ПРОРЕЗЬ ДЛЯ ПИСЕМ.

Оуэн Кинг

Блейк вошёл в квартиру, как делал каждый день после школы. Его мать сидела на диване в наушниках, одновременно печатая на ноутбуке и разговаривая с кем-то о тумбочке с недостающей деталью. Венди Прайс работала неполный день в мебельной компании, чей главный офис находился в Техасе, а производство — в Латвии, а её сотрудники, включая саму Венди из штата Нью-Йорк, работали удалённо. На кофейном столике перед ней были разложены безрецептурные лекарства, которые она принимала, чтобы приглушить хронические боли в желудке и колене.

— О господи, — услышал Блейк её слова. — Вы так старались. Это действительно очень досадно, мисс Венстром. Я бы тоже расстроилась. Давайте посмотрим, что можно сделать, хорошо?

Не снимая рюкзака, он взял её пустой стакан со столика у таблеток, отнёс на кухню, наполнил тёплой водопроводной водой — единственной температурой, которую выдавал бойлер их жилого комплекса, — и вернул обратно. Кожа Венди была цвета яичного ликёра, а щёки покрыты маслянистым блеском — верные признаки того, что сегодня она почти ничего не смогла удержать в желудке. Она подмигнула Блейку и беззвучно сказала «спасибо». Рядом с диваном стояла её трость стального цвета, облепленная потрёпанными наклейками Hello Kitty, потому что она купила её за пять долларов у чьей-то бабушки на Craigslist.

— Обещаю вам, мисс Венстром, — говорила Венди в трубку.

Блейк взял бутылку антацидов. На дне жались друг к другу несколько розовых таблеток. Он открутил крышку и засунул пальцы внутрь, цепляя пару штук.

Мать прижала микрофон наушников и прошептала:

— Всё в порядке, солнышко. Иди делай уроки.

Блейк знал, что она не в порядке, и, будучи одним из лучших учеников в своём классе, не нуждался в напоминаниях насчёт домашней работы, но поставил бутылку на место. Венди закатила глаза с тёплой иронией, как мама из ситкома, и кивнула в сторону единственного коридора в квартире. Топай отсюда, проказник.

Пока Блейк шёл к своей комнате, он почувствовал за спиной знакомую волну дискомфорта, исходившую от матери, — ту, что замечал только он. Он остановился у двери и оглянулся.

Венди зажмурилась, губы её плотно сжались, всё тело напряглось, будто она старалась быть как можно тише, прячась от незваных гостей, которые разрывали её изнутри. Хотя Блейку было всего два года, когда умер отец, он отчётливо помнил его лицо в гробу — неподвижное, почти такое же, как у Венди сейчас.

— Ладно, — проговорила она, не открывая глаз. — Значит, не хватает только одной детали? Думаю, мы сможем это исправить без особых проблем.

После ужина Венди уехала на вторую работу — подрабатывала водителем в сервисе такси.

Из окна своей комнаты на втором этаже Блейк наблюдал, как его сорокадевятилетняя мать ковыляет через покрытую инеем парковку к хэтчбэку. Больно было смотреть на её движения. Она открыла дверь, оперлась на крышу, закинула костыль внутрь, затем почти нырнула на сиденье.

Через несколько секунд телефон Блейка дрогнул в кармане — сообщение от Венди. Она любила его, но мог бы он перестать расти? Он был юным великаном, а ему всего пятнадцать. Из-за этого она чувствовала себя старой гномихой. Блейк ответил, чтобы она была осторожна и не попала в лапы к убийцам с большой дороги. Она парировала, что «осторожность» — её девичья фамилия, и теперь ей хотелось почитать на «Википедии» про убийц с большой дороги, но надо было везти пьяных из баров.

Зажглись стоп-сигналы, и из глушителя хэтчбэка вырвался чёрный выхлоп. Венди сдала назад и уехала. К её возвращению он уже будет спать.

Блейк на секунду задумался включить телевизор, но вид лекарств на столике отбил охоту. Особенно противна была почти пустая бутылка антацидов — толстые розовые таблетки напоминали по цвету жидкое мыло из школьных дозаторов. Его тревожила пустота большой банки, означавшая все те таблетки, что Венди проглотила, чтобы заглушить боль, с момента покупки предыдущей банки, и той, что была до неё. Он не мог отделаться от образа этой массы внутри неё — ужасающего, сгущающегося розового наноса.

Три года назад Венди хватало одной работы — администратора в «Шератоне», и они жили в двухэтажном доме в центре. В одну случайную субботу она несла корзину с бельём вниз, к стиральной машине. Ковровая полоска на верхней ступеньке съехала под её каблуком, и падение с шести ступеней разорвало все связки в правом колене. Хотя начальник в отеле держал её, сколько мог, вскоре её уволили, а вместе с работой они потеряли страховку. Хозяин дома, сволочь, тыкнул пальцем в мелкий шрифт в договоре аренды, снимавший с неё ответственность за травму, и как только Венди задержала платёж, потребовал, чтобы они «убирались нахер». Потом пошли счета, продажа старых инструментов отца, ещё счета, обмен машины на деньги и этот дрянной хэтчбэк, новые счета, появление в её животе этой штуки , которая убивала её, коллекторы и наконец переезд в «Джеймс-авеню Эстейтс», где общие коридоры были на улице, как в мотеле, а за парковкой поток машин нёсся к съезду на шоссе.

Квартира, хлипкий форпост из ДСП и линолеума, высасывала из Блейка надежду. Такие места становились последней остановкой перед тем, как люди либо окончательно теряли деньги и оказывались на улице, либо умирали незамеченными. Больше всего его пугало, что хуже ещё может быть. Он представлял, как находит мать на диване — застывшую, как сегодня, но уже мёртвую, как отец в его памяти, с пеной растворённых розовых таблеток, застывшей бородой на подбородке.

Безумец пикетировал угол напротив школы имени Франклина Делано Рузвельта каждое утро, став местной достопримечательностью. Его звали Хью Браммер. Родители жаловались на него, полиция проверяла, но пока он оставался на противоположной стороне улицы, Первая поправка защищала его деятельность. ГЕЙСКАЯ ИНДОКТРИНАЦИЯ ВАШИХ ДЕТЕЙ, гласил его плакат со стрелкой, любезно указывающей на школу.

Неясно было, почему Хью Браммер считал, что школа промывает детям мозги. Он выглядел как обычный старик, лет семидесяти. Зимой он одевался аккуратно: пальмо верблюжьего цвета, утиные сапоги, охотничья шапка. Говорили, что раньше он работал кассиром в магазине, пока не начал вторую карьеру — местного сумасшедшего.

