© М. Посадская, И. Васильев., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Дорогие друзья,

Рад приветствовать читателей книги «За рамками Нюрнберга: герои сопротивления в нацистских концлагерях».

Гитлеровские лагеря были страшным порождением германского нацизма. Третий рейх поставил на промышленные рельсы методичное истребление миллионов неугодных людей. «Фабрики смерти» создавались с целью физического уничтожения целых этносов и общественных групп, задействовались как орудие геноцида народов Советского Союза.

Не имеющие срока давности преступления нацистов, совершавшиеся ими с леденящими душу бухгалтерской скрупулезностью и системным подходом, зафиксированы в многочисленных документах, научных и публицистических работах, пронзительных художественных произведениях. Благодаря им мы знаем подробности жестоких издевательств, пыток голодом и холодом, бесчеловечных медицинских экспериментов, массовых убийств. В нашей памяти навсегда запечатлелись кадры, снятые советскими военными хроникерами при освобождении Красной Армией концентрационного лагеря Аушвиц-Биркенау в польском Освенциме.

Летопись Великой Отечественной войны содержит немало свидетельств того, сколь безграничную стойкость и силу духа способен проявить человек в тяжелейших условиях, в том числе перед лицом неминуемой смерти. Ярчайший тому пример – феномен советского лагерного подполья и сопротивления.

Настоящая книга посвящена его героям и мученикам, которые бесстрашно поднимали в концлагерях восстания, устраивали диверсии и организовывали массовые побеги.

Сегодня во многих странах «коллективного Запада» стали забывать уроки той великой трагедии. Есть государства, где восхваляют пособников нацистов, сносят памятники советским воинам-освободителям, запрещают людям общаться, читать и учиться на родном языке. Гонениям подвергаются целые конфессии. Дело доходит до попыток пересмотреть итоги Великой Победы, ставшей достоянием всего человечества.

Истории, рассказанные на страницах открытой вами книги, служат напоминанием о том, к чему может привести попустительство проявлениям нацистской идеологии, другим формам расовой и религиозной нетерпимости, от которой не избавился и современный мир.

Министр иностранных дел РФ

Эта книга – не об ужасах концлагерей. Об этой величайшей трагедии – не только ХХ века, но и, возможно, всей истории человечества – и так уже написано множество книг, статей и диссертаций.

Нацисты построили в Германии и на оккупированных территориях тысячи центров эксплуатации и уничтожения людей – начиная от лагерей для военнопленных, трудовых, пересыльных, офицерских до концлагерей, гетто и лагерей смерти. Сеть концлагерей опутала всю Европу: от Норвегии на севере до Греции на юге, от Нальчика на востоке до Дранси на западе.

Через гитлеровские концлагеря начиная с 1933‐го (года появления первых лагерей для политических заключенных после прихода нацистов к власти) и вплоть до 9 мая 1945 года (день освобождения советскими войсками Терезиенштадта) прошли миллионы человек. Большинство из них погибли.

Те заключенные, которым удалось избежать немедленной смерти, содержались в невыносимых условиях. Отсутствие еды, врачебного обслуживания, «медицинские» опыты, изнуряющий труд, холод и постоянные издевательства немцев и их пособников из лагерной обслуги – все это приводило к массовой гибели узников. По некоторым данным, только зимой 1941–1942 гг. в лагерях погибло около полутора миллионов советских военнопленных.

Большинство цифр носит приблизительный характер, точное число жертв не будет известно никогда – в частности, потому что значительная часть архивов была уничтожена, а многих заключенных убивали сразу по прибытии в лагеря, без регистрации: евреев, цыган, коммунистов и политработников, подпольщиков и пр.

Несмотря на невыносимые условия жизни, в лагерях рано или поздно возникали очаги Сопротивления. Зачастую подполье возглавляли советские люди – коммунисты, офицеры из числа военнопленных и даже остарбайтеры. Почти во всех концлагерях на территории, подконтрольной Германии, существовали такие организации Сопротивления.

Некоторые акции советских подпольщиков – например, надеть красные косынки 1 мая или спеть «Интернационал» по дороге на работу – были просто отчаянной демонстрацией неповиновения. Другие – саботаж на производстве, замена номеров узников, обреченных на смерть, – могли остаться незамеченными фашистами, но спасли жизни многим людям. Третьи – вроде угона бомбардировщика с секретными технологиями – возможно, повлияли на исход Второй мировой.

Начиная с 1943 года боевой дух советских военнопленных укреплялся по мере появления известий о победах РККА и ее продвижении на запад. В 1944 году нацисты начали так называемую особую операцию 1005, или «операцию эксгумации», призванную скрыть следы убийства миллионов людей. Остававшихся в живых заключенных заставляли выкапывать тела уничтоженных узников и сжигать их, уничтожать другие следы массовых убийств. В ряде случаев начало «операции 1005» послужило толчком для ускоренной разработки и осуществления планов организованного сопротивления, побегов и восстаний.

Несмотря на то что во многих случаях среди руководителей Сопротивления были немецкие коммунисты и антифашисты (Бухенвальд), польские евреи (Освенцим), военнопленные стран антигитлеровской коалиции (Марибор), сербы (Красный Крест), основной движущей силой сопротивления в концлагерях по всей Европе были именно советские граждане: военнопленные солдаты и офицеры, остарбайтеры и угнанные в рабство.

В отличие от восстаний в гетто и лагерях смерти (так назывались лагеря, предназначавшиеся для уничтожения еврейского населения Европы), многие советские военнопленные участвовали в Сопротивлении вопреки основному инстинкту – воле к жизни. Ведь в большинстве случаев повиновение увеличивало шансы выжить.

Приемлемого объяснения этому феномену до сих пор не существует. Но независимо от причин – был ли это пресловутый «русский характер», любовь к Родине, Сталину или Коммунистической партии, армейская дисциплина, мысли об оставшихся дома родных или просто упрямство – что‐то заставляло бесправных людей, вопреки желанию выжить во что бы то ни стало, противостоять нацизму. Открыто или тайно, в одиночку или в составе хорошо организованных подпольных структур, тысячи советских военнопленных и остарбайтеров по всей Европе готовили побеги и восстания, саботировали работу, спасали обреченных на смерть. Или просто проводили в бараках перед сном политинформацию.

