Семь из восьми участников попытались подняться на Чо-Ойю, восхождение на эту гору по классическому маршруту считается одним из наиболее легких на восьмитысячниках. Большая часть команды достигла вершины, но не обошлось без потерь. У Ясухиро Ханатани, самого молодого участника команды, началась горная болезнь, и его пришлось эвакуировать, у Кацуо Тобиты также возникли проблемы со здоровьем на высоте семи километров, и он отказался от участия в экспедиции.

По возвращении в Катманду альпинистов ждали плохие новости. Один из сильнейших участников команды, Хидежи Назука, не участвовал в восхождении на Чо-Ойю, потому что в составе команды из четырех человек пытался пройти Восточную стену Дхаулагири. Сначала альпинисты для акклиматизации отправились на Дхаулагири по классическому маршруту, но на штурме трое повернули назад, Назука продолжил путь в одиночку и сильно обморозил руки. Участвовать в подъеме по Восточной стене Назука уже не смог, группа вышла на маршрут в усеченном составе, и трое ее участников пропали без вести. Таким образом, и Назука оказался не в состоянии идти на Южную стену Лхоцзе, это стало серьезной потерей для команды Танабе, поскольку Назука считается одним из лучших японских высотников. Кроме того, новость о гибели на Дхаулагири трех товарищей деморализовала японцев.

В итоге в экспедиции на Южную стену остались только пять человек. Они подумывали отказаться от восхождения, но все же решили предпринять попытку и установили базовый лагерь в середине ноября.

Первая часть маршрута оказалась не очень трудной – альпинисты поднимались по твердому снегу, что означало меньшую лавинную опасность, чем в осенний период, но множество дыр в фирне напоминали, что камнепады не прекращаются и зимой. В первом лагере ночью было довольно тепло, альпинистам даже не пришлось использовать специально сшитую для них одежду.

Сначала японцы планировали пройти новый маршрут, начинающийся значительно левее словенского маршрута 1981 года, но поняли, что эта линия подвержена камнепадам, и пошли по маршруту, схожему со словенским. Самый узкий участок ребра, по которому они поднимались, между 6400 и 6600 метрами особенно сильно простреливался камнями, и трое участников получили синяки, а Танабе едва увернулся от камня размером с телевизор. В итоге японцы решили работать на склоне как можно раньше, выходя из палаток иногда в три ночи, чтобы снизить риск. Словенцы действовали так же, но зимой ночные выходы означали работу при очень низкой температуре. На отметке 6400 метров японцы миновали место второго лагеря словенцев. Площадка для палаток находилась под защитой скалы, но зимой с нее свисали огромные сосульки, и разбить лагерь тут оказалось невозможно. Увиденное вынудило идти дальше, а расстояние между лагерями I и II стало значительно больше, чем предполагалось изначально.

Лагерь II установили на отметке 7100 метров, для него пришлось вырубать площадку в крутой рифленой снежной стене. С этой точки маршрут Чесена шел вверх по более легкой линии, но Танабе посчитал, что подъем тут слишком опасен из-за камнепадов. Чесену, если он действительно шел здесь, пришлось пересекать этот участок всего дважды – на подъеме и на спуске, но теперь надо было бы провешивать перила и перемещаться здесь многократно, что значительно повышало риск. Так что японцы решили уйти вправо на вертикальную стену, разделившись на две команды. Первой удалось пройти маршрут чуть выше лагеря IV словенцев. Затем вторая группа под руководством Танабе вышла вперед и преодолела ключевой участок словенского маршрута, который включал подъем по узкому камину, получившему название «Глотка» и являвшемуся естественным стоком для снега с верхнего снежного поля. Здесь японцы нашли три старые проволочные лестницы – свидетельство трудностей, с которыми пришлось столкнуться словенцам. Ветер в «Глотке» порою достигал неимоверной силы: в какой-то из дней японцы увидели кусок скалы размером с кулак взрослого человека, которая висела в восходящем потоке воздуха, словно бросая вызов гравитации. Это было фантастическое, но одновременно очень страшное зрелище.

До середины декабря погода держалась, но затем пошел снег, а прогноз, передаваемый непальским радио, указывал на аномальную для сезона ситуацию. Когда немного распогодилось, альпинисты вернулись на стену, стремясь наверстать упущенное и идя на искусственном кислороде. Но выше второго лагеря стоял жуткий холод, и приходилось ждать восхода солнца, эти задержки существенно замедляли продвижение. 18 декабря вторая команда достигла отметки 7600 метров, но дальше пройти не смогла. Снежное поле над «Глоткой» непрерывно простреливалось камнями со склона выше. Танабе получил камнем по ноге. Альпинисты попытались продвинуться выше, невзирая на опасность, но их отбросило назад штормовым ветром. Во втором лагере порывы ветра были такими мощными, что палатку поднимало в воздух вместе с находившимися в ней людьми. С вершинного гребня сдувало огромное количество снега, «будто сто миллионов драконов вместе выпускали дым». Команда была измотана, сил на новые попытки не осталось, и экспедицию завершили. Танабе считал, что решение уходить приняли вовремя и удалось избежать серьезных несчастных случаев и обморожений. По его словам, в прохождении маршрута зимой есть свои плюсы и минусы. Холод и сильные ветра затрудняют восхождение, но лавинная опасность гораздо меньше по сравнению с пред- и постмуссонным сезонами.

Танабе чувствовал, что взойти на вершину зимой возможно, и в 2003 году японцы, учтя уроки первой попытки, вернулись на Южную стену. На этот раз команда собралась небольшая – всего пять человек, в составе были и участники прошлой экспедиции, и новые члены, включая Ацуши Сенду. Мы с моим сыном Артуром имели удовольствие гостить дома у Сенды в провинции Хонсю в 2016 году. Найти квартиру, где альпинист живет с очаровательной женой и маленьким сыном, оказалось непросто, так как местные жители, которых мы спрашивали, почти не говорили по-английски, несмотря на большое желание помочь. Сенда оказался мужчиной невысокого роста, но в его реакции и движениях сразу чувствовалась грация и сила. На следующий после приезда день мы планировали подняться на Фудзи, и я спросил Сенду, сколько раз он был на горе. Японец рассмеялся и сказал, что помогает наладить работу метеорологической станции на вершине Фудзи и за последние пару месяцев провел там как минимум тридцать суток.

Сенду пригласили в экспедицию на Лхоцзе в 2003 году, потому что он знал Танабе по клубу скалолазания в Нагое. Сенда стал заниматься скалолазанием, учась в университете, а затем заинтересовался и альпинизмом. Сам он считает, что в 2003 году не имел достаточно опыта для такой серьезной цели, как Южная стена Лхоцзе, но тем не менее ему удалось подняться очень высоко.

В 2003 году команда Танабе использовала такую же тактику – акклиматизировалась на более легком восьмитысячнике, на этот раз выбрав Шиша-Пангму, а затем прибыла в Непал. Кроме того, альпинисты решили начать экспедицию раньше, чтобы иметь шанс на штурм вершины до наступления самых сильных холодов. Прибыв в базовый лагерь в середине ноября, японцы с удивлением обнаружили, что нижняя треть стены почти вся черная и бесснежная, тогда как в верхней части снега предостаточно. Маршрут был известен, что позволило быстро подняться и установить три лагеря в тех же местах, что и двумя годами ранее. В 2003 году условия на горе оказались лучше – камнепадов меньше, но постоянная опасность попасть «под обстрел» никуда не делась.

Альпинисты продолжали успешно продвигаться вперед и миновали высшую точку 2001 года, установив третий лагерь на высоте 7850 метров. Это довольно низко, чтобы штурмовать вершину. Но Танабе был уверен, что им удастся взойти. Как и многие предшественники, он недооценил трудности в верхней части стены. Японцы решили не повторять маршрут Чесена, который выглядел сложным, – пришлось бы делать длинный траверс вдоль вершинного гребня. Вместо этого они спустились на двести метров вправо в кулуар левее Центрального контрфорса. Бершов и Каратаев прошли верхнюю часть этого кулуара, но, как оказалось, японцы об этом не знали. Танабе считал, что кулуар окажется сравнительно простым путем к вершине. Существовал риск схода лавин, но он был невелик, поскольку, пока экспедиция работала на горе, снега выпало на удивление мало.

Вопреки ожиданиям, кулуар оказался сложным. Чтобы даже попасть в него, пришлось проделать непростой траверс, а уже внутри кулуара обнаружилось несколько трудных участков. В течение следующих пяти дней две группы, одна под руководством Танабе, другая – возглавляемая Тошиюки Китамурой, медленно продвигались вверх. Так они достигли отметки 8250 метров, отсюда до вершины оставалось еще около 250 метров. Однако возникли сложности. С шерпами произошло несколько несчастных случаев – травмы из-за камнепадов и обморожения, и они не могли оказывать необходимой поддержки. Группа Танабе предприняла последнюю попытку 18 декабря, но получила прогноз, согласно которому в запланированный день штурма ожидался снегопад. Танабе понял, что это кратно увеличит лавиноопасность в кулуаре, и отменил штурм. Это была блестящая попытка в зимних условиях, и, хотя многие работавшие на стене альпинисты пострадали от камнепадов, серьезных несчастных случаев удалось избежать.

В 2006 году Танабе снова отправился к Лхоцзе и снова включил в состав команды Ацуши Сенду. Сенда к этому моменту набрался опыта и чувствовал, что в состоянии играть большую роль в восхождении. Японцы снова акклиматизировались на Шиша-Пангме, отдохнули в Катманду, а затем отправились в базовый лагерь Лхоцзе. Здесь они встретили корейскую экспедицию под руководством Ли Чун Жика, у которой тоже имелось разрешение на Южную стену. Команды договорились работать на маршруте совместно.

На Шиша-Пангме японцы попали в сильный снегопад, и на Лхоцзе они увидели гораздо больше снега, чем в прошлую экспедицию. На стене альпинисты начали работать в середине ноября, но сильный ветер мешал восхождению. В какой-то момент Сенду и Тошио Ямамото особенно сильным порывом сорвало со склона, но спасла страховка. Вследствие ветра также увеличилось количество лавин и камнепадов, что существенно осложнило работу шерпов-высотников, поднимавших грузы. Тем не менее к 6 декабря удалось установить временный третий лагерь на высоте 7300 метров. Альпинисты добрались до сложного участка выше этого места, но затем ураганный ветер загнал их в палатки на пять суток. Японцы планировали завершить восхождение к католическому Рождеству – до того, как установится наиболее холодная погода и задуют штормовые ветра. Продвижение было небыстрым, но, к счастью, в том году муссон пришел поздно, и, похоже, из-за этого также задержалось наступление зимы.

Одной из причин неудачи 2003 года стало расположение третьего лагеря на более низкой отметке, чем планировалось изначально. На этот раз Танабе вместе с Ямагучи и шерпой Нгавангом Тензи смогли установить его на отметке восьми километров. Танабе надеялся, что дальше восхождение займет три дня, но оказалось, что он ошибался.

Первой штурмовать вершину попыталась совместная японско-корейская команда, в которую вошли Ацуши Сенда и кореец Ан Чхи Ён. Когда Ан поднимался по провешенным перилам вместе со своим корейским напарником Кан Ги Соком и шерпой Пасангом Поти, он вспомнил о сложности участка, пройденного несколькими днями ранее. Чрезвычайно низкая температура и постоянные камнепады превратили восхождение в ад, и они без колебаний воспользовались словенскими проволочными лестницами двадцатипятилетней давности. Поднявшись в лагерь III, корейцы увидели, что японцы сделали хорошую площадку для палатки, вырубив ее в снегу. Корейцам пришлось буквально срубить большой грибовидный ком снега, примерзший к вертикальной стене, чтобы освободить место для своей палатки.

На следующее утро Кан Ги Сок и Пасанг Поти спустились вниз, а японцы Нориюки Кенмочи и Сенда, Пема Церинг и Ан Чхи Ён продолжили работу на маршруте, сумев подняться на пять веревок. Команда Танабе ранее прошла вправо двести метров, закрепив веревки до точки, откуда можно было спуститься в кулуар. Отсюда японо-корейская команда продолжила траверс вправо, перебралась через ребро, который пытались пройти словенцы, и через триста метров достигла второго, более узкого кулуара слева от Центрального контрфорса. Ан лидировал на последнем отрезке траверса, который дался очень тяжело, поскольку и кислородный баллон, и толстые перчатки мешали держать и забивать крючья. На следующий день Ан заслуженно отдыхал, а двое японцев продолжали продвигаться по маршруту, надеясь выйти на вершину на следующий день, в канун Рождества.