Блейк знал ребят, которые пытались его задеть, дразнили Старого Хью, намекая, что ему стоит принять свою «очевидную гомосексуальность», или издевались над ним, рассказывая про оргии, которые они тут устраивают. Но Браммер только улыбался, смеялся и желал им «Божьего благословения». Подруга Блейка, Эйлин, которая действительно была лесбиянкой, как-то вежливо предложила Хью Браммеру «съесть полное блюдо говна, ням-ням», и получила тот же разочаровывающий ответ.

Если бы он не ездил на автобусе, который проезжал мимо угла Старого Хью перед школой, Блейк, наверное, забыл бы о нём. Сумасшедшие быстро надоедают. Но иногда он случайно поднимал глаза с сиденья и видел, как тот ухмыляется и потрясает плакатом.

— Все выходим! — объявил водитель.

Блейк оторвался от холодного стекла, уловив запах горелого масла. Автобус остановился у обочины в стороне от школы.

Подростки высыпали на тротуар. Из-под днища выползали дымные угри. Водительница раздражённо махала рукой:

— Идите пешком остаток пути! Давайте, давайте!

Ясное голубое утро заставляло всех щуриться. Они шли, пошатываясь между глыбами почерневшего снега, опустив головы.

— Отстой, — сказал кто-то.

— Надеюсь, автобус не взорвётся.

— Надеюсь, взорвётся!

Все засмеялись. Теперь у них будет что рассказать друзьям — ещё одна дурацкая школьная история: как они ехали на автобусе, чтобы идти пешком.

Блейк, в конце процессии, прикрыл глаза ладонью и увидел впереди Старого Хью на углу. Тот отступил на пару шагов, освобождая пешеходный переход, и стоял, держа плакат перед собой, кивая каждому.

Его расслабленная поза и влажная улыбка, с которой он пропускал их, напомнили Блейку метрдотеля, приветствующего гостей в дорогом ресторане. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Венди в последний раз водила его куда-то — в их бюджете не было денег на такое.

Блейк был уверен, что у Хью Браммера была пенсия по соцстрахованию, поэтому он мог позволить себе день за днём доставать людей, и, наверное, раз в неделю ходил в ресторан. А Старый Хью, укутанный в пальто, выглядел здоровым, как дуб, тогда как Венди едва добиралась до машины с тростью.

Блейк осознал, что яростно злится на несправедливость того, что случилось с матерью и с ним, но у этой несправедливости не было лица. Вместо него был только этот раздражающий фанатик, который вёл себя так, будто тротуар принадлежал ему.

Подойдя к углу, Блейк остановился прямо перед ним. Он хотел что-то сказать, заявить, что тот недостоин того, что имеет, что он позор. Он вгляделся в влажные карие глаза Хью Браммера, притаившиеся под бровями, раскинутыми, как весёлые седые крылья. Вблизи Блейк вдруг понял: за этими глазами не было ничего. Внутри головы Старого Хью — ярко освещённый зал, где одинокий шарик для пинг-понга катится по стыку двух досок перед рядами пустых кресел.

— Здравствуйте и доброе утро, — сказал Старый Хью. Он похлопал по столбику плаката, будто отрыгивал младенца, и осклабился. Блейк развернулся, сдувшийся, и пошёл прочь.

Хью Браммер усмехнулся:

— Я молюсь за ваше поколение.

— Меня оставь в покое.

Старик крикнул ему вслед звонким, радостным голосом:

— То, что ты Его не видишь, не значит, что Он не любит своих заблудших детей!

Школьный день разматывался как обычно: Эйлин у шкафчика Блейка, хихикающая над шепелявым произношением директора — «Штуденты» — в утренних объявлениях, уроки, смс от мамы ( «Как ты, малыш? Как академическая жизнь?» ), жирная пицца на обед, снова Эйлин у его шкафчика, просит зарядку, ещё уроки. Разговор с Хью Браммером засел в Блейке. Его всё и все раздражали. Он проигнорировал сообщение мамы, а когда Эйлин спросила про зарядку, молча протянул её.

— Ты уверен, что можно? — спросила Эйлин.

— Да, — сказал Блейк, — нормально.

— Ну ладно, Блейкстер, раз ты говоришь, — ответила она, что на её языке означало: «Ты странно себя ведёшь» .

Он знал, что стоит рассказать Эйлин — она бы посочувствовала и вытащила его из этого состояния шутками. Вместо этого он пробормотал: «Мне пора» , захлопнул шкафчик и оставил её стоять.

На предпоследнем уроке, «основах жизни», был заменяющий. Высокая, сутулая женщина, её аура — помесь физрука и диких индеек, что толпятся у обочин, сверля проезжающих взглядом. От неё волнами исходило что-то между яростью и ужасом. Блейк не питал оптимизма насчёт следующего часа в её «опеке».

Они проходили тему «Карьера». Заменяющая сказала, что задание — написать письмо «доверенному советнику» , объяснив, как они видят себя сейчас и какие вызовы ждут на пути к их будущему.

Сидящая рядом с Блейком вторая парта (девушка, вечно под кайфом) подняла руку:

— Что значит «доверенный советник»?

Её подруга фыркнула:

— Имеет в виду твоего дилера, тупица.

— Эй! Без дураков! — Заменяющая хлопнула в ладоши, глуша смех. Блейк подумал, что путь, который она себе представляла, явно не пролегал через «Страну Заменяющих Учителей для Десятиклассников» .

— Это только для вас, — продолжила она. — Вы не отправляете письмо, но можете адресовать его как угодно. Что угодно, чтобы раскрыться. «Доверенный советник», «старый друг», «пастор», «двоюродный брат», «воображаемый друг» — неважно. Я даже не буду читать. Суть в том, чтобы начать думать о будущем.

Она сделала паузу, потом добавила:

— О вашем будущем.

Её лицо смягчилось в умоляющее выражение:

— Ну же, подыграйте мне, ладно?

У них было тридцать минут.

Блейк открыл тетрадь. Слева от него девушка уже строчила письмо:

«Дорогой Ебаный Еб…» — прочитал он, — «Я подумываю стать ебаным еб… но беспокоюсь о своих ебаных оценках» .

Впереди заменяющая сидела за столом, ковыряя кардиган и уткнувшись в телефон. Ей было плевать. Это задание — просто способ убить время и дотянуть до звонка.

Это даже освобождало. И подтверждало: всем плевать, они просто притворяются. Может, так думают все подростки, но пока кто-то не докажет обратное, Блейк будет стоять на этом, как старый Хью на своём углу.