Были, конечно, и другие, тихие и незаметные, безвестные обитатели лагерей. Наверное, их было большинство. Те, кто просто всеми силами старался выжить, иногда за счет других заключенных. Кто возьмется их судить? Кто знает, как повел бы себя на их месте? В аду не до норм морали.

Были и те, что пошли служить врагу. Те, кто сломался и ожесточился. А может, всегда был таким.

Но эта книга не о них.

Феномен массового сопротивления в концлагерях так и не получил глубокого, всестороннего освещения ни в СССР, ни в странах Европы, несмотря на то что трудно представить себе более яркий пример беспримерного мужества и героизма.

Благодаря усилиям отдельных подвижников – таких как Сергей Смирнов, открывший советскому читателю страшную историю восстания в лагере Маутхаузен и подробности трагической гибели генерала Карбышева; Николай Кюнг и немецкие антифашисты, которые не дали предать забвению восстание узников Бухенвальда 11 апреля 1945 года (впоследствии именно этот день был выбран ООН как день памяти узников нацистских концлагерей); академик Сергей Королев, который спас летчика Михаила Девятаева, совершившего побег из фашистского плена на вражеском бомбардировщике «Хенкель», – некоторые истории превратились в часть советской памяти о героизме на войне.

Однако большинство героических актов Сопротивления во многих десятках лагерей оставались никому не известными, лишь иногда упоминаемыми на страницах специальной литературы.

К сожалению, многие побеги и готовившиеся восстания окончились неудачей, тысячи заговорщиков были раскрыты и казнены. Многие герои Сопротивления, участники восстаний, побегов, организаторы подпольных комитетов уже после освобождения из плена были вынуждены пройти фильтрацию, штрафбаты, лагеря, недели, месяцы, а иногда годы и десятилетия оставаясь в статусе «фронтовиков второго сорта». Несколько советских генералов, попавших в плен и отказавшихся сотрудничать с фашистами (хотя прекрасно знали, что объявлены в СССР трусами, изменниками и заочно уже приговорены к смерти), были расстреляны как предатели в 1950 году (реабилитированы в 1957‐м). Евгения Клем, руководившая подпольем в женском концлагере Равенсбрюк, покончила с собой в пятидесятые годы, не выдержав допросов и подозрений.

Судьба других героев Сопротивления, таких как Александр Печерский, Михаил Девятаев, генерал Зотов, Розалия Фридзон, Иван Битюков, сложилась более или менее благополучно. Однако и они в большинстве случаев лишь в шестидесятые годы смогли начать систематически собирать информацию, писать и публиковать статьи и книги об участниках Сопротивления.

При этом значительная часть бывших узников, тех, кто мог бы рассказать о себе и о своих товарищах, не доживших до Победы, не оставили свидетельств. И не только потому, что им было тяжело вспоминать пережитые мучения.

Для проверки «бывших военнослужащих Красной армии, находившихся в плену и окружении противника», постановлением Госкомитета обороны уже в декабре 1941 года была создана сеть проверочно-фильтрационных лагерей, по факту нередко представлявших собой военные тюрьмы. Сталинская концепция «у нас пленных нет, есть только предатели» в том или ином виде определяла отношение государства к бывшим военнопленным вплоть до 1956 года, когда в СССР впервые – благодаря комиссии Г. К. Жукова – официально признали факт «грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей». И только в 1995 году, накануне 50‐летия Победы, президент Борис Ельцин издал указ «О восстановлении законных прав российских граждан – бывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период».

Сегодня за пределами нашей страны о Сопротивлении в концлагерях почти не вспоминают. Среди тысяч томов, посвященных теме концлагерей, труды о лагерном Сопротивлении составляют лишь малую часть. Путеводители по мемориалам, как правило, концентрируют внимание на страданиях, количестве и принадлежности жертв, редко упоминая о Сопротивлении. Почти нет на Западе и ученых, занимающихся этой темой.

Возможно, это связано с тем, что только среди советских людей Сопротивление на оккупированных территориях и особенно в концлагерях носило поистине массовый, народный характер. Как отмечали в своих воспоминаниях некоторые немецкие генералы, такой степени ожесточенности и массовости сопротивления оккупантам, как в Советском Союзе, они нигде не встречали. Повсеместная борьба советских граждан в концлагерях была проявлением именно этого феномена, а не только естественной, универсальной воли к жизни и стремления вырваться на свободу. Частью той силы, благодаря которой СССР выиграл войну.

Кроме того, у советских военнопленных было еще одно преимущество перед гражданами оккупированных европейских стран: ощущение своей безусловной принадлежности к силе, воюющей за правое дело. К пусть даже сначала терпящей поражение, но продолжающей бороться, а потом и побеждающей Красной армии. Такая принадлежность давала советским узникам, помимо желания выжить и вырваться на свободу, и другую простую и понятную цель, которой не было до последних месяцев войны у всех остальных. Они видели в своей борьбе в концлагерях некий военный эпизод, осмысляли «битву при Маутхаузене (Бухенвальде, Собиборе и др.)» как часть своего боевого пути.

К сожалению, как отмечают историки, исследование антифашистской борьбы в нацистских концлагерях связано с немалыми трудностями, и трудности эти объективны и едва ли преодолимы. Количество документальных материалов невелико, большую часть воспоминаний и свидетельств участников движения Сопротивления невозможно подтвердить документами.

Между тем далеко не все важные подробности действий подпольщиков выяснены. До сих пор неизвестны судьбы, а иногда и имена участников Сопротивления в концлагерях: многие из них скрывали свои настоящие фамилии, опасаясь за судьбы своих родных, проживавших на оккупированной территории, либо за свою судьбу после возвращения на родину. Не начата системная работа по увековечению памяти героев даже в тех случаях, когда их имена хорошо известны, а подвиг получил всеобщее признание. Например, участники восстания в Маутхаузене до сих пор не награждены российскими государственными наградами.