В ветреную, но ясную погоду Кенмочи, Сенда и Ан отправились вверх по кулуару, чувствуя себя очень уязвимыми для любого камнепада. На полпути вверх на альпинистов посыпались камни. Через мгновение очки Сенды разбились вдребезги, Кенмочи поранило лицо, а Ану прилетело по левой руке. Восходители остановились и посмотрели друг на друга и, не говоря ни слова, приняли решение не останавливаться. Сенда пролез ледовый участок и дал сигнал корейцу подниматься. Но не успел тот пройти и несколько метров, как прилетевший сверху камень ударил ему в левое предплечье, и Ан закричал от боли. Теперь он не мог шевелить пальцами, а на рукаве выступила кровь. Сенда помог корейцу спуститься к началу пройденной веревки, и через некоторое время чувствительность в пальцы вернулась, но боль не прекращалась. Однако Ан нашел в себе силы пролезть еще одну веревку. Затем его сменил Сенда, после чего где-то но отметке 8200 метров Ан понял, что не может продолжать. Боль в руке усиливалась, и он сообщил по рации в базовый лагерь, что спускается. Все трое вернулись в лагерь III. Группа хорошо продвинулась вперед, но до вершины по-прежнему было далеко, и вперед снова пошла группа Танабе.

На следующий день после католического Рождества, то есть 26 декабря, группа преодолела еще двести метров вверх, почти добравшись до конца кулуара. Здесь альпинисты обнаружили остатки снаряжения и веревки, это очень сильно их удивило, поскольку предполагалось, что раньше тут никто не поднимался. Японцы считали, что кулуар выведет их на вершинный гребень чуть левее вершины, но наткнулись на двадцатиметровую скальную стену без единой трещины, которую пройти не смогли. Единственным возможным вариантом казался траверс влево по разрушенной породе. Так они вышли бы на вершинный гребень гораздо левее высшей точки. Японцы поднялись еще на одну веревку, а затем вернулись в лагерь III на отдых в надежде пройти последний участок на следующий день.

27 декабря Ямагучи прошел траверсом очень сложный фрагмент стены. Затем восходители оказались на очень крутом склоне, покрытым нестабильным порошкообразным снегом, по которому с трудом удалось выйти на гребень. Было почти три тридцать пополудни, и Эверест возвышался прямо перед ними. Для Танабе настал момент истины – он прошел стену, на которую пытался подняться три года. Альпинисты находились западнее вершины на двести метров и решили дальше не идти – на траверс до вершины пришлось бы затратить не менее трех часов. Погода по-прежнему держалась, но заканчивался кислород, они очень устали, а с учетом коротких зимних дней и очень холодных ночей имело смысл не рисковать. В восемь вечера японцы спустились в третий лагерь. Танабе хотел предпринять еще одну попытку штурма, но Сенда сообщил из базового лагеря, что шерпы очень устали и выступили против того, чтобы оставаться на горе так долго. Кроме того, Фуджикава обморозил пальцы, а Ямамото кашлял настолько сильно, что у него треснули несколько ребер.

Таким образом, Танабе, Ямагучи и Нгаванг Тензи стали пятой командой, достигшей гребня этой огромной стены, они совершили одно из самых сложных зимних восхождений в Гималаях.

Четыре предыдущих полных прохождения стены совершили Кнез и Матиевец в 1981 году, чехословаки, которые поднялись на Лхоцзе-Шар в 1984 году, Бершов и Каратаев в 1990 году и Чесен в том же году, если верить его рассказу. Чесен должен был выйти на гребень значительно дальше от вершины, чем японцы. То, что японские альпинисты развернулись, находясь значительно ближе к вершине, делает утверждение словенца о прохождении гребня еще менее правдоподобным. Чесен также заявлял, что прошел траверсом ниже острия гребня с южной стороны, но на фотографиях, сделанных японцами, видно, что на этом участке очень крутой и нестабильный снег. Сам Танабе сомневался в том, что Чесен поднялся на Лхоцзе, и считал, что его восхождение следует вычеркнуть из анналов. Сенда в беседе со мной придерживался такой же точки зрения, недоумевая, почему словенец очень общо описал маршрут и почему не спустился по классике. Правда, Сенда считает, что Чесен технически лазал лучше, чем японцы.

Любопытный постскриптум в отчете японской экспедиции 2006 года связан с неизвестными веревками, которые альпинисты с удивлением обнаружили в верхней части вершинного кулуара. Японцы указывают, что они, вероятно, были оставлены участниками одной из трех польских экспедиций, но это не так, поскольку польские и японские маршруты не пересекаются. Высшей точки Центрального контрфорса достигли Кшиштоф Велицкий и Артур Хайзер в 1987 году. Они вышли на контрфорс справа и не переходили на левую его сторону, где находится ведущий к гребню кулуар. Это, очевидно, веревки советской команды 1990 года. Танабе не знал точно, где проходит советский маршрут. Недоумение Танабе, трагически погибшего в лавине на Дхаулагири в 2010 году, вполне объяснимо, поскольку подробные описания советской и польской экспедиций были долгое время доступны только соответственно на русском и польском языках.

Танабе утверждает, что «шаги предшественников исчезли» у начала скальной стены, и, вероятно, он решил, что это высшая точка, куда добрались поляки. Путь дальше он описал как «вертикальную скальную стену порядка двадцати метров без трещин, по которой невозможно подняться», и назвал этот путь тупиковым. Может показаться, что такое описание ставит под сомнение достоверность восхождения русских, но описание стены Бершова совпадает с описанием Танабе. Бершов с Каратаевым частично обработали маршрут в кулуаре, но на следующий день у них закончилась перильная веревка, и они пролезли последний участок в связке, страхуя друг друга. Кроме того, в рассказе Бершова упоминается, что последняя стена оказалась очень сложной и что он пытался сделать страховку, но не смог забить крюк. Бершов – прекрасный скалолаз, поэтому сумел преодолеть то, что японцам показалось невозможным. В конце концов, в книге Бершова опубликована фотография с временной отметкой, на которой виден Эверест и которую можно сделать только с вершинного гребня. Поэтому оснований сомневаться в восхождении Бершова и Каратаева нет никаких.

Когда Танабе вернулся в Японию, с ним встретились корейцы Хон Сон Тхэк и Ом Хон Гиль. Ом хотел взойти не только на все четырнадцать восьмитысячников, но и на две второстепенные восьмикилометровые вершины – Ялунг-Канг и Лхоцзе Шар. Кореец предпринял три попытки пройти по австрийскому маршруту на Лхоцзе Шар, но был вынужден отступать из-за лавинной опасности. Во время второй попытки двое его товарищей попали под лавину, которая сбросила их на три километра вниз. В 2007 году Ом решил переключиться на чехословацкий маршрут. Он объединился с Хон Сон Тхэком, который решил снова попробовать пройти по Южной стене после попытки 1999 года. Хон участвовал в экспедиции, которая достигла 7700 метров, идя по маршруту, сходному с советским. В 1999 году у корейцев возникли проблемы с шерпами, которые устроили забастовку, потому что считали маршрут слишком опасным. В конце концов из-за усталости команды и нехватки снаряжения, часть которого снесла лавина, пришлось отступить.

Объединив усилия в 2007 году, Ом и Хон смогли собрать большую команду из 15 человек. Они планировали пройти по одному маршруту до Котловины, а затем разделиться и взойти на обе вершины. Танабе рассказал корейцам о трудностях, с которыми столкнулись японцы, пытаясь пройти словенский маршрут по левой части стены, и сказал, что крутой участок маршрута Чесена кажется очень сложным, чтобы избежать его, им пришлось потерять высоту, прежде чем они попали в кулуар, по которому смогли продвинуться к вершине. Танабе в верхней части стены рекомендовал идти польским маршрутом, а не словенским.

В итоге в 2007 году корейцы поступили немного иначе, начав с нижней части словенского маршрута, затем пересекли Центральный кулуар, достигли Котловины и вышли на польский маршрут. 31 мая Ом, Пён Сон Хо, Мо Сан Хён и шерпа Пасанг Намгьял достигли вершины Лхоцзе Шар около семи вечера при полной луне. Пён и Мо получили обморожения на спуске. Хон не смог добраться до главной вершины Лхоцзе из-за нехватки времени и сильного ветра, так что можно сказать, что Южная стена второй раз ускользнула от него, однако, что характерно, кореец решил вернуться.

Корейские экспедиции, как правило, были большими, гималайскими, но другие альпинисты пробовали пройти Южную стену в более легком стиле. В 2008 году испанец Жорди Тосас попытался повторить одиночное восхождение Чесена. Он устроил базовый лагерь в гестхаузе в Чукхунге и нацелился на прохождение южных стен Нупцзе и Лхоцзе. Ему удалось добраться почти до вершины Нупцзе Восточной, однако он не смог преодолеть последний очень крутой скальный участок. Затем Тосас попытался взойти на Лхоцзе по словенскому маршруту 1981 года. Он стартовал в пять утра и остановился на первую ночевку на высоте 6500 метров после двенадцати часов подъема.

На следующий день испанец добрался до отметки 7400 метров, но дальше обнаружил ледяные нависания и отвесные скалы, которые оказались сложнее, чем он ожидал. Учитывая экстремально легкий стиль, испанцу ничего не оставалось, кроме как сдаться. За исключением Чесена, только Кристоф Профит в 1989 году смог в одиночку подняться по стене выше, но Профит пользовался перилами, которые провесили поляки.

Два года спустя Тосас повторил попытку вместе с испанцами Жорди Короминасом и Исраэлем Бланко. Они сделали базу в гестхаузе в Чукхунге, а акклиматизировались на Айленд-Пике и Лхоцзе Шар, достигнув высоты 6800 метров и отступив из-за лавинной опасности. Бланко заболел, поэтому Короминас и Тосас отправились на восхождение вдвоем и поднялись до 6400 метров слева от словенского маршрута. На следующий день они попытались пройти выше, но стена крутизной пятьдесят градусов с полуметровым слоем свежего снега поверх твердого льда была слишком опасной. Альпинисты вернулись в Чукхунг, прождали десять дней, пока не наладилась погода, после чего снова достигли отметки 6400 метров. Но снежные условия оказались не лучше, и пришлось отступить. Пока испанцы ждали в Чукхунге, Тосас каждый день тратил два часа на подход к подножию стены, чтобы очередной раз убедиться, что состояние снега не улучшилось. В конце концов они сдались.

Между двумя попытками Тосаса в 2009 году состоялась еще одна южнокорейская экспедиция под руководством Ким Нам Иля. Команда состояла из девятнадцати альпинистов и десяти высотных носильщиков, корейцам удалось достичь 7600 метров по русскому маршруту, но пришлось отступить из-за сильного мороза и ветра. Несколько альпинистов получили травмы из-за падающих камней, но серьезно никто не пострадал. В целом южнокорейские альпинисты совершили больше всех попыток восхождения по Южной стене Лхоцзе, включая еще одну экспедицию весной 2004 года, которая достигла 7555 метров по словенскому маршруту.

Томо Чесен после всех споров о его восхождениях на Жанну и Лхоцзе ушел из гималайского альпинизма. Он вернулся к скалолазанию, по-прежнему живет в родном городе Крань, организует соревнования по спортивному скалолазанию, тренирует одну из ведущих скалолазок Словении Мартину Чуфар. Полемика, бушевавшая на протяжении многих лет, утратила остроту, не в последнюю очередь за давностью событий и отсутствию новой информации. Грег Чайлд завершил свою статью 1994 года «Обоснованное сомнение», заявив, что не существует способа узнать, совершил Чесен восхождение или нет, «кроме как подняться на эту потрясающую стену и поискать крючья», которые словенец, по его словам, оставил. Чайлд сказал, что сам он «черта с два полезет проверять это». Казалось, что новые доказательства восхождения словенца могут появиться лишь, если кто-то повторит линию Чесена в верхней части стены.