Он взял ручку. Его мама была самым доверенным советником — всегда была только она, — но он сразу исключил её. Он даже притвориться не мог, что расскажет ей свой страх: как представляет её мёртвой, с розовой пеной антацида на губах.

«Друг», — вывел он в первой строке. К его удивлению, неловкость упражнения быстро исчезла, и он вошёл в ритм. Он писал о боли Венди, о своей уверенности, что она действительно, очень больна . Потом: «Я чувствую себя виноватым, думая о себе, когда это она всё делает и ей так плохо» .

Когда он мечтал о будущем, то не представлял себя богатым или знаменитым. Он просто думал, как было бы хорошо не волноваться.

Дорога домой была долгой, но Блейк не хотел садиться в автобус. Ему хотелось побыть одному и почувствовать холод. Угасающее небо застряло в ветвях деревьев на холме над школой. Он сгорбился, засунув голые руки глубоко в карманы куртки.

Чтобы добраться до Джеймс-авеню, он прошёл через редкий лесок. Среди валежника валялись обёртки, пластиковые бутылки и пустые пачки от сигарет. Блейк пнул мусор, но он примерз. За пять минут, пока он шёл через деревья и выходил на Джеймс, ночная масса сдавила синеву неба в узкую полоску.

Авеню — дешёвый коммерческий район, ведущий к съезду на шоссе, — рассекала пространство на четыре полосы между ярко освещёнными фастфудами, мойками и дисконтными магазинами. Между ними, как чёрные бусины в безвкусном браслете, стояли разорившиеся заведения, запертые за нерасчищенными парковками, сверкающими под фарами. Тротуара не было.

Блейк брел по краю дороги, щурясь от света фар. В кармане завибрировал телефон — наверное, мама, волнуется, где он, переживает, что он весь день не писал. Ветер пробирался под одежду, уши заныли. Надо было ехать автобусом.

На парковке закрытого «Салона Горячих Ванн» стоял засыпанный снегом сарай. Блейк зашёл за него и присел на корточки. Телефон снова дрогнул. Он достал его и написал маме, что не сел на автобус, но скоро будет дома, и что любит её. Убирая телефон, он задел пальцами письмо с урока, заткнутое в карман перед звонком.

«Венди так старается» — вот что она говорила клиентам, звонившим с претензиями на мебель, которая не собиралась: «Вы так старались» .

Блейк потёр затылком о ржавую стену сарая, осыпая волосы рыжими хлопьями, но ему нравилось это ощущение. Свет фар скользил по пустырю, наполняя брошенный дом по соседству живыми тенями, а потом вырывал их прочь.

Это был не настоящий дом, а «образцовый». У обочины стоял выцветший рекламный щит, на котором едва угадывался силуэт мужчины, величественно указывающего на размытый контур дома. Детали проекта, который он рекламировал, стёрлись.

Дом стоял далеко от Джеймс-авеню, в глубине пустыря, упираясь в лес. Весной и летом он почти исчезал за зеленью, как старый Хью на углу — о нём можно было забыть. В мае его поглощали заросли амброзии и колючего салата, клевер оплетал стены и крышу. Но сейчас, зимой, дом стоял голый, и Блейк видел покосившуюся левую часть, где прогнувшийся каркас слил второй этаж с первым. Это будило любопытство, льнуло к его мрачному настроению.

Снег, скованный льдом, выдерживал его вес, и вскоре он был у крыльца. Оглянувшись на Джеймс-авеню, он увидел, как расстояние превращает рёв машин в тихий храп, а фары — в мерцающие ореолы.

Ступени и середина крыльца казались крепкими, но, несмотря на холод (ноги уже деревенели в кедах), он уловил пряный запах плесени. Наверху была дверь из некрашеного дерева с латунной щелью для писем.

Блейк наступил на первую ступень — она выдержала. Он поднялся на крыльцо. Отсюда, вблизи, он лучше понимал, чем этот дом был когда-то: большим, уютным жилищем для большой семьи. Жаль, что с ним стало.

Он наклонился к уцелевшему стеклу в гостиной. Свет фар осветил пустую комнату, пол, укрытый тонким слоем снега, стены, с которых свисали лохмотья краски. Блейк представил летучих мышей на потолке или дикаря, прячущегося в шкафу, но услышал лишь шёпот снега и льда да глухой гул авеню.

От дома исходило что-то сакральное. Он не думал, что здесь кто-то жил — на участке не было других домов, значит, проект провалился, — но в нём чувствовалось обитание .

Очередной свет фар заставил облупленную стену слегка вздыбиться, как грудь на вдохе.

Блейк выпрямился. Он видел себя: зимней ночью, на крыльце разваливающегося дома, размышляющего о существовании, представляющего дышащую стену, с рюкзаком, набитым учебниками и школьным ноутбуком.

В горле поднялся смех — это было так, так глупо. Венди не умерла. Он не был бездомным и одиноким. Конец не наступил. Он просто разыгрывал драму, такой чёртов эмо-кид , что готов был замерзнуть насмерть.

Эйфория момента требовала жеста. Блейк достал письмо ( «Твой Друг» — ненаходимое), сложил его вдвое и сунул в щель.

Он спустился с крыльца, побежал через поле к авеню, ускоряясь по мере приближения к «Усадьбам Джеймса», торопясь согреться и вернуть чувствительность конечностям. Взлетел по наружной лестнице, рюкзак подпрыгивал на спине.

В квартире 2E он нашёл Венди на кухне, щекой в луже розовой и красной жидкости.

Воспоминание о мёртвом лице отца на мгновение приковало его к порогу, но стон дыхания матери заставил снова двигаться.

Было уже за полдень, когда Блейк вернулся домой. Он оставил Венди в больнице — она спала после экстренной операции по поводу прободной язвы. Он дошёл до того состояния, когда нехватка сна превращается в странное топливо.

Он снял обувь, прошёл в гостиную, отключил телефон Венди и подключил свой. Тот разрядился в больнице, а зарядку всё ещё держала Эйлин.

При свете экрана он откопал в кухонном шкафу чистящие средства. Побрызгал «Виндексом» на засокшую кровавую рвоту на линолеуме, начал оттирать тряпкой. Первая попытка убрала лишь часть, он пшикнул ещё, сидя на корточках, пока растворитель поднимал розоватые пузыри.

В скорой Венди ненадолго очнулась, слабо улыбнулась:

— О, малыш, прости, что так вышло… — Она рассмеялась сквозь слёзы. — Я так старалась. Это я всем говорю, когда их дурацкие кровати не скручиваются. Где наш возврат, кстати?

На рассвете врач с детским лицом и наклеенными чёрными усами сообщил Блейку, что мать будет в порядке, но восстановление может затянуться.