Однако в последнее время ситуация меняется: активную работу в этом направлении ведет, например, Фонд памяти Александра Печерского (https://pechersky.org/) – общественная организация, одной из задач которой является восстановление и сохранение исторической памяти об участниках Сопротивления в фашистских концлагерях. Огромный объем информации об актах Сопротивления – историй, документов, фотографий – собрали краеведы и участники специализированных форумов в сети Интернет: «ПатриотЦентр», Форум поисковых движений, «Авиация СГВ», «Военспец» и другие. Архивы ФСБ и Минобороны продолжают рассекречивать материалы, в том числе о деятельности подпольных организаций в лагерях для советских военнопленных. В мае 2020 г. в рамках германо-российского межправительственного проекта «Советские и германские военнопленные и интернированные времен Второй мировой войны» российской стороне впервые передано 20 тысяч цифровых копий документов о советских военнопленных из Федерального архива Германии.

В этом сборнике авторский коллектив не только представляет вниманию читателей очерки о забытых героях и описание малоизвестных событий, связанных с движением Сопротивления в концлагерях, но и предлагает по-новому взглянуть на уже всесторонне, казалось бы, исследованные страницы истории.

Авторы попытались также – возможно, впервые в отечественной историографии – осветить отдельные эпизоды, факты и судьбы как фрагменты единого феномена Сопротивления в концлагерях и поместить его в более широкий контекст движения антифашистского Сопротивления в Европе.

Внимательный читатель может отметить, что в книгу не вошли рассказы о подвигах таких героев Сопротивления, как Михаил Девятаев и Александр Печерский. Это сделано сознательно: авторы сборника хотели представить в нем истории, не столь известные широкой общественности, но также достойные внимания и памяти.

Собранные материалы и документы, бо`льшая часть которых публикуется впервые, а также написанные специально для книги очерки охватывают практически все аспекты темы Сопротивления. География событий – от Северной Норвегии до Крыма, временные рамки – с лета 1941‐го до последних дней войны, формы сопротивления – от выпуска стенгазеты до угона самолета, столь же разнообразны, как и судьбы представленных здесь героев. Людей, каждый из которых достоин того, чтобы о нем помнили, а подвиги служили примером для нынешнего и будущих поколений.

Сборник не является научным трудом, но представляет собой ценный источник информации для исследователей темы Сопротивления в концлагерях.

Авторы надеются, что выход книги поможет скорейшей реализации как уже существующих, так и новых проектов, связанных с популяризацией истории Сопротивления, увековечением памяти героев и официальным признанием их подвигов.

Борьба советских людей против фашизма в концлагерях была составной частью Великой Отечественной войны и является одной из самых героических ее страниц. К сожалению, ни Советский Союз, ни европейские страны, на территории которых происходили эти трагические события, на протяжении долгих десятилетий так и не оценили по достоинству эту борьбу.

Именно сейчас у последнего поколения, которое помнит ветеранов и страну, где они жили и за которую погибали, есть возможность сохранить для человечества и передать потомкам эту память и тот импульс, который был у наших героических предков – и особенно ярко, в наивысшем своем пределе проявлялся именно у участников Сопротивления в концлагерях.

Эта книга, как и было сказано, не о страданиях и гибели миллионов невинных жертв нацизма. Она – о людях, обычных мужчинах и женщинах, волею судьбы попавших в нечеловеческие условия и нашедших в себе силы для борьбы со злом. О бесконечной стойкости духа, о запредельном упорстве в достижении недостижимых целей, о героизме обреченных. О силе слабых. И о тех самых случаях, когда жизнь оказывается богаче любой фантазии.

Знаменитый психолог Виктор Франкл, который сам провел несколько лет в концлагере и в предмете разбирался, писал: «От бывших заключенных часто приходилось слышать: “Мы неохотно рассказываем о наших переживаниях. Тому, кто сам был в лагере, не надо ничего рассказывать. А тот, кто не был, все равно не сможет понять, чем все это было для нас и чем еще осталось”». Понять это действительно невозможно. Но это не значит, что не надо пытаться.

Книга составлена из популярных очерков о героях Сопротивления, известных и не очень, отдельных подпольных организациях, некоторых лагерях и актах Сопротивления.

В очерке об одном из наиболее известных героев Сопротивления, генерале Дмитрии Карбышеве, Ким Смирнов развенчивает «две главные неправды», которые долгое время сопровождали официальную историю подвига выдающегося советского фортификатора.

Татарский поэт Муса Джалиль, вопреки устоявшемуся мнению, не был руководителем подпольной группы в легионе СС «Идель-Урал». О нем и его товарищах, казненных фашистами в тюрьме Плетцензее, рассказывает очерк Радика Амирова.

История Братского союза военнопленных, одной из крупнейших и наиболее разветвленных подпольных организаций в Европе, глубоко исследована советским ученым Е. А. Бродским, однако в ней и по сей день есть множество «белых пятен». Например, загадочной остается фигура ее предполагаемого создателя Иосифа Фельдмана (Фесенко). Да и сам феномен БСВ еще ждет своих исследователей и популяризаторов.

Одна из самых известных страниц в истории лагерного Сопротивления – массовый побег узников «блока смерти» концлагеря Маутхаузен и последовавшая за ним «Мюльфиртельская охота на зайцев».

Куда менее известна, к сожалению, история восстания и побега заключенных-смертников Сырецкого концлагеря. А между тем эти люди совершили действительно невозможное – и заслуживают, чтобы об этом помнили.

Очерк «Мехелен» посвящен событиям 19 апреля 1943 года в Бельгии, где трое молодых людей, вооруженных только красным фонарем, пистолетом (одним на троих) и плоскогубцами, напали на поезд, чтобы спасти обреченных на гибель людей.

История бухенвальдского подполья достаточно подробно описана во многих книгах и фильмах, но обойти ее стороной мы не могли.

Очерк о Владимир-Волынском концентрационном лагере представляет собой фрагменты вышедшей в 2018‐м книги известного советского и российского дипломата-арабиста В. И. Колотуши «“Лагерь содержания неизвестен… Место захоронения – Wlodomierz”. История одного из лагерей советских военнопленных». К сожалению, Василий Иванович не дожил до выхода этого сборника.