Но в 2013 году, спустя почти двадцать лет после статьи Чайлда, появилась, казалось бы, ошеломляющая новость. В коротком сообщении на американском альпинистском форуме Supertopo американский альпинист Алоис Смрж написал комментарий в дискуссии о недавнем соло-восхождении Ули Штека на Южную стену Аннапурны: «Возможно, я немного запоздал с ответом на одно сообщение, но в 1994 году я был на Дхаулагири. Как-то, спускаясь из третьего лагеря, встретил двух украинских альпинистов, которые только что прошли Южную стену Лхоцзе. У них была большая экспедиция, они обрабатывали маршрут и так далее. Мы немного поболтали (я говорю по-русски), и эти двое были совершенно уверены, что нашли крючья Чесена примерно в сотне метров от вершины. Они считали, что только он мог их вбить там, потому что ни одна экспедиция не была на этом участке гребня на такой высоте. Для меня тут есть рациональное зерно. Возможно, это одно из подтверждений правоты Чесена. С другой стороны, об этом рассказывала всего лишь парочка коммуняк, поэтому им не поверили. Но кто знает наверняка…»

Этими украинцами, вероятно, были Игорь Свергун и Виктор Пастух, хотя Сергей Бершов тоже участвовал в экспедиции на Дхаулагири в 1994 году. Пастух погиб в 1996 году под лавиной на Шиша-Пангме. Свергуна в 2013 году убили террористы в базовом лагере Нанга-Парбат. Группа из двадцати террористов напала на лагерь ночью, местных не тронули, но застрелили десять иностранцев. Среди убитых были трое украинских альпинистов. Эти жертвы – самые бессмысленные за всю историю гималайских восхождений. Через несколько месяцев после гибели Свергуна умер Смрж.

Сообщение Смржа взволновало многих специалистов по истории гималайских восхождений. Могло ли получиться так, что спустя двадцать три года после восхождения Чесена появились новые доказательства, подтверждающие его версию? Может ли быть так, что эти доказательства каким-то образом ускользнули от внимания европейских альпинистов из-за отсутствия нормальной коммуникации с восходителями из постсоветских стран? Француз Родольф Попье, ведущий Гималайскую базу данных, взял интервью у Чесена, получил оригинальную документацию из журнала Vertical и занялся исследованием. Выводы Попье оказались не в пользу Чесена. В 2017 француз опубликовал в Vertical статью, в которой анализировались фотографические подтверждения заявленных словенцем восхождений на Жанну и Лхоцзе. Путем кропотливого анализа, включая даже беседы с геологами, Попье удалось показать, что многие фотографии Чесена на Лхоцзе и на Жанну были сделаны на небольшой высоте и даже не на его маршрутах.

В частности, большинство снимков Лхоцзе на самом деле были сделаны у подножия Лхоцзе Шар, как и предполагал Месснер еще в 1992 году. Попье даже удалось проследить вероятный маршрут «съемочных сессий», когда Чесен перебирался в другое место, для каждой последовательности фотографий. Что еще более обидно для Чесена, Попье доказал, что одну фотографию из его книги Solo и еще одну, опубликованную в скандальной статье Vertical, вероятно, сделал в 1981 году Нейц Заплотник, француз даже определил вечер, когда они были сняты. Чесен, в течение многих лет хранивший молчание, в 2017 году дал интервью словенской газете, в котором отверг исследование Попье, обозвав француза альпинистом на диване, и продолжил настаивать на своей правоте. Чесен, кроме того, сказал, что не хочет закончить так же, как итальянец Чезаре Маэстри, чья жизнь прошла под знаком защиты себя от обвинений в ложном утверждении о первовосхождении на Серро Торре в Патагонии.

Родольф Попье – увлеченный исследователь, занимается составлением хроники истории альпинизма, продолжая дело Элизабет Хоули. Он не боится подвергнуть сомнению плохо задокументированное восхождение или рассказ об экспедиции, не вызывающий доверия, даже если информацию эту получает от таких великих альпинистов, как Ули Штек. К сожалению, такой подход часто делает архивистов весьма непопулярными в альпинистской среде, но если не подходить к делу со всей ответственностью, то в книгах по истории альпинизма каждый начнет писать, что захочет.

На самом деле, крючья, которые видели украинцы, не могли быть оставлены Чесеном, потому что его маршрут идет в стороне от маршрута советских альпинистов. Другой участник команды 1990 года, Геннадий Копейка, подтвердил мне, что он видел крючья примерно в ста пятидесяти – двухстах метрах ниже вершины, но не на маршруте Чесена. Копейка говорит, что это крючья Кукучки и Павловского. Очень вероятно, что это описание того же места, о котором Свергун и Пастух говорили Смржу на Дхаулагири. Копейка хорошо знал обоих и часто разговаривал с ними о восхождении, и они никогда не упоминали о том, что видели следы Чесена. Смрж подумал, что украинцы говорят о Чесене, но, видимо, это было недоразумением.

В 2017 году Хон Сон Тхэк все еще мечтал о восхождении по Южной стене Лхоцзе и пригласил меня в базовый лагерь. Это была его пятая попытка пройти стену. В 2014 году, спустя семь лет после экспедиции с Ом Хон Гилем, Хон вернулся, чтобы попытаться пройти Южную стену с командой, включающей семь в целом довольно неопытных корейских альпинистов и четырех шерпов. Они поднимались по тому же маршруту, что и в 2007 году. Но продвижение замедлилось из-за сильного снегопада, затем Хон на высоте 6500 метров сорвался и пролетел порядка двадцати метров, повредив колени, но смог продолжить восхождение через три дня. На траверсе из лагеря I в лагерь II альпинисты дважды попадали под лавины, но, к счастью, обошлось без последствий. В начале ноября Хон и Сану Шерпа достигли 7900 метров, но плохая погода и нехватка времени заставили их сдаться. Магия Южной стены Лхоцзе притягивала Хона, и он сразу запланировал вернуться следующей весной.

В экспедиции Хона 2015 года участвовали шесть корейцев и гораздо больше шерпов, включая таких сильных высотников, как Пхурба и Мингма Дордже. Это новое поколение шерпов, которые ходят сложные маршруты, они родом из района Макалу, а не из Солу-Кхумбу под Эверестом. Следуя тем же маршрутом, что и в 2014 году, альпинисты смогли установить четыре лагеря, а штурмовой – на высоте 8150 метров. Отсюда Хон и Пхурба предприняли попытку штурма вершины, но смогли набрать всего лишь пятьдесят метров высоты, после чего отказались от попытки. Штурмовали вершину они в начале декабря, когда уже слишком поздно. В отличие от предыдущего года, снега на горе было сравнительно мало, но дули сильнейшие ветры, не дававшие работать много дней и ставшие причиной многочисленных камнепадов в Котловине. Поднявшись значительно выше, чем в предыдущие экспедиции, Хон был полон решимости вернуться вновь и организовал экспедицию в постмуссонный сезон 2017 года.

Новую команду усилили за счет Хорхе Эгочеаги, испанского альпиниста и врача, который поднялся на все четырнадцать восьмитысячников без кислорода. В состав также вошел Сон Нак Чон, который участвовал в корейской экспедиции на Южную стену Лхоцзе зимой 2006 года. Сон – фанатик от альпинизма, он бросил постоянную работу оператора тяжелых машин и начал мыть окна высотных зданий, за это ему платят больше и остается много свободного времени, которое он проводит в горах – совсем как польские альпинисты в 1980-х. Также в состав включили пять корейцев, от которых не ожидали каких-либо экстраординарных достижений. Обработкой маршрута занималась в основном очень сильная команда шерпов, в которую снова вошли Пхурба и Мингма Дордже. К 20 октября альпинисты установили лагерь IV на высоте 8250 метров в Котловине, и, казалось, имелись все шансы для штурма вершины, но затем началась черная полоса. Установилась теплая погода, ставшая причиной нескончаемых лавин и камнепадов, и шерпам пришлось спуститься. Пересечение Центрального кулуара ниже лагеря II превратилось в кошмар: здесь почти непрерывно летели камни и катились лавины. В какой-то момент Пхурба увидел летящий на него большой кусок скалы, сумел увернуться, но тут же получил в плечо еще одним камнем. Три шерпа тоже получили травмы, к счастью, не слишком серьезные. Вся группа благополучно добралась до базового лагеря ночью, но выглядели шерпы очень потрясенными. Эгочеага все еще оставался на горе, поэтому в базовом лагере Пхурбе могли помочь, только дав обезболивающее.

Хон, Эгочеага и Сон надеялись подняться выше лагеря IV, однако ночью на лагерь сошла лавина. Палатка, в которой спал Хон, приняла основной удар, и кореец чудом не пострадал – снег смял ее всю, за исключением центральной части, где он укрывался. Находившееся у палатки снаряжение снесло на ледник двумя километрами ниже. Хон в итоге обошелся ушибами плеч и спины. Он перебрался в палатку Эгочеаги и Сона, и утром они стали помогать ему на спуске. Когда альпинисты добралась до Центрального кулуара, они столкнулись с той же проблемой, что и шерпы. Провешенные веревки посекло камнепадами, а в кулуар продолжали сыпаться снег и камни. Корейцам удалось благополучно преодолеть кулуар, а Эгочеага получил травму колена, но смог самостоятельно продолжить путь. Хон прибыл в базовый лагерь последним и выглядел бледной тенью себя. Базовый лагерь больше напоминал больницу, полную ходячих больных. Стоило оценить ситуацию. Хон согласился с Пхурбой, что через кулуар можно идти только ночью, когда все замерзает. Они вызвали вертолет, чтобы доставить Пхурбу в Катманду на лечение, хотя позже непалец смог вернуться. В конце октября альпинисты предприняли еще одну попытку, поднявшись в лагерь IV, но были вынуждены отступить, когда прогноз хорошей погоды оказался неверным. К тому же Эгочеага снова попал под камнепад, сломал палец на ноге и вынужден был вернуться в Европу. Команда вернулась в гестхауз в Чукхунге, чтобы переждать непогоду и восстановиться.

В том году мне удалось совершить лишь короткую поездку в Непал, поэтому я внимательно следил за успехами команды Хона, пытаясь приурочить свой визит к решающему этапу экспедиции. Узнав, что в ноябре запланирована новая попытка штурма вершины, я спешно вылетел в Катманду, где встретился с Пасангом Тендже Шерпой, главой агентства Pioneer Adventure, которое организовало экспедицию Хона. Пасанг сам не раз побывал на Эвересте и с севера, и с юга, но сейчас руководит компанией. Он познакомил меня с Давой, молодым шерпом, моим гидом на пути в базовый лагерь. Дава работает в экспедициях, но он восстанавливался после болезни и был рад получить более легкую работу. На следующее утро мы вылетели в Луклу, причем буквально пришлось сражаться за билеты, потому что это был самый разгар сезона. После хаоса в аэропортах было приятно прогуляться по стране шерпов. Проведя ночь в Дорсале, мы миновали Намче и остановились в деревне Тьянгбоче, где находится одноименный буддийский монастырь. Отсюда уже хорошо просматривается стена Лхоцзе-Нупцзе.

На следующее утро мы прошли через рододендроновые леса, миновали место слияния двух рек, где поток, берущий начало в районе Эвереста, соединяется с рекой Имджа, текущей с ледников в районе Лхоцзе, и вскоре достигли деревни Дингбоче на высоте 4400 метров. Было довольно рано, и мне не терпелось подняться выше, поэтому я через пару часов достиг небольшой вершины Нангкар Тшанг, с которой открывается великолепный вид на Макалу, величественно возвышающийся над горами в конце долины Имджа. Затем я спустился обратно в Дингбоче, довольный, что на третий день преодолел отметку в пять тысяч метров. Вечером пришло сообщение от Пасанга: «Привет, Эд, куда добрался сегодня? Со мной связывались парни из команды на Южную стену, они планируют выйти из базового лагеря 15 ноября для последней попытки. Так что, если хочешь встретиться с ними, надо быть в базовом лагере четырнадцатого. Можешь идти прямо туда и заночевать, ребята тебя встретят».

По горизонтали до базового лагеря было совсем недалеко, но по вертикали это около восьмисот метров. Дава стал отговаривать, утверждая, что идти слишком далеко. Он нашел местных, которые сказали, что до Чукхунга около пяти часов ходьбы, а до базового лагеря еще четыре, но я отнесся к этим словам скептически. Конечно, мы очень быстро набирали высоту и проводить четвертую ночь на высоте 5200 метров было не очень разумно, но я хотел встретиться с командой до начала штурма, оценить, как мой организм отреагирует на высоту, и вернуться, если почувствую недомогание. Поэтому рано утром мы отправились в путь и всего через полтора часа добрались до Чукхунга. Это самое высокое поселение в долине Имджа с несколькими гестхаузами. Поев супа с лапшой, мы пошли дальше по небольшой, но хорошо заметной тропе, идущей вверх по морене. Лхоцзе выглядела огромной, мы уже были достаточно близко, чтобы различить точки на снежном склоне – лагеря II и III. Через пару часов мы наткнулись на двух корейцев, гревшихся на солнце. Один из них был менеджер базового лагеря Пэ Сон У – жизнерадостный мужчина и старый друг Хона по университету. Базовый лагерь находился всего в двадцати минутах, и мы вместе отправились туда. На базе мы встретились с Хоном и Мингма Дордже. Дава приходился Мингме двоюродным братом, и вскоре он уже сидел в одной из палаток шерпов, играл в карты и смеялся.

