Богатые земли Шер начинались от самой воды. От солёных берегов они поднимались вверх, к виноградным полям и тёмно-серому предгорью. Вдалеке изгибались зелёные холмы, а за ними выступали высокие горы с белыми верхушками.

Эту красоту создал кто-то гениальный! Он усадил долину кипарисами, за ними прочертил горные хребты, а между ними идеально отмерил синего неба.

Шерские горы были великолепны. Многие твердили, что каменные пики дырявят небо, чтобы отпустить солнце на волю, если ему вздумается прекратить заботиться о земле.

У воды обитала Кнапфа. Каждый месяц прилив чистил городские улочки, смывал в море дорожную пыль. Бывало, вода заливала Кнапфу целиком. Когда-то это огорчало местных: море уносило корзины и башмаки или забытый на улице горшок, но потом кнапфцы отыскали в омовении важный смысл и стали выносить на улицы старую мебель и вообще всё разбитое, поломанное или надоевшее.

Кнапфцы гордились своим городком, часто говорили, что на их берегу живёт солнце. Его лучи выглядывали из каждого лепестка мальвы, из каждой ребристой ракушки, из каждого зеркала в кафе.

Горожане были беспечными и немного ленивыми. До вечера они коротали время, занимаясь хозяйством, но едва темнело – в городе начиналось время радости, музыки, красавиц и виноградного сока, перед которым кнапфцы испытывали благоговейный трепет. Они собирали, выращивали и измельчали виноград, потом процеживали и заливали виноградную воду в большие бутыли с огромными пробками.

Ещё они заботились о пахучей траве сиге, которую высушивали и поджигали у себя в жилищах. Сига тлела, испуская плотный дым. От этого запаха кружилась голова, и мир казался ровным и розовым.

Такой славной жизнью могли бы жить добрые люди, которые стараются сделать окружающих счастливыми. Кнапфцы и правда относились друг к другу с теплотой и заботой, но ничего не знали о великодушии к чужакам, особенно к соседям, живущим по ту сторону залива.

Этой странной, необъяснимой нелюбви к Ревени и её пастухам было сотни лет. Никто не знал, с чего она началась, и даже старики махали руками – мол, кто его знает, что не поделили наши предки. Старшие учили младших любить пастухов, а те кивали, но кулаки их сжимались – наследство памяти было не победить.

Не было мало-мальски внятной истории, выслушав которую, можно было воскликнуть: «Что за люди живут в Ревени?!», или «Ну и лицемеры, ну и предатели!» или на худой конец «Где это видано: так дорого платить за зерно. Прав был мой дед!». А может, те события кем-то скрывались, и этот кто-то так преуспел, что и сам позабыл прошлые дела.

Миф о какой-то минувшей драке не давал кнапфцам покоя. От соседей их отделяла дюжина миль, но это не мешало им быть обиженными на добрый молчаливый соседний народ.

К неясным аргументам из прошлого кнапфцы щедро добавляли новых: они обвинили несправедливую географию, что та отмерила соседям больше, чем им самим, как будто не было за их спинами мальвы, кипарисов, винограда и залежей глины.

Кнапфцы злились, что ревенийцы забрались на высокий склон, поэтому умели прыгать со скал в воду и добираться до самых богатых глубин, тогда как сами кнапфцы скользили по воде в лёгких лодках и ловили сетями мелкую рыбку.

– Какие же они идиоты, – ворчали кнапфцы, – имей мы такие скалы, мы бы давно подняли все морские звёзды, а эти ни разу не взяли с собой даже раковины!

Ещё им не давали покоя соседские луга и овцы. Хотя именно эта несправедливость позволяла звать ревенийцев безмозглыми пастухами, которые только и умели, что стегать палочками бараньи крупы.

Но особенную обиду кнапфцы берегли для хлопковых полей. Они не могли простить соседям ткани, которые были вынуждены у них покупать. Ткать полотно самим было не из чего, а кнапфские традиции утверждали – покупать новую юбку надо до того, как ты успевала её захотеть.

Поэтому каждый обмен рыбы, глины, обработанного камня заканчивался скандалом.

– Поганые интриганы! Невзрачные, нескладные и веснушчатые…

Однако вся досада проходила, когда дело касалось соседских жён. Те редко показывались, а если и выходили к соседям, то почти не разгадывались в многослойной одежде. То, что удавалось увидеть под платками, казалось лишённым красок, тусклым, каким-то безликим и вызывало у кнапфцев горячую жалость.

– Поставь рядом сотню ревениек и нашу Монику! Они и сотней не затмят её одну!

Кнапфцы называли соседских жён колдуньями. Иначе они не могли объяснить, как так запросто глупые овцы расставались со своей шкурой.

– Не иначе магия! Эти дамочки не так просты, умеют разговаривать с животными… Чего ещё от них ждать?

Ни на день кнапфцы не забывали о соседях. Те напоминали о себе то особенной зарёй, то суетой на берегу, то расцветкой юбок на местных женщинах, что, конечно, выводило из себя и злило.

– Эти пастухи – опасные ребята! Вот мне ни разу не захотелось сказать: «Привет, как ты, Дрю? Как твоя жена, Дрю? А дочь? А есть ли у тебя наливка? Когда мы попробуем её?!»

– Да разве только Дрю!!! Никого из них не хочется спросить, что у них было на завтрак, или предложить выпить винограда! Хотя что может быть проще?! Выпить стаканчик винограда в обед!

– А вот интересно, они слышат вечерами, как поёт наша Моника? Какая несправедливость! Нельзя этим делиться! Надо попросить её петь тише. Пусть дуют в свои пустые трубки и не смотрят на наши струны.

– Бьюсь об заклад, что у них нет своего Эстебана! Никто у них не стоит за барной стойкой и не ждёт тебя, чтобы налить и выслушать.

– А разве вы видели, чтобы они обнимались после разлук или играли во дворе в мяч? А скидывали монеты в кепку, чтобы купить эля, приволочь баллон во двор и позвать соседей? Ничего этого у них просто нет!

– Их не за что любить!

– Вы сказали «любить»? Они ничего не знают про любовь! Всё, что их заботит, – это овцы! Как тут узнать о счастье?

Так и жили в сказочном заливе: кнапфцы радовались жизни, пили виноградную воду и злословили о пастухах, а ревенийцы, добрые люди с голубыми глазами, растили хлопок, пасли овец и ныряли со скал в воду.

В те времена, когда все поклонялись Богу солнца и Богу моря, кнапфцы ничего не желали об этом слышать. Они почитали только своего бога – Великого Бога отпечатка.

Древняя легенда гласила, что первый человек, предок всех кнапфцев, Калинка, высадившись на берег мальвы и ракушек, загрустил, не найдя, кого бы поблагодарить за пристанище.

Он тосковал до тех пор, пока не нашёл на песке утрамбованную воронку. Что здесь такого? Мало ли на берегу ямок? Любой валун оставляет след!

Однако вскоре он заметил, что и после отлива отпечаток никуда не делся и даже не изменился.

– Чудо, – закричал он и, недолго думая, решил, что эта ямка – след посоха Великого Бога и что тот, судя по всему, любит гулять по побережью.

С того момента он называл себя и своих наследников самыми счастливыми людьми, ведь у них было всё, о чём можно только мечтать: роскошная земля, где ночами гуляет Великий Бог, а это значило, что Кнапфа – особенное место, а её жители – избранные.

Ямку обнесли забором, устроили алтарь, смастерили навес и обставили каменными плитами. Место украсили огоньками и приставили хранителя тайны, а он, как и следовало, набрал себе прислужников.

В общем, кнапфцы устроили всё как надо, назвали место храмом и начали трепетно за ним ухаживать, а во время приливов защищать, как будто позабыв, что вода не может ему навредить.

– Как там у Бога отпечатка с Богом воды? Вдруг разлад!

Первый человек изложил эту историю на бумаге, но, как обычно бывает с важными документами, рукопись Калинки потеряли, поэтому никто доподлинно не знал, как всё случилось. Историю отпечатка пересказывали и переписывали, добавляли к ней новых участников, которых начинали уважать, находить с ними родственные связи и, конечно же, этими связями гордиться.

Кнапфцы не сразу решили, за что отвечает их Великий Бог: одни утверждали, что за всё, другие полагали, что он заведует любовью, третьи ходили на берег просить удачной торговли.

Спор длился до тех пор, пока какой-то кнапфец – история путает его имя – не объяснил, что отпечаток следует понимать буквально.

– Хотел бы Бог помогать нам во всём, он бы дал другой знак: оставил бы нам цветок или шарф, детскую люльку или на худой конец кресло-качалку! – сказал тот мудрец. – Но он ничего не оставил, кроме отпечатка своего посоха. Этот отпечаток – знак того, как нам следует поступать.

И его идею подхватили. Кнапфцы решили оставлять отпечатки: так началось время искусства. Местные начали писать картины, разрисовывать горшки и мастерить из глины красивые плитки, которыми мостили городские площади.

Через десяток лет морская деревня превратилась в сказочный городок с разукрашенными домиками. Краски и кисти продавались в каждой лавке.

– Каждый мазок – дань Богу отпечатка. Слава!

Со временем кнапфцы смягчились и зауважали Бога моря и Бога солнца. Во время засух или сильных бурь они проникались религиозным трепетом, но с окончанием ненастья сталкивали их с пантеона. В хорошую погоду там было место только Великому Богу отпечатка.

С тех пор прошло пять сотен лет. На побережье всё было как раньше: спокойно и радостно. И вероятно, всё так бы и продолжалось, если бы не событие, которое всё переменило.

Пожалуй, эта история не могла бы случиться ни с кем, кроме Фрэнки. Он был единственным неутомимым жителем Шерской земли, который не просто глазел ночами на звёзды, повторяя: «Вот бы было хорошо!», а ещё и хотел что-то сделать, чтобы действительно стало лучше.

Ему было семнадцать лет, и он, как многие городские мальчишки, был нырком. Вместе с рыбаками он катался на лодках и растягивал под водой сети, а когда в них забиралась рыба, помогал собирать улов.

Однажды его сети что-то зацепили. Фрэнки прыгнул в воду и поплыл вниз, в темноту. Он опускался всё ниже и ниже, но никак не находил своих плетёных канатов. Они оказались на самом дне, обмотанные вокруг чего-то большого и покрытого илом.

Он хотел высвободить верёвки, но они не поддавались: их держала чёрная глыба. Несколько раз Фрэнки поднимался наверх глотнуть воздуха и нырял обратно, а когда окончательно выдохся, схватился за нож, но и он не помог. Верёвки крепко держали большой чёрный камень.

Фрэнки долго сопротивлялся, не желая оставлять свои сети морю. Он резал и дёргал их и вдруг рассмотрел, что под чёрным слоем камень белый. Тогда он стал тереть камень, пока его лёгкие не начали гореть. Опрометью он бросился наверх и, едва отдышавшись, вернулся. Что-то необъяснимое влекло его на морское дно. Ему казалось, что он обязательно должен понять, что прячется за илом, и что не сделай он этого, случится что-то невероятно плохое.

Наконец под толстым слоем морской грязи он рассмотрел девичье лицо и волнистую прядь каменных волос. Фрэнки заспешил наверх к рыбакам и, едва вынырнув, закричал:

– Эй, дядюшка Скарен, там внизу… там, на самом дне… каменная девушка, – задыхался Фрэнки. – Она… она так прекрасна, у неё глаза, и нос, и тонкие губы, а ещё…

– Фрэнки, а ну-ка забирайся в лодку. – Скарен протянул ему руку. – Всё, что принадлежит морю, должно остаться в море.

– Но, дядюшка, – закричал Фрэнки, – я нашёл девушку, значит, она моя!

– Ты знаешь правила не хуже меня, парень… Если вода держит её, значит, так тому и быть. Забирайся в лодку, – настаивал Скарен. – Если ты будешь упрямиться, то разгневаешь воду – и пострадает вся деревня.

– Я выкуплю её, и ничего не случится! – выкрикнул Фрэнки.

Жители побережья знали: не следует гневить большую воду. Нельзя забирать морские дары и ничего не давать взамен.

– Большая вода – как капризная девица, – часто ворчали кнапфцы. – Море не считается с тобой, так же как и она. К такой не сунешься без подарка, а если попробуешь, так получишь оплеуху вместе с прозвищем негодяя, а потом вся деревня назовёт тебя бестолковым жмотом, а ты всего лишь проходил мимо и зашёл поздороваться. Так и с морем: служи ему и будь с ним щедрым.

Моряки велели Фрэнки оставить затею, но он ничего не желал слушать.

– Я достану морскую невесту, чего бы мне это ни стоило!

– Тогда ты должен отдать ему другую!

Фрэнки так и поступил: он смастерил плот, выложил его цветами и поставил на него выпиленную из дерева фигуру. Под животом её он привязал ракушку, а над ним – два крабьих панциря.

На деревянном лице появились красные брови и глаза, а следом губы и нос. И если до этого деревянная девушка была почти симпатичной, то теперь стала выглядеть угрожающе.

– Братец, твоя деревяшка похожа на покойную сестру Джезы! Что ты наделал? Только посмотри, какое море огромное и шумное. Оно никогда не женится на такой простушке, как Ребекка, ему подавай зарю или на худой конец своевольный вулкан! Бекка была упряма, как ревенийские овечки, море не станет терпеть её скверный характер. Та белая девица, покрытая илом, больше ему подходит, она хотя бы сумела остаться тайной, – кричали одни.

– Не смей этого делать, Фрэнки, – твердили ему другие. – Белая девица не его невеста, она его пленница. Если ты вызволишь её, то пойдёшь против самого моря! За это твою лодку накроет волна, едва ты покинешь залив. Если ты отправишь ему деревянную страшилу – всю Кнапфу затопит солёный поток. Будь я водой, за такую жену я бы смыл половину всей Шер.

Фрэнки никого не слушал. Сперва он выволок илистый камень на берег, а потом толкнул в воду раскрашенную деревяшку.

Весь город собрался в тот день на берегу. Кто-то хохотал и выкрикивал вслед деревянной Ребекке «Вива молодым!», кто-то угрожал Фрэнки и пытался его остановить. И всё же мало кто хотел связываться с крёстным сыном мэра Виру Добрэ – самого уважаемого жителя Кнапфы.

В год своего избрания Виру окрестил пятерых ребятишек, среди которых посчастливилось оказаться и Фрэнки.

– Вода крепко обозлится на тебя, мой мальчик, – мягко сказал Виру Фрэнки, но не потребовал оставить затею. – Мало того что ты воруешь морячку, так ещё и предлагаешь взамен Ребекку, – хихикнул мэр и крикнул: – Джеза, матушка, твоя покойная сестрица наконец-то выходит замуж, помолись воде, может быть, она услышит тебя!

– Идите вы оба к морским чертям, – послышалось из толпы.

– Дядюшка Виру! – зашептал Фрэнки, – не гневайся, прошу тебя… Я не знаю отчего… Но мне кажется, эта белая девушка нам поможет… Поверь мне.

– Был бы жив твой отец, он оттаскал бы тебя за уши, – тихо сказал мэр и потом крикнул: – Ну что же мы стоим, надо праздновать морскую свадьбу! Где наши гитары? Где виноградная вода? Зажигайте сигу, кнапфцы, пойте песни!

Горячий весёлый народ в ту же минуту позабыл о страхе. Большая толпа ринулась на центральную площадь, к бару Эстебана и песням красавицы Моники.

– А ты, маленький негодяй, – хихикнул мэр, – показывай свою девицу… Переполошил всех и прячешь!

– Вот же она, – счастливо выкрикнул парень и показал на грязный камень.

– Впечатляет! – согласился мэр и хмыкнул. – Надеюсь, она того стоит… Будем молиться, чтобы море полюбило Ребекку и не залезло в наши дома…

– Но вода и так каждый месяц гуляет по нашим улицам, – растерялся Фрэнки.

– Вода чистит Кнапфу. Не хотелось бы увидеть, как она позволит себе больше.

Следующую неделю Фрэнки усердно мыл свою находку. Он так преуспел, что уже через пару дней чёрный камень начал превращаться в прекрасную девушку.

– Ты прекраснее, чем всё на свете! – горячо восклицал Фрэнки, продолжая натирать её ноги и плечи, спускаться по груди к животу, к лёгким складкам каменного платья.

Ему не терпелось показать её крёстному. Он хотел впечатлить его и услышать, что он ждёт белую девушку на главной площади города. Фрэнк мечтал, что настанет день, когда он будет идти по улице, слыша отовсюду:

– Фрэнки, это же Фрэнки! До него мы ничего не знали о красоте! Он герой, не испугался морского гнева, отнял у моря чудо!

Новость о вымытой девице мгновенно разлетелась по Кнапфе. Пожалуй, за всю историю жизни на побережье ещё ни разу местные так не спешили разглядеть кого-то чистого.

За спиной мэра собрался весь городок.

– Ну, показывай! – скомандовал Виру и одобрительно кивнул. Фрэнки сдёрнул со статуи белую простыню, но в ответ ничего не услышал. Все молчали. Сдёргивание простыней в Кнапфе было нередким делом: раз в год, а может, и чаще кто-то обязательно создавал шедевр, который до поры старались уберечь от любопытных глаз. Редко это было что-то монументальное – чаще простынями накрывали большие вазы или глиняные кадки, а однажды из-под простыни появился ночной горшок, к слову сказать, расписанный очень искусно.

Должно быть, в тот момент не только Кнапфа, но и вся земля Шер испытала сильное расстройство.

– Где же её бока? – послышался из толпы женский всхлип.

С изумлением горожане рассматривали маленькую каменную грудь и тонкие ноги с острыми коленками.

Смуглые коренастые кнапфки вглядывались в изящную девушку так же испуганно, как впервые оказавшийся на святой земле турист, нашедший поутру батарею пустых бутылей из-под виноградной воды, опустошённых им накануне.

– Ну и ступни! – послышалось снова. – Ну и бёдра, ну и губы!

Всё в белой девушке было некрасивым: у неё не было ни большого рта, ни округлых щёк, ни коротких крепких ног с широкими ступнями для плясок. Она была высокая и стройная, с хрупкими руками и ногами, узкими ступнями и острыми коленями, одетая во что-то настолько лёгкое, что и в камне виделось почти неосязаемым.

У неё были тонкие губы, высокие скулы под широким лбом и большие замершие круглые глаза. Она застыла в странной позе. Казалось, её застали врасплох и велели замереть именно так, с лёгкими руками, которые через секунду взмоют в небо, как если бы она готовилась взлететь.

После первого удивления на женских лицах появилось отвращение, а может быть, и обида, хотя морской народ не знал, что это, ведь для обиды нужно подумать и затаиться, а кнапфцы не умели ждать, выплёскивали всё без промедлений.

– Что-то твоя подруга худовата, Фрэнки, – выкрикнул кто-то.

– О чем она думает? Посмотрите на её лицо! Женщина должна думать только о том, чтобы найти свой гамак, дать жизнь потомству и радоваться. Всё. Это всё её дела. А у твоей девицы такое лицо, будто она знает слишком много. Это против природы! Это неправильно!

– Слишком тонкие руки, слишком узкие бёдра. Она никогда не поднимет малыша и никогда его не выкормит! – закричала какая-то женщина. – Эта девица – обман.

– Её шейка похожа на птичью. Шея должна быть короткой и крепкой, а голова большой и круглой. А волосы? Полная ерунда! Гладких волос не бывает, даже волосы мерзких ревениек вьются. У настоящих женщин волосы тугие и лежат кольцами – иначе это не волосы, а мусор, а если они ещё и белые, так это абсолютная чушь, белых волос не существует.

– Фрэнки, сынок, – тихо сказал Виру и кивнул на маленькую надпись на круглой подставке под каменными ногами, – твою подругу зовут Науна? Я никогда не слышал таких имён. – Виру пожал плечами. – Она слишком не похожа на нас. Наверное, море украло её с далёкого берега.

– Что с этого? – возмутился Фрэнки. – Не важно, откуда она, важно, что теперь она будет жить с нами.

– Родной берег не важен? – удивился Виру. – Ну, знаешь! Это самое главное для человека. Пожалуй, и с камнями так же. Вспомни, как мы выволокли на берег ревенийский осколок? Его принесли к нам волны, и мы решили, что кусок скалы – отличная вещица и мы сможем его пристроить к делу. Не тут-то было! Он так и не стал нашим, он смотрелся как дурак. Если бы камни разговаривали, мы бы наслушались от него много проклятий и угроз, пока бы не вернули обратно.

– Да, если бы камни разговаривали… – Фрэнки мечтательно рассматривал белую скульптуру.

– Ты ещё очень юн и многого не знаешь. Посмотрел бы я на тебя, если отправить тебя на далёкий берег. Ты бы вернулся через месяц и умолял бы меня взять к себе в мэрию.

– Крёстный, я не пойду работать в мэрию, – не впервые возразил ему Фрэнки.

– Вместо того чтобы перекладывать красивые папки, ты ныряешь, как какой-то безмозглый тунец!

– Да, да, – грустно ответил Фрэнки, но едва его взгляд вернулся к белой фигуре, он потеплел.

Виру вспыхнул.

– Ты не можешь любить камень, Фрэнки. Камни могут любить только женщины, да и то не все камни для этого годятся. Иногда мне кажется, что госпожа Добрэ любит жемчуг больше, чем меня, она смотрит на него с нежностью и трепетом, – ворчал Виру. – Я и сам был мечтателем, когда был юн, но потом женился, попал в мэрию и стал главным кнапфцем. Я ни о чём не жалею!

– А я жалею, что Науна – камень. Я мечтаю о том, чтобы она ожила.

– О чём ты, сынок? – засмеялся Виру. – Это невозможно! Мало того что ты своровал её, так ещё и сошёл с ума! Никто не знает, кто живёт по ту сторону моря и чего от них ожидать! Только подумай, что там все такие, как она?

– Что с того?

– А то, что они могут быть злыми людьми, и если кто-то издалека доберётся до нас и увидит Науну – никому не оправдаться, будет скандал, а может, и драка! А что, если… что, если Науна – жена мэра? – Виру понизил голос и схватился за сердце. – Не хотел бы я, чтобы кто-то пялился на голые коленки госпожи Добрэ! Ты затеял опасную игру! Но хуже всего то, что ты этого не понимаешь!

– Вода принесла её нам, значит, она наша!

– Вода принесла её нам, и наше дело вернуть её тому, кто её потерял, – мэру с другого берега! Я знаю, что говорю, я сразу её раскусил: она из знатных, иначе бы не надевала такие платья. Её муж – мэр, а ещё он странный тип, раз позволяет ей носить такое! Только посмотри на её… на её плечи. – Виру вытянул палец и упёр его в белую грудь. – Это дурацкое платье словно сшито для того, чтобы показывать! А может, всё ещё хуже?!! А если эта госпожа мэр стояла в саду их собственного дома, и никто, кроме супруга, её не видел, а потом ураган!

Виру сделал огромные глаза и снова схватился за сердце.

– Только представь, что будет дальше: мэр ищет её повсюду, думает: кошмар, моя голая жена гуляет по миру и каждый глазеет на неё! А если он снарядил флот?! А если у них катапульты и рогаты? Они рассмотрят Науну с воды и всё, Фрэнки, конец нашей Кнапфе! В лучшем случае они пристанут к берегу и начнётся бой. Последний раз мы дрались вчера, но ты знаешь наши забавы: мы дерёмся до первого девичьего визга, а кнапфки начинают визжать ещё до первого хука. Фрэнки, послушай, эта история закончится большой бедой, у нас не хватит винограда, чтобы заключить с ними мир, а всё потому, что кое-кому захотелось чего-то особенного. Ты должен понять одну важную вещь: пробуй что угодно, но всё будет не впору, кроме собственного, похожего на тебя! Понял? Так-то!

– Кто создал эти дурацкие правила? Это полная ерунда! Почему я должен обязательно любить кнапфку? – выкрикнул Фрэнки, но тут же смутился, глядя, как на него устремилось несколько десятков хмурых взглядов.

– Эти правила создали наши предки, Фрэнки, чтобы мы жили в мире и радости! Если пятьдесят поколений кнапфцев любили кнапфок – значит, так тому и продолжаться. Или ты забыл, что кнапфцы особенные? Отчего Бог отпечатка выбрал наш берег, а не берег другого мэра? Её мужа? Спроси себя об этом! Ты должен отвезти ему Науну и, поклонившись, вернуть, а сначала как следует укрыть её, чтобы не было видно этих маленьких точек на её груди. И не забудь его заверить, что никто из наших на неё не смотрел. Я передам тебе подарок для него, скажешь, мол, мэр Виру Добрэ кланяется вам и передаёт вот эту большую бутыль, полную вкусного сока! Ты всё понял?

Фрэнки молчал.

– Ты всё понял, Фрэнки?

– Да, крёстный.

– Сынок, нельзя воровать чужих женщин, даже каменных. – Виру погладил Фрэнки по кудрявым взъерошенным волосам.

– Хорошо, крёстный, – грустно ответил тот, – я сделаю, как ты велишь.

– Дай мне слово, Фрэнки, поклянись!

– Я обещаю… Я разузнаю всё об этой истории, найду мэра и отвезу ему Науну и бутылку виноградной воды… Ни о чём не беспокойся.

Фрэнки поселил Науну у себя в саду и смастерил для неё навес, чтобы ни птицы, ни небо, ни войско выдуманного мэра не смогли её разглядеть и крикнуть:

– Эй, да это же жена мэра, ну и проходимцы живут в этом городке, дай-ка мне камень потяжелее!

Фрэнки часами рассматривал Науну, её тонкую фигурку с острыми коленями и лицо, казавшееся странным и от этого ещё более притягательным. Ему хотелось разгадать её красоту, он думал о какой-то недоступной необъяснимой тайне, которая воплотилась в камне, и, не понимая, с какой стороны подступиться к разгадке, грустнел, вспоминал о морских звёздах и отчего-то о девушке с родинкой над губой с соседней улицы. В его мыслях она улыбалась и куда-то его звала, а он сбегал и этого стыдился. Теперь его покой поселился у ног Науны, он затихал, только когда усаживался вблизи.

Лирическое настроение Фрэнки нарушал только Виру. Он часто приходил и с неудовольствием вздыхал, не забывая напомнить про Науниного мужа, которого они вот-вот дождутся. Добрэ в красках описывал заварушку и иногда так выходил из себя, что Фрэнки начинало казаться, будто крёстному отцу всё-таки хочется ввязаться в драку, а потом всех спасти. Виру в мечтах добирался до красочного ранения и со страстью фантазировал:

– И увижу я темноту, и темнота меня поманит, сделает своей тенью, себя памятью, а вам оставит мой прах и дело моё, мой город, мой труд… Пожалеешь ты, Фрэнки, ой как пожалеешь, скажешь: «Не послушал я тебя, да что там, даже не выслушал», голова твоя станет тяжела, повиснет на груди, на колени поставит, а потом и уложит на землю. И будешь ты лежать и кормить собой стыд… Пока не придёт госпожа Виру разобрать мой предсмертный шёпот: «Береги ключ от городского погреба, Майя, там наша радость, там наша смерть». А Майя моя сильнее любого пламени, больше любой темени, лёгкое сердце, ясные глаза, а какой у неё голос, а какие ушки… Куда я от неё… Пойду пообедаю… Уже пора… Тунца наловили… Эй, Марио, – кричал он в окошко, – доброго дня! Лодку-то тащи, тащи! Ох и молодцы, богатые сети. Стой там, стой… Эй!

Иной раз Виру сыпал на голову Фрэнки камни потяжелее:

– Ты станешь предателем своего народа. Ты предашь не только нас, но и своих детей и детей своих детей. Что скажут им в спину?

– Дядюшка Виру, ты только что смёл Кнапфу с лица земли… Откуда на наших берегах новое поколение?

– Мерзавец! Наглец! – взрывался Виру. – А ну-ка, при мне… прощайся с ней! Скажи ей: «Науна, ты прекрасная девушка, мы часто хохочем, ходим на рынок, но я никогда не видел твоих слёз, а можно ли жениться, не зная печали?!»

Фрэнки криво улыбался и молчал.

– Чем она свела тебя с ума? Мальчишка, ты юн и, увы, глуп. Ты совершаешь ошибку, восхищаясь ею, она же прямо говорит: «Фрэнки, я чужая жена, оставь натиск, уйми пыл, я не твоя награда, не твоя вода, а ты не моя защита, и мой сын твоим не станет».

Фрэнки стыдился и бормотал:

– Я жду северного ветра! Дождусь и поплыву!

Через неделю Фрэнки утверждал, что запасается провиантом, а ещё через неделю, что прокладывает маршрут, за этим он вспоминал, что в Кнапфе ещё не было ни одного путешественника и что ему придётся стать первооткрывателем, а это рискованное дело, требующее большой подготовки.

Шло время, Фрэнки исполнилось восемнадцать, и о нём вспомнили все, у кого подрастали дочери.

Каждый день его приглашали на ужин или на стаканчик винограда или просили прийти с молотком – приколотить или подержать, пока колотит чей-то папаша.

Фрэнки удивлялся и не понимал, почему ещё вчера его называли просто рыбачьим нырком, а сегодня:

– О, Фрэнки, красавчик, заходи в гости!

Он ел, выпивал, колотил и слушал.

– Эту рыбу приготовила Роксана, а ещё она вышивает и варит варенье из мальвы! Послушай-ка, сынок, твоя морская история – не стоит и малька. Такой ерунды я не слышал со времён, когда моя будущая жена Ольга, матушка Роксаны, заявила, что у Петру удобнее гамак! Знаешь Петру? – Папаша Роксаны махал рукой. – Когда я узнал о твоей белой девице, сразу понял: тебе пора жениться. Любить каменную женщину – невесёлая затея. Пожалуй, в этом неплохо только то, что она молчит. Моя Ольга порой как неугомонный ветер. Но в остальном кнапфки – морские звёзды, я уверен, что нет женщин лучше, чем они. Молоденькая кнапфка прогонит из твоей головы все камни, наведёт там порядок. Ты забудешь, каким был до женитьбы, а может, тебе будет казаться, что до женитьбы тебя и вовсе не было! – убеждал Фрэнки отец Роксаны. – Моя дочь, мудрая девушка, сказала: «Если Фрэнки интересуется камнями, значит, разбирается в жемчуге!» Лучше жены тебе не найти! И кстати, что там с гамаком в твоём саду?

Потом, как бы случайно, а на самом же деле с точностью до секунды, в комнате появлялась Роксана, которая и правда напоминала морскую звезду.

Фрэнки хмурился, хотя другой нашёл бы её прехорошенькой из-за родинки над верхней губой, тёмных волос, в которых угадывались цвета сливы, и какой-то особенно обворожительной улыбки. Кто-то другой потерял бы голову, бросился просить Роксаниной руки, убеждать папашу, что именно он принесёт его дочери счастье…

– Если ты не будешь сидеть немым идиотом, вспомнишь о том, что ты кнапфец, и пригласишь мою дочь на танцы, то вскоре назовёшь меня папашей. Ты видел мой баркас? – услышал Фрэнки над самым ухом.

– Родинка, – только и смог сказать Фрэнки и, едва поклонившись, попросился в уборную, но пробежал мимо маленькой двери, кинулся к входной, чем и заслужил «Болван!» в спину.

Обычно после свиданий Фрэнки подолгу сидел у ног Науны и вздыхал:

– То есть ты жена мэра? Что скажешь о своём муженьке? Хм, молчишь? Значит, счастлива! Что же, я только рад, – заканчивал он обречённо.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды Фрэнки не спросил у Науны о родственниках:

– А сёстры у тебя есть?

Догадка поразила его настолько, что он бросился вон из дому с мыслью, что что-то нужно немедленно предпринять.

– Идиот! Прав был Виру! Где-то есть её город, и все люди там похожи на неё! Если Науна – жена мэра, моё почтение, мадам! А если Науна – его сестра? А если кузина? Ну конечно! Я обойду все земли, найду её народ и всё узнаю!

Провиант был мгновенно собран, северный ветер стал попутным. Фрэнки-первооткрыватель назначил день своей экспедиции.

И вот преисполненный любовного томления кнапфец снова укрыл каменную девушку простынёй и, как полагалось страдающему подростку, поцеловал на прощание её белые каменные ноги.

В этот же день после полудня он покинул Кнапфу на пассажирском баркасе, подав тому сигнал с городского маяка, на который кнапфцы, кажется, не забирались три сотни лет, поэтому Фрэнки пришлось повозиться с дверью, лестницей и сигнальным огоньком. Под осуждающими взглядами горожан, провожаемый взглядом заплаканной Роксаной, Фрэнки погрузился в большую лодку и поднял руку, прощаясь с Кнапфой.

– Ты уверена, что тебе нужен именно он? – пробасил папаша, и Роксана разрыдалась на его плече.

В Кнапфу Фрэнки вернулся поздней осенью. Он стал совершенно другим. В нём появилось что-то внушающее доверие. Этот новый Фрэнки по-настоящему удивлял, горожане его не узнавали. Встречая Фрэнки на улице, кнапфцы спрашивали его имя, а услышав, с недоверием ухмылялись: мол, «знали мы Фрэнки-нырка, глупо нам врать!».

Он стал худым и улыбчивым, состриг длинные волосы, отрастил бороду и сменил кнапфскую рубашку на чужую, со строчкой около плеч. Фрэнки выглядел как поверивший в собственные силы человек, он был спокоен и приветлив. Его подозревали в обмане, упрекали в интриге.

– Он затеял что-то странное, – говорили местные и с опаской добавляли: – А вдруг он думает, что одарён?

Вероятно, его бы простили, если бы он вернулся как заезжий турист, слегка помятым и уставшим, а ещё лучше растерянным и трезвым. Такие изредка добирались до Кнапфы, до последнего островка жизни перед гигантскими горами Шер, за которыми, считалось, не было ничего, кроме бескрайнего неба и воды.

Туристы гостили на берегу не больше недели, а потом вспоминали о здравом смысле и с огорчением заявляли:

– Быть кнапфцем трудное дело, особенно если ты любишь молчать и не переносишь виноград.

Или с удивлением:

– Кнапфа – особенное место, здесь запрещено грустить.

Только Виру и Роксана узнали Фрэнки, причём они посчитали перемены в нём подходящими для достойного человека и решили, что таким он ещё больше годится для работы в мэрии и женитьбы.

Кроме внешности – а тут было на что посмотреть, начиная с не кнапфского рюкзака за плечами, чужих сандалий на ногах, каменных чёрных браслетов и настоящей дерзкой металлической серьги в ухе, – другим стал и его взгляд, и всё его лицо. И дело было даже не во взрослой бороде, которая у Фрэнки, как и у любого кнапфца, была густой и сразу росла опрятной. Фрэнки казался не просто другим, он казался лучше, чем любой кнапфец.

Он держался как чужак, но не казался груб, он много говорил, но речь его не была болтовнёй, он улыбался, но улыбался как будто самому себе.

Удивляло отсутствие у него любопытства – главной кнапфской черты. Он не колебался, а принимаясь рассуждать, излагал твёрдо, без лишнего. Был серьёзен, но не уныл, говорил правильно, но не гордо, и не делал важного лица.

Окажись он на другой земле и заяви о себе «Я мудрец», никому бы и в голову не пришло сомневаться.

В первую неделю после приезда Фрэнки не признавали, во вторую начали расспрашивать.

Мэр Добрэ крёстным сыном гордился, похлопывал его по плечу и расписывал прелести секретарской работы. Казалось, он позабыл о миссии спасти берег от ревнивых нападок загадочного заморского градоначальника, а может, помнил, но не напоминал Фрэнки о скорой войне. Чужой мэр испарился, волнительная драка на берегу моря угасла.

«Родинка» поглядывала на парня игриво, с усмешкой, и лениво поправляла красную длинную юбку, намекая тем самым на гамак и на то, что новобрачным кнапфкам юбка в гамаке не нужна. Она делала всё, как полагалось девице её возраста, Фрэнки же смотрел на неё бесстрастно и никак особенно ей не улыбался.

– Виру, весной я отправлюсь дальше, – сказал он однажды крёстному отцу.

– Ты знаешь достаточно, чтобы работать, ты умеешь достаточно, чтобы жениться! – возмутился Добрэ.

Фрэнки только улыбнулся и ничего не ответил.

Так началась история «Фрэнки-пилигрима», которая продлилась ещё пять лет.

Фрэнки отправлялся в странствия весной, а возвращался осенью. Когда он приезжал, жизнь в городе замирала: булочники переставали месить тесто и вешали табличку: «В городе Фрэнки! Булки вчерашние! Бесплатно!», к дверям мэрии выкатывали почтовый ящик с надписью «Для обращений» и припиской: «Приём населения временно закрыт», а на дверях аптеки вешали маленькую стрелку, указывающую на главную площадь, где и следовало искать провизора.

Фрэнки выводили на сцену и обступали со всех сторон. Ему смастерили особую трибуну, напоминавшую трибуну мэра, но, конечно же, не такую солидную. Разговоры обычно начинались с простого – с вопросов, как другие живут, что они едят и пьют, во что одеты и меняют ли платья по несколько раз в день, как делают это кнапфцы, или ходят в одном и том же неделями, как нелепые ревенийцы. Ещё кнапфцев интересовала чужая музыка и часто ли другие поют и веселятся, как делают это местные.

– Эй, Фрэнки, что там делается у аборигенов? – спрашивали его.

– Для них аборигены – это мы, – улыбался Фрэнки.