Рассказ о Розалии Фридзон, ранее напечатанный в журнале «Лехаим», посвящен женщине необыкновенной судьбы. Скромная заведующая райздравом, средних лет, замужем за партийным работником, воспитывает дочь… А потом размеренная жизнь внезапно заканчивается, и начинается война: чужие документы, чудом спасенная дочь, минское подполье, партизанская спецгруппа, арест, тюрьма, пытки, работа в шахтах Лотарингии и на производстве ракет «Фау‐1», концлагерь и побег из него, партизанский отряд во Франции, звание лейтенанта французской армии и встреча с генералом Шарлем де Голлем – неужели все это об одной и той же женщине?

По количеству и разнообразию актов Сопротивления, организатором и участником которых Алексей Ефремович Рындин стал за два года пребывания в гитлеровских концлагерях, ему, вероятно, не было равных за всю историю лагерного подполья. И уж точно беспрецедентным является восстание в Слобозии, одним из организаторов которого был Рындин, закончившееся захватом бывшими узниками целого города.

Одесситка Евгения Клем встретила войну будучи уже немолодой (по представлениям того времени) женщиной, в возрасте около 40. Воевала, попала в плен, в лагере возглавила русскую подпольную группу. Однако судьба ее, в отличие от судьбы Розалии Фридзон, сложилась трагично.

Алексей Кириленков перед началом Великой Отечественной войны был первой трубой в Государственном джаз-оркестре СССР. Об активном участнике антифашистской подпольной организации «Братский союз военнопленных», известном в БСВ под прозвищем «Музыкант», стало известно благодаря австрийскому публицисту Рудольфу Кальмару и военному историку Е. А. Бродскому.

Следующий очерк посвящен Марии Байде – девушке, получившей звание Героя Советского Союза в 20 лет. Подвиг Марии широко известен, а вот история ее пребывания в концлагерях еще ждет своих летописцев (а также, надеемся, кинематографистов).

История восстания в Луцком гетто представлена очерком Станислава Зельцера.

Очерк Ванды Цуркан посвящен восстановлению исторической справедливости в отношении Бориса Пивенштейна – легендарного летчика, спасавшего челюскинцев, а впоследствии несправедливо обвиненного в сотрудничестве с врагом.

Очерк Натальи Яцкевич (заведующей отделом истории партизанского движения в Белорусском государственный музей истории Великой Отечественной войны) посвящен сопротивлению в лагере Масюковщина, близ Минска.

Следующий очерк – о Треблинке, известной всему миру как место, где за год с небольшим было убито более 800 тысяч человек. Самое большое в мире после Аушвица-Освенцима еврейское кладбище. Не поддающийся пониманию и объяснению пример последствий человеческого безумия, возведенного в ранг государственной политики. И что известно куда менее – место одного из первых массовых восстаний людей, обреченных на смерть.

История Сопротивления оккупантам в Норвегии, в том числе в концентрационных лагерях, рассказана на основе статей и материалов из архива Михаила Искрина – писателя, журналиста, литературоведа. М. Г. Искрин, оказавшись в концлагере в Норвегии, несколько раз чудом оставался в живых, бежал из плена, сам участвовал в движении Сопротивления.

Еще один очерк посвящен концентрационному лагерю «Красный Крест», расположенному близ города Ниш (Сербия), где в 1942 году произошло массовое восстание заключенных. Их побег считается первым крупным побегом из нацистского концлагеря в оккупированной Европе. В настоящее время концлагерь превращен в музей, а предлагаемая здесь статья является частью информационной брошюры.

В очерке «Хранители памяти» рассказывается о людях, благодаря которым тема Сопротивления в концлагерях не оказалась за прошедшие после войны десятилетия сплошным «белым пятном».

Последние два текста – фрагменты расшифрованных рукописей красноармейцев из архива М. И. Семиряги. Публикуются впервые.

Как отмечают все исследователи темы Сопротивления в концлагерях, информация о подпольной деятельности, особенно подтверждаемая документально, крайне скудна и противоречива. Это связано и с соображениями конспирации, которыми, очевидно, руководствовались подпольщики-антифашисты, и с «давностию лет», и со свойствами человеческой памяти, склонной к трансформации тех или иных аспектов прошлого.

С другой стороны, в СССР в течение десятилетий, особенно начиная с 60‐х годов, устойчиво рос интерес к теме Великой Отечественной войны, сопровождаемый в том числе массовым тиражированием книг и выпуском фильмов, явно мифологизирующих военные события. Очевидно, такой отход от «правды войны» сказался и на воспоминаниях ряда авторов, прошедших концлагеря, особенно в том, что касается лагерного Сопротивления.

Отсюда неизбежно следует вывод, что ни документальные источники, ни тем более популярные очерки, созданные на основе документов и воспоминаний, не являются и не могут являться стопроцентно точным описанием событий. Этим объясняются и лакуны в повествовании, и некоторые необъяснимые противоречия в изложении событий, и не поддающиеся расшифровке отдельные слова и выражения в документах (впрочем, авторы надеются, что будущим исследователям удастся разгадать хотя бы часть загадок).

Как пишет в своей книге В. И. Колотуша, «воссоздать единую и связную картину по прошествии более чем семи десятилетий, скорее всего, уже не получится и придется ограничиться некоторыми документально доказуемыми фрагментами. Хотя и они, эти фрагменты, сами по себе достаточно выразительны и могут служить основой для понимания существа темы».

В свою очередь, авторский коллектив данного сборника уверен в том, что степень и качество «документальной доказуемости» многих событий того времени можно существенно повысить не только с помощью постепенно рассекречиваемых архивов. Мы только начали поиск материалов, лишь немного прикоснувшись к тому огромному объему информации, которая хранится в семьях потомков героев Сопротивления, музеях, архивах и мемориалах, собрана энтузиастами-краеведами и обсуждается на форумах в интернете.