Базовый лагерь находится в неглубокой долине, справа от нее идет моренный гребень, откуда можно любоваться Южной стеной во всем ее великолепии, равно как и лунным ландшафтом ледника Лхоцзе. Базовый лагерь похож на маленькую деревню: внизу – туалеты, выше – палатка-кухня и палатка-столовая, за ними – личные палатки альпинистов. Вода набирается из ручья, протекающего выше по склону. Вскоре мы отправились за стол отведать отличный и удивительно изысканный корейский обед, приготовленный поваром команды. Хон Сон Тхэк – личность совершенно неординарная, поэтому неудивительно, что он вел разговор. Хон заявил, что возможность попасть под камнепад на Лхоцзе не так пугает, как белые медведи, обнюхивающие палатку. Хон ранее пересек Берингов пролив. Вечером корейцы по спутниковому телефону получили прогноз погоды из трех разных источников. Он был достаточно обнадеживающим. По плану Хона, основная команда шерпов должна была отправиться на следующий день вместе с Сон Нак Чоном. Планировалось, что эта восьмерка пройдет маршрут, проверяя, хорошо ли держат крючья и не повреждены ли веревки, а также занесет грузы в верхние лагеря для штурма вершины. На следующий день наверх выйдут Хон и Пхурба. Проведя ночь в верхнем лагере, Хон и Сон попробуют взойти на вершину.

В ту ночь я так и не смог заснуть из-за высоты и холода, несмотря на теплый спальник. Утром я наблюдал за подготовкой команды к выходу на гору – альпинисты были сосредоточенны, проверяли и перепроверяли снаряжение. Затем мы собрались у чортена выше базового лагеря, чтобы попросить богов об удаче и защите на восхождении. Вместе с Пёном, Давой и Соном я спустился по узкой тропе на ледник Лхоцзе. Внизу это типичная морена, на которой видно не так много льда из-за покрывающих ее камней и породы, но между базовым лагерем и началом маршрута есть трещины, хотя их немного и они легко обходятся. По мере приближения к нижней части маршрута мы начали замечать следы прошлых экспедиций: японские титановые ледобуры, оставшиеся с зимы 2006 года, старые палатки и веревки. Большинство команд не справляются с трудной и опасной задачей снятия снаряжения с горы, значительная часть его уносится вниз, к подножию стены, лавинами. Менее чем через час мы достигли передового базового лагеря – одинокой палатки недалеко от начала перильных веревок, здесь хранят продукты и снаряжение, также можно отдохнуть. Отсюда Южная стена, кажется, заслоняет собой все небо. Большой лавинный вынос выше ведет к первому скальному контрфорсу. Мы поднялись на вынос по рыхлому снегу. Выше шерпы уже шли к началу маршрута. Сон направился к стене по прямой влево от контрфорса, чтобы выйти к перильным веревкам чуть выше. Он поднимался быстро и явно был в хорошей физической форме. Проследив, как команда прошла пару сотен метров к лагерю I, мы вернулись через ледник в базовый лагерь. Я сильно устал – сказывалось влияние высоты. Хон предложил остаться и назавтра дойти до первого лагеря, но мне действительно нужно было уходить, чтобы восстановить силы, поэтому я отправился обратно в Чукхунг. Сбросив порядка четырехсот метров, я почувствовал себя гораздо лучше, и через два дня уже был в Лукле. К сожалению, последняя попытка Хона в 2017 году не увенчалась успехом: сильный ветер и сильный холод заставили команду вернуться. Дальнейший прогноз обещал сильные ветра до ста двадцати километров в час, и экспедицию пришлось прекратить.

Хон вернулся на стену в 2019 году снова в компании Эгочеаги, Сон Нак Чона и еще нескольких участников. Это была первая попытка Хона весной. На склоне оказалось очень много снега, что замедлило установку лагерей, в результате альпинисты достигли лагеря II только в конце апреля. Дальнейшее восхождение пришлось прекратить ниже восьмикилометровой отметки из-за ужасной погоды – сильного ветра и снега. Большая часть команды ушла вниз, однако Хон с пятью шерпами остался, надеясь предпринять последнюю попытку и рассчитывая достичь вершины в самом начале июня. Но начался муссон, и корейцу пришлось признать поражение. Он планирует повторить попытку и считает, что это будет первовосхождение, потому что сомневается в достоверности восхождения Чесена и советской команды. Сомнение в успехе Бершова и Каратаева, безусловно, мнение меньшинства, но именно его Хонг впервые высказал Элизабет Хоули после своей попытки в 1999 году. Лично я не вижу причин сомневаться. Часто в давних альпинистских спорах, таких как утверждения Чесена или Маэстри о восхождении на Серро Торре, не бывает так, когда единственный факт полностью разрешает спор. Чаще всего постепенное накопление фактов убеждает все большее количество людей принять определенную точку зрения.

Первые значительные открытия дала книга Katedrala Lotse Томаша Равнихара, который участвовал в экспедиции Чесена и снимал фильм об этом восхождении. В книге прямо описаны «съемочные сессии», о которых Попье догадался путем тщательной детективной работы для своей статьи в 2017 году. Если и есть обман в отношении фотографий, сделанных во время этих сессий, то он связан с двусмысленным способом их представления Чесеном, обычно с весьма расплывчатыми подписями, которые подразумевают, что они сделаны в начале маршрута. Если бы на встрече в Вене в 1992 году Чесен объяснил Месснеру, что видео и фото делались за несколько дней до восхождения, а не во время него, все могло бы сложиться иначе.

Книга Равнихара также дает хорошее представление об атмосфере в маленькой команде в преддверии штурма. Чесен кажется колючим и злым, он словно защищает доказательства восхождения еще до его начала, резко говоря: «Я не буду никому ничего доказывать», когда Равнихар просит его сделать снимки в качестве доказательства пребывания на вершине. Удивительно, но оказывается, что Равнихар и Яни Кокаль не пытались наблюдать за Чесеном во время восхождения. Южная стена видна из деревни Чукхунг. При наличии хорошего бинокля его можно было бы увидеть на протяжении большей части пути. Собственно, участники других экспедиций так и следят за своими восходителями высоко на горе. Однако после того как Кокаль проводил Чесена к стене, они с Равнихаром остались в лагере, откуда Лхоцзе почти не видно. В интервью Марио Кёнелу, опубликованному в журнале Alpirando в 1990 году, Чесен, казалось, был застигнут врасплох вопросом ведущего «видели ли вас друзья на вершине?». Он ответил, что в последний раз они видели его в ста пятидесяти метрах от гребня Южной стены. Но Равнихар никогда не говорил, что они видели Чесена на восхождении. Ответ Чесена Кёнелу, похоже, подразумевал, что его могли видеть, а не действительно видели, что подозрительный слушатель может истолковать как то, что словенец избегает прямого ответа на вопрос. Если бы Чесена кто-то видел недалеко от вершины, это стало бы весомым доказательством восхождения, но Равнихар ни о чем таком не упоминает.

Вместо наблюдения за восхождением Равнихар и Кокаль регулярно поддерживали радиосвязь, и в книге Равнихара есть подробности этих разговоров и даже фотография его рукописных заметок. Тайминг, приведенный Равнихаром в день штурма вершины, не совпадает с рассказом Чесена. Вернувшись в Катманду после восхождения, словенец сообщил Элизабет Хоули, что отправился на штурм с высоты 8200 метров в пять утра и вскоре после этого добрался до начала крутого участка, подъем по которому занял три часа, и Чесен преодолел его в 8:30 утра. Он достиг вершины в 14:20, то есть почти шесть часов ушло на подъем по последней части до вершинного гребня, а затем траверс гребня на несколько сотен метров к вершине. Из заметок Хоули видно, что она дважды перепроверила время прохождения ключевого участка. Равнихар же пишет, что Чесен связался с базой в одиннадцать утра, когда находился на высоте 8300 метров, после прохождения ключевого участка. Таким образом, у него оставалось чуть больше трех часов на прохождение финального отрезка, включая набор высоты более сотни метров для выхода на вершинный гребень и дальнейший набор высоты не менее ста пятидесяти метров по извилистому и острому гребню. Скорость, с которой можно перемещаться на такой высоте, во многом зависит от условий, но заявленное Чесеном время кажется небольшим, особенно если учесть, что он писал, что чувствовал влияние высоты и это заставляло его делать частые короткие передышки, а на некоторых участках он проваливался в глубокий снег. Если в одиннадцать утра Чесен находился на 8300 метрах, то более правдоподобным кажется, что к 14:20 он мог достичь одной из второстепенных вершин на Западном гребне Лхоцзе, но Чесен всегда был непреклонен в том, что достиг высшей точки. Непонятно, почему словенец назвал Хоули другое время, отличное от того, которое записал Равнихар. В интервью в Alpirando Чесен снова повторил цифры, которые он сообщил Хоули.

Мы с Попье также стали заново изучать фотосвидетельства, опираясь на обширную работу, которую француз проделал при написании своей статьи в Vertical в 2017 году. В той работе Попье сосредоточился на фотографиях, содержащихся в оригинальной статье Чесена в Vertical и его книге Solo, однако еще несколько снимков словенца были опубликованы в других журналах. Например, в журнале Alpirando есть вполне невинный снимок Ама-Даблам, сделанный через ледник Лхоцзе явно с Южной стены. Фотография перевернута, но после ее исправления в фоторедакторе стало понятно, что снимающий находился в месте расположения словенского лагеря I, и, судя по теням, явно фотографировал утром. Первый лагерь находится на некотором расстоянии от линии подъема Чесена, он проходил это место ночью как на подъеме, так и на спуске и, следовательно, не мог сделать этот снимок. Предположительно, эта фотография кого-то из участников команды 1981 года.

Но первый лагерь расположен относительно низко, есть у Чесена фотография оттуда или нет, не сильно работает на версию его успешного восхождения, тогда как другие опубликованные снимки сделаны гораздо выше. Например, в Mountain, ныне не существующем, но в то время очень авторитетном британском журнале, статья Чесена о Лхоцзе иллюстрируется фотографией с подписью «Вид со второго бивуака через вершинный гребень Нупзце в сторону Менлунгцзе». Необычно для журнала то, что не обозначено авторство снимка, но явно подразумевается, что он сделан Чесеном с его второго бивака на высоте 8200 метров. Но так ли это? При ближайшем рассмотрении видно, что фотография очень похожа на ту, что была опубликована девятью годами ранее в этом же журнале со статьей об экспедиции 1981 года. Снимок 1990 года явно сделан несколько ниже, чем фото 1981 года, но вид большого треугольного снежного поля, пройденного Франчеком Кнезом и Ваней Матиевецом в 1981 году, почти одинаковый. Несмотря на якобы девятилетний временной разрыв между обеими фотографиями, форма снежных застругов идентична, как и пятна снега на скальной поверхности над ними. Маловероятно, что за столь долго время снежные условия не изменились и что ветер сформировал точно такие же заструги.

Кроме того, судя по положению Менлунгцзе относительно хребта Лхоцзе-Нупцзе, фотография 1990 года, по-видимому, сделана примерно на пятьдесят метров выше лагеря VI экспедиции 1981 года, тогда как бивуак Чесена находился по меньшей мере на 150 метров выше. Объяснение заключается в том, что фотография, опубликованная в 1990 году, не принадлежит Чесену, а сделана участником команды 1981 года, которая пыталась пройти на вершину 14 мая, например Заплотником.

Когда в 1993 году Вики Грошель обнаружил, что Чесен использовал его фотографии для иллюстрации своего восхождения, словенец оправдывался тем, что редакторы Vertical перепутали снимки и неправильно их подписали. Но почему-то эти неправильно подписанные фотографии появились во множестве различных изданий, включая журналы Vertical, Alpirando, Mountain, японский Iwa to Yuki и собственную книгу Чесена. Даже в словенском альпинистском журнале Planinski Vestnik есть снимок, сделанный в районе Монблана, но подписанный как «выше семи километров». Похоже, что Чесен весьма беспечно относился к подписям. Позиция словенца относительно того, какие снимки он делал на восхождении, со временем менялась. Сразу после экспедиции Чесен заявил Элизабет Хоули, что у него была камера, но он не снимал перчатки, чтобы перезарядить ее, поэтому, предположительно, отснял не более одной пленки. В то же время Марио Кёнелу Чесен сообщил, что взял на восхождение простую камеру и не претендует на роль эксперта-фотографа.