— Там много всего, — он сделал поясняющий жест над животом.

Он показал мутное сканирование желудка Венди, ткнул в белёсый шарик, похожий на кокон паука:

— Вот виновник. Прободная язва.

Его довольный тон ждал реакции, но Блейк не знал, что сказать.

— Ясно.

Врач поморщился, явно разочарованный. Со вздохом, будто говоря: «Я пошёл в медицину лечить больных, делать бабло и растить усы, а не разбираться с опекунством» , — он объяснил, что к Блейку придёт соцработник. Тот поможет решить, кто позаботится о нём, пока мать восстанавливается, а также разберётся с «разными административными вопросами» .

Блейк догадался, что это намёк на счёт.

Врач засуетился, убирая снимок в папку, не глядя на него:

— Всё понятно? Просто держись.

Блейк ответил:

— Да, сэр, — и «Спасибо» , — вернулся в зал ожидания, закинул ногу на ногу.

Но это не было «нормально». Отец пережил всю свою семью, а у Венди был лишь дядя в доме престарелых в Орегоне. Больше никого. Если он «продержится» , его ждёт временная опека.

Когда врач скрылся за дверьми, Блейк вскочил и вышел в новый день, слишком уставший, чтобы оценить мудрость своего решения или восхититься собственной наглостью.

Он вытер последнее и выбросил тряпку. Пару минут Блейк стоял у мусорного ведра, потерянный. Он заставил себя составить план, но тот не шёл дальше «зарядить телефон и убрать беспорядок» . Новые идеи не приходили.

На глаза навернулись слёзы. В скорой, когда Венди улыбнулась, у неё на зубах была кровь.

Блейк плюхнулся на кровать. За окном снова было синее небо, и сколько ещё дней он сможет видеть его, прежде чем явится какой-нибудь чиновник с сочувствующим лицом и бейджем и скажет, что ему придётся уехать?

Бедро наткнулось на что-то шуршащее. На покрывале лежал сложенный листок. Снаружи было написано одно слово, аккуратным мелким почерком:

«Другу».

Это было письмо, которое он писал на уроке, обращаясь к своему «Приятелю» .

Блейк не понимал. Он закрыл глаза (веки будто посыпаны песком), открыл, уставился на листок, взял его.

Нет, это было не его письмо. То было на линованной бумаге, и он засунул его в щель разрушающегося дома. Это — простой белый лист, тоньше обычной офисной бумаги. Свет просвечивал, показывая контуры слов внутри.

Он развернул его. Бумага была сухой, как пергамент.

Дорогой Друг,

Мне жаль слышать о трудностях тебя и твоей матери. Мир может быть ужасно жестоким, хотя есть люди, которые проживают жизнь, так и не узнав этого. Для них удача и неудача — как близнецы, разлучённые при рождении, и они встречают только хорошего.

Это тяжело принять тому, кто сталкивается с плохим, как ты в последнее время, и как я. Чувствуешь себя обманутым.

Когда я был молод, к нам регулярно приходил коммивояжёр, продавая хозяйственные товары. Это было очень кстати — мы жили в глуши, больших магазинов не было. Он называл себя «Человек-Вещь» ^[1] .

Мы с матерью выходили к его фургону, он открывал его, показывая швабры, чистящие средства, шторы, энциклопедии — миниатюрный передвижной универмаг. Пока мама копалась в товарах, Человек-Вещь отводил меня в сторону и показывал что-нибудь забавное: однажды фигурку из «Звёздных войн», другой раз — кусочек янтаря.

Потом предлагал обмен. Он снимал потрёпанную кепку Arco, переворачивал её, словно чашу, и говорил: «Поймай то, что делает тебя самым несчастным на свете».

Я сжимал эту гадость между пальцами, бросал в кепку, и сделка считалась честной. У него был его приз, у меня — мой.

Я был счастлив совершить этот обмен, и, как бы странно это ни звучало, Человек-Вещь радовался не меньше. Даже больше, думаю. Он водружал грязную кепку обратно на голову, будто она полна золота! «Вот это обмен!» — восклицал.

Мне это тоже казалось странным, но теперь я понимаю: он был коллекционером. Часто один человек собирает то, что другой считает бесполезным.

Слушай, Друг, что если мы совершим обмен? Я дам тебе немного удачи, а взамен ты дашь мне имя человека, которого ненавидишь больше всех. Положи его в мою щель для писем.

Я в том возрасте, когда хочется завести свою коллекцию — чтобы скоротать время.

Искренне твой,

Твой Приятель

Блейк уронил листок. Простой язык был понятен, но и бессмыслен одновременно. Он списал своё смятение на усталость.

Он закутался в одеяло и провалился в тяжёлый сон, который прервал резкий стук в дверь.

— Блейк? Блейк Прайс? — женский голос. — Меня зовут Глория Арнес. Я здесь с офицером Боддингтоном. Мы говорили с твоей матерью, Вандой…Она любит тебя так сильно! Ван— Венди! Ха-ха! О боже. Венди, я хотела сказать. Я столько людей вижу, правда, офицер Боддингтон? Господи. Но Блейк, дорогой, твоя мама знает, что мы здесь, и мы просто хотим поговорить, ладно? Мы только что из больницы, ей намного лучше. Ты не в беде, клянусь. Да, офицер Боддингтон?

— Ага, — подтвердил мужской голос. — Никто не в беде.

Сердце Блейка заколотилось, разбивая сгустки дремоты в голове. После ещё нескольких стуков ( «Блейк? Блейк?» ) они ушли, и сердце замедлилось.

Он поставил ноги на пол, и под носками смялась бумага.

Его Приятель не мог быть настоящим… правда? Потому что Блейк хотел , чтобы он был. Если Приятель реален, значит, в мире есть что-то большее, и всё возможно, даже то, что всё наладится.

А если Приятель реален, если он за той щелью в доме, где никто не жил, с проваливающейся крышей и снегом на полу, если у него есть удача для обмена — Блейк должен дать ему что-то равноценное.

Он должен дать имя.

Но Блейк никого не ненавидел. Были учителя, которые раздражали, но не до ненависти. Были публичные люди, с которыми он не согласен: политики, утверждающие, что такие, как Эйлин, не должны существовать, или те, кто делает вид, что заботится о слабых, но ничего не делает с оружием, которым психи убивают детей в школах.

Он ненавидел их взгляды, но не их самих. Они лицемеры, да, но, возможно, хорошие родители или щедрые друзья — кто знает? Нельзя ненавидеть тех, кого не знаешь.