Авторы будут продолжать работу по этой теме и надеются на помощь читателей. Мы просим всех неравнодушных людей, особенно знавших участников описанных в книге событий или их потомков, откликнуться (info@pechersky.org): помочь уточнить даты и факты, найти фотографии и документы, восстановить неизвестные имена героев, достойных того, чтобы о них рассказали будущим поколениям.

Все тексты книги принадлежат авторству Марины Посадской и Ильи Васильева, кроме очерков, в которых указан другой автор.

Из личного дневника.

17 февраля 2020 г. Понедельник

75 лет назад, в ночь с 17 на 18 февраля 1945 года, в фашистском концлагере Маутхаузен погиб генерал Дмитрий Карбышев. В начале нынешнего века в печати стала появляться версия: мол, не преувеличиваем ли мы значение его подвига? Его, мол, убили, как убивали тысячи и тысячи других военнопленных. Но вот Сталину вскоре после войны, по мотивам политической целесообразности, потребовался «положительный образ пленного советского генерала» (желательно не выжившего в плену). А здесь как раз обнародовано было предсмертное заявление в британском госпитале канадского офицера, восхищавшегося героическим поведением Карбышева перед гибелью. Заявление это оказалось очень даже кстати. И выбор был сделан: на основании всего двух свидетельств Карбышеву в 1946 году было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Тогда, сразу же после войны, это было беспрецедентное решение. Как известно, во время войны попадание в плен живым, независимо от обстоятельств пленения, нашими властями и карательными органами чаще всего априори рассматривалось как предательство. И многие из тех, кто в плену держался весьма достойно, из немецких концлагерей после поверхностной, часто необъективной «проверки» отправлялись в советские лагеря.

Две главные неправды, которые в той версии были:

1. Представление Карбышева на звание Героя основывалось не на двух, а на десятках свидетельств и документов.

2. Само это предложение шло не сверху, а снизу.

С первых известий о том, что Карбышев в плену, стали доходить из-за линии фронта весточки о его непреклонном, стойком поведении в неволе. И когда один за другим освобождались в конце войны узники немецких концлагерей, предпринимались активные его поиски.

Вот письмо, полученное женой Карбышева Лидией Васильевной от генерала Леошени уже после окончания военных действий в Европе: «Во все концы дал здесь уведомления и предупреждения насчет Дм. Мих. Основной человек – это генерал-полковник Голиков, председатель репатриационной комиссии, он в Москве. Здесь, у нас его зам Голубев (генерал-лейтенант), он с Дм. Мих. вместе 5 лет работал, и у союзников в Германии сидит генерал Драгун.

Ему я тоже написал и предупредил. Все знают Дм. Мих. И ищут. Глубоко уверен, что встречу Дм. Мих. на своем мосту через р. Эльбу. Привет детям и прошу поздравить Лелю с окончанием училища. Ваш Леошеня».

В 1946 году старшую дочь Карбышева Елену пригласил к себе уже упоминавшийся зам уполномоченного Совмина СССР по репатриации Голубев (он к тому времени вернулся в Москву). Открыл перед ней папку: «Читай».

В папке лежало два текста – оригинал и его перевод на русский:

«Я прошу записать мои показания и переслать их в Россию. Считаю своим священным долгом беспристрастно засвидетельствовать то, что знаю о генерале Карбышеве. Я выполняю свой долг обыкновенного человека перед памятью великого человека.

Все, кто находился в лагере, годились ему по меньшей мере в сыновья. Но не мы его, а он нас поддерживал своей верой в победу над фашизмом… На все военные события мы смотрели глазами вашего генерала, а это были очень хорошие, верные глаза…

В феврале 1945 г. нас, около тысячи человек пленных, в том числе и генерала Карбышева, направили в лагерь уничтожения Маутхаузен.

Как только мы вступили на территорию лагеря, немцы загнали нас в душевую, велели раздеться и пустили на нас сверху струю ледяной воды. Это продолжалось долго…

Потом нам велели надеть только белье и деревянные колодки на ноги и выгнали во двор… Старый генерал, как всегда, был спокоен, его бил только, как и всех нас, сильный озноб. Он что-то горячо и убедительно говорил своим товарищам… Затем, посмотрев в нашу сторону, он сказал нам по-французски: “Бодрее, товарищи! Думайте о своей Родине, и мужество не покинет вас”.

В это время гестаповцы, стоявшие за нашими спинами с брандспойтами в руках, стали поливать нас потоками холодной воды. Кто пытался уклониться от струи, тех били дубинками по голове. Сотни людей падали с размозженными черепами. Я видел, как упал и генерал Карбышев…

Память о генерале Карбышеве для меня свята. Я вспоминаю о нем как о самом большом патриоте, самом честном солдате и самом благородном, мужественном человеке, которого я встречал в своей жизни».

Перед смертью в госпитале, уже в Англии, канадский майор Седдон де Сент-Клер продиктовал это свое исповедальное завещание и попросил передать его в Россию.

Прощаясь, Голубев сказал: «И это не единственное свидетельство. Мы опросили многих узников концлагерей, в том числе всех наших освобожденных из плена генералов, встречавших там Карбышева или слышавших о нем от других. Ни одного отрицательного отзыва. Только в высшей степени положительные. Как сообщить маме, реши сама. Но передай: мы готовим представление Дмитрия Михайловича на звание Героя Советского Союза».

Вскоре последовало представление Министерства обороны СССР (именно в 1946 году наркоматы у нас были преобразованы в министерства) Сталину, из которого следовало, что речь идет отнюдь не о двух свидетельствах: «Попав в руки врага при попытке выйти из окружения… т. Карбышев, по показаниям многочисленных очевидцев, вел себя стойко и мужественно, ни на минуту не терял веры в победу нашего государства над фашистской Германией».

Вот одно из этих многочисленных показаний. А. Ужинский, бывший узник концлагеря Хаммельбург: «Однажды, когда я был у Дмитрия Михайловича, открылась дверь, и в комнату вошли немецкий комендант лагеря с переводчиком и несколько офицеров. Гитлеровцы снова заговорили о заслугах Карбышева, потом о победах немецкого оружия, о неминуемом разгроме Советского Союза, а закончилось все приглашением перейти на службу в германскую армию, где такой крупный специалист будет жить и работать в идеальных условиях, Карбышев ответил:

– Господа, я слышал это от вас много раз. Надеюсь, что мои ответы на такие предложения вам тоже известны. Этого не будет никогда».