Первоначально Чесен сделал ряд публичных заявлений о том, что потратил «много энергии», делая снимки и со стены, и с вершины, так как знал о возможных сомнениях по поводу восхождения. Но когда Бершов и Жирардини высказали свои сомнения, Чесен продолжал утверждать, что его фотография, на которой изображен Западный цирк, – доказательство того, что он был на вершине. Когда в 1993 году Грошель узнал в фото Западного цирка свое, Чесен отказался от своей позиции и заявил, что он не делал снимков с вершины, о чем «говорил всем и каждому». Когда словенский журнал Ekipa спросил Чесена, почему он не сфотографировался на вершине, словенец ответил: «Я просто не стал фотографировать. Я мог бы час объяснять почему… но я просто не стал этого делать». Начиная с 1993 года Чесен продолжал утверждать, что брал на восхождение фотоаппарат и делал снимки ниже. Когда Чайлд спросил, фотографировал ли он с вершины, тот ответил: «Нет, не прямо с вершины».

Так какие же фотографии сделаны Чесеном на самом деле и насколько они подтверждают его версию событий? Родольфу Попье удалось найти десять опубликованных снимков, которые, как утверждается, сделаны на восхождении Чесена. Большинство из них с видом на вершину без переднего плана, что затрудняет определение точного места съемки, но некоторые, так или иначе, не принадлежат словенцу. Это две фотографии в Vertical, сделанные Грошелем, две, которые, как утверждается в статье Попье 2017 года, авторства Заплотника 1981 года, фотография в Mountain Magazine и фотография в Alpirando, о которых говорилось выше, обе, скорее всего, тоже относятся к 1981 году. Остаются только селфи в облаках в Alpirando, которое могло быть сделано где угодно, снимок с видом на стену в Solo и трудно идентифицируемая фотография в Vertical с подписью «Снег, сходящий по стене ранним утром». Два последних снимка сделаны не очень высоко, их мог снять кто-то из участников команды 1981 года или сам Чесен. Было бы неплохо, если бы словенец смог уточнить, какие из этих фотографий его и есть ли у него другие неопубликованные снимки, на которых запечатлен маршрут. В 1991 году Чесен заявил, что значительную часть снимков украли в Милане, но ему удалось восстановить наиболее важные из них. Поскольку он отснял не более чем одну пленку, предположительно, количество восстановленных фотографий довольно невелико. Но где они были сделаны и что на них изображено?

Поскольку фотосвидетельства малоубедительны, стоит сосредоточиться на рассказах Чесена. Есть странная нестыковка в том, что он сказал Элизабет Хоули в Катманду – что во время спуска попал под лавину, которая протащила его около ста метров вниз по стене. Это драматическое событие более не упоминается ни в одном рассказе Чесена. Потому ли, что оно не заслуживает упоминания, потому ли, что словенец выдумал его для Хоули или потому, что она неправильно поняла его слова? Нестыковки и отсутствие деталей в чесеновских рассказах о финальной части восхождения могут быть обусловлены тем, что он находился в нестабильном психическом состоянии и мог не запомнить некоторые события. Однако если это и так, то Чесен никогда не обмолвился об этом и обычно отказывался дополнять подробностями свои первоначальные очень скупые описания.

Чесен неоднократно утверждал, что ему все равно, поверят ему или нет. Он приводил аналогии с другими одиночными восхождениями, не подкрепленными неопровержимыми фотодоказательствами, спрашивая, видел ли кто-нибудь, например, Германа Буля на Нанга-Парбат или Пьера Бегина на Макалу или Канченджанге, но это не равнозначные ситуации. Буль сфотографировал свой ледоруб с видом на противоположный склон горы. У Бегина на Канченджанге камера замерзла, но он оставил альтиметр, который нашли другие альпинисты, а на Макалу спустился по другому склону, где встретил альпинистов. В отличие от Бегина, Чесен решил не спускаться по классическому маршруту на Лхоцзе. Аргумент, который он чаще всего использовал для поддержки своей правоты, заключается в том, что Уолли Берг и Скотт Фишер, которые поднялись на Лхоцзе через несколько недель после него, дали Элизабет Хоули схожее описание района вершины. Однако сама Хоули в конце концов перестала верить в историю Чесена, что, по-видимому, указывает на то, что она не считала описание Берга и Фишера неопровержимым доказательством.

В такой ситуации не существует однозначных доказательств, и всегда найдутся люди, которые поверят Чесену. Возможно, словенец действительно совершил восхождение и его крючья все еще находятся там, на высоте 8300 метров. Но даже если кто-то повторит его маршрут и найдет эти крючья, это не доказательство того, что Чесен дошел до вершины. А если этот кто-то крючьев не обнаружит, то не исключено, что их засыпал снег или снес камнепад. Такие загадки – часть альпинистского фольклора. Что касается непосредственно Томо Чесена, то получается, что он либо несправедливо подвергался критике на протяжении десятилетий после одного из самых фантастических восхождений в истории, либо действительно все это время лгал, и в эти оправдания с течением времени верит все меньше людей. В любом случае ему можно только посочувствовать.

Работая над этой книгой, я беседовал со многими альпинистами, поднимавшимися по Южной стене. Некоторые из них с большим скепсисом относятся к заявлениям Чесена, но большинство не говорят прямо, что словенец солгал. Марк Твайт, который в свое время рассматривал возможность экспедиции по Южной стене, считает, что для опровержения слов словенца нужны более веские доказательства. Он цитирует выдающегося словенского альпиниста Марко Презеля, который сказал: «Когда альпинисты сообщают о своих достижениях, наша вера основана на доверии и уважении. Я верю Чесену, но доказательств у меня нет, и я не хочу никого убеждать». Владимир Каратаев совершил либо первое, либо второе восхождение по Южной стене, в зависимости от того, верите ли вы утверждениям Чесена, и дорого заплатил за свою победу. У него имеются мотивы сомневаться в восхождении словенца, но когда в 2008 году его спросили, верит ли он Чесену, Каратаев ответил: «Почему бы и нет? Возможно, даже я бы смог взойти на нее в одиночку». С течением времени споры о Чесене утратили остроту, но, конечно, они не забыты и до сих пор вызывают сильные чувства. Альпинизм – удел сильных, и было бы здорово иметь возможность верить альпинистам только на слово, но для многих только заявлений недостаточно, и, если Чесен не представит новых впечатляющих доказательств, всегда будут сомневающиеся. Если учитывать только весомые доказательства, то Бершов и Каратаев – первые, кто взошел по Южной стене. И в свое время масштаб достижений советской команды по очень сложному маршруту был несправедливо омрачен заявлениями Чесена.

Дает ли история восхождений Южной стены Лхоцзе ответ на вопрос, почему люди занимаются альпинизмом? И да и нет. Ответов столько же, сколько альпинистов, рискнувших попасть на Южную стену. У каждого из нас свой способ рационализировать и выражать словами желания, которые мы сами, возможно, не в состоянии понять до конца. Мне кажется, это то же самое желание, которое определило эволюционный успех человека как вида: желание исследовать новые места, заглянуть за угол, за следующий хребет, увидеть новый пейзаж. Это же желание исследовать позволило виду, зародившемуся в Восточной Африке, распространиться по всей планете, пересечь Берингов пролив, достичь Америки и добраться до самой южной ее оконечности. Желание исследовать – важная часть человеческой сущности, и совершенно естественно, что мы уважаем тех, кто прилагает усилия, рискует и даже жертвует собой, чтобы осуществить мечту.

Некоторых восходителей, бросивших вызов Лхоцзе, уже нет в живых, другие здравствуют и продолжают ходить в горы, но Южная стена остается. Несмотря на эрозию и бури, которые разрушают ее, стена такая же массивная, как и раньше – давление Индийского субконтинента на Азиатскую плиту толкает Гималаи дальше вверх. Восхождение на Южную стену вряд ли станет обыденным, как это произошло с некоторыми некогда великими стенами Альп. Изменение градации маршрутов от «последней великой проблемы» до «легко подняться» заметил еще великий британский альпинист конца XIX века Альберт Фредерик Маммери. Это можно назвать золотым правилом, похоже, оно применимо ко всем предыдущим этапам развития альпинизма.

Северная стена Эйгера прошла путь от страшного испытания до обычного восхождения для хорошо подготовленного альпиниста. До 1953 года Эверест был наиболее знаменитой и востребованной горой в мире, а сейчас на него поднимаются даже совсем неопытные люди. Но в случае с Южной стеной Лхоцзе в золотом правиле стоит сделать исключение – она остается таким же сложным испытанием, как и тридцать лет назад, когда на нее впервые взошел человек. По всей видимости, самые сложные маршруты на высочайших вершинах никогда не станут легкодоступными, и Южная стена Лхоцзе – тому подтверждение. Ваня Матиевец сказал мне, что подъем по огромному треугольному контрфорсу над словенским маршрутом – вызов для восходителей, но пока никто не взялся пройти его, и, быть может, никто никогда не решится. Наверное, это просто слишком высоко, слишком круто и слишком опасно, чтобы быть под силу человеку.

Возможно, никогда более не будет периода, столь богатого на альпинистские легенды, чем тот, о котором рассказывается в этой книге, и два десятилетия с 1970 по 1990 год станут своего рода мифической эпохой альпинизма, которая может подзабыться, но никогда не сотрется из памяти.

Написание истории восхождений, претендующей на относительную полноту, по столь сложной и знаменитой стене подразумевает использование множества различных источников. Это книги, журнальные статьи, фильмы и отчеты об экспедициях на различных языках. Кроме того, я получал информацию по электронной почте или лично от многих участников событий или их родственников. Я благодарен всем им и постарался перечислить их имена ниже, но должен заранее принести извинения всем, кого случайно пропустил. Члены моей семьи и несколько друзей оказали большую помощь в проведении исследований, а также внесли правки и предложения. Гималайская база данных, созданная Ричардом Солсбери на основе многолетних исследований Элизабет Хоули, регистрировавшей экспедиции в непальских Гималаях, – бесценный базовый источник фактической информации о восхождениях, который использовался во всех главах. Другие основные источники перечислены ниже.

Существует множество источников по истории гималайских восхождений начала 1970-х, включая, например, «Annapurna South Face» Криса Бонингтона, «Die Rote Rakete am Nanga Parbat» Райнхольда Месснера и «Макалу, Западное ребро» Робера Параго и Янника Сеньера. Первая попытка восхождения на Лхоцзе в 1955 году описана в статье Гюнтера Оскара и Нормана Диренфуртов в журнале Mountain. В книге Альберта Эгглера «The Everest – Lhotse Adventure» описано первое восхождение на Лхоцзе. Норман Харди по переписке по электронной почте предоставил очень полезную информацию о первых разведках Лхоцзе Шар. Они, кроме того, описаны в статье в журнале Новозеландского альпинистского клуба 1961 года и в книгах «East of Everest» и «High in the Cold Thin Air», написанных в соавторстве с Эдмундом Хиллари, а также в автобиографии Харди «On My Own Two Feet, The Life of a Mountaineer».

Японская попытка восхождения на Лхоцзе Шар в 1965 году описана в небольшом материале в American Alpine Journal, а также в книге Аои Мураи «Fantasy Himalaya», а книга Зеппа Майерла «Der Turm in mir. Zu schwierigsten Gipfeln der Erde» и ряд статей содержат описание первовосхождения на Лхоцзе Шар. Японская попытка 1973 года описана в статье Рёхэя Учиды в Himalayan Journal.

История жизни Риккардо Кассина описана в нескольких книгах и статьях, включая его автобиографию «Dove la parete strapiomba» и сборник статей о нем «Riccardo Cassin. Cento volti di un grande alpinista». Итальянская экспедиция описана в книге Кассина и Нангерони «Lhotse ’75», а также в книге Месснера «The Challenge». Я несколько раз встречался в Милане с Алессандро Гоньей, который предоставил очень ценную информацию. Об экспедиции также рассказывается в биографии Джиджи Алиппи, написанной Джованни Капрой, «Il Grande Det» и в автобиографии Алиппи «Il Profumo delle mie Montagne». Японская экспедиция 1976 года описана в статье Канджи Камеи в Himalayan Journal. Кроме того, я получил информацию от участника команды Макото Ишикавы по электронной почте, а также из отчета об экспедиции, опубликованного альпинистским клубом Канагавы.