– Вот невежды, грубияны… Да как они могут про нас такое думать…

Кнапфцы хотели знать обо всём: как «чужие» танцуют, что они носят в обычные дни, а что в праздничные, в чём они женятся, а если не женятся, то как обходятся без женитьбы. Всё подлежало расспросам, всё обсуждалось. Наслушавшись, кнапфцы всё равно оставались недовольны: многое казалось им неоригинальным, другое, наоборот, не принималось из-за необычности.

Если какой-то народ был спокоен и учтив, людей называли кислыми нытиками, весельчаков нарекали развязными наглецами, про умников говорили «зануды», а глупцов не удостаивали вниманием.

Позже, к ночи, вокруг Фрэнки оставались только самые важные люди Кнапфы. Солидных господ насчитывалось едва ли больше тридцати. Влиятельные персоны начинали особые расспросы, решали важные дела.

– Фрэнки, расскажи-ка, какие девицы в Йуде? Так же горячи, как наши? – спрашивали солидные кнапфцы.

– Йудийки прелестны! Они свободны и независимы, не ждут неприятностей, поэтому веселы и собой гордятся. В столице, городе Лой, есть огромная красная стена, любая женщина может прийти к ней и написать мелом свои обиды. Если йудийка недовольна мужем – про это будут знать все. Все местные боятся красной стены. Этот страх сплотил мужчин, они как братья. Если кто-то замечает чью-то жену у той стены, он бежит к бедняге, а тот со всех ног бросается к любимой! В Лое есть и другие стены – синие, зелёные, жёлтые. Йудийцы пишут мелом все свои горечи, все свои желания.

– Скверное местечко эта Йуда. Дай слово, что не расскажешь про это нашим? Дай слово, Фрэнки! – гудели кнапфцы.

– Что у них с мэром? – хмуро спрашивал Виру. – Кто он? Каков? Требует ли наград? Терзают ли его мысли? Горд ли собой? Похож на голубя? Похож на дракона?

– Это мел, – тихо отвечал Фрэнки.

Кнапфцы молчали. Тишина была долгой.

– Ими руководит брусок из белого камня? Их надо спасать, – тихо говорил Виру, а потом выкрикивал: – Кнапфцы, их надо спасать! Ой-ой-ой, несчастные мои, добрые… слепые птенцы… Как же тяжело им, как грустно… несправедливо, горько! Кто, – кричал Виру, – кто, кроме нас, им поможет? Никому нет дела, все мимо пройдут и не скажут: «Как живёшь ты? Зачем к стене бегаешь? Что пишешь? А читает кто? А есть ли ему дело до тебя?» Надо взять их к себе, поселить у нас… Хватит уже быть сиротами. Фрэнки, сынок, не забыл дороги? Поедем с тобой завтра же. Они меня увидят, всё поймут, заплачут, скажут: «Как же долго ты к нам шёл. Без тебя-то мы и не жили», а я им отвечу: «Ну всё, всё, мои, никому не отдам». Как бросить? Люди же, они детьми были, ползали… Да ничего не поменялось… Ох и беда… Я себя не прощу, если пожму плечами! Нельзя мимо. Где такое было, чтобы мел… Как этот мел им мозги-то выкрутил, рабами сделал, – волновался мэр и тут же обращался к сидящему рядом другу: – Кому служишь ты, Фед?

– Своему народу, – тихо отвечал тот.

– А они белому пустому камню. Сожми его – и останется только грязь. Что должен людям мэр? Всё должен: радость должен, порядок должен, улов… Себя отдай, а людям сделай. А мел что? Белый камень и только. Махни рукой – и нет камня, и нет мэра. Как жить?

– Верно говоришь, Виру, – гудели солидные господа, – мудрый мэр, нас бережёт!

– А хватит ли мне сил их подобрать? – Виру закрывал голову руками. – Хватит ли мне сил! Ох и горе у людей, жалко-то как… Надо собираться. Один поеду, а кому ещё?

– Езжай, Виру, езжай, – гудели кнапфцы.

– А вы как? Как бросить? И своих нельзя, и тех нельзя. Все люди, все мэра заслужили…

– Подумаем, уважаемые кнапфцы, – важно говорил Фед. – Завтра, господин Виру, всё обсудим, прикинем… Ночь на дворе – куда ехать? Да и винограда выпито дюжина бутылей… Вот проснёмся и всё решим.

– Не волнуйтесь, всё завтра, садитесь, господин мэр, я же ещё не рассказывал вам о театре, – спохватывался Фрэнки.

Виру садился и хмурился.

– Театр – странное место, не понимаю, почему лойцы им гордятся. Там всегда темно и приходится сидеть на неудобных стульях. Нельзя говорить и шевелиться. Позволяется только смотреть на белое пятно впереди, в котором собираются парами или по трое и разговаривают. В театре женят без любви, враги дружат, а друзья берут палки и колотят друг друга по голове. Самый важный в театре – режиссёр. Он особенный, и всё у него необыкновенно. Он необычно сидит, необычно говорит и даже требует он необычно. Другой кто-то скажет: «Подай-ка мне эту лампу, милый дружок» и руку протянет и улыбнётся, мол, ты мой друг, и я твой друг, и лампа лежит под твоей ногой, и подать мне её – дело секунды! Режиссёр скажет: «Лампу!» и даже не глянет! Но смерит взглядом, если лампы ему не дать. Сперва он тебя не узнает, потом пальцами защёлкает и спросит: «Ты Люи? Нет? Мауро? Да к чёрту. Лампу, малыш!» После такого любой кинется лампу искать, а найдёт – прижмёт, как дитя, и, дрожа, её режиссёру поднесёт, а тот рукой махнёт: не нужна лампа, тогда была нужна, да ты опоздал. И так горько от его маха станет, что сядешь пятьдесят седьмым возле него ждать следующей «Лампы» и бросаться первым, отнимать её у другого, за внимание режиссёра бороться. Но ещё хуже, если режиссёр ничего не требует, если сидит молча, пальцами переносицу трёт, бормочет: «Идиоты», или «Прелестная Эрика, вот дура!», или «Босиком пройтись надо», или «Суета, суета! Плакала моя девочка!».

– Вот дела! – удивлялись кнапфцы.

– В режиссёра влюблены все юные йудийки. Нет ни одной, кто бы о нём не говорил и о нём не плакал. А он… любит какую-то Эрику, а кто это – никто не знает, как будто её вовсе нет. Одни домыслы, одни слухи, что Эрика та его бросила и уплыла далеко, и осталась от неё заколка, которую он, несчастный, носит на шее и теребит. Судя по эмали – давние дела: заколка та истерта. А режиссёр стар, и девиц у него полно, да только любовь одна…

– Вот человек! – важно говорил Виру. – Вот кому мел служит! Просто никто про это не знает! А я понял! – Виру махал рукой. – Что с белым пятном в театре? Что за жизнь там особенная? Для чего?

– В том пятне запросто забираются в кровать и валяются там часами, а люди на это смотрят.

– Совсем как у нас со старухой Ирмой, – гудели кнапфцы. – Хулиганка! Объявила внучке, что отправляется в мир теней и дарит ей свой жемчуг, а где лежит – не сказала, забыла. Так продолжалось полгода. Каждый день, едва заходило солнце, Ирма закатывала глаза и говорила, что её час пришёл, а про жемчуг молчала. Весь город жалел Энду и ходил к Ирме, уговаривал ту вспомнить, а она кашляла и хрипела, а едва все уходили, доставала из-под матраса шкатулку и хохотала.

– Нет, нет, в театре никто не болеет! – восклицал Фрэнки.

– Так и она была здоровее многих! Симулянтка! А через год Энда почистила её матрас и нашла её жемчужные нитки! Лишившись бус, Ирма действительно захворала и однажды не проснулась.

– На сцене всё не по-настоящему! – настаивал Фрэнки.

– Лойцы ходят смотреть на враньё? Странные ребята! Все ищут правды, а они обмана! – гудели кнапфцы.

– Это не враньё, это сцена! – восклицал Фрэнки. – Смотришь на белое пятно, и видно, кто пройдоха, кто самозванец, а кто подливает воину отраву. На сцене тебе объяснят, как не попасться на крючок интригану, как правильно пьянствовать, чтобы восхищать, а не прослыть дебоширом, как потерять покой из-за любимой и как его сохранить, если за тобой гонится её муженёк с кочергой. Но не это в театре главное, а то, что там не существует времени… За час пройдёт десяток лет: кончится война и вырастут дети. А ещё за театр надо платить!

– У нас достаточно заглянуть к Макену – и увидишь всё то же самое абсолютно бесплатно! Тебя там и научат, и повеселят. Не рассказывай ему про театр, иначе он устроит торговлю возле своего сада, а так, едва грустно – мы знаем, куда заглянуть!

– Но это не одно и тоже! – возражал Фрэнки. – Театр это…

– Лой – неправильное место, – перебивал его Виру. – Главного там зовут Режиссёр, его все любят, а он любит заколку Эрики. Чтобы занять свой народ, он настроил разноцветных стен и раздал мел. Я ничего не понял. Я расстроен.

– Лучше расскажи нам историю про домру, – кричал седой кнапфец. – Что за музыка из трёх струн? Позор, а не музыка.

– Лойцы говорят, «домра – умная голова». Её круглая коробка напоминает им голову. Домру слушают для новых мыслей, – объяснял Фрэнки.

– Скажи ещё, они домре поклоняются! – хохотали кнапфцы. – О, Бог домры! Твои лойцы – дикари… Поклоняться следует только тому, кто выше тебя, у кого есть тайна, а в домре какая тайна? – говорил седой кнапфец.

– Я слышал струны домры и видел, как после концертов лойцы меняются, – убедительно отвечал Фрэнки. – Они становятся энергичны, принимаются выгуливать собак, катать бельё, поливать огород и выпекать! Какая после домры получается выпечка! Лойские лепёшки становятся волшебными, я пробовал и уверен: те, что пеклись накануне, никуда не годятся, а эти, свежие, – настоящее утешение. Любой, кто пробует такую, становится смелым и сильным. Эти лепёшки продаются на один мокрон дороже, но все знают, за что они переплачивают. Домра – гениальная придумка. Однажды я потерял ключи от комнаты приятного господина, пустившего меня на постой. Он был стар, но ещё очень крепок и утверждал, что слушает домру трижды в день и это даёт ему силы. Я повинился за ключи и получил совет немедленно отправиться на главную площадь. Как только я услышал гитарку, то сразу догадался проверить задний карман.

– Они оказались там, Фрэнки?

– Нет, но я нашёл кое-что получше: билет на большую лодку, который я купил за неделю до потери, да так увлёкся, что позабыл о нём. Если бы не домра, наверное, проспал бы отплытие. На обороте билета так и было указано: «Отплытие с первыми лучами солнца». Ключи мне стали не нужны.

– А куда ты отправился дальше, Фрэнки?

– Я поплыл через большой пролив на прекрасную землю Красного Неона. Я много слышал о ней от людей из Йуды. Неон – страна учёных.

– Что за страна учёных? – гудели кнапфцы.

– Помните время, когда Рауль был чудаком? – Виру махал рукой. – Ну тот Рауль, что выдумал колодцы и гостиницы? Он называл себя учёным!

– А ещё Рауль называл себя мифическим псом. В его голове было много бредовых затей. Если кто-то не соглашался с ним, он поднимал скандал, но стоило его похвалить, сказать, что гостиницы – отличная затея и наконец есть честное место, «когда перебрал», он благодарил и казался умиротворённым. Чем бы кончил Рауль, если бы его не лягнула лошадь и он не стал бы нормальным весельчаком, как и все! – подсказывал Фед.

– Неонские учёные – не Рауль. Он фантазёр, а они чертят и спорят с друг другом, а потом мастерят по чертежам. Вы бы видели, как они счастливы, когда у них случается провал.

– Ну и чудаки! Все у них неправильно!

– Тогда им приходится ещё больше чертить, спорить и мастерить. А когда всё ясно, они болеют от безделья! Впрочем, я не видел больных неонцев. Они всё время учатся, учат или спорят – они счастливые. Это они придумали университеты. Когда я впервые увидел за партами взрослых учеников, то очень удивился. Только представьте: школьник-бородач, и рядом учится его жена!

– Что ты несёшь, Фрэнки?! Не завирайся! Женщина и так всё умеет. Чему их учить? Как носить юбки? Как танцевать? Как разделывать рыбу? – хохотали кнапфцы. – Учиться взрослому – вот это умора, неслыханные идиоты! Почему ты не сказал им, что им пора растить детей и ловить рыбу? Фрэнки, чем ты там вообще занимался?

– Неонцы носят на носу круглые стекляшки. Они прозрачные и тонкие, похожие на донышки наших виноградных бутылей. Признаться, я не видел ни одного человека без этих штуковин на носу. Один старик сказал мне, что эти стекляшки – важная вещь и без них ничего не выйдет. Он отдал мне свои стекляшки, велел примерить.

– Нельзя верить седым проходимцам, Фрэнки! – возмущался мэр. – А если бы ты стал калекой? Опасное дело – брать стекляшки у первого встречного! Этот старик тебе никто! Разве он твой дядя или дед? Надеюсь, у тебя хватило ума отказаться!

– Он казался мне таким убедительным и серьёзным, что я поверил ему, но из вежливости отказался: подумал, вдруг ему без них станет невмоготу! – ответил Фрэнки.

– Как же легко тебя провести! Что он обещал тебе за это? Седой негодяй! Тебе следовало заявить ему, что у кнапфцев всё получается и без стекляшек! – шумел Виру.

– С этими штуками они умнеют! – сообщал Фрэнки и добавлял: – Они умеют летать!

– Фрэнки, ты столько врёшь, видать, тот старик всё-таки что-то тебе подсунул! Проверь-ка получше свои карманы. Ты врёшь нам, а мы и хороши – слушаем и верим! – кричали солидные кнапфцы.

– Я видел всё сам, – спокойно отвечал Фрэнки. – Они летают в корзинах под огромными шарами. Про шары ничего не знаю, но корзины совсем как наши, только вот наши для младенца, а в те можно забраться вчетвером и устроиться там поспать!

– Хочешь спать в корзине? Это несложно устроить! – хохотали кнапфцы. – Приедут гости, а мы и скажем: «Это наш Фрэнки, он был отличным парнем, пока не попал в Неон, теперь он спит в корзине и со всеми спорит, не подходите к нему близко. Ну тихо, тихо, Фрэнки!»

– Они забираются в корзины и взлетают, – объяснял Фрэнки. – Ума не приложу, как они догадались устроить всё это. Таких корзин над Красным городом сотни, пожалуй, не летают только лентяи. Местные говорят, что все лентяи – туристы.

– Дрянной городишко. Красная земля! Что за название? Земля безумцев – вот ей имя! – гудели кнапфцы.

– Сотню лет назад их землю покрасил вулкан. Их вулкан – не наш: наш – малыш, а их – грозный старик, и этот старик решил, что эта земля его и что он может делать с ней что угодно! – заявлял серьёзно Фрэнки. – Вулкан выплюнул много камней и пыли, и их земля стала красной.

– Они абсолютно выжили из ума – жить на брюхе вулкана! Любая вулканья хворь унесёт их огненной лавой. Все знают, как вулканы любят болеть! Им бы убраться на вулканью спину или поселиться подальше! Если бы твои учёные были умны, они бы знали, как вылечить вулкан, и уж точно знали бы, что нельзя топтаться на его животе! Я твой крёстный отец и запрещаю думать о том, чтобы к ним вернуться! Я-то тебя знаю! – Мэр грозил пальцем.

– Но Неон – такой удивительный мир… Там везде мосты и сваи. Их город прекрасен, я нигде не видел ничего подобного!

– Сваи? Что это? Очередная глупость? – ворчал Виру.

– Толстая и крепкая палка в земле. Воткни таких десяток и поставь на них мэрию… Ты бы всех-всех видел и обо всём знал! – убеждал мэра Фрэнки.

– Что? – хохотал мэр. – Ты думаешь, мне нужны для этого сваи? Вы слышите это, уважаемые кнапфцы? Что бы я делал наверху, Фрэнки? Я бы так проголодался там, что не нашёл бы сил спуститься. А люди? Они бы все залезли следом, ведь куда мэр, туда и народ! Сидели бы все наверху, забыли бы, что такое угощать, просить взаймы и отпрашиваться у жён! Как жить там? Зачем так жить? А как бы добиралась ко мне госпожа Добрэ? От таких тренировок она бы растеряла всю красоту, заявила бы: в юбке к тебе лазать неудобно, отдай-ка мне штаны! А потом бы и все кнапфки стали худыми и в штанах, волосы бы зачесали или того хуже, спрятали. И наступил бы нам конец, Фрэнки, ведь без женщин жизнь одинокая, не нужна такая жизнь. – Виру качал головой. – Сваи – конец любому счастью, конец дружбе, любви и красоте. Захочешь меня прикончить, привези сваю, поставь на мою тень, – возмущался Виру, ударяя кулаком по столу. – Был у нас мэр, а теперь вместо него сваи, и стоят они везде, где раньше были его мысли и дела! Так хочешь? Отвечай! Восхищаться он вздумал, мечтать. Что за тип их мэр и почему он не любит своих людей? Должно быть, он лентяй. Ну конечно, он пуст, раскидал всех по сваям и сидит одинокий, ищет причину тоски. А ты спустись и всех позови и обними брата, возьми на руки ребёнка, смастери горшок, да приложи к сырой глине детскую ладонь – вспомни о счастье. Любая тоска сбежит, испугается и больше никогда не сунется. Тоске нечего делать рядом с детской пяткой. Их мэр – враг своему народу. Плохой мэр – горе земле. Не спастись им от его глупости, не миновать драк. Эх, а всего-то – дай власть человеку честному, любящему землю, да живи-радуйся, встречай восходы, считай улов.

– У них нет мэра, – немного смущался Фрэнки.

– Значит, они ничего не знают об уважении! – жевал губами Добрэ. – С этими туземцами не стоит иметь дело. Если нет уважения – нет и ума. Нет уважения – нет и поступков. Как, спроси, жить, если уважение – пустой звук? Значит, они и предков не уважают, и женщин, и своих друзей! Они не сядут за стол, не споют, не поспорят, не простят друг друга и не успокоятся. Твои неонцы опасны.

– Это не так, крёстный! – смеялся Фрэнки. – Они знают, что такое уважение, они ценят инженеров. На Красной земле их немного, всего двадцать. Они не похожи на остальных, носят толстые стёкла и всё время молчат, но если кто-то не может найти истину, без них не обойтись! Неонцы никогда не будут решать, кто прав как мы – кулаками и вином!

– И ты этим восхищаешься? Они слюнтяи! Они слабаки! – гудели кнапфцы.

– Инженеры – уважаемые люди, ими гордятся, их слушают. Без них не обходится ни один мост, ни один огромный дом, – пояснял Фрэнки.

– Ещё скажи, они додумались строить третий этаж? Для этого не нужны инженеры! – возмущался Виру. – Мэрия давно в три этажа, что же теперь, гордиться? А если и гордиться, то кому? Для чего? На чердаке – данные переписей, там хранятся все кнапфцы за пятьсот лет. А им для чего большие дома? У них же нет мэра, значит, нечего ценить, нечего беречь.

– Их дома по десять этажей, – спокойно отвечал Фрэнки, а кнапфцы шептались. – Огромные дома – прекрасны. Они так высоки. Кажется безумием жить на верхушке. Я сперва думал, что там качает, ан нет. Я забирался и скажу: там спокойнее и тише, чем внизу!

– Для чего тебе покой и тишина, Фрэнки? Что делать с ней? – не успокаивался мэр. – С тишиной не поговорить, не выпить винограда, не спросить: «Эй, тишина, как твой денёк?», а если спросишь, то получишь: «Мой денёк тих и безмятежен» – и что тогда? Лучше пусть кричат чайки, и воет ветер, и Моника поёт, и госпожа Гнессер кричит на всю улицу. А ты, Фрэнки, не ври, не ври нам больше, а то Бог отпечатка пометит тебя бородавкой, как вруна, и станешь ты безобразной мордой. Ни одна кнапфка не полюбит тебя. Неонцы любят тишину, потому что им больше нечего любить. Красная пустая земля, мир через стекло и нет того, кто скажет: «Спускайся-ка вниз, Фед, сядь со мной, дай-ка сигу зажгу».

– Да я бы и не полез! – хохотал сидящий рядом с мэром Фед.

– «Сядь, Фед, и смотри: мальчишки через трубочки плюются, смотри-ка, косточка угодила по заду госпожи Гнессер, вот так цель!» – продолжал Виру. – А ты и ответишь: «Сложно не попасть», и мы станем хохотать. Вот как надо, Фрэнки, а они пропащие, никто их не зовёт, никого они не слышат. Их проблема проста: ни один народ без главного не живёт. Жить без мэра – слишком беспокойно, да и глупо! Если мы говорим «народ», мы говорим – «мэр»! Точка! – Виру складывал руки у живота и спокойно улыбался, а кнапфцы вокруг него кивали.

– Но у них хотя бы есть свой мудрый Эстебан?! – предполагал Фед.

– Нет, – махал головой Фрэнки, – никакого бара у них нет.

– Нет ни мэра, ни бара! Несчастные! – возмущались кнапфцы. – Они не умеют доверять.

– Понимают ли они, как им не повезло? – спрашивал Виру. – Если нет доверия, то нет и народа! Красный Неон – земля одиночек.

– Когда им нужно что-то понять, они идут к библиотекарю, – тихо отвечал Фрэнки.

– Ну вот видишь, – щёлкал пальцами Виру, – странное имечко у их главного, ну да ладно. Хорошо не «поганая макрель» или «хромая черепаха». И всё же, пока выговоришь – пропадёшь. Вот у нас «Не сходить ли к мэру?» – легко и просто!

– Библиотекарь заведует библиотекой, – так же тихо продолжал Фрэнки.

– Ну конечно, Фрэнки, мэр заведует мэрией.

– В библиотеке хранятся книги.

– Книги, сейф, лавка стыда, календарь праздников и весы для винограда! – поправлял его Виру.

– Нет, книги и книги, – выдыхал Фрэнки. – Сейф у казначея, лавка стыда в суде, а винограда у них нет.

– Ах вот оно что! – волновались кнапфцы и махали руками. – Тогда всё понятно! Бедняги, они ничего не знают о жизни. Скажи ещё, что у них нет Бога, и закончим на этом!

– Их Бог – Бог мудрости, они называют его Тут и показывают себе на голову.

– Давайте расходиться, – гудели кнапфцы, – на сегодня сказок достаточно.

После докладов Фрэнки запирался дома и почти не выходил. Он показывался только у торговцев – купить рыбы. И вёл себя безобразно: не здоровался с соседями, смотрел себе под ноги.

Впрочем, ему прощалась рассеянность, ведь за пять лет он одарил кнапфцев множеством полезного: привёз в город велосипед и подтяжки.

А ещё за эти годы Фрэнки рассказал кнапфцам, как мастерить обувь на каблуке и со шнурками и как делать из винограда не только воду, но и масло, от которого унималась зубная боль и на котором вкусно жарился тунец. Горожане сумели разобраться с водопроводом, обзавелись шлангами для полива и избавились от выгребных ям.

Однако не это стало главной заслугой Фрэнки. Его триумфом оказался синий цвет. Однажды он привёз в Кнапфу порошок, и местные художники наконец-то сравнялись с природой.

Когда Фрэнки уезжал, кнапфцы собирались вместе и пересказывали его истории. Никто больше не упрекал Фрэнки во лжи, не называл глупцом.

– Помните, он рассказывал о белом городе? – переговаривались местные. – Городе Дюн!

– У его стен синяя вода, она мягкая, как перина, на ней можно спать. Весь город – белоснежные дворцы и ничего зелёного. По улицам расхаживают птицы с длинными хвостами. Они похожи на пернатых крыс, а настоящие крысы сидят по клеткам и играют каштанами. Эти птицы – крысы только с первого взгляда. Едва скажешь: «Ох и красавица», как они распушат хвосты, похожие на водопад из цветных глазков. Фрэнки называл эти хвосты зрелищем! Мы думали, зрелище – это только шторм, а оказывается, ещё и хвост в глазках! Этим пернатым нельзя врать, они проныры, всё понимают. Едва ты прекратишь их нахваливать, они снова становятся крысами. Фрэнки называл Дюны особенным городом, городом богачей. Он только успел постучать в ворота, как сразу же услышал: «Эй, парнишка, так стучать не следует, ты пришёл не к двоюродному братцу. Ты барабанишь, а следует коснуться, поклониться и ждать! Тебе могут не открыть, если ты бестолковый, а откроют, только если ты симпатичный и честный. У тебя большой лоб и серьёзный взгляд, ты вроде не похож на пройдоху, хотя все проходимцы с виду – добрые люди. Если хочешь разгуливать в Дюнах, хвалить наших птиц и играть с нашими крысами – тебе придётся постараться. И помни главное: ни о чём не спрашивай».

– Ноги бы моей не было в этом каменном притоне! – возмущался Виру. – Самовлюблённые идиоты, кому нужны их крысы и камни? Как будто у нас нет своих! А Фрэнки добряк, ну и добряк! Надеюсь, он не сказал, что кнапфец? Иначе эти проходимцы посчитают такими всех и начнётся: «Ну и кнапфцы, ну и назойливые мухи». А нужны они нам, Дюны эти ваши? Покажите мне их женщин и мэра, и я всё расскажу про их город!

– В первые дни Фрэнки ни с кем не разговаривал, потом ему удалось подобраться к башмачнику и услышать: «Дюна – чистый город, здесь не увидишь ни песка, ни яблочного огрызка. Хочешь грязи? Езжай в Шер. Я не был там, но говорят, там бардак, а все горожане такие, будто нет у них пресной воды и мыла, одежду они не стирают, что такое ножницы – не знают. Опасайся их. Наверное, они ещё едят руками и спят вокруг огня!»

– Как его имя? – кричал Виру и вскакивал. – Как он выглядит? Где живёт? Кто его брат? Кнапфцы! Это оскорбление! Так, так… Что же делать… Много их? Феда позовите, Мука… Думать будем. Эй!

– Вы послушайте, что было дальше, господин Добрэ, а если дослушаете до конца, узнаете – дюнацы несчастный народ и, если мы поколотим их, они станут ещё хуже! – тихо говорил подошедший Фед, и Виру садился обратно и затихал. – После башмачника Фрэнки многое вызнал у кулинара. В Дюнах нет ни булочников, ни сыроваров. Кулинары у них – как наши лавочники. Только у наших коробку с монетами держит прелестная дочь лавочника, а у тех нет. Их торговцы надевают белые передники и готовят еду прямо в лавке!

– Полная ерунда! – не унимался Виру. – Готовят? А хочу я моркови или слив?

– Не получите! – объясняли кнапфцы. – Он зажарит морковь или угостит сливовым соком, но никогда не даст настоящего! Это у нас всё устроено правильно: рыба у рыбаков, хлеб у булочников, а виноградная вода – в мэрии!

– Что может быть проще моркови?

– В Дюнах нет ничего своего, их еда – не их. А разве можно верить чужому? Нет! Поэтому всё, что им везут, – режется, мнётся и суётся под пар. Представьте, у них нет огородов, они ничего не знают о земле, не умеют поливать.

– Если человек не поливает, он становится разбойником, – заявлял мэр. – Поливать – хорошее дело, доброе!

– Их город – песок, пустой и горячий. Есть немного воды и пара кустов, да и всё. Гиблое место.

– У луковичек побольше ума, – цокал языком Виру.

– Господин Добрэ, зато у них есть мэр, есть! – выкрикивал кто-то из толпы.

– Мне стыдно за него, – опускал голову Виру. – Мог бы быть хорошим парнем, растить шиповник. Несчастный мэр. Горе – не знать земли.

– Послушайте про кулинара. Если бы не он, Фрэнки никогда бы ничего не узнал. Тот повар оказался десятым кулинаром в династии. Все его предки готовили еду. Может, поэтому его нож скучно стучал, а сам он печалился. Ни новых запахов, ни новых вкусов у него не было. Старик мечтал о чём-то большем, и Фрэнки понял это! Сначала кулинар спросил его, зачем тот приходит в его лавку в такую рань, и Фрэнки ответил: «Я прихожу с утра, чтобы сказать тебе спасибо. Днём тебя будут хвалить другие, и ты не услышишь моего голоса!»

Кулинар захохотал:

«Хвалить? Меня? Но за что?»

«Ты прекрасно готовишь, я сыт весь день!»

«Кто я, чтобы меня хвалить? Я – обычный повар! Не старайся зазря. Тебе следует дождаться богатея. Как увидишь – хвали как можно громче!»

«О чём ты говоришь?»

«Ты, видно, издалека, иностранец, – ухмыльнулся кулинар и шёпотом спросил: – Видел на улице людей в бирюзовых халатах?»

Фрэнки кивнул.

«Наш город принадлежит этим странным типам. Только представь: мы ни разу не видели лица ни одного из них, они закрывают головы платками, чтобы никто не разглядывал их».

«Но почему они носят бирюзовые халаты?» – удивился Фрэнки.

«Никто не знает этого. Странная любовь. Я понимаю – любить мои миндальные лепёшки, но любить синие халаты?»

– Должно быть, они подражают мэру, – кивал Добрэ.

– Их мэр – девчонка, господин Виру.

– Девчонка? – Виру вновь вставал, но на этот раз он вытягивался в струнку и был хмур. – Что ещё мне надо знать? – ледяным тоном спрашивал он.

– Эта история вам не понравится, – важно отвечал Фед.

– Эта история нравится мне уже тем, что случилась не в Кнапфе! – гордо говорил Виру. – Кто она?

– Она главная модница, дочь «бирюзового халата». Откуда она узнала про мэрство – непонятно. Однажды она заявила, что теперь к ней следует обращаться «госпожа мэр». С этого дня она начала одеваться в длинное, высоко зачёсывать волосы и следить за мрамором на улицах. Мода – заразная вещь, мэрство стало модой. В Дюнах появились вице-мэры, заммэра и ещё сотни других. Длинные юбки и высокие хвосты стали хитом, город был разобран на сантиметры. Кто-то из девиц следил за заборами, кто-то за крысами, кто-то за фонтанами.

– Значит, я – законодатель моды. – Виру задумчиво поднимал вверх палец.

– Послушайте, что было дальше, господин Виру. Наш Фрэнки умудрился разозлить кулинара и чуть не подрался с ним.

– Это было бы не так плохо, – усмехался Виру.

– Старый кулинар как раз месил тесто, и Фрэнки спросил его: «Зачем ты месишь тесто палкой?» – чем вывел его из себя. Кулинар начал кричать, хотел выгнать его из лавки, назвал тупицей и сказал, что тот ничего не смыслит в кулинарии, поэтому должен молчать. Тогда Фрэнки вывалил тесто на стол и начал месить его руками, а повар схватил его за шиворот и поволок к двери. «Дай мне всего минуту, – закричал Фрэнки. – Я обещаю, что смогу удивить тебя».

Кулинар заколебался и отпустил его, тогда Фрэнки вымесил тесто, а когда оно стало лёгким, слепил из него лепёшку и ловко подбросил над головой. Когда первый пирог вытащили из печи, Фрэнки и повар уже были друзьями.

«Это гениально! – кричал кулинар, размахивая выпеченным сырным треугольником. – Я должен всё записать!»

– Мой сын, – гордо заявлял Виру.

– С того дня Фрэнки рассказывал кулинару кнапфские рецепты, а тот ему – о жизни в богатых Дюнах.

«Так повелось, что в город съезжаются богачи, – говорил кулинар. – Они живут во дворцах и разгуливают по мраморным улицам в бирюзовых халатах. Богачи поклоняются Богу без суеты. Он не имеет ни лица, ни голоса, у него нет ничего, что могло бы быть его, кроме тишины и покоя. Вера ему абсолютна, свободна и так же непонятна, как и он сам.

“Бирюзовые халаты” важны и молчаливы, поэтому кажутся яркими и прекрасными, особенно если наблюдаешь за ними издалека. У них своя жизнь, свои дела и своя радость, всё у них другое, нам непонятное. Отчего они выбрали песок рядом с пустым морем – никто не знает. Странная история. Больше я ничего не знаю».

«Кулинар, ты знаешь больше, чем говоришь. Я не поверю, что тебе не известна тайна Дюн», – уверенно сказал Фрэнки.

Наверное, он и сам не знал, чего требовал. Догадок у Фрэнки не было.

«Я знаю об этом городе всё, но для чего знать об этом тебе?» – спросил его кулинар.

«А для чего тебе знать тысячу рецептов, кулинар?»

«Ты прав, – кивнул тот и обрадовался. – Я знаю историю Дюн с самого первого дня, когда никаких Дюн ещё не было. Мой предок был сыном самого Дуная. Эта история принадлежит моей семье. Имей в виду: ты услышишь её – ты забудешь её».

– Он рассказал ему историю героя? – усмехался Виру. – Скучно, серо, глупо. Лучше бы мы танцевали, кнапфцы. Пустой вечер! Все слова кулинара – враньё. Он просто хотел вызнать наши рецепты, вот и всё. Эти Дюны – шайка. Никакие они не богачи, они нищие, потому что одиноки и глупы. Любить горячий песок невозможно, это полная чушь. Ничего, кроме ракушки и чайки, на песке жить не может, люди должны жить в домах, любить друг друга и выбираться на крышу смотреть на звёзды – вот путь человека! Если человек живёт на песке и кричит «Как я счастлив!» – у меня к нему один вопрос: «Зачем ты врёшь?» Как же тяжело мне, кнапфцы: каждый день я узнаю про чьи-то ошибки, каждый день я слышу о печали… Их синяя вода – мутная, а богатство их – змеиное. Есть кому Дюны защитить? Некому! Вот идёт враг, стучит нежно, а они ему: «Добрый человек, симпатичный, заходи и хвали наш город, только ни о чём не спрашивай!» А враг зайдёт и выпустит волчицу, и скажет про неё – собака, а следом пустит дурную молву и немочь, и всё, кнапфцы, сгинут Дюны, провалятся вниз, потому что Дюнам не за что держаться. Город держат люди и мэр – вот на чём всё стоит, вот к чему всё крепится. На песке не построить правды, потому что он то сыпуч, то зыбок, то в глазах, то на зубах. Если цветок не выбирает песок, то почему они его выбрали? Пустота – больше ничего. А они ходят гордые, думают: «Я хозяин себе и свету своему, а ты раб себя и своих мыслей». Вот и всё.

– Враньё или нет, кто знает? – пожимал плечами Фед. – Если кулинар выдумщик, то искусный, если лжец, то талантливый. Он рассказал Фрэнки тайну, и тот, как и обещал, позабыл о ней, пока не оказался дома.

«Много сотен лет назад один храбрец по имени Дунай и его бесстрашная жена решили отправиться на лодке через пустое море. Они плыли много дней и уже решили, что ввязались в дрянную затею, когда их лодка ударилась о берег из соли и песка. Новая земля оказалась мёртвой и сухой. Жена начала плакать и винить мужа в своей смерти, которая вот-вот наступит. Жить без воды невозможно не только людям, но и любой куропатке, которая могла бы стать их обедом.

От жары и зноя Дунаю начало казаться, что на берегу стоит прекрасный белый город, и он в том городе главный».

– А не захоти он в мэры, ничего бы у него не вышло! – перебил историю Феда Виру.

Но тот продолжал:

«А что, если нам устроить здесь прекрасный город?» – воскликнул Дунай.

«Нам даже не соорудить хижины! – ответила жена. – Ты, верно, сошёл с ума! Надо немедленно отправиться обратно! Может быть, мы ещё сможем спастись!»

«Ты пошла за мной, значит, поверила мне. Я всё устрою!»

– Сказал бы он так кнапфке, – вновь перебивал Виру шёпотом. – Посмотрел бы я на этот скандал!

«Я верю тебе, но воды на два глотка, а из добра – только спицы в моих волосах!» – плакала жена Дуная.

«Дай-ка мне их! – велел Дунай, и жена послушно вытащила из волос две металлические заколки. – Я верю в нашу удачу. Даже в спицах есть Бог!»

– Он так и сказал: «Даже в спицах есть Бог?» – удивлялся Виру. – Что за глупость! Бог не станет этого делать! Зачем ему железяки и женская голова, когда ему принадлежит весь мир?

– Не судите его строго, господин Виру. Должно быть, он сделал это от отчаяния. Только представьте: пустая земля, нет воды и женщина рядом! До выбора ли? Отыщешь Бога где угодно! Он согнул заколки и прокричал: «Мне нужна помощь!»

– Вот умора! – хохотал Виру. – Ведь ему ответили: «Спасение в твоих руках».

– Господин Добрэ водит нас за нос! Они уже слышали эту историю от Фрэнки! – весело грозил пальцем мэру Фед.

– Ну что ты, мой друг, конечно же, нет! Всё просто: он спросил – ему ответили. По-другому не придумать, – отвечал Виру.

– И услышал Дунай: «Спасение в твоих руках», – серьёзным тоном продолжал Фед, – и спицы закрутились и потянули его от берега, от лодки и жены. Когда они остановились, вокруг не было ничего, кроме белого песка. Дунай упал на колени и в отчаянии воткнул железяки в землю. Ему показалось, что песок ответил ему толчком, тогда Дунай снова ткнул землю и снова почувствовал толчок.

«Лучше бы ты копал его, чем бить!» – услышал он голос жены.

Так он и сделал. Когда дело приблизилось к ночи, его руки зачерпнули первую воду. Он сделал глоток и возликовал: вода была пресной. Его несчастная жена уже спала. Он напился в одиночку, а потом копал до утра. Когда разлилось маленькое озеро, Дунай разбудил жену и сказал ей: «Я назову это озеро твоим именем, Омана!»