Годы назад он столкнул девочку в бассейн. Блейку было лет восемь, может, девять, ей — меньше. Она топталась у края, не решаясь прыгнуть. Блейк хотел прыгнуть с того места, где она стояла. Её купальник блестел, как жесть на солнце. Он толкнул её, и пока она была под водой, скрытая пузырями, он подумал: «А если она умрёт? А если я только что убил её?». Вместо того чтобы прыгнуть или позвать на помощь, Блейк убежал, плача, к Венди. Девочка не умерла, но он запомнил страх от мысли, что совершил нечто необратимое, взорвав мост своей жизни, стоя на нём.

На улице он держался ближе к зданию, шёл, опустив голову, в тени второго этажа. Он сомневался, что полиция устроила засаду на пятнадцатилетнего, пропавшего меньше чем на двенадцать часов, но если его внесут в систему, всё выйдет из-под контроля.

Как и большинство людей, он романтизировал ощущение побега, но реальность оказалась иной. Он чувствовал жар, тошноту от тревоги, перелезая через ограду и пробираясь через тёмный пустырь за складом. В кармане джинсов лежал листок с именем старика-гомофоба, пикетировавшего школу, так уверенного в своём Боге, что молился за людей, хотят они того или нет.

Блейк присел у двери образцового дома. Куртка задралась, оголив поясницу, и холод пробежал по коже. Он приблизился к щели, вглядываясь в чёрную пустоту.

Крошечные пятна ржавчины усеивали латунь. Блейк ждал, что тьма ослабнет и покажет коридор за ней, но ничего не увидел.

— Ты настоящий? — тихо спросил он. — Приятель… ты там?

Ветер шевелился вокруг дома, звеня ледяным снегом. Трасса на Джеймс-авеню гудела. Блейк достал записку с именем Хью Браммера и просунул её в щель.

Он прислушался, но не услышал, как бумага упала внутри.

Он встал, поправил куртку. Телефон в кармане завибрировал, играя отрывок из «Groove Is in the Heart» — это был телефон Венди. Блейк использовал его фонарик, чтобы найти чистящие средства, а свой оставил заряжаться.

Он посмотрел на номер — головной офис мебельной компании в Техасе. Венди не вышла на работу, и они хотели знать почему. Или, может, звонили, чтобы уволить.

Он ответил, спускаясь с крыльца:

— Алло.

Голос в трубке дребезжал техасским акцентом:

— Это Джей-Джей Блейзингейм, президент Moderna Design International. Могу я поговорить с Венди Прайс?

Блейк чуть не рассмеялся. Он не мог предложить Джей-Джею Блейзингейму, президенту Moderna Design International, ничего — ни единой чёртовой вещи на свете.

Он запрокинул голову, глядя на звёзды, позволяя пару дыхания затмить их.

— Простите, она не может подойти, — сказал он и добавил (не потому, что это могло спасти мать от увольнения, а чтобы заставить этого типа почувствовать себя хуже):

— У неё была тяжёлая язва, её увезли в больницу.

Джей-Джей Блейзингейм простонал:

— О чёрт! Мне жаль это слышать. Она поправится? Это её сын?

— Да, — сказал Блейк, пробираясь через снег к авеню. — Насколько я знаю, она поправится. Да, я её сын. Меня зовут Блейк.

Президент Moderna Design International поблагодарил небеса за выздоровление Венди:

— Послушай, Блейк, твоя мама делает потрясающую работу! Поэтому я звоню. У меня новости, которые её обрадуют. Может, и тебя.

— Да? — Блейк дошёл до выцветшего рекламного щита с силуэтом, указывающим на дом-призрак.

— Именно так, — сказал Джей-Джей. — Видишь ли, оценки её клиентов — лучшие в нашем рейтинге сотрудников. С большим отрывом. И я считаю, что отличная работа заслуживает отличной награды.

Он усмехнулся:

— Что думаешь, мой мальчик?

Блейк согласился. Джей-Джей сказал:

— Ну, отлично!

Этой ночью Блейка заберёт полиция, передаст соцслужбам и поселит в приюте под надзором. Но это не катастрофа — лишь временная помеха, потому что Венди Прайс стала лауреатом первой ежегодной «Премии за Исключительное Обслуживание» от Moderna Design International — 75 000 долларов наличными.

Если их чёрная полоса началась на лестнице дуплекса, где ковёр завернулся, и Венди упала, катясь вниз, то белая полоса началась на ледяном поле у разрушающегося дома.

И какое-то время она скользила, как шайба.

Через неделю после выписки Венди забрала Блейка из приюта ( «хранилище для подростков» , как называла это Эйлин), и они переехали в новую квартиру.

Она действительно была новой: с холодильником, делающим лёд, и микроволновкой, которая показывала смайлик и подмигивала, когда еда была готова.

Вместо того чтобы перевозить вещи в старой развалюхе, они наняли двоих с фургоном (через Craigslist, но всё же).

Блейк и Венди сидели на подоконниках, листая телефоны, пока грузчики вносили мебель. Новая трость Венди — эргономичная, с синими ручками — стояла между ними.

Она наклонилась к Блейку, прошептала:

— Эти парни таскают мой хлам, а я сижу тут, читаю про маньяков на Wikipedia. Так живут богатые?

Операция и новые лекарства стоили дорого, но дали Венди энергию. Moderna перевела её на удалёнку с полной страховкой.

Она смогла обратиться к специалистам по колену, и они составили план: три операции — очистка рубцовой ткани, восстановление сухожилий, стабилизация коленной чашечки.

Здесь шайба удачи остановилась.

Страховая компания сочла часть процедур «элективными» , а оставшихся денег не хватало.

Примерно тогда же, когда Венди выписалась, Хью Браммер попытался убить жену, задушив её у дома.

Она рассказала полиции, что он выпил прокисшее молоко в кофе, и это его взбесило. Он прижал её к проросшим нарциссам, сокрушая их и её гортань.

Она царапала его запястья, пинала по лодыжкам, а прохожий с собакой оттащил его.

История стала местной сенсацией, попала даже в национальные СМИ — ещё один пример склонности правых к насилию. Лоррейн выжила.

Первая статья заставила сердце Блейка ёкнуть, но по мере продолжения освещения он успокаивал себя логикой: никто не умер. Хью Браммер был психом, а психи делают психоделическое дерьмо.

Когда МРТ выявила опухоль в лобной доле Хью, Лоррейн показала снимок журналистам:

— Хью — плюшевый мишка, — сказала она своим кошачьим хрипом, играя серебряным крестиком. — Это опухоль причинила мне боль.

Врач сказал, что она росла месяцами — ещё до той зимней ночи, когда Блейк пересёк поле к дому.