Книга Николя Жеже «Carnets de solitude» рассказывает о его пребывании на Уаскаране, о его жизни и карьере альпиниста. Книга Жеже «Au coeur de la Cordillère blanche: Les Andes du Pérou» содержит более подробную информацию о его первой экспедиции в Южную Америку. В книге Пьера Мазо «Everest 1978» описывается роль Жеже в первом французском восхождении на Эверест. Также есть очень хорошее интервью с Жеже в журнале Montagnes (июнь 1979 года). Дочь Николя Элен Жеже оказала большую помощь во время двух наших встреч в Бургундии, у меня также была возможность провести несколько часов, просматривая фотографии Жеже, сделанные в ходе экспедиции. По электронной почте я получил ценную информацию от Билла Россера. В его фильме «No Place for Men» показано последнее интервью с Жеже и его попытка восхождения на Лхоцзе Шар. Я также встречался с Николя Берардини, который сообщил о своей роли в экспедиции Жеже. Жан-Франсуа Мазо, Клод Дек и Брайан Холл рассказали о поисках Жеже. Информация о восхождении Роджера Маршалла опубликована в книге «Canadians on Everest» Брюса Паттерсона, дополнительную информацию предоставил сын Роджера Ричард.

Югославская экспедиция 1981 года описана в книге «Lhotse – južna stena» под редакцией Душицы Кунавер и освещена в сопровождающем ее фильме, а также в статье Алеша Кунавера в Mountain Magazine. Перипетии экспедиции описаны в книге Франчека Кнеза «La Pietra Infuocata» и в книге Вики Грошеля «Giants of the Himalayas». У меня были очень ценные встречи с Петером Подгорником, Ваней Матиевецем и Душицей Кунавер. Информация о словенском скалолазании взята из нескольких источников, включая книгу Нейца Заплотника «Pot», статью Андрея Штремфеля в Alpinist под названием «The Weight of Thin Air» и небольшой буклет о Заплотнике, выпущенный Альпинистским музеем Крани. Книга Бернадетт Макдональд «Alpine Warriors» также дает очень хорошее представление о восхождениях словенцев в Гималаях.

В книге Штейскала и Вранки «Zabudni na Everest» рассказывается о восхождении на Лхоцзе Шар в 1984 году. Иван Галфи написал статью об экспедиции для журнала Vysoke Tatry, еще одну статью в Himalayan Journal опубликовал Йозеф Раконцай. Восхождение также описано в книге Раконцая «Tulákem ve větru Himálaje». Раконцай и Галфи, кроме того, снабдили меня дополнительными материалами по электронной почте.

Основными источниками для написания истории польской экспедиции 1985 года стали книги «Atak Rozpaczy» Артура Хайзера, «My Vertical World» Ежи Кукучки и «Kazdemu Jego Everest» – экспедиционные дневники Мирослава Донсала, опубликованные после его гибели на Эвересте в 1990 году. Януш Майер написал статью «Poludniowa Sciana Lhotse» в журнале Taternik. С Майером, Кшиштофом Велицким и Рышардом Павловским я встречался в Катовице. Информация об этой попытке восхождения также есть в книге Велицкого «La Corona Del Himalaya», в биографии Хайзера, написанной Бартеком Доброшем, «Artur Hajzer. Droga słonia», в биографиях Кукучки и Велицкого, написанных Кортко и Петрашевским, а также в автобиографии Рышарда Павловского «Smak Gór» и «Ryszard Pawłowski: 40 lat w górach», последняя написана в соавторстве с Петром Дрожджем. История польских гималайских восхождений почерпнута из множества источников, в том числе из книги Бернадетт Макдональд «Альпинисты свободы». Описание зимней попытки восхождения на Лхоцзе в 1974 году взято из статьи Завады в Alpine Journal.

Французская попытка восхождения описывается в статье Венсана Фина в журнале Calanques et Montagnes и Мишеля Фоке в журнале Alpirando. Ценную информацию о ней по электронной почте и телефону предоставил Фредерик Поти. Меня любезно пригласили в дом Мари-Одиль Фин и Этьена Фина, соответственно вдовы и сына Венсана, чтобы обсудить экспедицию 1985 года и посмотреть фотографии. Дополнительная информация также получена из источников, упомянутых в предыдущей главе. В «Des Rochers et des Hommes» Бернара Воше содержится информация об альпинистской карьере Фина и Фоке. Также с материалами помогли Изабель Шассен из архива Французского альпинистского клуба в Париже и Моник Теси из Марсельского альпклуба.

Основными источниками для рассказа о польской экспедиции 1987 года стали книги «Atak Rozpaczy» Артура Хайзера и «Kazdemu Jego Everest» Мирослава Донсала. Кроме того, я встречался с Кшиштофом Велицким, Петром Конопкой и Мачеем Павликовским и взял по телефону интервью у Стива Бойера, который также любезно прислал свои дневники, посвященные экспедиции. Другими источниками стали статья Велицкого в American Alpine Journal и статья «Poludniowa Sciana Lhotse» в журнале Taternik, биография Велицкого авторства Кортко и Петрашевского, «Artur Hajzer. Droga słonia» Бартека Доброша, «La Corona dell’Himalaya» Велицкого, биография Велицкого авторства Петра Дрожджа и «8000 Meters» Алана Хинкса.

Книга Фульвио Мариани «Tempête sur l’objectif» и его фильм «Lhotse, l’annee noire du serpent» рассказывают об экспедиции Месснера 1989 года. Сам Месснер опубликовал дневник экспедиции в своей книге «Spostare le Montagne». В книге Ханса Каммерландера «Malato di Montagna» описана его роль в экспедиции, а также история его становления как альпиниста. Мы обсуждали эту экспедицию с Велицким, также она описана в биографии Велицкого и в биографии Хайзера «Artur Hajzer. Droga słonia».

Рышард Павловский и Мачей Павликовский дали много ценной информации об экспедиции 1989 года. Экспедиционный дневник Кукучки включен в обновленную версию его автобиографии «Jerzy Kukuczka – Un grande tra I gigantic della Terra». В книге Эльжбеты и Дариуша Пентак «Lhotse ’89» приводятся выдержки из экспедиционного дневника Эльжбеты. Упомянутые выше книга и фильм Мариани также описывают его участие в экспедиции Кукучки в 1989 году. Экспедиция описана и в автобиографии Рышарда Павловского «Smak Gór» и в «Ryszard Pawłowski: 40 lat w górach», а также в статье Ива Баллю в Vertical. Рышард Варецкий тоже написал небольшую статью об экспедиции для American Alpine Journal и предоставил мне дополнительную информацию по электронной почте.

Марк Батар написал несколько книг о своей жизни и карьере в альпинизме. Лучшее описание его попыток на Лхоцзе содержится в книгах «L’envers des Cimes» и «Les Sorties des Cimes». Биография Батара «Fils de l’Everest» авторства Фредерика Тирьеза – еще один хороший источник. В Гималайской базе данных есть информация об экспедициях Батара и Профита. Небольшая книга «Christophe» Кристофа Профита и Сильвианны Тавернье дает хорошее представление о восхождениях первого. Информация о попытке восхождения Профита и Лукаса есть в различных журналах, включая журнал Vertical.

Наиболее значимые восхождения Томо Чесена описаны в его книге «Solo». Восхождение на К2 в 1986 году также есть в книге Джима Куррана «K2, Triumph and Tragedy». Попытка восхождения на Лхоцзе Шар в 1987 году описана в небольшой статье Винсена Грильца в Himalayan Journal (выпуск 44), а также в репортажах Чесена в словенской газете Delo. Рассказы о его экспедиции на Жанну опубликованы в Mountain Magazine и American Alpine Journal, а также в интервью в Alpirando. Экспедиция Чесена на Лхоцзе описана в книге Томаша Равнихара «Katedrala Lotse». Кроме того, статьи Чесена о его восхождении на Лхоцзе опубликованы в Himalayan Journal, Mountain Magazine и American Alpine Journal, однако они в основном схожи с его рассказом в «Solo». Другие источники – интервью Марио Кёнела в Alpirando, статья в Vertical и статья в Rivista della Montagna. Родольф Попье оказал большую помощь в написании как этой главы, так и нескольких других глав.

Информация о карьере Пьера Бегина взята из нескольких источников, включая его книгу «Les Cinq Trésors de la Grande Neige» и статью «Cold Sweat on Makalu» в American Alpine Journal. Попытка восхождения Бегина и Профита описана в книге Бегина «Hautes Altitudes». Биография Франсуа Карреля «Pierre Beghin – l’homme de tete» тоже содержит информацию о Бегине и его восхождении на Лхоцзе. История советских экспедиций на Эверест описана в книге Дмитрия Мещанинова «Русские на Эвересте». Рассказ о первой советской попытке восхождения описан в статье Геннадия Копейки, опубликованной в Интернете. Книга Владимира Каратаева «На краю. Экстремальные ситуации» и «Дневники снежного барса» Валерия Коханова также рассказывают об этой экспедиции. В книге Эдуарда Аксельрода «Сенсация, которую не заметили» опубликованы экспедиционные дневники Владимира Хитрикова, а также большая подборка газетных статей того периода. Кроме того, я пользовался перепиской участников советской экспедиции 1990 года, включая Копейку, Сергея Бершова, Алексея Макарова и Рината Хайбуллина, а также вел обстоятельные беседы с Копейкой.

Источники, использованные для написания предыдущей главы, актуальны и для этой. Восхождение описано в двух книгах Сергея Бершова «Да обойдут тебя лавины» и «Южная стена Лхоцзе». Также информация содержится в интервью с Владимиром Каратаевым, опубликованном в журнале «Риск онсайт».

«Дело Чесена» обсуждалось на страницах многих изданий, в том числе в Vertical, Montagnes Magazine, Alpirando, Planinski Vestnik и других словенских и иностранных газетах. Большую помощь тут оказал Родольф Попье, который щедро делился материалами своих исследований на эту тему, включая показания под присягой Вики Грошеля, оригинальные заметки редакции Vertical и переписку между Грошелем и редакцией Vertical. Статья Грега Чайлда «The Burden of Proof» является отличным источником информации о деталях спора вокруг Чесена, а дополнительные подробности о том, как этот спор разгорелся в словенском альпинистском сообществе, приведены в книге Бернадетт Макдональд «Alpine Warriors». История Чесена и анализ его спорных восхождений приводятся в книге Марка Твайта «Kiss or Kill» и в публикации Эда Дугласа «Searching for Tomasz Humar». Кроме того, Кэти О’Дауд предоставила информацию о своем восхождении на западную вершину Лхоцзе.

Много ценной информации относительно японских экспедиций я получил от Тамоцу Накамуры из Японского альпинистского клуба. Об этих трех экспедициях рассказывает книга токайского отделения Японского альпклуба «From K2 to Lhotse» и ряд статей Осаму Танабе в Alpine Journal и American Alpine Journal. Еще один рассказ об экспедиции есть в майском выпуске Climb за 2008 год, также много информации о ней содержится в отчете Ан Чхи Ёна в American Alpine Journal. Я также получил информацию по электронной почте от Ли Ён Жуна и Ацуши Сенды. Информацию о корейской попытке 2009 года представил Ким Нам Иль.

Я получал информацию от Хон Сон Тхэка по электронной почте, а также лично во время экспедиции 2017 года, где у меня также была возможность поговорить с другими участниками команды. Об этой экспедиции рассказывается в фильме «Bandit’s Dream» (на корейском языке, но с субтитрами на английском). Также мне рассказали о ней Мингма Додже Шерпа и Пхурба Онгел Шерпа. В разборе «дела Чесена» большую помощь оказал Родольф Попье. Источники аналогичны приведенным в главе 16, но в этом случае они были тщательно проанализированы.

