Я зареванная сидела в подъезде, оплакивая хрупкость надежд, планов, отношений и человеческого тела. Спиной ощущала холод стены и ледяной кафель пола, слабый запах хлорки – как в бассейне или операционной. Тусклый зеленоватый свет и мое жалкое поскуливание, отдающееся гулким эхом.

Я баюкала распухшую руку – сломанную, как позже оказалось… и не могла решиться на телефонный звонок. Он означал бы конец. Собственно, финал этой драмы уже состоялся, оставалось только признать, что все уже рухнуло.

Но я отказывалась верить. Отказывалась набирать номер. Только сидела и рыдала, размазывая по лицу слезы.

Свежее предательство похоже на травматическую ампутацию. Как будто тебе внезапно оторвало руку или ногу: только что это было частью тебя, естественным продолжением. Да, без нее ты сможешь жить, но будешь уже немножко не ты. И еще даже не болит. Боль будет потом. Много боли. А сейчас ты видишь ее – вот она, рядом, но уже чужая, безжизненная. И понимаешь, что ничего не будет по-прежнему. Не прирастет, а даже если и удастся приладить, будет чужим и мертвым, с уродливыми шрамами, с вечной болью и ожиданием, что не приживется, откажет… предаст.

Там, за дверью, осталась моя жизнь. Все, о чем мечтала, на что строила планы, с чем связывала надежды и будущее.

Там было тепло.

Там был любимый человек, который обещал быть рядом в горе и радости. Согревать, оберегать и заботиться.

И который уничтожил и растоптал все, что было дорого и свято.

Прямо сейчас он прошел ту точку невозврата, после которой только чернота и вечный холод, как в Дантовом аду…

Только вместо ледяного озера Коцит этот мрачный подъезд, где воняет хлоркой и мокрыми тряпками, меня трясет от холода и нервяка, к горлу подкатывает тошнота…

Бежать. Бежать без оглядки.

Сначала я уехала в другой город к своей дальней родственнице. Туда, где он точно не будет нас искать. Он и не искал. Плевался ядом в эсэмэсках, угрожал уничтожить, грозил отобрать детей, требовал забрать из полиции заявление.

Я была раздавлена, дезориентирована и совершенно беспомощна – со сломанной рукой и четырьмя детьми, младшей из которых едва исполнился год.

И тогда я решилась на самый отчаянный поступок в моей жизни – эмиграцию.

Многие мои решения со стороны кажутся спонтанными.

Вот и сейчас – от момента, когда я приняла решение бежать, до его реализации прошло чуть больше двух месяцев.

Но в действительности идею переезда я вынашивала давно. Даже, скорее, не вынашивала, я лениво размышляла: вот было бы неплохо поехать… Там хорошо, мне там нравится, текут молочные реки в кисельных берегах, а по улицам ходят улыбчивые поляки и говорят свое пши-пше, и от этого на душе тепло. Время от времени закидывала удочки: смотрела сайты с арендой квартир и вакансиями, прикидывала, что могла бы делать… Потом закрывала эти странички, решая, что пока, пожалуй, ничего – возможно, на пенсии, когда я уже буду богатой и состоявшейся, куплю маленький домик с крошечным садиком и буду разводить гортензии.

А потом опять, вдохновившись какой-то историей, начинала планировать.

Мне не было плохо в России, из которой я хотела уехать. Зато мне было хорошо в Польше, где я мечтала жить.

Но, как обычно, от мечты до реальности была целая пропасть, вечно что-то мешало: работа, дети, ипотека… всегда тысячи причин найдутся, чтобы не исполнять задуманное. А потом сказать: «да что там… куда мне уже?» – и мучиться, представляя, как могло бы получиться.

У меня таких внутренних возражений было много. Начиная от «уже поздно начинать сначала» до «ну у меня же четверо детей, куда я с ними?».

С переездом, кстати, мне всегда было значительно проще, чем со сменой работы. По крайней мере привычнее. Я переезжала в общей сложности 18 раз. Сначала с родителями – папа военный, обычная история. А потом уже сама инициировала перемены, видимо, заразившись идеей кочевой жизни. Это так здорово – открывать новые места, изучать города, узнавать этот огромный мир и жить там, где тебе хорошо и комфортно.

Но, пожалуй, это был первый переезд, проникнутый таким драматизмом.

Наверное, потому что начался он с отрезвляющего пинка, придавшего мне достаточно ускорения, чтобы решиться на столь глобальную перемену.

Я хотела убежать настолько далеко, чтобы стереть из памяти все следы предыдущей жизни.

В прежней оставались хорошая работа, семья, друзья.

В новой – полная неизвестность.

Да, я знаю эти набившие оскомину истины «от себя не убежишь» и «куда бы мы ни переезжали, мы берем с собой себя».

Я и не пыталась убежать от себя или от проблем, с собой мне было вполне комфортно. Скорее, хотелось разорвать все связи с прошлым. Не ходить по этим улицам, которые навевают воспоминания. Не жить в этой квартире, где растили детей, строили планы на будущее… где мы вместе делали ремонт – смеясь, мазали друг друга краской или азартно укладывали ламинат за полчаса до поезда. Таксист злился и писал гневные эсэмэски, а мы пытались приладить последний ряд и потом всю дорогу хохотали, что это было бы самое глупое опоздание в нашей жизни…

Я хотела закрыть ту дверь, за которой была так счастлива.

Бегство ведь как рождение – тоже через боль и страх, через пустоту и потери. Из теплого, мягкого и уютного – в холод и яркий свет, ошеломляющие звуки и пугающую неизвестность.

Правда, место, в которое я замыслила свой отчаянный побег, не было совсем уж чужим и незнакомым – историческая родина, страна моих предков. Я мечтала жить в Польше с того момента, как впервые увидела и влюбилась в нее. Примеряла эту страну на себя, пробовала на вкус, знала ее маленькие секреты и бесконечно ею любовалась. Она была для меня как Изумрудный город для героев волшебной сказки: да, путь туда труден и опасен, но только там можно найти то, что нужно. Вот и я много лет где-то блуждала в твердой уверенности, что однажды туда доберусь и останусь навсегда. А по дороге обрету смелость, мозги и любящее сердце.

Впервые я приехала туда в начале 2000-х, а потом ездила при любой возможности – в гости, на каникулы, в отпуск, на учебу, на конференции, и каждый раз как будто возвращалась домой, словно обещала ей и себе: «Ну-ну, дорогая, потерпи немного, совсем скоро мы будем вместе…»

Оставалось обдумать детали уже на холодную голову.

Конечно, внутренняя решимость подпитывалась гремучим коктейлем – гневом и обидой, которые гнали вперед, предвкушением, которое манило и обещало, но сомнений оставалось предостаточно: Что там делать? Как зарабатывать? Смогу ли устроиться? Как быть с детьми? Удастся ли им адаптироваться?

Очень не хватало последней детали, чтобы я сказала себе «да». Как вдруг появился судьбоносный ответ.

Переписывалась с приятелем, который уехал за два года до этого – тоже в Польшу и тоже по корням. В очередной раз промямлила, что собираюсь, но… И вдруг он присылает картинку, а на ней нарисован красно-белый дорожный знак с надписью внутри: «Знак свыше: если ты собираешься что-то сделать, но ждешь знака, то вот он».

Посмеялись.

А через пару дней после этого неожиданно написал другой знакомый, с которым очень давно не общалась, года два точно. Оказалось, он с семьей уже год живет в Германии.

Я делюсь с ним своими планами и опасениями… И внезапно он присылает мне точно такую же картинку про знак!

Ну как тут было не поверить в перст судьбы? Он, кажется, не только указывал на единственно правильный выход, но и слегка покручивал у виска, удивляясь моей недогадливости.

«Да еду я, еду», – мысленно ответила я судьбе и стала думать дальше. Работать с возражениями, как говорят маркетологи.

«И кому ты там нужна?» – первое из них.

«Хм, а тут кому я нужна-то?» – отвечала я себе. Никто никому не нужен и ничего не должен. И доказывать свою полезность придется в любом месте.

Второе было «И что ты там будешь делать?» – это внутренний голос шипел с особой ехидностью, издевательски растягивая слоги.

Да, я много всего умею, где-то пылится штук восемь дипломов, из них три «вышки» и куча дополнительных, но все в «неконвертируемых» специальностях – везде требуется знание национальных норм и профессиональная аттестация. Так что первое время, видимо, придется мыть условные туалеты – ну по крайней мере пока все вокруг не заметят, какая я расчудесная. И тут я как достану все восемь, как стану самым крутым специалистом… Внутренне разрешив себе и мыть туалеты, и стоять за прилавком, и даже работать кондуктором, я успокоилась.

Со страной было все понятно, осталось решить, куда именно. Я любила много мест: часто бывала в загадочном Кракове, обожала насквозь сырой и ветреный Гданьск, так похожий на мой милый Питер, училась в Люблине. С нежностью вспоминала маленькие городки, в которых будто бы застыло время, – Сандомир, Згожелец…

Но все решил случай.

Вдруг в той же переписке – про знак судьбы – мой приятель упомянул Вроцлав. Он сам жил в другом городе, ко мне относился с легкой иронией и не особенно верил в эту затею. Кажется, ляпнул просто так, в контексте: «Ну не во Вроцлав же ехать, там столько сейчас понаехало…»

Название меня зацепило.

Во Вроцлаве я ни разу не бывала, даже проездом – он находится совсем в другой стороне от моих привычных маршрутов, никого из знакомых там не было, да и о самом городе я не имела никакого представления. Полезла гуглить, и первая же фраза оказалась решающей – «самый теплый город в Польше». Теплый. Это то, что мне было нужно в эту минуту больше всего. Я так намерзлась, что очень хотелось оттаять.

И дальше, как в той шуточной притче про лягушек: три лягушки сидели на листе кувшинки. Одна из них решила прыгнуть в воду. Сколько лягушек осталось сидеть? Правильно – три. Потому что решить и прыгнуть – это разные вещи.

Незадолго до отъезда я пришла на маникюр. Как раз сняли гипс, и рука под ним была похудевшая, тонкая и жалкая. Хотелось хоть как-то ее визуально улучшить, поэтому выбрала яркий солнечный лак.

– В отпуск собираетесь? – спросила Лена, мой мастер. – Обычно такой как раз для пляжа выбирают.

– Да вот, уезжаю…

– Может, запишетесь сразу на следующий раз? Чтоб наверняка попасть. А то летом все непредсказуемо.

– Лен, я насовсем (ого, кажется, впервые произнесла это вслух). Так что жаль с вами расставаться, но записывать меня не надо. Поедем в Польшу, все-таки у меня там корни…

– Ух, как здорово! А я тоже давно хотела в Москву перебраться. И муж хочет… Но, думаю, как вот я перееду?.. мне уже почти тридцать… и двое детей…

В этом месте она замолкает и смотрит на меня. А я внимательно смотрю на нее, потом мы обе начинаем хохотать.

Мне тридцать пять. У меня четверо детей. Я не умею делать ничего руками.

Муж, без пяти минут бывший, с нами не едет.

Лен, если ты сейчас это читаешь и еще не переехала туда, где тебе будет хорошо, – сделай это. Попробуй. Возможно, мой пример – это и есть знак, которого ты ждешь и который поможет решиться. Ты не узнаешь, лучше там или нет, если не попробуешь. Сейчас тебе столько же лет, сколько мне было тогда. И даже если ты не Лена, а, допустим, Света, Вадим или Игорь, если лет тебе больше или, наоборот, меньше, ты не айтишник и не парикмахер, а менеджер очень среднего звена – пусть будет не страшно. Никогда не поздно выбирать пейзаж за окном.

…А я тем временем старательно не думала о том, что и как будет, просто делала маленькие, но необходимые шаги: оформила визы, забронировала небольшую студию на неделю… «Всего неделя, – уговаривала я себя. – За это время я все пойму. Потом найду что-то постоянное, или…» Дальше фразу я не продолжала, оставляя многоточие.

Муж строчил мне гневные сообщения – «Ты подлая, ненавижу тебя!», «Как ты посмела заявить в полицию? Забери заявление, иначе будет хуже!», «Тебе не поздоровится, как и твоим защитникам!»

Я заблокировала его номер, а контакт переименовала из «муж» в «человек, ударивший тебя». Он стал писать и звонить с других номеров, но это только подстегивало меня к действию.

Денег у меня было немного. Небольшая сумма, которую откладывала на отпуск, плюс получила премию на работе, плюс декретные – младшей дочке недавно исполнился год, до августа – конца декретных выплат – как-то дотянем, а там, возможно, уже получим местные выплаты – у меня карта поляка, по ней полагается финансовая помощь тем, кто репатриируется. Ах да, еще же кредитки, там тоже небольшой лимит, оставим на крайний случай – на обратный билет, если… да к черту подробности, там разберемся. Вообще вот этот принцип – «сначала ввязаться в бой, а там видно будет» (как и девиз «слабоумие и отвага») сопровождали меня на всем тернистом пути переезда.

Через месяц я забрала паспорта в консульстве, полюбовалась на фоточки детей на визах (спойлер: а зря, лучше бы сверила данные), сложила рюкзак и приготовилась окончательно перевернуть эту страницу своей жизни…

…как вдруг появился он.

Муж, уже почти что бывший. Не поленился, приехал.

– Прости меня… нет, я знаю, что ты не простишь, я не достоин прощения… Но скажи, могу ли я что-то сделать, чтобы искупить свою вину? Я… я был не в себе, когда… когда это случилось… А когда я понял, когда осознал, что произошло, я был в панике… я ненавидел себя, хотел даже себя покалечить… Прости, прости, прости! – он упал на колени и вполне натурально заплакал. Я растерялась. Никогда не видела его плачущим, да и извиняющимся – нечасто. А тут такие эмоции! К тому же это слишком сильно отличалось от интонаций и общего настроения предыдущих сообщений, поэтому я не знала, что и думать.

– Встань… зайди, что ли… только извини, у меня не убрано, – только и смогла я выдавить из себя.

Мы долго разговаривали, сидя на маленькой темной кухне.

Он упрашивал меня отказаться от всей этой затеи. И было там и «люблю не могу», и «давай начнем сначала», и «вот жизнь моя, возьми ж ее», и даже «так не доставайся же ты никому».

Он уговаривал, просил, умолял. Убеждал, что без меня и детей его жизнь не имеет смысла: он только-только обрел его, как вдруг я собираюсь уезжать, бросая его и лишая последней радости.

Я ничего не отвечала. Задыхалась почти буквально от переполнявших меня противоречивых эмоций, от живых еще чувств к этому человеку. Они были заморожены, отодвинуты в сторону суетой приготовлений, и тут внезапно боль проступила снова, будто закончилось действие анестезии. Казалось, что сердце ухает в черноту, пропуская по два-три удара.

Время от времени кивала или мычала нечто невразумительное.

Психологи (а их я сменила несколько за этот месяц) в один голос утверждали, что спасать там нечего. Что если в браке произошло такое, то пытаться его реанимировать – все равно что оживлять полуразложившийся труп.

Конечно, я хваталась за любую возможность спасти свой брак и искала такого специалиста, который даст мне надежду и «разрешит» к нему вернуться, потому что этого я хотела больше всего. Отмотать время назад, когда он был добрым и нежным, когда мы держались за руки и вместе строили нашу красивую жизнь.

Но самый оптимистично настроенный из специалистов сказал, что надо минимум год прожить отдельно, а потом уже начинать строить все с нуля, будто с чистого листа.

Об этом мы и договорились.

Что минимум год мы живем порознь и пытаемся понять, что было не так, работаем над ошибками. Но не бросаемся очертя голову в новые отношения и не рушим окончательно то, что было построено. Просто живем и разбираемся в себе. И жизнь за границей – это идеальный вариант, чтобы не было соблазна снова съехаться.

Заодно сможем узнать – получится ли у нас устроить там жизнь, а когда пройдет год, он приедет к нам, и мы снова будем вместе.

Ну и в качестве свеколки на винегрете – он предложил отвезти нас на машине. Туда, куда мы, собственно, от него и сбегаем. «Почему бы и да», – подумала я. Логика и последовательность всегда были моей слабой стороной.

Когда мы оказались уже по эту сторону от пограничного шлагбаума (или по ту – если смотреть с точки старта), и я наконец-то написала пост в соцсеточках с просьбой не терять меня, один из комментаторов не то с восхищением, не то с сочувствием протянул: «Ну ты дае-е-ешь… как на крыльях с обрыва: так-так, спиногрызы, держитесь за хвост и полетели!»

Примерно так я и ощущала себя. Вот только не сильные орлиные крылья развернулись у меня за спиной, а будто наспех сделанные картонные крылышки. И я машу ими изо всех сил, пытаюсь улыбаться и удерживать высоту, но знаю, что второго шанса взлететь не будет, поэтому машу яростно. Выглядит немного карикатурно, но работает!

Решено было ехать через Прибалтику – из Питера это самая короткая дорога.

Мы погрузились в машину и тронулись в путь.

– Ма-а-ам, а когда мы приедем?

– Ма-а-ам, а мы уже приехали?

– А это уже Польша?

– Ма-а-ам, я хочу пить!

– А я – есть!

– А можно мне выйти? Мне срочно надо в туалет!

– А я уже не могу сидеть, можно остановиться? – раздавалось нестройное многоголосье.

– А давайте поиграем! – предложила я. Игра в города быстро себя исчерпала, попробовали в имена, но они тоже как-то внезапно закончились.

– О, а я еще одну игру знаю! Монофоны! Нужно придумывать рассказ, где все слова начинаются с одной и той же буквы – ну как «однажды отец Онуфрий обходил окрестности огорода. Обнаружил отсутствие огромного огурца…»

– Давайте! На все буквы подряд!

– О-о-о, сложная задачка! Только плохих слов, чур, не говорить!

Мы дурачились, хохотали над поворотами сюжета – даже жалею, что не записала эти шедевры, где были брутальный брадобрей Борис, горделивый гусь Григорий и жирный жандарм Жером, жаривший желуди.

За окном мелькали густые зеленые леса, стремительно проносились серенькие деревушки, полыхали фиолетовым огнем поля люпинов.

Мы жевали бутерброды и запивали газировкой, наплевав на режим и правильное питание, пели, играли и веселились… Как будто не было этих щемяще злых месяцев, когда мы вгрызались друг в друга, откусывая куски живой плоти. Будто бы вернулись тепло и уют, ощущение, что мы одна команда.

Наконец наш пепелац подъехал к латвийской границе.

Вот здесь и случилось наше первое приключение.

Если вы когда-нибудь пересекали границу на машине или автобусе, то знаете, что устроена она просто: два контрольно-пропускных пункта, а между ними нейтральная полоса, то есть вас сначала выпускают из одной страны, а потом на втором пункте уже решают впустить или нет в другую страну.

Получается что-то вроде тамбура: одна дверь за вами закрывается, и вы стоите в тесном закутке, ожидая, когда же откроется вторая.

Представьте: вечер, КПП, усталые и голодные дети… За спиной уже сотни километров, все измучены, каждый минимум по три раза попросился поесть, попить, пописать и погулять, во Вроцлаве нас ждут забронированные апартаменты…

Мы прошли первый КПП, то есть формально, уже покинули территорию России.

Подошли ко второму и протянули паспорта в окошечко будки. Пограничник забрал их и куда-то ушел.

Время тянется, в соседних очередях дело идет куда быстрее.

Все заметно нервничают, дети капризничают, пограничник не возвращается.

Потом приходит второй, и они начинают что-то бурно обсуждать на латышском, жестикулируя и показывая в нашу сторону.

Мы внутренне напряглись – что там? Мы попали в список международных преступников? Пытаемся провезти контрабандой кусочек запрещенного к ввозу сала? Наши физиономии не внушают доверия?

Наконец выходит молодой красавчик в форме. Он похож на настоящего арийца, какими их рисовали на плакатах – голубоглазый блондин с белоснежной улыбкой.

Характер нордический, беспощаден к врагам…

…и сообщает, что въехать мы ну никак не можем, потому что доку́ментов нет.

Ну, вернее, формулирует он как-то вежливо, с милым прибалтийским акцентом:

– Фы не мошете ехать, фам нелзья. То ест этим детьям мошно, этим нелзья. – И показывает на взъерошенных детей, жмущихся друг к другу, как воробьи под дождем.

– Ну как же так? У нас все дети пачкой, то есть кучкой.

– Этьи могут толко за три днья. – И протягивает паспорта, тыкая безупречным пальцем в страничку с визой.

Помните спойлер с визами, да? Так вот двоим из четверых детей (а именно первому и третьему) почему-то датой въезда поставили не 6-е число, а 9-е.

А что, циферки-то почти одинаковые. Может, чиновник в этот момент паспорт крутил туда-сюда. Может, висел вниз головой, как граф Дракула, и тупо перепутал. А может, решил: четным детям ставлю четные числа, нечетным – наоборот.

Мы бьем себя в грудь, что-то доказываем, но он непреклонен.

– Вам польяки выдали этьи визы? Попробуйтье на полску границу! Может, оньи фпустьят!

Он аннулирует наш въезд – синей ручкой просто перечеркивает уже проставленные штампы в паспортах и кокетливо машет фуражкой на прощание.

Ставим в навигаторе ближайший переход через польскую границу. Он в Беларуси, в Гродно.

Едем, уже не поем и не смеемся. Дети спят, мы по очереди за рулем, пьем колу и кофе, останавливаемся размяться… и наконец добираемся до красно-зеленых столбов белорусской границы…

Там кино повторяется.

Нас выпускают одни пограничники, потом не впускают другие… зачеркивают печати о въезде и выдают бумажку с пояснениями.

Разочарование и пустота…

Мы пристраиваемся на ночлег в Гродно. Три прекрасных летних дня отдыхаем, осматриваем достопримечательности… и ровно в 00:00 9-го числа подъезжаем к границе. Нас выпускают… и не впускают!

Потому что разница в часовых поясах проходит ровно по линии шлагбаума. И на польской стороне девятое число наступит только через час. Мы ждем этот час на нейтральной полосе, между двумя странами – можно сказать, нигде.

Это было очень символично – на границе двух времен и двух миров, границе прошлого и будущего. Час, которого как будто не существовало, потому что в одном мире он уже закончился, а в другом – еще не начался.

И обычно я так и рассказываю: наш приезд начался с двух попыток нелегально перейти границу и целого часа вне времени и пространства.

Но вот мы наконец на польской стороне. Невыспавшиеся, с красными от бессонной ночи глазами, добрались до первой заправки и взяли по пол-литра кофе. Никогда я не пила больше такого кофе – со сладостью свободы, солоноватым привкусом слез и терпкой горечью тоски по оставленному.

Примерно к обеду мы добрались до Вроцлава.

Навигатор привел нас во дворик, где столпились панельные девятиэтажки, похожие на усталых воинов, несущих бессменный караул перед наступающей со всех сторон эстетикой. Кажется, нам достался самый уродливый и депрессивный квартал города. С одной стороны к нему подбирались довоенные виллы, утопающие в зелени, и современные микрорайоны со стильными таунхаусами, с другой – невероятно прекрасный старый центр с рыночной площадью, разноцветными пряничными домиками и солидными доходными домами, с третьей – старинный парк с тенистыми аллеями, прудами и чугунными оградами. В общем, вокруг был настоящий европейский город, динамичный, современный и при этом сохранивший очарование древности… но мы почему-то оказались в осколке Советского Союза среди безликих панельных блоков.

Чуть позже я узнала, что эти «панельки» – что-то вроде шрамов, которые война оставила в когда-то гармоничном и прекрасном городе, выстроенном с немецкой основательностью. Вроцлав, бывший до Второй мировой войны немецким Бреслау, отчаянно сопротивлялся, превратившись в город-крепость, и целые кварталы были разрушены настолько, что восстановить их оказалось невозможно. Поэтому даже в самом центре тут и там среди красивых исторических зданий торчат нелепые и угловатые дома – наследие коммунистической эпохи.

Квартирка, в которой нам предстояло провести три дня, – сдвинуть сроки бронирования хозяин отказался, а из-за наших приграничных приключений прибыли мы на три дня позже – была под стать остальному. На фото она выглядела вполне уютно и симпатично, а на деле оказалась крохотной студией, в которой три продавленные кровати размещались почти вплотную друг к другу. Первым делом мы разгородили ее простыней – да-да, ширины простыни хватило на эту самовольную перепланировку – и попарно разместились на этих кроватях.

А ночью пришли МУРАВЬИ.

Я ненавижу насекомых в принципе, хотя муравьи и вызывают у меня уважение своим упорством и трудолюбием. Но то упорство и трудолюбие, с которым они штурмовали нашу еду, вызывали у меня только злость и отвращение, о чем я и сообщила владельцу. Тот пожал плечами и пообещал принести отраву.

– Там уже разложена отрава, проше пани, – сказал он. – И вообще, у вас, я слышал, тоже есть хрущевки, а в них живут муравьи, тараканы и даже клопы! Кстати, буду благодарен за хороший отзыв на букинге!

Это было так по-детски непосредственно, так мило и наивно, что я даже не смогла разозлиться. Разозлилась по-настоящему после того, как счет за апартаменты вырос в три раза – он умножил стоимость проживания на каждого гостя, включая годовалого ребенка. Причем за все дни, а не только те, что мы по факту там провели. Таким образом, в первые дни мы спустили примерно пятую часть нашего общего бюджета, но хозяин наверняка выправил каждому выжившему муравью паспорт, чтобы те могли навестить своих собратьев в далеких и неведомых хрущевках.

По счастью, за эти три дня нам удалось найти квартиру совсем рядом с тем местом, где мы приземлились в первый раз – в одном из тех симпатичных современных домов, которые окружали наш муравейник. Большие светлые комнаты, приемлемая цена, дизайнерский ремонт, огромная детская площадка, парк – это казалось райским уголком. В чем подвох я поняла чуть позже, а пока мы радовались и пытались свести баланс.

Когда ты переезжаешь в другую страну, огромная проблема в том, что ты не знаешь стоимость денег. Каждый раз пытаешься переводить в уме злотые в рубли, доллары, евро, делить на дни, оставшиеся до следующей получки, и умножать на коэффициент своего интеллекта. В результате получаешь очень сложную дробь, но все равно не понимаешь – тысяча за садик: это много или мало? Квартплата в две с половиной тысячи злотых – это нормально? Хлеб за четыре пятьдесят – это почти бесплатно или наоборот?

Как оказалось, с квартплатой нам повезло – довольно дешево. А еще люди ищут жилье месяцами, потому что хозяева не хотят сдавать иностранцам и семьям с детьми: по закону выселить таких квартирантов практически невозможно, даже если они не будут платить. Секрет нашей удачи раскрылся быстро: прямо над домом туда-сюда с утробным гулом сновали самолеты – там начиналась посадочная траектория ближайшего аэропорта, а рядом гудела вышка ЛЭП, которую загораживал один из корпусов дома, поэтому она сразу не бросилась в глаза. С дизайнерским ремонтом тоже вышла осечка – он оказался выполнен настолько дешевыми материалами, что стены оставляли на одежде меловые отпечатки, с мебели облезала пленка, а двери довольно быстро перестали закрываться, и, конечно, при выселении стоимость «исправлений» была удержана из залога. И все же там мы прожили целый год.

А пока что мы просто радовались и раскладывали по шкафам наши нехитрые пожитки.

Вещей мы с собой практически не взяли – решено было ехать налегке, потому что было совершенно непонятно, как сложится наша жизнь и сколько раз придется переезжать. У каждого с собой был только маленький рюкзачок с одной-двумя переменами одежды.

Квартира нам досталась совершенно пустая: ни столовых приборов, ни подушек с одеялами, ни постельного белья. А так как заехали мы в субботу вечером, у нас оставалось буквально пару часов, чтобы обзавестись хоть какими-то бытовыми предметами – в воскресенье не работают ни торговые центры, ни магазины.

Собравшись как по тревоге, мы всей толпой ввалились в IKEA за час до закрытия и под очумевшими взглядами скучающих консультантов метали в корзину все подряд – вилки, ложки, подушки, постельное белье и фирменные пирожные. Кто-то из детей под шумок протащил в число покупок здоровую акулу – знаете этих огромных, синих, с выразительными грустными мордами. Она печально смотрела из тележки, будто бы прощаясь со своей спокойной жизнью и понимая, что с этой семейкой скучать не придется.

Бывший муж, как и обещал, доставил нас на место и уехал обратно. Мы остались одни.

Начинать нашу новую жизнь.

Как ни странно, но первое время не было ни страха, ни растерянности. Ты будто плывешь и не задумываешься куда. Все, что от тебя требуется, – это шевелить лапками, чтобы не утонуть.

Не было в тот момент боли и одиночества – они придут позже, вместе с липким отчаянием и слезами, затопят с головой, потянут на дно. Но пока было даже весело, я казалась себе сильной, смелой и дерзкой и на этом адреналине бегала по администрациям, оформляя документы, устраивала детей в школы, искала садик, пыталась найти работу. Деньги стремительно таяли, и я уже вплотную подобралась к неприкосновенному «золотому запасу» кредиток.

Самым страшным для меня, лютого социофоба и интроверта, было общение. Я боялась говорить по телефону, боялась любых диалогов, хоть «пакет брать будете?» в супермаркете, хоть смол-токов с соседями. А тут приходилось постоянно звонить. Звонить и разговаривать на иностранном языке – бинго, два удовольствия по цене одного: завернуть или так будете наслаждаться?