Через несколько часов вокруг озера собралось зверьё. Пустая земля отправила на водопой всех своих детей.

– Животные? На песке? – переспрашивал мэр. – Я, пожалуй, вздремну.

– Уже через неделю вокруг озера появились первые ростки, а через месяц – деревца. Посреди мёртвой солёной равнины разлилось живое пятно.

«Я счастлива, что выбрала тебя!» – каждый день говорила Омана, и Дунаю хотелось для неё большего. Каждый день он брал в руки спицы и просил у них помощи.

«Странные железяки, – думал Дунай. – Кому вы служите?»

Однажды спицы задрожали.

«Вы служите Великому Богу последних спиц! Это он помогает мне!» – догадался Дунай.

– Ну и ну! – захохотал Виру. – Вот так Дунай! Как можно поклоняться спицам? О, великий Бог гамаков, да не разорвутся твои плети от красоты наших женщин!

– С того дня Дунай спрашивал спицы обо всём: где построить дом, где устроить загон для скота, где вырастить дерево. Очень скоро пустой берег затянулся зеленью. Дюны зацвели. Но отчего-то это его теперь не радовало, с каждым днём Дунай становился всё грустнее.

«Муж мой, что случилось? – спрашивала его Омана. – Я верю тебе! Я счастлива с тобой! Наши дети уважают тебя! Чего ещё можно желать?»

Дунай не отвечал. Однажды, когда его грусть стала печалью, он взмолился:

«Великий Бог последних спиц, тоска изъела моё сердце. Жизнь тяжела, и жить мне тяжело. Я просил тебя дать мне семечковых плодов, и ты подарил мне яблони! Я просил показать туман, и ты устроил долгую ночь, чтобы охладить наше море. Я просил дать Омане музыку, и запели песчаные птицы! Отчего мне не радостно? Отчего я не могу растянуть своих губ в улыбке? Почему внутри горечь?»

Едва он сказал всё это – спицы вздрогнули, потянули его вон из города и усадили в центре пустыни. Они держали его там, пока Дунай не начал задыхаться от зноя и жары. Ему было невыносимо страшно, он чувствовал приближение смерти, но не сдвинулся с места, а только сидел и смотрел на пустой песок.

– Наверняка ему пришло озарение! – бубнил Виру.

– Точно, – кивал Фед. – Он считал последние секунды и ждал, что его глаза перестанут различать свет. И тут, в самое последнее мгновение, мир для него стал другим: пелена засияла розовым, песок больше не казался глупым и пустым, а небо – бессмысленно белым. Солнце не жарило, оно заливало всё вокруг теплом. Всё ожило и задышало, распахнулось ему навстречу и, кажется, обняло. Он подумал, что жизнь прекрасна, и мир прекрасен, и нет череды одинаковых трудных дней. Все его проблемы – обычные дела, которые просто надо делать, а не жаловаться на них и твердить самому себе: «Невмоготу».

«Я дурак! – воскликнул он. – Как мог я не видеть красоты?! Благодарю тебя, великий хозяин всего. Ты остановил меня для того, чтобы я увидел и понял счастье!»

Дунай вздохнул, улыбнулся и приготовился с благодарностью встретить последнюю темноту, но вдруг появилась Омана, и ему захотелось снова жить.

«Выпей-ка воды. Ты сидишь уже полдня. Ещё немного, и я не дозовусь тебя», – сказала Омана.

«Омана, я нашёл счастье!» – воскликнул Дунай.

Омана начала оглядываться и хмуриться: «Где же оно? Кто она?»

«Оно везде и во всём, – объяснял Дунай и радовался. – Только посмотри на эти песчинки! Видела ли ты, чтобы ещё кто-то так дружил? Возьми на ладонь одну – ты не заметишь её, а если она позовёт друзей? Вместе они прекрасны и умны, веселятся и строят барханы! И так в мире всё!»

Омана молчала.

«Ты, должно быть, решила, что я сошёл с ума. Но я здоров! – кричал Дунай. – Я узнал о счастье. И ещё: Бог последних спиц ни при чём, настоящий Бог – другой, он великий и мудрый, и он показал мне, для чего стоит жить».

«Как же его зовут?»

«Его зовут Бог без суеты, и он во всём! Прекрасна ли наша жизнь? Бесспорно, только посмотри кругом! Удивительна? Ну конечно, жизнь не перестаёт удивлять!»

«Жизнь – это сложное дело! Если Бог без суеты и правда мудр, он и сам жалеет наш пустой берег, а может быть, и весь мир. Должно быть, смотрит и думает: надо было всё здесь устроить не так…»

«Нет! – выкрикнул муж. – Бог добр и проницателен, всё он устроил как надо! Никогда не поверю, что он не любит наш берег. Наоборот, этот берег – его любимое место, здесь же много тишины и покоя – место как раз для него!»

– Одна-а-ако, – недовольно тянул Виру и грозил пальцем. – Поиск Бога – непростое дело. Кулинар заврался! Врёшь – но соблюдай меру! Наш мир – прекрасен. Бог устроил всё так, чтобы самому смотреть на красоту и радоваться. Ему нравится этот мир, поэтому он и гуляет у нас каждую ночь, ходит и говорит: «Вот это красота! Как пахнет морем! Звёзды яркие! Ой, мокрица! А тут у нас что? Кроха с клешнями». Прогулки – вот Божье дело. Он сидит весь день, а потом раз – пошёл и размялся. И не важно – без суеты или быстрым шагом. Какое настроение, так и ходит.

– С того дня Дунай повторял себе «Я обязан рассказать о счастье людям, но как? Поймут ли меня? Как объяснить, что великое – самое простое и что для счастья не нужно ничего особенного?» До конца своих дней он искал особенные слова, а когда постарел, подозвал к себе сыновей и передал им своё дело:

«Я понял, что люди на самом деле не любят счастья. Их любимое дело – искать его и рассказывать, как сложно до него добраться. Посмотрите: все только и делают, что ищут радость, хотят стать беспечными, ждут особенного времени или особенных людей! Находят и кричат: “Вот оно, наконец-то”, а успокоиться не могут, снова ищут и вспоминают: “Было время, я был счастлив”. Как объяснить, что ничего искать не надо, что счастье – это настоящее и оно совсем простое?»

Сыновья не понимали отца, но, когда Дунай умер, записали всё, что он говорил, красными буквами на золотой бумаге и отправились путешествовать.

Они рассказывали людям о Дюнах, называли их живыми и уверяли, что любой станет счастливым, едва поселится на берегу пустого моря. Люди не понимали, что особенного в жарком песке, и принимали сыновей Дуная за жуликов.

Когда пришла пора внукам Дуная исполнять волю деда, они решили рассказывать правду, говоря словами Дуная. Они читали по золотому свитку и были горды, однако люди называли их дураками, а слова Дуная глупостью. «Ваши Дюны – гиблое место. Им не простоять и сотни лет».

Тогда внуки решили как следует выучить своих детей и с младенчества повторяли им, что в вопросах счастья ничего не нужно усложнять и что поиском его лучше не заниматься, а мысли о нём гнать.

И если внуки ещё помнили седую бороду и тёплые руки деда, то правнуки Дуная помнили только «Не искать счастья и всё упрощать». «Мы не сможем никого убедить, – рассуждали они. – Люди слишком зависимы от собственных прихотей и не любят слушать, простота – не для них. Им подавай авторитет, им подавай тайну».

Новое поколение отправилось в самый большой город, переоделось в местное и месяц распускало слухи о скором приезде важных посланников, которые всё знают. Они тщательно готовились: намешали зелёного и синего, выкрасили платья, намотали на лица платки и постучали в ворота города. Для большего эффекта правнуки зажгли пахучей травы и взяли бубны.

– Мы делаем так каждый день, – хохотал Виру.

– Всё прошло даже лучше, чем они планировали. Когда люди увидели в руках посланников золотой свиток и услышали, что они посланцы Великого Бога без суеты, они испытали экстаз.

«Наш город прекрасен и чист. Бог без суеты знает тайну счастья и говорит её каждому, кто приходит в его дом. Бог без суеты мудр и спокоен, а дом его прекрасен: безмолвные пески и тихое море, нет ни хлопот, ни негодяев».

И тут произошло то, что случается после великих открытий: в Дюны потянулись караваны богачей. Золотым слиткам нужна была тишина, а их хозяевам счастье. За десяток лет богачи настроили белых замков и отгородили Дюны огромной стеной. Никто не знал их лиц, имён и самого главного: счастливы ли они. Богачи появлялись на улицах в длинных халатах и с лицами, закрытыми платками. Их, видимо, знали только их слуги, но и те были чужаками, приехавшими в город следом за хозяевами.

– Точно бандиты, – бурчал Виру. – Честный человек не станет прятать лица.

– В лавку кулинара часто заглядывали повара богатеев. Они всегда молчали, и как бы ни старался любопытный кулинар, у него не получалось ничего вызнать. За тридцать лет ему повезло только дважды: в первый раз слуга проболтался, что за белой стеной сидит не его господин, а его двойник, и что сам господин слишком умён, чтобы вот так запросто рисковать жизнью, поэтому он там, где никто не сможет ему навредить. А второй раз в лавку заглянула юная служанка, которую отправили прикупить кураги.

«Попробуй инжир, милое дитя», – улыбнулся ей кулинар.

«Мне велели купить курагу, мне нет дела до инжира! – воскликнула девица. – Поэтому меньше болтовни!»

«Куда же ты торопишься? Выбрать курагу сложно, только посмотри, какая у меня разная курага!»

«Мои господа – самые важные в Дюнах! Им нужна только лучшая курага!» – Девочка ухмыльнулась и важно подняла вверх палец.

«Мне надо знать, кто они, иначе я не смогу тебе помочь!» – хитрил кулинар.

«Тебе не надо про это знать!» – воскликнула девчонка.

«Тогда, увы, я ничего не смогу для тебя сделать». – Старик развёл руками.

«Я скажу только то, что мои господа самые счастливые, потому что они больше всех празднуют, всегда побеждают в играх и лучше всех страдают. Не веришь? Когда к ним приходят другие господа, то у моих самые холодные глаза! Понял? То-то же! Поэтому набери мне самой лучшей кураги!»

«Что же значит – холодные глаза?» – удивился кулинар.

«Ты глуп, как твоя курага! Холодные глаза – игра, но ты никогда не сыграешь в неё», – заявила девчонка.

«Ты так юна и так умна!»

«Это правда, – согласилась она и зашептала: – Представь, повар, мои господа садятся за огромный стол и безразлично смотрят друг на друга. Кто смотрит холоднее – тот и победил!»

«Забавно», – не растерялся кулинар.

«Я люблю смотреть на это! Мои господа – удивительные люди, они делают всё, чтобы себя развеселить. Когда-то я думала, что богатеям только и надо, что радоваться и ликовать, но потом я поняла: им нужна тишина, и празднуют они только для того, чтобы после как следует помолчать!»

«Гениально», – только и сказал кулинар.

«Тебе и не снилось, как искусно они веселятся! А как они спорят друг с другом? На той неделе мои на спор ели бегонии. Я попробовала и выплюнула, а они нет! И тогда я подумала, что мои господа очень отважные и смелые. Они победили, продержались до следующего утра, а соседи к вечеру сдались. Как же мои были счастливы! Правда, потом бегония уложила их в постель на двое суток, но какое это имеет значение?»

«Какая глупость!» – не выдержал кулинар.

«Для тебя это глупость, потому что ты на самом-то деле ничего не знаешь о счастье. Чтобы испытать счастье, надо уметь страдать. Они мастера страдать. До них я не знала, что такое настоящая боль. Отчаяние и печаль – игры богатых! – высокомерно заявила девочка. – Представь, они могут часами лежать в горячих ваннах, в тишине и одиночестве, и с невыразимой тоской разглядывать пальцы своих ног! Тебе не понять этого!»

«Не понять», – согласился кулинар.

«Но на самом деле, когда они страдают – они не страдают!»

«Как все непросто!»

«Главное их дело – тишина. Они делают всё, чтобы служить Богу без суеты».

«Удивительные люди!» – кивнул кулинар.

«А теперь дай мне самой лучшей кураги и запомни: курагу следует разделять, а не класть вперемешку, потому что сочная курага – для моих господ, а сухая – всем!»

Фед наконец замолкал.

– Это всё, что рассказал кулинар? – спрашивал его Виру.

Фед кивал:

– Фрэнки пробыл в Дюнах месяц и вызнал больше любого горожанина.

– Никакого Бога в Дюнах нет, – уверено заявлял Виру. – Может, он и был, но давно ушёл в пустыню. Потому что они его обманули, а Бога обманывать нельзя. Он велел им быть счастливыми просто так, а они едят бегонии! Стал бы ты есть бегонии, если бы был всем доволен?

Кнапфцы гудели.

– От травы конвульсии в животе! – грозил пальцем Виру. – Трава – бестолковое дело! Какое же это счастье? Их Бог давно ушёл, сидит в пустыне и радуется, смотрит на красоту и счастлив! А они? Они страдают, потому что ничего не знают о честности. Честно – это радоваться солнцу. Не умеешь? Учись! Не понимаешь, как это? Убери из своей жизни всё, а солнце оставь, и вот оно – счастье. А они нет: мрамор, птицы с хвостами, халаты – суета! – Виру взмахивал рукой. – Давай дальше.

Фед пожимал плечами, кнапфцы шушукались:

– Расскажи про валков! Вот счастливый народ!

– Фрэнки переплыл пустое море и несколько недель добирался до города коричневых великанов, – начинал новую историю Фед.

– Мой сын рассказывал мне о городе Валка, и, честно говоря, эти ребята мне нравятся, – довольно откликался мэр. – Они весёлые, смелые и всему рады – живут почти так же правильно, как и мы. Они умеют петь и танцевать – что может быть лучше? У них есть и кувшины, и кошки. Разве что нет гамаков и странный Бог, но в остальном всё у них хорошо. Он рассказывал мне, что пока был там, то не видел боли, никому не было грустно, никто не плакал, не бегал к лекарю и не требовал себя опекать. Стоит перенять. – Виру грозил пальцем. – Коричневые люди галдят и гуляют целыми днями. Фрэнки казалось, что он вернулся домой, и только прозрачный воздух мешал ему в это поверить. Он сказал, что в Валке нет грязи и нет желания залезть в бочку и намылиться, а если и хочется, то ради мыльных пузырей, а не из-за глины под ногтями!

– Коричневые люди огромны, – подхватывал Фед. – Фрэнки едва дотягивал им до плеч, но великаны не смотрели на него сверху вниз и не гордились, они радовались ему и плясали! Фрэнки сказал, что не сразу понял их Белого Бога, но, вспомнив Дюны, он полюбил его и решил, что Белый Бог – хороший парень. Местные называют его Бог всего белого, – добавлял Фед. – Когда они хотят поговорить с ним, напяливают белые платки и – вуаля! – он с ними!

Виру хмурился:

– Можно ли так почитать Бога? Надо бы им подсказать лепить горшки! Пусть делают как мы! Наши отпечатки – дань Богу, поэтому он и с нами. А они устроили всё слишком просто. Это обижает его, на Бога следует смотреть с уважением. Как это – заявить: «Бог – где белое»? Почему белое? Почему не сказать: «Бог везде, где водятся киты»? Или «Бог везде, где кашель»? Глупость. Я бы ещё понял, если Бог везде, где рисуют дети. Странно всё это, странно и для Бога мало, – ворчал Виру. – Ну а жёны их что?

– Их жёны наряжаются в белое с самого утра. Есть поговорка «Белое утро – белая жена», – продолжал Фед. – К обеду женщины усаживаются в круг и плетут друг другу косы. Плетут и что-то шепчут. Фрэнки просил заплести и ему. Они усадили его и спросили, есть ли у него просьба к Белому Богу? Что Фрэнки рассказал им, неизвестно, но, как я понял, они плели ему косы и шептали Богу о его просьбе. Наверное, так они что-то просят, как мы у Бога отпечатка, когда кто-то расхворается. По вечерам в их городе бьют в барабаны. Женщины хватают бубны и делают так же, как наша Моника, когда выпьет много виноградной воды, – вертятся и широко улыбаются! Представьте только, этих коричневых женщин вечерами почти не видно, и если бы не их белоснежные зубы, в Валке была бы кромешная тьма, а так – они со своим Богом и по вечерам.

– Они не так глупы, эти великаны. Мне нравятся эти ребята! – радовался мэр.

– Вы прощаете им белого карлика? – спрашивал Фед.

– Этот карлик – их МЭР, – повышал голос Виру. – Не имеет значения, какого он роста. Уважаемый человек может быть любым! А стал бы я ниже – что тогда? Он что, какой-нибудь куст, чтобы его презирать, или кусок смолы? Что вы кривитесь? – Виру смотрел на горожан. – Что значит, «он всего лишь маленький человек?». Нет, ОН БЕЛЫЙ КАРЛИК! А вдруг он врач, а вдруг дровосек, а если после маленького знака его крошечной ладони в Валке наступает весна, а вдруг он силач и решает все чугунные вопросы, а если он просто самый спокойный из всех? Что скажете? И потом, не забывайте о ключе!

Кнапфцы гудели.

– У меня ключ от городского погреба, – напоминал Виру. – И у карлика есть ключ, как у любого приличного мэра. Если главный без ключа – стоит насторожиться, а ещё лучше приглядеться: нет ли у него за спиной разбойников? Мэр без ключа – жулик, а если он твердит: «Какой ключ?» – то он ещё и хитрец. Карлик – их мэр, потому что в нём особенная сила. Вам не понять, как тяжело стать мэром, а потом им быть. Я бы крикнул ему «Держись, карлик!» – да услышит ли он? Думаете, легко беречь ключ? Каждый скажет: «Дай мне ключ, Виру, я стану его носить на поясе, как ты». Но он же не станет, потому что не в ключе дело. Все вы знаете, что погреб не заперт! – кричал мэр.

– Знаем, – гудели кнапфцы.

– А что не идёте? – сужал глаза Виру. – А-а-а-а-а-а, вот и не идёте, потому что ваш мэр не слюнтяй, и каждый, кто нарушит запрет, раскается. И не из-за страха перед моими кулаками, а из уважения к моему огорчению. Если я увижу кого-то с бутылью на улице, скажу: «Неужели тебе так грустно, Фед?», а Фед не ответит, а я скажу тогда: «Прекрасная погодка сегодня, смотри, какой у нас город! Ласковые кнапфки, весёлые песни, полно рыбы, Бог гуляет всю ночь… А тебе грустно?», а он и застыдится, ой как он застыдится! Счастье, что мы вместе, что дома, что воздух солёный и завтра будет новый день! Не делай так, Фед, слышишь?

– Да я и не собирался, господин Добрэ!

– Вот и правильно. – Виру хлопал его по плечу. – Не имеет значения, что бережёт карлик. Главное – бережёт! Беречь – сложно, легче не беречь! Он молодец, я горжусь им. Он мог бы всё раздать, а ключ выкинуть, стать свободным, наменять денег и отправиться на площадь к музыкантам или выйти из города пинать чёрную пыль. Он бы всё смог, а он бережёт. А поступи он иначе, отдай он погреб – остался бы тот народ? Не было бы никакого народа, был бы свободный и счастливый карлик и одинокие коричневые люди! Карлик умён, он деятелен, выдумал бы себе пастухов и большое море, а великаны бы без него превратились в безумцев, бегали бы по голому пляжу, дышали ветром и всё своё добро – драные тапки – держали бы при себе. Карлик знает про всё, жалеет их, смотрит порой и думает: «Вот моё лазурное небо, вот мои коричневые люди, а у меня глаза цвета мёда, пошить бы из органзы пиджак!»

Кнапфцы молчали.

– Всё у них хорошо, всё у них правильно, – кивал Виру. – Ну да ладно про них, что дальше?

– Дальше был город Ящеров, – осторожно отвечал Фед.

– А-а-а-а-а, слышал, слышал, что только не выдумают! Какие все особенные! Простых-то нет нигде, только нам повезло, всё у нас понятно, – смеялся мэр.

– Люди там такие же, как и мы, только всё у них странно, – подбирал слова Фед. – В их книгах написано, что их история самая древняя и началась со времён первых песков.

– Лжецы, – возмущался мэр. – Всем известно, что вначале не было ничего, кроме воды, а потом появилась Кнапфа!

– Может, и лжецы, – пожимал плечами Фед. – Но у них была только пустыня. Люди не могли выжить в песке, поэтому людей не было, были ящеры, и пустыня была их миром, и это было хорошо. Ящериц были полчища, но не были они стаей, не были семьёй. Были они одиноки – и поэтому обречены. Однажды начался великий дождь. И затопил он пустыню, и научились ящерицы думать, ведь им пришлось спасаться. Теперь они умели плыть, вытягивать языки и ловить мух, но, как и раньше, ящеры были одиноки. Бесконечно было их сиротство, пока вода с песком не дали жизнь ростку.

– И сожрали ящерицы первый росток, – хохотал Виру. – И началась война.

– Вы, должно быть, и об этом уже слышали? – удивлялся Фед.

– О, мне не нужно знать, чтобы разгадать прохиндеев с жабрами, – веселился мэр.

– И накинулись ящерицы на росток, и началась битва, и многие ящерицы пали, а те, кто выжил, начали оплакивать павших и разглядывать друг друга, а потом и самих себя. И увидели они себя и братьев своих, и овладело ими торжество. Затрепетали ящеры, поняли они свою сочность, увидели синие тела, и глубокие веки сандаловых глаз, и прозрачную чешую, и ямку с ребристой кожей на груди. А сильным языком любовались бы бесконечно, да мешают полосы на лапах и дивный раскрас спины. «Что может быть лучше?» – думали они и знали, что ничего. В грязи, мокром песке и слизи обрели они себя, своих братьев и ящерный дурман, не ставший им ни запахом, ни мечтой, ни молитвой, ни ребёнком, но знаменьем счастья без тайн и сомнений. И счастье их длилось без времени, и наслаждение их было вечным.

Виру чмокал губами, вставал и отходил за кувшином. Наливал немного, пил и громко выдыхал.

– Продолжай. Хочу дослушать до мэра, – требовал он.

– Идеальные ящеры приняли идею духа, свободы и счастья и решили, что разум их прелестен, а мысли отважны и молчать, заперев разум в теле, нельзя. Это значило бы лишить себя долга, а без него скверно, без него пустота, – продолжал Фед. – И стали они думать, что от скверны надо бежать, ведь рептилии идеальны, а значит – безгрешны, и ничего скверного в них быть не может. Поняли они, что должны они гласить, и если не они, то больше некому. Но как решиться в одиночку биться с глупостью, если нет опоры? Вспомнили они великий дождь и войну за росток и решили, что если в мире такое есть, то есть и тот, кто это устраивает. И сплелись ящеры клубком, а потом распались, и лежали они неподвижно, чтобы вновь сплестись, и распасться, и замереть надолго, и не прекращать этот круг почти вечно.

А кто-то Знавший, наверху, кто устроил им дождь, кто вырастил росток и от сиротства спас, увидел ящеров и понял, что лежат они как буквы. Распознал он буквы, соединил в слова. Рассказывали ему ящеры о себе и просили защиты: «Встань за нас и нашу правду. Будь нам спиной, будь именем. Дело наше право. Мы перед тобой без меча, без щита. Живи нами, мы твои».

Восторжествовал Знавший, понял их разум. «Ящерам надо множиться, чтобы заполнить собой всё, – подумал он. И добавил: – И это будет хорошо».

Многие века клубились ящеры, а Знавший их читал. Рассказывали они о мире, рассказывали ему своё. И пришла наконец пора.

Стали ростки деревьями, повалились на землю и подарили себя ветру. Ветер скрестил их домами, надул крыши. Окреп ящерный клубок молотом и затвердел. Проросли ящеры в друг друга, слились.

Тогда посреди воды выросла гора, и пропала под той горой вся вода. Закатился молот на гору и бросился вниз, ударился о землю и распался. Поднялись из него ящеры совсем другими, не похожими на себя прежних, без синевы. Стояли они теперь на задних лапах. Оторвали они себе хвосты, сделали из хвостов топоры и велели им забраться на верхушку горы и там спать, пока царит мир, но проснуться, если одолеет мир глупость. И было за них небо, и обнимало оно их ветром, и ласкало оно их солнцем. Благодарили ящеры небо и клялись ему служить – держать ладони кверху и вращать ими, словно в ладонях глаза и глаза эти небу принадлежат.

«Смотри, небо, каков мир: он не плосок и не прост», – твердили они, а небо радовалось и любовалось жизнью.

И начали ящеры строить дома и дороги, а небо им помогать. И вырос под горой город и не было ему равных. И было в том городе зеркал больше, чем дверей, мостов и крыш, – для каждого ящера своё. И смотрели ящеры на себя подолгу и собой наслаждались. А потом разделились ящеры на пары, и стоял один с ладонями кверху, а второй жил, и менялись так каждый день. И длилось так всегда.

Крепли ящеры, и крепли их мысли. Стали они гордыми, стали большими. И так они собой возгордились, что захотелось им жить свободно, а не стоять неподвижно, чтобы кто-то там их ладонями пользовался. Нарушили ящеры обещание, зажили своей жизнью, ни с кем не делясь. А Знавший, как и раньше, ящеров берёг.

Высился город ящеров, вырос огромным, башнями упёрся в небо. Увидал это Знавший и нахмурился, ведь небо ему дом, а ящеров дом – земля. Путаться в этом нельзя. Зажёг он в небе костры и приказал пламени плясать до ящеровых макушек. Загорелись городские башни, и выжгли они дыры в пустую вечность. Рухнули камни на землю, придавили миллионы, а выживших раскидали по сторонам на многие земли.

И спаслись лишь десятки, и плакали они о погибших, о братьях, а Знавший наблюдал.

«Пусть боль станет им уроком, а крах – ступенью выше».

Поблекли ящеры от слёз, прилипла их чешуя к телу, а глаза округлились. От прежних ящериц в них ничего не осталось, кроме ненужных ссохшихся жабр и идеи. И поняли они свою ошибку, и вновь собрались в клубок и распались словами. Но что им сказать вдесятером, если прощение нужно миллионам.

И решили они искать своих братьев. Но земля была огромна, а компасы их разбиты. Стали они спорить, куда им идти, но решить так и не смогли. Поняли ящеры, что нужен им тот, кто укажет путь, иначе они разбредутся и найдут только пустоту.

– И выбрали они мэра! – подсказывал Виру. – И это было хорошо!

– И выбрали они главного и нарекли его Великим. Спросили они его о пути, но Великий скорбел. «Слёзы вымыли чешую, горе забрало бирюзу, и нет у нас прежних нас – не спасти нам братьев», – сказал он.

Но был Великий отважен, решил он пожертвовать собой и так всех спасти. Велел он заточить себя в песок и воду и оставить одного, пока не станут его жабры живыми, а кожу не покроет чешуя.

И надолго он был заперт, и уже погибал, а потом и погиб. Но возродился.

«Смотрите на меня, братья. Мои жабры дышат. Моя чешуя прекрасна. Я жив, я смел, я снова ящер».

«О, Великий!» – затрепетали ящеры. А Великий оделся в плащ и повёл их за собой. И пошли ящеры по свету, искать братьев, а когда нашли, вернулись и жили без чешуи и цвета, почитая Великого с жабрами и в плаще. И смотрел на них Знавший, и ждал от них покаяния, а ящеры множились, чтобы однажды вновь поклясться небу и вновь служить.

– Всё? – спрашивал мрачно Виру. – Что ж… Время позднее, не будем гневить небо… А вот и дождик…

Он смотрел на небо, подставлял ладонь под капли и, поклонившись то ли небу, то ли горожанам, отправлялся к себе.

И было это хорошо!

Каждый год, в марте, в Кнапфе устраивали честный день.

Так называли его потому, что когда-то в марте кто-то (бесспорно, великий) впервые раздавил виноград. Он не просто размял ягоды, а ещё и положил мокрый виноградный жмых «подышать» и вспомнил о нём, только когда его жена спросила:

– Зачем ты бережёшь это странное месиво?

Муж покаялся:

– Буду честен: я о нём забыл, я его испортил! Не знаю, что на меня нашло!

И тут в дело вмешалось провидение. Вместо того чтобы вылить виноградную воду, жена опрокинула чашку в птичью поилку. Когда пернатые запели, бедная женщина испугалась и закричала:

– Должно быть, они отравились, и теперь отправятся в мир теней!

Она заглянула в клетку, но увидала только жизнерадостные глаза и клювы, из которых лились торжественные звуки, а не предсмертные стоны. Птицы пели весело и легко. Их трели были о чём-то великом, а не бессмысленными, как раньше.

Первые виноделы уселись у клетки ждать неизбежного, птицы же пили виноградную воду и пели всё громче. Когда виноградная вода закончилась, они замолчали и столпились у прутьев.

– Они смотрят слишком пристально. Только глянь на них: они обижены на нас, как будто мы их обманули! Ты не обманывал? – воскликнула жена.

Муж замотал головой и ответил:

– Должно быть, дело в этом протухшем винограде! Вместо того чтобы умереть, только посмотри, как они сделались отважны!

– Ты – гений! – захлопала в ладоши жена. – Ты создал что-то невероятно полезное для птиц!

– Не торопись, – важно ответил мужчина. – Теперь нам следует попробовать на козах!

Целый месяц муж и жена изучали виноградную воду и заслужили большой авторитет среди питомцев. Теперь, едва они появлялись, весь двор кидался к ним и доверчиво тыкался мордами.

Ещё через месяц муж сказал:

– Всё, пришло время. Нам надо попробовать виноградный сок самим!

– Не делай этого, – испугалась жена. – Вдруг для людей это опасно!

– А вдруг нет! – сказал смелый человек и немедленно выпил.

– Как ты? – затревожилась она.

Он пожевал губами, допил, налил ещё, выпил снова и, подождав немного, сказал:

– Красавица моя!

С тех пор каждую весну, когда было уже солнечно, но ещё не знойно, когда наступало время экспериментов и желания всё изменить после долгой зимы, Кнапфа праздновала «честный день» или «начало большой виноградной любви».

Справедливости ради стоило бы назвать это время неделей, поскольку что можно успеть за день? А неделя давала возможности.

В Кнапфу съезжались отовсюду: из всех окрестных деревень, с самых дальних виноградников, с гор спускались старики.

Старшее поколение забиралось подальше от шума. Считалось, что они сбегали только для того, чтобы дать молодым кнапфцам шанс обзавестись семьёй, ведь взрослые кнапфцы – прекрасны, опытны и мудры настолько, что ни одна молоденькая кнапфка не в силах устоять перед их седыми кудрями. Девушкам не терпелось станцевать и порадоваться тому, как хлопает её танцу почтённый красавец, повидавший на своём веку почти всё.

Стариков чтили и старались угодить, а те не нарушали брачного круговорота.

«Честные дни» были особенными ещё и тем, что виноградная вода наливалась за так, а следующая неделя объявлялась временем здоровья и тишины.

Кнапфцы задолго готовились к празднику: наряжались, разучивали танцы, пекли. И все помнили, что у этой недели важные цели. Цели обозначал мэр, Виру Добрэ.

Первая цель Виру касалась прекрасного мира. Ещё в начале своего мэрского пути Добрэ всерьёз задумал научить кнапфцев наслаждаться тем, что есть, и приложил для этого немало сил.

На собственном примере господин Добрэ показывал, как внимать прекрасному, и учил этому горожан. Он усаживался на траву и, улыбаясь горизонту, затихал надолго, взгляд его делался неподвижным и простым. И глядеть на него было так приятно, что невольно верилось: мэру хорошо и радостно.

Горожане садились рядом с ним, ровно напротив горизонта, а потом как будто начинали понимать то же, что и он.

После такой долгой тренировки пустел желудок, трезвела голова, мир делался ярким, а тело лёгким. Горожане усаживались у красивого куста, или маленьких стрижиных гнёзд, или на холм, напротив соседнего берега, или на песок у водяной пены – и готовились к ужину в счастливом покое.

Наблюдать за чайками и белыми крышами, за шеренгой лодочных носов, за ажурной тенью развешанных на просушку рыболовных сетей, за каменной кладкой без вьюна и кладкой, заросшей зеленью, – стало в Кнапфе традицией.

И если поначалу кнапфцы улыбались – мол, мэр сидит, и мы сидим, – то вскоре покой им полюбился настолько, что танцы отодвинулись на вечер и остались отрадой самых молодых.

«Счастье видеть красоту» – стало важной идеей города.

Вторая цель «честных дней» далась кнапфскому народу в больших страданиях. Много лет назад, когда главным в городе был Тодд, с целомудрием в Кнапфе было так себе: горожане быстро женились, быстро разводились и в промежутках совершенно ничего не стыдились.

Новый мэр решительно взялся за кнапфскую мораль и за годы работы так преуспел, что Кнапфа стала местом искренности и любви, тогда как некоторые другие народы, со слов Фрэнки, семейными ценностями пренебрегали.

С женитьбой в Кнапфе было строго: мэр отказывал всякой паре, пришедшей к нему клясться, если не видел в молодых настоящего большого чувства. Он пристально смотрел, качал головой и не спешил доставать мэрские книги, куда вписывались имена молодожёнов.

Через год после избрания господин Добрэ объявил, что устал и усталость его от бессмысленности.

– Вместо того чтобы радоваться жизни, я только и делаю, что тягаю тяжёлые книги. Что должен делать мэр? Правильно: он должен творить. А я? Я вписываю имена и клятвы, а потом их аннулирую, а всё потому, что мой народ безответственен. Я не буду молчать, ваш мэр – не рыба! Кнапфцы абсолютно разучились ценить и уважать – оттого наш мир не радостен, оттого у нас мало света! Теперь с этим покончено!

После этого заявления мэрия закрылась на долгую неделю, а затем мэр оповестил всех, что правила женитьбы изменились: с этого дня мэрия не женит без любви, развод даёт с большим трудом и не с первой попытки.

Каким-то немыслимым образом мэр научился безошибочно угадывать чувства новобрачных.

– Куда вам жениться? – говорил он молодым. – Вы же острые, как морские ежи! Вы завели канарейку – это хорошо! А что она говорит? Ничего? Идите и занимайтесь с ней!

– А вы? Как это у невесты один гамак? Стыдно! Куда ты смотришь? А ещё жених! Дари гамаки и юбки. Гамаков должна быть дюжина, а юбок сотня. Идите и думайте!

– Так-так, сколько кистей у твоего жениха? Где его мастерская? В какой лавке продают его чашки? Не знаешь? Иди и выясняй! И научись мыть его кисти! И заведите, наконец, кота!

– Вы пришли разводиться? Мэрия сегодня не разводит. День разводов в среду через три месяца! Уходите!

– Какая именно среда, господин мэр?

– Если ты не передумаешь разводиться, то будешь приходить каждую, а если передумаешь – какая разница? Уходите!

Виру понимал: одними поучениями ничего не изменить, поэтому взялся за любовь всерьёз и решил объяснить её ценность. Раз в неделю он собирал молодёжь и рассказывал о том, как действовать и что чувствовать, а главное – зачем.

Неугомонные кнапфцы пытались вникать, но усидеть не получалось. Тогда Виру раздал колокольчики и объявил:

– Чей колокольчик я услышу, тот на неделю отстраняется от веселья и свиданий. При повторном нарушении срок удваивается.

Все присмирели. Воцарилась тишина. Кнапфцы начали слушать и, казалось, стали что-то понимать.

Впрочем, мэр хотел большего. Он мечтал объяснить, что любовь ведёт не только к свадьбе и младенцам, а ещё рождается при взгляде на родное.

– Любовь больше брачной клятвы, сильнее чувств к малышу, – объяснял Виру. – Любовь это всё: воздух, вода, земля и вот эта мальва! Спросите вы – а что мальва? Вон, везде её полно, топчи – не жалко, а только посмотрите, что она умеет. – Виру поднял лепестки и посмотрел сквозь них на солнце. – Мир-то розовый! Маленький цветок, а сколько любви! А камни? Что улыбаетесь? Скажете: ну и мэр, вот выбрали! А выбрали, потому что мэр ваш особенный, давно любовь разгадал, а не разгадал бы – и в мэры бы не попал! Мальва – любовь и камень – любовь! – Он повысил голос. – А сколько любви в ракушке! Она живая, болтливая! – Виру схватил раковину и поднёс её к уху. – Она – как женщина, её надо слушать! Скажете: пустая ракушка, глупая? Скажете: Виру болтун и слова его ерунда? А гляньте на кипарис! Глупость ли этот кипарис? Он зелёный и сильный, он всегда смотрит в небо, он смел и весел. Встречался ли вам скверный кипарис? Не ищите! Кипарис прекрасен и неглуп. Так, может, и мэр ваш умен, может, он говорит правду? И если это принять, и если поверить мэру, то любовь уже не покажется вам только поводом для рождения детей! Любовь – про всё… Про наш мир, нашу землю и нашу мальву. – Мэр заулыбался. – А теперь идите, но помните: главная любовь – это вы сами.

Молодёжь начала расходиться.

– Эй, Зила, ты – любовь! – закричал мэр.

– Отличные новости, господин Виру, – пробурчал подросток.

– И ты, Макс!

Макс кивнул. Мэр нахмурился:

– Каждый взял по мальве и ракушке и пошёл тренироваться!

Мэр потратил немало времени, прежде чем горожане его поняли, и всё же в конце концов он преуспел. Виру поверили, поняли и зауважали.