Свидетельство из того же концлагеря, но уже с противоположной стороны, со стороны врага. Служебная записка штурмбаннфюрера Вольфграмма коменданту лагеря Хаммельбург полковнику Пелиту: «Главная квартира инженерной службы снова обратилась ко мне по поводу находящегося в вашем лагере пленного Карбышева, профессора, генерал-лейтенанта инженерных войск. Я был вынужден задержать решение вопроса, так как рассчитывал на то, что вы выполните мои инструкции в отношении названного пленного, сумеете найти с ним общий язык и убедить его в том, что, если он правильно оценит сложившуюся для него ситуацию и пойдет навстречу нашим желаниям, его ждет хорошее будущее.

Майор Пельтцер доложил мне, что со времени пребывания этого пленного в лагере он не перестроился в желательном для нас духе, по-прежнему непримирим, и отношения с ним сложились так неудачно, что в настоящее время он заключен в одиночную камеру».

И еще документ, захваченный в одной из германских правительственных канцелярий во время штурма Берлина: «Этот крупнейший советский фортификатор, кадровый офицер старой русской армии, человек, которому перевалило за шестьдесят лет, оказался насквозь зараженным большевистским духом, фанатически преданным идее верности воинскому долгу и патриотизму… Карбышева можно считать безнадежным в смысле использования его у нас в качестве специалиста военно-инженерного дела».

На документе – резолюция красным карандашом: «Направить в концлагерь Флоссенбург на каторжные работы, не делать никаких скидок на звание и возраст».

Иллюзия, будто указ о присвоении Карбышеву звания Героя основывался чуть ли не на одном свидетельстве канадского офицера, невольно поддерживалась сильнейшим эмоциональным воздействием самого этого документа. Без ссылок на него, без его цитирования и ныне не обходится практически ни одна публикация о Карбышеве.

Конечно, в кругу высшего комсостава Красной армии у Карбышева было много учеников, единомышленников, друзей. Среди его учеников, не раз потом вспоминавших в мемуарах и беседах с журналистами его замечательные лекции в Академии имени Фрунзе и в Академии Генштаба, были будущие генералы и маршалы Василевский, Конев, Говоров, Воронов, Рыбалко, Захаров, Антонов, Гречко, Штеменко и другие.

Порой, уже в Великую Отечественную, им доводилось напоминать начальникам инженерных служб своих дивизий, армий, фронтов простые до гениальности, парадоксальные и тем самым легко запомнившиеся со «студенческих лет» карбышевские формулировки, например, его формулу расчета количества материалов для оборудования боевых позиций заграждениями из колючей проволоки (в реальных тогдашних условиях, особенно в 41-м и 42-м годах, заниматься сложными расчетами порой просто не было времени): один батальон – один час – один километр – одна тонна – один ряд.

Но напоминать фронтовым инженерам эти аксиомы приходилось нечасто. Многие из них сами были учениками Карбышева и хорошо усвоили его уроки.

Впрочем, такие «рецепты» упрощенного расчета оборонительных работ сам Карбышев считал «арифметикой». И не на них в первую очередь основывался его непререкаемый авторитет среди не только отечественной, но и зарубежной военно-инженерной элиты. Была и «высшая математика». Конечно, по сравнению с 30–40-ми годами прошлого века условия современных боевых действий неузнаваемо изменились, но и сегодня остаются в силе многие фундаментальные идеи, высказанные в его курсах лекций, учебниках, монографиях и статьях, таких, например, как «Разрушения и заграждения» (в соавторстве с И. Киселевым и И. Масловым), «Инженерное обеспечение оборонительной операции», «Инженерная подготовка укрепленных районов и основы их обороны в иностранных государствах», «Линия Маннергейма», «Влияние условий борьбы на формы и принципы фортификации».

Авторитет Карбышева как теоретика и практика был непререкаем. Его идеи еще до революции воплощались в фортах крепостей Владивосток, Севастополь, Брест.

Во время Гражданской войны он дважды был награжден золотыми именными часами (была такая высокая награда в молодой советской республике). Во второй раз – за то, что именно он предложил идею прорыва считавшихся неприступными укреплений Перекопа обходным маневром, через Сиваш. Награду вручал лично Фрунзе.

Дмитрий Карбышев перед отъездом на фронт. Брест-Литовск. 22 ноября 1914 г.

Когда в начале советско-финской войны попытки прорвать линию Маннергейма лобовыми ударами окончились для Красной армии неудачей, Карбышева пригласили в комиссию, которая, проанализировав причины этих неудач, должна была дать свои рекомендации. Он потребовал командировки на фронт, несколько дней изучал обстановку на переднем крае и потом дал рекомендации, выходившие далеко за пределы финской кампании, в большей степени относящиеся к грядущей войне. Не скрывал своей точки зрения вплоть до самого нападения Гитлера на СССР. В то время мы якобы «дружили» с Германией, а он публично заявлял, кто будет следующим нашим противником на поле боя:

«В последнем довоенном докладе на конференции 19 мая 1941 г. Карбышев разобрал недостатки в ходе финской войны и, подчеркнув, что следующим противником будет Германия, настаивал на <…> заблаговременном устройстве противотанковых минных приграничных заграждений. Он не доверял договору с Гитлером 1939 г.». (З. Ясман. «Человек-легенда. Новые материалы о генерале Д. М. Карбышеве в Государственном историческом музее». М., 2004).

И наконец – трагическое начало Великой Отечественной. Блокадное кольцо сомкнулось вокруг Ленинграда. Москва запрашивает: какие экстренные меры нужны, чтобы укрепить оборону, не пропустить врага. И в ответе, среди других мер: пришлите Карбышева.