Тогда я начала звонить везде. Благо, в пакете мобильной связи были безлимитные разговоры. Просто шла по улице и набирала номер за номером. Гаражные ворота? Солнечные панели? А у вас нет такого же, но с перламутровыми пуговицами? О, спасибо, я подумаю.

Правда, пару раз еле ноги унесла: от каких-то сектантов, которые непременно хотели поговорить со мной о Боге почему-то лично, а не по телефону, и от вездесущих продавцов солнечных панелей – они, кажется, добавили меня в какую-то свою базу данных, потому что до сих пор некоторые из них звонят и пытаются мне их продать.

Это очень помогло – воробушек-социофобушек никуда не делся, но страх разговоров выветрился. Было весело, задорно, азартно. Узнавала что-то новое, порой совершенно неожиданное.

Например, для меня было открытием, что в саунах здесь мужчины и женщины находятся вместе. Нет, не в приватной сауне, где именно с этой целью собрались на свинг-вечеринку, а просто незнакомые люди. Открытие это было внезапным – мы пошли с детьми в аквапарк…

…и я вдруг обнаружила саунариум. До этого мы уже много раз были в этом аквапарке, но я никогда не обращала внимания на неприметную табличку и проход через турникет, уверенная, что там какие-то служебные помещения. Но в этот раз любопытство повело меня навстречу удивительным открытиям.

Оказывается, там скрывался целый банный комплекс с отдельным входом, своим кафе, рекреационной зоной, садом, бассейнами… Были там финская парная, зал с ледяной водой, бассейн талассотерапии и прочие неземные удовольствия. Одних бань и саун с разной температурой и влажностью было с полтора десятка.

Я обычно читаю правила, инструкции к лекарствам и надписи на освежителе для туалета даже на казахском. Тут я тоже прочитала табличку с правилами перед входом. И нет бы меня смутила фраза «рекомендуем быть в полотенце или обнаженным».

Я просто зашла.

Любуюсь красотами. Действительно, классно. Фонтанчики, сад, никаких детских визгов, как в основной части…

…И вдруг передо мной возникает ЗАДНИЦА.

Обычная такая человеческая ЗАДНИЦА в натуральную величину.

Необычного в ней было только то, что возникла она передо мной, как Сивка-Бурка из сказки, то есть внезапно. Как лист перед травой. Банный лист, если уж вдаваться в подробности.

Особенность задниц, как эстетического феномена, состоит в том, что они редко разгуливают сами по себе и обычно плотно крепятся к гомо сапиенсам.

Вот и тут оказалось, что ее гордый носитель просто наклонился. Встретиться лицом к лицу с незнакомым человеком, который только что открыл тебе другую свою сторону, показалось мне неловким, и я застенчиво шмыгнула за первую попавшуюся дверь.

Боги…

Такого разнообразия я не видела даже в секс-шопе. Разнокалиберные мужики сидели, разложив и свесив свои бубенцы в ласковых лучах инфракрасной сауны. И я вслед за сауной стала инфракрасной, впрочем, перебрала все оттенки до ультрафиолетового.

Не зная, как скрыть смущение, я помчалась к полумраку талассо-бассейна, где вовсю пузырилась водичка, как в гигантском джакузи… Нырнула туда…

И да, там тоже оказалась толпа голых мужиков! В купальнике я была одна.

Я чувствовала себя порноактрисой на первом кастинге… Вжалась испуганно в уголок, а потом меня разобрал дикий хохот – я представила себе, что они там не просто сидят, а вращают своими разномастными хоботками на манер пропеллеров, оттого и вода так бурлит.

Мой истерический смех выглядел не слишком прилично, пришлось ретироваться под осуждающие взгляды публики.

Приглядевшись, я увидела, что и женщины там тоже лениво бродят. Большей частью в полотенчиках, полностью обнажаются в основном мужчины, и то в основном те, для кого это, кажется, последний шанс предъявить миру своего усталого героя.

Потом я оценила и полюбила этот вид отдыха, мы стали часто выбираться туда с подругами, я узнала, что там есть зоны только для женщин, но в целом никто не смущается, все привыкли.

Другое открытие настигло меня, когда впервые пообщалась с польскими полицейскими, – у нас украли самокат, который дочка на минуту оставила во дворе не пристегнутым.

Вот тебе и Европа.

Самокат был хороший, мне его было жалко.

«Ну и ладно. Как говорил Глеб Жеглов: „В Англии не меньше нашего воруют. А правопорядок в стране определяется не наличием воров, а умением властей их обезвреживать“, – думала я. – Конечно, бывает со всеми, но тут ведь камеры, воришку моментально вычислят, пропажу вернут, справедливость восторжествует! Тут точно царят закон и порядок!»

Первое, что бросилось в глаза в полицейском участке, куда я пришла писать заявление, – комнатка, отделенная большим стеклом. Там, как неспешные рыбы в большом аквариуме, копошились люди в синей полицейской форме.

На самом стекле была надпись: «Не стучите в стекло». По-польски это звучит очень забавно: «Не пукайте в шибэ».

Я улыбнулась от этого частного случая межъязыковой омонимии, воображение сразу нарисовало мне посетителей, решивших привлечь к себе внимание таким экзотическим способом.

В холле, кроме меня, была парочка небритых мужчин в спортивных костюмах, старушка, одетая в светлый жакет и узкую юбку. Она была при макияже, маникюре и укладке и единственная из всех заметно нервничала и торопилась.

Наконец дошла очередь до меня.

Поначалу полицейский вообще отказался принимать заявление.

– Что? Самокат? Детская игрушка? Вы бы еще с погремушкой пришли! Мы принимаем заявления, если стоимость пропажи выше 500 злотых! – кипятился он.

Пятьсот злотых – это около ста евро. Я открыла сайт местного спортивного магазина и нашла аналогичную модель. Выходило чуть-чуть больше, так что я робко протянула ему телефон.

– Он стоит 540, проше Пана…

– Ничего себе! Самокат! За пять сотен! Знаете, у меня тоже есть дети, и у них есть самокаты. Но мне бы в голову не пришло покупать такой дорогой!

Надо сказать, тут тоже вышло забавно. Самокат по-польски – «хуляйно́га». Дочка, на тот момент польского не знавшая, тихонько поинтересовалась, почему этот полицейский все время матерится и какие у него претензии к ногам…

Он еще поворчал, но заявление принял. Конечно, ничего не нашли. Камеры, как назло, смотрели в другую сторону, а неизвестные злоумышленники не попадали в кадр.

Приближался август – тот срок, который я оставляла себе на «подумать», чтобы оценить, получилось или нет. По сути, оценивать было нечего – документы на ВНЖ я подала, но никакого ответа не получила, в школу детей не записала, садик не нашла.

С садиками по-прежнему не везло, но к этому я была готова, а школы открывались только в конце августа.

Вот тогда-то и раздался звонок от мамы.

– Доченька, уже конец августа, не засиделись ли вы там? Девочкам скоро в школу, надо все закупить. Форму я очень красивую нашла, съездим померить, наверное, выросли уже… учебники, тетради…

– Мам, мы остаемся.

– В смысле?

– В смысле не вернемся. Остаемся в Польше. Девочки тут пойдут в школу.

– Как не вернетесь?.. – мама молчала с минуту, потом отключилась, так и не сказав ни слова.

Наверное, только в эту минуту я вдруг ощутила всю реальность происходящего. До этого было что-то вроде игры – легко, танцуя, пройти по канату, который лежит на полу. Обернулась – а он натянут над пропастью. Страшно до мурашек, до дрожи в позвоночнике. Но обратно уже не пройти – еще страшнее.

Мама не разговаривала со мной еще три месяца. Не звонила, не писала, не спрашивала, как мы. Наверное, еще надеялась, что мы передумаем.

Школы открылись, я записала туда девчонок. Попутно пришлось разбираться в местной системе образования. Школа находилась прямо у нас во дворе, но там были только классы с первого по шестой. Старшая окончила в Питере седьмой класс, поэтому пошла в другую школу. Восьмой класс в Польше – выпускной, после него нужно сдавать экзамены и поступать в старшую школу – лицей или техникум. После недолгих раздумий мы решили, что Ева снова пойдет в седьмой – во-первых, есть разница в программах, например, в школе у нее еще не было химии, а здесь она с седьмого класса. Во-вторых, никто из детей ни слова не знал по-польски, а за год выучить язык, чтобы сдать выпускной экзамен – это задача для сильных духом. Ну и в-третьих, в школу она все равно пошла с шести лет, так что как раз окажется в классе с ровесниками.

Эмилька пошла в третий класс, как и должна была, а младшие пока остались со мной, для них вариантов не нашлось.

Первое сентября случилось одновременно в двух разных местах, раздвоиться шансов не было, поэтому я должна была выбрать, с кем из детей пойду на линейку. Выбрала зеленую от страха среднюю дочку, старшей велела затеряться в толпе и записывать все на диктофон – на случай, если чего-то не поймет, я потом все переведу.

Но так вышло, что в толпе затеряться не получилось, потому что вся толпа сгрудилась в конце кабинета химии, и ей пришлось сидеть одной. Впереди. Перед всем классом за столом, из которого уныло торчал кран и полочки для реактивов. Она сосчитала все плиточки на светло-голубой стене, все выщербинки на полированной поверхности парты. Молилась, чтобы ее ни о чем не спросили. Только после классного часа она нашла русскоязычных девочек, которые проводили ее в зал и помогли с переводом. Потом, на первом родительском собрании, я сама сидела ровно на этом же месте, так что очень хорошо представляла ее первый день.

А мы с Эмилькой и двумя младшими первого сентября оказались в большом и светлом спортзале школы. Первое сентября здесь не праздник – это годовщина начала Второй мировой, первый удар которой пришелся именно на Польшу. В этот день начинаются занятия, но никто не дарит учителям букетов, у девочек никаких белых бантов. В праздничные дни принято приходить в классическом «белый верх, черный низ», а в остальные дни каждый одевается так, как ему удобно.

В наш первый школьный день было очень красиво и торжественно – нарядные дети, радостное возбуждение, гимн страны, который подпевали все родители. Звучали простые и теплые приветственные слова.

Началась учеба.

Старшая дочка адаптировалась быстрее. Она оказалась в классе, где ровно половина была русскоязычной: из 20 человек – 10 поляков, 7 украинцев, две девочки из Беларуси и она. Большинство из них жили в Польше уже давно, поэтому свободно говорили. Но по стечению обстоятельств Ева Квасневская звучит вполне по-местному, так что ее фамилия затерялась среди «польской» части класса. Именно поэтому на первом же уроке ее вызвали к доске. Стресса было много, но она мужественно все выдержала. До сих пор удивляюсь и горжусь – сколько испытаний выпало на ее долю из-за моей страсти к приключениям, но как сильно это закалило мою маленькую хрупкую девочку!

Эмилька, которая всегда славилась своим дружелюбием, в первый же день нашла подругу. Девочка с необычной фамилией Ангел из белорусско-американской семьи одинаково свободно говорила на русском, польском и английском и приходила на помощь, служа переводчиком и проводником в трудных ситуациях.

К тому же детям-иностранцам на период адаптации полагались дополнительные уроки польского языка.

Жизнь потихоньку шла на лад, по крайней мере бытовая ее часть. Да, хотя я по-прежнему не понимала, что хочу делать и где пункт назначения, но я ходила по этим улицам, впитывала красоту города, заряжалась его энергией и твердо знала, что мое место именно здесь.

Долгая теплая осень перевалила за половину, приближался ноябрь, дети понемногу вливались в школьный коллектив. Проблемы были обычные, точно такие же, как и в российской школе: родительский чатик с обсуждением текущих проблем и несогласингом по любым вопросам – на целый класс обязательно найдется один-два родителя, которым непременно нужно поспорить по любому поводу, сборы денег на экскурсии и классные нужды. Нет, «на шторы» здесь не собирают, учебниками и всем необходимым обеспечивает школа, но обязательно есть сбор на подарки детям к праздникам – день мальчиков, день девочек, какие-то мероприятия класса, что-то дарят классному руководителю и преподавателям на День учителя.

Бывало, вечером неожиданно выяснялось, что к завтрашнему дню нужно принести поделку из природных материалов, или лист картона А3, или цветные ленты и пуговицы на урок изобразительного искусства… Но в целом все довольно мило и спокойно.

В школе оценки по 6-балльной системе, причем «двойка» – это переводная оценка, хоть и не слишком почетная, а «шесть» – это что-то вроде «пятерки с плюсом» – ставится, когда ученик превзошел ожидания.

По моим ощущениям, у детей куда больше самостоятельности, нет погони за отметками. До четвертого класса вообще никаких оценок нет, только описательные – например, «вы молодцы, но лучше бы постараться» или «старательный и толковый ребенок, умеет складывать, вычитать, освоил чтение». Так и детям меньше стресса, и родителям. Хотя для информации приблизительные цифры все же выставляют, но в школьный аттестат они не идут.

Вообще задача первых лет в школе – научить дружить, общаться, учиться, а не впихнуть в детские головы побольше знаний, поэтому введено много интеграционных проектов. В разных школах для этого придумывают всякие «цветные» или «пижамные дни», когда дети приходят в одежде определенного цвета или в… пижаме! Или «день плюшевого мишки», когда можно принести в класс свою любимую игрушку.

Много поездок, экскурсий и разного рода школьных мероприятий. Первым из таких праздников для нас было 11 ноября – День независимости. Он стоит отдельного рассказа.

Итак, вечерело. Уже подходя к дому, поняла, что дети вернулись из школы – услышала их голоса в подъезде. Оказалось, сидят на площадке. Ключи забыли.

Входим в дом, а они наперебой галдят, поют патриотические песни и сообщают, что завтра в честь Дня независимости нужно прийти в школу в цветах национального флага. В красно-белом то есть.

А у нас из красного только моя внезапно побагровевшая физиономия. Потому что мне еще доделывать презентацию для клиента… Но нет – придется красно-белое искать.

Ах да, и еще нужно испечь и принести какие-нибудь печенюхи. Красно-белые.

Из недр своего прошлого, когда я увлекалась домашней выпечкой, откопала красный краситель и белую глазурь, нашла в холодильнике одно яйцо и сбегала за мукой в магазин.

Сказала «делайте, что хотите» и побежала работать, корпеть над презентацией.

Доделала ее в 20:30. Спохватилась, что вопрос с одеждой подходящих цветов не решен. Добежала до супермаркета, который был еще открыт. Порылась на полках в поисках КРАСНОГО.

Из красного там осталось только вино. В других отделах обнаружила красный лифчик 52-го размера и рождественские тапки с оленями. Позвонила детям, предложила что-то из этого ассортимента. Ева сказала найти хоть ленточку. Красную.

Ха-ха. Голубые, зеленые, розовые – пожалуйста. Из красного, как помните, только моя физиономия, ну еще вино и лифчик. Под конец на глаза попались красные огнетушители. Пригрозила Еве отправить ее завтра в белых колготках и с красным огнетушителем в руках.

Уже у выхода случайно обнаружила корзину со всяким распродажным барахлом. Набросившись на содержимое, аки ястреб на добычу, выудила оттуда малиновый берет, алый шарф и что-то похожее на пламенеющий пионерский галстук.

Помчалась с добычей домой.

В доме стоял сизый дым – сгорела партия красно-белых печенюх и красно-белые блинчики. Квартира напоминала декорации к фильму «Техасская резня бензопилой» – вся в красных засохших пятнах и красных отпечатках детских ладошек – дети разлили краситель, Марта влезла в него руками и отправилась оставлять следы на стенах…

И тут навстречу мне высунулась Мила, которая выглядела так, будто съела кого-то живьем – руки, рот и вообще вся физиономия у нее были кроваво-красные – все от того же красителя. Она попробовала сырое тесто для печенья, покрасилась, пошла отмываться. В результате ванная стала похожа на место, где избавлялись от трупа и замывали следы.

Кухню от красителя отмывали два дня… Зато праздник удался.

Учеба у девочек шла нормально: на второй месяц они стали неплохо понимать язык, на третий – бойко заговорили.

В конце ноября и для сына нашлось место в частном садике за очень умеренную плату. И хотя младшая по-прежнему оставалась дома, но всего с одним ребенком было уже гораздо легче.

Казалось бы, все складывается отлично, как вдруг…

Пришло письмо с отказом в ВНЖ для средней дочери.

А так как мы находились в Польше уже больше времени, чем возможно по визе, то после получения этого письма должны были либо в недельный срок заново подать документы, либо покинуть страну.

Сложность только в том, что во Вроцлаве «подать документы» – это нереальный квест. В том разговоре, с которого начался мой роман с этим городом, неслучайно было слово «понаехали».

Не знаю почему, но процент людей с постсоветского пространства именно здесь необычайно высок. И к сожалению, эти люди привезли с собой не только новые возможности, но и старые привычки.

Довольно быстро появились всевозможные «решалы», которые стали продавать места в очередях, предлагать «быстро за вознаграждение» поспособствовать в решении любых вопросов и вообще занимались относительно честным отъемом денег у населения. Одним из способов заработка стала возможность прийти к открытию администрации, оттеснить толпу страждущих, взять из автомата пачку талончиков на подачу документов и потом продавать их остальным. Естественно, находились недовольные, доходило до открытых конфликтов. Однажды я сама чуть не стала их жертвой, когда, вытянув пачку талонов на всю семью, – на каждый комплект документов требовался отдельный билетик – со стопкой заявлений и паспортов гордо шла к окну. Люди мрачно сплевывали мне вслед, а кто-то грозился сделать замечание физического характера, – все это продолжалось, пока они не увидели толпу детей, ожидающих меня у окошка.

Позже на государственном уровне вопрос с подачей документов пробовали решать разными способами – электронная запись, увольнение сотрудников, замеченных в связях с «помощниками», но к тому моменту, когда я пишу этот текст, ожидание карточки все еще может затянуться на годы.

А тогда можно было либо купить талончик у «решал», или прийти в 5–6 утра, отстоять очередь, в которой надо отмечаться – снова повеяло советским детством, и не факт, что заветный билетик достанется. Мы как честные граждане предпочитали второй вариант.

В тот день мы ехали к администрации третий раз. Уже в пять утра. Предыдущие два раза талончиков не хватило. Со мной двое – младшая, Марта, потому что ее не с кем оставить, и средняя, Эмилька, – это на нее пришел отказ. Ее присутствие обязательно, потому что дети старше пяти лет сдают отпечатки пальцев.

Чернильная темнота, ледяное ноябрьское утро. У здания уже толпится народ, в основном русскоязычный. Слышится мат, споры, сакраментальное «вас тут не стояло».

У меня на руках капризничает малышка – ей холодно, открытое пространство, от ветра спрятаться негде. Эмилька бледная, невыспавшаяся, жалуется на тошноту.

Я подхожу к охране, прошу впустить меня внутрь хотя бы в вестибюль, чтобы дети не так мерзли. Охранник бурчит «не положено», толпа оттесняет меня в конец очереди, дочку тошнит… Я нахожу какой-то пакет и сую ей, наверное, мы смотримся, очень колоритно – я с двумя детьми, одна орет, другую тошнит в пакет. Четыре часа на улице, наконец, открывается дверь, и толпа устремляется к автомату с билетиками.

Мы от него безнадежно далеки. Над головами разносится печальное «билеты кончились». Я готова разрыдаться – значит, завтра снова пытаться, снова ехать в центр, стоять в этой очереди, мучить обеих…

Вдруг ко мне подходит какая-то женщина и сует в руку талончик.

– Возьмите, вам нужнее… Я завтра приду, у меня есть время.

Я чуть не бросилась ее целовать: вот и жизнь налаживается!

Мы еще немного потолкались в холле, ища, куда бы пристроить пакет с тошнотиками. Выбросили в урну и сели ждать, когда на табло загорится наш номер. Когда перед нами оставалась буквально пара человек, Эмилька снова позеленела.

– Мама, меня снова тошнит, – выдавила она слабым голосом.

А-а-а! Что же делать?! Сейчас нас вызовут! Я металась в отчаянии. Искать подходящее место было некогда, но за дверью я обнаружила пустую коробку из-под бумаг. Так мы и добрались до миграционного инспектора: я, недовольный младенец и деточка с коробкой.

Но мы это сделали!

Теперь оставалось только ждать.

Еще через месяц нашлось место в государственном саду для сына. А младшую дочку взяли на его прежнее место, в частный садик совсем близко от дома.

Я была счастлива! Теперь можно было нормально работать.

И вот он – новый 2019 год.

Первое Рождество и первый Новый год, который мы встречаем в Польше.

Наряжаем елку, готовим традиционные 12 блюд на вигилию и идем в костел.

По-польски сочельник называется «вигилия» – это главный праздничный день. Люди стараются собраться всей семьей: часто в доме старшего поколения. У дедушек-бабушек нашествие выросших детей с семьями, внуков, а иногда и правнуков – отличный повод перезнакомиться всем двоюродным и троюродным братьям и сестрам.

Считается хорошим знаком, когда за столом четное число гостей. Если вдруг ожидается нечетное, особенно 13, надо срочно кого-то пригласить, например, того, кто на Рождество остается один. Обязательно ставят лишний прибор для случайного гостя.

В этот день принято воздерживаться от мяса, поэтому все блюда постные – да-да, никакой вам индейки, как в Америке, или рождественского гуся, как в соседней Германии. Чаще всего на столе будет карп – это обязательный атрибут рождественской трапезы. Ужин начинается с того, что все делятся пресным хлебом – оплатком. Тонкий, похож на вафельку или съедобную бумагу. Каждый отламывает у другого кусочек и произносит пожелания.

Потом зажигают свечи, поют колядки, а поздно вечером отправляются на службу в костел. Это волшебное время, когда происходят всякие чудеса: можно загадывать желания и мечтать о самом невозможном – все непременно сбудется!

А еще, по преданию, в эту ночь животные получают дар речи. Так что, если вы хотели узнать, что ваш кот думает о вас после того, как его кастрировали, – самое время спросить об этом.

В польских рождественских традициях очень много общеславянских примет, связанных с духом предков. Даже традиционный стол на вигилию похож на поминальную трапезу – кутья, компот, блины – наши предки верили, что в этот день души умерших возвращаются в дом и находятся с нами.

Отсюда же и запрет пользоваться вилками и ножами. И вообще в этот день лучше не доставать ножницы, иголки, веретена, ну мало ли, вдруг вам приспичит прясть или вышивать портрет заморского королевича, чтобы случайно не поранить давно почившую двоюродную прабабушку, которая решила заглянуть на огонек. Да и лишний прибор – на самом деле для них, для предков, это уже потом придумали объяснение, что он для случайного гостя или замерзающего путника.

Есть и примета, похожая на русское «как новый год встретишь, так его и проведешь» – по-польски говорят: «каков сочельник, таков и весь год», поэтому лучше в этот день не ссориться, а, наоборот, запланировать на него что-то приятное, радоваться и заботиться о своих близких.

Когда на столе окажется карп, нужно непременно постараться и утащить чешуйку, чтобы потом носить ее весь год в кошельке, тогда денег будет больше. У меня в роли карпа все предыдущие годы были лосось или шпроты – ну понятно, почему вечно денег не хватало!

Из гендерно нетолерантных примет: если первым гостем будет мужчина, то год будет счастливым, а вот если девка зайдет, лучше берите чешуи побольше – авось пронесет.

Да, и, конечно, надо попробовать хоть чуть-чуть от каждого из 12 блюд на столе – весь год будет достаток и еды хватит. Мне вот пришлось есть винегрет, который я терпеть не могу, – подумала, что не стоит рисковать.

И еще одна красивая традиция пришла из Англии: украшать дом омелой. Это такой круглый кустарник на деревьях. Издалека похож на гнездо, я раньше думала, что это и есть птичьи гнезда. Тут она растет везде, бывает, все дерево облеплено этими большими шарами. Говорят, что она как мумие помогает от всего: повышает потенцию, интеллект и размер бюста. Ее подвешивают к потолку, и если кто-то оказался под ней, то смело можно его целовать, не боясь получить в глаз.

Что поляки едят на Рождество?

Традиции сильно отличаются от региона к региону – на востоке больше знакомых блюд: кутья, вареники, грибной суп. Ближе к Германии и Чехии – клецки, бигос – тушеная капуста и голубцы. Все постное, напомню!

Про карпа я уже писала. Его запекают, жарят или делают в желе – выходит что-то типа холодца (как тут не вспомнить знаменитое: «Какая гадость эта ваша заливная рыба!» – думаю, неслучайно блюдо оказалось на столе у Басеньки Брыльской). А еще борщ. Только не удивляйтесь, вместо привычного наваристого и ароматного супчика – абсолютно постный свекольный рассол, в котором плавают «ушки» – этакие недопельмени, куски теста без фарша или с постной начинкой.

Из сладостей – внезапно компот. Маковец – рулет из мака, политый шоколадом. Непроизносимое слово Siękacz (в Литве известный как шакотис) – традиционный кекс, который жарят на вертеле: валик, крутящийся над огнем, поливают жидким тестом. Получается такая колючая многослойная штука с дыркой внутри. Размером и стоимостью с колесо средней иномарки, поэтому продают кусочками. Популярны штоллены, но все знают, что они на самом деле немецкие.

Еще из необычного – пряник (piernik). Это не печеньки и не привычные нам пряники (хотя такие тоже есть). Это большой кекс из шоколадного теста с пряностями, шоколадной глазурью и пропиткой из кисленького джема – сливового или айвового. Невероятно вкусная штука, а на его аромат сбегаются все соседские мыши (сами соседи иногда тоже).

В этот год мы сделали все аутентично – и стол, и скатерть с сеном, и, конечно, костел.

Мы ходили на рождественскую мессу и в России, но там эти дни попадали на предновогоднюю суету и бесконечные пробки. Чаще всего это был рабочий день и настроение у окружающих – тоже будничное, тревожное. Так как последние пятнадцать лет я работала в банке, добавлялся еще и период сдачи всевозможных отчетов, закрытие года и прочая нервотрепка.

А здесь наконец-то можно было ощутить волшебство праздника, загадать желание с первой звездой, во весь голос петь колядки и отправляться в храм не в одиночестве на метро, а идти в толпе людей, которым с тобой по пути. И в этом тоже волшебство – темная ночь, а по улице идут празднично одетые люди, смеются, разговаривают, выходят из всех дворов. Вот уже вас много, воздух по-весеннему теплый, совсем не пахнет зимой, а на окнах сверкают гирлянды. Все в тысячах огоньков, весь город светится, искрится и переливается, словно одна большая рождественская елка.

В храме многолюдно, святочные декорации изображают сцену Рождества. Мы с детьми протискиваемся туда и разглядываем такой уютный вертеп, статуи Марии и Иосифа, склонившихся над Младенцем, овечек, большого вола, ослика… Рядом елка, Марта тянется к блестящей игрушке.

Вдруг Эмилька замечает свою школьную подругу, ту самую, с говорящей фамилией Ангел, которая была все это время ее ангелом-хранителем. Знакомлюсь с ее родителями: папа-американец, это от него досталась такая экзотическая фамилия, мама – из Беларуси, но с польским корнями. Кроме дочки у них есть сын, ровесник нашего Яна. Договариваемся почаще встречаться и дружить. Это первые наши друзья здесь спустя полгода после переезда.

После мессы идем обратно вместе – оказывается, мы еще и соседи. Дома открываем подарки – скромные, но милые. Делимся впечатлениями… и наконец все засыпают, счастливые и спокойные.

Я завариваю крепкий чай и загадываю самое заветное желание – жить счастливо со своей семьей. В уютном доме, где тепло, горит камин и пахнет домашними булочками. Куда на праздники съезжаются выросшие дети уже со своими семьями. Где все время звучит детский смех, все любят друг друга…

«И мужика хорошего загадай!» – ехидно подсказывает внутренний голос. Но я его не слушаю. Выключаю свет и тоже ложусь спать…

А на второй день рождественских гуляний я внезапно и очень остро ощутила свою беззащитность и одиночество.

В обычной, доэмигрантской жизни – сущая ерунда, просто приступ почечной колики. Решается вызовом «скорой», приходом мамы, которая нажарит детям котлет и спросит: «Доченька, что тебе приготовить?» и боль отпускает, потому что когда рядом мама, становится легче, сколько бы лет тебе ни было.

Но сейчас мама была за две тысячи километров. Нет «второго взрослого», который мог бы остаться с детьми, если вдруг что. Да, старшей дочке 14, она может разогреть еду, побыть недолго с младшими, но она сама ребенок.

Меня скрутило в тугой морской узел, тошнило, болели почки, живот справа, и я боялась, что это не колика, а аппендицит, и горячо молилась, чтобы не он…

Медицинская страховка у меня была, но как пользоваться местной медициной, не было ни малейшего представления. Вызвать врача? «Скорую»? С кем тогда оставить детей?

Было очень страшно. Я выпила Но-шпу, стуча зубами о край стакана, сказала детям не скучать и, скрюченная, выползла на улицу, просто чтобы подышать воздухом и стряхнуть липкий страх, который подсовывал разгулявшемуся воображению картинки одну мрачнее другой. Хватала ртом декабрьский ветер, месила ботинками грязный жидкий снег и думала, что делать, если мне станет хуже.