Теперь в Кнапфе любили друг друга, землю и всё, что она давала. По-другому никто жить не хотел, и как раньше никто не думал.

Однако Виру было уже не остановить. Он решил, что его словам нужен фундамент. Так на листке о браке появилась печать «Одобрено Богом отпечатка!».

Женитьба для кнапфца стала сакральным действом.

Вот поэтому «честные дни» в Кнапфе отмечались с таким размахом: в эту неделю молодые люди искали себе пару. Всё честно, с позволения мэрии.

Кнапфцы радовались и плясали, надевали лучшие костюмы и доставали из погребов лучшие бутыли. Всё вокруг было радостным и светлым, всё было о любви.

Тот, кто грустил, обычно оставался дома, наблюдал за праздником из окна, но были и те, кто выходил на улицу унылым, будто напоминая, что любовь – не только счастье.

Первые годы путешествий Фрэнки влюблённая в него Роксана плакала и ходила на берег просить отпечаток о помощи, а последние годы она уже злилась и ходила у отпечатка требовать.

Пожалуй, за пять лет, пока Фрэнки бороздил дальние края, она стала самой благочестивой девицей побережья, хотя при взгляде на неё о святости не думалось – представлялось яркое утро, неспокойная тень гамака, крики детей.

Советы родителей забыть Фрэнки и обратить внимание, например, на Яроса только злили Роксану. Ярос сбивал сандалии и стирал руки об мальвовые охапки, а она передёргивала плечами и забиралась на крышу дома, откуда открывался вид на море и проплывающие мимо пассажирские баркасы.

Каждый вечер горизонт тянул большие лодки мимо кнапфской бухты, но Роксана знала, что осенью она увидит: один из них повернул к берегу. Она не пропускала ни одного баркаса, потому что ей казалось: уплыви он без её взгляда – Фрэнки почувствует предательство и попадёт в беду.

«Честную неделю» Роксана не пропускала, но плясала без задора, не поднимая рук, что означало на языке молодых девиц большую тоску.

Глядя на неё, не хотелось воскликнуть «Никто не умеет веселиться, как в Кнапфе!», зато «Никто не способен, как в Кнапфе, любить!» – думалось с лёгкостью.

Многие знали о её чувствах и со свойственным кнапфцам простодушьем Роксану успокаивали:

– Ты обманываешь нас, Роксана, красавицы не умеют грустить. Если твоя печаль из-за парня с каменной девицей, то он и сам, должно быть, камень – иначе не бывает! Или камень он, или это обман, и она только притворяется белой и неподвижной, а сама танцует и спит в его гамаке! Подумай, Роксана, нужна ли тебе эта история? Как её имя, Камилла?

– Науна! – скрипя зубами, отвечала она. – Её имя Науна!

Шли годы, а Роксана и не думала утешаться.

Она полюбила зимы, ведь тогда Фрэнки возвращался домой.

И если для всех зима была временем ветра и холодной воды, то Роксанина любовь могла поджигать уличные фонари. Зимой она оживала, не пропускала ни одного городского сборища и всегда возвращалась домой по самому длинному маршруту мимо окон дома, где жил Фрэнки. Он по-прежнему её не замечал, не становился к ней теплее, не улыбался ей особенно, не звал к себе посмотреть гамак и не водил в магазины тканей, выбрать что-нибудь яркое. Он не делал ничего из того, что делал бы любой молодой кнапфец, который понял, как меняется мир, когда рядом прекрасная женщина.

За последние пять лет Роксану уговаривали, отговаривали и убеждали все, кроме Виру, которому хватило одного взгляда и вопроса:

– Имя первого ребёнка?

– Симона, – без паузы ответила Роксана.

И он махнул рукой и пробурчал:

– С тобой всё ясно. Любишь. Жди!

Мэр сходил к отцу Роксаны и поблагодарил его, что тот научил дочь любви и верности.

– О, господин Виру, я не пропускал в юности ни одной вашей лекции.

В этом году Роксана казалась ещё печальнее, чем обычно. Иногда она совсем мрачнела и заливалась слезами. К последнему дню «честной недели», когда по традиции все собираются на главной площади кричать: «Слава Богу отпечатка! Слава доброму мэру! Слава родной земле!» – У Роксаны внутри оборвалась последняя ниточка и наступила тишина. Вероятно, она поняла, что больше не может ждать, а может, решила, что самое время избавиться от своих чувств.

Роксана повеселела, смахнула слёзы, в глазах появились яркие точки.

Она покинула площадь и скрылась под тенью огромных кипарисов ближайшего палисадника. Дворами и зарослями она добралась до морского песка, пробежала вдоль рыбацких сараев и выбежала к домику Фрэнки. Вокруг было темно, вдалеке гудела площадь.

Она пробралась сквозь зелёные ветки во двор и начала осматриваться. Науну она видела только однажды, в то время, когда Фрэнки только нашёл её.

– Ты вряд ли изменилась, – шептала Роксана, заглядывая в каждый уголок сада.

Она нашла её возле орешника. Науна стояла, укрытая можжевеловыми кустами и белой простынкой. Девушка сдёрнула полотно и зашептала белому лицу:

– Пришло время поговорить!

Весь следующий час она объясняла Науне, как та виновата.

– Каменные руки не обнимут, каменные губы не поцелуют! Чем раньше ты это поймёшь, тем быстрее я прощу тебя, иначе ты вернёшься туда, где тебя подобрали. Считаешь, я не способна на поступки? Очень зря, очень зря. Ты просто плохо знаешь кнапфок. Ты могла бы вести себя прилично, украшать фонтан, а вместо этого ты мечтаешь запрыгнуть в гамак приличного человека. Должно быть, твои братья-камни стыдятся тебя. «Какая бессмысленная глупость – думать о себе лучше, чем ты есть! Камню предназначен камень, воде – вода, каштану никогда не полюбить фиалку, а чайка не даст потомства от индюка. Если камень принял человечье обличье, это не значит, что и человеческое нутро. Одумайся и остановись. Найди себе валун, иначе ничего хорошего не выйдет!» – вот что говорят тебе камни.

Роксана замолчала, её глаза наполнились слезами.

– Отпусти его, Науна. Ни я, ни Симона больше не можем ждать. Если ты считаешь себя женщиной, то должна понять меня!

Со злостью она ударила по каменным ногам, но угодила по круглому постаменту.

– Ай, – заплакала девушка с родинкой, села, потёрла разбитые пальцы и воскликнула: – Отпечаток!

За пять лет она хорошо изучила песчаную ямку Бога и теперь могла поклясться, что подножие каменной девицы имеет много общего с тем, чему поклоняются кнапфцы.

Если бы Роксана не была уверена, что отпечаток оставлен посохом Бога, она бы могла поклясться, что Науна когда-то стояла в песчаной впадинке. Мысли Роксаны путались, объяснить эту связь она не могла. Она хмурилась и тёрла виски, пока её не посетила гениальная мысль, которая могла прийти в голову только женщине.

– Ты его девушка? – воскликнула Роксана и вскочила. – Ты подруга Бога отпечатка!

От догадки и радости Науна запрыгала и закричала:

– О, красавица Науна, богиня, жена Бога отпечатка!

Она долго радовалась, крутилась вокруг камня, гладила белые плечи и благодарила Науну.

– Ну конечно, тебе не нужен Фрэнки, твой парень куда влиятельнее и солиднее!

Маленькая кнапфка вскочила и занялась поиском тележки, лопатки и свечи. Через час каменная девушка уже ехала на берег, чтобы занять своё законное место в круглом отпечатке.

Счастливая Роксана уснула только под утро. В полудрёме она улыбалась и всё шептала:

– Бог отпечатка помог мне.

Фрэнки разбудила гроза. Настроение у него было скверным. Он вскочил на ноги и сразу пожалел об этом. Неширокий навес баркаса, прятавший его от дождя, теперь ни от чего не защищал. Его толстый, но проворный сосед разместился теперь широко и удобно, закинув на лежанку Фрэнки ногу, руку и часть живота. Он спал, а Фрэнки мок. Он глядел на тёмное небо и ждал просвета, за которым кончится дождь и потянутся медленные сутки.

Он прошёлся неширокой палубой к деревянному борту, поднял к глазу продолговатую трубку. Стеклянный глазок ничего не выхватил и упрятался в футляр, а его хозяин уселся на мокрый мешок и натянул на голову куртку.

Металлическая трубка со стеклянным глазком стала лучшим трофеем Фрэнки за все путешествия.

История этой штуки началась с того, что Фрэнки услышал об отшельнике, который помогал в любом деле. У этого типа было странное имя – брат Мами. Про него говорили, что ему не страшен мрак, голод, дождь и сон. Впервые Фрэнки рассказал о нём пьяненький старик, живший возле Неона. Пьяница был весел и слишком доволен жизнью, чтобы хитрить, поэтому Фрэнки ему поверил. Во второй раз Фрэнки услышал о Мами от молодой коричневой девицы с белыми зубами, которая плела косы. Она была радостна и слишком спокойна для лжи. В третий раз о Мами рассказал печальный матрос. Матрос страдал, поэтому не был похож на лгуна.

– Твои глаза ищут, – сказал грустный матрос, – значит, ищет душа!

Они разговорились. Оказалось, матрос хотел разбогатеть, чтобы жениться, и искал брата Мами, чтобы тот ему помог.

– Этот Мами – странный тип, он красит глаза, как девица, и носит яркие шляпы. Мой друг, Бруно, был у него. Знаешь Бруно? Все знают Бруно! Он попросил о любви, сказал, что хочет всех девиц, и, представь, стоило ему воротиться от Мами, как его желание исполнилось. Теперь девицы преследуют его, ходят по пятам, плачут и вредят друг другу. Его жизнь превратилась в кошмар. И Бруно опять ищет Мами – чтобы тот вернул всё обратно. Мами настоящий волшебник. Только найти его не так просто. Неизвестно, где он живёт, но если тебе по-настоящему захочется встретиться с ним, Мами сам тебя отыщет. Больше я ничего не знаю.

– Что же для этого надо сделать? – воскликнул Фрэнки.

– Просто захотеть, – пожал плечами матрос. – Я хочу уже давно, но у меня ничего не выходит. Давай захочешь ты, а я буду рядом, и когда Мами придёт за тобой, мы пойдём за ним вместе.

С матросом потом разладилось, он куда-то запропастился, а Фрэнки однажды, гуляя по рынку Лойи, услышал:

– Краска! Любая. Недорого.

Перед ним стоял странный тип в странной шапке. Он был невысоким и настолько невыразительным, что спроси о нём – Фрэнки ничего бы не вспомнил.

– Краска от брата Мами, – подмигнул незнакомец.

Он поманил Фрэнки и быстро нырнул в сутолоку беспорядочного базара. Если бы не шапка, Фрэнки потерял бы его из вида. Но колокольчики на шапке прыгали и звенели, вели за собой. Они долго плутали, а когда Фрэнки выдохся, Мами толкнул невзрачную дверь, прикрытую расшитым потёртым ковром, и, наклонившись, хотя дверной проём был достаточно высок, проскочил внутрь. Фрэнки проделал то же самое и очутился в темноте, тишине и холоде.

– Присядь, я позову господина, – услышал Фрэнки и споткнулся, но потом нащупал что-то мягкое и присел, надеясь, что под ним ничего не зашевелится и не начнёт пищать.

– Господин Мами, – услышал он голос своего проводника, – к вам добрый человек, ему нужна помощь!

– Добрый человек? – спросил тот же самый голос. – Никто так не любит добрых людей, как Мами. Спросишь почему? Потому что Мами – самый добрый человек!

– Так и есть, брат Мами, – сказал Мами. – Так и хочется обнять вас. Идите-ка сюда, дайте рассмотреть вас и порадоваться!

Послышался шорох.

– Ну всё, прекрати, мне пора! Отпусти!

Фрэнки увидел человеческую фигуру в облаке света. Мами держал в руке лампу. Фигура направилась в угол и уселась за стол, напротив Фрэнки.

– Я брат Мами! – Мами дождался, пока гость рассмотрит его, и, заметив его удивление, довольно заулыбался.

Перед Фрэнки сидел тот же невзрачный тип с рынка, только теперь раскрашенный и разодетый. На голове у него возвышалась такая огромная яркая шляпа, что хотелось сказать ему: не мотай головой, Мами, иначе сломаешь шею. Глаза его были обведены чёрным, пальцы увиты перстнями, запястья браслетами. Мами выглядел как миленькая девица, едва ли старше самого Фрэнки. Ещё думалось, что девице пора замуж, и она это знала.

– Мой помощник попросил за вас, назвал достойным человеком! Если бы не он, если бы не его помощь, про меня бы давно прознали. – Мами понизил голос и закатил глаза. – Что бы началось, страшно представить. А так… Мами – выдумка. Кто видел его? Вы же не расскажете про меня? Сохраним мою тайну! – Мами широко заулыбался, Фрэнки вздрогнул. – Зачем ты искал меня? – совсем другим тоном спросил Мами и поднялся, нависнув над Фрэнком.

Он был грозен, глаза сверкали, а кулаки упирались в стол.

– Страшно? – захохотал Мами.

Фрэнки кивнул.

– Как зовут тебя, кнапфец? – пробормотал Мами, вытаскивая откуда-то яблоко.

– Фрэнки!

– Ну что ж, ну что ж, – хмыкнул Мами и куснул яблоко. Потом поднял его к глазам и зацокал языком. – Ох и судьба! Вот это любовь! Она тебя испепеляет, ещё немного и никакого Фрэнки не будет! Был Фрэнки, да кончился, от любви рассыпался и обратно не сложился. Ну и ну! Смелый Фрэнки, честный Фрэнки. Потому тебя любовь и выбрала, а был бы дрянным – прошла бы мимо!

Он крутил яблоко, подносил яблоко к стене и рассматривал его тень. Изредка Мами поглядывал на Фрэнка и что-то шептал.

– Как её зовут?

– Там не пишут? – хмыкнул Фрэнки, кивая на стенку, где только что прыгала искажённая тень обкусанного яблока.

– Вы не пара, – быстро ответил Мами и прищурился, а Фрэнки вспыхнул. – Что поделать?! Надо утешиться, Фрэнки. Такому красавчику не к лицу одиночество!

– Я и правда влюблён. Её имя Науна. Я видел только её… портрет, – слукавил Фрэнки. – Пять лет я хожу по земле и ищу её, но у меня ничего не выходит, она словно выдумка, мираж, будто её не существует… Я побывал везде, где живут люди, и даже там, куда люди ещё не добрались, но так её и не встретил. Что мне делать, Мами? Где мне найти её?

Мами быстро доел яблоко, покрутил в руках огрызок, достал прозрачную колбу, почти доверху заполненную жуками.

– Сейчас все узнаем. Правда жуков – самое верное дело. Знаешь почему?

От удивления и неожиданности Фрэнки ухнул и замотал головой.

– Потому что они ничего не умеют, в том числе и врать, – выкрикнул Мами и высыпал чёрных, почти смоляных насекомых на стол.

– Ну же, помоги мне, Фрэнки, – кричал Мами, собирая жуков обратно в банку, а те проворно от него удирали и падали на пол.

Битва продолжалась долго, Мами взмок.

– Ты не поймал ни одного! – сердито оглянулся он на кнапфца. – Так же и с ней! Ты думаешь, она тебе нужна, но это не так! – важно закончил он.

– Всё, что ты устроил, – смешно! Всё это – глупый балаган! Я верил в тебя, мечтал, думал: вот найдёт меня Мами, поможет, – выкрикнул Фрэнки. – Пять лет я ходил по свету, пока не встретил печального моряка! Грустный Тэд так восхищался тобой! Я думал: доберусь до Мами, он напоит меня чаем, и я ему всё расскажу.

– Так расскажи, – спокойно ответил Мами и, скрестив, ноги, уселся на лавке.

– В твоих глазах нет правды, Мами, – грустно сказал Фрэнки и, встав, зашагал к выходу.

– Стой, Фрэнки, остановись. – Мами кинулся следом. – Я помогу тебе, обещаю. Мы найдём её, я даю слово!

Фрэнки замер.

– Твоё слово стоит две монеты, столько же берёт старик Куда за эти шляпы! – зашипел Фрэнки и отдёрнул потёртый ковёр, преграждавший его путь.

– Фрэнки, нет! Я отдам тебе волшебную трубу! Эта штука найдёт всё что угодно! – заныл Мами. – Не уходи, послушай меня! Мне давали за неё тысячу монет, а я терпел, ждал тебя, думал, вот придёт Фрэнки, расстроится, начнёт кричать, назовёт моё дело глупостью. Тут я его спрошу: «Фрэнки, что ты знаешь о красках?», а он ответит…

– Что ты несёшь?

– И он ответит: «Что ты несёшь, дурак Мами?», и я подарю ему трубу! Вот так я думал, вот так хотел, и вот ты тут, и всё как я знал: ты бьёшь меня, а я не могу ответить. – Мами опустил голову и всхлипнул.

– Дурной актёр, – промямлил кнапфец. – Не верю тебе.

– Да пожалуйста, не верь, – выкрикнул Мами. – Что мне от твоей веры, если всё решено за нас и не нами! – Мами принялся хохотать и стучать себя по коленке. – И не верь, и не верь моим краскам и жукам, яблокам моим и мне, что от того?

Фрэнки схватился за потрёпанный ковёр и отдёрнул его, каморка залилась светом.

– Нет, Фрэнки, нет! – Мами вскочил и бросился к нему, схватил за куртку и прижал к себе. Рукава халата скользнули к плечам, оголяя исполосованные шрамами и расписанные чёрной краской худые руки.

– Эй, Мами, что это у тебя? – Фрэнки замер, разглядывая изуродованные запястья.

– А, это, – весело кивнул Мами. – Это я дрался!

– С кем? За что?

– Со всеми… А за что? – Мами хмыкнул и весело продолжил: – За себя. – Он отпустил Фрэнки, задёрнул ковёр и похлопал того по плечу. – Не уходи, Фрэнки, не совершай ошибки. Жизнь – это череда поражений, и всё, что ты должен, – это к ним привыкнуть. И вот ты думаешь, что обречён: вот край, а вот ты. Край тебя манит, шепчет: шагни, шагни. Ударь его и уйди, понял? Не слушай, край всегда врёт. Шагать нельзя, надо верить и ждать! Жизнь – сплошные неудачи, это правда, только некоторые из них не такие грандиозные, как другие. Заметил такую – хватай, там прячется счастье! Вот так это работает.

Фрэнки потёр голову.

– Скажешь: «Дурак Мами, больной и глупый». Только прав я, Фрэнки. Сядь обратно.

Фрэнки повиновался, прошёл к столу и уселся. Мами нырнул в темноту и вернулся с кистью и баночкой.

– Жалко меня? – неожиданно спросил Мами. – Зря. Я счастливчик. Я выжил. Как, говоришь, её зовут?

– Науна.

– Давай-ка посмотрим, твоя ли она. – Мами достал лист. – Пиши.

– Что писать?

– Всех женщин, которых вспомнишь! Заполнишь лист – вернёшь.

Через час Мами не выдержал:

– Фрэнки, пустая твоя жизнь! Мне хватило бы и трёх минут, а ты корпишь целый час и, должно быть, не запачкал и половины?

Фрэнки молча протянул лист, Мами хмыкнул и затряс им:

– Науны-то и нет! А Роксану ты вписал трижды! Кто это, Роксана?

Фрэнки дёрнул плечами:

– Не помню. Должно быть, соседка или дочь какого-нибудь знакомого. Не знаю.

– Дай-ка мне руку, – потребовал Мами.

Фрэнки протянул ладонь. Брат перевернул её и быстрым жестом вывел чёрным на запястье: «Науна». Едва он закончил, надпись пропала. Он улыбнулся, проделал так ещё трижды, однако ни одна буква так и не задержалась на кнапфской коже.

– Эта девица не держится, – развёл руками Мами и написал на том же месте «Роксана». – А эта на своём месте!

– Что? – Фрэнки начал тереть надпись. – Глупость! Я не знаю никакой Роксаны! Кто она?

Мами захохотал:

– Бессмысленно, Фрэнки, это краска от Мами, её невозможно стереть, если ею написана правда!

– Пройдоха, негодяй, – кричал Фрэнки. – Кто такая Роксана?

– Кто такая Роксана, Фрэнки? – хохотал Мами. – Это твоя судьба, а у Науны – другая! А теперь иди, Фрэнки, Мами помог тебе! Мами всегда держит слово. – Мами положил на стол что-то длинное и металлическое. – Держи. С этим разберёшься сам!

И Мами так быстро встал и пропал в темноте, что Фрэнки сперва показалось: он просто исчез. Он начал оглядываться и звать его, но услышал за стенкой знакомый голос.

– Как прошло, господин?

– Помассируй мне спину! Помогать добрым людям – утомительное дело.

– Как скажете, мой господин.

И вот, спустя месяц, Фрэнки вместе с металлической трубкой красовался на палубе баркаса. Вся команда с завистью смотрела на Фрэнки, поочерёдно прося глянуть в «эту штуку» хотя бы разок.

Фрэнки доверил трубку только капитану. Он дважды поднёс «штуку» к его глазу и, услышав, как тот предлагает за «волшебство» вечный бесплатный проезд от Кнапфы на большую землю, рассмеялся и рассказал, как вырвал диковинку из пасти тигра, а потом и у толпы диких аборигенов, живущих по ту сторону земли.

– Мои раны ещё не затянулись, – хрипло добавил Фрэнки, демонстрируя капитану свежую ссадину на локте.

В солнечные дни, когда пассажиры выбирались на палубу, Фрэнки прохаживался с трубкой и застывал, отставляя в сторону ногу. Он тянулся взглядом в ту даль, которую другие не могут увидеть, а он, избранный, смог.

Роль первооткрывателя ему совсем не подходила. Глядя на него, думалось, что ему пора на берег, ведь такого кудрявого, должно быть, ждёт прекрасная девица, которой без него и мир пуст, и земля не цветёт, не даёт плодов и любая сладость – дрянная забава, и побежать бы ей по мосту, как раньше, играть в мяч и хохотать, да обречена она тосковать и держаться только верой, что вот-вот замаячит на пустом горизонте точка.

Так и стоял он целыми днями у всех на виду, почти не двигаясь, и злил всех так сильно, что хотелось сказать: «Что стоишь и смотришь, Фрэнки? Торопишься? Так крикни: “Поднять паруса, что лежат они плашмя?!”» А Фрэнки бы ответил: «Не время кричать, тут и без меня шум: вон и чайки, и матросы, и вода плещется. Крикну ночью, пока спят. Не побили бы».

А сейчас сидел Фрэнки под дождём и бубнил:

– Дурацкое море, глупое! А в Кнапфе море синее и чайки ручные, со стрижами дружат, а эти дурные, горластые. Ветер неладный, лицо заморозил, спрятаться – да негде, а в Кнапфе всё ласковое. Пироги! Сига тлеет! Моника поёт… Горшок бы доделать, раскрасить его… Богу отнести, к отпечатку… Хорошо дома, всё своё…

По щекам Фрэнки покатились слёзы. А может, это были водяные брызги, а Фрэнки и не плакал вовсе, он был мужественен, он был терпелив.

И вспомнил он, как однажды нарядился в праздничную рубашку и отправился танцевать на площадь. И смеялся, как будто был он не Фрэнки-пилигрим, а обычный парень, с женой и дочерью.

– Симона, – отчего-то забормотал Фрэнки. – Маленькая, кудрявая, у мамы на руках… А у мамы родинка над губой и красивая улыбка. Что за вздор? Какая Симона?

Фрэнки вздрогнул и тяжело поднялся.

Вспоминалось, как бегают по улицам мальчишки и как лежат посреди дорог кошки, а курочки так не могут – их гонят, а кошек бережно обходят и смотрят нежно. И вдруг шум, все смеются: кто-то вышел в новом пиджаке.

– Что за пиджак, а ну-ка, покажись! Ну и Таня, ну и мастерица-жена!

А кто-то идёт с сеткой для миног, а кто-то дарит цветы, и красавица Моника где-то хохочет и хвалит рыбий бульон.

– Как тоску пережить? – бубнил Фрэнки. – Отчего так? Что должен я понять?

Тут и матросы проснулись, заходили кругом, попинали канаты, сели недалеко.

– Весна, говорят! У меня дома весна! Красиво, вкусно! – сказал один.

– Что понять мне нужно? – маялся Фрэнки.

– Дома хорошо, – ответил первому второй. – Я уже скоро буду в родных краях.

– У меня дома пёстрое всё, и братья ждут, поедем охотиться.

– Что понять?

– А у меня дочка, – вспоминал второй матрос. – Я обещал ей весной вернуться и долго-долго никуда не уплывать! Надеюсь, её мамаша ещё не схватила мел, чтобы писать на красной стене!

– Что понять? – метался Фрэнки.

– Я вернусь домой, снова надену очки! – объявил первый. – Буду много думать!

– Что понять?

– Нет ничего лучше дома!

– Нет ничего лучше дома!

– Земля!

Фрэнки вскочил на ноги.

– Это Кнапфа! Кто там был в Кнапфу? – прокричал капитан.

– Я, это я, я здесь, я в Кнапфу, я! – крикнул Фрэнки и побежал по палубе. – Я здесь, здесь, поворачивай домой, слышишь? Домой!

Ниточка горизонта уплотнилась, за ней проступила розовая дымка гор.

Берег медленно приближался к лодке, Шер росла.

– Эй, парень, куда ты собрался? К обеду приплывём! Что стоишь с рюкзаком и в сандалиях – садись! – Матрос одёрнул стоящего у борта Фрэнки.

– Домой, домой, – шептал тот.

– Оставь его, – махнул рукой первый матрос. – Этот всё, приплыл…

– Домой, – вновь зашептал Фрэнки, и на душе у него стало тихо.

А по воде ползли гребешки, а за ними рябили волны, и лодка резала синюю кнапфскую воду. А где-то далеко нарядились в мальву горы, и кудрявая девушка с родинкой рванула к шкафу, вытянула самую нарядную юбку и кинулась бегом на пристань.

– Мама, папа… Фрэнки!

Родной берег встретил Фрэнки тишиной. Раньше, когда он ступал на кнапфскую землю, ему сразу наливали, обнимали, звали ужинать, вручали новую рубашку, трепали по кудрявой голове и называли «заблудшим сыном». Сейчас его друзья и Виру встретили Фрэнки странно и торжественно.

Впрочем, Фрэнки на это внимания не обратил, крепко обнял мэра, пожал несколько протянутых ладоней, схватил и дважды подкинул какого-то кудрявого карапуза и объявил:

– Как хорошо дома!

Он быстро, почти бегом скрылся в стенах мэрии, где отметился в книге прибывших, а потом добежал домой, закрылся там и зажёг ночные фонари. Вечер на побережье покатился к песням.

Следующим утром Фрэнки в окружении толпы мальчишек прошёлся главной улицей до мэрии, взял ключи от городского маяка и, уже под присмотром Виру и ещё сотни любопытных, отправился на берег.

– Что ты задумал, Фрэнки? – слышал он отовсюду, но молчал.

Только добравшись до навесного замка на двери, перед сотней ступеней наверх, он поставил на попа старую бочку и влез на неё, чтобы быть заметнее.

– Друзья, я привёз замечательную вещицу! Она так же важна для Кнапфы, как синяя краска и белые полосы на дорогах! – объявил он гордо и достал металлическую трубку. – С её помощью я могу рассмотреть каждую песчинку на пляже или, не двигаясь с места, увидеть гусей старушки Мо, рассмотреть все земли Шер и каждый лепесток мальвы. Я могу теперь всё!

Кнапфцы радостно загудели:

– Фрэнки, что у меня на обед?

– Посмотри, как там мой папаша, Фрэнки? Он затеял поселиться в хижине возле гор.

– Фрэнки, глянь, какие ткани этой весной в Ревени?

Фрэнки заулыбался, медленно закатал рукава рубашки, обмерил горожан довольным взглядом и поднёс к лицу глазок трубки. Ногу он, как обычно, отставил в сторону и, замерев, начал приговаривать:

– Ну-ка, ну-ка, что тут без меня… Ох, как подрос Марио, какой красавицей стала маленькая Пурка, а Эрика снова ждёт малыша? О, Науна стоит в отпечатке, а Фауст строит новый дом. Моника-красавица поливает цветы. У неё новый гамак?

Кнапфцы замолчали, и замолчало море, затихли чайки, остановился ветер, и даже кипарисы как будто сжались, чтобы не шуметь.

Фрэнки, однако, этого не заметил, водил трубкой и улыбался. И только потом охнул и начал оседать. Кнапфцы – дружный народ, упасть Фрэнки не дали, подхватили и, перебивая друг друга, начали сочинять:

– Ты уехал – всё хорошо было, она дома была…

– С месяц назад… Да, не раньше… Смотрим…

– Смотрим – идёт! Последний «честный день» тогда был. У нас праздник, а она вон что…

– Мы вначале подумали: сон, мираж! Она ли? Может, не она, может, кто похожий? А кто похожий, кроме неё!

– Она идёт, мы кричим: «Науна, ты сошла с ума? Дома будь!» А она нам…

– А она и говорит: «Да я недалеко» и улыбается.

– Да, так и сказала: «Я недалеко» и улыбнулась! Я сам видел!

– Ну мы за ней, глаз не спускаем, понимаем же всё.

– Она на берег спустилась, и к отпечатку, и улыбается, а на глазах слёзы! Клянусь, слёзы!

– Ну, добралась до него и замерла опять. Теперь спокойная, руки как будто опустила и глаза тоже!

– И поняли мы, Фрэнки…

– Важное мы поняли…

– Поняли, что девушка она его…

– Подруга она Бога отпечатка… И что были они в ссоре, а теперь вроде как помирились…

– И он её к себе позвал, домой позвал, на место на своё…

– Она, видать, простила его…

– Не знаю, что он натворил…

– Им виднее.

– Да все вы одинаковые!

– Уходила она от него, ясно же…

– Уходила – так было за что!

– Но ведь простила она его, простила и вернулась!

– Вернулась и встала!

– Её это отпечаток… её.

– А он, значит, ночами ходил и её искал. А теперь нашёл!

– Любимую свою…

– Вот такая история, Фрэнки…

– А что это ты Роксану на руке написал?

– Мы тут его успокаиваем, а он Роксану…

– Роксана, слышишь?

– Кто такая Роксана? Не знаю никакой Роксаны!

– Как не знаешь? Соседи твои!

– Роксана, не уходи!

– Что же такое! Роксана!

– Ох и дурак ты, Фрэнки, ну и дурак! Роксану обидел!

– Все беды из-за женщин…

– Простила она его, простила и вернулась… А он ночами к ней приходит…

– Вот женщины… Ни Науны, ни Роксаны…

– Фрэнки, ты куда?

– Надо рассказать Эстебану…

– Господин Виру, мы к Эстебану!

– Идите, догоню…

– Фрэнки, не уходи…

– Где Роксана?

– И стоит теперь она, а он ночью к ней приходит!

– И я видела – приходит…

– Ну, хоть кто-то счастлив…

– Ну и болтуны вы, кнапфцы… Ну и болтуны!

– Господин Виру, догоняйте…

– Господин Географ, Господин Географ! – крикнул невысокий человек и побежал по коридору в сторону зала.

Он выглядел простым и торжественным, он почти ликовал, смотрел на всё воодушевлённо, и казалось, откуси он от бутерброда с горчицей – его бы это не расстроило, а, наоборот, обрадовало новым вкусом.

– Да неужели? – хмуро спросил Господин, стоявший посреди зала.

Господин был высоким, худым и старым, на нём был белый длинный халат, подпоясанный белой же верёвкой с кисточками, тоже белыми, но уже грязноватыми и разлохмаченными.

– Да! Родинка! Молодец, девица! – кивнул помощник и уселся, хотя старик, которого он называл Господином, продолжал стоять, сложив руки за спиной.

– Ах вот как, – занервничал высокий Господин и заходил. – Скажи-ка мне, Педро, сколько это длится? – спросил он и двинулся к висящему на стене зеркалу, возле которого остановился.

Глянув на себя, он отвернулся, как если бы встретил знакомого после долгой разлуки и не узнал. Ещё попытка – и тяжёлый вздох.

– Свет плохой, – отчеканил Географ и внимательно оглядел своё лицо, морщины у глаз и тень у носа. Он вытащил язык, недовольно рассмотрел и его, а потом взялся разглядывать шею, вытянув вперёд бородатый подбородок. – И как я покажусь ей?

– Какая ерунда, – махнул рукой Педро.

– Что скажет она? Ты посмотри на меня! – Географ оглядел свой халат и покачал головой. – Жил себе спокойно, её не знал, всем был доволен… Дёрнуло меня… А зачем? Для кого? Плохо жил? А она острая, разорвёт меня на клочки. Соберусь ли обратно? Увидит меня, скажет: «Во что ты превратился, Географ? Что сделалось с тобой? Был силён, глаза горели, а теперь? Может, это не ты? Обман?» Кто мою мечту исполнит, Педро? Так ли много хочу? Что худого – подойти к ней, а она – добро, она – тепло. И скажет пусть хитро, но ласково: «Географ, как ждала я тебя, как ждала… А ты не шёл ко мне, не винился, а теперь пришёл. Сказать мне что-то хочешь?» – и рукой махнёт, вот так, – Географ взмахнул ладонью, – а потом скажет мне: «Молчи, Географ, молчи… Кому нужно твоё раскаянье? Мне? Я тебя давно простила, да и не злилась я вовсе, а что в море нырнула… Так мало ли что… Луна, тепло, хотелось плыть… и тебя с собой забрать. Плыли бы мы вместе, Географ, а море бы нам пело: «Географ вернулся, да не один, а с дамой… Ах, прелестная Науна»… А не будет так, Педро, чего ждать? Зачем идти?

– Не трусьте, – хохотнул Педро, а Господин нахмурился.

– Вот и ты меня пинаешь, а я-то тебе и отец, и мир, и правда… Что тогда о ней сказать? Она и минуты меня не почитала, как будто все мои дела – это ей служить, а не миру…

Педро улыбаться прекратил, сделался жалобным и грустным.

– Простите меня, Господин, – Педро опустил голову, – простите… Я знаю, всё знаю: и почему мы здесь, и как давно. Мои слова – глупость, я всего лишь человек. Это вы – Географ, самый у нас главный, а раз главный, значит, и крепкий! А так это? – спросил Педро и сам же ответил: – Не так. Вы ранимый, тонкий, чуть что – и шатает. Вам одно спасение – на красоту смотреть. Но вам-то это легко! – махнул рукой Педро. – Вы красоту в самом захудалом камне рассмотрите, в каждой зелёной лягушке…

– Она идеальна! – выкрикнул Географ.

– Да… и бабочки!

– Они идеальны!

– И антилопы, и крольчихи! Моя любовь – куропатки и эти маленькие… такие пичуги… громкие и смешные…

– Канарейки, – кивнул Географ, – обожаю их. – Взгляд его потеплел. Он добрёл до окна и, выглянув наружу, задержался взглядом на облаках, а потом немного подался вперёд, чтобы сквозь плотное и белое рассмотреть деревню. – Не пойду я к ней, и точка! Всё это слишком! Заслужил я того? Нет! А кнапфцы твои – ленивый народ, пять лет чего-то ждали! Дурацкое слово – Кнапфа. Кто выдумал?

– Вы, Господин Географ!

– Каждый раз мне кажется, что кто-то чихнул… Кнапфа! И твой Фрэнки – прохиндей! Что проще? Нашёл женщину, умыл, на место поставил! А он развёл любовь, её спрятал, сам с ума сошёл… Не пойду я к ней…

– Они называют её девушкой Бога отпечатка и твердят, что видят, как тот к ней ночами ходит, – как бы невзначай сказал Педро.

Географ вздрогнул и тяжело вздохнул:

– А в чём идти? Не в чём! Не пойду. Эти лентяи на побережье любят наряжаться, а увидят меня – хохоту будет… Не пойду!..

Педро маленькими шажками вышел в коридор и вернулся с небольшим саквояжем.

– Ну уж не в чём… Вот саквояж у вас новый! Сразу видно: господин серьёзный, редкого вкуса. – Педро саквояж распахнул, присел возле него. – Вот и пиджак тёмный, сандалии, платок на шею повяжем… Ремень… Показать вам ремень? Ремень – главное дело: нет ремня – студент, а есть – хозяин. Так всегда было, так всегда будет. Ремень – символ власти, знак мужества, он штаны держит, с ним всё можно – и повернуться, и сесть. А нет его – сразу дурак, штаны держишь, а раз руки заняты, кулака не показать – так и стой пустой, без аргументов. Ремень! – с нажимом сказал Педро.

– Все вы предатели, – пробурчал Географ. Громко шмыгнув носом, прошёлся до большого стола, склонился над листком и потерял к Педро всякий интерес.

Тот тихо улыбнулся, подхватил саквояж, но сразу же поставил обратно на пол, ведомый то ли опытом, то ли догадкой. Поклонился и закрыл за собой дверь.

Географ сидел в кресле на шкуре, которая, вероятно, когда-то была белой, а теперь напоминала цветом седло. Он был хмур, глаза его были скучными.

Он думал о прекрасной женщине, а бубнил себе под нос:

– Географам не полагается семья!

И ещё:

– География – серьёзное дело. Отвлекаться от неё на запоминание дат и починку крыши нельзя.