Это должно было успокоить его, если бы не одно но: на снимке опухоль была белым шариком, точно таким же, как язва Венди.

Всё стало лучше. Холодильник был полон, квартира — прекрасна. Несмотря на колено, Венди не была так счастлива годами.

Но Блейка беспокоила батарея обезболивающих на её новом столе.

Если она не должна страдать, стоит ли ему позволить? Достаточно ли того, что у них есть?

Весна оживила пустырь, и когда они вернулись за забытым чемоданом, Блейк едва разглядел очертания дома.

Он был там. Как уроненные деньги. Разве не высокомерно — отвернуться от такого дара?

Люди выигрывают и проигрывают. Если ты можешь выиграть, но не делаешь этого, разве не выиграет кто-то другой? Может, более достойный.

Но, вероятно, нет.

Те, кто выигрывает, выигрывают часто. Иногда так часто, что перестают замечать.

«Для них удача и неудача — как близнецы, разлучённые при рождении, и они встречают только хорошего».

Однажды за обедом Блейк попытался поделиться своей дилеммой с Айлин.

— Если бы ты пожелала, чтобы с каким-нибудь ужасным человеком случилось несчастье, и оно случилось — ты бы чувствовала себя виноватой?

— Не знаю, — Айлин прикусила свою губную серьгу. — Насколько несчастье?

— Довольно серьёзное.

— Но они не умирают?

— Нет, — сказал Блейк. — По крайней мере, вроде бы нет.

— Вроде бы ? Ладно, странно. Но вообще, вот что меня смущает: если бы я знала, что могу загадать желание, я бы пожелала что-то потрясающее для себя. — Размышляя, Айлин улыбнулась. — Например, бесплатную поездку на Гавайи.

— Окей! — он оживился, радуясь, что она сама подвела его к самому интересному. — Окей! Ужасный человек страдает, а ты получаешь бесплатный тур на Гавайи! Как тебе? Два в одном.

Она снова принялась теребить серьгу.

— Эх, это, честно говоря, портит всё. Я бы не смогла наслаждаться, зная, что это стоит кому-то крови. Слушай, Блейк, ты о чём вообще? Ты весь дерганый. Ведешь себя, будто тебе ледышку в задницу засунули.

— Просто интересно, — сказал он, замечая, как она смотрит на его пальцы, барабанящие по столу. Блейк прижал ладони к поверхности.

Айлин ответила, что, возможно, поддалась бы искушению, но ей нужно подумать.

— Типа, какие последствия для души, понимаешь?

К их столику подошла девушка, которая нравилась Айлин, и та тут же развернулась к ней:

— Эй, Анджали, садись с нами!

Одним летним утром Блейк пробирался через заросли колючих кустов и цепких сорняков, окружавших демонстрационный дом, размахивая письмом, чтобы отгонять мошкару, лезущую в глаза. В письме он выражал благодарность и рассказывал своему Другу обо всех переменах, упомянув, что теперь их останавливает только колено Венди. Но, возможно, и с этим повезёт...

На крыльце, у щели для писем, он замешкался. Продираясь сквозь заросли, он вспотел, и капля упала со лба на сложенный листок. Странно, но у ступеней крыльца мошки прекратили преследование.

Блейк подкрался к окну гостиной. Зеленоватый свет, пробивавшийся сквозь листву, выхватывал старые листья на покоробившемся полу. Полосы облупившейся краски свисали со стен, словно папоротниковые ветви.

Он вернулся к щели и заглянул внутрь — в абсолютную, невозможную тьму. Ему пришло в голову, что пространство за ней, возможно, не связано с остальным домом. Может, эта тьма ведёт куда-то ещё.

Блейк развернул листок, достал ручку и добавил постскриптум.

«Я беспокоюсь о последствиях для души» , — написал он.

Когда он вернулся домой, мать разговаривала в кабинете с Джей-Джеем Блейзингеймом.

— Джей-Джей, я не говорю, что в литовской мебели слишком много ящиков, просто в американской их меньше...

В комнате Блейка на кровати лежал листок той же дешёвой бумаги, что и в прошлый раз. Он сел и прочитал:

Дружище,

Рад, что твоей маме лучше. Немного света — и всё тянется к солнцу. Но жаль, что с коленом. Думаю, если бы его починили, всё стало бы иначе. Я хотел бы помочь и, как назло, у меня есть ещё света на обмен, если ты в настроении торговаться.

Конечно, я понял из твоего P.S., что тебя что-то тревожит. С тем парнем, чьё имя ты обменял, случилась беда, и ты чувствуешь вину.

Помнишь Человека-Вещи? Однажды я спросил его, где он хранит свою коллекцию. «Куда ты деваешь всё, что, как я говорил, делает меня несчастным?» Я не мог устоять перед игрушкой, так что в его кепке Arco скопилось столько гадких чувств, что я не верил, будто они там все поместятся.

Человек-Вещи был из тех, чей возраст не угадаешь. Кожа обтянута, будто от работы на улице или от курения, а может, и от того, и от другого. Он всегда улыбался, но в тот раз улыбнулся так, что мне не понравилось: коричневые зубы, белёсые дёсны, будто вылезающие из лица, которое уже почти стало черепом. Он сказал: «Мальчик, боюсь, это секрет не для обмена. Разве ты отдашь комбинацию от своего сейфа или карту к кладу?»

Дружище, мы просто друзья, которые торгуются. Но пойми: когда ты платишь кому-то, ты не решаешь, как они потратят эту плату.

Если есть кто-то, кого ты ненавидишь, — давай сделку. Напиши имя на бумажке, как в прошлый раз, и кинь в щель. Я дам тебе света.

Искренне твой,

Друг

На верхней строке листка Блейк вывел «Грейнджер» — имя сварливой арендодательницы из их старой квартиры, где Венди повредила колено и началась чёрная полоса. Затем он сложил бумажку и вышел.

Через два дня пришли новости о наследстве. Дядя Редж, почти десять лет боровшийся с Альцгеймером, тихо скончался во сне в клинике в Орегоне, и Венди оказалась единственной наследницей. Вторым подарком судьбы стали земли на северо-западе Орегона стоимостью больше $200 000.

Венди положила трубку после разговора с юристом, передала сыну новости и разрыдалась.

— Почему ты плачешь? — спросил Блейк, садясь рядом и обнимая её. Сквозь панорамное окно новой гостиной было видно, как река пылает в свете заката.

— Просто кажется, что это обман, Блейки, — прошептала она.

— В каком смысле?

— В смысле... что я такого сделала, чтобы получить ещё один золотой билет?

— А кто вообще заслуживает то, что получает? — Блейк потрепал мать по плечу и взглянул на сверкающую реку.