Прошла вдоль нашей улицы и уселась в незнакомом дворе на лавочку. Возле подъезда два подростка курили шмаль, и от этого запаха меня вывернуло наизнанку – стыдно, мерзко, но внезапно стало легче.

Я вернулась домой и пообещала себе придумать какой-то вариант на случай, если со мной что-то… Завтра. Завтра непременно что-то придумаю. Поэтому внезапный звонок бывшего мужа был даже в радость:

– Милые мои… соскучился… прилечу на Новый год… хочу вас увидеть… только на праздники…

Если бы он позвонил раньше на неделю, я бы сказала свое уверенное «нет». Но после вчерашнего мне было тревожно. Я смалодушничала и согласилась.

Он купил билет на самолет до Лейпцига, туда из Москвы летали лоукостеры. Это хоть и Германия, но до нас ближе, чем до Варшавы, всего 300 километров. Мы договорились, что я встречу его на машине, которую одолжила у друзей в Кракове. Возвращаясь на этом старом тарантасе по мокрой дороге через снег с дождем, я несколько раз задумалась, а не слишком ли смелое было решение… но утром мы с двумя младшими поехали в Лейпциг. И я мысленно радовалась, как удачно все складывается – и по времени, мы как раз должны приехать к его прилету; и какая ровная и легкая дорожка, и как отлично ведут себя дети… Как я все предусмотрела и всем запаслась – едой, питьем, развлечениями для них… Остановилась на заправке перед границей, залила полный бак, мы поели, отдохнули… в общем, все шло идеально и ничто не предвещало. Пока не осталось нам ехать последних полчаса, 60 км по прямой. Двигатель вдруг застучал, потом чихнул и заглох.

Чихая и покрякивая, он завелся еще пару раз – ровно настолько, чтобы съехать на обочину.

Вечер. Темно. Обочина автобана. Машина не заводится и стремительно остывает.

Орущие дети внутри и ревущие фуры снаружи, а я звоню хозяевам машины и выясняю, где у нее открывается капот… Мы на видеосвязи, но ничего не видно.

Пытаюсь подсветить отобранным у детей планшетом то, что под капотом (зачем? Будто что-то понимаю…), а хозяин говорит мне посмотреть, все ли ремни на месте. Какие, к черту, ремни? Там еще и ремни должны быть? Не вижу ни одного, только куча непонятных железяк.

Прилетевший несколько часов назад муж сидит в аэропорту, я стою на обочине. Гламурная, в коротенькой курточке и с праздничным маникюром.

Через некоторое время подъезжает полиция. У меня от волнения немецкий вылетел из головы напрочь, и, путаясь в языках, на адской смеси из английского, польского, немецкого и языка жестов я пытаюсь объяснить, что произошло. Опять размазываю по щекам слезы – кажется, я не плакала с той ночи, в которую приняла решение уезжать. Ну почему? Почему все, что связано с этим человеком, – это слезы, боль и проблемы?

Дети в машине тоже ревут.

– Нас теперь арестуют? – всхлипывает маленький Ян.

Марта ничего не понимает, просто плачет за компанию.

– Не бойся, малыш. Они здесь, чтобы помочь, – говорю я и сама в это почти верю, хотя мысленно уже вижу себя в кандалах, детей в югендамт – это суровая немецкая служба опеки, которой так пугают нерадивых родителей – и штраф, сумму которого я даже боюсь представить.

Но нас не штрафуют. Полицейские сочувственно качают головами, сажают нас в машину, врубают печку на полную. Включают детям какой-то трескучий мультик на немецком. Наливают из термоса чай.

Вызывают эвакуатор.

У меня совершенно закоченели руки, держу кружку и греюсь об нее. Как здорово, что есть такие люди. И как здорово, что у меня есть друзья! Есть такие, к кому я могу зайти на кофе. А есть и те, к кому могу постучаться ночью с любым количеством детей и попроситься переночевать.

Серега из вторых. И он как раз живет в Лейпциге.

Он примчался на машине в аэропорт, забрал оттуда моего бывшего, потом поехал за мной и детьми в городок Гриму, куда нас вместе с машиной оттащил эвакуатор. Старшие девочки дома (мы ведь должны были вернуться к вечеру!), уверяют меня, что все в порядке, я могу не переживать – они вполне самостоятельные и ночевать одни не боятся.

Мы сидим на кухне у Сережи и Юдит, пьем ароматный чай, вспоминаем наши приключения. Отсюда они кажутся совсем не страшными, даже веселыми.

В зале наряженная елка с настоящими свечами в старинных подсвечниках. Пахнет мандаринами и пряниками. Уютно и хорошо. И мы смеемся и смотрим друг на друга, будто действительно все хорошо. Будто мы вместе.

Утром на автобусе возвращаемся во Вроцлав. Машину решаем бросить там же, на стоянке, где ее оставил эвакуатор. С утра мужчины съездили туда, устранить неисправность не смогли, а работающих сервисов до шестого января не найти.

Дома девочки зря времени не теряли, съели практически все продукты для новогоднего застолья и объели с елки конфеты – это я решила вместо игрушек нарядить ее сладостями, как в старых книгах и песенках.

Еще они разбили полку от холодильника и случайно задели шваброй люстру, но нет-нет, она не разбилась, просто немного треснула.

На следующий день мы взяли эвакуатор в аренду и поехали вызволять машину. Только когда доехали, выяснили, что забыли ключи от нее. Попытались затащить ее на эвакуатор без ключа (это возможно – колеса были разблокированы), но оказалось, что у него не работает лебедка.

Мы дергали, нажимали, тянули… звонили владельцу, который вовсю отмечал, толку от него было немного… Ничего не вышло. Мы поссорились – никак не могли решить, кто виноват в случившемся… и поехали обратно.

Утром оказалось, что лебедка работала… Просто от холода что-то заклинило, нужно было прогреть и разблокировать. Мы снова взяли этот же эвакуатор и наконец забрали машину. Привезли, отремонтировали. Вышла эта поездочка как хороший отдых на дорогом курорте, и точно дешевле было бы прилететь прямым рейсом.

Это сильно подпортило праздничный настрой. Мы все время цеплялись друг к другу, ссорились по мелочам и вспоминали прошлые обиды. Обратно он улетел сразу после Нового года.

А я понимала… что, несмотря на ссоры, во мне по-прежнему много живого чувства. Что осталось всего полгода до того срока, который мы себе отвели. Что, кажется, я буду его ждать.

Ты пишешь мне: «Холод и черные стволы, кривые в морозном небе». И это прекрасно. Это настолько… текстуально, что у меня замирает сердце.

Странно, но самые трепетные, самые чувственные и эротические мои воспоминания совсем не про секс.

Они про тексты.

Про слова, расставленные в нужном порядке.

И я помню только их – слова.

Помню твой голос – теплый, низкий, хриплый от желания. Ты шептал: «люблю…» Прилетел ко мне в другую страну, целый день прождал ради того, чтобы пятнадцать минут поболтать. Выпить кофе и снова улететь.

Тогда это было важным…

А потом мы два месяца слонялись, запертые в одном городе, и были мучительные телефонные разговоры, и изнуряющие откровения… но мы так и не нашли времени встретиться…

Но тогда я еще ждала тебя.

Мне было бесконечно больно от твоего предательства. Я искала оправдания. Я простила тебя – простила все: боль от измен, физическую боль, унижения.

Я готова была выдумать за тебя мотивы, лишь бы оправдать, лишь бы ты остался, лишь бы вернуть все, как было. Прикладывала к душевным ранкам подорожники и надеялась починить при помощи скотча и пластыря все то, что было безнадежно разломано.

Я пыталась тебя забыть.

Зарегистрировалась на сайте знакомств и ходила на свидания, пыталась отвлечься, обращалась к психологам. Да что там, я даже к гадалкам и шаманам была готова идти! Если бы мне в тот момент сказали, что проверенное средство – съесть какашку австралийского змеееда, я бы сказала: «Ну надо так надо», – и поехала бы в Австралию.

Рана была слишком свежая и болезненная, а память услужливо подсовывала только хорошие воспоминания.

– Скажи, что ты чувствуешь? – спрашивает психолог.

– Я скучаю по нему…

– Какой ты чувствуешь себя рядом с ним?

Закрываю глаза.

Вот мы играем с детьми в жмурки. Хохочем. Я с завязанными глазами пытаюсь поймать хоть кого-то, а вы приладили на швабру халат, и я ловлю его с торжествующим криком, все смеются… веселье, визги… мы семья…

Вот катаемся на кораблике по Неве. Холодно, ты заботливо укутываешь меня пледом. «Это все ваши?» – интересуется кто-то из попутчиков, и мы с гордостью отвечаем: «Да!»

Вот мы в Америке – гуляем по набережной в Сен-Пите, едим мороженое, держимся за руки… Я беременная, неуклюжая, медленно перекатываюсь, как большой колобок, но ты терпеливо идешь рядом и поддерживаешь меня… вот мы вместе рожаем дочь, и твоя рука – единственное, что есть в этом мире надежного, единственное, что удерживает меня, когда я готова провалиться в спасительную черноту.

Психолог повторяет вопрос.

– Я чувствую себя защищенной, – говорю я, и слезы сами катятся из глаз.

– Послушай, – спокойно говорит терапевт. – Этот человек сломал тебе руку. Вытолкал тебя из дома в одном белье. Он переписал на свою маму совместно нажитое имущество и ваш общий бизнес. Ты сбегала от него и ночевала с детьми на вокзале. Он выкинул тебя из машины вместе с детьми прямо на дороге и уехал… Продолжить?

– Ну он же не специально сломал… просто выкрутил, а она сломалась… Он был в состоянии аффекта…

– То есть ты оправдываешь его?

Я всхлипываю и ничего не отвечаю.

Одна правда не отменяет другую.

Я понимаю, головой понимаю, что ничего уже не будет, что возврата нет, что нужно строить новую жизнь без него.

Мне страшно.

Но решение принято, надо двигаться. Маленькими шагами, может, бессмысленными, но постоянными.

Сначала надо было куда-то деть боль. Душа требовала возмездия как минимум уровня «око за око». Но изменять в ответ – фи, какое мещанство и декаданс. Я придумала месть изящную и красивую.

Я решила написать роман, в котором жена, заставшая мужа в неловкий момент адюльтера, в ответ изменяет, да не просто так, а с выдумкой. Ставит себе амбициозную цель завести 33 любовника – на эту цифру она выходит путем сложных математических вычислений. Помимо самого образа неверного мужа главный мой обидчик был выведен в качестве комического персонажа – фитнес-тренера Георгия с маленьким членом и большими амбициями. Маленький член добавлял пикантности повествованию: даже если тот, на кого была направлена сатира, узнает себя и возмутится, ему будет неловко возражать: мол, ха-ха, мы-то знаем, чем ты возмущен на самом деле…

Я писала самозабвенно и увлеченно. Главному герою, изменщику-мужу, противопоставлялся насквозь положительный сосед, похожий на молодого Дольфа Лундгрена, в объятия которого мечтала упасть героиня.

На третьей главе и четвертом неудавшемся свидании персонажи вышли из-под контроля. Героиня начала тосковать по коварному, но такому родному мужу, и с присущей домохозяйкам сентиментальностью вспоминать «гада и предателя» уже с меньшим гневом. А потом и вовсе перестала мечтать о соседе – его правильность только раздражала. Она вспоминала свое знакомство с мужем, рождение детей, поездки, планы… вспоминала его сильное плечо, на которое можно было опереться в упоительной тьме депрессий.

Вдохновение увязло в трясине моих собственных переживаний. Роман-месть отчаянно буксовал, и я понимала, что не могу справиться со своими чувствами. Очень просто ненавидеть кого-то постороннего – грабителя, соседа, тетку в трамвае. Совершенно невозможно ненавидеть того, кого ты беспросветно любишь и пытаешься забыть.

Реальная жизнь – по крайней мере романтическая ее сторона – демонстрировала унылое однообразие. Польские мачо в основном писали «привет, как дела», вторым сообщением интересовались «откуда ты?», а в третьем звали на чай, кофе или массаж – в зависимости от фантазии.

Возможно, дело было и во мне тоже.

Понимая бесперспективность диалога, я выруливала его в практическую плоскость. И там, где другие уже переходили к обмену биологическими жидкостями, мы обсуждали причины распада Римской империи или сравнительные преимущества христианства над иудаизмом.

Правда, попадались и оригинальные экземпляры. Один на полном серьезе рассказывал мне, что мир захватили рептилоиды. Другой не менее серьезно предлагал обсудить, здоровое ли от меня получится потомство – это после буквально двух-трех сообщений, ну а что время-то терять? Третий начал с цитат из античной литературы, а когда внезапно выяснилось, что я в ней немного разбираюсь, вдруг пропал.

Надолго меня не хватило, я бросила бессмысленные попытки танцевать брачные танцы в интернете. К тому же и без интернета, в реальной жизни, периодически приходилось отбиваться от кавалеров.

Не то чтобы они ходили за мной толпами, но бывало и так: сижу однажды за кофе с нашим юристом. Немного жалуюсь на жизнь, на работу администрации и миграционной службы, которая так и не дает нам вид на жительство, хотя все сроки прошли.

И тут вдруг:

– Иренко, а выходи за меня замуж. Тогда сразу гражданство и получишь.

А я сижу и смеюсь, и мне так забавно представлять нас со стороны – я в старых джинсах и какой-то смешной стыренной у старшей дочери маечке, без грамма косметики, с дурацким хвостиком на голове… и он – седовласый джентльмен в строгом костюме, с портфелем для бумаг…

– Томаш, – продолжаю я смеяться. – У меня вообще-то пока еще муж есть.

Несмотря на тянущуюся неопределенность между нами и прозвучавшее вслух слово «развод», официально мы еще супруги, а окружающим я и вовсе не озвучиваю подробности моей жизни. О происходящем знают два-три очень близких человека, для остальных мы муж и жена, собирающиеся вот-вот воссоединиться. К тому же я и сама не знаю, куда приведет нас эта запутанная сюжетная линия.

– А ты ему скажешь «дасвиданъя», – вдруг по-русски вставляет он. – И поедет твой этот муж… как это… объелся груш, – добавляет он, снова, неожиданно для меня, по-русски.

Я продолжаю хихикать, а он – рассказывать, но вдруг понимаю, что он это все серьезно, и я замираю с приклеенной на лице улыбкой. То есть лицом продолжаю смеяться, а в голове тут же проносится все это – и домик в Ополе, и собака, и цветочки в саду…

Неловко отшучиваюсь и думаю про себя, что ерунда все эти песни сетевых гуру и гур про пробуждение внутренней богини и курсы массажа лингама. Если кому-то очень надо, без всяких богинь замуж позовут, без платьиц в пол и вечерних бесед с Йони – в джинсиках драных, маечке замызганной и с четырьмя детьми на хвосте. Даже если тебе это совершенно не нужно. И вот от этого «не нужно» стало мне как-то совсем тоскливо.

Конечно, я продолжала заниматься с психологами, но вытащило из болота меланхолии меня нечто совершенно другое – работа и бизнес.

Прошел год нашей жизни в Польше. Когда жизнь немного устаканилась – сначала меня тащило вперед на адском адреналине: ух ты, переезд, новая жизнь, я все могу, раз такое смогла! – наступило время собирать камни и подводить баланс. Из активов были прекрасные дети, какое-то количество свободного времени и небольшие, но стабильные финансовые поступления.

Бывший муж исправно платил алименты, я сдавала свою питерскую квартиру; мы наконец получили вид на жительство – на это ушло 10 месяцев, а не 2–3, как я планировала! – и я смогла оформить выплаты на детей. В целом хватало на съем квартиры и оплату обязательных платежей: садика, коммуналки, школьных обедов.

Это давало некую уверенность в том, что мы не будем жить под мостом, а вот чтобы заработать на еду, уже нужно было немного пошевелить лапками. «Ничего-ничего, чтобы в современном мире умереть с голоду, нужно очень сильно постараться», – утешала я себя. В конце концов есть всякие фонды, а на улице стоят холодильники с бесплатной едой…

Не знаю, везде ли есть эта акция, но во Вроцлаве во многих местах стоят такие специальные холодильники, и каждый может пожертвовать на благотворительность. Можно принести любые свежие продукты в невскрытых упаковках для тех, кто нуждается, то есть не «выкинуть» таким образом свой прокисший йогурт, а, например, положить хлеб или консервы. Доступ к ним свободный, а «клиенты» – не только бомжи и маргиналы, но и пенсионеры, желающие немного сэкономить на продуктах.

Нет, я, конечно, не собиралась побираться у ресторанов и есть просрочку по супермаркетам. Просто мне нужно было успокоить свою внутреннюю истеричку, которая орала дурным голосом: «А-а-а, мы все умрем, куда ты нас притащила, проклятая авантюристка! Себя не жалеешь, так детей пожалей!»

Иногда в этих воплях и интонациях слышался голос и проскальзывали формулировки бывшей свекрови – милой женщины, желавшей нам безусловного добра.

Это повергало меня в ступор, поэтому я действовала точно так же, как перед переездом – отвечала на свои же возражения меланхоличным «и че?» «Будешь собирать еду по фондам!» – «И че?», «Будешь питаться в столовых для бездомных!» – «И че?» и так далее.

Смысл этих внутренних диалогов был сугубо психологический – мне нужно было разрешение: «Спокойно, детка, у тебя все получится. В конце концов пойдешь работать на склад, там таких берут пачками. Ну и что, что раньше ты сидела в уютном кабинете и тяжелее мышки ничего не двигала. Главное – ты можешь».

Знаю, что есть разные стратегии для принятия любых важных решений. Кому-то нужно сразу обрубить все связи и сжечь мосты, чтобы двигаться только вперед. Мне же жизненно необходимо оставлять пути к отступлению. Продумать варианты, иметь план В, но такой, чтобы двигаться вперед было интереснее, чем трусливо поворачивать. Кроме того, мне очень важно ставить себе «испытательные сроки», чтобы не бежать, поджав хвост, при первых же сложностях, а сказать – «Ну да, ужас, но это временно. Всего полгода (три месяца, год) – а дальше будем принимать решение». По опыту могу сказать, что спустя время ситуация обычно меняется и появляются новые возможности… а иногда и новые вызовы.

Итак, мне нужно было что-то есть и кормить своих прожорливых крошек, работодатели не стояли в очередь за моей головой, робкие попытки рассылать резюме и писать объявления не принесли результата, поэтому надо было срочно брать инициативу в свои руки.

Я провела что-то вроде ревизии своих знаний. Просто села и выписала на листок, что умею делать. Там было не только то, чему я училась в университетах, но и что-то из школы жизни: например, планировать семейный бюджет, печь пироги, мыть полы, играть с детьми, говорить по-русски – главное на этом этапе не бить себя по рукам словами «кому это нужно» или «у меня же нет диплома», «да ну, фигня какая-то».

Например, мое знание польского позволяло свободно объясняться. Да, учителем в школу или переводчиком к президенту корпорации меня не возьмут, но можно искать вакансии, где требуется знание польского и русского, или, например, ходить по всяким госучреждениям с теми, кто недавно приехал и еще не знает языка – переводить им требования чиновников, да элементарно обзвонить садики или помочь с заполнением бумаг!

Напротив каждого из умений я написала минимум по три варианта того, как это умение можно монетизировать: например, возле «мыть полы» было не только «убирать подъезды», но и «вести уроки домоводства».

Когда я это сделала, стало гораздо спокойнее – это уже похоже на план, из этого можно выбирать!

И я выбирала, пробовала, переплавляя в золото умения, дела и даже буквы – это у меня получалось удачнее всего. Я писала на заказ, стряпала дипломы и курсовые, придумывала сценарии и даже речи для о-о-очень важных персон.

Самое экзотическое из этого – я «продала» знакомому музыканту одно стихотворение, из которого он сделал песню.

Тогда я еще бесконечно оплакивала свою несложившуюся семейную жизнь и по привычке дотрагивалась до кольца, которого уже не было. Сами собой появились строчки: «незагорелый след – как шрам на безымянном». Он действительно был шрамом, иногда давал фантомные боли. Пару раз я даже доставала обручальное кольцо из шкатулки, пытаясь примириться со статусом разведенки.

Официально мы еще были женаты, но я точно знала, что уже не вернусь – все-таки расстояние помогает взглянуть на свою жизнь со стороны. Картинка вырисовывалась так себе. Однако колечко и отсутствие записи о разводе давали шаткую иллюзию того, что я не одна.

Песня была написана, боль – выплакана, а денежки потрачены.

Но как я ни старалась добыть золото из свинца, а деньги из всего подряд – все равно этого едва-едва хватало, чтобы свести концы с концами. Любая неприятность финансового характера, любая незапланированная трата становилась небольшой катастрофой, надолго выбивавшей почву из-под ног. Покупка зимних вещей? Посещение стоматолога? Поездка с классом на три дня? – и вот уже в бюджете зияет дыра размером с небольшой астероид.

Я работала в основном удаленно – при графике школ и детских садов другого варианта не было, но здесь я столкнулась с неожиданными трудностями.

Когда я сидела в офисе с 9 до 18, а иногда и до 22, мне казалось, что быть фрилансером – это какое-то невероятное блаженство и бесконечный праздник.

Просыпаешься, когда захочешь, прямо в теплой пижамке и уютных тапочках сидишь за компьютером и попиваешь чаек или горячий шоколад… Или сидишь в парке на берегу озера, или в кафе, потягивая пряный латте… А то и вовсе с ноутбуком под пальмами на берегу океана. Океан делает «пш-ш-ш… пш-ш-ш…» и норовит лизнуть твои голые пятки, а рядом – ледяной мохито в запотевшем стакане.

Как же далеко эта фантазия оказалась от реальности!

Кто уходил во фриланс из офиса, наверное, знают, что самое сложное – не организовать рабочее место и даже не начать зарабатывать. Самое сложное – «победить пылесос»: оторваться от домашней рутины и объяснить близким, что это работа, а не «а-а-а, все равно ты дома, какая тебе разница, посиди с ребенком / помой посуду / вынеси мусор».

И даже если некому давать тебе такие указания, самому очень сложно не начать убираться или мыть посуду. Еще сложнее подавать позитивный пример детям и ограничивать их время в гаджетах, говоря, что ты не просто сидишь за компьютером или зависаешь в телефоне (особенно когда 90 % работы у тебя в телефоне).

Безумно сложно отключиться от бесконечных «ма-а-ам» и сосредоточиться на тексте, который пишешь. Особенно когда вокруг не взрослые люди, с которыми можно договориться, а дети разной степени осознанности. Писать текст – это не то же самое, что вязать носок, где отложил клубок и спицы, а потом начал с того же места, на котором в прошлый раз остановился. Ты выскочил посмотреть, что же это с грохотом рухнуло в прихожей или со стеклянным звоном падает на кухне, вернулся – а свежая горячая мысль остыла, уплыла, оставив за собой легкий шлейф недосказанности и разочарования.

Вторая большая проблема – это отсутствие пресловутого «второго взрослого». Любого человека, которому можно было бы доверить детей, когда уходишь. С кем можно было бы разделить ответственность, и кто мог бы подстраховать в непредвиденных ситуациях.

Таких случаев, когда это не банальное «не с кем поговорить», а действительно катастрофическая ситуация выбора, было несколько.

Однажды я с документами торчала в очереди в администрации, когда мне вдруг позвонили из садика: «Срочно приезжайте! Ваша дочь вывихнула ногу!»

Я бросила все и помчалась через весь город на такси – машины у нас не было, час пик, я плакала и умоляла водителя ехать быстрее, а он только разводил руками: «Что я могу, проше пани, вы же сами все видите!»

Мой мир сузился до экрана телефона, на котором было фото плачущей дочки, лежавшей с неестественно вывернутой распухшей ножкой. Я чувствовала боль и бессилие…

Наконец мы добрались, я погрузила ее в такси и помчалась в больницу. В это время остальные дети уже были дома и остались под присмотром старшей дочери. Но ей ведь всего четырнадцать! Конечно, она может помочь, но не взять на себя функции взрослого. Вернулись мы поздно ночью, когда прошли все круги ада местной «эмердженси» – здесь это называется СОР. Сначала несколько часов сидеть в очереди с плачущим от боли и страха ребенком, потом получить отказ: «Мы не можем ничего сделать, у нас нет педиатра, поезжайте в другую больницу», в другой, почти за городом, снова ждать, снова нервничать и слушать крики персонала.

К счастью, все обошлось, и совсем скоро малышка снова весело прыгала по детской площадке.

А второй случай произошел уже со старшей дочкой, которая тоже получила травму – сломала палец на ноге. Не смертельно, но… Эта кошмарная ситуация выбора – кого оставить, кого взять с собой – в одно такси мы не поместимся, да и ехать на ночь глядя всей толпой в больницу тоже так себе удовольствие. Младших не оставить одних, старшую тоже невозможно отправить в больницу одну…

Сейчас вспоминать об этом совсем не страшно, это как смотреть остросюжетный фильм рядом с теплым камином с кружкой глинтвейна в руках. Особенно когда уже заглянул в анонс и знаешь, что все будет хорошо.

Я поняла, что нужна няня, хотя бы для подстраховки в таких экстренных случаях. Тут тоже повезло: воспитатель в детском саду, куда ходила Марта, с удовольствием согласилась на подработку. Пани Уршула была одинокой, много лет жила в Англии, а потом на заработанные там деньги открыла свой собственный садик. Но дело у нее не пошло – не то плохо рассчитала экономику проекта, не то маркетинг подкачал, а, может, конкуренции не выдержала, но через несколько месяцев ее садик закрылся, и она устроилась работать в обычный детский сад. Грустно, конечно, когда все заработанное за десять лет просто растаяло в неудачном проекте, но она не унывала, а за любое дело бралась со всей ответственностью.

Вечерами она никуда не спешила, детей очень любила, и для нее это был вопрос, скорее, не заработка, а такой материнской заботы – она нас взяла под свое крыло и немного покровительственно опекала и наставляла.

С такой поддержкой уже получалось уходить из дома, чтобы спокойно поработать. Я нередко убегала в коворкинг, а если позволяла погода и заряд ноута, то шла в парк или лес. Но было и любимое место.

Неподалеку от нас был торговый центр, а в нем – кафешка с вкусным кофе, вайфаем и розетками. Дорога туда шла вдоль железнодорожной насыпи, окруженной густой зеленой порослью. Сверху грохотали поезда, и почему-то стук колес, навевающий мысли о путешествиях, очень вдохновлял, часто я открывала ноут с уже сложившимся в голове текстом, оставалось только перенести его в компьютер.

В кафе всегда было шумно и многолюдно, но по крайней мере никто не дергал, ни о чем не спрашивал и не прибегал сообщить, что произошло у очередного мультяшного героя, так что там работалось гораздо спокойнее. И все же я мечтала, что когда-нибудь обзаведусь собственным кабинетом, где закроюсь на ключ и смогу творить в тишине. Выходить на балкон с чашкой ароматного чая, смотреть на осенний сад и согревать теплой кружкой озябшие руки… какой же далекой и нереалистичной казалась эта мечта!

Но в какой-то момент она вдруг стала почти реальностью – мне показалось, что я оседлала птицу счастья!

Одним из моих способов «золотодобычи» стало ведение соцсетей. До этого у меня был опыт – я продвигала аккаунты нескольких своих проектов, даже специально училась этому на курсах, но воспринимала, скорее, как хобби. А после переезда уже обзавелась «настоящими» клиентами. Сначала написала всем друзьям и знакомым, что могу в качестве практики бесплатно вести их соцсети. Тренировалась, осваивала новые ниши, оттачивала умения. Конечно, параллельно училась, узнавала новое и даже удаленно получила профильное образование в сфере маркетинга. Когда смогла сама себе сказать, что я уже не любитель, а эксперт, хоть и начинающий, написала всем клиентам, что благодарю их за сотрудничество, но теперь перехожу на новый уровень и пишу не по любви, а за деньги. А в знак нашей дружбы могу продолжить за половину стоимости. Конечно, кто-то в ответ поблагодарил и отказался, но я была очень удивлена, что бо́льшая часть уже «подсела» на мои услуги и готова платить. Это еще не бизнес, но уже самозанятость!

Однако для того, чтобы дело шло эффективнее, нужно было делегировать часть обязанностей, иначе был риск так и остаться самозанятым, а там всегда рано или поздно упираешься в потолок: ты ограничен и количеством часов в сутках, и своими физическими возможностями, и условиями рынка. Мне срочно нужны были партнеры, такие, которым я могла бы довериться.

Учитывая, что за год жизни в этом городе я не обзавелась практически никакими связями, кроме 1–2 знакомых, задача стояла сложная.

В одной из популярных соцсетей я случайно наткнулась на местную вроцлавскую группу. Удивительно, но за все это время мне даже в голову не пришло ни гуглить что-то подобное, ни искать в соцсетях. Оказалось, их много! И там уже решены все те вопросы, на которые я мучительно находила ответы, разобраны практически все жизненные ситуации, а главное – люди там ищут и находят друзей по интересам, районам и возрасту детей. Я себя чувствовала ужасно глупо – все оказалось так просто, не надо было биться, как муха в стекло, с этого же люди начинают – поиска информации, знакомых, подготовки, выяснения разных вопросов… а до меня дошло только через год. Но я, ошалев от простоты этого решения, кинулась везде и сразу. Записалась в разговорный клуб, на кулинарный мастер-класс, курсы стриптиза, группу психологической поддержки и бизнес-конференцию. Удивительно, но практически везде лица были одни и те же (это потом меня уже перестанет удивлять тот факт, что Вроцлав – это маленькая деревня, где все через одного знакомы).