Он был влюблён уже пять сотен лет, и если бы кто-то сказал ему: «Любовь – временное дело, беспокоиться не о чём… Потерпи день, два… ну три…» – то Географ бы вскочил:

– А тысяча тысяч дней? Как тебе такое? – И гордо бы сел обратно, в покрытое шкурой кресло, а, оставшись один, нахмурился бы, опустил плечи. Он бесконечно вспоминал, и думал, и мечтал – и так по кругу.

– Саквояж, – ухмыльнулся он. – Вот жулик.

Саквояж был новеньким, из телячьей кожи, с отпечатком лошадиной морды посередине и биркой «Ревени» на ручке.

– Как хорошо начали делать! – Поднявшись, он взял сумку в руку. – Диор, мальчик мой.

Господин улыбнулся, в уголках глаз заблестели слёзы.

Сумку он открыл, пиджак достал, сандалии на пол бухнул, тяжело сел возле и ещё долго рассматривал вещи.

Когда облачился и повязал платок, то двинулся к зеркалу – подмигивать отражению и ухмыляться.

– Отправит она тебя, дурак ты, – сказал он себе и стал опять скучным.

Пиджак, однако, не снял, сандалий не развязал, платок не сорвал.

– Спущусь, – тихо начал он, – нарву мальвы, приду к ней, скажу: «Здравствуй, Науна, хороший день! Я вот цветы тебе принёс, смотри сколько!» Она на них не глянет, мне ничего не ответит, гордая. Я уйду ни с чем. Завтра приду. Стану ходить, пока не протопчу к ней вместо тропинки глубокий овраг. Шутить начну, спрошу весело: «Отчего ты не кувшин? Носил бы тебя на плече!», а она мне снова ничего, но так и лучше, чем услышать: «А воин ты, Географ? Храбрый? Честный? Не воин! Так что ходишь ко мне?» Я вежливым останусь, терпеливым, улыбнусь ей и возьму с листа улитку: «Помнишь, как мы её выдумали, Науна? Как ты радовалась и говорила: “Прекрасная улитка, отдай-ка её в мой сад!”?»

Географ опустил голову, погрустнел ещё больше:

– Глупость всё, не справлюсь я… Или справлюсь?

Он снова осмотрел сумку и большими шагами добрался до окна, схватив со стола подзорную трубу.

Он принялся разглядывать побережье, блуждал глазком подзорной трубы по Кнапфе, по месту, где угадывался отпечаток, месту, которое раньше было пустым. Теперь сквозь кипарисы проглядывала белая ладонь, а пониже – кусочек белого колена. Глазок то никак не мог оторваться от белой ладони, то поднимался по вертикали, то вновь зависал на пальчиках, потом быстро пробегал зелёные иголки и выхватывал острую коленку. Спустя час Географ изучил все эти детали до последней точечки и, кажется, любил каждую из них в отдельности даже больше, чем всю Науну, а ещё думал, что вот ладонь эта и не её уже, а вся принадлежит только ему, потому что знает он маленькую кисть и худенькую коленку Науны гораздо лучше, чем сама хозяйка.

– А раз моя ладонь, то и пальчики мои! Отчего тогда пустые? – От догадки он дёрнулся и кинулся к столу, схватил листок и карандаш и начал выводить.

Стука в дверь он не услышал, как и не заметил Педро, который сначала принёс на подносе ужин, а через несколько часов пропал с тем же подносом за той же дверью.

– Говорил мне Господин: «Никогда не спорь с канарейкой!» Тьфу. Хитрая пернатая дрянь! «Педро, он не притронется к еде». Кивнуть бы ей, а я: «Что за глупость, всё съест!» Ну что за птица? «Спорим, не станет?» Последние монеты забрала!

Педро сварил кофе, обернулся к двери и привычно кивнул:

– Спасибо, Господин, за кофейные бобы. – И вышел с чашкой на балкон разглядывать далёкую землю за облаками.

Этим утром он, как и Господин, несколько раз хватал подзорную трубу и присвистывал: «Вот молодец». Когда Роксана всё устроила, он заспешил к Географу рассказать, а тот будто бы уже всё знал: может, тоже наблюдал из своего окна, но таился.

Когда с кофе было покончено, Педро вернулся в комнату и, подойдя к лестнице рядом с набитыми книжками полками, отсчитал с десяток планок. Он забрался на самый верх, выдернул кожаную обложку и сразу же открыл.

– И я был молод, – тихо сказал Педро и начал читать.

Сегодня я спросил Господина, для кого он устроил всё так красиво. Для кого эти холмы и речки? Кому этот лес – с тощими деревцами и с могучими? Для кого цветы и пещерки? И эта бухта на берегу, и папоротник тоже – кому?

– Папоротник я оставлю себе, – хмуро ответил мне Господин.

– А филина?

– И филина!

– Летучая мышь?

– Моя!

– Туман?

– Вот туман можешь забрать, – махнул он рукой.

– Господин, нас восемь, вы девятый.

– Это ты девятый!

– Ладно, я девятый, но куда нам столько?

– Да ладно тебе, Педро, не мелочись! Найдём куда пристроить!

– Господин, для кого вы смастерили холодные льдины?

– Это красиво!

– Кривой горизонт, – с неудовольствием продолжал я.

– Асимметрия рельефа!

– Это кривой горизонт! У вас тогда карандаш сломался, – напомнил я. – А вот этот зелёный лужок – отличное дело! Он для кого?

– А серповидные барханы? Уже не нравятся?

– Для кого они?

– Да что ты заладил: «кому» да «для кого»? Сейчас доделаем и заживём как следует!

– Для нас многовато!

Я был дерзок, был готов к его гневу, но Географ не стал кричать.

– Делай с этим что хочешь, – бросил он мне, и лицо его стало печальным, как будто я его не ценю и над делом его потешаюсь.

Тем же вечером он подозвал меня к себе и спросил:

– Премию хочешь?

Я не стал врать, ответил, что хотел бы в отпуск, но он махнул рукой:

– Ты вот утром меня мучил, расспрашивал. Ты много размышляешь… Видимо, мало занят! Ну да ладно! Ты твердишь, что мир прекрасен, и что всё я устроил в нём красиво, и что хватит его на многих. Так? Мне не жалко! Давай представим ещё людей, усядемся мы сотней, начнём любоваться, и станете вы меня нахваливать, а я гордиться. Всё как сейчас, только большой толпой! И вот хвалите вы меня год, второй, третий… Пройдёт век… И живём мы в доброте и покое, хотим – лук сажаем, хотим – звёзды считаем, хотим – дорожки выкладываем. Ты, кстати, не доделал, – кивнул в сторону Географ. – И всё у нас ладно, так ладно, что и отвлечься некуда! – Географ замолчал ненадолго и продолжил: – И так мы красотой обогатимся, так наполнимся, что сами ею станем. А как станем, то захотим её превзойти! А есть за ней что, Педро?

Я пожал плечами.

– Пусто за ней, был я там! То есть жизнь наша – полная бессмыслица, и красота нам дана, только чтобы эту бессмыслицу украсить и от тоски пустой не выть! Так?

Я испугался, замотал головой.

– Нет? Раз нет, тебе смысл и искать!

– Мне?

– Тебе! – Географ весело похлопал меня по плечу. – Водопад видел? Вчера сделал. Красиво?

Я кивнул.

Помню, как он сразу потерял ко мне всякий интерес, а мной овладела тоска. Я-то надеялся, что спрошу его, а он:

– Педро, я доверяю тебе, ты лучше других, крепче, поэтому узнаешь правду.

И услышу я про прекрасное: может, о большой звезде, где сидит красивый дракон. И узнаю, что Географ его сын. Дракон тот красный, с большой головой, а Географ, наверное, в мать. Но сына дракон любит, поэтому многое ему объясняет: «Видишь, я мятежный… А ты другой – славный, тихий. Есть тут у меня для тебя дело. Только тебе с ним справиться по силам. Во-о-он туда пойдёшь и всё там красиво сделаешь, чтобы посмотрел я туда и сказал: “Как красиво мой сын устроил!” Как сделаешь, я спущусь».

– А как отец спустится, – сказал бы мне Географ, – так драконьи правила настанут, и все мы будем жить и радоваться и сами драконами станем. Я-то нет, а вы вполне.

Но ничего такого Господин мне не сказал, нет за ним ни отца, ни звезды. Или есть, да он таится. А если всё-таки нет, то ради чего всё это? Зачем жить? К чему стремиться?

Сильно я тогда загрустил, как будто меня обманули, как будто сулили мне другое и на то я соглашался, как будто из всех обещаний исполнилось – ничего!

Я ходил печальный с неделю, всё меня раздражало. Ребята меня отвлечь пытались, развеселить, объявили на берегу ужин – может, сами догадались, может, велел Географ.

Мы уселись напротив заката, что-то выпили. Было нам весело, думалось о мире и радости. Много смеялись, вспоминали последнюю рыбалку и как гоняли накануне мяч. Помню, смотрел я на них и думал, что нет никакой пустоты и что в этом покое и мирной болтовне и есть смысл всему.

Но мгновение прошло, и все замолчали, наши лица накрыла тень.

– Руки мои как будто чего-то хотят! – сказал Йуда и посмотрел на свои ладони.

– Мозолей, – буркнул ему Географ и повернул голову. – Речка вон одинокая, до сих пор моста не знает!

– Да не, – отмахнулся тот, – хотят они вот так делать. – Он провёл по воздуху рукой.

– Гладить? – удивился Географ, и глаза его вспыхнули.

– А я иной раз кладу камни, и мерещится мне, – сказал сидящий рядом с ним Диор. – Кладу, и всё у меня ладится, дорожка прямая, спина мокрая, а кто-то подходит ко мне и цокает: «Кто так кладёт? Что ты тут устроил?» Или прийти вечером в хижину, сесть устало, а кто-то: «Тебя не было весь день, а теперь ты пришёл и сидишь?» И тебе после того стыдно.

– А я вот так думаю, – громко заявил Валентин и ударил большой рукой по столу, – мы вместе собрались, веселимся, всё нам легко, а разве так можно? Правильно ли это? Должно ли так? Станем ли мы от этого лучше? А если не станем, останемся ли собой или испортимся?

– Погладить бы кого-нибудь, – печально сказал Йуда.

– И чтобы кто-то сказал: «Какого чёрта ты сидишь?!» – горько повторил Диор.

– Хорошо нам. А станем ли мы лучше, вот так, сидя? Всё портится каждую минуту! – продолжал Валентин. – Поймал я рыбу, сходил за куст, вернулся, а она уже мертва! Отвернулся, а на ней уже муха. А пойду я в деревню, вернусь – найду я гниль, а не карпа. Так чем я лучше его? И на меня муха сядет, истопчет и скажет: «Ты не лучше, ты его хуже, потому что больше его, громче. Он гниль и ты гниль, ты и карп твой уже мертвецы, жива только я». Вот так оно будет!

– И погладить некого! – ныл Йуда.

– А я отвечаю: «Встаю, встаю, ах, вкусный был ужин», – мечтал Диор.

– Станем лучше или нет… Кто знает… – вздыхал Валентин.

И тут мне стало легко, я посмотрел на ребят и как будто что-то понял.

Бросился к Господину и спрашиваю:

– Господин Географ! Кто мы?

– Я Географ, а вы сами найдётесь, – буркнул он.

– Мы похожи: мы думаем похоже и делаем похоже, и сидим мы одинаково. А что, если выдумать человека, который будет по-другому сидеть?

Географ хмыкнул.

– И сидеть, и думать, и говорить! Всё у него будет не так, как у нас! Почему мы не поём? Потому что у нас некому петь! А так будет!

– То есть, по-твоему, мы не хороши? – возмутился Господин. – Вот Диор – ладный, ноги прямые, крепкие, брови сильные, пальцы есть!

– Хороши мы, хороши, а сидел бы кто напротив – спели бы ему, а он бы нас хвалил, глазами нам сверкал и рукой бы так делал. – Я схватил себя за прядку волос и быстро накрутил её на палец.

– Давай Диора посадим! – предложил Валентин.

– Я не буду ему петь, – отвернулся Йуда.

– И я! – загудели остальные.

Диор хмыкнул и порылся в кармане штанов.

– А я тут нырял и вот. – Он раскрыл ладонь, на которой лежала белая точка. – Я к ней и зубом прилаживался, и за щёку её совал – а не еда это! Ну, думаю, раз не еда, значит, для жизни, не может же быть такая удивительная блёстка никчёмной. Раз блестит, значит, кому-то нужна! Я её сперва к себе приложил, потом к Йуде, потом сороку поймал, потом крота – никому не села. Не наше это, господин! – Диор протянул жемчужину. – А не наше – тогда чьё? Я у неё спросил: «Чья ты? Кому отдать?», а она молчит, но не тускло молчит, а торжественно, как будто говорит: «Дурак ты, Диор, и имя тебя не спасает!»

Географ зевнул, дёрнул плечами.

– А я тут доил, – сознался Йуда, – и всё у меня получалось, и коровка как будто была довольна. А присмотрелся – нет. Терпит. И подумал я: «А моё ли это дело?»

– Скажи ей: «Ты моя звёздочка» – верное дело, – бросил Географ и снова замолчал, отвернулся к закату, будто и не с нами.

– Карп заката не видит, карп плывёт! – задумчиво сказал Валентин и встал с Господином. – Значит, закат нам спасение, чтобы карпа в себе победить, стать другими. Смотреть надо на закат, лечиться. А излечимся мы, мудрыми станем, свободными – дальше что? Кому закат показать? Кому сказать: «Смотри-ка, солнце катится, спрятаться хочет, и нам пора»?

Я их слушал, смотрел на них, а в груди рвалось. Что тогда на меня нашло – не скажу. Помню, как вышел я вперёд важно – раньше так не ходил, – вышел и сказал:

– Весна!

Я не узнал своего голоса: никогда я ещё не был в себе так уверен и так собой горд, как тогда. Никогда ещё не звучал мой голос как обвал, как неизбежность, никогда не заполняла меня злость и нежность вместе. Я ещё никогда так не гремел и не верил себе, как в тот момент, той весной.

Все застыли, а Географ выкрикнул:

– Что вы хотите от меня?

И я тихо ответил ему:

– Другого человека!

– Плохая затея, – выдохнул он.

Но парней было уже не остановить: мысль о чём-то важном и на нас непохожем их подчинила. Они начали шуметь, перебивали друг друга, рассуждали о будущем.

– И пусть он умеет всё, чего не хочется делать нам!

– И пусть глаза его будут нам отдыхом. Без дела сидеть нельзя – правило, а ему в глаза посмотришь – и как будто занят, и чтобы был в этом смотрении смысл.

– И пусть он приладит эту штуку! – Диор снова полез в карман за жемчужиной.

– И с коровкой разберётся!

– И чтобы его можно было гладить! – заторопился Йуда.

– «Кто так кладёт камни?! Что ты сидишь?» – напомнил Диор.

– Только чтобы нашей тайны он не знал! – предложил я. – О том, что мир этот пуст и смысла в нём нет.

– И про то, что мы похожи на карпа с мухой – тоже! – пробасил Валентин.

– Всё так нелепо, что кажется разумным, – проговорил Географ. – Ох и авантюра. Закончится скандалом, а может, и ещё хуже – не закончится вовсе. Ошибка! Тысячу раз – ошибка!

Географ кричал, мы ликовали. Я догадывался, что знает он больше, что видит наперёд, но ничего не мог с собой сделать – меня переполняла радость. Я впервые узнал, что значит предвкушать, впервые мечтал.

В ту ночь я не смог заснуть. Ждал, что Географ подойдёт ко мне и скажет:

– Ну и умник! Что придумал!

И покажет листки, а я узнаю руки и ноги, но больше ничего не рассмотрю. А Географ, торопливый, шумный, ткнёт в меня пальцем, и в груди моей станет горячо, потекут слёзы и нос защиплет.

Тычок я тот запомню. Пройдёт десять лет, а я вспомню и скажу: «Как ткнул он меня? За идею ткнул. Его тычок лучше кубка, дороже монеты. Монету потратишь, кубок пропьёшь, а палец его – в самое сердце».

И тут я в самом деле увидел Господина и подумал: «Вот счастье!» А он зашептал:

– Затея твоя – дрянь! Всё закончится отвратительно!

Новый человек лежал на песке и не подавал признаков жизни.

Он был таким же, как мы: с руками, ногами и головой, но мы были сильными, а он хилым.

Плечи у него были узкими, шея тонкой, и даже мочки ушей казались крохотными. Ладони человек раскрыл, пальцы растопырил, как будто примерялся к камню. С такими пальцами камня ему не получить – разве что камешек, которым только рыбу и напугать.

Из его головы торчали длинные волосы цвета высохшей травы, а на лице краснели губы. Наверное, он ободрал черешневое дерево и сразу разделся и заснул, чтобы ему за это не попало.

Его белая, прозрачная кожа возмущала. Пройдёт день – и она станет другой: покроется ссадинами и следами солнца, а может, и вовсе слезет, и останется новый человек без неё.

Я посматривал на ребят и видел растерянность. Мной же овладела жалость. Вспомнил я, как однажды нашёл у ног тушканчика, прятавшегося за мной от дикой свиньи. Я взял его на руки, а ей показал кулак. Теперь дикой свиньёй был весь мир, а тушканчик превратился в человека.

Как только он очнётся, увидит мир и испугается, я скажу ему:

– Братец, не расстраивайся, что хил, не плачь, что тело твоё бестолково. Может, ещё не всё так плохо. Я не видел у Географа плохих дел, значит, и ты удачный, надо разобраться. Наверное, у тебя получился лёгкий характер или дар предсказывать погоду, и теперь каждый вечер ты станешь говорить про завтра, а за это мы будем тебя кормить и оберегать от змей.

Но того ли мы хотели? Таким ли он должен был получиться? Нет!

Я захотел отыскать Господина и, была бы у меня смелость, упрекнуть его, сказать, что идея моя провалена и вместо радости мы получили обман с черешней вместо рта и слабыми руками.

Ведь Господин сопротивлялся с самого начала, называл мою идею ошибкой и, конечно же, специально всё испортил.

Я был так расстроен, что вспомнил старое время, когда жили мы без огня и забора. Нас было трое, и дни наши напоминали войну.

Мы выживали, искали воду и добывали обед, который съедали сырым, удивляясь тому, как плохо и тяжело нам жить. Помню, как спрашивал:

– Неужели жизнь – страдание и всё в ней на грани беды?

Господин тогда много улыбался, был воодушевлён и ничего не объяснял. Мы горевали, а для него всё было радостью, как будто жил он до того в пустоте и сейчас, оказавшись посреди драки, счастлив. Со временем наши дела поправились, мы нашли огонь, придумали гамак, отыскали пьяных ягод. Мы узнали, что значит не бежать, не спасаться, не искать.

И однажды, лёжа в безделье, мы заметили широкое небо, цветущий лес и рассмотрели следы пташек. Оказалось, мир – зелёные кроны, большие берега и аромат кувшинок, а не только лютая обезьяна размером больше тебя самого.

Я вспомнил всё это и подумал: «А может, так же и сейчас? Кажется, что новый человек – бессмысленная обуза, а на самом деле он…» Кто он и для чего – я не понимал, мысли мои были неуклюжи.

Я начал перебирать свои дела и прикладывать к ним хилое тело, лежащее на песке. Ни к чему он не годился, везде раздражал.

Я добрался в делах до вечера и вспомнил, как иногда охватывала меня тоска, причин которой как будто не было. Я подставил в эту картинку новичка и, к своему удивлению, обнаружил, что попал в точку.

– Грустно тебе, Педро? – спросит меня он, а я кивну. – И мне грустно, Педро. Индюк сегодня меня обидел.

– Разберусь завтра, спи, – скажу я, и станет мне спокойно, и тоска моя пройдёт.

И тут я подумал, что удобно иметь при себе новичка, который спросит, которому ответишь и всё объяснишь. Впервые за вечер я улыбнулся, стало мне тепло. Подумалось, что он, верно, мёрзнет на песке и надо бы его укрыть. Господин же вздумал его будить.

Я много раз видел, как садился Географ на песок, как брал очередного новенького за руку и говорил: «Посмотри, как прекрасен мир, Валентин!» – и тот начинал хлопать глазами: «О, Господин Географ, доброго дня!»

И в этот раз Географ тоже наклонился и потряс хилое плечо. Новенький молчал. Мы молчали.

– Странные штуки, – показал Диор на круглые бугорки на груди.

Географ хмыкнул.

– Для чего они? – спросил Йуда и покачал головой. – Почему они меня злят?

– Ноздри-то дрожат! – воскликнул Неон. – Проснулся он, просто упрямится и не встаёт!

– Хочет, чтобы мы его разглядывали, – басил Валентин. – Колени эти острые, плечи эти… А плечи ли это? Разве такими должны они быть? Педро споткнётся, ногу подвернёт – как его нести до лагеря? И шага он с Педро не ступит, уронит! Как доверять ему? Молчи, Педро, – одёрнул меня Валентин, – молчи. Твоя идея? Этого ты хотел? – Валентин погрозил мне пальцем и обернулся к Географу. – Господин, а я вот хочу узнать… Как ходить ему с такими пятками? Это не жизнь у него будет, а сплошная забота о пятках! Камни, ветки – сплошные ножи! Так что же, не ходить ему? Сидеть без испытаний? А можно ли так? Как камнем в гиену кинуть, как от медведя удрать?

– А пальцы? – подхватил Йуда. – Это не пальцы, это обман… Их и не видно… Ягодки такими обдирать, цветочки! Как он будет спасаться? Он завтра же пропадёт! А если у него ещё и голос дрянной, если голос его как звон в ушах, если слушать его – чувство невыносимое, то забирайте его обратно, Господин Географ, нам такой экспонат не нужен.

– Забирайте, – поддержал его Валентин.

Географ странно нас оглядел – удивлённо, но не гневно, а потом молча развернулся и ушёл.

Мы же остались стоять.

Наконец новенький дёрнулся, потянулся, закинул руки за голову, но глаз не открыл. Перевернулся на бок, подогнул ноги и подсунул под голову тонкую руку.

Все затихли.

Бок у новичка оказался прекрасным. Рваный свет костра освещал половинку новичка, делал его похожим на холмы в закат. Зрелище мы это очень любили, собирались обычно вместе и рассматривали розовые горы, которые накрывали вечерние тени.

– Ну вот! Другое дело! – странным голосом сказал Неон, как будто наконец что-то понял в ту минуту.

– Может, пусть останется? – предложил Йуда. Взгляд его блуждал по ногам, поднимался выше. – Вот вы кричите: «Забирать, забирать!» – а куда?

– Пусть живёт, – махнул рукой Валентин.

– Ну что мы его, не выкормим? От волка не спрячем? – гудели парни. – А там, гляди, и окрепнет, бегать начнёт! Он тонкий, везде проберётся, любая ветка ему дом! Приладим, подумаем!

– Оставим!

– Не мы его приладим, а он нас, – сказал молчавший до того кудрявый Калинка. Он сел на песок и смахнул с лица новенького прядку волос. – И знаете почему? Потому что это женщина, и приладить её не к чему! Сон у меня был, – продолжил Калинка тихо. – Вижу, как сижу я на берегу, а рядом ящерка. И говорит она мне по-человечьи: «Меня главный к тебе отправил, передать велел: “День придёт однажды – станет вам тошно!”»

«Так и сказал?» – спрашиваю я её, а она меня как ткнёт в бок.

«Станет вам – как после заката – темно и одиноко, затоскуете вы, остановитесь! Начнёте смысл искать, просить спасения, и оно придёт. Явит ваш Господин нового человека, на вас непохожего. Вы того человека не поймёте, назовёте ошибкой! Будет он телом слабый, а умом вольный. Но не в силе его сила, и не в уме его власть! Человека того назовёте женщиной и будете ей служить и этому радоваться».

Я было хотел ящерку камнем пришибить, а она увернулась, да как крикнет: «Повезло вам, дуракам! Невероятно повезло! Ваш Господин вас любит!»

– Ещё вот что она сказала, – продолжал Калинка. – «Женщина – человек сложный, потому что несёт в себе суть! Вы смысл ищете, а пустоту находите, всё вам не то, всё вразрез со всем! А она, – заверещала ящерка, – суть знает, разобралась, но ни с кем, понятное дело, этим не делится! Много хлопот будет, чтобы сути от неё добиться, но, сам понимаешь, добиться необходимо. Тема это сложная, потому что бесценная, и не делать нельзя, и что делать – не ясно. Поэтому слушай внимательно: что-то расскажу, остальное – сами.

Первое: следует забыть ВСЁ, что было ДО неё, а лучше сразу решить, что ДО ничего не было, кроме боли и мрака, а с ней свет другой, ветер другой, радость без повода, всё заиграет разноцветно и музыка отовсюду! Запомнил?»

Я кивнул ей – а что оставалось?

«Ещё запомни вот что: – женщина должна быть всем довольна! Сложно, знаю… Да что там – невозможно. Но тут главное кое-что понять. Знание непростое, тайное: ободрал тебя медведь, еле дышишь, а ей твердишь: “Нет в жизни моей другой цели, кроме твоей радости”. Понял? А теперь основное: последнее слово всегда за ней. Заклинаю вас, – верещала ящерица, – заклинаю… Не вздумай уйти и бросить обидное на пороге. Если она не ответит, если промолчит, отпустит тебя с улыбкой и гордого – плохи дела! Поставила она на тебе свою метку. У кого метка, тому уже не улыбаться, а лучше сразу шагать в пропасть. Метка – это конец, мишень для других, рубец для сердца. Поэтому помни: хочется её упрекнуть? Осудить? Себя осуди, а её пожалей. Всё на этом. Захотите выжить – вспомните мои слова. Ну, удачи! Ох и горюны!» – так сказала она и пальцы в крест сложила, мне сунула – мол, клянись и целуй.

– Поклялся?

– А ты бы на моём месте? – заныл Калинка. – Потом она в сторону метнулась, под камень, я за ней – схватил, затряс, а дар у неё выключился. Ящерка как ящерка. Вот.

– Пустой сон, – махнул рукой Валентин, – мало ли снов? Всё туман, всё дурман, дунь туда и забудь!

– Тревожно, ребят, – прошептал Неон.

– А я гляжу на неё – и весна, – забормотал Йуда. – И как будто мы на юге и всё у нас пёстро… И небо не меркнет, и облака круглые. Ни от холода не трясёт, ни от страха. Весна она, и белым всё – и лес, и мох, и воздух, и мысль.

– А если забыть? – Неон вскочил на ноги. – Как будто мы её не просили, как будто Господин нас не услышал! Скинем её в море, будем жить как прежде, весело и сами! Сейчас проснётся – и всё, слышите? Назад не вернёшь, не откажешься, не прогонишь! Не скинем – конец нам! Завтра же, слышите? Завтра Господин заявит: «Берите женщину, отправляйтесь на склон за зелёными плодами!» А там ветер бьёт, простор и праздник. А она как щепка – снесёт её и не заметишь. Повиснет на мне, за шею ухватит. И вот, несу я в деревню её и корзину, а как приду, Господин возьмёт и её похвалит: «Молодец, Марианна, отлично справилась!» А мне заявит: «В следующий раз будь аккуратнее, не беги со склона, ты её пугаешь».

– Нельзя её в море, – зашептал Йуда, – огорчим Географа! Мы же просили его, требовали. А тут? Это значит: захоти мы дальше – он попрекнёт и будет прав. Я ружьё хочу. Я молод, я силён, а как теперь с этим к нему? Что он мне ответит?

– А я парус хочу, ребят… Мучает он меня. Вижу, как плыву, а он наверху: большой, распахнулся, ветер в нём и сила! И что же теперь, из-за неё без паруса жить? – басил Валентин.

– Нас много, она одна – хилая, жалкая. Что сделает она нам? – гудели парни.

Я перестал их слушать, глянул на женщину.

Желание всё решить было нестерпимым. Я не мог вспомнить, чего я желал так же сильно. Даже ухнуть в прохладное море в конце жаркого дня, даже выдернуть травинку и зажать её зубами, даже забраться повыше и представить себя птицей – все перестало меня манить.

Я чувствовал жажду, но не хотел воды, это было голодом, но есть мне тоже не хотелось. Это было сильнее всего, что когда-то мной владело.

Наверное, это напоминало горечь, или казалось, что я тону, и лёгкие мои горят, и что-то толкает наверх, и вот я выныриваю, дышу и понимаю, что спас меня долг и что дело моё – «её счастье» – не сделано.

Мысли эти так сильно меня поразили, что сделали почти глухим, слепым и безмозглым.

Я даже не сразу вспомнил, что когда-то искал смысл жизни. Удивляло и то, что сейчас я уже не мог представить прежней пустоты: всё заполнилось, стало трелью, сладким воздухом, цветной гирляндой. Прошлое испарилось. Отчего я спрашивал Географа, зачем нам красота, для чего алые рассветы и вся эта природа с климатом, – я не знал.

Я представил себе крепость на горе и бойницы, в которые выглядывали лучники. Увидел цепи подъёмного моста и огромный его деревянный язык. Ветер трепал флаги башен и рябил грязную воду защитных рвов. А потом на площадке смотровой башни я увидел её – всю в белом, а на голове конус! Она глядела на меня сверху, я на неё снизу. Конь мой бесновался, а я тянул за вожжи и крепко держался в седле. И тут она махнула рукой – подала знак, я пришпорил коня, да и рванул вперёд…

Но тут вернулся Господин.

– Забудь про крепость, – наклонился он ко мне. – Это больше крепости… Всё это. – Он затряс руками. – География! Карту я решил рисовать, а ты пока во всём разберёшься.

– Вставай, – приказал Географ, но тело на песке не пошевелилось. – Вставай, женщина! – повторил он и, присев, заглянул ей в лицо.

Он звал её и звал, пока не разозлился и не подтолкнул ногой. Тело покачнулось, женщина открыла глаза и недобро посмотрела на его сандалию:

– Ногу убрал!

Я ожидал невнятного стона или просьбы о помощи, ожидал, что она вздумает залезть на дерево, спрячется в ветках, и мы услышим её шипение, увидим яркие точки вместо глаз. Выманивать её оттуда придётся до утра, а может, за ней придётся лезть.

Женщина медленно села, зевнула и потёрла глаза.

– Кто вы и что делаете здесь? – спросила она так, будто наш берег, наш песок и эти деревья с огнём – её, а мы, испуганные странники, её потревожили.

Мы охнули, Географ попятился за спину Диора, схватил того за плечи и выдвинул вперёд, а сам ссутулился.

– Кто вы? – тон её стал ледяным, глаза смотрели строго.

Потом она заметила Диора, и взгляд её отчего-то потеплел. Он стоял бледный и худой, челюсть его постукивала, руками он обнимал собственные плечи.

– Имя? – спросила она.

Он ответил. Женщина кивнула и велела:

– Подойди.

Диор побледнел ещё больше, зашаркал вперёд и, упав на колени, прошептал странное слово «мадам», которое мы раньше не слышали и, конечно, не использовали.

В её зрачках метались блики костра, оттого они сверкали, казались разными.

– Пусть отвернутся, я не одета, – бросила она и повернулась ко всем спиной.

– Отвернуться, – гаркнул Диор, и мы повиновались. – Сейчас, сейчас, – услышали мы его голос и какую-то возню.

– Отдай накидку, – услышал я возле уха его голос. Он с силой тряс меня за плечо.

– Что? – испугался я. – Нет!

– Накидку, Педро! – настаивал он. – А ты отдай булавку, а ты свои сандалии! – Диор срывал с ребят одежду.

– Господин Географ, ваш пояс, – поклонился он.

Тот вздрогнул, расправился, стал огромным и немного страшным.

Глаза его блуждали, оглядывали нас, голую спину, прыгающий огонь и далёкое небо с белыми точками. Все молчали, молчал и он, а где-то ухала птица, шумела вода и пел живот голодного зверя. Все думали о грозе, чувствовали её приближение.

– Я сотворил тебя, – загремел Географ и ткнул Диора в плечо, – ты – детище моё, моё искусство! Когда думал я, каким станешь ты бледным, ладным, какими светлыми будут твои глаза и щёки, мечтал: сядем мы всё рассматривать, я тебе рукой махну налево, а ты: «Магнолия цветёт, пурпура бы добавить и запаха пряного!» – и так мы всё заметим и всё определим! Станешь ты мне помощью, стрелкой на часах! А чего я дождался? Сын мой – и меня не уважает!

– Мне холодно, – услышали мы жалобный писк.

– Нет времени, Географ! Мы потом обязательно поговорим! – торопливо сказал Диор. – Пояс!

Географ закряхтел про гиен и огонь и что за такие дела он выдумает место, где соберёт всех наглецов, и станут они там лить котлы и ковать молоты, а из птиц поселится там немая кукушка да голосистый петух. Пояс он содрал – содрал и кинул, а сам сел и закрыл лицо руками.

А потом мы услышали её смех и затихли. Мы пропали, мы растворились. Так плескали реку пташки, так ласкал пески ветер, так отрывались от веток и кружились листья, так жила природа и так… смеялась она!

– Как прекрасно, Диор, как удобно, как красиво ты меня одел! – радовалась женщина. – Теперь ты всегда, слышишь, всегда станешь меня наряжать. Вот твоё дело!

– Госпожа! – выкрикнул Диор и, видимо, бухнулся ей в ноги. – Моя госпожа, давайте я вам волосы соберу.

– Вот предатель! – зло пробубнил Валентин.

Потом они засмеялись и, может быть, обнялись и, если бы Господин не закашлял, придумали бы пляжный халат, а может быть, и раскроили бы его из покрывала.

Господин кашлял, женщина выгнула бровь.

– Кто у вас главный? – спросила она и, не дождавшись ответа, зашагала к Господину. – Ты! Ты – высокий, с морщинами на лбу и красивыми руками. Ты! Посмотри на меня, – велела она ему.

– В чём же я просчитался? – тихо сказал он.

А она протянула ему ладонь:

– Науна! Целуй!

– Что? – растерялся Географ.

– Целуй! Мою! Руку! – сказала она.

– Зачем? – искренне удивился он.

– Так надо!

– Откуда тебе знать, что надо, а что нет? – спросил Географ.

– По-твоему, я дура? – взвизгнула она.

– Как ты могла такое подумать?! – растерялся Господин.

– Именно так ты и думаешь! – Её глаза заблестели.

– Ты очень умная, Науна!

Она дёрнула плечом и отвернулась, лицо её стало грустным, губы изогнулись, как будто шла она на праздник к большому шатру, но налетели галки, растащили шары, и клоун укатился к реке и за собой всех увёл.

– Вот каштан, – развернулась она. – А знает он, что он каштан?

– Полагаю, знает, – промямлил Географ.

– И всё у него должно быть как у каштана, так?

– Так, – растерялся Господин.

– А я знаю, что я женщина, – заявила Науна. – И всё у меня должно быть как у женщины! Понятно?

– Понятно, – кивнул Географ и потёр виски.

– Целуй, – напомнила Науна.

Господин наклонился, белые пряди его волос упали на её запястье, он прислонился к руке и задышал.

– Лотосом пахнет… а лотоса-то у нас ещё и нет, – проворчал он, – а она им уже пахнет… И жемчугом пахнет, нашли, значит, чья бусина! Ты откуда про жемчуг знаешь, барышня? – выкрикнул Географ.

– Кто же не знает про жемчуг? Любую спроси, вон Марианну спроси… А где она, кстати? – Женщина закрутила головой. – Марианна где?

– Хватит с меня, – гаркнул Географ и стал похож на коршуна, хищного и прямого, однако быстро опомнился.

Она брови подняла, подбородок вздёрнула. Географ побледнел и к нам обернулся:

– Самонадеянные идиоты – вот мы кто! Тихо нам было, пусто. Смысла захотелось, идеи! – шипел Географ. – Замысла особенного. Вот. – Он кивнул на женщину. – Вот она ваша идея, вот замысел! Плохо вам было? Сути не хватало, глубины?! Кто говорил: пустой мир? Кто стыдил меня: Господин выдумал, а не продумал. Будет вам известно – и выдумал, и взвесил. И, знаете, в той первой версии не было никаких уловок, всё по-честному, всё – правда. А тут? Она всего полчаса глазами хлопает, а я уже без ремня, Педро – голый, Валя босиком. А дальше? Вы всё изломали, всё нарушили! – Географ схватился за голову.

– Господин Географ, миленький, – кинулся я к нему, – ну, может, всё не так плохо, ей же и суток нет. Поначалу-то: глаза открыл – ничего не ясно. Кто ты, где, что вокруг? Так и она!

– Она? – Географ затряс пальцем. – Она всё знает, она всех затмит, мы слов не найдём, а она и искать не станет.

– Господин, прошу вас, успокойтесь. Надо осмыслить, разобраться, понять, а там, глядишь, и соединится, щёлкнет…

Географ расхохотался, но смех оборвал и очень серьёзно заявил:

– Я с себя ответственности не снимаю! Она – дело моих рук! Перед каждым отвечу, кто меня спросит и ткнёт. Только и я молчать не стану! Кто меня торопил? Кто меня под локти бил? Кто твердил: подавай нам женщину, да поскорее? Сколько я кузнечика рисовал? Четыре дня! А тут вы не дали мне и суток! Гляньте на кузнечика – он понятен, он прост. Насекомое потрясающего вида! А она? – Он кивнул на Науну. – Станете просить меня нарисовать кальмара, скажете: «Нужен нам кальмар для жизни, для стола. Пусть он будет смешным и странным, путь веселит нас, пусть питает», так я кальмару отдам неделю, сяду раздумывать и творить! А тут? Что могло получиться за день? Что у неё внутри? Как работает? Чем она живёт? В чём её дело? Где идея? Но страшно не это, а другое: всё теперь может обернуться непредсказуемо, и все мы попадём в рабство, служить будем её шиповнику и черешневому рту. Вот они – маяки наши, вот нам мера, вот последний гвоздь.