Начался одиннадцатый класс Блейка. Венди перенесла первую операцию на колене, а через пару месяцев — вторую.

— Хочешь услышать что-то ужасное? — спросила она, лёжа в постели с подушкой под ногой. Вторая операция прошла успешно. Стояла поздняя осень.

Блейк протянул ей банку сельтерской. — Конечно.

— Помнишь миссис Грейнджер? — Венди скривилась.

— А, — сказал Блейк. — Да.

Их бывшая арендодательница попала в аварию: она свернула, чтобы избежать оборванного троса, и врезалась в кучу гравия, оставленную дорожными рабочими. Миссис Грейнджер получила сотрясение, а её девятилетняя внучка на переднем сиденье раздробила об торпеду оба локтя.

— Я узнала, потому что девочка ходит к тому же ортопеду, что и я. — Венди покатала банку по лбу. — Честно, я раньше мечтала, чтоб эту женщину молнией ударило или типа того. Очень плохая карма.

— Но они... в порядке? — Блейк выдохнул. — То есть, вылечатся?

— Ну... в какой-то мере. — Она открыла банку и отпила пены. Затем подробно описала, что сказал врач о состоянии локтей девочки — они не просто сломаны, а разрушены . Потребуются десятки процедур, чтобы она хотя бы приблизилась к нормальной подвижности рук. — Это заставляет взглянуть на мои проблемы иначе, понимаешь?

Блейк кивнул и улыбнулся. — Ну...

— Ну, — ответила Венди, улыбаясь в ответ.

Он передал ей пульт, извинился, вышел в ванную, закрыл дверь, включил вентилятор и проблевался. Прополоскав рот и почистив зубы, он вернулся к матери, прилёг рядом, и они посмотрели серию «Только убийства в доме» . Блейк задавался вопросом, что это говорит о нём, что он способен смеяться, но смеялся всё равно.

Весной прошла третья операция — без осложнений, и Венди усердно занималась реабилитацией. Блейк сохранял отличные оценки, и школьный консультант сказал, что у него блестящие перспективы.

Он изучал брошюры Тафтса, Колумбии и Пенна. Карьера юриста привлекала его. Венди спросила почему, и он ответил, что это «огромные деньги» .

Мать нахмурилась:

— Окей, но пообещай делать и что-то хорошее, ладно?

Блейк согласился, но это его раздражало — ведь хоть он и не мог объяснить, он уже сделал для них много хорошего .

Они взяли собаку — дворнягу по кличке Боди.

Блейк с первого раза сдал на права. Венди отремонтировала раздолбанный хэтчбек, так что теперь он был не так уж плох, просто немного тихоходен. Себе она купила подержанную машину, а старую отдала сыну.

Блейк разъезжал с Боди по городу. Пёс сидел у окна на переднем сиденье и наблюдал за миром с философским спокойствием старого шезлонга. Блейк стал реже бывать с матерью. Надо же взрослеть.

Айлин начала встречаться с Анджали, и они теперь всегда были вместе, так что Блейку она больше не звонила. И ладно. Она вечно шутила, а он, кажется, разучился её понимать.

Его всё чаще тянуло к участку с демонстрационным домом — он специально прокладывал маршрут, чтобы проезжать мимо. Снег растаял, сорняки и кусты снова поглотили дом, но он знал, что тот внутри. Блейк думал написать Другу — просто спросить, как дела.

Иногда в классе, если кто-то задавал глупый вопрос ( «Почему в математике всегда x и y, а не, например, g и r?» ), Блейк записывал имя в блокнот, затем вырывал полоску и носил её в кармане, перекатывая между пальцев. Потом выбрасывал и убеждал себя, что это ничего не значит — просто бумага и чернила.

На летних каникулах Блейк устроился стажёром в местную юридическую контору — носил кофе и делал копии. Партнёрам нравился Боди, и они разрешали брать его с собой. Но однажды июльским утром пёс просто... умер. Блейк нашёл его аккуратно свернувшимся в лежанке. Ветеринар сказал, что это редкий генетический дефект — слабый клапан в молодом сердце. Мать и сын плакали и держались друг за друга, как в старые времена.

После этого Блейк плохо спал. Пустота, казалось, расползалась из угла гостиной, где стояла лежанка Боди, проникая во все комнаты.

Однажды ночью он встал, не включая свет, и пошёл на кухню за арахисовой пастой и крекерами. Дверь в её маленький кабинет была приоткрыта. Она говорила, вероятно, громче, чем думала, потому что на ней была гарнитура.

— ...Я польщена, Джей-Джей, и, знаешь, в идеальном мире всё могло бы быть иначе. Потому что ты мне небезразличен, милый.

Она замолчала, слушая ответ Блейзингейма.

— Конечно, это из-за Блейка. Ему было нелегко, и у него ещё год школы. Его отец никогда не был рядом, и я должна ставить его на первое место. Он переживает что-то — эту типичную подростковую угрюмость, когда одиноко и не нравишься сам себе. Это тяжело, но у него больше никого нет. Даже старого доброго Боди.

Блейк застыл в дверях, осознавая, насколько близки его мать и Джей-Джей Блейзингейм, и что для них он — своего рода проблема.

Потом он вошёл в комнату и написал письмо.

Дружище,

Рад твоему письму, хоть обстоятельства и печальны. Слушай, может показаться, что мать использует тебя как оправдание, но она любит тебя, понимаешь? Любит. Честно, читая между строк, мне кажется, этот тип просто пользуется своим положением её босса, чтобы давить.

Я рассказывал тебе про Человека-Вещи. Знаешь, что с ним стало? Один мальчик хотел с ним сделку — обменять дурную мысль, а Человек-Вещи сказал: «Можешь взять этот комикс про Людей Икс или этот Silly Putty». Но мальчику не хотелось ни того, ни другого. «Такое вот дерьмо, пацан», — сказал Человек-Вещи. Больше у него ничего не было.

И знаешь что? Думаю, мальчику не нравился Человек-Вещи ещё и потому, что тот вёл себя слишком фамильярно с его матерью: лишний раз трогал за плечо, шептал на ухо, заставляя хихикать, пока отец был на работе. Не знаю точно, но чувствую, что так и было. Он так же вёл себя с моей матерью, и это бесило.

Короче, мальчик рассказал кому-то, что Человек-Вещи предложил ему другой обмен. Ты понимаешь, о чём я. И история разошлась.

Кто это сделал — не знаю, но фургон Человека-Вещи нашли на горной дороге. Кто-то сжёг его вместе с хозяином. Тело было среди остатков товара, а руки — в наручниках.