Так я обзавелась приятелями и людьми, с которыми можно выбраться на кофе, поговорить, расспросить о планах и узнать, нет ли кого на примете для нужных мне задач. А заодно обрасти теми совершенно необходимыми в жизни связями, которые обрываются с переездом: парикмахером, стоматологом, массажистом…

Удивительно, но со многими мы оказались соседями, а однажды и вовсе дошло до курьеза: дочка отпросилась к школьной подруге печь пряники, а мы в это время с приятельницей обсуждали в переписке проект сотрудничества. В какой-то момент она мне пишет:

– Слушай, а у тебя дочку не Эмилька зовут?

– Ну да…

– Так она у нас сейчас пряники печет!

– А-а-а, так это она у вас их печет!

Так мы познакомились второй раз, уже как родители наших дочек. Эта девушка оказалась талантливым копирайтером, а в прошлом – успешным продажником, к тому же жила в соседнем доме, поэтому и дочки наши дружили, так как ходили в одну школу.

Она приехала в Польшу из Москвы на четыре года раньше меня. Как когда-то жены декабристов отправлялись за мужьями в Сибирь, потом жены военных и строителей – туда, куда пошлет родина, так теперь жены айтишников отправляются вслед за ними на поиски приключений. Вот и она мужественно следовала за супругом. Но так сложно искать себя в новой реальности, когда на родине ты был высокооплачиваемым и востребованным специалистом, а теперь вынужден строить свою жизнь с нуля. Даже когда у тебя есть хорошее образование, а муж надежно прикрывает финансовые тылы, остается огромная потребность в реализации.

Мы придумали совместное мероприятие – что-то вроде открытой лекции по продвижению в соцсетях. Какой-то конкретной бизнес-цели мы не ставили, хотели просто пообщаться, поделиться знаниями, найти возможных клиентов или сотрудников. Каково же было наше удивление, когда желающих оказалось столько, что лекцию проводили три раза, так как помещения, которые мы нашли, не могли вместить всех желающих. Со многими, кто пришел к нам тогда, или сложились прекрасные дружеские отношения, или родилось плодотворное сотрудничество. На одну из лекций приехала слушательница даже из другого города! Спрашивали, советовались… а кроме того – интересовались нашими услугами. Это очень нас вдохновило, и мы решили объединиться и начать совместное дело.

К нам присоединилась еще одна девушка, Алена – невероятно крутой и успешный специалист, с которой мы тоже удачно совпали во взглядах на возможные перспективы.

Вот так из нашего трио родился совместный бизнес по продвижению в соцсетях.

Аня оказалась гениальным менеджером по продажам. Она настолько детально вникала в запрос каждого клиента, укутывала его своей заботой – отказать было совершенно невозможно. Она писала невероятные продающие тексты, после которых даже мне хотелось купить все и побольше. А еще она совершенно бесподобно умела дружить со всеми, сглаживая любой конфликт на подлете.

Например, однажды на нашем открытом семинаре в одной команде оказались люди, связанные затяжным противодействием – как обычно это бывает: начинали дело вместе, а потом дорожки разошлись, они превратились в конкурентов и даже врагов. И вот из этого она умудрилась сделать невероятный драйв и на конфликте создать огненный креатив.

Алена – один из лучших известных мне специалистов по маркетингу, продвижению и таргету – была нашим вдохновителем и драйвером. Все время придумывала какие-то новые активности – маркетинговые мероприятия, встречи, лекции…

Мы взяли крутой старт – с нами сотрудничали компании и специалисты из Европы, Израиля, России. Нашли удачную нишу: «приземляли» русскоязычный бизнес в новых странах. Это было очень востребовано, потому что зачастую классные специалисты не могут конвертировать свои умения в новой среде, не умеют рассказать на чужом языке, насколько они замечательные и почему им следует доверять.

Наш бизнес довольно стремительно взлетел. В какой-то момент даже стало не хватать рабочих рук, несмотря на привлечение фрилансеров. Тогда мы организовали очное обучение, где не только рассказывали об основах продвижения, но и вербовали новых сотрудников. Мы выпустили три потока студентов, из которых кто-то начал свою деятельность, кто-то работал на нас, а были и те, кто, познакомившись на нашем курсе, начинали совместную работу. Например, девушка, которая открыла сеть салонов красоты, хотела изначально сама заниматься продвижением, но в процессе обучения поняла, что это можно делегировать и нашла сотрудника среди тех, с кем вместе училась. Другая открыла по франшизе IT-школу для детей и тоже предложила работу одной из наших выпускниц.

Клиенты были очень интересными. Например, ребята из Казахстана, которые решили открыть во Вроцлаве ресторан узбекской кухни, специально привезли поваров из Узбекистана (легализовать их в Польше – задача со звездочкой) и даже нашли здесь поставщиков баранины для настоящего узбекского плова… И хотя Польша – страна мясоедов, но в основном здесь продается привычная свинина, чуть меньше говядины. При желании можно найти зайцев и косуль, а вот баранину нужно чуть ли не с боем добывать, отбиваясь от редких местных мусульман, свинину не употребляющих. Но они справились, и в положенное время ресторан открылся, а нас подкармливали вкуснейшим лагманом, пловом и шашлыком.

Как молодой предприниматель я пользовалась налоговыми скидками, принимала участие в конференциях и программах для развития бизнеса. Были мероприятия, финансируемые из бюджета, на которых спикеры простым языком растолковывали особенности налогового законодательства, подсказывали, как оформить сотрудников или воспользоваться финансовой помощью от государства или дотациями от Евросоюза. Потом мы заедали полученные знания пирожными и общались с другими такими же предпринимателями.

Все складывалось славно, и примерно через год я поняла, что та самая хрустальная мечта может стать реальностью. Я поглядывала на симпатичные домики в окрестностях Вроцлава, просматривала объявления и даже приценивалась, откладывая деньги на первый взнос – тогда было достаточно собрать от 10 % до 20 % стоимости жилья плюс расходы на оформление.

Один домик мне особенно понравился. В нем было все, как я хотела: спальня, из которой можно было выйти в отдельную ванную – о-о-о, мечта! теперь никто-никто не помоет куклу моим шампунем! не вымоет руки дорогущей пенкой для умывания! – были гардеробная и кабинет, комнаты для всех детей… и два дополнительных санузла для них – ура, утренние очереди в туалет отменяются! Из спальни можно было выйти на балкон – одним словом, все, что я так ярко рисовала в своем воображении.

Я собрала первоначальный взнос, узнала в банке, на какую сумму по ипотеке могу рассчитывать – кажется, получалось!

Позвонила своему бухгалтеру и спросила, может ли он подготовить комплект документов для банка. Он обещал этим заняться…

Как вдруг случилось то, чего не ожидал никто.

Не зря говорят: бойтесь своих желаний. В новогоднюю ночь 2020 года я загадала самое заветное – жить в своем доме. Написала его на бумажке, сожгла и размешала пепел в шампанском под бой московских курантов – специально включила трансляцию, потому что у нас новый год наступал позже на два часа.

Конечно, перечислила все, что мне нужно: сад, комнаты для всех, кабинет, гардеробную и ванную, куда будет вход из моей спальни. В голове я держала тот прехорошенький домик с черепичной крышей, солнечно-желтыми стенами и изумрудной травой газона.

Я была уверена, что желание вот-вот сбудется: риелтор готовил документы на сделку, менеджер в банке уверял, что все в порядке, осталось только несколько формальностей, дела в фирме шли отлично – удалось привлечь несколько крупных клиентов, мы набрали новый поток обучения… Да и в целом все складывалось неплохо, во всяком случае за два года удалось пройти путь от нищего фрилансера, сидящего с ноутбуком в кафе, до совладельца пусть небольшого, но стабильного бизнеса. Я могла позволить себе заказывать домой клининг, выбираться с детьми в поездки, приглашать няню почаще, чтобы не только подстраховала, но и «отпустила» в спа или кино.

Я уже могла не экономить на мелочах… и даже позволить себе немного роскоши – купила билеты во Францию и забронировала отель в Ницце, куда мы с девчонками собрались на девичник. Вот она, красивая жизнь!

И вдруг…

Напомню, это был 2020-й.

Тревожные новости, долетавшие из Китая, сначала не воспринимались всерьез. Это «у них». Это так далеко. Нас это не касается… Все посмеивались, а затем шутки сменились слухами и домыслами, поползли предположения, теории заговора…

Потом – первый заболевший, рассказы о друзьях и знакомых, которые «вернулись оттуда», «своими глазами видели горы трупов» и массовая паника.

Закрывались бизнесы. Одна за другой отключались целые сферы жизни. Карантин, самоизоляция, удаленка…

Сначала нам везло. Наши партнеры держались молодцом, мы придумывали для них планы по переходу на удаленку, по выживанию в карантин… пока они не начали по одному отказываться от наших услуг. Большинство клиентов были из тех сфер, которые пострадали больше всего: салоны красоты, рестораны и пекарни, организаторы фестивалей и массовых событий.

Дети были на удаленке. Мы оказались словно запертыми в клетке без возможности выходить гулять – были закрыты даже парки и… ЛЕС! Продукты приходилось покупать с запасом, очереди, социальная дистанция, масочный режим… Сейчас все это тоже стало историей, но тогда было ярко и живо – пандемия проехалась по нам большим пыточным колесом, вызывая клаустрофобию и лишая самого главного блага – свободы. А еще и денег, потому что источники дохода, несмотря на все разнообразие, тоже «отваливались» один за другим. Мы оперативно перешли в онлайн, но клиентов удержать не вышло. Не потому, что мы делали что-то плохо, просто ни мы, ни они не смогли ответить на этот вызов.

К тому же что-то сломалась во мне. Я была истощена – видимо, все предыдущие испытания окончательно разрядили мои батарейки, и очередного я просто не выдержала.

Нам не хватило сил на взлет. Мои коллеги уговаривали меня собраться, брали на себя все сложные задачи, оставляя мне самый минимум, но я не могла ничего. Меня едва-едва хватало на выживание и поддержание базовых функций. Просто жить, дышать, покупать продукты детям. Я не проверяла у них уроки, я не готовила им еду – спасибо старшим дочкам, они справлялись с хозяйством. Иногда приносили мне что-нибудь поесть, но я в то время почти не ела, почти не спала и все время плакала. Мне было страшно, я понимала, что если что-то случится со мной, то они останутся тут одни. Границы закрыты и неизвестно, смогут ли приехать родные, чтобы их забрать, если что…

Помню апрель 2020… я лежу на открытом балконе, свернувшись клубочком прямо на голом кафеле. Весеннее солнышко еле-еле греет, я смотрю на чуть тронутые нежной зеленью ветви деревьев – весна приходит несмотря ни на что, ей наплевать на нас, наши мелкие трагедии и кукольные драмы. На клумбе желтеют крокусы, вот-вот распустятся бело-розовые свечи магнолий… А я лежу и уговариваю себя дышать. Жить.

При этом стремительно кончались деньги. Бывший муж перестал платить алименты – у него не было дохода, потому что его бизнес, который мы когда-то начинали вместе, тоже не выдержал пандемии. Но признаться в этом ему не позволяла гордость, поэтому он спровоцировал скандал:

– Это ты решила уехать неизвестно куда! Ты умрешь в одиночестве, детей заберут в приют!!! Выгребай теперь как хочешь! Надо было думать, предвидеть, откладывать на черный день! Ни копейки не получишь, – орал он в телефон.

Я не отвечала, потому что ответить было нечего. Это действительно было мое решение – уехать и остаться. Алименты мы не оформляли, между нами было «джентльменское соглашение», которое до этого исполнялось. Я чувствовала свою вину за все: что не предусмотрела такого развития событий, что не подготовилась на случай катастрофы, что не могу выносить все это.

Работать не получалось практически никак. Очень удобная для постоянно занятых людей планировка нашей квартиры совершенно не годилась для удаленки: у нас была большая кухня-гостиная, в которой так здорово было собираться всем перед телевизором. Была детская, в которой жили трое старших детей, а мы с малышкой размещались на антресоли – тоже большое пространство, но открытое, без двери, которой можно было бы отгородиться от звуков внешнего мира. Единственное запирающееся помещение – ванная – не особо займешь, когда она одна на пятерых. У троих детей одновременно была учеба в удаленном режиме. Разместиться можно было так: сын с ноутом в гостиной, старшая в ванной с телефоном, средняя дочь с планшетом в детской, а мы с самой младшей в моей спальне. Она смотрит мультики на моем телефоне, а я сижу с ноутбуком и пытаюсь решать рабочие задачи. Иногда мы менялись местами, но от перестановки слагаемых сумма не менялась: пять человек на две с половиной комнаты.

Выкручивались как могли – я преподавала на курсе, и нам надо было закончить его во что бы то ни стало, так что порой в ванной запиралась я. Или на балконе, но ранней весной там было еще слишком холодно. До сих пор храню как память о тех временах запись одного из уроков, где я, завернутая в плед, что-то рассказываю нашим студентам, а в балконную дверь стучат: «Мама, выходи, мы тебя нашли!»

Сейчас весело, а тогда было все грустнее и грустнее. Это было время бешеного роста онлайн-обучения. У нас были все шансы оседлать эту волну, но у меня не было на это ресурса. Коллеги продолжали меня убеждать, что сейчас самое время, мы даже запустили цикл вебинаров, но когда я посмотрела один из них в записи, сама увидела, что выгляжу жалко и растерянно, а попытки продавать похожи на попрошайничество. Я излучала несчастье и скорбь, сочилась печалью и ощущением близкой катастрофы, и это чувствовалось в каждом слове, даже написанном. Потому что хороший автор – это счастливый автор. Если, конечно, он не пишет о похоронах.

За четыре месяца я практически полностью потратила те деньги, которые откладывала на первый взнос по ипотеке. Мечта о доме рухнула, но я уже и не заглядывала в ту сторону. Мне не хватало даже на оплату квартиры.

Я позвонила риелтору, который занимался сделкой еще в те лучезарные времена, когда я планировала поездку на Лазурный Берег и не думала о том, как разделить две сосиски на пятерых.

Попросила его подобрать нам вариант аренды подешевле, а сама принялась искать работу. Любую.

Понятное дело, уже не в офисе. На рынке труда ситуация тоже выглядела катастрофически – много тех, кого сократили, много отчаявшихся, вчерашних бизнесменов и самозанятых, готовых к любой работе. Я тоже была готова – ничто так не мотивирует, как голодные дети и вновь открывшаяся радостная перспектива оказаться под мостом.

Я пошла работать на склад известного маркетплейса – они как раз набирали сотрудников, предвидя праздничный ажиотаж.

Это было очень трудно. Трудно смириться с мыслью «я неудачница, это конец моей карьеры». И трудно физически. Иногда просто невыносимо. Целый день на ногах – ты носишься, собирая или упаковывая посылки, запрещено пользоваться наушниками, так что слушать музыку или аудиокниги было невозможно. Да на это и не оставалось сил. Смены были по двенадцать часов, причем они чередовались: одну неделю работала днем, вторую – ночью.

Из города до склада нас довозил автобус, а до автобуса нужно было еще полтора километра идти пешком. Дальше – просто тупая, механическая и физически очень тяжелая работа. Как ни странно, это было именно то, что нужно. Ни на какое творчество я все равно не была способна, только все время рыдала, задыхаясь от лютой жалости к себе. А тут не было времени на слезы – хватай тележку и сканер, и вперед!

Бесконечные ряды стеллажей, тяжесть сканера в ладони, коробки… Черные пластиковые ящики, которые нужно было ставить на тележки, вроде тех, что в супермаркете; в них собираешь заказы. Заполненный ящик перенести на ленту конвейера, оттуда он отправляется в отдел упаковки. Там мне тоже довелось поработать: стоишь возле столика, к тебе подъезжают ящики, берешь один, сканируешь каждый товар, выбираешь подходящую упаковку, наклеиваешь этикетку с адресом…

Словом – ничего сложного.

Но до сих пор встает перед глазами серый пол с ярко-желтыми дорожками, с которых нельзя сворачивать – это разметка, чтобы могли ездить погрузчики. Или холодный металлический стол в отделе упаковки, пальцы в клее, спину начинает ломить уже после пары часов однообразной стоячей работы… нет, уж лучше бегать по складу.

Тусклый маслянистый свет и бодрая музыка.

Польская попса на нескончаемом повторе. Через некоторое время я выучила наизусть слова песни про парня, который дал девушке камень с надписью love, а она хотела цветы и украшения…

Через месяц такой работы я начала улыбаться и с аппетитом есть в местной столовой для сотрудников, хотя раньше в еде была страшной привередой. Отличный способ держать себя в форме – за смену я наматывала километры по складу, телефон показывал по 40 тысяч шагов, так что сон тоже наладился: ночью я спала беспробудно, а по выходным просто лежала бессмысленной грудой. Меня можно было теребить, тормошить, пытаться вызвать на разговор. Я была идеальным собеседником, максимум, на что меня хватало – это издавать какие-то социально-осмысленные междометия.

Денег по-прежнему было в обрез, несмотря на работу. Во-первых, четверо детей – это не только очень классно, но и очень дорого, а физический труд, хоть и почетен, не слишком высоко оплачивается. Во-вторых, мне нужно было платить няне, потому что я не могла полноценно присутствовать в жизни детей, так что хотя бы на несколько часов в день должен был кто-то приходить, чтобы контролировать и помогать.

Ну а дальше, как в анекдоте про мужика, который все потерял – работу, дом, семью… сидит на пепелище, плачет. Вдруг с неба к нему спускается ангел:

– Что ты горюешь, добрый человек?

– Ну как же? Смотри, дом сгорел, жена ушла к другому и забрала детей, с работы уволили…

– Ну что ты, не переживай! Ведь бывает и хуже…

И СТАЛО ХУЖЕ.

Вот и у меня, когда, казалось, вот уже дно, падать дальше некуда, стало еще хуже.

Мы переехали в деревенский дом без канализации и центрального отопления. Холодный, продуваемый всеми ветрами, без ремонта.

Так внезапно и неочевидно сбылась мечта, загаданная под Новый год. Началась наша новая жизнь в деревне. Она оказалась настоящим вызовом…

А получилось это так…

…Ранним ноябрьским утром меня разбудил телефон.

Звонил риелтор. Он радостно прощебетал, что нашел отличный и перспективный вариант. Стоимость аренды выходит в два раза меньше, чем у нас сейчас, но зато владелец предлагает прекрасные условия, а само предложение просто сказка!

Мне показалось, или он при этих словах действительно чмокнул подушечки пальцев, как торговец на рынке, расписывающий сладость сочного пэрсика.

По его словам выходило, что это целый дом совсем близко от Вроцлава, в тихом и спокойном месте, там будет удобно и найдется место для всех моих детей, а еще – хозяин его собирается продавать, но у него пока не оформлены все бумаги, поэтому мы можем спокойно жить, а когда у нас ситуация поменяется, то либо найдем что-то получше, либо сможем его выкупить.

Цена будет очень, ну просто о-о-очень низкой!

К тому же деньги за аренду владелец готов рассмотреть в качестве первоначального взноса. То есть сделает нам скидку на цену дома равную уплаченным деньгам, а в банке подтвердит оплату этого взноса частями.

У меня был долгожданный выходной после тяжелой трудовой недели, в который я планировала наконец выспаться.

С трудом продрала веки, еще не до конца проснувшись, поэтому едва понимала его воодушевленную болтовню. Про скидку, аренду и возможность купить дом ему пришлось повторить еще раз.

– Да-да, вы уже сейчас сможете жить и платить вдвое меньше, чем платите за вашу квартиру во Вроцлаве. Потом или выкупаете дом, а эта сумма идет в счет оплаты, либо расходитесь, и тогда сумма остается владельцу. Беспроигрышный вариант!

Он озвучил стоимость дома – это было ровно в два раза меньше, чем у того, что я себе когда-то намечтала, но так и не купила.

– Могу вечером заехать за пани и показать! Съездим на место, и вы все увидите!

И мы поехали посмотреть.

Впечатления были спорные. Чувства противоречивые.

Когда я впервые увидела его в вечернем свете желтоватых фонарей, я подумала: «Ого! Вот это красота! И какой он огромный!»

Но чем больше ходила и узнавала, тем больше вылезало скрытых дефектов. Старый немецкий фермерский дом. Более чем столетняя постройка – основательная, выстроенная на долгие годы… но эти годы уже прошли. Черепичная крыша кое-где прохудилась, отопления нет – вместо этого есть старая угольная печь. Полкухни занимает дровяная плита, правда, скорее, для красоты. Готовить можно на газовой плите – точно такая же была у моей бабушки в ее хрущевке, разве что газ не магистральный, а нужно привозить баллоны. Центральной канализации тоже нет – только септик, который надо откачивать.

В самом доме пахло мышами и старостью, как на заколоченной даче, которую открываешь по весне.

– Соглашайтесь, – подзуживал риелтор. – За такие деньги все равно ничего не найдете.

Это было правдой. Таких цен не было ни на продажу, ни на аренду – я уже основательно перелопатила рынок, но колебалась.

С одной стороны, я никогда не жила в доме и понимала – на самом деле нет, не понимала, – сколько нужно усилий хрупкой городской барышне, чтобы освоиться в деревенском жилище. С другой, видела перспективу. Шикарные лофтовые пространства, дубовые балки, старинная кирпичная кладка, которую было видно сквозь облупившуюся штукатурку. Здесь можно сделать невероятную красоту!

К тому же по какой-то горькой иронии он напоминал тот, первый, так и не купленный – только выглядело все не как копия, а как карикатура, будто королевская мантия оказалась перешитой из старой шторы.

Ну и наконец последний аргумент, финансовый – нам в любом случае надо было переезжать, а все, что я видела за эти деньги в городе, было еще хуже.

Дом был действительно огромный: кроме жилой части под длинной крышей было еще два больших сарая, в которых раньше размещались хлев, конюшня и амбар – типичная планировка дома зажиточных немецких крестьян. Эта часть Польши – Силезия – до Второй мировой войны принадлежала Германии, а после ее отдали полякам взамен тех земель, которые у них забрали: восточная Польша с Львовом и Гродно стали западной Украиной и западной Белоруссией. Все коренные жители деревни, где нам предстояло поселиться, были оттуда – «с кресов», как говорят поляки. Уже позже, когда мы познакомились с соседями, услышали много историй о том, как выглядел этот переезд. Старенькие бабушки вспоминали, как их детьми привезли сюда, в паре домов еще оставались прежние хозяева, которые шипели «вы здесь ненадолго», но большинство домов уже были пусты.

Везли их вместе со всем скарбом и скотиной в товарных вагонах.

Бывало так, что поезд останавливался посреди поля, сопровождавший их капитан в советской военной форме показывал на деревню, видневшуюся на горизонте, и спрашивал, кто хочет тут остаться. Высаживал желающих. Дальше они добирались до этой деревни на телегах, в которые наспех выгружали свои нехитрые пожитки, грузились сами с детьми и домочадцами, привязывали к подводам скотину.

Приехав, занимали пустующий дом. Без документов – их начали выправлять позже. Бывало, что спорили с соседями, где ставить забор, когда делили одну большую ферму на два-три хозяйства.

В каких-то домах было специально что-то сломано или испорчено, например, выбито окно или засыпан колодец, а то и заткнут дымоход. В каких-то наоборот – чисто прибрано и даже оставлена записка: «Здесь жили хорошие люди, которые своим трудом построили этот дом. Позаботьтесь о нем».

Я знала эту историю и с другой стороны. Друг нашей семьи, пожилой немецкий бюргер, был из силезских немцев. Когда-то со слезами он оставил свой дом, построенный его отцом.

Дом, в котором он родился и вырос… Оставил с мебелью и всей обстановкой, потому что в Лейпциге, где он поселился, ему обещали служебную квартиру. Взял жену и сына и уехал в неизвестность. Потом, уже много лет спустя, когда раны и обиды, нанесенные этой трагедией, перестали кровоточить, он приехал туда, в свою деревню.

Выпил с нынешним хозяином чаю на новенькой веранде, пристроенной к его дому. Всплакнул перед старой яблоней, посаженной отцом… Вспомнил, как таскал кислющие зеленые яблоки, пока бабушка не видела – от нее можно было и мокрым полотенцем схлопотать. Словно вновь почувствовал запах яблочного штруделя, который пекла только она, любимая Ома[1]. Прошелся по улочке – такой знакомой и такой чужой. Уехал обратно, неся в сердце непроходящую боль. Его дом был в отличном состоянии, а вот большинство других царапали глаз покосившимися крышами, выбитыми окнами, кое-как заткнутыми старой подушкой или забитыми фанерой. Большинство новых жильцов категорически не хотели что-то делать – ремонтировать, заботиться, ухаживать, опасаясь, что они действительно тут временно. Что завтра снова приедет капитан и велит паковать вещи.

Но сейчас таких старых и неухоженных домов оставалось немного. Все же сменилось два или даже три поколения владельцев, люди привыкли к мысли, что они здесь полноправные хозяева. Большинство уютных домиков красовались с новыми крышами, умытыми окнами и радовали глаз нарядными палисадниками.

Наш был, скорее, исключением. Хотя кое-где виднелась хозяйская рука, но очень долгое время она ни к чему не притрагивалась: там жил пожилой и немощный человек, оставивший этот дом в наследство своему племяннику. Многие вещи он сделать просто не мог, а что-то и не хотел – зачастую людям в возрасте любые перемены даются с трудом.

В самом доме было два этажа, запыленный чердак и загадочный оплетенный паутиной подвал, который навевал мысли о средневековых пыточных камерах.

Внизу располагались три большие комнаты и кухня, еще две комнаты и ванная в той части, которая раньше была хлевом, потом ее отремонтировали и присоединили к жилой. Наверху спальня и два примыкавших к ней с двух сторон помещения, которые хозяевами использовались как кладовки, а мне в них сразу увиделись кабинет и гардеробная.

Я со смешанными чувствами приглядывалась к нашему новому жилищу. Пыталась разглядеть красоту, проступающую сквозь разруху и воспринимать это как очередное приключение. Детям я именно так это описывала – ура, мы переезжаем в настоящий старинный дом с привидениями, будет интересно и весело! Будем жить в деревне и топить печку дровами, как в сказке!

Мы съездили туда все вместе, дети моментально разбежались по дому, облазили все постройки, громко топали, смеялись во весь голос, и им все страшно понравилось, как в приключенческом фильме: и темный чердак, и жутковатый подвал, и многочисленные сарайчики, где так и хотелось играть в прятки.

Мы подписали договор с хозяином и начали собираться.

Оказалось, что за два года в Польше мы обзавелись каким-то невероятным количеством вещей.

Стоял промозглый стылый ноябрь, у нас впереди был целый месяц на то, чтобы все перевезти и привести дом в более-менее жилое состояние. Я ездила туда каждые выходные – убиралась, выметала пыль и паутину, пыталась протопить и согреть этот дом, выгнать из него нежилой запах – несмотря на уборку, он пах, как старое бабушкино пальто, вытащенное из сундука с нафталином. Каждый раз брала с собой сумку с вещами, а они все не кончались и не кончались…

Наконец подошел к концу срок, отведенный на переезд, а мы так и не успели вывезти даже половины вещей.

Случайно разговорившись с подругой – я вообще не люблю плакаться и жаловаться на жизнь, – поделилась этой проблемой.

– Чего ж ты раньше молчала? – воскликнула она с воодушевлением. – Сейчас мы быстро все организуем!

Она принялась за дело с присущей ей энергией, мобилизовала друзей, подруг и их мужей. Очень быстро мы все упаковали и сложили в тюки и коробки.

В следующие выходные у меня во дворе остановилось три микроавтобуса и четверо крепких парней быстро перетаскали всю обстановку. Раскрутили двухъярусную кровать, к которой я даже не знала, как подступиться, погрузили и перевезли на новое место, а там все аккуратно выгрузили, собрали и расставили по местам. Они не только помогли с переездом и обустройством, но даже одолжили машину на первое время, пока я не обзаведусь своей «лошадкой» – без авто за городом существовать совершенно невозможно, а добраться до нашей деревни можно было только на рейсовом автобусе, который до сих пор ходит по очень загадочному расписанию.

И вот основные приготовления закончены, я решила первый раз переночевать в новом доме. Дети остались в городской квартире с няней – мне нужно было подготовить все к их приезду.

Холод стоял жуткий, несмотря на затопленную печь. Как в далеком детстве, когда жила в Сибири, где мороз мог быть и –50, я положила в кровать бутылки с горячей водой и прямо в куртке залезла под одеяло.

Ночью мне снились какие-то немецкие крестьяне, которые говорили со страшным силезским акцентом и спорили с одноногим польским стариком. Тот злился и стучал об пол деревянной ногой, а потом на ломаном немецком велел им убираться отсюда прочь. Проснулась среди ночи от холода и до утра стучала зубами, пытаясь согреться, снова затопить погасшую и успевшую остыть печь и привести нервы в порядок.

Одноногий поляк и немцы появились во сне не случайно – это я была под впечатлением от рассказов хозяина о переезде его семьи. Его дядя, потерявший ногу на войне, ходил с деревянным протезом, и это ему принадлежал раньше этот дом.