Аксельрод, Эдуард – «Сенсация, которую не заметили»

Ballu, Yves – Solidarlhotse, Vertical 25 (французский)

Batard, Marc – «Les Sorties des Cimes» (французский)

Batard, Marc – «L’envers des Cimes» (французский)

Batard, Marc – «Le Sprinter de l’Everest» (французский)

Beghin, Pierre – «Hautes Altitudes» (французский)

Бершов, Сергей – «Да обойдут тебя лавины»

Бершов, Сергей – «Южная стена Лхоцзе»

Cassin, Riccardo и Nangeroni, Giuseppe – «Lhotse ’75» (итальянский)

Cesen, Tomo – «Solo» (итальянский)

Child, Greg – «Postcards from the Ledge» (английский)

Dasal, Miroslaw – «Kazdemu Jego Everest» (польский)

Dobroch, Bartek – «Artur Hajzer. Droga słonia» (польский)

Eggler, Albert – «The Everest – Lhotse Adventure» (английский)

Fauquet, Michel – «La Plus Haute Paroi du Monde», Alpirando, 1985 (французский)

Fine, Vincent – «Lhotse», Calanques et Montagnes, 1986 (французский)

Galfy, Ivan – «Ceskoslovenska Expedicia Lhoce Sar 1984», Vysoke Tatry, 1/85 (словацкий)

Groselj, Viki – «Giants of the Himalayas» (английский)

Hajzer, Artur – «Atak Rozpaczy» (польский)

Kammerlander, Hans – «Malato di Montagna» (итальянский)

Hinkes, Alan – «8000 Meters» (английский)

Japanese Alpine Club Tokai Branch – «From K2 to Lhotse» (японский)

Kanji, Kamei – «Lhotse 1976», Himalayan Journal (английский)

Каратаев, Владимир – «На краю… Экстремальные ситуации»

Коханов, Валерий – «Дневники Снежного барса»

Kortko, Dariusz и Pietraszewski, Marcin – «Kukuczka» (польский)

Kortko, Dariusz и Pietraszewski, Marcin – «Krysztof Wielicki» (польский)

Knez, Francek – «La Pietra Infuocata» (итальянский)

Kukuczka, Jerzy – «My Vertical World» (английский)

Kunaver, Ales – «Lhotse – južna stena» (словенский)

Majer, Janusz – «Poludniowa Sciana Lhotse», Taternik, 1985 (польский)

Mariani, Fulvio – «Tempête sur l’objectif» (французский)

Mayerl, Sepp – «Der Turm in mir. Zu schwierigsten Gipfeln der Erde» (немецкий)

Mcdonald, Bernadette – «Alpine Warriors» (английский)

Mcdonald, Bernadette – «Freedom Climbers» (английский)

Mcdonald, Bernadette – «I’ll call you in Kathmandu» (английский)

Messner, Reinhold – «Spostare le Montagne» (итальянский)

Messner, Reinhold – «The Challenge» (английский)

Messner, Reinhold – «Arena della Solitudine» (итальянский)

Pawlowski, Ryszard – «40 lat w górach» (польский)

Pawlowski, Ryszard – «Smak Gór» (польский)

Piętak, Elżbieta и Piętak, Dariusz – «Lhotse ’89» (польский)

Rakoncaj, Josef – Czechoslovak Expedition to Lhotse Shar, 1984, Himalayan Journal (английский)

Rakoncaj, Josef – «Tulákem ve větru Himálaje» (чешский)

Ravnihar, Tomaž – «Katedrala Lotse» (словенский)

Stejskal, Jarýk и Vranka, Milan – «Zabudni na Everest» (словацкий)

Tanabe, Osamu – «Lhotse South Face Winter Ascent – The Dream Comes True», Alpine Journal, 2007 (английский)

Туруева, Ирина – «Русская вертикаль»

Uchida, Ryohei – «Lhotse 1973», Himalayan Journal, 33 (английский)

Warecki, Ryszard – «Lhotse South Face Tragedy», American Alpine Journal, 1990 (английский)

Wielicki, Krysztof – «Poludniowa Sciana Lhotse», Taternik 1987, 2 (польский)

Wielicki, Krysztof – «La Corona dell’Himalaya» (итальянский)

Wielicki, Krysztof – «Lhotse South Face Attempt», American Alpine Journal, 1990 (английский)

Zaplotnik, Nejc – «Pot» (словенский)

Лагерь IV советской команды на полке шириной менее метра на высоте 7100 метров (фото Геннадия Копейки)

Зепп Майерл (слева) и Рольф Вальтер по прибытии в лагерь IV (7800 м) во время первовосхождения на Лхоцзе Шар в 1970 году (архив Майерла)

Николя Жеже во время первой попытки восхождения по Южной стене (архив Николя Жеже)

Алеш Кунавер готовит еду в лагере I (архив Павла Подгорника)

Андрей Штремфель на самой высокой точке, достигнутой экспедицией, около 8250 метров (архив Павла Подгорника)

Мишель Фоке на отметке 7000 метров (фото Венсана Фина, любезно предоставленное Мари-Одиль Фин)

Ярик Штейскал (слева) и Йозеф Раконцай на вершине Лхоцзе Шар (архив Штейскала)

Кшиштоф Велицкий жонглирует снежками (архив Стива Бойера)

Артур Хайзер спускается с высоты 8300 после последней попытки взойти на вершину (архив Кшиштофа Велицкого)

Норман Харди занимается картографированием местности

Лагерь I советской команды после схода лавины (архив Рината Хайбуллина)

Александр Питра выше лагеря II на отметке 6500 метров (архив Геннадия Копейки)

Хон Сон Тхэк на Южной стене Лхоцзе. Экспедиция 2017 года

Снимок Западного цирка, сделанный Вики Грошелем. Эту фотографию Томо Чесен предоставил журналу Vertical, она была опубликована в номере 28 за 1990 год (архив Грошеля)

Хон Сон Тхэк (слева) с автором книги в базовом лагере у Южной стены Лхоцзе в 2017 году (фото Эдварда Моргана)

Николя Берардини во время акклиматизационного восхождения (из архива Николя Жеже)

Над лагерем V (из архива Ярика Штейскала)

Вид с вершины пика Гокио-Ри на Эверест, Лхоцзе и Нупцзе

Южная стена Лхоцзе на закате. Вид из деревени Пангбоче

Имеются в виду северные стены пиков Эйгер, Гранд-Жорас и Маттерхорн. Отсюда и далее примечания переводчика.

Морис Эрцог и Луи Ляшеналь взошли на вершину 3 июня 1950 года.

Сложность восхождения по Северной стене Эйгера определяется большой протяженностью и крутизной маршрута. Высота стены более 1800 метров при средней крутизне 75 градусов. На последних 600 метрах много отвесных и нависающих участков с крутизной до 82 градусов. Крайне высока опасность камнепадов и схода лавин. В 1937 году после гибели нескольких восходителей ассоциация местных горных гидов объявила, что не будет спасать безумцев, которые попытаются штурмовать стену.

Вторая часть ответа Мэллори цитируется гораздо реже, но более содержательна: «Эверест – самая высокая гора в мире. Само ее существование – вызов, так что ответ инстинктивен, это общеизвестное стремление человека покорить Вселенную».

Восхождения со стороны Тибета были запрещены иностранцам вплоть до 1979 года (в основном вследствие так называемой культурной революции в Китае).

Всего ультрапиков (англ. ultra-prominent peak) на Земле насчитывается чуть более 1520, большая часть из них – 637 – находится в Азии. Некоторые известные горы, такие как Маттерхорн и Эйгер, не являются ультрапиками. Термин появился после публикации американским ученым Стивом Фраем исследования высоты гор в штате Вашингтон в 1980-х годах.

Ледниковый цирк – котловина в горах в виде амфитеатра, замыкающая верхний конец ледниковой долины. Как правило, содержит снежно-фирново-ледовую массу, которая обычно питает долинные ледники.

Когда экспедиция еще подходила к горе, у Лухсингера начался аппендицит. Экспедиционному врачу удалось поставить альпиниста на ноги без хирургического вмешательства с помощью антибиотиков. Швейцарская армия сумела быстро передать две коробки лекарств индийским коллегам, и те смогли сбросить лекарства с самолета на парашюте в окрестностях монастыря Тьянгбоче. Восстанавливался альпинист в монастыре, где монахи выделили ему келью. В 1980 году Фриц Лухсингер успешно взошел на Дхаулагири. Погиб в 1983 году на восхождении на Шиша-Пангму.

Эрнст Райс совершил несколько первовосхождений в Альпах, в 1952 году взошел на Южное седло Эвереста. Также известен несколькими сложными восхождениями в Андах.

И в 1954, и в 1955 году Харди в числе прочего занимался картографированием местности. Именно он нанес на карту последние неизведанные районы непальских Гималаев к востоку от Эвереста. Впоследствии Харди стал одним из директоров Гималайского фонда Хиллари, неоднократно приезжал в Гималаи, трижды побывал в Антарктиде. На основе путевых дневников написал книгу «In Highest Nepal, Our life amoung the Sherpas» (1957), а также автобиографию «On My Own Two Feet, The Life of a Mountaineer» (2006).

Восхождения на большие горы малыми командами с небольшим количеством снаряжения имели место и ранее, но воспринимались скорее как исключение, хотя такие экспедиции порой добивались существенных успехов. В качестве наиболее яркого примера можно привести первовосхождение на шестой по высоте восьмитысячник Чо-Ойю, совершенное в 1954 году австрийцами Гербертом Тихи и Йозефом (Зеппом) Йохлером и шерпом Пасангом Давой Ламой. До первого бескислородного восхождения на Эверест в 1978 году Чо-Ойю была высочайшей вершиной, на которую человек поднялся без искусственного кислорода.

Тем не менее экспедиция была успешной – за девять месяцев исследователи собрали колоссальный объем научных данных. Участники также уделили время сбору доказательств о существовании йети и совершили первое восхождение на шеститысячник Ама-Даблам – один из красивейших пиков в районе Эвереста.

Точнее, Мацуура поднимался в связке с одним из наиболее известных японских альпинистов и путешественников Наоми Уэмурой. (Это тот самый Уэмура, который едва не опередил Райнхольда Месснера с идеей первого одиночного восхождения на Эверест.) Уэмура лидировал на всем восхождении от штурмового лагеря, но перед самой вершиной пропустил Мацууру вперед, так как тот был старше.

Вторая стадия гипотермии, при которой теплоотдача начинает превалировать над теплообразованием и наступает расстройство механизмов терморегуляции организма. На этой стадии периферические сосуды расширяются, и человеку кажется, что ему тепло и даже жарко. Дальше следует так называемый холодовый наркоз, характеризующийся снижением артериального давления и постепенным замедлением обменных процессов организма, затем следует кома и смерть.

Лукла – деревня в районе Кхумбу, перевалочный пункт для туристов и альпинистов, направляющихся в окрестности Эвереста. Лукла находится на высоте 2860 метров, не имеет автомобильного сообщения и известна небольшим аэропортом имени Тенцинга и Хиллари, считающимся одним из самых опасных в мире. Взлетно-посадочная полоса длиной 520 метров с уклоном почти 12 % с одной стороны обрывается в глубокое ущелье, с другой – упирается в склон горы. Любая ошибка пилота при взлете и особенно при посадке может закончиться катастрофой – возможности уйти на второй круг нет.

Риккардо Кассин (1909–2009) – итальянский альпинист и разработчик альпинистского снаряжения, автор нескольких книг. За многолетнюю карьеру совершил около 2500 восхождений в различных регионах мира, из которых более ста по новым сложнейшим маршрутам. Почетный член итальянского, французского, американского, швейцарского и испанского альпклубов. Свой последний маршрут (сложность 5.10b) Кассин прошел в возрасте восьмидесяти пяти лет.

Ребро Валькера было пройдено Кассином, Луиджи Эспозито и Уго Тиццони 4–6 августа 1938 года и ныне называется «маршрутом Кассина». Его протяженность – более 1200 метров. По классификации UIAA (Международный союз альпинистских организаций) маршрут оценивается как «экстремально сложный».

Бергшрундом называется трещина в снежно-ледовом склоне, формирующаяся при отрыве тяжелой нижней части, движущейся вместе с ледником, от неподвижного снежно-фирнового склона в верхней части. Обычно располагается в начале ледника. Ширина бергшрунда может составлять до нескольких метров. Иногда он доходит до коренной породы, тогда его глубина может превышать десятки метров.

На вершину Скотт и Хастон вышли уже к вечеру и были вынуждены заночевать на высоте 8750 м. Это была самая высокая ночевка в истории альпинизма. Этот рекорд побил шерпа Бабу Чири в 1999 году, которому пришлось переночевать на самой вершине Эвереста. Непалец провел на высочайшей точке планеты двадцать один час без искусственного кислорода.

Британец Альберт Фредерик Маммери (1855–1895) – один из известнейших альпинистов конца XIX века, первопроходец ряда сложных маршрутов в Альпах и на Кавказе, первый альпинист в мире, попытавшийся взойти на вершину более восьми километров – Нанга-Парбат и ставший первой жертвой восьмитысячников, создатель классической двускатной палатки, конструкция которой актуальна до сих пор.

Арман Шарле (1900–1975) – французский альпинист и горный гид, один из самых знаменитых альпинистов своего времени, совершивший более 3 тысяч восхождений в Альпах.

Вальтер Бонатти (1930–2011) – итальянский альпинист. Является родоначальником нового стиля в альпинизме, который характеризуется прохождением сложнейших маршрутов в горах зачастую в одиночку. Получил неофициальное звание «Альпинист № 1» в 1950–1960-е.