Масштабность личности и ценность научных трудов Карбышева для решения практических задач, возникавших в ходе Второй мировой войны, понимали не только советские военные, но и враги. Начальник генерального штаба германских сухопутных войск Ф. Гальдер говорил о нем: светлая голова и опасный противник. Когда перед вторжением в СССР высшему германскому руководству представили список крупнейших наших ученых, конструкторов, специалистов, работающих на оборону, фамилия Карбышева была в нем подчеркнута двумя жирными чертами.

Одна из последних фотографий

В самой Германии (хотя, конечно, она всегда славилась мозгами, обслуживающими войну) «светлых голов» такого уровня явно не хватало, как показал потом опыт успешного прорыва немецкой обороны в последующих наших наступательных операциях. Например, в окружение под Сталинградом вместе с другими немецкими и румынскими частями попали значительные силы инженерного резерва Главного командования вермахта, но организовать непреодолимую оборону оказавшейся в котле 6-й армии, одной из самых боеспособных в германских сухопутных войсках, они не смогли. Не потому ли немцы так настойчиво пытались «перетянуть» Карбышева на свою сторону? Не о том ли говорит его переброска из одного лагеря в другой, все ближе и ближе к столице рейха: Острув-Мазорецка (Польша), Замостье (Польша), Хаммельбург (Южная Германия), тюрьма гестапо (Берлин)?

В Берлине ему предложили такие условия, какие, пожалуй, рейх не предлагал ни одному военнопленному за всю Вторую мировую войну:

1) освобождение из лагеря, переезд на частную квартиру, полная материальная обеспеченность;

2) открытый доступ в любые библиотеки и книгохранилища, возможность знакомиться с любыми материалами в интересующих его областях военно-инженерного дела;

3) любое число помощников;

4) выполнение по его указанию сложнейших опытных конструкций;

5) устройство лаборатории и обеспечение любых научно-исследовательских мероприятий;

6) самостоятельный выбор тем для научных работ;

7) возможность выезда на любой фронт, кроме Восточного, для проверки его расчетов в полевых условиях.

Прежде всего, его пытались купить не как человека с генеральскими звездами на петлицах, а как одного из мировых авторитетов в области фортификации.

На одной чаше весов были оптимальные, идеальные даже условия для работы и жизни, но – ценой предательства. На другой – самые страшные нацистские «фабрики смерти». Он выбрал Голгофу. И, несломленный, непокоренный, прошел свой крестный путь через Майданек, Освенцим, Заксенхаузен, Маутхаузен.

Вот за это потом, посмертно – «Золотая Звезда» Героя.

Было бы неправдой утверждать, что в книгах и газетно-журнальных публикациях советских лет о Карбышеве не отдавалось должное дореволюционной его биографии. Но вот примечательный факт. В дар московскому Государственному историческому музею были переданы интереснейшие воспоминания однокашника Карбышева сначала по Николаевской инженерной академии, потом по строительству Брестской крепости инженер-полковника В. М. Догадина. Так вот, музею не удалось их опубликовать в течение 40 лет!

Чего же так боялись редакторы и во времена оттепели, потом застоя и в последующие годы?

Оказывается, того, что Карбышев представал в этих мемуарах не только в привычной роли талантливого инженера-фортификатора, но и как блестящий, отчаянной храбрости офицер царской армии. Записки эти были изданы только в 2002 году. Вот описание в них приемных экзаменов в императорскую Военно-инженерную академию в 1908 году, среди абитуриентов большинство было с наградами за недавнюю русско-японскую войну:

«Особенно много этих отличий, привлекших к себе общее внимание, было у одного офицера, прибывшего с Дальнего Востока, у которого ордена были не только на груди, где носили ордена 3-й и 4-й степени, но и на шее у воротника блестел орден Станислава 2-й степени с мечами. Больше ни у кого из приехавших офицеров такого ордена не было. Грудь этого офицера украшали ордена Владимира, Анны, Станислава, все с мечами и бантами, левее орденов располагались три медали. <…>

Ростом он был ниже всех других офицеров. Волосы имел черные, короткие, зачесанные кверху, и носил маленькие усы, закрученные на концах. Его продолговатое лицо носило следы оспы. По своему сложению он был худощав, строен и по-строевому подтянут. Говорил тихо, не повышая голоса, быстрым говорком, отрывистыми фразами, уснащая их афоризмами и острыми словечками».

Согласитесь, этот портрет куда ближе к фотографии Карбышева, сделанной во время Первой мировой, чем к другой фотографии, снятой перед Великой Отечественной и ставшей потом канонической. А между тем словесный портрет и эти две фотографии связаны одной неразрывной связью.

Карбышев в царской армии. Wikimedia Commons

В нашей военной среде испокон века противостояли друг другу два начала. Была аракчеевщина, тупой офицерский быт, так ярко запечатленные в федотовском «Анкор, еще анкор!» (ставшим потом названием известного фильма Петра Тодоровского) и в купринском «Поединке».

Но было и высокое представление о воинской и человеческой чести русского офицера, давшее Отечеству Дениса и Евграфа Давыдовых, Раевского и Лермонтова, Нахимова и Скобелева, Брусилова и Карбышева.

Отец моей жены Тани, Сергей Николаевич Яковлев, участник двух войн, финской и Отечественной, профессор Академии имени Фрунзе (преподавал десантное дело), в мирное, довоенное время хорошо знал Карбышева. И считал главными его чертами категорическое неприятие в армии солдафонства и уважение к личности рядового. Запомнился один рассказ Сергея Николаевича.

В тот раз они участвовали в испытаниях новых видов вооружений. Испытывался новый тип гранаты. Приемная комиссия и всякое начальство расположились в укрытии. А невдалеке в окопе находился красноармеец, который по команде должен был эту гранату бросить. Раздалась команда, а гранату он не бросает. То ли испугался, то ли замешкался. Командовавший испытаниями майор заорал на него. И тут Карбышев, не повышая голоса, но твердо сказал: «Майор, прекратите! Идите и разберитесь на месте, что там стряслось».

Теперь замешкался майор. По его побледневшему, растерянному лицу было видно, что ему ох как не хочется туда идти.