Я поежилась от того, как причудливо сплелись сон и явь, правда и фантазия, а потом со смехом пересказала это старшей дочери.

Она, конечно, не преминула передать все братьям и сестрам, добавив душераздирающих подробностей о покойном дядюшке, душа которого не может успокоиться и бродит по дому в поисках своего костыля, стучит деревянной ногой и велит всем убираться прочь.

И вот мы едем в деревню – дорога идет через темный лес, петляет, повторяя изгибы маленькой быстрой речушки… Наконец видим колокольню костела, красные и оранжевые черепичные крыши, подсвеченные в сумраке последними лучами солнца, заходим в наш новый старый дом. Все радуются, что наконец-то каждый уснет в своей комнате… но не тут-то было!

Первым делом Ева забирается в подвал и палкой стучит по ступенькам деревянной лестницы, а потом уверяет всех, что это покойный дядюшка (по-польски «вуек») недоволен нашим приездом и показывает, кто в доме хозяин.

Перепуганные дети забились в одной комнате и прижались друг к другу, как котята в корзинке, накрылись большим одеялом и приготовились отбиваться от настырного призрака.

Ева, подумав, тоже легла с ними. Как-то ей самой стало жутковато от своих рассказов. Правда, потом утверждала, что так просто теплее.

Зато мы обзавелись настоящим привидением. Теперь на него можно было свалить все, что угодно:

– Кто не выключил свет?

– Я выключал, это вуек включил!

– Кто вытаскал все печенье?

– Это вуек! Больше некому!

– Тут еще оставалась одна конфета!

– Вуек съел!

– Тарелку тоже вуек разбил?

– Конечно! А кто ж еще?

Он разбрасывал по дому носки, хлопал по ночам дверцей холодильника, а иногда даже интересовался моей косметикой.

Когда у меня спрашивали, как мне там живется, я начинала с детской страшилки: в одном черном-черном лесу стоял черный-черный дом…

А мы тем временем пытались освоиться в новой для нас реальности. Получалось с трудом. Топить печку это не самое страшное. Страшно, когда топить ее нечем. Я, конечно, пыталась заказать дрова, но среди зимы это не так-то просто сделать, рачительные хозяева запасаются топливом заранее. Запас дров и угля, которые оставил прежний хозяин, таял, как снег под жарким солнцем.

В какой-то момент топить стало совсем нечем. Я жгла в топке мусор, опилки, старые стулья, обрезки ламината и какие-то деревяшки, которые нашла в сарае. А потом привезли дрова.

Они оказались страшно сырыми, плохо горели и чудовищно дымили. А еще их нарубили огромными чурбаками, так что прежде, чем кинуть в топку, надо было их расколоть. Весь дым шел в комнату, так что наша одежда насквозь пропиталась запахом гари. Мы все выглядели как геологи, вернувшиеся домой после трехмесячной экспедиции в глухую тайгу. Неудивительно, что при встрече с друзьями они с подозрением принюхивались и интересовались, не начала ли я курить.

Детей я купала в тазике, нагрев предварительно ванную комнату обогревателем, а сама ездила в душ на автозаправке, где обычно останавливались дальнобойщики. Там же можно было постирать вещи. До сих пор на двух ближайших заправках у меня знакомые сотрудники, скидка и бесплатный кофе – на память о тех временах.

Иногда жизнь казалась сносной, но чаще напоминала какое-то путешествие во времени – избушка, печка, дрова, интернет по талонам…

Я не могла поверить, что это все происходит в наше время, в сердце культурной и технологичной Европы, куда я так стремилась. Я будто бы оказалась внутри какой-то чужой, ненастоящей реальности. Это выглядело кинематографично и ненатурально, как декорации – иней на окнах, дровяная плита, лютый холод – порой температура у нас опускалась до 11 градусов. И это внутри дома!

От холода и ледяной воды кожа у меня на руках высохла и потрескалась, в нее намертво въелась угольная пыль. Я сидела у топки бессчетные часы и пыталась снова и снова разжечь угасающее пламя.

Много времени, много мыслей. Простых, примитивных, но таких… терапевтических. Я даже записывала их в свой дневник с пометкой «печная философия».

Например, однажды у меня никак не получалось зажечь огонь, который в очередной раз потух, не давая тепла, а спичка гасла, как только я подносила ее к дровам.

Мне пришлось вытащить уже сложенные дрова, почистить все, вымести золу с углем и заново сложить, но уже правильно – сначала тонкие палочки, затем сухие дощечки и уже потом только большие дрова «домиком» над ними. Огонек весело занялся, и язычки пламени жадно облизывали толстые поленья, обещая скорое тепло.

А я думала о том, что иногда нужно не бояться до основания разобрать то, что казалось надежным, но изначально было собрано неправильно. Не бояться начать сначала, даже когда в первый раз ничего не получилось.

Как назло, эта зима выдалась на редкость холодной – это отмечали и старожилы. Впервые за долгие годы по ночам было –20… а потом резко потеплело, и последствия не заставили себя ждать.

Однажды ночью я проснулась от крика сына:

– Мама, печка, печка!

Я подхватилась в ужасе, первая мысль – пожар. Выскочила из кровати в пижаме, скатилась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Но нет, не пожар.

Наоборот.

Это был небольшой потоп. Из-за печки мощным потоком хлестала вода, в прихожей набралось уже по щиколотку. Там плавала обувь, коврики, губки и щетки… Дети ошарашенно смотрели на это и не знали, что делать.

Прорвало трубу за печкой – в подвале замерзла вода, а когда стало тепло, растаяла. Потом она долго копилась в бачке на чердаке, а когда доступ ей открылся, хлынула вниз. Старая труба не выдержала и буквально развалилась на части.

До утра мы возились с этой трубой. Я заткнула отверстие какими-то тряпками и бросилась устранять наводнение. К нам прибежала соседка, вызвала своего брата, который среди ночи приехал, перекрыл воду, потом вызвал сантехника. Никакой «аварийки» или ЖЭКа здесь не предусмотрено, так что сантехники пришли только утром.

Оказалось, что течь была еще в подвале и на чердаке, просто не такая катастрофическая. В подвале они ее заметили, потому что именно там перекрывалась вода, и тоже устранили. А вот чердачную я увидела уже сильно позже, когда начал протекать потолок.

Из этого родилась еще одна банальная истина моей «печной философии»: даже если кажется, что все налаживается, не спеши расслабляться. Возможно, чердак еще потечет.

В другой раз сработал датчик угарного газа – его мне подарил друг, который увидел нашу печку у меня в сторис и перепугался, что наивные горожане, то есть мы, по незнанию могут угореть.

Очень вовремя подарил – сработал он на второй день. Мы открыли все окна, схватились за клетку с шиншиллами, которыми успели обзавестись – должно же быть в новом доме домашнее животное. На съемной квартире пушистиков иметь не разрешалось, а тут мы разгулялись, завели сразу двоих. Жили они в просторной, но тяжеленной клетке, которую так просто из дома не вытащить. И вот датчик орет дурным голосом, по дому гуляет сквозняк из распахнутых настежь окон и дверей, я мечусь, собирая теплые вещи, Янек плачет, потому что ему жалко шиншилл, которые могут умереть, Марта плачет просто за компанию, Ева бегает в поисках коробки или клетки поменьше, Эмилька собирает гаджеты – просто на всякий случай. Наконец походная клетка нашлась, шуши упакованы, дети эвакуированы в сарай. Мы сидим и полночи смотрим кино на моем ноутбуке, укутанные в куртки и пледы.

Дом проветривается, датчик перестает орать, мы возвращаемся. А в «печной философии» появляется новая мысль: «Даже если нет пожара и наводнения, не расслабляй булки. Беда может быть невидимой, но от этого не менее опасной».

Наши ночные приключения не прошли даром. Меня вызвали к завучу школы на беседу.

Она уже давно замечала, что с детьми творится что-то неладное: то приходят невыспавшиеся, то рассказывают дивные истории про печку, смердят дымом, как кочегары, теперь вот полночи провели в сарае… В их изложении событие обросло подробностями, так что она, опасливо на меня поглядывая, кажется, решала – сразу звонить в соответствующие органы или все же попытаться выслушать. По-моему, я ее не слишком убедила.

– Вы же понимаете, что я должна сообщить в опеку о таком вопиющем случае?

– О каком? Что сработал датчик, и мы проветрили дом? Хуже, если бы не сработал…

– Вот именно! Если с вами что-то случится, у нас будут проблемы! Потому что мы знали, что у вас такое творится, и не сообщили, куда следует.

У меня в голове поплыл туман.

Я вдруг представила все это. Органы опеки обязаны «отработать» сигнал. Если они придут и увидят эту картину – старый дом без ремонта, куча детей, одинокая мать с очень условными финансовыми перспективами…

Они же не знают всей истории. Посторонним не объяснить, что это временно, что мы «не такие», они увидят картинку и сразу «срисуют» ситуацию – понятно, патология.

Я выскочила из кабинета, забыв попрощаться. Бросила что-то типа: «Спасибо вам за заботу о нас, я постараюсь принять меры для исправления ситуации…» Села за руль и поехала. Мчалась по трассе, слушая свой плей-лист «для настроения», с классикой.

Играл Шопен, сначала мой любимый ноктюрн до-диез минор, а потом меланхоличный седьмой вальс… и так мне стало себя жаль, что я едва видела дорогу от застилавших глаза слез. Пыталась уговорить себя – «соберись, тряпка…» и «ты нужна детям», но вдруг на долю секунды мелькнула спасительная мысль: «Стоит разжать пальцы, отпустить руль, и все кончится. Не будет ни строгого завуча, ни печки, ни проблем».

Тут же эту мысль прогнала, хотя перед внутренним взором уже проплывала картина: вот я, такая вся умиротворенная и печальная, лежу в раскуроченной машине, а над этим несется тихая и не менее печальная мелодия Шопена…

Мне стало себя еще жальче… как вдруг трек Шопена закончился и грянул Бах – оглушительное та-да-да-а-ам! – токкаты и фуги ре-минор. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности. Ладно, будем честны – едва не обделалась.

Все горестные мысли тут же выветрились: одно дело – красиво умирать под светлую грусть Шопена, и совсем другое – опозорившейся под грохотание Баха. К тому же ре-минор совсем не подходящая тональность для того, чтобы покинуть сей свет.

А к печной философии добавилась новая максима: иногда хороший удар в бубен жизненно необходим для того, чтобы прийти в чувство.

Со строгим завучем кое-как удалось договориться, хотя каждый раз при встрече она презрительно поджимала губы и все время подчеркивала разницу между нами. Например: «Может, вы не знаете, но у нас в Польше Пасха». Ну да, у вас в Польше Пасха, а вот именно вокруг нас – прицельно день космонавтики, именно по этому случаю мы напекли куличей и приперлись в ваш костел.

Было ощущение, что постоянно нужно что-то доказывать, в чем-то оправдываться, хотя ни в чем не виноват.

Но жизнь наша состояла не только из грусти. Были и приятные моменты. Моя подруга, которая уже давно жила в польской деревне, периодически подбадривала меня «нативной рекламой» сельской жизни: картинками из дачного быта, рассказами о дружбе между соседями, о том, как их все подкармливают – у них тоже четверо детей, и ни один праздник или сбор урожая не обходится без целой корзины даров и полных ведер фруктов.

У нас же знакомство с соседями началось не так радужно.

Ранним утром раздался стук в дверь. Я, торопливо накинув халат, выскочила и увидела перед собой разгневанную пожилую даму в элегантном спортивном костюме. Ее седые волосы, слегка подсиненные, были уложены красивыми волнами – тут я спешно попыталась привести в порядок свои лохмы и поправить мятый халатик, – а в руках она держала… мусорный пакет.

– Ваши дети опять выбросили пакет со смешанным мусором, хотя сегодня нужно выбрасывать пластик! И я посмотрела – вы выбрасываете еду!!! Как это возможно?

А, надо сказать, с правилами вывоза и сортировки мусора тут строго.

Если выбрасываешь несортированный – получаешь штраф, а сортированный вывозят по строго определенному графику, причем упаковывать его нужно в специальные пакеты: пластик – в желтые, стекло – в зеленые, бумагу – в синие. Биомусор нужно высыпать в коричневый контейнер, а смешанные отходы, которые не попадают ни в одну из категорий, – тоже в контейнер, только черного или зеленого цвета. Еще есть дни, когда вывозят крупногабаритные или опасные отходы вроде лампочек, батареек и лекарств, а вот под строительный мусор нужно заказывать специальный контейнер. Не знаю, какого цвета, там главное форма. Если с сортировкой было более-менее понятно, то график вывоза был для меня загадкой. Зеленый контейнер вывозят в понедельник в шесть утра, коричневый по вторникам, но только в полнолуние, синие пакеты по четвергам, когда Меркурий в козероге, а желтые – после дня рождения свекра деревенского старосты. Ну или что-то вроде того, я так и не смогла хакнуть эту систему.

Каждый раз приходилось сверяться с графиком, чтобы накануне приезда машины выставить отходы за калитку. Раньше времени выставлять нельзя, чтобы не портить вид улицы, да и животные и птицы могут разорвать пакет и растащить мусор.

И вот, кажется, мы опять все перепутали… И действительно, выбросили что-то заплесневелое, но уж никак не рассчитывали на отповедь суровой соседки за это. Быстро взяв у нее пакет и извинившись за недоразумение, я поспешила распрощаться.

«Да уж, – думала я. – Вот тебе и жизнь в деревне. Где эти обещанные пироги и ведра яблок? Зато тебя обозревают в объемной проекции и на всякий случай проявляют гражданскую бдительность».

Мы решили сделать первый шаг навстречу. На Пасху напекли орешков в старой вафельнице, которую привезли с собой, заправили их вареной сгущенкой и разложили по самодельным кулечкам из крафтовой бумаги. Дети с корзинкой прошли по ближайшим соседям и угостили всех. И только та строгая соседка не открыла.

– Может, мы в мусор положим? Все равно будет проверять, – съязвила дочка.

Потом мы познакомились ближе. Не подружились, конечно, но по крайней мере относиться она к нам стала без враждебности. Муж этой почтенной леди оказался деревенским философом, каждое утро он с улыбкой здоровался с нами через забор, прибавляя неизменное «солнышко светит» или «тепло сегодня», а если погода не радовала: «ух, погода гневается… но, наверное, скоро потеплеет». Если было время и настроение, вел долгие пространные беседы о смысле жизни.

Однажды сказал, вздыхая: «Эх… давно бы с ней развелся… но вот думаю: я человек верующий… может, мне жизнь с ней зачтется за стаж в чистилище?»

Другие соседи тоже здоровались, перекидывались парой слов… а потом и правда подтянулись с дарами. То принесут ведерко смородины, то корзину орехов, а иногда и оставляли перед крыльцом яйца от деревенских курочек – настоящие, домашние, с яркими желтками – таких в магазине не купишь. И мы в ответ приносили домашнюю выпечку, варенье и все те же фирменные орешки с вареной сгущенкой.

Так что еще одна мысль возле печки звучала так: «Иногда огонь не только обжигает, но и согревает. Надо просто дождаться этого момента».

А мы продолжали сражаться с бытом.

Когда все в моей жизни пошло по… неочевидной траектории, я подумала о наполнении себя радостью. Стала размышлять о том, что радовало меня в прежние доковидные, додеревенские времена.

О! Ванна.

Горячая ванна с пеной.

Ванна у меня есть, но нет горячей воды.

Но ничего, она есть внизу, у детей – мы повесили им бойлер, не вечно же плескаться в тазике.

«Всего-то шесть ведер притащить, – радостно думала я. – Заодно и подкачаюсь. Зато потом буду лежать три… нет… пять часов!»

Ведер оказалось двенадцать, но какая разница! Я нырнула в ванну, предвкушая наслаждение…

– Ма-а-ам!

– Мам!

– МААААААААМ!!!

Нет. Меня нет. Я ушла, я не слышу, я утонула.

– Мамоцька, у тебя диатез, я плисьла тебя лециць!

Уговорила старших забрать «доктора», а то он уже хотел идти за пипеткой… и снова приготовилась наслаждаться.

…Но вода стремительно остывала, а этих самых двенадцати ведер едва хватало, чтобы прикрыть мое тощее тельце. То локоть, то коленка высовывались из воды и немилосердно мерзли. Вылезать из и без того прохладной воды в холоднющую суровую действительность не хотелось категорически.

Тогда я решила позвать на помощь.

Пообещав все сокровища мира и доступ в интернет тому, кто принесет мне ведро горячей воды, я сгруппировалась в уголке и начала ждать. Через пятнадцать минут я услышала приближающиеся шаги и мерное «хлюп-хлюп, чавк, чавк». Поняла, что полы придется перемывать, но желание насладиться ванной было сильнее, чем желание броситься убирать, вытирать и исправлять.

Главное – сейчас мне станет тепло, я буду лежать в горячей ванне… ну ладно, не три, не пять… эх, хотя бы часик-то полежу! В ванную вломилась довольная Эмилька, размахивая ведерком, и с разбегу опрокинула его прямо на меня.

– А-а-а!!! – заорала я не своим голосом. – Смерти моей хочешь? Она ж ледяная!

– Откуда мне знать! Ты попросила ведро воды, я принесла.

– Иди и открой на максимум горячую! И давай скорее, я тут в сосульку превращусь!

Еще полвечности ожидания, снова радостная девочка с ведерком наперевес.

– Так, подожди, не выливай. Я сначала потрогаю. Да что ж такое! Ты опять этим хотела меня окатить?

Вода снова была холодной, как сердце моего бывшего.

Ну ясно, просто в бойлере вода закончилась, минимум полчаса ждать, пока наберется.

– Милочка, умоляю! Поставь чайник, сделай хоть что-нибудь! Я не вылезу из этой чертовой ванны!

Поставила. Сразу два. Вдруг я услышала «щелк»… и во всем доме погас свет.

Да-а-а, перегорели пробки. Если вы живете в XXI веке, и у вас «автоматы», то вы, наверное, даже не знаете, как они выглядят, эти пробки.

У нас была старая проводка, проложенная поверху еще в начале прошлого века. Старые алюминиевые провода и исторические предохранители – те самые «пробки».

Да, я тоже не знала, что с ними делать. И никто не знал.

Вы когда-нибудь гуглили «как вставить пробку»?

Вот и не гуглите, он все поймет неправильно.

Потом еще с полгода приходилось отбиваться от рекламы секс-шопов, предлагающих разнообразный ассортимент пробок, которые, к сожалению, предназначались для совсем других целей. А те, которые мне нужны, оказывается, тоже можно было купить – на блошином рынке, который работал в центре по воскресеньям.

Ну а пока я плюнула на все, зажгла свечи и легла в почти остывшую ванну. Если закрыть глаза, то можно представить, что я в спа-отеле – свечи, шампанское, романтика…

Конечно, я выложила рассказ об этом в Сеть, и это вызвало бурю эмоций. Самая популярная была немного предсказуемой: «Мужика тебе надо завести, Иренушко». А я думала: эти комментаторы всерьез считают, что это так просто?

Вот как мыши или тараканы, буквально крошки со стола не вытер – и вот он, мужик завелся. Скребется в углу, пищит жалобно. Или пошел в «Ашан» и там в колбасном отделе: «Так, этот жилист, этот суховат, этот жирноват… О! А вот в самый раз, заверните 90 кило».

Я как-то в магазинах целых мужиков и не встречала. В основном отдельные части, видимо, те, что быстро изнашиваются и под замену идут. А так, чтоб еще и все опции были включены – ну там дров нарубить, печь растопить, а вечерком Цвейга с Кафкой обсудить под красное полусухое – так нет.

Но, оказывается, я просто плохо смотрела вокруг.

А узнала я об этом совершенно случайно.

Утро. На часах семь. Настойчивый стук в дверь. Я вскакиваю с постели, накидываю халатик. На пороге – незнакомый мужик.

– ГДЕ МУЖ?! – спрашивает он прямо с места в карьер.

Я в растерянности, потому что обычно наоборот ведь – муж врывается с криком: «ГДЕ ОН?!» и заряжает ружье.

А тут я задумалась – и правда, где же муж? Может, пропустила что-то, и он все-таки завелся неожиданно. Ну там форточку забыла закрыть, вот и налетело на свет.

Говорю, вероятно, пан ошибся адресом. Нет тут никакого мужа, даже самого завалящего. Но вот здесь адрес N-ская, 24, а соседний дом – точно такой же, только там литера «А». Может, там поискать? Вдруг какой-нибудь муж и отыщется.

Он в задумчивости чешет репу и говорит:

– А пан N-ский там живет? Он мне звонил по поводу крыши.

Тут я начинаю соображать. Я озаботилась ремонтом протекающей крыши и попросила друга, чтобы позвонил мастерам – не хотела смущать их своим акцентом. А то как я договариваюсь – цена сразу выше раза в полтора-два. Ну святое ж дело обмануть иностранца.

Говорю этому мастеру, проходи, мол, добрый человек, все тебе покажу и расскажу. А он уперся – нет, с мужиком хочу поговорить, с хозяином, женщине этого не понять.

«Ах ты ж сексист недорезанный, – думаю. – Кофею тебе с пургеном предложить, что ли?» Но вслух ничего не сказала. Мало ли, вдруг договоримся, а потом крыша опять протечет.

Звоню другу. Приезжай, говорю, а то тут пан, главный по крышам, с тобой поговорить хочет. Только придется тебе на мне жениться, чтобы у него, так сказать, картина мира не рухнула.

– Упс, – говорит. – Выезжаю.

Шутка про жениться оказалась не совсем смешной – друг решил, что это сигнал к атаке. Приезжает вечером и, смущенно отводя глаза, заводит стандартный текст: вы, говорит, привлекательны, я чертовски привлекателен, к чему время терять? Или нет, «Я старый солдат и не знаю слов любви…»

Ну ладно, этих цитат он бы не опознал, потому что в юности смотрел совсем другие фильмы. Говорит, Иренко, первый раз как тебя увидел, так с тех пор и того, хожу влюбленный. Безмолвно и безнадежно. «То робостью, то ревностью томим», – добавляю я про себя.

– Так что, если не возражаешь, могу к тебе переехать, – внезапно заканчивает он.

Я в совершенной растерянности смогла выдавить из себя только протяжное:

– Э-э-э…

– Нет, ну, возможно, тебе нужно время, чтобы подумать, я тебя не тороплю…

В общем, я промычала что-то нечленораздельное и с тех пор старательно избегала диалогов с ним. Чувствовала страшную неловкость. Для меня дружба – это дружба, и в ней «давай съедемся» – это что-то невозможное по определению. И еще ощущала себя немного обманутой. Не знаю почему. Будто бы я все это время была немного раздетой.

…И поняла, что нет, я не готова ни к каким новым отношениям.

Наверное, потому что сильно травмирована предыдущими. Самое безопасное сейчас – держаться на расстоянии, влюбляться в кого-то недоступного и далекого, из соседней галактики или параллельной вселенной. Тогда можно придумать себе что угодно.

…и вот что я еще заметила, в очередной раз вороша угли.

Иногда кажется, что там в очаге – целое полено. Выглядит вполне крепким. А тронешь его кочергой – рассыпается на мелкие угольки. Потому что выгорело все, только оболочка осталась. Так и с людьми. Иногда вам кажется, что он еще похож на человека: разговаривает как человек, улыбается как человек, складно отвечает на вопросы… так вот не лезьте к нему с кочергой. Возможно, будете удивлены.

Я чувствовала себя именно таким сгоревшим поленцем. Может, еще крепким снаружи, но абсолютно выгоревшим изнутри.

Прошел почти год с момента нашего переезда в деревню.

Быт где-то наладился, где-то забуксовал. Со склада я уволилась – четырех месяцев хватило, чтобы продержаться на плаву, а дальше я надеялась вырулить уже без этого экстрима.

Вернулась к тому, с чего начинала – во фриланс и робкие попытки восстановить бизнес, рухнувший с началом пандемии. Не столько сами процессы, сколько утраченные связи. Что-то вроде переклички – есть кто живой?

Мир еще лихорадило, но в целом жизнь медленно возвращалась в прежнее русло, а в нашей деревне так и вовсе было спокойно.

Пришла теплая весна, наш черный-пречерный лес радостно зазеленел, а речка Быстрица весело журчала по камням. Я приезжала в этот весенний лес, садилась на берег реки и гладила траву руками, наполняясь силой – словно растущая трава делилась со мной жизненной энергией, которую я жадно впитывала, наполняя свои пересохшие резервуары.

Весной уже хочется жить. Уходит безнадега и обреченность, кажется, что все наладится рано или поздно.

За весной щедро расплескалось жаркое деревенское лето. Я вдруг поняла, почему люди так ценят сельскую жизнь с ее уютом и спокойствием. В доме, где зимой зуб на зуб не попадал, летом была приятная прохлада, в саду можно было валяться и смотреть на облака, любоваться закатами и жарить на углях сочное мясо или аппетитные овощи. В наш дом потянулись друзья, и хотя внутри условия были так себе, мы пировали во дворике, стараясь не упустить ни капли этого волшебного лета.

А вот моя собственная жизнь так и не могла выровняться. Я успела наделать долгов – и кредитную карточку выбрала под ноль, и у родственников назанимала. Кажется, должна была всем вокруг, даже соседской кошке. Во всяком случае она смотрела на меня нагло и вызывающе, а я на нее – виновато. Любой звонок близким, даже чтобы поздравить с днем рождения, начинался с их предупреждающего: «Денег нет!»

Две вещи угнетали меня больше всего: окружающая разруха и вопиющее безденежье. Да, для старта в прошлый раз мне не нужно было ничего, кроме головы, рук и компьютера. Но тогда я начинала с нуля, теперь же нужно было сначала выбраться из минуса, а на это не хватало сил.

И вдруг…

…Вдруг в моей жизни случилось настоящее чудо. Не знаю, исчерпала ли я этим свой личный лимит чудес, но сам сюжетный поворот выглядит настолько нереалистично, что будь это в кино, я бы первая закричала: «Сказка! Не верю!»

Лето закончилось, стояла волшебная хрустальная осень, еще очень теплая, но отдаленные нотки грядущих холодов уже звенели в утреннем воздухе. У меня приближались очередные платежи, денег было взять неоткуда, занимать – уже не у кого. А еще на пороге маячила очередная зима и нужно было купить дрова. Много, много дров. Одну зиму мы кое-как пережили, спасибо матушке-природе – она была хоть и холодной, но не слишком затяжной. А тут очередная катастрофа, да еще и рукотворная. Главное – вина была целиком моя, даже злой рок обвинить не удастся. Я привезла для подруги вещи и не заметила запрещающий парковку знак. Вернулась… и увидела полицейскую машину. Полноватая женщина в синей полицейской форме, выписывала мне штраф.

Я бросилась к ней, извинялась, заламывала руки, обещала, что больше никогда-никогда, что я просто не видела знак, а тут кто-то парковался за минуту до меня, вот я и подумала…

Но она была неумолима.

– Надо думать головой, проше пани. Знаки для того и вешают, чтобы их соблюдать. Штраф 5000 злотых.

Я похолодела. Это чуть больше тысячи евро – примерно наш месячный бюджет. Какие тут дрова, кажется, в этом месяце мы не будем даже есть…

– Да, конечно, я всегда соблюдаю! Вы можете проверить мою историю – у меня нет ни одного штрафа! Я… я просто не заметила… я клянусь, больше никогда… я сейчас же уеду… – По моим щекам непроизвольно катились слезы, которых я не замечала.

– Конечно, уедете, – хищно улыбалась она напомаженным ртом, – штраф заплатите и уедете, и, надеюсь, запомните, как выглядит этот знак.

– Пожалуйста, вот, посмотрите – это остаток у меня на карте. – Я протянула ей телефон с банковским приложением. Там было чуть больше 600 злотых. – У меня просто нет такой суммы. Да моя машина стоит меньше!

– Проше пани, вас таких тысячи! Уберите телефон, мне не интересно, сколько у вас денег. Займете у кого-нибудь, меня это вообще не касается, где вы будете брать деньги. Ну ладно, – сжалилась она. – Я впишу тысячу. Ты-ся-чу, – повторила она по слогам. – Йеден и тши зеро… и знайте мою доброту!

В этой ситуации что пять тысяч, что тысяча были одинаковой катастрофой. Я сняла в банкомате весь остаток со счета, позвонила подруге и попросила занять оставшуюся сумму. Она скинула деньги, я расплатилась с полицейскими и ушла, комкая в кулаке тонкий листок квитанции. Я понимала, что виновата сама, но это не меняло ровным счетом ничего.

Огромные долги, опустошенный банковский счет… и дрова, которые надо закупить.

И тогда я сделала то, что не делала раньше никогда. Написала пост о том, что нуждаюсь в помощи.

О-о-о, это очень сложно для маленькой гордой птички – просить кого-то тебе помочь. Сложно даже принять помощь, когда тебе ее предлагают, а уж вот так напрямую признаться: «Да, я не справляюсь…» Совершенно же разные ситуации: когда ты просишь в долг, понимая, что непременно отдашь, и когда просишь «дайте денег просто так, я не смогу вернуть».