Во французском языке gitane – «цыганка», Gitanes («Житан») – марка сигарет.

Высокими называют восьмитысячники, высота которых более 8400 метров. Их всего пять – Эверест (8848 метров), К2 (8614 метров), Канченджанга (8586 метров), Лхоцзе (8516 метров) и Макалу (8485 метров).

Здесь можно усмотреть отсылку к роману Герберта Уэллса «Первые люди на Луне», опубликованному в 1901 году. Один из героев романа после высадки на Луне говорит: «Этот мир не для людей… Однако есть в нем что-то неизъяснимо привлекательное».

Другой, более вероятной причиной называлось то, что именно Маршалл был сильнейшим участником с максимальными шансами взойти на вершину, а спонсоры и руководитель не хотели, чтобы лучший результат национальной экспедиции показал британец, пусть даже с канадским гражданством. В итоге эта экспедиция обошлась в полтора миллиона долларов и в четыре жизни. По возвращении в Канаду Маршалл потребовал и получил официальные извинения от Канадского общества Эвереста за то, что с ним так некрасиво поступили, после чего стал известен как «плохой парень канадского альпинизма».

Помимо скалолазных успехов на небольших высотах, в активе Маршалла перед экспедицией на Эверест были восхождения на Мак-Кинли, Аконкагуа и первое зимнее восхождение на Аннапурну IV.

Насколько сильно Маршалл был честен по отношению ко всем и к себе, свидетельствует следующая история. После успеха на Канченджанге в один из сезонов он почти взошел на Ама-Даблам с напарником – им пришлось повернуть буквально в тридцати метрах от вершины из-за резкого ухудшения погоды. Спустившись в ближайшую деревню, Маршалл обнаружил записку, оставленную бывшим президентом США Джимми Картером, который путешествовал по Кхумбу и за день до восхождения познакомился с Маршаллом. В записке Картер заранее поздравлял альпинистов с успешным восхождением. Как позднее вспоминал Маршалл, «будучи британцем, я должен был быть честным; мне пришлось бы написать Картеру, что я не побывал на вершине». Поэтому на следующий день он поднялся на Ама-Даблам соло.

Маршалл тоже исповедовал чистый альпийский стиль – без носильщиков и без кислорода. О помощниках-шерпах он говорил следующее: «Зачем рисковать чужой жизнью ради собственного удовольствия?» А рассуждая о кислороде, отмечал: «Если используешь кислород, значит, самостоятельно не можешь подняться на гору. Зачем обманывать себя? Стиль имеет значение».

Парадоксально, но семья Жеже в течение 39 лет не знала, что Маршалл нашел его тело. Маршалл не держал это в тайне, информация даже попала в альпинистскую периодику в США, но в то время альпинистские сообщества в каждой стране были довольно замкнутыми, а когда появился Интернет, журналы на альпинистскую тематику оцифровали далеко не сразу. Кроме того, немногие двуязычные читатели из Европы читали зарубежную периодику.

Жеже, наверное, можно назвать философом от восхождений. Он отмечал, что «альпинизм требует усилий, времени и энергии, иначе он лишится содержания и выродится в нечто вроде лишенной очарования гимнастики».

Гринтовец, или Штирийский Триглав, – самая высокая гора в Камникско-Савинских Альпах (2558 метров).

Вот как вспоминает этот момент сам Раконцай: «Последние метры больше походили на променад, гребень словно расчистили, чтобы вознаградить нас. С одной стороны скальная стенка обрывалась вниз к шестому лагерю, с другой был заснеженный склон, уходящий на тибетскую сторону. А посередине словно широкая тропа, и никаких снежных карнизов, весь снег сдуло ветром. Короче говоря, идеальный путь к вершине. На каждый маленький шаг уходит по вдоху, примерно через пятнадцать шагов приходится останавливаться, чтобы перевести дух. Но вершина ждет.

– Вот мы и на вершине, господа!

– Что скажешь, Божи? Ты можешь кричать.

– Уаааау!!!

Это первый восьмитысячник в карьере Божика и Штейскала и второй в моей и снова без искусственного кислорода. Вершина в метре над нами и похожа на небольшой снежный горб. Вокруг туман, видимость нулевая. К счастью, несколько минут назад в облаках появился просвет, и мы смогли увидеть фантастический гребень Лхоцзе. Мы чувствовали себя так, словно находимся на высшей точке Земли». Цитируется по The Himalayan Journal.

Куньянг-Чхиш (7852 м) расположена в хребте Хиспар-Музтаг в Каракоруме. Это двадцать первая по высоте вершина мира.

Речь идет о забастовке тысяч рабочих на судоверфи, выдвинувших социально-экономические и политические требования. Результатом стали соглашения, подписанные правительством Польши и забастовочными комитетами в Гданьске и еще нескольких городах. Эти соглашения стали первыми после 1948 года официальными договоренностями между правящей компартией и оппозицией в Восточной Европе, они легализовали польское независимое профсоюзное движение. Считаются знаковым событием в истории Польши и Восточной Европы.

Месснер вместе с Хансом Каммерландером в 1984 году совершил первый в истории траверс двух восьмитысячников – Гашербрума I и Гашербрума II без спуска в базовый лагерь.

Через пик Гауришанкар (Гауризанкар) проходит меридиан, по которому отсчитывается непальское стандартное время, при этом оно весьма нестандартно – UTC+05:45. В течение нескольких десятков лет, с середины 1850-х по начало XX века, Гауришанкар отождествлялся с Эверестом. Это произошло вследствие ошибки немецкого исследователя Германа Шлагинтвейта, увидевшего Гауришанкар во время путешествия по Непалу и получившего заверения, что это самая высокая гора.

Патрик Беро (1957–2004) – французский профессиональный скалолаз и альпинист. Погиб во время попытки взойти на все 82 альпийские вершины высотой 4000 метров за 82 дня.

В отечественной альпинистской литературе Байнта-Бракк (7285 метров) более известна как Огре, или Людоед. Это 87-я по высоте вершина в мире. Считается одной из труднейших: между первым восхождением в 1977 году и следующим прошло двадцать четыре года. Историю драматичного первого восхождения описал британец Даг Скотт в своей книге «Людоед», изданной в том числе на русском языке.

Точнее, Велицкий совершил первое в истории восхождение на восьмитысячник соло из базового лагеря менее чем за сутки.

Рекордсменом по успешным зимним экспедициям на восьмитысячники является итальянец Симоне Моро – в его активе четыре первых зимних восхождения на Шиша-Пангму, Макалу, Гашербрум II и Нанга-Парбат, о чем он рассказывает в изданной на русском языке книге «Моя жизнь в горах».

В момент гибели поляков под лавиной на Эверест с непальской стороны пыталась взойти американская экспедиция, в которой в числе прочих был небезызвестный Скотт Фишер – впоследствии участник первой крупной трагедии в коммерческом альпинизме на Эвересте в 1996 году. Фишер и его товарищи могли по рации переговариваться с Марчиняком, но добраться до него были не в состоянии, однако у руководителя экспедиции имелась прямая связь с посольством США в Катманду. В Катманду же находились Роб Холл (впоследствии еще одно действующее лицо трагедии 1996 года) и его напарник Гэри Болл, вернувшиеся с Эвереста несколькими днями ранее. Они были хорошо акклиматизированы и согласились помочь. Узнав о несчастье с поляками, посол США позвонил своему советскому коллеге, который, к счастью, в тот момент играл в теннис с послом Китая. Польша тогда находилась в сфере влияния СССР, и советский посол поддержал просьбу американцев о разрешении на проезд спасательной группы. В обычной ситуации на получение таких разрешений уходили недели и даже месяцы. Но здесь китайский дипломат согласовал запрос с Пекином и отправил срочную телеграмму, предписывающую пограничникам пропустить спасателей.

Райнхольд Месснер назвал «волшебной линией» опасный маршрут по юго-западному гребню К2, он до сих пор считается одним из сложнейших. Месснер с еще несколькими альпинистами впервые пытался пройти эту линию в 1979 году, первое успешное восхождение по ней состоялось лишь в 1986-м, и то восходители в нижней части маршрута воспользовались перильными веревками, провешенными другими экспедициями. С тех пор «волшебную линию» повторили лишь единожды. В 2004 году каталонский альпинист Жорди Короминас совершил ночное бескислородное восхождение в одиночку с высоты 8300 метров, после того как два участника его команды отказались от подъема.

Это означало, что в течение этого времени семья Кукучки не могла бы рассчитывать ни на какие социальные выплаты от государства.

«Пять сокровищ великих снегов» – это перевод названия третьей по высоте вершины мира – Канченджанги, на которую Бегин совершил первое бескислородное соло-восхождение в 1983 году.

Здесь автор, очевидно, ошибается. Согласно информации Александра Шевченко, не советский, а один из зарубежных телеканалов хотел показать зрителям документальный фильм-сенсацию о прохождении Южной стены Лхоцзе Бегином и Профитом. Именно поэтому возможный успех советской экспедиции и даже просто появление конкурентов на стене в сценарий не вписывались. По слухам, в одном из спортивных ведомств СССР у телеканала нашлись свои люди, которые сумели устроить искусственный дефицит валюты.

В 1991 году связка Бегин – Профит совершила первопрохождение на К2 по северо-западному ребру. Годом позже Пьер Бегин погиб, проходя новый маршрут на Аннапурне.

На этом восхождении Владимир Каратаев потерял 15 килограммов веса. Прямого рейса из Катманду в Москву не было, пришлось лететь с пересадкой в Дели. Долгое ожидание самолета в аэропорту, где работал кондиционер, обернулось тяжелой пневмонией. В Москве врачам пришлось бороться за жизнь альпиниста. Пока лечили воспаление легких, началась гангрена, в итоге Каратаеву ампутировали все пальцы на руках и ногах. Он перенес около десяти тяжелейших операций, затем последовали пять лет реабилитации. Из них около двух лет он прожил в Харькове у Виктора Пастуха и Сергея Бершова, в Москве у Евгения Клинецкого и в Алма-Ате у Рината Хайбуллина.

С вершиной команду поздравил первый и последний президент СССР Михаил Горбачев, он также наградил альпинистов. Каратаев получил орден Ленина одним из последних в стране – указ о его награждении подписан 21 декабря 1991 года, в последний день существования Советского Союза.

Впоследствии Каратаев вернулся в большой спорт, занимался полетами на параплане, а в 1997 году совершил восхождение на почти семитысячник Ама-Даблам, расположенный недалеко от Эвереста и Лхоцзе.

В 2023 году Кристофа Профита признали виновным и оштрафовали на 600 евро за снятие нескольких крючьев с классического маршрута на вершину Монблана. Сам Профит назвал излишним оборудование маршрута такими элементами, потому что благодаря наличию этих крючьев количество неподготовленных людей на горе растет, кроме того, крючья создают ложное ощущение безопасности у таких туристов. Француз в свое оправдание заявил, что попытался отстоять чистоту Монблана и самого альпинизма.

Грошель взошел на десять восьмитысячников, из них на два – по новым маршрутам, совершил спуск на лыжах с массива Винсон в Антарктиде, с массива Денали на Аляске, с пика Ленина на Памире и с непальского восьмитысячника Чо-Ойю.

В Гималайской базе данных Элизабет Хоули восхождение Чесена на Лхоцзе помечено как спорное либо неподтвержденное, при этом отмечается, что Чесен в том сезоне также получил разрешение на восхождение на Аннапурну, но не воспользовался им. Кроме того, приводятся слова Чесена, что Южная стена Лхоцзе оказалась не так технически сложна, как Северная стена Жанну.

Штремфель за свою альпинистскую карьеру совершил более трех тысяч восхождений. Является одним из пятнадцати альпинистов, награжденных «Золотым ледорубом» в номинации «За жизненные достижения» наравне с Бонатти, Месснером, Велицким, Бонингтоном и др.

Михаил Туркевич с 2000 года работал в МЧС России, был заместителем начальника Центра подготовки спасателей. Экспедиция на Лхоцзе 2000 года стала возможной, в том числе благодаря книге Туркевича «Поисково-спасательные работы в горах», которую прочел глава МЧС Сергей Шойгу. Министр пригласил автора на прием, после чего были выделены средства на экспедицию.

Лхоцзе Средняя не входит в число четырнадцати восьмитысячников, так как это второстепенная вершина в массиве Лхоцзе, однако после успеха 2001 года за ней неофициально закрепилось название «русский восьмитысячник», поскольку это была единственная нетронутая восьмитысячная гора, на которую первыми взошли представители России.