Не хотел тебе этого рассказывать, Дружище, но это показательно. Иногда встречаешь нечестных людей. Они врут, подкручивают весы, делают что угодно, лишь бы получить своё. Похоже, твоя мать связалась с таким.

Ты упомянул, что думаешь о колледже. Лучшие вузы — это жёсткая конкуренция. Держу пари, тебе не помешала бы удача при поступлении.

Суть в том, что если ты напишешь имя этого человека на бумажке и кинешь в мою щель — всё устроится само.

Искренне твой,

Друг

Новость раздавила Венди. Сына Джей-Джея Блейзингейма — Джонатана Джеймсона Блейзингейма-младшего, единственного ребёнка от давно распавшегося брака, парня немногим старше Блейка — диагностировали рак костей на поздней стадии. До глубокой ночи она говорила с Блейзингеймом, предлагая методы лечения, имена специалистов, на чём сосредоточиться.

Блейк слушал и думал о том, что страдает никогда не тот , чьё имя он бросает в щель, а кто-то близкий : жена Хью Браммера подавилась, внучка миссис Грейнджер искалечена в аварии, а теперь у сына Блейзингейма — смертельная болезнь.

— Прости, я просто пытаюсь помочь! — всхлипнула Венди.

Блейзингейм, видимо, повесил трубку, потому что следующим звуком был щелчок гарнитуры, которую мать положила на стол.

Из гостиной квартиры стеклянная дверь вела на маленький балкон. На следующий вечер они ужинали там, но Венди больше интересовала бутылка шардоне, чем еда. Пока Блейк доедал вторую порцию пиккаты, мать медленно потягивала вино. Они почти не разговаривали.

— Ты выглядишь довольным, — заметила Венди. В её солнцезащитных очках отражались облака.

— Я очень доволен своим эссе для Пенна. — Он уже решил подавать документы на раннее зачисление.

— Это прекрасно.

— И знаешь, я думаю о том, как много изменилось за полтора года, — сказал Блейк.

— М-м, — она мокро улыбнулась и допила вино.

Её неопределённость сбила его с толку. — Разве теперь не лучше ?

— Лучше, — согласилась она.

Это не удовлетворило Блейка. Напротив, разозлило.

— Раньше, когда я смотрел на тебя, казалось, будто ты мертва. Как отец в гробу. Восковая, пустая.

Венди покрутила головой, разминая шею.

— О чём ты? Ты никогда не видел отца в гробу.

— Я помню, — настаивал Блейк. — Мне было два года, но я точно помню . И когда ты закрывала глаза, я клянусь—

— Это ложные воспоминания, дорогой. — Она откинула остатки вина. — Мы не устраивали прощания с твоим отцом. — Она сняла очки, сложила их, положила рядом с тарелкой и посмотрела на сына прямо.

— Что ты имеешь в виду? — Он вспомнил её рассказы о проблемах с сердцем у отца. «У него было большое сердце», — говорила она, «слишком большое». Это всегда утешало его. — Если у него была болезнь сердца, почему нельзя было устроить прощание?

— Тебе в школе объясняли, что такое эвфемизм, Блейк? Что некоторые вещи настолько ужасны, что их называют иначе?

Джон Прайс был строителем, чертовски хорошим . По всему городу стояли дома, которые он строил. Собрав деньги, он прошёл путь от последнего парня в чужой бригаде до собственной команды, получавшей заказы на элитное жильё и госпроекты. Это не сделало его богачом, но обеспечило молодой жене стабильность.

Следующим шагом для такого успешного строителя было создать собственный проект — целый жилой комплекс, чтобы сорвать куш. Несколько инвесторов уговорили Джона Прайса поверить в это, и они нашли идеальный участок — с демографией, зонированием и налоговыми льготами. Земля была на Джеймс-авеню, удобно расположенная рядом с трассой.

Для начала Джон построил всего один демонстрационный дом . План был такой: когда покупатели начнут приобретать участки, он построит для них такие же дома, а сам переедет в этот, первый. Венди была беременна Блейком.

Но был 2008 год , и едва дом достроили, а рекламный щит приглашал желающих на просмотр, как рецессия уничтожила планы, инвесторов и весь бизнес Джона Прайса .

Отец Блейка, self-made man , гордый, обещал Венди, что это временно. Когда пришли забирать его грузовик, он улыбнулся и сказал: «Это просто вещи, дружок. Просто вещи.»

— Я никогда не сомневалась, что справимся, — сказала Венди. — Было трудно, но главное — что ты должен был родиться. У нас было столько поводов для радости.

Последние лучи заката, отражаясь от реки и окон соседнего дома, били в глаза. Она снова надела очки.

— Но твой отец, видимо, этого не понимал. Он достал пистолет, однажды ночью пришёл в этот дурацкий дом, вошёл, закрыл за собой дверь и вставил ствол себе в ухо. Самое ужасное в жизни на Джеймс-авеню — это видеть остатки того дома. Я всё надеюсь, что хулиганы его спалят. Наверное, мне стоило это сделать самой. — Она положила руку на колено Блейка. — Так что да, у него было больное сердце , дорогой. Может, это и не вся правда, но и не ложь. Надеюсь, ты не будешь ненавидеть меня за то, что не сказала раньше.

Блейк почувствовал винный запах её дыхания.

— И из-за того, как он это сделал, гроб был закрыт. Ты понимаешь, о чём я?

Он понял. Отец выстрелил себе в голову, размазав мозги по прихожей демонстрационного дома. Блейк кивнул.

Венди оставалась с рукой на его колене — ему казалось, тысячи дней , отражая в своих очках его ошеломлённое лицо. Потом, шатаясь от выпивки, но осторожная с прооперированным коленом, она медленно поднялась. Опираясь на его плечо, она вернулась в квартиру, объявив, что, пожалуй, откроет ещё одну бутылку.

Теперь Блейк приникает губами к щели для писем, шепчет:

— Пап? Пап? Пап?

Его руки и предплечья исцарапаны и горят после пробежки через летние заросли к дому. В листве жужжат насекомые.

— Друг? — пробует он. — Ты там, Друг?

Он достаёт клочок бумаги и подносит к щели.

— Для тебя, — шепчет он и проталкивает листок внутрь.

На нём написано имя его матери.

Не потому, что он хочет наказать её.

А потому, что хочет наказать себя .

Потому что дело не в том, чьё имя ты пишешь.

А в том, кого любит этот человек .

Блейк прислушивается к звуку падающего письма — но звука нет, потому что за щелью нет пола .

Он рассеянно думает, кому достанется удача , кто получит благо от его грядущего несчастья.

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно.

[1] The Stuff Man