Для меня это было и признанием собственного поражения, и утверждением «да, я слабая, я не смогла», и вердиктом несостоятельности…

Хотя я сама всегда по возможности помогала людям, жертвовала на благотворительность и никогда не видела в этом ничего унизительного, наоборот, радовалась возможности сделать что-то хорошее. А вот оказаться в роли не дарителя, а просителя, почему-то не могла.

Но другого выхода не было.

У меня как раз приближался день рождения, поэтому я пошла на компромисс со своей стеснительностью и облекла свою просьбу в пожелание подарка: не надо мне букетов и конфет, просто немного того, что согреет меня в зимнюю стужу.

Я была просто поражена тем, какой отклик получила! Так много людей, знакомых и незнакомых решило мне помочь и поучаствовать в покупке топлива. Целый день телефон тренькал веселыми эсэмэсками о том, что еще немного монеток упало в копилочку!

Мне надарили столько, что я заказала целый грузовик дров – этого должно хватить на всю зиму!

В основном донаты были скромные, кроме одного…

Это было похоже на внезапное и необъяснимое чудо.

В античном театре драматурги использовали такой прием: когда действие заходило в тупик, герои никак не могли выпутаться из хитросплетений судьбы, куда их завела фантазия автора, внезапно с неба спускался какой-нибудь бог – Зевс там, Аполлон или еще какой подходящий случаю персонаж из богатого пантеона. Он вручал героям волшебный артефакт или просто говорил: «Вы спасены!», и все счастливо танцевали в закат.

Назывался этот прием «бог из машины» – «deus ex machina» и не слишком одобрялся зрителями и коллегами по цеху.

Так вот появление этого человека с его пожертвованием иначе и не назовешь.

Мы были знакомы только виртуально – он подписался на мою страничку в соцсетях еще во время карантина, когда в одной из популярных групп делали оммажи, то есть копии известных картин из подручных средств, и я тоже не осталась в стороне. Сделала на голове тюрбан из колготок, завернулась в пушистый плед – и вот уже готов портрет Полы Негри в мехах. Заставила детей меня сфоткать и выложила эту «работу» в группу. Конечно, зрители раскритиковали свет, фон и точность воспроизведения, но были те, кто похвалил, а самые любопытные прогулялись на мою страничку, кто-то даже подписался. Среди новых подписчиков был он.

В соцсетях мой образ был, скорее, проникнут позитивом. Когда вокруг или внутри меня творился кромешный ад, я просто молчала. Когда был ресурс, писала, как проводим время с детьми, шутила, добавляла немного самолюбования и разбавляла редкими историями о деревенской жизни – скорее, забавными, чем трагическими, – так что большинство знакомых, особенно виртуальных, даже не догадывались о мрачных временах и тьме египетской, сгущавшейся над моей головой.

А после истории с дровами он внезапно понял, что не все в моей судьбе так радужно… И бросился меня спасать.

Он прислал мне такую сумму, что ее хватило и на оплату штрафа, и на выплату всех моих долгов. И даже предложил поменять отопление – вместо старой печки заказал нам новенький автоматический котел.

Нет. Он не стал моим мужем, любовником и спонсором.

Мы даже не виделись.

Мы живем в разных странах, изредка общаемся и вряд ли пересечемся.

Я говорила ему, что не могу принять помощь, что буду чувствовать себя обязанной… А он просто отшучивался: «Не делай зла – зло всегда возвращается. Делай добро – оно не возвращается никогда».

Он действительно спас меня. Вытащил из той бездны, в которую я так глубоко скатилась, и исчез.

В моем сердце всегда будет жить горячая благодарность к нему, этому далекому загадочному герою. Его появление мне самой сложно объяснить, кроме как сверхъестественными причинами. Как будто сценарист моей жизни подумал, что и правда переборщил с жестью, и решил добавить для равновесия немного радости.

Я почувствовала эту радость и спокойствие – как будто после долгой-долгой грозы показалась полоска голубого неба и выглянуло солнышко… А дальше началась «цепная реакция чудес».

Сначала нас огорошили новым известием: хозяин дома наконец-то оформил на свое наследство все бумаги. Это заняло больше года – помимо вступления в наследство требовалось межевание, он разделил большой участок на два и построил там дом, но не было доступа к дороге. Пока он был единственным владельцем, мог свободно пользоваться соседним участком для проезда, но когда решил продать, ему пришлось объединять участки обратно, делать новый проект с выделением полоски для дороги… Оформление затянулось. За это время мы так расслабились и успокоились, что даже забыли о первоначальном плане: снимать, пока он занимается бумажной волокитой, а потом, возможно выкупить.

А тут вопрос встал ребром – либо мы выкупаем дом, либо должны его покинуть.

За то время, пока мы жили, арендной платы набралось примерно на 5 % стоимости, а для первого взноса нужно было минимум 10 %, но охотнее банки давали, когда было 20 % своих денег.

И тут произошло второе чудо.

Внезапно, когда я уже не только потеряла всякую надежду, но и думать об этом забыла, мне выплатили финансовую помощь как репатрианту. Ее должны были выплачивать ежемесячно в течение полугода на каждого члена семьи. Теперь, спустя три года после обращения, мне просто заплатили всю сумму целиком. Учитывая наше количество, получилось вполне ощутимо.

И чудо номер три – мама продала свою четырехкомнатную квартиру, ставшую для нее слишком просторной, а сама перебралась в небольшую студию. Оставшиеся от продажи деньги поделила поровну между дочерями и внуками. Поскольку большая часть внуков приходилась на мою долю, у нас получилось закрыть и первоначальный взнос, и расходы на оформление сделки.

Так этот дом, уже ставший нам родным, – еще бы, мы столько пережили вместе – стал нашим официально. Я начала величать себя барыней-помещицей и гордо говорить, что у меня недвижимость в Европе. Детей определила в крепостные и по утрам требовала от них кофий в постель.

А как звучит! Особняк XIX века, графские развалины!

В первую очередь мы занялись ремонтом и заменой отопления.

Котел не был еще доставлен, только заказан. Для его установки, как оказалось, нужно капитально все перестроить: выделить место под котельную, утвердить проект, провести трубы и батареи во все комнаты – это довольно масштабная работа, для которой нужна помощь профессионалов.

А пока что мы получили свой грузовик дров и двадцать мешков с углем, разложили их по сараям и приготовились ждать холодов впервые со спокойствием, а не страхом…

И тут…

Когда казалось, что жизнь налаживается, в ней вдруг снова возник человек, который всегда давал мне очень мощный стимул для развития. В основном вектор был «убежать от него подальше», но тут бежать особенно было некуда.

Бывший муж вдруг постучался в двери. Он стоял на пороге – осунувшийся, небритый. С виноватым видом попросился войти. Я отступила на шаг, приглашая внутрь, он зашел и поежился – у нас по-прежнему было прохладно. Я хоть и научилась делать так, чтобы печка не коптила, а дым уходил в трубу, но нагреть дом до нормальной температуры мне не удавалось. К тому же каждый раз рубить дрова – то еще удовольствие, так что мы катились на минималках. Да и освоились уже, обзавелись теплыми пижамками и меховыми тапочками. А вот гостям с непривычки бывало трудно.

Пока я ставила чай, он предложил помочь по хозяйству. Нарубил целую гору дров, притащил из подвала железный стеллаж и поставил его в коридоре перед печкой. Заполнил дровами – теперь они просохнут от жара печки, в которой весело горел огонь. Дома становилось все теплее. Надо же – проблема была лишь в том, чтобы взяться за дело умеючи.

В голову невольно лезли мысли, которые мне постоянно подсказывали сочувствующие: «мужика в доме надо», «должна быть хозяйская рука». В следующие полчаса заработали все сломанные электроприборы, как в песенке – «газ горит и не гаснет свет».

Он пил чай у меня на кухне и рассказывал о своей жизни. Я уже полгода не видела его и совершенно смирилась с мыслью, что он исчез из нашей жизни.

Он все говорил и говорил – все то, что я когда-то мечтала услышать… и слышала много раз: «давай начнем сначала», «я изменился», «я осознал», «у меня нет никого дороже тебя». Было удивительно. Эти слова меня не трогали. Совсем.

Когда-то дорогие и такие знакомые черты, что, казалось, я смогу нарисовать его с закрытыми глазами, теперь были совершенно чужими.

Это был посторонний человек.

Я смотрела на него и ничего не чувствовала. Привычный рассказ о том, как ему тяжело живется без нас, на этот раз обрастал новыми подробностями.

Он потерял огромную сумму, потому что попал в какую-то дурную компанию, его повели в клуб, где подсыпали в коктейль наркотик. «Что?! – думала я про себя, – тебе сколько лет, милый?» Рассказ подходит для подростка, но никак не для взрослого мужика, разменявшего полтинник.

– Я ничего не соображал, – продолжал он. – Я чувствовал только одно: все вокруг злые и чужие и хотят меня обмануть, и только эти люди – мои настоящие друзья, они добрые и хорошие, они меня любят… Я перевел им все деньги, которые были на счете. Хорошо, что раньше успел оплатить аренду и выплатить зарплату сотрудникам…

Я все смотрела на него и не могла понять, что же нас когда-то связывало? Как я могла так безоглядно любить этого стареющего ловеласа, неумного, не слишком интересного… это вот по нему я пролила столько слез, столько тоскливых вечеров скучала по несбывшемуся? Как же хорошо, что и не сбылось…

– Пожалуйста, можно я останусь здесь, с вами? – он робко и смущенно улыбался, смягчая просительные интонации, обычно ему несвойственные.

– Как ты себе это представляешь? – спросила я, глядя в сторону. – Мы развелись полгода назад, в каком статусе ты тут останешься? В качестве кого?

– Давай попробуем… я не буду вас стеснять… поживу внизу, в маленькой комнате. Послушай, я понимаю, что ты мне не веришь, но дай мне шанс… я изменился. По-настоящему изменился… мне можно доверять…

Я горько усмехнулась в ответ.

Где-то давно вычитала фразу: «Доверять человеку, однажды вас предавшему, все равно, что давать заряженный пистолет тому, кто стрелял в вас и промахнулся».

А он продолжал:

– Поверь, ты ничем не рискуешь. Я просто поживу здесь с вами, помогу по хозяйству… В доме нужна мужская рука. Можешь не отвечать сразу… Дай мне всего две недели, и я докажу, что я теперь другой… А если тебе что-то не понравится – я сразу же уйду! Уйду навсегда и никогда тебя не потревожу!

Я с некоторой отстраненностью взвешивала за и против. Мне точно не хотелось начинать ничего сначала. Давать второй, третий, десятый шанс. Не хотелось опять качаться на этих абьюзивных качелях. Но в то же время очевидная польза от его присутствия просто витала в воздухе…

…и я разрешила ему остаться.

Он старался. Вставал с утра, топил печку, рубил дрова, делал какую-то необходимую работу по дому – быт у нас действительно разъехался, очень многое нужно было приводить в порядок.

Вечерами он пытался вызвать меня на задушевные беседы.

Задушевно не слишком получалось – диалоги неизбежно заходили в тупик. Нам совершенно не о чем было разговаривать. Ни общих планов, ни общего будущего я не видела. Дети относились настороженно. С младшими он съездил в аквапарк, а старшие усиленно старались держаться от него подальше.

Его «хорошести» хватило примерно на три дня. Может, четыре.

Разговоры становились все настойчивее, начались претензии.

– Да вы здесь благодаря мне! Все, абсолютно все, что у вас есть, дал я! На гражданство я дал согласие! Жили вы здесь за мой счет! Да если бы не я, где бы ты сейчас вообще была?!

Я не спорила. Знала, что в такие минуты от него лучше держаться подальше. Как только он первый раз повысил голос, попросила его покинуть дом. Понимала, что идти ему некуда, но в конце концов, зная его взрывной характер и имея некоторый опыт соприкосновения, рисковать я была не готова.

Он на какое-то время успокоился, но обстановка была предгрозовой, в воздухе просто чувствовалось электричество.

Утром следующего дня, когда я собирала детей в школу и садик, разговор возобновился. Мне было некомфортно оставаться с ним наедине. Я снова попросила его уйти и позвонила подруге, чтобы она была на связи.

– Он там, с тобой? – спросила она с тревогой. – Трезвый? Агрессивный?

– Трезвый и очень злой, – ответила я.

– А дети?

– Янек и Мила ушли, а Ева и Марта собираются.

– Постарайся тоже выйти. Не оставайся с ним наедине. Я выезжаю. Буду через полчаса. Если что, вызывай полицию.

Девочки уже вышли во двор и медленно шли к калитке, а я стояла на пороге и мне страшно хотелось их окликнуть.

Внезапно я обернулась и увидела его глаза. Страшные, налитые бешенством и ненавистью. Я хорошо знала этот взгляд.

– Ты кому звонила? Тварь! Мразь! Ненавижу! – с яростью прошипел он, приближаясь ко мне.

Я инстинктивно сжалась… а дальше мир опрокинулся, небо оказалось над головой, а я – лежащей около машины. Самое ужасное, что это видели девочки. Они подбежали ко мне, помогли подняться… а он развернулся и ушел в дом, громко хлопнув дверью.

Я обнимала перепуганных дочек, а в голове крутилась мысль: «Господи, какой позор… только бы соседи не видели…» Мы вышли за ворота. Краем глаза я видела, что он наблюдает за нами в окно. Я медлила возвращаться. В каком-то оцепенении провожала глазами девочек, идущих в школу.

Вдруг он вышел, но я даже не успела испугаться – он сел в машину и ударил по газам.

Я прошмыгнула в дом и заперлась в спальне. Помнится, когда я загадывала желание о собственном доме, там был пункт «место, в котором можно закрыться ото всех».

Вот уж не думала, что эта опция пригодится мне в такой ситуации. Я сидела на подоконнике, смотрела на синее-пресинее мартовское небо и красные крыши домов, неуклонно наступающую весну, вот-вот готовую взорваться на ветках зеленым огнем. У меня в руке был телефон, но я не звонила. Он вернулся. Скребся в запертую дверь и трусливо умолял никуда не звонить.

– У тебя стресс… ты сейчас переживаешь… Хочешь, я куплю тебе путевку на море, чтобы ты отдохнула? Хочешь, прямо сейчас переведу тебе денег, скажи, сколько?

В голове была звенящая пустота.

Я не решалась набрать номер.

Кошмарное дежавю.

Снова, как четыре года назад, только декорации другие.

Мы другие.

Я другая.

Вдруг раздался звук сирены и возле ворот остановилась полицейская машина.

Он с яростью пнул дверь:

– Сука! Тварь! Все-таки вызвала полицию?! Я тебе этого никогда не прощу, мразь!

Странно.

Я не звонила. Может, соседка?

Из машины показались двое полицейских и постучали. Я боялась выйти им навстречу. Открыла окно и крикнула, чтобы заходили, не заперто. Только когда они вошли в дом, я решилась отпереть дверь спальни.

Присмиревший кухонный боец бросал на меня злобные взгляды.

Полиция разбиралась недолго. После проверки документов и выяснения сути вопроса его посадили в машину, а один из полицейских, обернувшись на пороге к напарнику, произнес:

– Ну что, Бартек? Мы всего лишь в очередной раз спасли мир…

Вечером этот полицейский написал мне, поинтересовавшись, как дела, не сильно ли я напугана, не нужна ли мне помощь. Сказал звонить, если вдруг бывший снова вздумает меня потревожить. Подсказал телефон кризисного центра для людей, переживших семейное насилие.

Сказал, что там есть психолог и юрист, которые могут проконсультировать.

Уже позже, когда я в качестве волонтера помогала нашим девочкам, оказавшимся в ситуации семейного насилия, узнала, что такие центры – настоящее спасение для людей, которые столкнулись с этим и не знают, куда им уйти.

Ведь зло, которое совершается под крышей дома, очень сильно отличается от абстрактного – например, когда на тебя напали грабители в парке. Там ты точно жертва. Никто не скажет: «наверное, ты неправильно себя повела», «надо быть мудрее и уступать», «со мной такого никогда не случалось».

Человек, которому ты привык доверять, которому открылся, имеет над тобой власть, это делает тебя беззащитным. Ведь он не какой-то условный негодяй, который совершенно точно стоит на стороне зла.

Если автор насилия – близкий человек, то между вами есть история любви, тепло, чувства, воспоминания. Они никуда не исчезают, даже когда происходит что-то ужасное. В этом случае мозг просто начинает подсовывать объяснения, оправдания, какие-то отговорки – только бы не разрушить привычный мир.

Я очень хорошо знаю, как это важно – чувствовать, что у тебя есть, куда пойти.

Хорошо, если есть родные, подруги или просто место, где ты чувствуешь себя в безопасности. Я помогала женщинам и девушкам, оказавшимся в такой ситуации, в том числе с поиском приюта, переводом, обустройством. В таких «домах одинокой матери» в Польше огромное количество «наших» девочек – тех, кто оказался один на один с бедой и кому некуда идти, потому что все родные и близкие остались по ту сторону границы. Часто они прибегают туда без вещей, с грудными детьми, иногда с травмами… Их мужья или партнеры чувствуют свою безнаказанность, уверенные, что в другой стране «никуда она не денется», и от этого у многих просто срывает крышу. И не нужно думать, что это все какие-то маргиналы, у которых одно развлечение – пить, а потом драться. Все девочки, с которыми я общалась, из внешне очень благополучных и обеспеченных семей. Таких, где отпуск два раза в год на море, фоточки в Instagram* и статус «счастливая мама двух ангелочков». На это не влияет ни доход, ни уровень образования: у одной из моих подруг муж – айтишник, успешный и ценимый коллегами специалист. У другой – вице-директор в крупном банке, возглавляющий юридический отдел… Да и мой бывший – человек с двумя высшими образованиями и аспирантурой за плечами, преподаватель в одном из столичных вузов, спортсмен и насквозь положительный персонаж с кристально чистыми анкетными данными. Никогда не знаешь, от чего сорвет у человека планку и унесет в открытый космос. И то, что люди, столкнувшиеся с домашним насилием, – это сплошь маргиналы из неблагополучных семей, кого в детстве били и держали на цепи, тоже заблуждение. Я, например, тот самый зацелованный ребенок, мамина и папина принцесса, которую в жизни по попе не шлепнули. Скорее, насилие в детстве может быть причиной того, что человек готов терпеть и прощать такое отношение, хотя тоже не факт. Но то, что случиться может абсолютно с любым – это точно. Просто в большинстве своем говорить об этом не принято, а «битая баба» – это что-то позорное, вроде клейма. Я ведь тоже объясняла знакомым, что неудачно упала. Стыдно.

…А с этим полицейским мы еще не раз виделись. Он жил в соседней деревне, поэтому точек пересечения было много. То столкнемся на кассе в единственном на всю округу продуктовом, то окажемся на одном фестивале, который устраивает наша сельская управа. Он звал на кофе, предлагал донести сумки и убеждал, что всегда готов прийти на помощь.

Не знаю, это мне так повезло или здесь действительно немного другой подход, но в точно такой же ситуации в России участковый просто отказался принимать у меня заявление, сказав, что «вы ж все равно помиритесь, а мне потом писаниной заниматься».

Но возвращаюсь в этот злополучный день.

Через полчаса после отъезда полицейских приехала подруга.

Это она вызвала полицию, опасаясь за меня, и уверенная, что у меня не хватит на это духу. И у нее в жизни когда-то был сумасшедший ад – по пьяни ее бывший муж мог ударить, вытащить за волосы из кровати, не говоря уже об оскорблениях и унижениях, а она боялась уйти – не было денег, маленький ребенок… Но последней каплей стало то, что он разрядил охотничье ружье у нее над головой. До этого целился ей в лицо, а она пыталась отползти в угол и прикрывала собой маленькую дочь…

А ведь когда скандал только разгорался, она набирала номер своей соседки. Та пришла и увидела ее – бледную, дрожащую, с трясущимися руками и ее мужа – спокойного, вроде бы адекватного, который заверил, что все в порядке, просто жена «под веществами». Соседка ушла, а когда дверь за ней закрылась, он достал ружье.

На следующий день, как только муж ушел на работу, она взяла дочь и вышла из дома без вещей, с одним паспортом – чтобы он их не хватился. Уехала в другой город, а еще через месяц оказалась в Польше.

Мы с ней пили чай, я понемногу успокаивалась, не зная, что главные испытания еще впереди.

На следующий день меня снова вызвали в школу. Снова строгая пани поджимала губы, стращала меня опекой и намекала, что наша семья вызывает у нее опасения и беспокойство. Я мялась, оправдывалась и говорила, что буду что-то предпринимать. Она успокоилась…

И все же визита опеки избежать не удалось.

Бывший решил таким образом мне отомстить. Он хорошо знал мои слабые места и метил в главную из точек уязвимости – детей.

Он подал анонимное заявление на меня. После его отъезда старшая дочка показала историю поиска в телефоне Марты – у него не было польского номера, и он пользовался ее телефоном с местной симкой, а почистить поиск не догадался. Там было «юрист опека вроцлав», «органы опеки вроцлав».

Я потом видела этот донос. Он писал, что я держу детей в нечеловеческих условиях – в грязи, в холоде и оставляю их без присмотра.

И снова я кинулась за помощью к друзьям.

Ко мне приехала целая команда – девочки отмыли весь дом и привели его в человеческий вид, насколько это вообще было возможно. Где можно было подкрасить или починить – сделали это, где нет – прикрыли ковриками, мебелью, драпировкой… На окнах появились нарядные занавески, на стенах – какие-то панно… даже старая обшарпанная мебель была как-то задекорирована и теперь напоминала эксклюзивную винтажную, с авторским дизайном.

Визит инспектора из опеки прошел отлично, в отчете условия были названы приемлемыми. Кстати, и учителя из школы, и даже строгая завуч встали на мою сторону и написали хорошие характеристики.

А потом мы встретились в суде.

Мы до этого не поднимали вопросы опеки и алиментов – в российском суде нас быстро развели еще во время пандемии, когда можно было участвовать в процессе онлайн. Мы сказали, что претензий друг к другу не имеем, поэтому получили решение мирового судьи, которое касалось только расторжения брака, а все остальное оставалось на наше усмотрение. А теперь, раз уж дело зашло так далеко, мы были вынуждены решать эти вопросы в польском суде. То есть изначально он просто хотел меня напугать, видимо, не осознавая до конца серьезности своих действий и их последствий. Или рассчитывал, что здесь можно будет в случае чего передумать и дать обратный ход начатому делу…

Он нашел русскоязычного адвоката – гаденького мужичонку с тараканьими усами, который перебивал, давил, выливал на меня ушаты грязи, угрожал лишить родительских прав. Судья постоянно останавливал его, пытаясь прервать этот поток обвинений.

На суде разыгралась настоящая битва. Я не сразу взяла адвоката, мне казалось, что правда на моей стороне, и я смогу себя защитить – как же я ошибалась! Умелая манипуляция фактами, и ты теряешься, не знаешь, что говорить. Искусно перемешать правду и ложь, вывернуть наизнанку все происходившее – и вот уже ты сам не уверен, что было на самом деле…

Например, совсем недавнюю историю он рассказал так, будто я на него напала – с истерическим визгом набросилась на него в темном коридоре. Он был вынужден защищаться, отступил, поэтому я потеряла равновесие и упала, именно это видели дети, а я потом решила его оговорить. И все это, по его версии, происходило потому, что я желала мести.

Я была потеряна…

Предстояло еще одно заседание, и я понимала, что не справлюсь сама.

Снова помогли друзья.

Подруга посоветовала хорошего адвоката, другая – подтвердила все факты, свидетелем которых она была. Тот самый полицейский, который приезжал на место, тоже вспомнил подробности.

И вот она – победа! Бывшего мужа ограничили в родительских правах, а за мной признали право опеки, определили место проживания детей, алименты – все то, что тянулось с момента развода и оставляло пространство для бесконечных манипуляций.

У меня было ощущение, что наконец-то я сбросила с плеч огромный груз, который тащила на себе все это время.

И вот наступила осень, наша четвертая осень в Польше. Я чувствовала радость и свободу и в то же время легкую тоску.

Осень – время расставаний, и от этого немного грустно, но ты смиряешься с неизбежностью.

Расставания – как густой сироп: вязкий, тягучий. Ты вязнешь и тянешь с ответом, но все равно не можешь сказать окончательное «да» или окончательное «нет», признаться самой себе, поэтому продолжаешь врать зеркалу и улыбаться вымученной улыбкой.

Осень – время встреч и время надежды. Ты уже расстался с летом, похоронил воспоминания о нем, отгоревал и начинаешь ждать весну.

Ты добавляешь в копилку еще один солнечный день, еще миллион желтых листьев, еще тысячу шагов по осеннему лесу; бережно прячешь их между страницами дневника, чтобы было, чем согреваться зимой.

Время прозрачного неба, теплых шарфиков, горячего шоколада и уютных пледов… В этом году к ним прибавляются еще посиделки в саду, мокрая от дождя трава, свечи-фонарики, тыквенный пирог и варенье из айвы.

То, что так долго дремало внутри, что покрылось сверху коркой льда, наконец-то оттаяло.

Мне казалось, что я готова к встрече с новым, тем более наконец-то удалось отпустить прошлое и расставить точки над нужными буквами. Я была полна решимости больше не попадаться в ловушки, поэтому вела себя немного противоречиво. С одной стороны – изо всех сил хотела создать крепкую семью, жаждала новых отношений, полных счастья, гармонии, любви и уважения. С другой – мне было страшно. При общении с мужчинами почти сразу виделись «красные флаги» потенциального абьюза. Стоило собеседнику завести разговор, в котором прозвучит «женщина должна» – я моментально сворачивала беседу. «Никто и никому ничего не должен», – думала я, так что в конце концов решила сидеть в своей норке и никуда не вылезать. Мне и так хорошо – уютно, спокойно, а рядом есть близкие люди, бо́льшую часть из которых я родила сама.

Так бы я и сидела, повторяя «я в домике», если бы не ангелы. Такая уж у ангелов задача – быть вестниками перемен.

После переезда в деревню встречи с друзьями стали гораздо реже. Иногда мы выбирались в город, кто-то приезжал в наши края, но большинство знакомых не решались ехать в глушь. А тут был повод – собирали гостей на день рождения, вот наши друзья с редкой и безусловно говорящей фамилией до нас все-таки добрались.

– А это мой брат, Андрей, – произнесла подруга, немного смущаясь. – Он из нас единственный, кто водит машину, поэтому мы его уговорили нас подвезти… прости, я не предупредила, что нас больше… если это неудобно, он уедет, а потом нас заберет.

За ее спиной маячил тощий бедолага в ярко-красной куртке. Особенно худым он казался на фоне мужа подруги – кругленького складного Бена. Вот по нему сразу было видно, что не бедствует, не голодает. А этого так и хотелось накормить.

– Чай, кофе? – предложила я. – Кофе вкусный, только недавно откопала нашу кофеварку. Впрочем, чай тоже на любой вкус.

Я пригласила гостей за стол и, приняв «заказы» на чай и кофе, побежала их выполнять. Кофеварка стояла на втором этаже, чашки и чайник – на первом, а гости расположились в саду, так что беготни предстояло много.

Дети сразу разбрелись по дому и участку, мои знакомили гостей с призраком, показывали чердаки, подвалы и прочие таинственные уголки.

Я с подносом, полным чашек – ни дать ни взять, заправская официантка, – пошла в сад… и увидела, что новый гость курит возле крыльца. Какую-то вонючую махорку! Прямо рядом с домом! Ужас! Ведь весь дым идет внутрь!

В моем окружении не было ни одного курящего. Я уже забыла запах сигарет.

А тут этот едкий дым вытянул из памяти несколько воспоминаний.

Первое, мы студенты-первокурсники филфака, и на первой же лекции наш преподаватель – пожилая полная женщина в очках с толстыми стеклами – достает из портфеля пачку сигарет, затягивается и хрипло произносит:

– Ну что, ребятки, это вам не школа…

И мы, такие юные и ошалевшие от этого внезапного духа свободы, вонявшего хуже адских котлов, влюбляемся в нее без остатка – в этот старый портфель, вонючий дым, шутки и меткие фразы, приправленные острыми словечками.

– Мат – это теперь то, что вы можете исследовать, – говорит она. – Но ни ругаться, ни, упаси боже, разговаривать на нем. Вот как студент-медик, переступая порог медицинского факультета, должен потерять стыдливость к человеческому телу, так и филологи должны потерять всякую стыдливость, когда речь идет о языке. Матерные частушки? Заветные сказки? – это все для вас. Но как медик приходит на работу не для того, чтоб на сиськи пялиться, так и вы не злоупотребляйте.

И мы не злоупотребляем, мы бережно изучаем, несем, передаем друг другу байки о благообразной старушке, докторе наук, которая защитила диссертацию по русскому мату, а потом перещеголяла сантехника: он едва не провалился в люк, когда услышал от милой бабули в вязаном берете тираду, в которой приличными были только предлоги.

Воспоминания проносятся за доли секунды – вот мы, ее дипломники, сидим в ее тесной квартирке, за окном грохочет трамвай, поэтому окна закрыты, и в сизом дыму, заполнившем прокопченную комнатушку, едва можем разглядеть лица друг друга. Я единственная не курю, и у меня от дыма начинают слезиться глаза.

– Ты что, плачешь? – спрашивает она.

– Да! Вы так меня растрогали, – отвечаю я, и все хохочут, потому что за секунду до этого мы как раз обсуждали что-то срамное и неприличное.