– Что такое гвоздь, Господин? – жалобно спросил Валентин.

– Это то, чем приколотят нас всех, за всё наше добро, Валентин, но, к счастью, не скоро, – махнул рукой Географ. – Что ты смотришь на меня, женщина? Стоишь пёстрая, улыбаешься, глаза твои лукавые… руки тонкие… шея эта… Как только выдумалась такая, как луч весенний, небрежная волна. Ох и тяжесть, Науна, ох и тяжесть. Так и хочется взлететь вверх и парить, парить…

Географ отвернулся, взгляд свой от нас спрятал.

– Смотрю я на вас, мой Господин, и счастлива! Слушаю и соглашаюсь, – сказала Науна нежным, низким голосом. – Как повезло мне быть рядом с таким великим, смелым человеком! Ваш поступок – невероятная для меня удача! Буду теперь молчать и радоваться! Тихо мне с вами, спокойно! Понятна моя судьба, предрешён путь. Встану за вами, пойду, куда велите. Завяжете мне глаза – на голос пойду, заткнёте уши – привяжу себя к вам. Сквозь тьму, через грязь, страх, дождь, осудят меня, обвинят – пускай. – Вот так она сказала и низко поклонилась.

– Ну и лиса, – покачал головой Географ, – имя твоё – хитрость! А ведь было время – никого из вас не было. Был я один, был я тишиной. Много я думал про обустройство, мечтал что-то сделать. Но однажды так крепко задумался, что забылся и смастерил второй стул. Для чего мне второй, думаю, стану я разве сидеть на двух? Стоял стул пустым, долго стоял. Вешал я на него халат, клал кота и вставал босыми пятками – тянулся за грушей. Всем был тот стул хорош, пока не вспомнил я, что стул – для сидения, а раз он пуст, значит, кто-то стоит. Начал я оглядываться, искать, потом думать, потом рисовать. Так появился Педро. Появился и сел. Мы разговорились. Что я за глупец? Не появился бы у меня лишний стул, не началось бы всё это! Жил бы в тишине, ходил куда вздумается, делал что угодно: хочешь спи, хочешь пой. Скучно? Так поймай птичку, выучи говорить «Доброго дня, Географ» – и всё!

– Да что та птица? Пустая голова! А виноватым кого сделать? Её-то как винить! А нас-то – выбирай любого! – радостно вставил Неон.

– Разве что так. А стоило оно того? Вот куда её теперь приладить?

Он долго ходил кругом.

– Валь, я, знаешь ли, сигару хочу, – наконец сказал Географ. – Не спрашивай меня, что это! Видишь листья?

– Лопух!

– Это не простой лопух, это лопух – утешение! Ты поди его срежь, высуши, помельчи и скрути колодкой, да смотри – не бревном, а палочкой. Сделаешь и дуй обратно.

Помню, Господин всех прогнал, а женщину усадил напротив и принялся курить палочку из лопуха. Он был задумчив, она тиха, мы же сгорали от любопытства. Прятались за кипарисом, ждали скандала.

– Я одел её и другим стал, – зашептал мне Диор. – Я до неё каким был? Диор подай, Диор принеси, а сам – ничего не мог… Думал рисовать начать, да Господин сказал: талант этот от дракона, а тот абы кому его не дарит. Но он хохотал, может, я чего спутал. Наверняка спутал! Значит, свободен я и могу всё что угодно делать. Вот и буду – её наряжать!

– А я хочу куропатку поймать, – пробубнил Валентин. – Зажарить и ей отдать. Смотрю я на неё и думаю: а такая ли она быть должна, а вдруг не такая… Было бы её больше, было бы нам спокойнее… А так тощая – нехорошо это.

– А я леопарда для неё убью! – заявил Йуда. – Сядет она на его шкуру, а может, и ляжет.

– Зеркало ей нужно, – цокал языком Неон. – Да где взять? Было одно. «Смотреть на себя – потеха. А понравишься себе? А зацепишься?» – Вот так Господин сказал и его выкинул.

Мы затихли. В тишине просидели несколько часов. Небо стемнело, ветер стих, звери замолчали.

Науна улеглась, свернулась кружочком и заснула, Господин хотел было её позвать да смутился. Лицо его, обычно суровое, смягчилось, взгляд сделался озорным. Он сорвал с себя халат и укрыл её, а потом присел рядом, погладил по волосам.

Я ждал его взгляда, объяснений, какого-то знака. Он кивнул и широко зашагал к себе в мастерскую.

Был бы в мастерской запор, он бы им двинул, но запоров у нас ещё не было, мы только чувствовали, что они нужны, когда ничего не хочется объяснять.

В тишине прошло несколько дней. Господин сидел у себя и писал, мы занимались обычными делами: гоняли овец, ловили рыбу, подбирали камни для дорожек и мастерили из веток изгороди.

Новенькая была с нами, слушала о нашей жизни. Мы говорили ей, как следует поступать, когда из леса выйдет куница или пробежит дикий гусь, и что ей нельзя оставаться одной, иначе быть беде.

Мы опекали её и кормили, она же нам улыбалась.

Я часто вспоминал первые дни моей жизни, когда всё поначалу было сложным, когда злил каждый олень.

Все мы это проходили и наконец догадывались спрятаться или учились быстро бегать, она же, казалось, сразу всё поняла, всё знала, ничему не удивлялась.

Мир для неё был понятен и прост, природу она жалела, огнём восхищалась, реки считала своими: забиралась по колено в воду, собирала кувшинки.

Нам она не лгала и называла наши хижины из веток, обложенные пластами коры, глупостью, которая не выдержит даже сильного тумана.

Мы стали часто чувствовать себя дураками.

Господин все эти недели молчал, в наши дела не вмешивался, и до последних дней мы думали о себе как о беспризорниках.

Дважды в день я приносил ему в мастерскую поднос с едой. В последние дни поднос часто оставался нетронутым.

Я не знал, что предпринять, волновался. С неделю я пробовал другое: не ловил рыбу, а ковырял корни, пробовал и пробовал, пока не попросил Науну помочь мне отнести Географу ужин. Женщина согласилась.

В этот раз я забрал поднос пустым.

Всё с её появлением переменилось! Стали ли мы другими? Да. Смотрели ли мы теперь на всё иначе? Да. Стали ли мы радостнее? Нет.

Дни наши проходили теперь в тревоге и счастье. Чем больше забирало нас волнение, тем счастливее мы становились от её улыбки.

Больше всего Науна подружилась с Диором и Калинкой. Оба от неё не отходили: первый её одевал и причёсывал, второй откровенно притворялся дураком, веселил её, а она хватала его за уши и смеялась: «Калиночка мой». Мы злились, дружба эта нам не нравилась, поэтому мы решили научить женщину нашим делам, чтобы не оставить ей свободы.

Мы начали брать её с собой к овцам, и на виноградники, и ловить рыбу, и спасать огороды от одуванчиков.

Сразу стало понятно, что мы просчитались – помощи мы не дождались: овец она жалела, виноград просто ела, с рыбой разговаривала, а одуванчики собирала большими охапками и кружилась, пока головки цветков не становились лысыми.

С какого-то момента мы начали приглядывать за Науной постоянно, не выпускать её из вида.

Нам начало казаться, что жизнь наша и дела наши нам не принадлежат, и на берегу мы только гости, и даже Географ теперь не наш.

Всё было её.

Она была к нам добра, позволяла себя кормить и защищать, а нам взамен разрешалось жить рядом с ней, пользоваться её огнём и ходить по её песку.

Мы ликовали, ловили её взгляды, жесты, слова, воевали за её смех.

Мы перестали быть командой, каждый жил теперь сам по себе.

Объяснить происходящее я не мог. Я не понимал, почему рядом с ней я становлюсь громким и бесстрашным, что толкает меня хватать за шеи змей и ввязываться в драки с дикими кабанами. Остальные вели себя ещё чуднее.

Я когда-то называл этих прохиндеев братьями? Теперь я не хотел даже произносить их имена!

Мы узнали о драках, мы ходили в синяках, мы почти прекратили разговаривать, часто ужинали порознь и, если бы Науна не собирала всех у огня, забыли бы про наше братство.

Все эти недели я пытался разговорить Географа, жаловался ему, а он или молчал, или отмахивался. И только наши потасовки его развеселили.

– О, мои мальчики поняли счастье поединка! Состязаться за женщину – правильно… Окрепнете, поумнеете, научитесь бегать!

Когда-то давно Географ выдумал мяч и объявил начало серьёзного дела.

– Я научу вас борьбе! Первенство, – кричал он, – вот ваша основа, вот перила наших лестниц, первый шаг к себе.

Нам следовало гоняться за мячом и отнимать его друг у друга. Мы возмущались, мы не хотели, Географ же обещал скорое удовольствие. Мы ничего не чувствовали, кроме того, что нас дурачат, но подчинялись и бегали.

Он говорил нам, что тот, у кого мяч, – важный человек, что он лучше других. Мы злились. Почему важность наша измерялась странным круглым предметом, который нельзя съесть или пришибить им скорпиона, мы не понимали.

С появлением Науны всё стало другим, всё обрёло форму.

И если раньше, когда слышали от Господина «Неон, двинь ему по башке!», мы спрашивали: «Зачем?» и не понимали ответа «Ты мужик!».

И если раньше мы били друг друга без страсти, манерно, оценивали каждый хук, теперь мы не чувствовали боли, нам стало плевать на крик и на злость.

Драка стала для нас ценностью. Драка стала частью нас.

Мы поняли, что гонять мяч – простая честная игра по правилам, только когда узнали, что есть игра без правил. В ней приходилось ждать женского взгляда или особенного голоса, который Диор называл «нежный».

Этот голос сводил нас с ума. Никто не знал, когда Науна начнёт его делать. Её голос нельзя было предвидеть или выпросить.

Науна была во всём внезапной, мы не могли её предсказать.

Поутру она радовалась солнцу, к обеду она его боялась, а вечерами благодарила и провожала.

Мы спрашивали её, как она может что-то ему предъявлять, а она говорила, что женщина вообще может всё, а предъявлять – это, пожалуй, её любимое дело.

Обычно Науна говорила спокойно, иногда громко, и очень редко её голосок становился низким и таким особенным, что не хотелось ничего, кроме как слушать.

Мы смотрели на её черешневые губы, слушали этот её нежный голос и отчего-то нам становилось тепло.

Ещё я заметил, что парни, как и я, любили смотреть, как она ест и как в её черешневых губах пропадают кусочки рыбы.

Наверное, я бы мог смотреть на это бесконечно.

Её рот меня завораживал, её шея сводила меня с ума.

Мы стали сильнее и смелее, мы не щадили ни себя, ни друг друга и не прекращали думать, как выглядим в её глазах. Всё чаще нам приходила мысль о том, что мы жалкие идиоты, а она – яркая звезда, освещающая нашу дорогу.

Умница Науна не упрекала нас, объясняла нам про хлеб:

– Это так же важно, как и жемчуг.

Ещё она рассказала нам о подушках и шейных позвонках и о том, как следует защищать голову от прямых солнечных лучей и что плавать следует с утра, а не когда вздумается.

Всё, что давали ей мы, было не сравнить с тем, что дарила она нам. Мы были счастливы с ней, пока однажды она не сказала:

– Мне нормально!

Пожалуй, это было главным разочарованием того времени.

Мы горели новой жизнью, а она на вопрос о её делах, отвечала: «неплохо», «в порядке», «ничего особенного», «средне», «в целом жить можно».

Это нас изводило, это не давало нам дышать.

Я смотрел на неё и думал, что могу сделать для её удовольствия, и вспоминал всё, о чём она твердила: о валиках для кресел, о том, что хорошо бы придумать осень, о мечтах рвануть на пару дней куда-нибудь, где нет шума и людей, хотя куда уж тише и безлюднее, чем у нас…

Ещё она любила повторять, что «Всему есть своё место!», «Чашки следует ставить ручками туда!» и что «Обувь при входе надо снимать… Ну и что, что нет стен и крыши. Порядок в жизни – порядок в мыслях!».

Помню, как пришёл к Господину и заявил:

– Она хочет лаванду!

– Надо же, как тонко, – хмыкнул он.

– Что это, Господин Географ? Покажите – и я сражусь с ней и принесу Науне её голову и шкуру! – храбрился я.

– Лаванда – это красиво, это о любви, Педро, – объяснил мне Географ и загрустил.

– А что такое любовь? – не унимался я.

И Географ схватил меня за плечо, наклонился и зашептал:

– А ведь все когда-то были беззаботными!!! Помнишь? Когда-то наши дела умещались в новую дамбу и белого кречета!!! А теперь? Я всё думаю, зачем она появилась? Зачем мы создали её? А потом думаю, почему мы не сделали этого раньше? Сейчас уже ходили бы гордецами, уверились бы, что всё знаем и всё, о чём бы спорили, это как назвать её – феномен или явление!

Я молчал.

– Ты видел её глаза, Педро? – продолжал Географ. – Что в них? А как говорит она? Как ходит? Как молчит и наблюдает? А смех её? – Он схватился за голову. – За что мне всё это? Что теперь? Что со мной будет? Глянь, я придумал погремушку…

– Забавно, – кивнул я ему. – А для чего она?

– Не знаю, Педро… Дурацкая идея, странные дела. – Географ сидел растерянный и грустный. – А может, женщина – это хорошо? А может, за ней ещё что-то есть? То, что лучше её, лучше меня? – Он пожал плечами. – Вот ты спросил, что такое любовь! А я отвечу. Любовь – это Прованс! Я как его выдумал – переменился. Выдумал Прованс и засеял его лавандой. И вот бегу я по тропинке и по верхушкам цветов ладонями веду, и такая красота кругом, и такой запах, что дрожит всё внутри от радости. И никаких нет мыслей, только чувства.

– И что? – не понял я.

– Вот там, между синими цветами, я и понял, что такое любовь! – торжествовал Господин.

– Бегать по синему полю? – не понимал я.

– Пусть пока так, – кивнул Географ и отвернулся.

Я разозлился. Я его тогда возненавидел, захотел ударить, а он обернулся ко мне, добрый и такой несчастный, что понял я: Прованс – не шутка, и надо бы о нём подумать.

И заполнил меня стыд. Как смел я думать о Господине плохо, как смел не уважать его и обвинять в предательстве. Он для меня – всё, и мир этот его. Я здесь временный, а он – вечный. И начал я его уважать, да так сильно, как раньше, пожалуй, не мог.

– Помните ежа?

– Помню ежа, – кивнул Географ.

– Как долго мы ежа не понимали? Как долго мы не могли к ежу подступиться? Тыкали ежа палкой, звали его, пытались дружить! Луны сменяли друг друга, а ничего не менялось.

– Да, всё верно, – согласился Господин.

– И так было, пока не увидели мы ежа в деле! Он отважный, он охотник! Напал наш ёж на жука, следа от него не оставил. Жук был ужасен, объедал наши поля и нам не подчинялся. Что сделали мы, едва увидели схватку? Стали гордиться ежом, начали благодарить, говорить: «Доблестный ёж».

– Да, сложное было время, – согласился Географ.

– Так вот… Я предлагаю не сдаваться! Нам надо сплотиться и во всём разобраться. С женщиной, с любовью и с погремушкой!

– Дело говоришь, Педро! Ты – боец, ты – орёл! Сядь рядом, будем думать!

Шло время, мы изменились, стали сильнее и разумнее, научились благодарить, задумались о будущем.

Наши мечты теперь были о домах с широкими окнами и балконом, и чтобы на полах ковры.

Но Науна нашему разуму всё равно не поддавалась, выглядела независимой и какой-то неземной. Она жила непредсказуемо: то придумывала что-то и сама над своими придумками хохотала, то грустила и уходила одна на берег.

Мы волновались, потихоньку ходили её проверять, но чаще терпеливо молчали. В этой тишине было много страха: мы боялись пропустить дикого зверя, или сильную волну, или падающую звезду и миллион всего, что обязательно случится, едва она останется без нас.

Географ стал тише, начал с нами обедать, реже уходил к себе, меньше поучал. Он чаще улыбался и больше рассматривал мир. И наконец мы заметили перемены: что взгляд его из внимательного стал нежным и что этим новым взглядом он смотрит на женщину.

Та ему долго не отвечала, а потом вдруг взяла и ответила. Теперь они подолгу смотрели друг на друга и молчали.

Наверное, ещё какая-нибудь неделя – и они бы начали гулять вдоль берега, и он бы рукой ей показывал даль, а она бы ему кивала и что-то тихо говорила.

Но прошёл месяц, а Географ продолжал смотреть и ничего не делать. Науна ждала. Мы ждали.

Переменилось всё за день.

Утро в тот день было тихим, день слабым – всё как будто набирало сил к вечеру, всё готовилось.

И вот Науна обнаружила Географа сидящим на большом камне на берегу у воды.

Она встала напротив и что-то ему тихо сказала, а он ей кивнул.

Этим дело не закончилось: она говорила, он кивал.

Так продолжалось долго, и, должно быть, его голова забыла, как двигаться по-другому, болталась сама по себе.

Всё остальное у Географа было замершим и мрачным. Если бы не Науна, казалось бы, что Господин сидит перед чем-то его потрясшим и кивает, себя успокаивая, не в силах справиться с волнением.

Я не смел приближаться, таился за листьями и ждал, когда она отойдёт. Рот её не закрывался, будто говорила не наша Науна, а человек, всегда до того молчавший, а теперь тишину не переносивший.

Помню, как подумал: «Зря они собрались, быть заварушке. Географу нужна помощь, он мой друг и дал мне жизнь, а эту женщину я знаю всего три месяца и ничего она нам не дала, разве что научила всех “владеть собой”».

Я пополз вперёд и уже различал женские пятки, как услышал и замер:

– По Китаю мы прояснили. Повторяю: Китай – изобильное место, большое! Пусть живёт Китай в избытке, живёт богато и бессмысленно. Характер у Китая пусть будет средний, занятый идеей китайского братства и больше ничем. Спросишь почему? Да потому что нельзя давать и волю, и богатство в одни руки, надо что-то одно.

Возле Китая устрой Индию. Индии подаришь чистоту мыслей и всё, что на Китае сэкономил! Понятно?

Вот так весь мир и разукрасишь: кому-то сердце жалостливое и победу, кому-то ум и циркуль, кому-то танцы и крепкие руки… Всё разделишь между всеми, а не каждому от щедрости всего подряд.

Так и равновесие сохранишь, и баланс наладишь. А чтобы никто нашу тайну не понял… Назовём это «эффект миндаля». Не спрашивай, почему и что за миндаль. Чтобы никто не понял, надо и самим не понять. – Девушка махнула рукой. – Знаю, о чём думаешь… Всё знаю. Думаешь, зачем так? Пусть будет мир одинаков и прост. А не работает так, Географ, и работать так не будет. Однообразие – это унылая картина. Станешь на других похожим – всему конец! Всё нужно делать разным и особенным. И чтобы всё блестело и жило, а иначе тишина и тина. Без музыки нельзя – в тишину заберётся медведь. А не медведь – так камень придавит, кобра укусит. Ленивый, на всех похожий, замёрзнет, устанет, от голода упадёт. Смысла в похожести нет, всё должно двигаться, всё должно дрожать и подниматься, крепнуть, набираться сил. Если сил не будет, мир станет слабым, любой фунтик его развалит. Мир надо строить крепко, на века, и чтобы никто, Географ, никто его не сломал! А придут тысячи кровавых с лопатами твой мир бить? Крепкому миру хоть бы хны: отряхнёт кровавых, зальёт их водой или сдует – и дальше цвести. Ясно? А раз ясно, раскрашивай нас, Географ. Не раскрасишь – протухнет всё, остановится, и придёт добить нас, медведь!

Географ кивнул.

– Теперь давай про мировую идею! Ты, конечно, молодец, рассуждаешь верно: женщину придумал, погремушку нарисовал, ещё чуть-чуть – и всё сойдётся. Но, знаешь, не хватает шариков. А шариков нет, потому что нет дороги! Вот ты до Китая дорогу и устрой… Назови «Торговый путь на Восток», но не торопись: наметить наметь, а не делай. Люди сами догадаются. Должны они понять: есть дорога – есть прогресс, нет дороги – сиди на камне, смотри в закат. И хорошо, если с палкой: так и отобьёшься, и имя на камне своё оставишь, и рыбу наткнёшь. А налегке сядешь, как зритель?! Дорога для цивилизации – самое главное, без неё сплошной реликтовый лес! Основа любого общества – вырубка! Без конфликта с флорой особям не выжить. Дорога – это бросок. Хочешь пинком назови, хочешь атакой – без этого твоя троица «Он, Она и погремушка» распадётся. От счастья слабеют, для здорового коллектива нужна идея и вот такая позиция, – Науна сжала ладошку в кулак, – а позицию рождает только война. Вот представь: сядут радость, счастье и покой у костра, захотят поговорить, а обсудить им нечего! Посидят – и разойдутся каждый при своём, потому что когда не о чем говорить – это страшно, Географ. Всегда должно что-то волновать, а их разве что заботит? Особи без войны – слабые, розовые, сопли, а не люди, а вот дорогу вырубят – и получатся из них люди! И плевать, что непонятно, куда дорога – домой она ведёт, а, может, в яму. Главное – движение! Запомни три опоры человечества: маршрут, война и обмен. Вот тебе датчики, вот маяки! Почему не записываешь?! Ты пойми, человеку всё мало: этого мало, того мало, куда ни глянь – во всём потребность. Вот не будет у меня к вечеру зверобоя, ох и огорчусь я. Да ты не волнуйся, Географ. Понимаю, комом всё, но лучше так… Сейчас поймёшь – дальше только делать. Я на простом объясню, ты сразу схватишь.

Вот история, слушай.

Повадился какой-то енот возле моих окон большую нужду справлять, каждое утро запахи устраивать. Благоухал бы енотов горох жасмином, я бы слова не сказала, а так – сложный букет, глаза щиплет. И так меня эта енотова привычка задевала, что не удержалась я и камнем того хулигана приложила. Он, конечно, сбежал. Думаю, ну всё, входи, морской бриз, в мои стены, стань добрым другом. И что же? Неделю енота видно не было, а потом пришли трое и наваляли – бедные мои розовые кусты. Смотрю я на бедствие и злюсь. Думаю: «Ах вы так? Конец пришёл енотовой популяции». Я не из робких, ты знаешь, я палку взяла, им грозить стала. А они, представь, удивляются, спрашивают, что, мол, тебе не так, госпожа в юбке, мы тебе ценное принесли, самое дорогое от нашей енотовой души. И так меня та история поразила, что приказала я Калинке с енотами связь наладить, как ты учил нас: «Если что не так, ты сперва спроси и только потом бей». Я ему то же сказала: «Ты их кукурузой накорми, верёвочки на шейки надень и так походи: мол, вот у меня питомцы, всем на зависть, смотрите и любуйтесь». Кто у нас про питомцев бы знал? А так история закрутилась! Калинка наш теперь всем енотам главный отец, и так он с ними теплотой делится, что никаких сюрпризов под окнами я больше не находила – приучил он их к порядку. За енотами кур привадил, коз, собаку нашёл – мне возле дома поселил… Я к чему так подробно в зоологию погрузилась? А вот зачем: если бы я камнем того первого енота не пришибла, догадались бы мы про фермерские дела? Никогда. А теперь у нас хозяйство!!! А что это значит, Господин? Всему толчок нужен, всему повод… Вот так и с китайцами. Ухватил? – Науна замолчала, прошла вперёд, вид у неё был задумчивый, лицо напряжённое.

– Ты кивай, Господин, кивай, а как докиваешь – садись Индию делать. Ты не сделаешь, другой сделает… Что брови вскинул? Откуда нам знать, что там творится? Индия-то далеко! Может, там свой Географ! Он, конечно, тебе не ровня. По мне, Географ один, и это ты, прекрасный и грозный бунтарь! – торжественно заявила Науна.

Географ сутулую спину выпрямил, выпятил бородатый подбородок. Выглядел он мужественно, не было в нём больше ни смирения, ни скорби. Науна хмыкнула.

– Знаешь, я с Индией глубоко разобралась, всё про неё теперь знаю. Спросишь, как смогла? Не тайна. Диор мне сандалии подарил. Подарил, я их надела и стала с теми сандалиями другой. Словно открыли они мне правду. Я-то раньше, как мотылёк, земли не касалась: шишек боялась и под ноги смотрела, а так мира не разглядеть! А теперь я ничего не боюсь, ни камней, ни слизней, смотрю на мир честно! И поняла я главное: подвёл ты нас к мировой ошибке. Говоришь ты нам: «Вот вам тёплый климат, вот вам гусенички и лебедята – живите и радуйтесь». А радость это, Географ? Нет, – Науна головой замотала, – это беда. Потому что если нет побед, нет и праздника. Не веришь мне? Считаешь, глупая Науна, а я – нет, разобралась я. Задача передо мной стояла непростая: как всё устроить так, чтобы всё у нас от неги не сгнило и не заветрелось. Безделье и розовые закаты – прямая дорога на свалку. Год, два, ну пусть сто – и всё! Жить в такой теплице невозможно, мысли только о еде и где удобнее присесть. А это страшно! Тут парни устроили календарь луны, разглядывают её ночами и спорят, в какой день туман карминовый, а в какой алый! Потеряем мужиков, Географ. Ещё год – и Диор до них доберётся, и все их дела прикроет голубой закат. Вспомнишь мои слова, когда парни начнут щиколотки друг другу разглядывать. Как заметишь это, считай всё, проиграл ты – опускай занавес!

Географ громко втянул в себя воздух, почти всхлипнул.

– Откуда тебе знать, может, мир – как тыква, – продолжала Науна. – Я тоже думала, что за прелесть: лежит тыква неделю и не тухнет. А тухнет, Географ, ещё как тухнет. Так и тут! Педро, твой любимчик, расчёсываться начал, понимаешь? Ещё чуть-чуть – и засветится всё пурпуром! Рисуй Индию и гони парней рубить дорогу – вон уже плесень на пальме!

Географ вздрогнул.

– Да шучу я, – серьёзным тоном отозвалась Науна. – Индия – светлый край, далёкий, тамошние жители талантливые. Но в этом и опасность. Быстрый ум – большие риски! Но ничего не поделать, рядом с Китаем такие нужны, иначе мир от китайского избытка не уберечь. Запомни: Индия способна на каверзу – возьмёт и своего Географа выдумает, из своих же выберет, назначит главным. Ты же здесь, а они-то там! Как дотянуться? Как их образумить? Никак! – Науна махнула рукой. – Ты глазами-то не хлопай, а поторопись. Пока они сообразят, что без главного хоть плачь, приласкать некому, поругать некому, успеешь свой порядок поставить, а не успеешь – так и не беда, может, так, с наместником и лучше. Тут надо хорошенько продумать и устроить так, чтобы в случае беды каждая лейка в тебя не летела, а в случае победы – была бы делу твоему хвала.

Науна замолчала. Её чистый лоб покрыла волна мягких морщин. Она казалась растерянной, но длилось это лишь мгновение. Замешательство сменилось спокойствием.

– Полагаю, – важно начала она, – теперь ты спросишь про обмен! Что ж, заслуженно! Индия нам – стратегический партнёр. Сделай им пряности. Пусть отыщут у себя шафран, да не один цветок, а тысячу – пусть в шафране Индия утонет. Захотят местные плюнуть, а некуда – сплошные шафрановые заросли. Пока они справятся, наши дорогу до них и вырубят – и шафран тот на лошадь обменяют. У нас шафран – у них скакун. Станет наша жизнь яркой. Они нам пряности, мы им прогресс. И вот что. Дай мне верблюда! Без него вся идея с Индией – филька. А Индия нам ох как нужна, Географ. Шафран, конечно, ни при чём, Индия к Китаю – для баланса. Если мир от Китая не отделишь, везде будет сплошной Китай, и ты им станешь, и я. Тут ты справедливо спросишь, а зачем тогда этот Китай нужен, жили мы без него, так и дальше сможем. Неправ ты. Хоть и главный у нас, а неправ. Без Китая мир оставлять нельзя, Китай на всех досках – фигура! Мир без Китая – мир без напряжения. Кто, кроме них, избыток устроит? А без избытка – никакого удовольствия!

В носу у меня щипало, в горле застрял ком. Я беспокоился за господина, а Науну ненавидел. Что знала она о мире? Что могла она миру дать? И почему она посмела советовать, как следует нам жить? Про сандалии она врала – при чём тут это? Никогда не поверю, что судьбу мира может решить подошва! Но как, почему, откуда эта худая женщина с длинными волосами, бездонными глазами и тонкими пальцами знает о том, что недоступно даже Господину?!

Ничего она не знает, всё у неё обман, всё фантазия. А поверит он ей? Решит, что стухнем мы, как тыква? Что тогда?

Ту тыкву принесли мы Науне на радость, а вышло, что наоборот. Она смотрела на тыкву, и в маленькой её головке зарождался план нового мироустройства. Той тыкве было едва ли дней пять, она и не думала тухнуть, она вовсю жила.

Бред, глупость, всё, что я могу сказать, – женщина не должна размышлять! Это дело ей не подходит!

Я подумал: о чём сейчас грустит Господин? Ему следовало выбрать: оставлять всё как есть, жить на берегу моря, праздновать юбилеи, смотреть на астры, иногда быть пьяным – или послушать женщину!

Если он оставит нам наше, ему придётся выгнать её! Она уйдёт, прихватит с собой сандалии и Калинку, и станут они где-то жить, говорить вечерами про Китай и дорогу, которой нет, и можно ли пробраться в Китай на осле, проложив маршрут без карты.

Женщина – страшный человек.

– И слона, – выдохнула Науна. – Рядом с верблюдом!

Я испугался, мне стало стыдно, мне стало смешно. «А если сдаться ей», – подумал я.

– Женщина – это неизбежность, – улыбнулась Науна. – Что ты там рисуешь, Географ? Покажи-ка!

Она подошла к нему и заглянула через плечо. Он держал на коленях камень, а на камне исписанный лист. Едва увидела она его рисунок, побледнела и закрыла лицо.

– Ну не-е-е-ет, нет, – воскликнула она. – Что же ты делаешь?!

Она попятилась, оступилась, чуть не упала и выкрикнула:

– Детей не рисуют! Сожги это, слышишь? Я не хочу нарисованных детей! Зачем так, если есть я и ты… Зачем так?

Я впервые видел её такой грустной. Она села на камень и горько заплакала.

– Господин, – окликнул я его и бросил в него маленький камень. – Я здесь!

Он вздрогнул.

– Тише, Господин, тише. Помните, за пару дней до Науны, когда что-то уже зрело, а разобраться мы ещё не могли, вы нарисовали чёрную змею, а когда она появилась, сунули её в море?

– Спасал вас, – пробубнил Географ.

– Я вот смотрю на нашу девицу и думаю: странная была тогда неделька.

– Делать-то что? – Географ почти умолял.

– К чему я про змею-то вспомнил…

Мы молча оглядели женщину.

– Ну уж нет! – замотал головой Географ. – Столько натерпелись и бросать?

Науна ревела.

– Где я ошибся, Педро? В чём? Поторопился? Не продумал? Всё в ней так – ладная, тонкая, умная, а вон смотри-ка, ревёт. А что будет, оставь мы её одну? – Господин на секунду задумался. – Не пропадёт, приручит обезьян, и через год – индустриализация, поезда запустит, аэропланы. А нам куда? В пещеры жить? Пням молиться?

– Скажите ей: «Ты прекрасна!» – предложил я.

– Ненавижу это! Как она это делает? – Географ разглядывал рыдающую женщину.

– Ну же, Господин, попробуйте: «Ты прекрасна!»

– Что это значит? Я понимаю – сказать это тёплому небу: «Ты прекрасно!» Или фламинго. А тут?

– Но она действительно хороша! – возразил я.

– Знаю! – согласился Географ. – Эти яркие губы! А как она ест? Променять бы на это все небеса и всех фламинго! Как она ест!

– Ну же, – не сдавался я.

– Ох, чувствую, быть войне, Педро…

Науна продолжала плакать, но теперь она плакала тише и жалобнее. И если только что из её глаз слёзы катились беспорядочно, крупными каплями, то теперь они тонко текли по мокрым дорожкам.

– Не плачь, Науна! Я давно хотел сказать, – смущённо начал Господин и обернулся на меня.

– Ты прекрасна, – одними губами подсказал я.

– Ты прекрасна! – выдавил он.

Она дёрнулась, посмотрела на него удивлённо, слёзы замерли.

– Да, ты прекрасна! – уже увереннее сказал Господин. – Почти так же, как закат!

Брови её взмыли вверх.

– Я хотел сказать, что даже закат с тобой не сравнится, – выкрикнул Господин.

Науна кивнула.

– Смотрю иной раз на закат, а ищу глазами тебя. Всё в закате хорошо, всё правильно, а в тебе – лучше. Где тому закату до Науны. Вот Науна – закат.

Бровки её снова поползли вверх.

– И рассвет! – исправился он. – Ты, Науна, – всё это небо. Именно так. Смотрим на небо и думаем: «Великое»! Не дотянуться до него, не поправить, не приказать, не справиться!» Так и ты. Небо!

Науна улыбалась.

– А как жить с двумя небесами? Знать бы!

Вновь нахмурилась.

– Да я разобрался, – махнул рукой Географ, – не с двумя, – с одним. С тобой!

Улыбнулась.

– То небо – одно название, оно для куропаток, дом их там. Будь благосклонна, оставь им дом!

Науна склонила голову набок и еле заметно кивнула.

– А наше небо – ты. Так тому и быть. А хочешь, светом назову? Хочешь – яркой звездой? – вошёл во вкус Географ. – Всё кругом – ты. Нет ничего, кроме тебя, нет ничего сильнее тебя! Ты… ты… ты самая прекрасная женщина!

Географ стоял собой гордый и улыбался.

– Что? – переспросила Науна, чеканя слова. – Самая? А где остальные?

Она закрутила головой, заглянула ему за спину, потом пригнулась. Глаза её сузились, черешневые губы скривились. Казалось, она хотела встать на колени и исследовать так кусты, но не стала, гордо вздёрнулась, лицо её разгладилось и стало беспристрастным.

– Кто? – растерянно спросил Господин.

– Другие.

– Какие другие?

– Ты наделал себе балет и прячешь? – Она улыбнулась. – Гадкий Географ! Как могла я верить тебе, как могла тебе помогать, как называла тебя «Господином»? Я себя твоей частью сделала, а ты… ты… Я смотрела на солнце и думала: а не твоя ли это голова, а если это голова, то где же всё остальное? А если мир этот и есть ты, то какой же мне нужно стать, чтобы быть твоей? Дура, ну и дура! Все мысли мои принадлежали тебе, все сны, все дни, а ты… ты…

– О чём ты говоришь? – не понимал Географ.

– Ты… ты уничтожил меня, – тихо сказала Науна. – Нарисованные дети. По ту сторону реки пригорок, помнишь? Парни туда тележки возят. И так тот пригорок истоптан, как будто ему тысяча лет. И за эту тысячу он видел тысячи ног, и каждый на его склоне спотыкается, ругает его и в него тычет: «Злой ты, злой, ненужный». Так и знай теперь, тот пригорок – я, и в этом виноват ты!

Её плечи опустились, спина сгорбилась. Вся она стала тише и как будто меньше. На мгновение она обернулась и посмотрела на Господина взглядом, полным тоски, а потом резко сорвалась с места и зашагала прочь.

– Науна, стой. – Географ кинулся за ней.

– Всё, что я хочу, – это уйти и больше никогда тебя не видеть, – еле слышно ответила она.

– Стой же, остановись! – заревел он.

Мне показалось, что мир ещё не знал такой силы, не слышал таких звуков. Были бы наши горы выше – они бы затряслись от его голоса и обрушились бы на нас камнями. От этого крика забурлила вода, лесные ветки стряхнули с себя птиц, а огненные дорожки наших костров потухли.

Господин поднял руки и задрожал. Должно быть, он хотел схватить её и прижать к себе, а может, взять за плечи и трясти эту худую женщину со светлыми волосами, пока она не одумается и не оставит попытки бежать.

– Я люблю тебя, – крикнул он, – люблю!

Его рёв с огромной силой ударился о землю, вонзился под ноги. Я увидел на земле чёрную трещину, которая через мгновение расширилась до меня, а потом до трёх меня, а потом до десяти. Дюжина Педро могли бы угодить в неё, не умей они бегать, но, вместо того чтобы бежать, я просто отшатнулся и упал, вцепился руками в камень. Помню, как колотилось моё сердце, помню, как думал, что ещё чуть-чуть – и следом за Педро покатится Географ, а потом и наша деревня, и наши виноградники. Земное нутро показало свою пасть и направило свою страшную расщелину к Науне.

– Мне ничего не нужно, кроме тебя. Ни этот мир, ни этот свет! – кричал Господин.

Она потянулась к нему, но путь ей преградила трещина. Она попятилась и закричала:

– Можно ли нам любить, Географ?

В это же мгновение земля затихла, грохот унялся. Всё замерло.

– Вот и ответ, – грустно улыбнулась она.

– Ты моя, моя, – кричал Географ, тяжело шагая вперёд. Его огромная рука едва коснулась её волос и опустилась на плечо.