– Ты что? Плачешь? – доносится вопрос, словно эхом из прошлого. Оказывается, у меня слезы на глазах – не то от едкого дыма, не то от нахлынувших воспоминаний.

– Нет, у меня просто аллергия на табачный дым.

Не объяснять же ему все это про запах сигарет Родопи, про грохочущий за пыльными стеклами трамвай и что-то неуловимое, из чего сотканы наши воспоминания – тоску по ушедшему, по той беззаботной юности, по жизни, которая вся еще впереди… А потом табачный дым смешивается с запахом кофе… Такой родной и привычный запах. Я еще сильнее падаю в бездну памяти. Мой папа пил крепкий черный кофе и курил без остановки. Иногда прикуривал одну сигарету от другой, когда нервничал.

Его не стало в тот год, когда родилась моя старшая дочь. Чуть-чуть не дождался первой внучки…

Мне почему-то опять хочется плакать.

Что же со мной такое? ПМС, не иначе.

И этот… курильщик. Все из-за него.

Надо же, как бесит!

Но он быстро гасит сигарету и извиняется.

Я отношу чашки в сад, успокаиваюсь. Мы ведем неспешные беседы… и чудится в этом всем что-то ветхозаветное: ангелы у меня в гостях, пьют себе спокойно горький кофе и сладкий чай из тонких фарфоровых чашек – и откуда только взялись такие у меня в доме?.. А он опять выходит курить, на этот раз деликатно идет куда-то за угол. И просит еще одну чашечку кофе, уже четвертую по счету. Я снова споласкиваю кружку, бегу наверх, завариваю кофе, приношу, едва не споткнувшись о его худые длинные ноги, которые он вытянул перед собой.

А потом погода портится, и мы переходим в дом. Я показываю свои владения – многочисленные комнатушки, закуточки, сарайчики…

– А вот тут у меня шиншиллятня! – гордо заявляю я, распахивая очередную дверь.

За ней тесная кладовочка с маленьким окошком, облупившаяся штукатурка, ржавые стеллажи с пыльными кастрюлями, оставшимися еще от старых хозяев, и банками, в которых плавает непонятное содержимое – ни дать ни взять, ведьмин чулан, не хватает только летучих мышей по углам. Все никак рука не доходит разобрать, мы до сих пор живем «на чемоданах», еще свои-то вещи до конца не распаковали.

Посередине гордо возвышается большая клетка с шиншиллами.

– Ну, то есть сейчас это шиншиллятник, когда-нибудь здесь будет гардеробная! – гордо отчитываюсь я.

Гости смотрят, цокают языками, говорят, что места много, есть, где разгуляться, но сколько же еще предстоит вложить труда и денег!

– А что вот здесь? – спросил Андрей, проходя в помещение, которое служило прежнему владельцу и мастерской, и складом ненужных вещей, и отчасти местом уединения, потому что мы нашли за несгораемым шкафом стопку эротических журналов, пожелтевших от времени, но не оставлявших сомнений в содержании.

– Пока ничего… Ева у нас будущий художник, собирается устроить тут свою мастерскую, писать картины и творить в одиночестве. Ну и я надеюсь, что она не будет вонять маслом и растворителями на весь дом.

– А ты не думала о том, чтобы сдать некоторые помещения? – спросил Андрей. – Я как раз подыскиваю что-то подходящее для производства, хочу делать рекламную продукцию.

– Отличная мысль, – ликует мой внутренний ростовщик. Мне и правда тяжело управляться с таким большим хозяйством, а тут хоть часть головной боли снять. – Только я буду сдавать «как есть». Если возьмешься очистить от хлама и привести в божеский вид, пожалуйста!

Мы договорились о том, что он отремонтирует помещение, а потом перевезет туда вещи и оборудование. И вот он стал частым гостем в нашем доме. Заходил на кофе в промежутках между работой, помогал нарубить дров, привозил племянников в гости.

За этими кофейными беседами иногда возникали интересные темы.

– Почему ты никогда не носишь платья? – однажды спросил он у меня.

Действительно, почему?

Поясняю на примере.

Вот прямо недавно.

Звонок в дверь.

На пороге хрупкая девушка. Похожа на Кэмерон Диас в фильме «Очень плохая училка». Одета по-рабочему, волосы чуть растрепаны.

Красивая.

Уточняет адрес и фамилию – ур-р-ра-а-а! Привезли котел наконец-то. Будет у меня тепло и хорошо.

– А мужчина у вас есть? – внезапно спрашивает она.

Я немного ошарашенно смотрю на нее – у кого о чем болит, потом соображаю, что вопрос не о личной жизни, а о том, как мы будем эту прелес-с-сть разгружать. Потому что весит она добрых 300 кг, а размером с комод покойной бабушки-графини.

– Есть мужчина, только ему девять лет всего. Но мы постараемся.

Она въезжает в ворота на своем огромном грузовике, пытаясь как можно техничнее подъехать поближе к сараю. Спускает паллету с котлом на землю… А дальше начинается цирк. Мы вдвоем пытаемся сдвинуть почти полтонны с места. Девушка достала тележку вроде той, на каких поддоны возят в супермаркетах. Мы подсунули ее под котел и как в сказке про репку: тянем-потянем…

Тележка рассчитана на твердый бетонный пол, а никак не на мой кривой газон.

Она вязнет в земле, из-под колес летят влажные комья вперемешку с травой, мы потеем, эротично стонем и употребляем в речи отглагольные дериваты сексуального характера.

Убираем тележку, подкладываем под колеса картонки…

Зову Яна. Он тоже толкает – с разбегу…

И наконец удалось.

Мы запихиваем груз в сарай, смотрим друг на друга с гордостью – надо же, смогли.

– Ну вот, – говорю я. – Мужик пришел, помог – сразу все получилось!

Смеемся.

Она садится за руль грузовика, осторожно выезжает за ворота.

Да, вот поэтому я не ношу платья.

– Слушай, ну если нужно будет что-то разгрузить или донести, я рядом, – твердо произносит он. – А платья тебе очень пойдут.

Я фыркаю – тоже мне, любитель сомнительной эстетики. Да я платья со школы не носила! Куда этот путь приведет? Следующим шагом, наверное, будет курс по пробуждению женственности и дыханию маточкой.

…А потом зачем-то полночи смотрю на платья в интернет-магазине. Одно очень понравилось – изумрудно-зеленое, с широким поясом, который можно завязать на строгий узел или превратить в кокетливый бантик сбоку…

– Тьфу, и что это я? Черт-те что и сбоку бантик, – злюсь я непонятно на что и закрываю страницу. – Платья – это явно не для меня. Для какой-то другой жизни.

А у меня в доме начался ремонт. Не сразу.

Оказывается, найти хорошую бригаду – примерно как выйти замуж после тридцати: вроде, кандидатов много, но все хорошие заняты, а за некоторыми уже очередь выстроилась, хотя они еще не освободились.

Несколько рабочих приезжали, осматривались, замеряли, а потом выставляли цену, равную моему годовому бюджету.

Для замены отопления требовалась бригада, которая умеет все – и ломать, и строить, и рассчитывать. Сложность была в том, что коммуникации обычно прокладываются на одном из первых этапов строительства, а здесь нужно было деликатно встроить их в имеющуюся инфраструктуру. Если вы когда-нибудь пытались узаконить перепланировку, например, перенести на полметра стенку или объединить лоджию с кухней – знаете, сколько с этим связано бумажной волокиты. А если переделки затрагивают несущие конструкции – скорее всего, сделать это вам не разрешат. Ну а если вы вмешиваетесь в инженерные коммуникации, допустим, хотите снести неудобный выступ на кухне, чтобы лучше встала мебель, то на вас обидятся все жильцы дома, потому что именно там проходит вентиляционная шахта.

А теперь представьте, что кухонный гарнитур у вас уже стоит, и тут приходит небритый дядька в спецовке и говорит: «Значит так, вот тут не был предусмотрен вентканал… а что вы хотели? Дом давно строился, не было СНиПов, мы вам сейчас полкухни вывернем, стенку разворотим, вот тут шахта будет, а тут… тут дыра в полу – ну, извините, иначе никак…»

Нам предстояло сделать новый дымоход, поскольку котел теперь находился в отдельном помещении – хоть он новый и современный, не чадит, как старая печка, продукты сгорания нужно выводить наружу.

Дымоход начали складывать… и уперлись в балку, поддерживающую крышу. Пришлось городить новую конструкцию, скрепляющую балки, разбирать часть крыши, делать строительную экспертизу, потом все это согласовывать с официальными инстанциями, запускать в эксплуатацию, получать сертификаты… Я бегала по госучреждениям, оформляя бумажки, а у меня работала целая интернациональная бригада, просто иллюстрация на тему «пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – прораб-украинец, двое молдаван, белорусский сантехник и польский инженер. Двое жили прямо у меня, в одной из комнат, которую мы для них освободили. Остальные крутились на участке, заставив его машинами. В гараже-мастерской, которая тоже была пристроена к дому, хозяйничал Андрей – сначала он вынес старый хлам и хотел начать ремонт, но потом мы попросили его потесниться и завалили будущую мастерскую новым хламом из сарая, где делали котельную.

Макс, сантехник, который прокладывал трубы от котла, предложил сделать разводку сразу с учетом будущей планировки – развести все коммуникации на ванную и кухню, которые когда-нибудь у меня появятся. А заодно сделать батареи во всех комнатах, которые будут жилыми. Например, в шиншиллятнике.

А там, где я планировала свою отдельную ванную, в которую можно попасть только из моей спальни – эх, мечта! – еще и подготовить трубы для теплого пола. В этом помещении, тоже бывшей кладовке, был мансардный потолок – по сути, это был угол под крышей.

– А где вешать унитаз? – спрашивает Макс. – И душ на какой высоте?

– Ну, унитаз вот тут, в углу. А душ… а что, бывают варианты? Есть же какие-то стандарты?

– Э-э-э… ну как же… вот если будет он вот тут в углу, то человек, который к нему подходит, стукнется головой о потолок, здесь же как раз скос крыши… а душ – зависит от людей, которые будут там мыться. Вот будет у вас муж, этакий шкаф два на два, он же не поместится! И стенку душевой надо установить так, чтобы можно было спокойно развернуться! – удивляется он моей недогадливости.

– Макс, делай под мои параметры. Мужа я потом подберу, под размер душа.

Впору записать в «печную философию», хоть печки уже нет: «Иногда размер имеет значение. Порой в самых неожиданных случаях».

Осень порадовала нас еще одной прекрасной новостью: к нам приехала моя мама, с которой мы не виделись уже два года – с начала пандемии. Переварив новость о нашем переезде, она приезжала к нам погостить на недельку-другую, а потом из-за ковидных ограничений и закрытых границ встретиться не удавалось.

Наконец мы оформили приглашение, ей дали визу, оставалось решить, как переправить ее на наш берег.

Выход нашелся неожиданно. Мамин брат, уже много лет живущий в Америке, предложил нам всем собраться в Турции. Купил билеты: мне из Варшавы, ей – из Питера. А обратно мы должны были вместе лететь в Варшаву. Оставив детей с няней, я отправилась в путь.

В планах были достопримечательности – Айя София, башня Галата, непременно настоящий турецкий кофе с видом на Босфор…

Прилетали мы все в разное время. Пользуясь тем, что один день я проведу в Стамбуле в одиночестве, я договорилась с другом, который тоже оказался там. Мы гуляли по городу, пробовали восточные сладости, лакомились настоящей турецкой едой и фоткались с разноцветными фонариками.

Так что у меня единственной из нашей компании случились башня, восточный базар и кофе на Босфоре.

Друг, с которым я тогда развиртуализировалась, рассказывал много интересного, мы провели фантастически прекрасный день с восточным колоритом. Нет, он не стал продавать меня в турецкий бордель, как остерегала меня подруга, с которой я поделилась планами «погулять с незнакомым мужиком из интернета». Бережно довел до квартиры, где мы поселились, и передал с рук на руки дяде. От этой прогулки остались только фотографии, которые я до сих пор храню и пересматриваю – они словно пахнут морской свежестью, восточным базаром и духом древней Византии.

Остальным повезло меньше. Дядя потерял багаж и весь день занимался его поисками, а маму… не пустили на самолет. Ее прививочный сертификат не подошел для вылета заграницу, и… она послушно развернулась и поехала домой.

Дядя купил ей новый билет с датой вылета на следующий день. За это время она успела оформить все, как положено… но ее фамилии не оказалось в списке пассажиров.

Тут уже мы заметно занервничали.

Дядюшка пытался что-то решить, звонил и ругался в авиакомпанию, ему обещали помочь, разобраться с бронированием, но результат оставался прежним. Все самолеты улетали без нее, а она почти целый день провела у стойки регистрации даже без возможности присесть.

Дядя купил третий билет на следующий день. Моя сестра сняла для нее гостиницу прямо в аэропорту, чтобы в который раз не ездить по пробкам туда-сюда.

На следующий день бронь тоже оказалась недействительной!

Мама уже в сердцах готова была развернуться и уехать, подруги в один голос твердили, что это «не к добру, смотри, как бы тебе не пожалеть…», но мы уговорили ее попробовать еще раз.

Сестра, которая очень много путешествует по свету, накопила какое-то фантастическое количество бонусных миль и пожертвовала их маме – обменяла на билет бизнес-класса до Стамбула… и вот наконец моя мамочка ступила на турецкую землю, мы обнялись и целый день болтали узким семейным кругом, не успев насладиться красотами древнего Константинополя. Дядя позже пытался разобраться, что же произошло с купленным билетом… и оказалось, он два раза перевел деньги мошенникам, которые при помощи фишинговой страницы, очень похожей на сайт авиакомпании, заполучили его денежки. Вернуть их, к сожалению, не удалось – он же сам перевел их и подтвердил перевод в банковском приложении.

Но главное – мы были вместе, хоть и совсем недолго, бо́льшую часть того времени, что мы по плану должны были посвятить прогулкам по столице Византии, мы разбирались с банками и авиакомпаниями. Наконец мы полетели обратно – по счастью, эти билеты, купленные заранее, оказались действительными, хотя мы уже придумывали варианты на случай экстренной эвакуации. Немного пришлось подискутировать с пограничником, который сомневался в целесообразности маминого визита, но все удалось. Польша приняла нас тепло: еще пару недель стояла отличная погода, так что даже клубника, решившая, что снова наступило лето, порадовала нас поздними ягодками.

…За долгой прекрасной осенью пришла зима.

Рождество с его огоньками, гирляндами, еловыми веточками и омелой, непременный хвойный венок на двери и венок Адвента – когда до Рождества остается четыре недели, то на стол ставится венок с четырьмя свечками. Каждое новое воскресенье зажигаешь по одной, и вот уже горят все четыре, а дом наполняется запахом имбирного печенья и апельсинов, пряного глинтвейна и горячего шоколада.

В это Рождество дом уже был похож на дом: разруха отступила, а мама изо всех сил наводила уют на маленькой темной кухне.

Праздничные наволочки на подушках, яркие нарядные скатерти – праздник не только в воздухе, он в каждой детали.

Обязательно открываем конвертики рождественского календаря, в каждом – задание и сюрприз: украсить елку, испечь пряники, сходить на ярмарку.

Мы с детьми построили рождественскую деревню – несколько тумбочек задрапировали белой тканью, на них расставили миниатюрные домики, карусели, маленькие елочки. Каждый год мы добавляли к нашей деревне новые локации и новых персонажей: вот появилась булочная, рыбная лавка, магазинчик с сувенирами. Возле церкви поставили прихожан с нотами в руках. Мальчишки на катке гоняют на коньках. А из Амстердама я привезла домик-секс-шоп и винную лавочку, разбавив этими хулиганскими декорациями прежнюю пастораль.

В канун Рождества, 24 декабря, собираемся за праздничным столом. Там, конечно, 12 блюд и обязательно сено под скатертью – в память о Младенце, который в эту ночь родился в хлеву. Потом идем в костел, «пастушеская» месса или «пастерка» начинается ровно в полночь, а после нее распаковываем подарки.

Наше вполне традиционное Рождество прошло в атмосфере любви, радости и надежд на счастливое будущее. Год начался, и да: я, как и загадывала, проснулась с любимым человеком. Вернее – аж с двумя. Младшие дети приползли новогодней ночью поболтать и пообниматься, так мы и уснули вместе.

А потом вдруг моя жизнь начала стремительно меняться.

Я, пользуясь маминым присутствием, немного выдохнула и стала путешествовать, встречаться с подругами в других городах – жизнь заиграла новыми красками.

Потихоньку отменялись ковидные ограничения, к каким-то люди привыкали, к каким-то приспосабливались, но жизнь, поставленная на паузу, снова начала движение.

Моя фирма, которой я теперь занималась единолично, – за то время, пока я воевала со своими демонами, мои коллеги ушли в собственные проекты – тоже уверенно держалась на плаву, хоть и не вышла на прежние обороты. Вернее, сначала это была «самозанятость» – взяла пару клиентов, которых вела сама, – когда почувствовала себя более уверенно, нашла более сложные заказы, тогда потребовалась помощь, и постепенно я снова собрала команду.

Я выдохнула: мы работали, дома шел ремонт…

Как вдруг мир потрясла новая катастрофа, обрушившая очередной шквал на утлую лодочку моего микробизнеса.

В начале января 2022-го старшие дети вместе с бабушкой поехали в Питер. Я думала, что как раз к их возвращению рабочие успеют закончить с отоплением и ремонтом хотя бы в детских.

Все складывалось удачно: учебный год начался на удаленке, потом зимние каникулы – в Польше они выпадают на январь – февраль… А 21 февраля объявили, что удаленное обучение заканчивается, я позвонила и сказала, чтобы возвращались.

Известие о начале боевых действий застало их в пути.

Я была в панике. Мне казалось, что границы вот-вот закроют, и они останутся там. Рвалась поехать им навстречу, но младшая дочка как раз подхватила ротавирус, болела тяжело, с высокой температурой. Она бледной тряпочкой висела на мне, я вытирала рвоту, меняла постель, протирала лоб влажной салфеткой, уговаривала пить – у нее было страшное обезвоживание… и бесконечно скролила ленту новостей.

Звонила и писала, ругалась и плакала.

За эти два кошмарных дня, пока они добирались, несколько раз меняя маршрут, я успела поседеть. У меня начались панические атаки – совершенно не могла ездить за рулем. Меня трясло только от одной мысли, что нужно вести машину.

Это не первый вооруженный конфликт в моей жизни.

Мой папа служил на границе.

Часто его поднимали «по тревоге» – он срывался от телефонного звонка и убегал в ночь. Мама тогда не ложилась, ждала его. Он возвращался с воспаленными бессонницей глазами, усталый и постаревший за ночь на несколько лет.

Однажды из-за волнений местного населения пришлось сгонять боевую технику – прямо у нас под окнами стояли танки. Большие, болотно-зеленые, похожие на медлительных черепах. До стрельбы не дошло, но враждебность, полыхавшую злым огнем в чужих черных глазах, я помню до сих пор.

Помню, как мы петляли по горам в старом «уазике», пропахшем бензином, как улетали оттуда в грузовом самолете.

Были и другие воспоминания, не оставившие в памяти картинок, но живущие на подкорке в виде липкого страха – такого, который записан в ДНК и рефлекторно заставляет сжиматься, словно трогает изнутри ледяными пальцами.

Когда моя старшая сестра была совсем малышкой – папа тогда служил в посольстве в Ливане, и жили они как раз в здании, где оно размещалось – советские войска ввели в Афганистан. Из-за этого местные устроили протесты. Толпа разъяренных людей плотным кольцом окружила посольство, протестующие выкрикивали лозунги, бросали банки и бутылки в окна.

Одна из бутылок с зажигательной смесью попала в окно. Раздался звон разбитого стекла, осколки плеснули в комнату, загорелась штора. Мама сбила пламя одеялком с детской кроватки, потом прижала к себе заплаканную дочку.

Как раз накануне, в рождественскую распродажу, родители приобрели аудиосистему – мечту каждого советского человека. Что-то вроде музыкального центра: в одном устройстве было радио, проигрыватель для виниловых пластинок и аудиокассет. Освободили место для нее, для чего пришлось убрать детскую кроватку. Раньше она стояла под окном. Ровно в том месте, куда прилетел смертоносный привет от толпы.

Они жили там еще полгода, все это время у мамы под кроватью был автомат – на случай нападения террористов. Папа научил ее стрелять, чтобы она могла защитить себя и дочку, когда он на дежурстве, а во время обострения обстановки он дежурил практически постоянно. Иногда объявляли воздушную тревогу, и они спускались в бомбоубежище вместе с такими же испуганными и дрожащими женщинами и детьми – родными служащих посольства.

Потом маму и сестренку эвакуировали, а папа вернулся оттуда только через год. Совершенно седой в свои двадцать семь.

Я родилась уже позже и совсем не помню его с нормальным цветом волос. Из-за этого он казался сильно старше своих лет.

В том месте, где я появилась на свет, – крохотный населенный пункт, которого даже не найти на карте, затерянная в лесах погранзастава на западных рубежах Советского Союза – как раз незадолго до моего рождения, тоже случились беспорядки – обострение очень старого конфликта на национальной почве.

Неспокойно там бывало и раньше, но, сдерживаемые имперской мощью, противостояния никогда не набирали силы. А тут соседнее государство вовсю билось за свою независимость, там ввели военное положение… напряженность искрила и пробивала воздух грозовыми разрядами. Мама рассказывала, как спросила у соседки, сможет ли она спрятать меня и сестру, если с ней и с папой что-то случится. «Эх, Ирочка, – ответила соседка. – Меня же первую на заборе повесят за то, что с вами вожу дружбу…»

Я знала о происходившем только по рассказам, но во мне навсегда поселился страх перед теми людьми, с которыми ты живешь рядом и ходишь в один магазинчик у дома, которым улыбаешься на улицах… и которые вдруг приходят тебя убивать.

Эти флешбэки отнимали силы, запускали какую-то смесь оцепенения и чувства беспомощности.

Наконец дети приехали. У меня не было сил ни радоваться, ни плакать.

Мама вернулась домой, мы с детьми снова остались одни.

Работа встала.

Проекты, которыми мы занимались, пришлось свернуть: часть клиентов была из России, часть – из Украины, и для обеих стран я стала нежелательным партнером. Для одной – из-за первого паспорта, для другой – из-за второго.

Потом Россию отключили от SWIFT, и даже технически сотрудничать стало невозможно – ни один платеж не проходил.

Ремонт пришлось остановить в стадии «все развалили, но как-то вообще не до этого».

К счастью, мы успели поменять отопление и утеплить крышу, бывший пыльный чердак превратили в жилое помещение – туда и переехали дети, отремонтировали второй этаж, и он стал похож на картинку из моих мечтаний: ванная, кабинет, гардеробная, камин… а вот весь первый этаж стал нежилым.

Я же просто плыла по течению, не задумываясь, делала что-то на автомате.

Как и многие, бросилась помогать, чем могла. Собирала вещи, отправляла нуждающимся. Волонтерила на вокзале: во Вроцлав хлынули беженцы, затопив город огромной, невиданной прежде волной, расплескавшись по улицам, площадям, пригородам. Мы с друзьями дежурили, помогали с переводом, провожали людей в душ, раздавали вещи и игрушки. Среди беженцев были в основном женщины и дети – мужчин не выпускали, только в крайних случаях инвалидов, многодетных родителей. Кто-то приезжал с животными, многие были с грудными детьми. Люди ночевали прямо на вокзале, спали на карематах, ожидая решения своей дальнейшей судьбы. Кто-то находил жилье, уезжал к родственникам, кто-то – отправлялся дальше. Тем, кто оставался, помогала по мере сил найти жилье, работу: звонила или писала по объявлениям, чаще всего слыша отказы – город оказался не готов к такой нагрузке, цены на жилье взлетели до небес. В нашей деревне, в здании добровольной пожарной дружины, тоже нашли приют несколько семей, и жители потянулись к ним с продуктами и вещами, с горячим желанием хоть чем-то помочь.

Со многими из тех, с кем подружились в минуты объединившей нас трагедии, общаемся до сих пор.

И тут я вывела для себя может быть и банальную, но верную формулу – не важно, при каких обстоятельствах человек вошел в твою жизнь. Важно, почему он там остался.

В тот Новый год я, как и два года назад, снова решила рискнуть и загадала желание под бой курантов.

Снова было шампанское, обратный отсчет, пепел… Чтобы уж наверняка, загадала два раза: на московский Новый год и наш, по варшавскому времени. И желания были разные. Бумажка догореть не успела, я залпом осушила бокал, достала пальцами обгоревший клочок бумаги и доела его под общий хохот остальных, у которых это получилось более изящно.

Дом у меня уже был, я загадывала отношения. Очень хотелось встретить человека, с которым я буду счастлива.

Забавно, но вторым желанием было написать книгу.

Год неспешно бежал, а даже намека ни на какие отношения не было. Я жила среди разрухи и ремонта, все мои мысли были о том, как удержаться на плаву.

Подруга интересовалась:

– Ну а вот этот, как его? Томаш? Януш? Ну, который замуж звал?

– Уже не зовет.

– Плохо, что не зовет…

– Ну мне как-то и не надо уже… – лукавила я.

Не то, что мне не хотелось замуж, просто не хотелось за первого, кто позвал. Хотя потенциальные принцы продолжали осаждать мои бастионы, я понимала, чего я хочу, а еще лучше – чего я не хочу в отношениях. И мутноватые перспективы стать любовницей глубоко женатого человека, и «свободная любовь», и «гостевой брак» для меня были исключены. Меня пугали и старые холостяки, которые, стремительно приближаясь к полтиннику, еще ни разу не были в серьезных отношениях, не пробовали жить в семье и брать на себя ответственность, зато залихватски зачесывали чуб на лысинку, пытаясь изо всех сил противостоять гравитации, тянущей вниз нижние веки, щеки и растущие животики.

– Это ты зря… А вот этот, который тут постоянно трется и кофеи гоняет?

– Да ну тебя! Он просто помещение снимает. К тому же он брат подруги. Да и вообще живет он в Литве, а тут только время от времени ошивается.

– Тебе не угодишь! Хотя его я бы не стала сбрасывать со счетов. Его только откормить малость, и он еще вполне… Ну ладно, а вот тот твой заморский королевич?

– Ну, во-первых, не мой. Во-вторых, он женат.

– И что? Жена, как говорится, не стенка – подвинется…

– Фу. Не хочу вранья, тайных переписок, встреч украдкой… Хочу засыпать и просыпаться рядом с любимым. Готовить ему завтрак, гулять за ручку и делиться планами… Хочу валяться и смотреть вместе кино… воспитывать детей… Ходить вместе в костел… Хочу родить еще одного ребенка…

На этих словах она фыркнула.

– Ничего себе, у тебя требований! А давай список составь всех параметров. Ну и дальше, что там… карта желаний, марафон или запрос во Вселенную…

– Я уже сожрала недогоревшую бумажку в шампанском – это единственное колдовство, на которое я была готова!

– А ты попробуй!

– Ну хорошо, только отвяжись! Итак, у меня только три требования: он должен быть выше, старше и умнее меня. Ну тут не надо объяснять, думаю. А еще: желательно, чтобы был католиком, но умеренно верующим, без фанатизма. Ну то есть костел по воскресеньям и традиции, но не, скажем, приступать к супружескому долгу после трехдневного поста, молитвы и паломничества к мощам святых. Еще чтобы водил машину, потому что я не люблю. Чтобы у него было какое-то понятное и интересное хобби – музыка, например, или спорт, рыбалка… а не разведение живых пауков и скорпионов. Ну то есть, чтобы человек был чем-то увлечен – это вообще очень манящая черта: огонь в глазах, когда он рассказывает о любимом деле, легонький фанатизм и страсть. Плюс компания по интересам – это все же не алкодрузья, чемпионы по распитию пива в гараже… – перечисляла я, мечтательно глядя вдаль. Мы сидели в кафе, потягивали коктейли и ждали, пока нам принесут наши аппетитные сочные стейки.

– Погоди, я записываю!

Я перевела на нее взгляд и увидела, что она достала блокнот и действительно все конспектирует!

– Издеваешься? Ну да ладно, раз пишешь, давай еще: знание иностранных языков; чтобы разбирался в музыке, желательно умел на чем-то играть, но не профессиональный музыкант, у меня на них аллергия.

– Ну а внешность? Цвет глаз, волос?

– Да какая разница? Любая внешность примелькается рано или поздно. Главное, чтобы мы могли разговаривать о важном.

Подруга закончила писать, я пробежала список глазами.

– Ну что, осталось только встретить этого царевича-королевича.

– Вот увидишь, когда точно сформулируешь, что тебе нужно, Вселенная тебя услышит!

– Я тебе больше скажу, это еще в Библии написано: «Всяк бо просяй приемлет, и ищяй обретает, и толкущему отверзется», – процитировала я по памяти на старославянском и тут же перевела: – «ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Но не буду ж я мужика себе в костеле вымаливать? Даже неприлично как-то. Справлюсь как-нибудь своими силами. А то будет как в анекдоте: «Вот я молилась, чтобы Господь мне мужа хорошего послал, Он и послал мне тебя. А ты не молился, вот и получил меня. Что ж теперь ноешь?»

– Не, с твоим списком требований другой анекдот вспоминается. Про трех барышень, которые сидели и мечтали. «А я люблю военных… столько в них силы, столько мужества!» – говорит одна. «А я – спортсменов. Выносливые, красивые…» – подхватывает другая. «Ой, девочки, а я, прям стыдно признаться, индейцев люблю. Есть у меня тайная фантазия…» – добавляет третья. Тут из-за кустов к ним выходит мужик в трениках, который слышал их разговор: «Дамы, разрешите представиться: мастер спорта, подполковник Чингачгук!»

Мы дружно хохочем, представляя, кем же должен быть этот таинственный мастер на все руки с утонченным музыкальным вкусом и католическим бэкграундом…

И вот посреди этого ремонта, разрухи, терзаний, непонятных перспектив и больших запросов вдруг случилось волшебство… Ну а как иначе назвать? Как водится, не обошлось без рояля в кустах.

Ну хорошо, это был не рояль, а всего лишь пианино. Во время ремонта нужно было его вытащить – да, пришлось поставить в саду, средь кустов, – а потом затащить обратно. И мы это сделали вместе с Андреем, который по случаю оказался рядом.

К этому времени у нас уже были долгие разговоры за кофе – он поглощал его какими-то невероятными объемами, выходил покурить и продолжал меня жутко этим бесить! – беседы о мироустройстве, о предпосылках подписания Люблинской Унии в 1569 году и устройстве двигателя внутреннего сгорания, а еще о перспективах сотрудничества – наши бизнесы находились в смежных сферах, и не раз мелькало предложение соединить их в одну великую империю. Как все великие империи, она начинается с ручного труда в гараже, а у меня как раз среди построек оказался подходящий гараж…

И наверное, все могло бы повернуть в сторону романтических отношений… а могло и не повернуть.

Не хватало какого-нибудь чуда, чтобы удивить друг друга окончательно, какой-то маленькой искры, которая подожгла бы все, заставив полыхать этот костер ровным согревающим пламенем.

Когда пианино встало на свое место в моей комнате, он попросил разрешения сыграть.

– Ого, ты еще и играешь? – удивилась я, так как эта сторона его жизни была от меня скрыта совершенно.

Я знала его как инженера, ловкого и рукастого человека, который может и свет починить, и дров наколоть, и небольшой ядерный реактор в гараже собрать. Но музыка… Мои знакомые музыканты были нежны, трепетны и к жизни не приспособлены, при слове «перфоратор» у них начинался нервный тик.

– Ну так… – смущенно ответил он и сел за инструмент.

А дальше и случилось то самое волшебство. Полилась какая-то невероятная музыка, которая захватила и закружила… Я смотрела на его руки, порхающие над клавишами, и не могла поверить, что это тот же человек, которого я уже больше года знаю, с которым мы обсуждали производство стали, историю Великого княжества Литовского и белорусскую литературу… и у нас почему-то ни разу не зашел разговор о музыке.

Я смотрела на него во все глаза, будто бы узнавала заново. Будто бы переписывала всю историю знакомства.

– Слушай, а ты случайно не католик? – спросила я, когда музыка стихла.

– Ну конечно, католик! А почему ты спрашиваешь? В нашей местности других и не было. Все, как положено – крещение, первая коммуния…

Я засмеялась.

– Что такое? – не то смутился, не то обиделся он.

– Да, так… потом объясню… когда-нибудь.

«Разрешите представиться, подполковник Чингачгук, – подумала я про себя. – Осталось выяснить, подходит ли он под размер душа».

– Я вообще не верю в любовь с первого взгляда, – философствует Андрей за кофе. – Считаю, что человека надо хорошенько узнать, только тогда можно влюбиться по-настоящему. Любовь, чтобы крышу срывало, может быть в восемнадцать – ну там все понятно, гормоны, искры во все стороны.

Смотрю на него. Загорелый. Небритый. Усталый. Он только что закончил что-то там крутить и настраивать в мастерской, по традиции зашел на кофе. Сидит напротив меня в своей красной куртке, той самой, в которой я его впервые увидела.

Сутулится.

Руки сильные, но изящные, с длинными музыкальными пальцами, обхватывают кружку.

Выходит на улицу «погреться». Дома ощутимо холодней, чем на улице, где весна уже вступает в свои права, а у нас вечный холод – старую печку выбросили, новую же еще не подключили, в комнатах греемся электрическими обогревателями. Мы сидим в закопченном коридорчике со слуховым окошком, где единственное, что согревает – чашки с огненным кофе в ладонях.

«Не веришь так не веришь, – устало думаю я. – Я тоже не верю… и в вечную любовь не верю тоже. И вообще я собиралась сидеть в домике и не вылезать». И мне почему-то очень сильно, до слез хочется его обнять.

Он рассказывает о себе и своей семье. Обедневшая польская шляхта из окрестностей когда-то польского Вильна, а теперь литовского Вильнюса. Границы двигают туда-сюда – только в ХХ веке сменилось четыре разных государства: Российская империя, независимая Польша, Советский Союз, Литва. А границу перемещали и того чаще. Прадедушка, у которого было двенадцать детей. Дедушка Стась, который делал скрипки. Какие-то невероятные судьбы, по каждой из которых можно написать книгу.

Он рассказывает, и словно кино проносится перед глазами: вот черно-белая кинохроника Первой мировой… Жители небольшого польского села на «кресах» – окраинах Польши, получившей наконец-то независимость. Молодая девица «на выданье», оставшаяся без приданого, потому что отец разорился и имущество отписали за долги. Теперь она вынуждена прислуживать в том самом доме, который когда-то был собственностью их семьи. Но она очень красива, поэтому ее берет в жены видный парень – первый жених на деревне. Хотя его родня и против, но сейчас уже не те времена, чтобы родители вмешивались, все же прогрессивный ХХ век на дворе! Приданое за молодой женой он тем не менее получает – заросший лесом и бурьяном, совершенно кривой и непригодный для жизни клочок земли где-то рядом с оврагом. Они вместе трудятся на нем, расчищая от леса, строят свой дом, где мечтают жить вместе и растить детей – красавица Виктория и работящий Стась. Молодые, веселые, сильные.

По вечерам держатся за руки и мечтают, как дом наполнится детскими голосами… и наконец, после нескольких лет упорного, очень тяжелого труда у них свой маленький хуторок, где рождаются сын-наследник Казик и голубоглазая и белокурая малышка Янина – копия мама, точно вырастет настоящей красавицей!

И вдруг – 39-й год, начало Второй мировой. Гитлер нападает на Польшу, и Сташека, призванного в ряды Польского войска, отправляют на войну. Он даже не успевает приехать на фронт – разбомбили их эшелон, и его, сильно контуженного, привозят в госпиталь.

Пока он восстанавливается после контузии, война Третьего рейха с Польшей фактически окончена. Германии потребовалось чуть больше двух недель, чтобы полностью оккупировать страну: 1 сентября началась война, 12-го был взят тогда еще польский Львов, а 17 сентября сдалась легендарная Брестская крепость, тоже на тот момент бывшая польской. Позже она станет последним очагом сопротивления и символом мужества уже в качестве советской твердыни, а пока – армия разгромлена, правительство нашло приют в изгнании, страна же потеряла суверенитет.

Стась возвращается из госпиталя домой, но оказывается уже не в Польше, а в советской Белоруссии – 17 сентября эти территории были заняты советскими войсками и присоединены к Украинской и Белорусской ССР.

Фронт был далеко, где-то на западе громыхали бои, а семья мирно жила на своем хуторке, радуясь возвращению домой отца и защитника.

И вот морозной зимой 1940-го, а когда точно и не помнят, на тихом хуторе в календарь-то особо и не заглядывали, но где-то на святки – от коляд до нового, 1941 года, у Виктории и Стася родилась малышка Иренка. Записали рождение 1 января, чтобы удобнее считать, а отмечали по-разному, когда удобнее праздновать.

А всего через полгода новая беда накрыла хуторок своими темными крыльями – в июне 41-го Германия напала теперь уже на Советский Союз. Армия вермахта надвигалась стремительно, и скоро эти земли снова оказались в немецкой оккупации.

…И вот уже семья с тремя маленькими детьми прячется в землянке, дети дрожат от холода, голодают…

У годовалой малышки из-за вечного холода, несмотря на то что мама старательно кутает ее ножки, началось воспаление связок, и она с трудом может ходить. Когда остальные дети резво бегают, она сидит в уголке и тихо играет со своей тряпичной куклой. Родные и рады – какая спокойная растет. Но лучше не становится, она заметно хромает. Тут бы спохватиться, но не до того совсем, да и доктора поблизости нет.

Все надеются, что пройдет само, потом везут к знахарке, потом и к доктору в город, но ничего не помогает. Седенький доктор качает головой – только операция. Да где ее сделать? Разве что в столицу ехать. Тут у него и инструментов таких нет.

Мама плачет: никто хромоножку замуж не возьмет. В городе-то, может, оно и ничего, а в деревне, где много тяжелой работы, жена должна быть в первую очередь здоровой.

Война заканчивается, и жизнь понемногу налаживается. Женится Казик, уезжает из родительского дома Янина, действительно превратившаяся в настоящую красавицу.

А Иренка мечтает поступить в институт, но куда ей…

И она решается на отчаянный шаг – уезжает в город и ложится на операцию, хотя родители возражают: страшно же резать сухожилия, а ну как совсем обезножит? А так хоть плохо, но ходит; пусть лучше останется дочка «доглядывать за родителями», не всем же это надо – замуж.

Операция проходит успешно, она остается в городе, получает образование и делает карьеру, выходит замуж и рожает детей – в довольно зрелом по тем временам возрасте, уже ближе к сорока.

Я слушаю, радуюсь за них и переживаю, хотя знаю, что все закончится хорошо – вот ведь ее сын сидит сейчас передо мной, но все равно хочется плакать от жалости к этой замерзающей девочке в сырой землянке, которую, вот ведь совпадение, зовут так же, как меня.

И всю ночь не могу уснуть, потому что так ярко представляю немцев, которые заходят на хутор отобрать у семьи последние продукты, избивают отца прикладами до полусмерти и бросают за сараем, а потом партизаны, которые пришли с той же целью и тоже избили, хотя он умолял их и клялся, что больше ничего нет, и что они – жена и трое детей – умрут от голода, если забрать последнее зерно, которое не для еды, а для посева весной.

Да, намного спокойнее, когда знаешь, что все остались живы – и родители, и Казик, и Янина с Иренкой, и война закончилась, как заканчиваются рано или поздно все войны… и от этого теплее на душе, хотя и не отменяет и не уменьшает живой боли.

Я сдерживаю слезы и порыв обнять: «Мы ведь чужие люди», – останавливаю я себя. Он просто зашел выпить кофе. Мы всего лишь разговариваем, он не хотел разбудить во мне такие эмоции, только рассказал историю своей семьи. И я тоже рассказываю.

Самое удивительное, что и здесь совпало. Мои предки тоже из этих краев, из Виленской губернии, только его родные потом поселились на территории нынешней Беларуси, а мои – нынешней Латвии. Но не исключено, что наши прабабушки встречались или даже дружили, пока жили в одном городе.

После распада СССР, куда входили обе республики, ставшие теперь независимыми государствами, мои бабушка с дедушкой поселились в Питере… и его родственники – Янина с семьей – тоже. Причем, как оказалось, на одной улице.

То есть мы долго ходили одними и теми же дорогами и бывали в одних и тех же местах, никогда не пересекаясь, а я и вовсе родилась в двухстах километрах от места, где он прожил всю жизнь… пока не переехал в Литву.

Сестра давно звала его в Польшу, тем более что во Вроцлаве уже жила его старшая дочь, но легализоваться тут, помним, сложный квест. А в Литве получить ВНЖ при наличии работы можно за два дня. Присмотрел там домик в удивительно красивом месте.

– Всегда мечтал жить в деревне. Вот слушал рассказы мамы о дедушке, который долго шел к своей мечте – иметь землю, дом, там укореняться, и представлял, как тоже буду жить в большом доме и собирать всю семью за одним столом на праздники. Мой дед был одним из двенадцати детей, и у одного из его братьев было тоже двенадцать детей. Представляешь, какая это толпа кузенов и кузин? Мы каждое лето приезжали к нему на Троицу со всей страны, из разных городов. Там одних детей собиралось человек сорок. Спали на лавках, на сеновале…

Он рассказывает, а я представляю себе эту картину – такая шумная толпа взрослых и детей, все они родные друг другу. Спят вповалку в душистом сене, бегают по свежескошенной траве, валяются на теплых, нагретых солнцем досках в старом амбаре, где пахнет луговыми травами…

Наверное, как-то так я представляла и свой дом в будущем – пироги, чистые половики, запах чабреца, сушащегося над печкой… и большая семья, собравшаяся за столом. «Двенадцать детей, конечно, мне не осилить, – вдруг мелькает мысль. – Хотя сейчас у нас на двоих уже семь. Правда, его дети уже взрослые, вряд ли захотят жить с нами…», но в голове уже новая картинка – праздничный стол, за которым собралась вся семья. Мы сидим рядом, а на стульчике агукает младенец и тянет ручки к главному блюду.

Встряхиваю головой, чтобы отогнать непрошенное видение.

Но говорили мы не только о прошлом. Иногда о будущем. Иногда о настоящем.

– А тебя я вообще не понял. Странная. Никак не мог… классифицировать, поэтому хотелось разговаривать дальше. Не знаю, почему взялся тебе помогать – наверное, спасал самого себя. У меня все было, не было только смысла. А потом, чем больше узнавал, тем больше удивлялся – надо же, разве так бывает? И тут совпадает, и тут… но со станком, конечно, был шок…

Я смеюсь, вспоминая этот диалог.

Ну вот представьте себе, болтаете вы с девушкой и вдруг разговор у вас внезапно заходит… о станках с ЧПУ – числовым программным управлением. Это такие устройства, которые могут что-то выпилить, вырезать, высверлить, а управляет ими компьютерная программа. И вот сидим мы за кофе, обсуждаем перспективы рекламного бизнеса.

– Ну есть у меня фрезерный станок с ЧПУ, – говорю я и по удивлению в глазах собеседника понимаю, что сморозила что-то не то. – Нет, не подумай, он совсем маленький, – быстро уточняю, чтобы не напугать.

– СТАНОК?! – округляет он глаза. – ФРЕЗЕРНЫЙ?! С ЧПУ?! У ТЕБЯ?!

– Ну да, четырехосевой фрезерный станок… Четвертая ось для…

– Я знаю для чего четвертая ось! Но как? Откуда?!

Как будто я призналась, что я инопланетянка. Или летаю по субботам на шабаш на Лысую гору. Впрочем, вот как раз этому он бы совсем не удивился.

Во всяком случае, когда я написала, что у меня новый котел, сразу же прислал мне картинку с ведьмой, которая что-то варит в своем котле. Да, этот образ подходил мне больше.

Но так уж вышло, что долгое время я работала в банке оценщиком – не важно, каким именно образом занесло туда нежную филологическую деву и безнадежного гуманитария, это отдельный рассказ. А нам чего только не закладывали. Пожалуй, самым оригинальным объектом, который приходилось оценивать, был реактивный самолет. А уж всяких станков и оборудования было пересмотрено-пересчитано килотонны. Конечно, детально во всем на свете оборудовании я не разбираюсь, но по крайней мере знаю, куда посмотреть и что прочитать, а от словосочетания «цанговый патрон» или «ниппель долота» не краснею и не закатываю стыдливо очи. Работа была потрясающая: я поднималась на градирни, летала на вертолете, спускалась в недра ядерного реактора, строящегося и без топлива, но зачем детали, когда можно щегольнуть этим фактом в светской беседе.

И да, у меня был станок.

Когда-то мы его приобрели для одного масштабного проекта, было целое приключение – привезти и растаможить его. Мы столько времени провели, бегая и оформляя все разрешения! Потом внезапно проект схлопнулся, а станок остался. Стоял нераспакованный пять лет.

И тут они нашли друг друга – Андрей и станок, станок и Андрей.

Я всерьез ревновала его.

Теперь он проводил бо́льшую часть времени с ним, а не со мной, тогда как мне уже стали необходимы наши беседы за кофе.

Он бережно гладил его, смазывал, чистил, менял прошивку, пробовал разные программы, писал код, докупал фрезы… И наконец, первый проект – вырезанное на тоненькой сосновой дощечке имя «Irena». Ура! Работает!

«А имя – просто случайность, – успокаиваю я себя. – Просто так написал».

Через некоторое время ему предстояло надолго уехать в Литву – без вида на жительство ты можешь находиться в стране не больше 90 дней.

Мы стояли друг напротив друга в лилово-розовых сумерках. Он в своей неизменной красной куртке, я мерзла на ветру в халатике, но никак не решалась попрощаться.

Странно, в юности я была куда более отчаянной и уже полезла бы целоваться. А тут стояла и ждала чего-то, какого-то порыва, да хотя бы просто движения навстречу… Желания по-дружески приобнять, а там я бы перехватила инициативу, но нет, он топтался, борясь с неловкостью, тоже не решаясь уйти.

Тогда я протянула руку на прощание – это было впервые, когда я коснулась его. В голове пульсировало: «Он уйдет… Он сейчас уйдет… если он просто пожмет руку, значит, вы не больше, чем друзья. А если…»

Он пожал мою руку… но не отпустил, а чуть дольше задержал ее в своей. Всего на чуть-чуть больше, чем требовалось для прощания двух хороших людей.

Этот стишок-пирожок был яркой иллюстрацией того, как долго мы шли к заветной цели.

Молчаливое объяснение перед самым отъездом положило начало долгим перепискам, многочасовым разговорам, признаниям… и даже предложению руки и сердца.

Да, меня позвали замуж по телефону.

Потом было уже и настоящее предложение, и первое свидание, и совместные поездки. Еще немного сражений с польской бюрократией, потому что когда на двоих у вас три паспорта, пожениться – это целый квест.

– Все не как у людей, – ворчит мой муж. – Другие через суд разводятся, а мы женимся!

Но тут снова надо подробнее.

Как только я услышала заветные слова, со свойственной мне решимостью кинулась в бой. Оказалось, чтобы услышать марш Мендельсона, ну или слова «Объявляю вас… отныне вы…», нужно обзавестись тонной документов.

Так как у меня два гражданства, я должна предоставить справки от обоих государств, что могу вступить в брак.

А поскольку мы оба разведены, добавляются решения суда о разводе, справки о том, что мы не только развелись, но и не вступили в другой брак за это время, справки об отсутствии препятствий для заключения брака – это могут быть недееспособность, родство, психические заболевания и многое другое.

Где-то пять томов различных справок. Причем бо́льшую часть из них нужно получить по месту прописки, а потом записаться в консульство, где подтвердят их достоверность и выдадут свою справку, что у вас есть справка. Учитывая, что ни он, ни я желанием в «государство исхода» возвращаться не желали – я по личным причинам, он по политическим – приходилось комбинировать на месте.

Время от времени то он, то я предлагали махнуть на все рукой и жить просто так. Потом опять загорались надеждой и искали экзотические варианты – поехать в Данию? В Грузию? В Лас-Вегас…

Наконец нам подсказали выход: через суд можно получить разрешение пожениться без предоставления всех этих бумажек.

Мы подали заявление и начали ждать.

Примерно через полгода нам назначили заседание. Мы нарядились, почти как на свадьбу: Андрей в костюме, я в строгом платье, прическа, макияж – все-таки такой торжественный день. Приехали за час до назначенного времени – ну, по крайней мере мы думали, что за час… – и оказалось, что время мы перепутали! Что наше заседание уже давно прошло!

Я настолько педантично отношусь ко всяким деталям, что я и «перепутать» редко встречаются в одном предложении. Не знаю, как это могло произойти. Вернее, знаю. Я последнее время так часто моталась в этот суд, что мой электронный календарь включил автозаполнение, и когда я писала «суд в 11» услужливо подставил данные предыдущей записи «суд в 14».

Совершенно обескураженная, я стояла в длинном сером коридоре суда. «Ну вот… знак судьбы…» – думала я с какой-то тупой покорностью.

Рядом, перед залом заседаний, топтался неряшливый нарушитель в наручниках, а с ним двое полицейских. Он кривлялся, морщил небритую физиономию и раскачивался из стороны в сторону.

Я бочком протиснулась мимо этой живописной группы, подошла к кабинету секретаря, чтобы спросить, что же делать, если мы пропустили заседание: подавать заявление заново или можно перенести?

Но она огорошила меня известием: оказывается, заседания не было! Его отменили, вернее, перенесли из-за болезни судьи, так что обязательно сообщат, когда состоится. Вышла немного растерянная. Интересно, как трактовать этот «знак судьбы»? И что теперь? Знак положительный, мол, судьба к нам благоволит, и даже когда мы накосячили, наш косяк прикрыли? Или все же как двойной косяк? Как будто черная кошка перешла дорогу и вернулась обратно.

Новое заседание назначили спустя полтора месяца – как раз когда Андрей был в отъезде: ему по-прежнему без ВНЖ нельзя было находиться тут больше 90 дней. Пришлось писать письмо и просить отложить заседание до того момента, как он вернется.

Все это время я изображала «ждулю», жену моряка, и выпиливала ему мозг на тему «негоже во грехе-то жить». Он отшучивался и утверждал, что я уже его жена, так что у меня нет шансов даже передумать.

И вот, наконец, настал долгожданный день суда – третья попытка объясниться с польским правосудием.

Суд находился в соседнем городке, до которого километров пятьдесят. Мы уже не наряжались, примчались, как были, едва не опоздав. Судья оказалась та же, которая хорошо запомнила меня по предыдущим делам.

– Ну пани может документы не показывать, я вас помню, – сказала она. – А документы пана попрошу.

При слове «документы» я похолодела.

Только в этот момент я поняла, что папку с документами я оставила на комоде…

Андрей достал паспорт, нас выслушали, а потом спросили про документы, которые лежали в этой злополучной папке. Они были перечислены в деле: наши свидетельства о рождении, свидетельства о расторжении брака, документы, подтверждающие, что мы живем вместе и ведем совместное хозяйство…

Я покраснела, побледнела, промямлила что-то невразумительное.

– Ладно, – ответила судья. – Я откладываю решение на неделю для ознакомления с документами, которые вы мне должны предоставить.

Андрей уехал на следующий день. А еще мы дружно подхватили какой-то вирус. Я очень надеялась, что до четверга оживу, притащу им эту папку, и вопрос будет наконец-то решен! Но приближался день Х, я валялась с температурой и за руль в таком состоянии сесть просто не могла. Я и без того не очень хороший водитель, а когда у тебя в ушах вата, и смысл сказанного доходит через минуту, выезжать на зимнюю дорогу просто опасно. Такси в нашу глушь вызвать невозможно.

Я стала звонить, чтобы отменить или перенести заседание… и не дозвонилась. Опять мысли о том, что все не случайно, что судьба меня предостерегает от необдуманного шага… И тут вдруг к нам заехал начальник ребят, которые делали у нас ремонт: подвезти кое-какие стройматериалы и в целом проверить, как продвигается процесс.

Я вцепилась в него:

– Паша! У нас всего час!!! Отвези меня, пожалуйста, в суд! Оплачу дорогу и все расходы, ПОЖАЛУЙСТА!!! Очень важно! Объясню по дороге!

– Да успокойся, успокойся, отвезу.

Мы вскочили в его машину, я замоталась толстым шарфом, наверное, чтобы по дороге не оторвалась голова – она мучительно болела при каждом движении – нацепила маску, откопанную где-то в архивах карантинных артефактов. Мы приехали как раз вовремя: объявили наше заседание.

Судья внимательно прочитала каждую бумажку, задала несколько уточняющих вопросов про дееспособность и здоровье, что для меня звучало примерно как: «Гражданочка, а вы уверены, что он не псих? Не, он точно нормальный, да?»

Но кто ж его знает? Одно то, что он связался со мной уже ставит этот факт под сомнение.

Я выскочила из суда в развевающемся на ветру шарфе и побежала к Павлу, который дожидался меня на стоянке.

– Спасибо-спасибо-спасибо! Отныне ты наш спаситель и талисман нашей семьи.

Он захохотал. Двухметровый крепыш мало походил на Купидона, но с ролью прекрасно справился.

И вот, наконец, разрешение у нас! Осталось дождаться вступления в законную силу, и с этим можно идти в ЗАГС.

Я успела похудеть, так что купленное заранее платье на мне слегка болталось, а подружке невесты так и вовсе пришлось покупать новое платье, потому что сменился сезон.

Но вот, мы держимся за руки и обещаем друг другу быть вместе.

– А ты умеешь принимать роды в машине на ходу?

– Э-э-э, не вздумай!

– Не волнуйся, я посмотрела несколько роликов на YouTube как рожают обезьяны… в принципе ничего сложного. Главное, поймать.

– А про людей там не было?

– Про людей неинформативно. Там в основном благостные мамы, которые стонут так, что непонятно, рожает она или беременеет, свечи, музыка… а потом хоп – и готовый младенец, все умиляются. А у мартышек жизненно. Они там и сами справляются, но у них руки длиннее…

Мы мчались в сторону роддома. Ехать час, схватки примерно через пять минут, но слабенькие, еще было не очень понятно, стоит ли торопиться.

Акушерка, с которой я поначалу хотела родить дома, написала, что могу к ней приехать, она была как раз неподалеку от госпиталя, так что смогла бы меня сориентировать: возвращаться обратно или продолжать мчаться.

Приехала. Оказалось, у них там слет: целых шесть домашних акушерок, которые хохотали и говорили, что если в госпиталь поздно, то могут и тут, не зря же ехала. Но она отправила меня погулять: говорит, часок походи и смотри, если будет сильнее – поезжай в больничку, а если нет – то домой.

Час мы лазили по каким-то пустырям, на схватке я останавливалась и расслаблялась – все как в книжке с медитациями: «Мое тело раскрывается, подобно цветку…» Ну мне так казалось. На самом деле со стороны выглядело так, будто меня пропускают через экструдер, а на лице вместо блаженной инстаграмной улыбки читалось что-то неприличное, что можно было разобрать в ясных движениях губ.

В какой-то момент мы проголодались и поехали в ближайший торговый центр. Я с зажатым в потной ладошке телефоном, где стоит счетчик схваток, и мой спутник с застывшим на лице недоумением.

Я потом сфоткала свое «блаженное и расслабленное» лицо – думаю, мы были колоритной парочкой. На моем читалась вся мировая скорбь, на его – ужас перед предстоящим.

Я зачем-то требовала сфоткать меня с лошадью в карете Золушки – были такие декорации в торговом центре; потом мне приспичило купить леденец с My Little Pony и килограмм гречки, после чего резко захотелось гамбургер. Мы уселись в McDonald’s. Там спокойно пообедали, а потом, по побледневшим лицам окружающих, я поняла, что час близок…

…ну то есть, это я поняла по их лицам, а они, вероятно, поняли по моемý.

Я доковыляла до машины, через десять минут мы уже были в госпитале, а дальше началось все то, чего я так хотела избежать, выбирая домашние роды.

Ну типа: «А че вы бумажки не приготовили? Сидели же ждали! А где анализ на ковид и справка из дурдома?»; потом подошла какая-то пожилая практикантка, которая на мне училась делать узи…

То есть я лежу, корчусь на схватке, а она спрашивает у наставницы:

– Я правильно держу датчик?!

– Нет, неправильно, давай я.

В это время у меня глаза лезут на лоб, а она показывает, как правильно держать манипулу.

Потом осмотр такого же примерно рода. Она по локоть засунула в меня руку, оставалось только голову еще запихнуть и прокричать «уху-уху», а я скрежетала зубами и думала: «Вашу мать, я что – кукла перчаточная?!» Произнести это вслух мешала не природная воспитанность, а то, что я не знаю, как по-польски «перчаточная кукла».

Потом меня отвезли в родовую.

– У меня есть план родов, составленный с моей акушеркой! – сообщила я и протянула листок с распечатанными пожеланиями.

Это такой список, на который должен ориентироваться медицинский персонал. В нем описываются твои пожелания об обезболивании, медицинских манипуляциях, активности во время процесса. Когда я рожала Марту в Америке, мы тоже подписывали такой с акушеркой. Понятно же, что все мы разные и ждем от процесса тоже разного. Одним нужна тишина, другим, наоборот, громкая музыка. Кто-то хочет лежать в ванне, кто-то ходить или приседать. Одни просят «вырубите меня скорее», другие готовы терпеть боль и проживать каждый этап осознанно. Но мне ясно дали понять, где они меня видели вместе с моим планом.

На каждое мое возражение прибегала толпа медицинских работников, которая объясняла мне, что я умру в страшных мучениях, если не сделаю этого.

К счастью, у них было не так много времени на эксперименты.

– Я пойду покурить, ладно? – сказал муж, когда я пыталась отдышаться после очередного пика.

– ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ УЙТИ В ТАКОЙ МОМЕНТ! – заорала я на него и тут же родила от избытка эмоций.

Вот он, мой второй сын! 3950, 51 см. Второй сын, пятый ребенок… и восьмой в нашей семье, если считать всех детей.

Через два часа, преодолев сопротивление системы, мы вышли с ним из госпиталя, и еще через полчаса стая уже приветствовала нового члена.

На вопрос «Почему так быстро?», я обычно отвечаю, что машина стояла на платной парковке, и без того тридцать злотых набежало.