Я поймал её блестящий взгляд и отчего-то понял, что вижу его в последний раз. В следующее мгновение её лицо окаменело, глаза остановились, за ними затвердели волосы, шея и грудь.

Я зажмурился что было сил, я не хотел и не мог этого видеть. Когда я распахнул глаза, то увидел перед собой каменную женщину.

– Ну ничего, ничего, – махнул рукой Валентин на каменную Науну.

Хладнокровие давалось ему непросто: плечи его заметно дрожали, глаза блестели. Он был самым терпеливым из нас, и даже Географ отмечал это, называя его «человеком» с особенной важностью.

Спасаясь от боли и кома в горле, он быстро забормотал:

– Сколько было испорчено морских звёзд? То рыбий хвост выходил, то серая жаба! Не беда, Господин! Надо выдумать ещё! С каждым разом будет лучше! А появился бы у неё кузен? Кузены – мерзкие типы! Сразу их не разгадать. Милый паренёк, стройный, мы бы его приняли, а он бы и прижился. А потом глянь – а коровья лодыжка изъедена. Он ведь только с виду молчалив и со всем согласен, а нутро у него интриганское!

Господин его не слушал, сидел на камне, опустив на руки голову. Изредка его большая голова поднималась, водила вокруг, замечала нас.

– Вот Педро, – выкрикнул Йуда, не выдержав взгляда, – он был первым из нас, и что? Первый опыт – как первый шаг: всегда упадёшь! И посмотрите, какой симпатичный, весёлый Калинка? Плечи сильные, волосы в колечках, а глаза? Красавец! Так и здесь: надо продолжать! Пробовать и пробовать, пока мы…

– Пока мы её поймём? – спросил я, разозлившись.

– Понять её невозможно! Вчера говорит: «Солёный воздух… Как тут не стать моряком?» – И смотрит на меня своими глазищами, а потом кричит: «Бежим, Диор!» – И я рванул. Бегу и думаю: «Почему я бегу? Это бегство? За нами гонятся или мы догоняем?» А она бежит и радуется, как будто мчится она так просто, для настроения! Я ей кричу: «Науна, зачем?» А она: «Загадала я добежать до той сосны. А если остановимся – быть грозе». – И хохочет.

Как понять её? А потом и вовсе был такой эпизод. Выбежали мы на голое поле, ничего кругом – солнце и земля, – а она остановилась и говорит: «Палантин мне нужен: завернуться в него, у окна встать, ждать к обеду герцога. Он приедет, а я ему: “Как ваша дочь, герцог? Здорова ли? А не сосватать ли к ней князя Баса? Он вернулся из Албании весь в орденах! Ах, молчите, Виктор, молчите, ничего вы не смыслите! Герцогиню сосватать надо до октября – грязь развезёт, никого до марта не дождёмся. Да садитесь вы уже!” Понял, Диор?» И я смотрю на неё и думаю, а можно ли её понять вообще?

– Глупая она, глупая, зачем фазанов обнимала? – плакал Неон. – Зачем сидела возле кротовых нор с репой? Землю поливала, приговаривала: «Матушка, попей». Бывало, кружится юлой, а потом сидит и бормочет: «Нитку найти и за неё рвануть». Что за нитка? Где?

– Вы мне – спой, Калинка, станцуй, Калинка. А мне каково? Словно ничего, кроме этого, я не могу! А она мне: «Не Калинка ты, ты – Соломон. Значит, сядь и созерцай!» И стал я молчалив и наблюдателен, и замерещилось мне, словно иду я по белому городу и вижу белые мосты, и осла, и лавку лекаря. И захожу я к нему, и громко заявляю: «Три унции чёрной соли!», а он мне: «Да, господин», и на весы сыплет, глаз для точности прикрывает, а потом спрашивает: «Червяка?» А я киваю: мол, «и червяка». Что за червяк? Знать бы! Может, нужен он мне?

– Молчать! – рявкнул Географ и встал напротив Науны: – Прости меня, возвращайся!

Мы замерли. Мы ждали.

– Прости! – повторил он.

Ничего не происходило. Каменная женщина смотрела неподвижно.

– Я не прав, но и ты не права! Оба… хороши! – виновато бормотал Географ. – Возвращайся! Кому сказал, а?

Ничего.

– Так ты со мной? – со злостью выкрикнул он. – Ещё пожалеешь! Лист мне, уголь, и все прочь.

Мы бросились кто куда, попрятались в листьях.

– Думаешь, одна такая? – приговаривал Географ, водя углём. – Таких, как ты, сделать мне ничего не стоит, а захочу лучше – дел ещё на пять минут. Я всё могу! А ты запомни: идёшь в горы – уважай горы! Забралась в море – люби море! Решила поучать Географа? – Он замялся. – Прояви чуткость! А ты играть надумала, власти захотела, мир изменить! Возомнила себя царицей! А я-то хорош! Сижу, болван, киваю! Смотрю – пальчики, ямочки, глазки – как отказать? Революцию хочешь? Боишься покоя? Ничего ты о счастье не знаешь! – кричал он. – Жить – вот счастье! Просто жить, просто смотреть на ветки, просто ждать дождя, каштаны собирать и жарить! А ты… ты… ничего в жизни-то не понимаешь!

Он ещё долго выкрикивал что-то обидное и больное и кидал на землю исчёрканные листы, а когда их набралось достаточно, схватил их и смял.

– Будь что будет!

Спустя минуту на земле лежали семь женщин, а он стоял над ними и рассматривал.

– Не то, – выдохнул он и ринулся прочь.

Я кинулся следом и долго бродил за ним по зарослям, пока не услышал его тихий голос, а потом не увидел его самого, сидящего на песке, повернувшегося к заходящему солнцу. Он сидел и раскачивался, на лице была грусть, оно уже не было мокрым, но я знал, что высохло оно только что.

– Когда-то везде была вода! Ходил я и думал: ну и дела – мокро, пусто! Пропаду ведь, сгину, не на равных игра! Что с водой мне делать? На чём она лежит? Что за ней, что дальше? Ведь и не схватишь её, не скажешь: «Подвинься, не мешай мне, постой рядом!» Помню, как искал, за что зацепиться, хотел увидеть края, найти точку и точки той держаться, а ничего – прямой горизонт и синяя тушь. Была бы в руках плеть, уж я бы эту воду… А так – что я мог? Помню, как бродил, как искал и спрашивал себя: «Что искать, если нечего?», а потом сомневался: «А если найду – что дальше?» Смешной я был, беспокойный! Куда ни посмотрю – везде море, везде небо. Вот и весь мой надел!

Мысли тяжёлые лезли: «Где флаг мой? За что встану? Что собой заслоню?» А потом и вовсе подумал: «Что беречь мне?» Смеялся: «Вот чудак! Ну и болван! Тебе же ничего не обещали! На готовое решил прийти? Прийти и владеть? Владей… Владыка воды – вот тебе имя!»

Шли недели, месяцы, а я всё бестолково бродил: глотал ночами туман, днями пил ветер, я даже привык к своей тюрьме. А ночи были тогда – не наши сейчас. Теперь-то луна веселит, звёзд насыпано богато, а тогда ничего не было – чернота глаза сжигала. Мне было пусто и мрачно, и от этой тишины что-то во мне заискрилось, а потом и рвануло. Подумал, если не закричу, то провалюсь в тишину и сам ею стану. Захотелось шума, залпа, какого угодно взрыва. И начал я кричать, и пинать воду, и кулаки к ней прикладывать. Кричу и думаю: «Теперь меня точно услышат». Прав оказался – услышали! Вылили на меня дождь. Кругом грохотало и лилось – особенный день, счастливый. Едва я обрадовался, как увидел о себе новую заботу. Смотрю: парят над водой белые ладони, настоящие и, как у меня, живые! Какие ещё ладони? Что за ладони, когда кругом море? Я спрашивать: «Чьи вы? Откуда?» Они молчали – ничьи, ниоткуда. Я, конечно, к ним побежал, заглянул в них, думал, полезное. А в ладонях, представь себе, тоже вода! Ну, думаю, шутки, вот веселье! А смотрю – вода-то другая! Я давай её пить – пью, а напиться не могу. И так мне та вода понравилась, что я побежал. Бегу, а внутри счастье. Почувствовал я огромную силу. Думаю: «Всё, надо решать! Сейчас не решусь – значит, уже и никогда!» А что решать? Снизу море, сверху дождь, всё вроде как прежде, а внутри меня по-другому. Упал я на колени и стал воду черпать и в сторону кидать. И так дочерпал до самого дна, до твёрдости. Уселся на землю и подумал: «Вот он мир! Вот он я!»

– Дальше сами! – махал руками Господин, меряя шагами мастерскую. – Всё у вас есть – и жирные гуси, и рогатые олени! Я цикад сделал – с фауной закончил! Пара дней – и эти освоятся. – Он махнул бородатым подбородком в сторону, откуда доносился женский смех. – Педро, три навеса со вчера висят – зачем? Что там?

Я пожал плечами.

– Ухожу, решено! Собери мои вещи, пора мне. Этот человечий беспорядок – сплошное разочарование.

Он ещё долго ворчал, говорил, что затея с людьми дрянная, похожая на прыжок в пропасть, когда летишь и гадаешь, что внизу – мягкое море и шанс выплыть или острые камни и свора гиен.

Я старался его не слушать, собирал листы с набросками, делал вид, что готовлюсь к его отъезду, а сам ждал подмогу, чтобы его удержать.

– Там меня никто не найдёт, – услышал я, – не найдёт и не скажет: «О, а это же Господин Географ! А устрой-ка ты нам, голубчик, вот что…» Уйду я далеко – так далеко, что не докричаться. И никто… никто не будет знать, где я! – После паузы он переменился и добавил: – Сигар мне отправишь?

Я кивал, со всем соглашался.

– Ну же, идём! – услышал я и обернулся.

Географ стоял напротив каменной женщины.

– Только ты и я. Никаких планов, никаких людей!

Она молчала.

– Упрямая Науна, идём же! – выкрикнул он.

– Мой господин, – я подскочил к нему и схватил за руку, – это камень… Науны больше нет!

– Что за глупости, Педро, – упорствовал он и со всей силы тряс каменную женщину.

Статуя подалась вперёд и задрожала. Послышался треск – мы увидели, как земля под каменными ногами покрылась трещинами и начала проваливаться, глотать камни и песок. Помню, как кричал, помню, как тащил за собой Господина, а он сопротивлялся. Трещины ползли по сторонам, хватали стол и табуреты, почти добрались до ротангового комода.

– Надо убираться отсюда, – кричал я. – Оставьте её!

Вокруг проваливалась земля, ломались и падали в чёрную бездну деревья, раскалывались камни.

Будь Географом я – я бы нашёл укрытие и всех спас. А он стоял и горько усмехался.

– Вот и всё, Педро. Она не хочет! – закричал он и взялся хохотать. – Вот так шутка!

Я испугался за него, испугался за весь мир, оказавшийся вдруг очень хрупким.

– Ну же, пойдёмте. – Я потащил его за рукав, и он почти безвольно поддался, как будто не было в нём больше сил сопротивляться, как будто все они ухнули в бездну, за столом и камнями.

– Куда мы идём? – тихо спросил он.

– Куда захотите, – дрожащим голосом ответил я.

– Хочу прочь.

Мы кинулись из деревни, оставляя позади море, наших друзей и наши шалаши.

Мы бежали, потом шли очень быстро, потом медленно, пока совсем не остановились и не уселись на землю у самого края виноградника.

Он молча выхватил из-за пазухи лист и нарисовал на нём огромную гору, а потом хлопнул в ладони и поднялся.

Свет нам заслонили камни. Они не выросли из-под земли и не упали с небес, они встали перед нами так тихо и навсегда, как будто были здесь и раньше, просто не замечались из-за тумана или ночи, а сейчас – рассвет, и дымка спала.

– Пошли. – Географ махнул головой и первым шагнул на каменный склон.

Следующие недели я всё больше задыхался. Мои ноги гудели, перед глазами кружилось марево из серых мух.

Мы поднимались всё выше и вскоре уже не различали земли позади нас. Я давно позабыл о еде и о сне, позабыл слова «боль» и «жажда».

– Нам туда, – каждый день говорил Господин и показывал на туман.

Всё чаще я слышал от него, что побег наш – спасение и что теперь наша цель – горная вершина. Вершина та прекрасна настолько, что многократно превзойдёт наш прошлый дом. Она нас успокоит, нас изменит, на вершине мы забудем, какими были, и станем сильными и, как вершина, прямыми.

– Я бы не хотел никаких гостей, – пыхтел впереди Господин. – Доберёмся до хижины, обживёмся. Что ещё надо?

– Ничего, мой Господин, – еле дышал я, – каменные вершины – идеальное место для счастливой жизни!

– Ты прав, – хохотал Географ. – Хорошо, что далеко! Нас никто не отыщет!

– Конечно, мой Господин, никто не подумает искать на небе!

– Мы всех обманули! – веселился он. – А она одумается! Очень скоро одумается! Проснётся и воскликнет: «А где мой Географ? Где муж мой?»

– Муж? Кто это? – переспросил я.

– Не знаю, – нервно ответил он. – Не важно. Муж! «Где муж?» – вот так спросит, а все только плечами пожмут. Но она не успокоится, начнёт искать, а потом ждать и плакать. Вот увидишь! Ждать и плакать! И никто, слышишь, никто ничего ей не расскажет, оттого что никто ничего не будет знать! Вот и всё – тишина и страх! Осталась она Науной. Науной без любви и Прованса НАВСЕГДА. Хорошо? – обернулся на меня Господин.

– Хорошо! Очень хорошо! – подтвердил я.

И мы обрадовались. Он – своим мыслям, я – тому, что он весел.

Вот так мы шли прочь и мечтали, как счастливо заживём наверху и как внизу без нас поселится мрак.

Вскоре я перестал считать дни, прекратил проситься присесть, а когда оборачивался, то не чувствовал горечи. Теперь я смотрел на далёкую землю с удовольствием, на Господина с гордостью и уважением, а на туман впереди – с надеждой.

Там, за ним, прекрасный дом. Он будет нас жалеть и радовать, укроет от всего, во всём поможет. Дом будет выше любви, ведь будет он больше Прованса. Что тот Прованс? Синее поле и ничего. А у нас? И подвалу быть, и чердаку. Будет у нас сад, и кухня с печью, и балкон с каждой стороны – у меня свой, у Господина свой, побольше.

А в центре – круглый зал с камином, чтобы было нам где отдыхать. Сядем мы там вечером, чтобы всё негромко обсудить. Самое ценное запишем и воплотим.

Дом я тот не в мечте увидел, я о нём догадался, значит, так тому и быть!

Так я думал, и руки мои хотели делать: зелёного насажать, дорожки выложить, качели смастерить.

Географ увидит красоту и обрадуется, станет спокойным и однажды подумает, что всё у него наконец хорошо, что счастье его в зелёном под ногами, в голубом над головой.

Он расставит в саду белых каменных женщин, чтобы нам ходить перед ними и их разглядывать, называть именами, выдумывать им родственников. А в конце сада, в неприглядном тупичке, куда я редко заглядываю, в том самом месте, до которого у меня никак не доходят руки, мы поставим каменную Науну. Она будет как та, которая очнётся и будет о нас плакать, только наша будет доброй и с другими волосами.

Да и эту мы будем видеть очень редко, потому что место её – рядом с тележкой без колеса, с оборванным канатом, старой лампой и черенком без лопаты.

Так я представлял и улыбался и не заметил, как мы очутились на верхушке. Добрались. Позади нас остался мир с птицами, облаками, женщинами в жемчуге и виноградными кустами, а впереди было то, к чему мы так сложно шли и о чём так много мечтали.

Покосившаяся хижина выглядела скверно: припорошённая чем-то белым и холодным, со сломанной дверью и квадратными дырами в стене.

– Окна вставим, заживём! – радовался Географ и похлопывал меня по плечу.

Я же чуть не заплакал.

Он начал торопливо рассказывать, что разруха эта специальная, что всё только кажется.

– Будет так, как мы сами захотим и сами справим!

Я соглашался, пытался улыбаться, сказать, однако, ничего не мог.

Внутри хижины было ещё хуже: поломанная скамейка и груда какого-то барахла, которого я никогда раньше не видел.

– Мельница, – ещё больше обрадовался Географ, вытаскивая из груды кувшин с ручкой, – а это подтяжки! Портсигар! Ух и вещей у нас! Вот так дом, что за радость! Не надо делать самому, прислали тонну – просто сиди, догадывайся.

– Кто прислал? – грустно спросил я его.

Он отмахнулся, буркнул что-то про родственников, а потом поднял чёрное полотнище, от которого по сторонам разлетелось седое противное облако пыли.

– Педро, а Педро, эта бурка тебе подойдёт!

Я вышел из сарая.

Вокруг были камни с камнями, и куда бы я ни поворачивался, краски не менялись. В одну сторону от нас – пропасть, в другую – каменная долина без зелени и красок. Здесь не было даже крыс, не было мошек. Я сел на самом краю, опустил ноги в пропасть и ничего, кроме как сидеть так, не хотел.

Слышался радостный голос Господина.

Думал я тогда тяжело и в основном о себе.

– Гожусь ли я в соратники такому серьёзному Господину, как мой, да ещё в таком важном деле, как побег от себя самого? – шептал я. – Заживём мы, значит, здесь, на самом небе, на голых камнях. Камина нет, кухни нет, зато воздух звенит и солнце рядом. Ну что ж… Могло бы и этого не быть, могли бы в никуда прийти, а так – скамейка вон, бурка… Не пропадём.

Я бодрился, но никак не мог остановить слёз.

Новая жизнь стала настоящим испытанием.

Я казался себе слабым, превратился в нытика, сам себе был обузой.

Географ не упрекал меня, всё время был радостен и по-прежнему называл сарай прекрасным домом с прелестным видом.

Я ждал, что начну привыкать или хотя бы смирюсь, но ничего подобного не происходило. Я скучал по нашему старому дому, я мечтал уйти.

Мне хотелось, чтобы Господин прогнал меня, попросил оставить одного, но в то же время я боялся этого, ведь не смог бы скрыть радости.

Мне казалось, мир остался так далеко, что прекратил существовать. Что земля, на которой мы жили, наше море, наши поля – всё, что мы создали за эти много или немного лет, – моя выдумка и что настоящее – это камни, сарай и маленькая пирамидка, которую отыскал Географ в барахле и теперь крутил в руках, приговаривая «Неплохая мысль, хорошая задумка».

– Была у меня одна жизнь, теперь другая, значит, то – прошлое, а это – теперь, – рассуждал я. – Почему же я тоскую, а он как будто обо всём забыл? Разве так правильно? Разве так можно? – спрашивал я сам себя. – Он всё может, он силён, а может, и всесилен. Что стоит ему всёзабыть? Один миг – и всё, жизнь заново! А я всего-навсего человек, и без прошлого мне пусто, нечем успокоится, не на что опереться. Словно появился я только что и до хижины этой – меня не было.

Я подолгу бродил, обследовал каменное плато, которое казалось бесконечным.

Всё мне не нравилось, всё портило настроение. Мне не нравился даже Господин со своей радостью, которую я не мог понять. Всё время он был ловок и если не ликовал, то точно наслаждался происходящим. Я чувствовал: он врал мне, но не понимал зачем.

Я жалел, что ничего не взял из дома – ни корзины, ни топора, ни рогатки. Я бы крутил её, брал бы с собой повсюду. Весь бы мир в неё уместил, засунул бы туда мечту вернуться.

Моё отчаяние дошло до того, что я мог часами рассматривать лицо Господина, чтобы, заметив его секундную хмурость, успеть сказать:

– Я тоже грущу, но ничего, мы справимся, мы привыкнем. – И ждать, что он согласится.

А он удивлялся, казалось, меня не понимал или искусно меня обманывал. Ни разу он не сказал: «Надо бы навестить их, а то бросили, ушли. Вдруг их смыло волной?» Да хоть что-нибудь бы сказал!

И вот однажды, когда меня начали посещать мысли о побеге, о том, как я выберу ночь, дождусь, пока он заснёт, и уйду при свете одной только луны, я увидел на камне, возле обрыва, белую птицу, какие водились дома.

Сперва я подумал: «Сон». Голубю никогда не добраться до небес. Даже если сон, то счастливый, о доме – и на том спасибо.

Голубь выкручивал шею и косился на меня.

– Не сон, – возликовал я. – Дома голуби меня любили, значит, и этот будет добр ко мне. Не сплю я, не сплю!

Я кинулся к птице, протянул к ней руки, весь задрожал.

– Господин Географ! Птица! И как долетела? Настоящая птица! – кричал я. – И на шее у неё что-то! Какая-то бумажка! Бумажка с каракулями!

– Письмо, – спокойно сказал Господин, покидая нашу конуру. – Надо же, писать научились! Ты смотри! А при мне… лентяи и тихони… Стоило только пропасть, как и буквы выдумали, и голубей приручили! Это только два месяца прошло, а дай им год? А ты говоришь – тосковать, их жалеть! Что их жалеть?! Хотя, стой, не нравится мне всё это! Сами бы они никогда не додумались!

Он схватил бумажку и быстро её просмотрел.

– Ты только послушай!!! – Географ высоко поднял палец. – «Я не в силах выразить печали в связи с вашим поспешным отъездом», – прочёл Географ и закашлялся.

– Довели их девки! Вот оно что! Довели до прогресса! Ты смотри, как они изъясняются, а как буквы выводят! – хмурился Географ. – Пишут уверенной рукой! Это сколько исписали? Видно, парни наши на грани, подошли, так сказать, к роковой черте! Ох, Педро, вот увидишь: месяц-второй – и все твои друзья сюда притопают… А где селить их? Чем кормить? Ну нет, нет, только покой обрёл, только всё уладил, и опять?

– Ну же, продолжайте, – прервал я его.

Географ нехотя продолжил:

– «Не в силах выразить печали в связи с вашим внезапным исчезновением…

Я буду откровенен. Скрывать нам нечего. Напишу как есть, а вы решайте – помогать нам или не ответить.

Нам невыносимо думать о вас просто как о прошлом. Воспоминания о том времени, когда грелись мы от лучей вашей заботы, нас не оставляют. Дни наши проходят в грусти, которая сменяется только стыдом. С вами мы жили в радости на прекрасной земле, но по собственной лени не хотели понимать своего счастья. Когда вы ушли, лень затмила всё. Мы кинулись искать праздника. У нас появилась предательская мысль, что мы разгадали женщин и они нам для удовольствия: всё в них об этом твердило, всё напоминало отдых. Но едва мы обрадовались, как пожалели: праздника – нет, женщин – семеро, и они визжат, вешают повсюду свои платки и таблички “Мужчинам вход запрещён”. А мы глядим на это и ничего не понимаем! Раньше у нас были правила, мы наперёд знали, что делать, куда идти, что на обед. А сейчас сплошные неожиданности и вопросы без ответов – а всё они! Всё шатко и странно, всё зависит от их настроения.

Если бы женщин создал другой, не вы, уж я бы ему высказал! Назвал бы подлецом, предателем. Но ведь это сделали вы – наш авторитет, наш Господин. А значит, именно вы обрекли нас на беспокойную жизнь, подвергли опасности наше мужское счастье. Может быть, вы ждёте какого-то особенного результата? Но если это так – умоляем вас: раскройте идею целиком, иначе нам не выплыть.

Теперь нам всё время кажется, что живём мы у подножья вулкана, и вулкан этот не вдалеке и не для красоты. Наш вулкан весь день ходит и смеётся или начинает покрикивать и раздавать нам задания. Тогда мы перестаём верить не только в завтрашний рассвет, но и в сегодняшний ужин и спокойный вечер под звуки гитарки.

Я не жалуюсь, я хочу узнать женскую концепцию в её идеальной формуле, раскрыть ваш замысел, разгадать комбинацию. Если мы этого не сделаем – быть капитуляции!

Вы – эксперт мирового уровня, значит, сможете объяснить нам то, чего мы не можем понять сами. Может быть, “женская натура” – идея временная? Может быть, их особенное своеобразие не навсегда? Сейчас они такие, а месяц-второй, да даже год – и освоятся, начнут работать, перестанут плакать и возмущаться? Может быть, нам надо выждать и затаиться, а уж потом…

Что будет – не знаю. И не верю, что там, в будущем, лучше, поэтому и прошу: не отказывайте нам в своей заботе, помогите разобраться. Вдруг всё-таки есть какая-то мысль, которой вы можете поделиться с нами, а если мыслей много и вы нам, как раньше, прикажете – всё исполним и перестанем страдать, начнём воспринимать женщин как милую забаву.

Только не подумайте, что мы сами просто сидим и ждём: мы ищем! Особенно преуспел в этом Диор. Едва он представился, женщины начали им восторгаться и его обожать. Все его дела теперь – важно сидеть на камне и перебирать их платки, задумываться, а потом порывисто и молча подходить то к одной-то к другой и её переодевать. При этом он щёлкает пальцами и смотрит в никуда. Мы не понимаем их странной дружбы и почему его бессмысленные колебания с тканью вызывают у женщин радостную дрожь. Никто из нас теперь его не принимает и почти не общается, нам он теперь не союзник.

Наслушавшись их визгов, мы намечтали себе прекрасный далёкий остров, где нет платков, где можно ходить голышом, и никто тебя в этом не упрекнёт.

Вся наша жизнь теперь – ожидание радости. Поводов для неё не осталось никаких, поэтому мы научились радоваться мыслям. Теперь мы думаем много и всё о том, как жить лучше, как вернуть тишину.

Так, мы уже придумали двери, затычки для ушей, рыбалку на лодках, ночные походы на дальние луга и ещё много интересного. Но самой гениальной нашей задумкой стал рабочий день.

Мы долго объясняли женщинам, что в эти часы мы будем исполнять ими порученное и отвлекать нас нельзя.

Помню, как они затихли.

Это стало нашей первой победой!

В рабочие часы мы отдыхаем, а за час до окончания – начинаем грустить и собираться с силами перед вечером, который неизменно проходит вместе с женщинами.

Пока мы решили вечера не трогать, за них не бороться, пока мы слабы, а они воинственны, но придёт время – мы окрепнем и придумаем что-нибудь ещё.

Борьба сплотила нас. Когда женщина была одна – мы враждовали, а теперь чувствуем себя братьями, которым удастся выжить, только объединившись.

У нашей команды сложная цель – защита мужских интересов! Пока мы называемся “Дух свободы”, но думаем сменить название на что-то связанное с футболом. Женщины футбол ненавидят, называют глупостью, мы же его наконец по-настоящему полюбили.

Гонка с мячом стала нашей главной отдушиной, в ней мы наконец можем достичь успеха. Мы гоняемся и мечтаем: вот вы вернётесь, глянете на нас и скажете: “Моя школа!”

Эти месяцы нас поменяли: настрой наш окреп, теперь мы похожи на копья. Для спасения мы, конечно, выдумали вещи, которыми гордиться странно, но без них мы бы пропали. В какой-то момент нам показалось, что мы катимся в пропасть, а писклявые голоса нас туда подталкивают.

Поэтому у нас появились “мужские дела”. Так мы называем теперь всё, что приносит нам облегчение, но не имеет смысла. Например, мы встаём, закатываем глаза к небу и шепчем: “О, эти женщины”.

Надо признать, именно это стояние помогло догадаться, где вы!

Мы заметили гору, которой не было раньше. Мы все сошлись на том, что в этом месте не было никакой горы – раньше там жили лесные пчёлы, и мы бегали к ним, а потом от них.

Эта новая гора была так огромна, что напомнила нам вас – величественная и непонятная!

Горная верхушка в тумане показалась нам идеальной для того, чтобы что-нибудь там спрятать.

Ваша идея нам понравилась: никакой ясности, но грандиозно и со смыслом.

Помню, как радовались, помню, как решили почаще смотреть на гору – как будто, глядя на неё, мы становимся к вам чуточку ближе. Нам казалось, что сидим мы у костра, рядом вы и Педро, позади какой-то сарай, видимо, наш новый дом… Нам нет никакой разницы, где быть, главное – с вами. Вы бы нас ругали, поучали, да хоть брали бы в руки камень и им грозили, а мы бы млели, со всем соглашались.

От идей мы потихоньку перешли к делам: додумались до букв, приручили голубей! Всё непросто, всё впервые, но разве это преграда, когда на карту поставили мы самих себя?

А теперь, после подробного вступления, перейду к сути. Речь о Науне. Боялся я, что, если бы я начал с неё, вы бы дальше читать не стали, поэтому приберёг на сейчас, когда вам уже стало любопытно.

Науна тонка и прекрасна, восхищает даже новеньких. Они обложили её ноги цветами, назвали её искусством и ходят на Науну смотреть и восхищаться.

Мы придумали водрузить её на постамент, высекли на нём её имя. Ночами Науна сияет, как звезда, а днём дарит нам прохладную тень.

Её красота подтолкнула и женщин к размышлениям о жизни. Они потребовали ещё искусства, захотели чаще глядеть на прекрасное и наполняться им. И тут мы по-настоящему испугались, ведь мы не в силах дать им ничего подобного.

Мы, конечно, стали тренироваться, но ничего лучше наскальных бычков и человечков с пиками у нас не вышло. Глядя на наши старания, женщины спросили – откуда тогда взялась прекрасная Науна, если всё, что можем мы, – пещерное творчество. Где тот, кто создал прекрасное? Где мастер?

Мы молчали.

Мы не стали раскрывать им правды, потому что боимся их. Что сделают они с этой правдой – неизвестно.

Они любят всё пересказывать – как будто плетут венки, добавляя всё новые и новые цветы.

В результате этих плетений получается что-то другое, на правду совсем не похожее.

Как бы это получше объяснить… Представьте, что наступил я на хорька. Никто из нас на хорька, конечно, не посмотрит, а женщина всё заметит и всем расскажет. И если ты ту женщину переносил через овраги, выпилил ей расчёску и без корзины груш к ней не показывался, то деревня узнает, что ты силач, защитил её от бешеного кабана, а что не принёс мяса – так тот, подбитый, постыдно сбежал и рухнул бесследно в реку. Но если ты обращался с ней без нежности и расчёски не делал, то для всех ты станешь трусом, которого четыре с половиной часа изводила водяная крыса и ты еле унёс от неё ноги.

Именно поэтому и вы, и ваша история с Науной – до сих пор тайна для женщин, иначе окажется, что она вас отвергла или ещё чего. А правда ведь одна: вы с ней похожи, у обоих отвратительный характер. Но кому-то из вас надо бы сдаться, и лучше сдаться вам, иначе… А нет никакого иначе. Вам.

Мы не торопим вас. Мы даже не ждём, что вы всё бросите, спуститесь со своей горы и нас спасёте. Мы только ждём от вас совета, как сохранить в тайне вашу историю. Что представить вместо неё?

С неизменным уважением ко всем вашим замыслам и надеждой на ответ, от имени ваших преданных соратников, Калинка».

– Кругом судьи! Каждый знает, как мне лучше! – возмутился Географ. – Уверены они, что живу я плохо, советуют, как надо. «Отвратительный характер»! А будь я другим – создал бы я вас? Никогда! А сделал бы второй стул? Посадил бы на него тебя? Нет! Я такой, какой есть. Я – Географ. Хорошо это или плохо – ничего уже не изменить. А был бы Географом кто другой? Ниже и толще, с волосами на груди и вот с такими кулаками? Стали бы пререкаться? Нет! Такой бы не жалел, такой каждому ответил бы – и так ответил, что всё желание болтать с ним пропало бы! А вы меня учить вздумали! Меня можно? – Господин грустно засмеялся. – Меня можно! Что сделал я вам? Вы же все мною сделаны, голосом моим разбужены! Каждому я самый близкий друг… И вы же меня осуждаете?

Я заплакал.

– Чем не нравлюсь-то вам? – сказал он и светло улыбнулся. – Чем не такой? А тот, другой, нравился бы? Был бы хорошим? Своим? Его бы уважали? Берегли бы? Слова против не говорили? А я приму, да? А я приму! Приму! Потому что дурак, потому что вы мои – вот отсюда все. – Он постучал себе по груди. – А раз мои – то и вы дураки. Вот такой у нас мир, Педро, – всюду дурной, со всех сторон Прованс!

Сказал он так и в сарай пошёл. Дверь за собой закрыл, замком щёлкнул. Остался я один, в тишине и холоде. И так мне легко стало, так понятно, кто он и зачем ему мы, что я схватил уголь и сел писать буквы…

…Да чем она хороша? Она идеальна? Она добродетельна и послушна? Хоть раз она приходила к вам с корзиной цыплят и бутылкой вина? Хоть раз подавала при вас бедняку? Она так часто говорила «бездельник», что благородные господа её опасались. А вот забавный случай! Помню, как она избавлялась от тёткиного наследства. Мадам совершила большую ошибку – не продала дом тёплым, с запахом бекона и кошкой на викторианском ковре.

Ко времени продажи дом пустовал уже год и запустел так, что синие стёкла в витражах покрылись плесенью. Ещё немного – и это показалось бы искусством. Дом отсырел, входная дверь его раздулась, и мадам приходилось просить помощи соседей, чтобы проникнуть внутрь. К счастью, у соседей работал темнокожий Мики с огромными плечами. Он открывал дверь с первого толчка, и мадам каждый раз рассказывала ему, что у её тётушки работал больной подагрой Рокши, который был почти как Мики: тоже открывал двери.

Мадам дала особняку протухнуть, пойти на корм крысам, превратиться в кротовый клуб. От его прежней красоты осталась только мощённая камнем садовая дорожка с фонарями. Соседи осуждали её, уверяли, что покойная Марч грозит ей с небес и жалеет, что её не упокоили с тростью для вразумления наследницы.

Племянница оправдывалась, говорила, что с тёткиной смертью её подвели, и сделал это не кто иной, как почтальон, и что она могла бы простить предательство нотариусу или врачу – у них важные дела – но не старику Джерри, который прятал от неё нотариальные письма целый год.

– Кто же так делает?! – кричала на него мадам, когда всё вскрылось. – Тебе следовало вручить письмо Анне, она бы усадила меня на стул, дала капель и только потом, тщательно подбирая слова, перебрав всех усопших предков, сообщила бы страшное. А я бы вскрикнула, кинулась бы на диван, пришла бы мисс Симон гладить меня и утешать. Она бы мне сказала: «Все твои старики наконец-то вместе. Ты плачешь, а они играют в крокет и пьют виски – всё как раньше, только на небесах! Вместо того чтобы лить слёзы, тебе следует заняться делами Марч, и немедля!»

Если бы всё случилось именно так, Джерри, всем было бы лучше, а сейчас, выходит, моя бедная тётушка одинока, а я бессердечна. Ты, Джерри, всё испортил! Ты во всём виноват!

Бедняга Джерри отпирался.

– Я прятал письма внутрь газет из жалости к вам! В самый первый раз я решил, что лучше вам сперва расстроиться из-за новостей о нападении на пассажирский поезд, потом о студенте-утопленнике и только потом о смерти Марч. После студента вы были бы уже подготовлены, а если бы дочитали, что он кинулся в Темзу от несчастной любви, то справились бы без капель! Но вы молоды, газет не читаете, сжигаете их в камине! И потом, – не сдавался он, – я надеялся, что кто-то другой, не я, расскажет вам страшную новость. Я мечтал, что вы столкнётесь с тёткиной горничной в аптеке, в руках у неё будет микстура для младенцев, а у вас, – Джерри сузил глаза, – пускай зелёный порошок или пиявки!

– Джерри! – крикнула мадам.

– Вы бы узнали её, строго спросили: «Арпита, кому вы покупаете микстуру?»

– Но у нас не было никакой Арпиты! – удивилась мадам.

– Это не имеет значения, мадам. Служанки из Индии есть в каждом приличном доме, – простодушно пояснил Джерри.

Мадам растерянно кивнула.

– Она бы заплакала и призналась, что всё бы отдала, чтобы променять своё новое место нянюшки при капризном малыше на старое, у вашей тётушки, и вы бы всё поняли, вскрикнули, а из кабинета бы выбежал Теодор!

– Хозяин аптеки? – догадалась мадам.

– Бывший военный врач! – важно кивнул Джерри. – Но вместо всего этого что сделали вы? Вы увлеклись скрипачом из Бирмингема и полгода провели в поездах и экипажах, не дав ни единого шанса ни Арпите, ни Теодору, ни кому-то из общих знакомых вас огорчить!

– Теперь мне придётся гонять пауков и крыс на Джефферсон! – выкрикнула мадам. – За год пауки стали богачами. В их сетях – и тётушкин камин, и столовое серебро. А Энди наверняка съели крысы! О, бедная старая Энди!

– С пуделем всё в порядке, её наверняка забрали в приют Святого Франка, – успокаивал её старик.

– Мне жаль, что твой сын, Джерри, не женился на той смазливой актриске варьете! – кричала мадам. – Случись оно так, ты бы ни дня не прожил в городе! Она бы с тобой разобралась! Отправился бы ты жить в пансион для стариков, где нет ни писем, ни газет, ни велосипедов. Посмотрела бы я на то, как бы ты обходился.

Дважды в месяц нотариус Грин отправлял мадам официальное письмо. Конверт с печальным содержимым каждый раз оказывался внутри свежего выпуска «Таймс», а после – в огне. Так продолжалось всю осень, зиму и весну, а летом, когда камин перестали топить, прессу начали складировать у входа в дом.

Осень выдалась тёплой. К наступлению прохлады у входной двери из газет выстроилась башня. Только в конце октября мадам велела растопить камин. Разжигать его принялись несвежими новостями.

Неясно, чем бы закончилась история, если бы не Петти. У бульдога мадам был ужасный характер и свои коварные планы на башню из газет.

Ровно в годовщину тёткиной смерти мадам пришла домой и обнаружила на полу гостиной ворох разодранной газетной бумаги. Довольная Петти догрызала письмо.

– Вот, мадам, полюбуйтесь. Мы специально не стали прибираться, чтобы вы убедились: ваша Петти – хулиганка, каких Лондон ещё не знал, – серьёзным тоном заявила Анна.

– Что это у неё, Анна? – Мадам наклонилась к бульдогу.

– Должно быть, рекламный проспект новой прачечной, мадам, – ответила Анна.

– А ну, посмотри, вдруг мы переплачиваем, – велела мадам, стягивая перчатки.

– О, мадам, это письмо с маркой нотариуса Грина.

Следующие несколько часов дамы провели на коленях, складывая пазл из мокрых огрызков. Самую печальную новость пришлось вынимать из пасти. Наконец мадам вскрикнула и лишилась чувств. Ей не помогали ни нюхательная соль, ни распахнутые окна, ни шлепки по щекам мокрым полотенцем. И только когда мисс Симон воскликнула: «Дом на Джефферсон!» – мадам захлопала ресницами.

В руках мисс Симон держала ещё одно, целёхонькое, письмо от Грина, извлечённое из газетной башни.

Обморок сменился слезами благодарности «святой Марч и её огромному сердцу, которое позволило ей забыть былые обиды и отвернуться от всех двоюродных племянниц, остановившись на родной».

Богатый эмоциями вечер закончился сетованиями на Джерри и догадками о том, в каком, должно быть, запустении сейчас находится огромный дом, где мадам провела почти всё детство и юность. Именно там её сватал мистер Эндрю Шор, именно там, под аккомпанемент счастливых слёз дорогой Марч, её юная племянница ответила ему согласием, а спустя год семейной жизни там же объявила родственнице, что не намерена больше жить с этим ужасным человеком!

Случился страшный скандал.

– Ты совершаешь несусветную глупость! В чём ты его подозреваешь? Эндрю – святой человек с огромным состоянием! – вразумляла её тётка.

Племянница рыдала и ничего на это не отвечала.

– Ну же?!

– Он… он… слишком улыбчив!

– Так что же ему, грустить? – не понимала тётка.

– Женатому человеку следует улыбаться только жене, а он… он…

Как выяснилось, бедняжка несколько раз уличила супруга в неверности и сотню раз в тайных переписках. Обаяние мистера Шора было так сильно, что едва он оказывался в людном месте, как начинали происходить странные дела: девицы роняли перчатки и зонтики, теряли туфли и сознание, а он был этому только рад.

– Ты ошибаешься! – ругалась тётка. – Всё это тебе кажется! Самое главное, что он твой муж. Девицы никогда не переведутся. Тебе следует меньше прислушиваться и меньше глазеть! Вот и всё.

Однако вразумить племянницу ей не удалось. Мадам подала на развод. Едва Марч узнала об этом, как отказала племяннице от дома и решила не пускать её обратно, пока та не одумается.

Обе были обижены, никто не хотел уступать. Помириться они не успели – тётка умерла.

– Прошёл целый год со дня смерти Марч, – рыдала мадам, – а я… а я…

– Ну, ну, мадам, время траура прошло, теперь следует подумать о себе, заняться наследством, решить с домом. Он так огромен и, должно быть, так запустел, а наши дела так плохи…

– Неужели мне придётся брать ссуду, чтобы привести его в порядок?!

– Кроты и крысы, мадам, ничего не поделать. Ни один приличный человек не захочет жить с пауками и кормить кротов.

– А что такого, Анна? Покормить бедного крота! Вот дело! Все богачи ужасные жмоты, им жалко даже унции зерна бедняжке.

– Я съезжу с вами, мадам, у нас как раз осталось сорок унций зерна! Бедные кроты сегодня устроят пир! – еле сдерживала смех Анна.

– Анна, что же мне делать?! – выкрикнула мадам. – Этот дом стоит целое состояние, но и потратить на него мне придётся столько же!

– Бывший муж с радостью поможет вам, мадам!

– Только не это! – кричала мадам.

– Дом, должно быть, совсем протух от сырости и зарос плесенью, – в комнату зашла мисс Симон, – одной ссудой, мадам, вам не обойтись. Придётся пожертвовать изумрудным ожерельем!

– И рубинами. Не забывайте о саде! – подхватила Анна. – А чтобы почистить все окна, витражи и посуду, придётся продать и диадему.

– В доме два камина и две печи. Чтобы вытравить оттуда насекомых, понадобится кольцо с сапфиром, – не унималась мисс Симон.

– И жемчуг на перины и подушки!

– Остановитесь! – закричала мадам и решительно направилась к Грину.

Она рассказала ему про Джерри и Петти, немножко поплакала и, получив документы о наследстве, отправилась на улицу Джефферсона.

Что когда-то было домом – стало чуланом. От бессилья мадам разозлилась, а от нахлынувших воспоминаний расплакалась, но не отступила и начала скрупулёзный осмотр, не обращая внимания на пауков, которые за год обжились и не понимали, что понадобилось мадам у них в гостях.

Мадам перебирала вещи Марч, иногда опять плакала и бесконечно твердила, что ей следует срочно придумать план спасения.

Спасти её взялся старик Джефферсон. Отважный генерал столько навоевал, что любая глухая улочка, названная его именем, становилась популярным местом. Кроме того, генерал был известным дамским угодником. В его объятиях побывали все красавицы того времени, включая весьма знатных, не исключая и замужних, особ.

Мадам, правда, не была подробно знакома с его биографией, но, протирая книги, нашла жизнеописание полководца и увлеклась. В тот же день она принялась перебирать старые бумаги и нашла любовную переписку молодой Марч.

В голове у мадам созрел план, который выдержал бы любую критику: она выставит дом на продажу как есть, и его сразу же купят, ведь в доме будет обнаружена важная историческая реликвия – любовная переписка генерала Джефферсона с Виолетт Боливар – прабабкой мадам. Они жили в одно время, но с десятилетней разницей в возрасте – Виолетт была старше. Этот факт мадам не смутил: наоборот, он придавал истории пикантность и объяснял, почему любовная интрижка женатого генерала и многодетной Виолетт так тщательно и долго скрывалась.

План был прост. План был гениален.

Тут же, в каминном зале, мадам обнаружила портрет прабабки, тщательно его обсмотрела, поморщилась, но кивнула и велела отправить за провинившимся Джерри.

– Ты виноват Джерри! – начала она сурово.

– Да, мадам, – не спорил тот.

– К счастью, появился способ искупить вину!

– Какая радость, мадам, я сделаю для вас всё, что попросите, – воскликнул Джерри, но тут же осёкся, – если только мне не придётся расквасить чей-то нос, или перелезть через забор, или переиграть кого-то в карты, или…

– Что ты, Джерри! – махнула рукой мадам. – Тебе всего лишь надо будет написать парочку писем! Ведь письма – твоё любимое дело!

Джерри обрадовался, начал убеждать мадам в своей пригодности, а она дала слово, что его вина таким образом будет полностью искуплена.

– Письма за письма!

Они ударили по рукам.

Каково же было удивление бедняги, когда выяснилось, что ему придётся писать почерком великого генерала Джефферсона.

– Что это меняет? – возмущалась мадам. – Тебе просто надо отправиться в архив на Ламберт-роуд и как следует рассмотреть документы генерала!

– Но, мадам, в моём роду не было ни одного военного! Я простой почтальон, сын дровосека, внук каменщика! Как же я буду писать за генерала?

– О, поверь мне, Джерри, такие люди, как Джефферсон, мало что делали сами. Сам он только думал и не знал страха, всё остальное делали за него другие! Вот и у нас будет так же: за Джефферсона буду я, а ты будешь моим войском.

– Мадам, тогда мы плохо вооружены: у меня только старый велосипед и маленький нож для бумаги!

– Джерри, у нас есть самое главное – идея!

И Джерри согласился.

Все следующие недели Джерри провёл на Ламберт-роуд, внимательно изучая письма сэра Максимильяна Джефферсона, и так увлёкся военным делом, что поручил своему невзрослому племяннику заменить себя и развозить газеты.

Вечерами он заглядывал к мадам, усаживался за стол, брал солонку и перечницу и разворачивал на скатерти баталии. Джерри выкрикивал: «И тут французы…», или «А мы германцев вот так!», а потом поднимался во весь рост, расправлял плечи и тяжело дышал.

Казалось, что за ним батальоны, за ним, в ожидании победно вскинутого кулака и сигнала «В атаку!», замерли солдаты и что победа, и мир, и всё великое, что будет у королевства, – зависит только от него. Наши дети и наш хлеб, наше синее небо и солнце без копоти, зелёные луга и цветущие ветки, и птицы на них, что прилетели, сели и поют, – всё самое важное, что пахнет жизнью, а не порохом, – всё теперь в его белых генеральских руках, а те – в рукавах, запачканных чернильными каплями.

И Джерри замолкал, хмурил большие брови, долго смотрел на скатерть, салфеткой вытирал взмокшую шею. Делалось так тихо, что становилось слышно, как за окном беспокоится Темза и чудились отголоски далёких взрывов, где-то падало и гремело, а ты – в штабе, ты рядом с великим Джерри. Он хотел мира, он миром жил – двигал перечницу и рассыпал соль.

– Где пехота? – шёпотом спрашивала мисс Симон.

Джерри суровел. На столе появлялись вилки – артиллерийские войска – и ножи – флотилия.

Петти лаяла, мадам лежала на тахте с мокрым полотенцем.

Часто Джерри заканчивал лишь под утро: военное дело не терпело суматохи.

Уходил он, едва начинало светать, на прощание говорил:

– Дамы!

В один из вечеров, когда Петти назначили боевым скакуном, мисс Симон командиром разведывательного батальона, а бедной Анне досталась роль дамы сердца великого полководца, с которой он делился своими победоносными планами, требуя от неё только веры и восхищения, мадам не выдержала.

– Джерри, пора.

Он вздрогнул и как будто удивился.

– Что вам нужно?

– Время заняться документами, мой генерал, – поклонилась мадам, сочтя, что перемены в Джерри только помогут делу. – Вы говорили, что вам следует ответить на письмо Виолетт Боливар. – Мадам с подчёркнутым уважением произнесла имя собственной прабабки. – Прошу вас.

Мадам достала чернильницу и перо.

– А, Боливар, – махнул рукой «генерал», однако замер и просветлел.

Он уселся за стол, залихватски закатал рукава и, махнув рукой на мадам, которая собралась было ему диктовать, принялся выводить завитки и петельки точь-в-точь как в письмах великого Джефферсона:

«Виолетт, душа моя, наши письма – Божьи послания!»

Джерри хмыкнул и, как показалось мадам, подмигнул ей.

«Сейчас мне как никогда нужна решимость, а она, как известно, следует порыву. Поэтому прошу вас, моя милая, позвольте мне забрать отсюда любовную энергичность и направить её на благо победы Святой Англии в давнем споре с подлыми фризами, которые так трусливы и слабы, что даже драку вынесли на розовые поля соседей, обдурив их хозяев обещаниями вернуть исторические кельтские земли. Смеюсь над их глупостью, жалею их бедные души, служу Святой Англии и терзаюсь нашей разлукой. Знаю, что вы просите Всевышнего меня уберечь, но я человек лихой, таких дураков Он любит без подсказки, поэтому, моя милая звезда, если у вас налажен контакт с небесами, попросите их о другом.

Как вы уже знаете, германский батальон стоит на правом берегу Гаронны, преграждая наш победный путь к Тулузе, где, если верить сведениям от королевского корпуса, держит оборону вражий капитан Роцер, вернее, кровавый капитан Роцер. Разбить его – моя ближайшая задача. Гароннские мосты взорваны, переправы разрушены, единственный брод – под прицелом артиллерии. Я отправил мальчиков в корпус, но надежды на их возвращение растаяли. Похоже, что послание с просьбой о помощи так и не доставлено. Сержанты мои вторую неделю ждут чистой дороги. Потому прошу от Отца нашего сущей мелочи – направить Божий взор на реку, чтобы устроить мне то же, что получилось с Моисеем.

Передайте Ему вот что: по моему сигналу надобно Заступнику сжалиться над британской армией, поднять ветер да иссушить реку, чтобы вода расступилась перед английским генералом и его войском.

Скажете ему так и выслушайте ответ, вдруг передадут важное для генерального штаба или для меня – всё запишите и мне передайте. В невежестве своём каюсь: не знаю, каков порядок совещаний на небесах, но, если останется время, поспрашивайте ещё про войну, вдруг какие замечания – я всё учту, всё осмыслю.

На этом пока всё.

Навеки раб вашей красоты.

Макс Джефферсон».

Джерри расписался, подул на чернила и распорядился:

– Срочная почта!

Мадам схватилась за грудь и осела.

В следующие недели Джерри писал уже без напоминаний, по собственному посылу. Писал важно, молча и от всех загородившись.

Мадам стояла позади, мадам кусала губы.

В эти острые моменты вдохновения Джерри совсем не напоминал себя прежнего. Если «настоящий» Джерри выглядел как тонкая жердь, которую от ветра покосило в сторону – всё по вине почтового портфеля, который за тридцать лет вытянул его руку и изуродовал плечо, то новый Джерри был крепок и прям, портфеля своего не помнил и даже не менялся в лице, когда Анна громко объявляла: «Мадам, принесли свежую прессу».

К слову сказать, с того дня, когда Петти помогла найти послание от Грина, мадам стала лично просматривать всю корреспонденцию, не пропуская ни одного рекламного проспекта. Джерри сидел к ней спиной, а когда мадам вскрикивала: «Джерри, на первой полосе “Таймс” – китаец! Куда смотрит премьер-министр? А если это увидит королева?», не удостаивал её ни комментарием, ни взглядом.

Его занимали вопросы поважнее: от них зависели в конечном счёте и премьер-министр, и («Боже, храни королеву!») все в государстве.

Прошло две недели, прежде чем мадам получила от Джерри пачку запечатанных конвертов.

– Капрал, это надо передать в Лондон, – устало сказал он, – и как можно скорее! Ты, – он ткнул в фамильную брошку на блузке мадам, – ты за это отвечаешь головой!

– Мой генерал, – еле выдавила мадам.

– Сложное время. – Джерри потёр глаза и приблизился губами к уху младшего по званию. – Я отправляюсь в Генеральный корпус, малыш. Командование формально на Петерсоне, но на самом деле командир – ты. Петерсон уважаем и стар, ты молод и не должен болтаться без дела, поэтому станешь тенью Петерсона, станешь его призраком, будешь всё видеть и записывать. А когда я вернусь – да хранит святая корона своих слуг, – ты всё мне расскажешь!

Мадам кивнула, Джерри рванул к входной двери.

Ещё неделю дамы потратили на споры: распечатывать письма или нет. В конечном счёте решили не портить исторических документов и схоронить их в глубоком подвале Марч, чтобы найти спустя месяц, дав им как следует зарасти плесенью и паутиной.

Для «обнаружения» реликвий был выбран ясный вечер после светлого дня. Мадам пригласила меня, Пони Макрейна – да, да, она водила с ним дружбу ещё с тех времён, когда тот был подающим надежды игроком поло, а мадам – хорошенькой пятнадцатилетней болельщицей, – и, только представьте, Труси Альберта – редактора «Ллойд».

Она позвала их посмотреть дом и помочь определить его стоимость.

– Мой милый друг, я ничего не смыслю в этих делах, без вашей помощи мне не справиться, – сказала мне мадам, когда мы нечаянно столкнулись в «Глобусе». Она уцепилась за меня и зашептала, что находится на грани безумия и причина этому – тётушкин дом.

– Фред, мой дорогой, я залила слезами все этажи, да разве это поможет? Мне так не хватает крепкого плеча и удачливого брокера.

– Мадам, вам не стоит беспокоиться, это прекрасный район, вы всегда сможете выручить за дом неплохие деньги! А если в доме нет муравьёв, то – клянусь – он стоит целое состояние.

Мадам заплакала.

Я не смог отказать, я обещал прийти.

Так я, Пони и уважаемый мэтр новостей Труси собрались в палисаднике у дома Марч. Наше воспитание не позволило удивиться друг другу.

– Господа, надо же, как, должно быть, плохо мадам, если ей понадобилось столько помощи, – ухмыльнулся только я. Остальные лишь вежливо раскланялись.

– Только посмотрите, что стало с садом Марч! Здесь, должно быть, прошёл метеоритный дождь! – выкрикнул Пони. – А дом? Выбиты окна, водосток источает зловоние. Что это на крыльце? Нет, мне всё это мерещится! – Пони закрыл платком глаза. – Это гнездо!

– Не просто гнездо, а гнездо чижей, мистер Макрейн! – наклонился к птицам журналист.

– Должно быть, мадам готовит представление! – предположил я, ещё не понимая, как был прав.

Тут появилась мадам и каждого из нас обняла. За ней вышли и её помощницы. Все трое залились слезами, да так синхронно, что мне показалось: мадам взмахнула перчаткой не просто так.

Пока они рыдали, вспоминая Марч, я думал о том, что до сих пор не знаю, как у женщин получается так искусно плакать и где тот передатчик, который посылает в мужскую голову сигнал: «Сделай всё, что она попросит, смотри, как она несчастна».

Я подумал тогда, что надо бы уточнить об этом у Труси – он журналист, значит, знает больше моего и, должно быть, давно разобрался с этим феноменом.

Спрошу его – и он расскажет о каких-то давних временах, когда перегорела первая лампочка, а может, и раньше – что, конечно, немыслимо, но обозримо, – когда потух первый костёр и женщина подошла с этим к мужчине, которому, как известно, для того чтобы думать, не нужен ни свет, ни огонь – ничего, кроме себя самого и стаканчика виски со льдом. Она подошла и попросила, но он не внял, тогда она начала размышлять и пробовать. Она теребила волосы, она повышала голос, она бросала в пропасть камни и жаловалась на мужчину луне и звёздам, она перепробовала сотни способов, пока не придумала заплакать и, к своему удивлению, увидела, что он посмотрел со своего первобытного дивана в её сторону и сказал: «Ничего без меня не можешь», – и пошёл добывать огонь, или за новой лампочкой к Тэду на Флит-стрит, дом 4.

Я размышлял об этом и не заметил, как мы зашли в дом. Я смело шагал по скрипучим половицам, тогда как мои друзья осторожно по ним ступали, посматривая на меня с уважением. Потом-то я, конечно, заметил и крыс, и кротов, и паучьи заросли и, внезапно вспомнив о больном колене, начал опираться на трость, которую бы я пустил вход при первой опасности.

Мы шли, как следопыты, удивляясь, насколько бесстрашны наши дамы. Они порхали и рассказывали, как собираются сменить окна, почистить ковры, разобраться с канализацией и, конечно же, спасти уникальные витражи – их в доме было около сотни.

Я присвистнул.

– Должно быть, Марч оставила вам и свой ларец с изумрудами! – не сдержался Пони.

Мадам вновь заплакала.

– Что вы, мистер Макрейн, мадам сущий ангел, экономит буквально на всём, чтобы рассчитаться с мастерами. – Анна понизила голос. – Она поклялась сделать дом идеальным и не стыдясь говорить: «Дом мисс Марч сейчас точно такой же, каким она оставила его».

– Но… это же будет стоить целое состояние! – удивился журналист.

– Вы считаете? – Мадам всхлипнула. – Я думала обойтись десятью тысячами. Одна половина у меня уже есть, и, должно быть, мне понадобится ещё месяцев пять, чтобы заиметь вторую. Мои акции понемногу приносят доход, и я слышала, что есть технологии скачка! Я бы хотела про это узнать и проделать с ними что-то подобное!

– Мадам, – выдохнули мы в унисон и замолчали, понимая, как она наивна, как несчастна и как одинока, а эти её розовые от слёз щёки и маленькие руки в перчатках – всё было таким жалобным и милым и каким-то настолько трогательным, что мы и не заметили, как оказались перед лестницей в подвал.

– В погребе наверняка осталось вино, – сказала мадам весело, как будто водила нас не по затхлому дому, а по сказочному замку, и завтра у неё помолвка, и ничто – ну, может, кроме матери будущего мужа – не омрачает её жизни, и сейчас ей радостно и легко, и она хочет вина, смеха и праздника, а будущая свекровь объявила, что вино кончилось, но невесту не провести – и она сама решила проверить.

Похоже, мадам подумала о том же, потому что воскликнула:

– Разве справлюсь я одна? Искать вино в подземелье! С вами мне нечего бояться, и даже если там поселился дракон и, едва мы зайдём, он проснётся… Что нам дракон, когда со мной ваша отвага.

Мы переглянулись. Я выставил трость как шпагу.

Дверь отворилась, на нас пахнуло плесенью, пылью и, если быть честным, чем-то, напоминающим содержимое канализационных труб, но про это думать не хотелось.

Мадам щёлкнула выключателем. Погреб был огромен и низок, уходил далеко вперёд, заканчивался глухой темнотой, расширялся полосками окон под потолком, которые совсем не давали света: снаружи они, конечно, заросли высокой травой.

– Джентльмены, прошу вас. – Мадам двинулась к наполовину пустым винным шкафам.

– Зря не захватили трактор, – усмехнулся Пони.

– Мой милый Макрейн, всего-то сундуки! Их подвинуть – дело секунды. Я думаю, там какие-нибудь старые шляпы, или спицы, или ключи! Точно! Там наверняка ключи от всех дверей, а я их ищу! Господа, прошу вас, достаньте мне их! Некоторые комнаты заперты, и я до сих пор не знаю, что там… или кто… И мне страшно, да… Знаете, как мне бывает страшно?! – весьма спокойно спросила мадам и топнула ногой перед мордой затихшей в углу крысы, а потом небрежно смахнула густую паутину с поломанного кресла и уселась.

– Надо найти ключи, господа, – сдавленно пробормотал журналист.

– Ну что ж, – весело сказал я. У меня у единственного была трость, которой я мог защититься или при надобности даже атаковать, и, конечно, этим я вызывал у сообщников уважение и даже некоторую зависть.

– Я мог бы вам посветить! – спохватился Пони, рассматривая тяжёлые грязные крышки сундуков. – Но ведь как только мы найдём ключи и доберёмся до вина, то сразу устроимся в саду, поэтому отправлю-ка я водителя за паштетом и пирогом. – Пони направился к выходу.

– Нет, умоляю вас! – вскочила мадам. – Как же… как же все мы поймём, что нашли именно те ключи, мистер Макрейн? Немыслимо!

– Поменьше болтовни, – взялся за дело журналист и достал носовой платок.

Надо отдать должное уму мадам. Занялась бы этим другая женщина – ручаюсь, она бы запихнула письма в первый попавшийся сундук. Наша же мадам была умницей, знала о мужском азарте, знала, что чем сложнее достаётся приз, тем он дороже.

Мы нашли письма генерала, когда окончательно взмокли, забыли о хороших манерах и сняли с плеч пиджаки. Мы были злы, но счастливы, поскольку делали то, что делать раньше нам ещё не приходилось, и делали это для спасения мадам – женщины очаровательной и странной, что только усиливало её привлекательность.

– Оставьте это, – крикнула мадам, едва рука Пони коснулась туго перевязанной стопки. – Где эти чёртовы ключи?

Конечно, письма лежали так, что были видны старые марки (спасибо Джерри), конечно, на конвертах было написано «М. Джефферсон», конечно, у писем были потёртые края и залом посередине – всё ровно так, как было принято когда-то.

– Отдайте-ка. – Голос Труси дрогнул, он вырвал стопку у Пони и, как мне показалось, пошатнулся. – Этто… этто же рука саммого Джеф-ф-ф-ферсона! Этто сенсация! Специальный выпуск! О, боги! О, королева!

Мне нечасто приходилось видеть мужские слёзы. Признаюсь, я был им свидетелем лишь однажды, когда моему другу Пэту Майеру не удалось подстрелить косулю, а фотографа и первую полосу городской газеты он уже проплатил.

– Что с вами, Труси? Вы побледнели! – воскликнула мадам. – Какие-то старые письма, а мы ищем ключи!

– Мина, с этими письмами… вы сможете позволить себе выбить все замки этого дома и заменить их золотыми! – выдохнул журналист.

– А зачем? – хлопала глазами мадам.

– Я так понимаю, мы отыскали клад? – захохотал я. – Мадам, позвольте откупорить эту бутылочку? – Я выдернул из шкафа, к которому наконец-то освободился проход, самую грязную.

Тут же на загаженном полу, подстелив под «старую» бумагу свой щегольский пиджак (о, боги), трепетал Труси.

Я поднялся за бокалами, но, отыскав их, не рискнул воспользоваться и отправил Анну купить новые. Я отсутствовал почти час.

Когда я вернулся, мадам обнимала Пони, Труси читал вслух, все плакали и пили прямо из бутылок.

– Как, должно быть, ему было тяжело, – всхлипывала мадам, уткнувшись в плечо Макрейна.

– Тяжело и страшно. О, боги! – рыдал Пони. – Ваша прабабка… Какая роль в истории – это невероятно! Эти чёртовы фризы!

– Она перевернула ход войны. – Слёзы катились по щекам Труси. – Я думал, генерал… бездушный, беспощадный солдат, не знавший о настоящей любви, а он… Сколько правды в его живых словах, сколько души, сколько Бога! Как был он предан короне, как предан идее! Он любил войну – бесспорно, он ненавидел войну – нет сомнений! Джефферсон оказался другим, оказался живым человеком! Ах, это проклятие – историческая правда, ха-ха. – Труси тяжело засмеялся. – Они всё это время нам врали! Зачем выставляли его интриганом? Зачем показывали игроком?

– Везде, – пьяно выкрикнул Пони и крепче прижался к мадам, – везде человек – не человек и только в любви – человек!

– Я так понимаю, мы одолели немцев? – Я быстро оценил происходящее. – Меня не было меньше часа!

– Фред, послушайте. – Труси вскочил мне навстречу, но едва удержался на ногах. Он был пьян и восторжен. – Святая Мина! – Едва коснувшись моего плеча, журналист бросился к мадам. – Благодарю ваши запертые двери, благодарю Марч за спрятанные ключи, благодарю вашего мужа, что дал вам развод. И конечно… я встану на колени прямо сейчас, – выкрикнул он, хотя, впрочем, и не подумал вставать, – перед Виолетт – вашей прабабкой. Богиня! Вы обязаны показать мне её портрет. Я мечтаю увидеть «милую небесную птичку Виолетт», – прелестно написал Джефферсон, прелестно…

Он приговаривал «небесная птичка» всю дорогу до каминного зала. Письма Труси прижимал к грязному пиджаку, на котором всё вскрылось.

– Небесная птичка! – торжествовал он. – Божий лик!

– Вот она! – радостно заявила мадам, остановившись возле портрета, с которого на мир смотрела дама возрастом сильно за пятьдесят.

У неё не было губ, однако этот грех покрывался щеками, которых было слишком много. Плоское крупное лицо было повелительным и строгим, впрочем, взгляд не казался злым – ему мешал низкий лоб и густые брови.

Мы с Пони синхронно выдохнули, и он присвистнул:

– Мина, вы, должно быть, пошли в отца…

– М-мне показалось, мадам, или художник – искусный мастер? – зашептал я. – Куда бы я ни двинулся, кажется, ваша прабабка не сводит с меня взгляда!

– У Виолетт было косоглазие, – простодушно заявила мадам.

– В руках у неё колокольчик и молоток? – удивился я.

– У Виолетт было восемь детей, – поясняла Мина.

– А эта грязь над верхней губой? – приблизился к картине Макрейн.

– Это усики, Пони. Такая была мода, – заверила его мадам.

– Виолетт следовала ей слишком слепо, – с укоризной сказал Пони.

Мы замолчали.

– Невероятная! Муза! – выдохнул Труси, – Джефферсон преклонялся перед ней! Есть из-за чего! Невероятный магнетизм, волшебство! Несправедливая судьба… Вот бы мне Господь послал подобное совершенство!

Мы переглядывались, журналист трепетал.

– Их любовь – сенсация, открытие, невероятный шаг в познании прошлого и… и долгожданная правда о той войне, – сказал он. И добавил: – Первая полоса, тираж в сто тысяч!

Тогда мне стало окончательно ясно, чему так сильно обрадовался журналист.

– И всё же, – напомнил я, – нам не стоит забывать, КТО подарил нам счастье стать первооткрывателями!

– Мина! Всё, что пожелаешь! – выкрикнул Макрейн.

– Мне всего лишь надо продать этот дом, – всплеснула руками мадам.

Надо ли говорить, что благодаря статье Труси и протекции Пони очень быстро нашёлся богатый немец, решивший купить дом, чтобы разобраться в этой истории. Мне досталась самая неблаговидная роль: я узнал от мадам правду. За это я должен был убедить немца трепетать и хранить реликвию так, чтобы ни одна профессорская рука её не коснулась и не отправила на экспертизу.

– Шорри, они убедятся в подлинности писем и всё, слышишь? Сейчас Германия почти герой, пошла на мир, а если обнародовать эти письма – станет трусом! Ты не должен допустить этого, ты обязан сохранить честь своей страны!

Я убедил его, что он – хранитель подлинной исторической памяти, и он внял аргументам, обещал беречь переписку от чужих взглядов и ни за что не отдавать историкам, которые, к слову, после статьи Труси сошли с ума. Однако, как это бывает с любой сенсацией, шум быстро затих.

Дом был продан за баснословную сумму.

Вот такая история, мой друг.

Так чем же мадам хороша? Она идеальна? Она добродетельна и послушна? Хоть раз она приходила к вам с корзиной цыплят и бутылкой вина? Хоть раз подавала при вас бедняку?

Географ отложил исписанные мной листы и ухмыльнулся. Мой рассказ пришёлся ему по душе.

– Научился писать, – кивнул он с улыбкой. – Пиши «А» чётче и вообще держи твёрже руку!

Он разбудил меня ночью и, ничего не объясняя, заговорил:

– Велю!

Я кинулся за углём, он тем временем уселся.

– «Велю каждому выбрать себе ту, которой он недоволен больше других, и уйти вместе с ней из деревни. Идти велю, пока не начнёт она проклинать тот день, когда ты начал портить ей жизнь и плакать: как были правы подруги, когда говорили о тебе.

Когда плач её станет стоном и ты заметишь, что кругом ни зверей, ни птиц, – остановись, начни строить дом. Как построишь, закрой все двери и не выпускай из дома женщину и сам не покидай своего дома так долго, пока не станете вы говорить друг с другом не открывая рта, одними глазами.

Тебе велю остаться на побережье и опекать Науну. Своей женщине скажешь, что Науна кое-кого ждёт и не стоит её трогать руками, чтобы дождалась она этого кое-кого в своей целости и красоте.

Тайну Науны храни, никому ничего не рассказывай и парням вели делать то же – никому и никогда обо мне не говорить. За это дарю вам волю и право иметь правды столько, сколько захотите, вся она теперь – ваша.

За догадку о буквах и письмах – хвалю. Чуть поправишь орфографию и будешь совсем герой.

Футбол велю продолжать – скажи парням.

Часто не пиши, пиши по делу. Всем привет.

Ваш ГГ».

– Написал? Дай перечитаю, – приказал Господин.

Он выхватил листок, покивал, что-то зачеркнул и вписал, сложил его туго, свистнул голубю.

– Эй, Педро, – окликнул меня Географ, направляясь в дом, – не сиди с кислым лицом. Сваргань поесть. У меня дел сегодня – до завтрашнего утра. Мне полмира выдумать. Им идти-то сейчас некуда!

Я присвистнул.

– Вот и ага. За деревней земли-то нет, им дорога только к нам. Надо срочно думать, а то притопают.

Он махнул и пропал за дверью.

Я закрыл книгу, отправил её на полку и с улыбкой растянулся на лежанке. Юность – хорошее дело, тёплое, время ошибок.

– Господин Географ, что касается этой сумки. – Я легонько толкнул двери, заглянул к нему. Он сидел напротив окна, спокойный и важный. – Если она мешает…

– Не мешает, – одёрнул меня Господин.

– И всё же…

– Педро, я тут подумал, – тихо начал он, – а что, если постричь бороду, одеться прилично и спуститься к морю? Я пятьсот лет не видел моря и цветов и не жал никому рук, не спрашивал: «Ну как ты тут? Надо чего?» А вдруг услышу в ответ: «Всем сыты, Господин! Всего вдоволь!» – вот тогда и наступит мне покой. Пойму, что всё я делаю верно, людям на пользу. Тогда и уйду насовсем и уже не вернусь. Что скажешь? Не думай ничего, я не к ней. Она каменная, чужая. Хочется стоять ей – так мешать не станем. Верно? Не из-за неё, слышишь?

– Конечно, не из-за неё! – откликнулся я.

Географ довольно кивнул, а я кинулся к себе, схватил ножницы. Он мог передумать, оттолкнуть меня, сказать, что пошутил. Я торопился.

Состриг ему бороду, облачил в новое и подтолкнул к выходу.

Помню, как был тогда счастлив. Казалось, что от радости я – свет, и путь мой прост и чист, и в конце моего пути – море. Ничего между мной и морем теперь нет, оно – меня продолжение, я – ему начало.

Мы быстро спустились – всего за неделю. Прошли поля и рощи, постояли у реки, посмотрели на мост.

Когда зашли в город, Господин молчал, а я волновался.

Кнапфа была немноголюдна и прекрасна. Розовый город, пахнет морем, дует ветер. Я хотел побежать, руки расставить и закричать. Был бы один – побежал бы, а так только шёл и впитывал. Нам изредка встречались какие-то люди, они были веселы, о чем-то болтали, в нас они не тыкали и как-то особенно не смотрели.

– Педро, – Господин наклонился, – а где все?

Я дёрнул плечами.

Улицы были почти пусты, столики в кафе были накрыты перевёрнутыми стульями. Не ездили телеги, не кричали мальчишки. Площадь впереди казалась светлой и тихой – ни музыкантов, ни плясунов. Никто никого не звал, не окликал с балкона, не догонял, за спиной не шушукались, не обсуждали соседей, не строили планов на ужин.

Солнце было оранжевым и низким, наступал вечер.

– Эй, послушай, – я заметил у калитки паренька, он торопливо завязывал шнурки, – мы только что приехали в Кнапфу издалека, – объяснил я ему.

Он улыбнулся и подмигнул.

– Я много слышал о Кнапфе… Говорят, что это самое весёлое место на земле. И что же я вижу? Улицы пусты… Ни красных юбок, ни весёлых гитар, ни…

– Добрый господин, – поклонился мне паренёк, – Кнапфа – самое верное место для счастья!

– Где же горожане?

– Весь город помогает Фрэнки! Все собрались возле дома его прекрасной невесты. Правда, она не хочет ею становиться. У нас в городе живёт один герой по имени Фрэнки. Ох, и чудак же он! Он как раз – будущий муж! Уже неделю он стоит под балконом Роксаны и просит его простить, и весь город просит Роксану вместе с ним. Там все, и я тоже бегу туда!

– Что же он натворил? – спросил я. – Отчего она обижена?

– Ух, господин, там такая история, – махнул паренёк. – Он был влюблён в другую, а та другая его не любила, она любила какого-то важного Господина, любила и ждала его! А Фрэнки страдал и на свою невесту не смотрел, а потом как посмотрел – так и пропал: ту разлюбил и к этой кинулся, но тут она уже, конечно, в полном равнодушии… Такие там дела! Идём к Фрэнки – сам всё увидишь!

Я обернулся на Географа.

– Пойдём же, – тянул меня паренёк.

– Иди, Педро, иди, – махнул он мне. – Не беспокойся обо мне, я прогуляюсь к морю, пройдусь по берегу.

Он обернулся и побрёл прочь, а мы с мальчишкой быстро зашагали по городу…

Я проснулся в обед следующего дня от похмелья и счастья. Я жил, я дышал, я был влюблён в хорошенькую кнапфку.

Отчего я знал, что это любовь, когда ничего не знал о любви?

Неизвестно. Мне хотелось, чтобы так называли именно то, что было у меня внутри: горячо, светло и не можешь грустить.

Помню, как вышел на улицу, как хотелось кричать, как хотелось… кричать.

Я подумал, что мне следует найти Географа и всё ему объяснить, сказать, что жизнь моя изменилась и что Анна замечательная. Где он, я не знал, но решил отправиться на берег, к каменной девушке.

– Эй, малыш, – я схватил за плечо пробегающего мальчишку, – как мне найти Науну? В какой части берега её храм?

– Дядя, бежим! – выкрикнул мальчик.

Я схватил его за плечи и присел рядом.

– Бежим, бежим, – выкрикивал он. – Она пропала! Все об этом говорят с самого утра! Вчера она была, а сейчас – пусто… На берегу собрался весь город. Все спорят, где она, но мэр сказал, что она ушла. Там следы двух пар ног! Раз мэр сказал – так и есть… Она ушла и ушла не одна! Бежим!

– Беги, малыш. – Я улыбнулся и отпустил его, он тут же исчез, я остался один.

– Любовь – великая штука, – расхохотался я. – Ради неё стоило создать этот мир. Да, Господин?

Мне стало спокойно.

Больше я никогда не видел Географа, но часто вспоминал о его мечте.

Наверное, они живут в Провансе, и вокруг синие поля и счастье.

– Анна, давай отправимся путешествовать. Я слышал, где-то растёт целое море лаванды… Анна…