И тогда Карбышев сам вышел из укрытия и двинулся к окопу. Было видно, как он рванул чеку и привычным, до автоматизма движением швырнул гранату в бутафорскую цель на довольно далекое для его возраста расстояние, сразу же пригнулся в окопе и пригнул рукой голову красноармейца. Граната «успешно» взорвалась. После этого он еще несколько минут о чем-то разговаривал с красноармейцем и, уходя, потрепал его по плечу.

Когда возвращались с испытаний в одной машине, Танин отец спросил Карбышева:

– Что вы ему там сказали?

– Спросил, как звать. Откуда он? Давно ли служит? Сколько раз до этого бросал боевую гранату? Оказалось, совсем еще мальчишка из глухой ярославской деревни. Служит первый месяц. Гранату бросал впервые в жизни. Ему, конечно, объяснили, что надо делать. Но он растерялся и все начисто забыл. Вина не его, а его командиров – они должны были поставить на позицию более опытного бойца. А что я ему сказал? Ничего, Вася, у многих с первого раза не получается. Тем более что граната-то у тебя была экспериментальная. Кто знал, как она себя поведет…

К слову, Таня была дружна с двумя замечательными женщинами, женой и старшей дочерью Карбышева, – до самой их смерти. Молоденькая, но уже награжденная медалью «За храбрость» на георгиевской ленте медсестра Лида Опицкая познакомилась со своим будущим мужем на фронте Первой мировой. Этот отчаянный офицер с лихо закрученными усами не раз вступал в несоответствие со своими прямыми обязанностями военного инженера 8-й армии под командованием Брусилова. Спускался в пехотные окопы и подымал солдат в штыковую. В одной из таких атак был тяжело ранен…

В 1918 году, когда он воевал уже в Красной армии, у них родилась дочь Елена. А в 1938 году она, окончив школу круглой отличницей (в «Википедии» написано: с золотой медалью, но золотых медалей в советских школах тогда еще не было), успешно сдала вступительные экзамены на морской факультет Военно-инженерной академии. Девушек туда не принимали. Но за нее по просьбе отца лично ходатайствовал нарком обороны.

В 1940 году факультет перевели в Ленинград и включили в состав Высшего инженерно-технического училища. И Елена Карбышева стала первой в истории его выпускницей. Участвовала в Великой Отечественной войне, в обороне Ленинграда, пережила его блокаду. Потом служила на Черноморском флоте, затем в Главном штабе ВМФ. Демобилизовавшись в звании инженер-подполковника, работала в аналитическом отделе ГРУ. Награждена орденами Отечественной войны, Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией».

Велика ее роль в создании и поддержке одного из самых «долгоиграющих» наших молодежных движений «Юные карбышевцы», рожденного еще в СССР и продолжающегося и поныне в России и в сопредельных новых государствах, бывших союзных республиках. Нам с Таней посчастливилось быть гостями одного из слетов юных карбышевцев, который проходил в подмосковном Нахабине. Незабываем был момент, когда они – и взрослые, и ребята – пели вместе взятую ими себе в гимн бардовскую песню Олега Митяева «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!»…

Но вернусь к яркой дореволюционной карьере самого Карбышева. После тех вступительных испытаний в Петербурге в 1908 году он, блестяще сдав за 25 дней 23 экзамена, оказался по результатам вторым в списке принятых в академию (из 100 абитуриентов было принято 30). Удостаивается премии имени героев Порт-Артура (одним из которых был он сам) за лучший дипломный проект «Крепость Владивосток». И в списке выпускников стоит уже первым. Посему получает право самому выбрать место службы. Выбирает Севастополь. Но вскоре, с его же согласия, переводится на строительство крепости Брест.

Редакторы, в 60–70-е годы прошлого века не пропустившие в печать воспоминания об этом блистательном взлете молодого офицера, боялись, как бы не поколебали они тогдашние освященные свыше, в целом негативные представления о царской армии. Авторы возникшей уже в начале нового века версии о якобы случайности попадания Карбышева в Герои, по сути, ставили тот же вопрос: а был ли подвиг? Может, подвига и не было?

Крайности сходятся. В обоих случаях предпринимаются попытки «сузить» Карбышева до крайних стереотипных схем, которые соответствовали бы господствующим на данный момент идеологемам. Но «сузить» никак не удается. Он непреодолимо сопротивляется этому, оставаясь яркой, выдающейся, цельной личностью и в дореволюционной, и в советской, и даже в нашей постперестроечной России. Ибо первопричины, возводящие Карбышева в ряд самых чтимых народом героев и великомучеников, куда глубже, чем сиюминутные политические пристрастия. Ведь именно такие люди, где бы они ни находились – на фронте, в тылу, в плену, суммируясь в неодолимое сопротивление, в той смертельной схватке с фашизмом спасли Россию. Когда же мы наконец поймем эту инвариантную к смене политических режимов истину?

Вернее было бы назвать эту группу (для исторической справедливости) группой Гайнана Курмашева, уроженца одного из районов Актюбинской области (ныне г. Актобе, Республика Казахстан), поскольку именно Курмашев был руководителем группы пленных татарских солдат и офицеров. Кстати, самый молодой из всей подпольной группы в Волжско-татарском легионе СС «Идель-Урал». Это подразделение было создано из тюрков, преимущественно из Советского Союза, – татар, башкир, чувашей и др. Гитлеровская пропагандистская машина была нацелена на то, чтобы развенчать дружбу народов нашей страны и тем самым, по их логике, продемонстрировать, что СССР – колосс на глиняных ногах (это утверждение Гитлера было взято на вооружение всей нацистской Германией).

К фигуре Мусы Джалиля мы еще вернемся. Сначала уместно рассказать о Гайнане Курмашеве. Итак, уроженец Актюбинской области. 1919 года рождения. Работал в Марийской АССР, учителем в школе. В грозном 1937-м исключен из комсомола. Тогда умные головы посчитали, что кулацкое происхождение Курмашева вредит всей стране. К тому же в эти годы арестованы его ближайшие родственники. Гайнан переезжает в Актюбинск, вновь устраивается в школу. Очевидно, он был прекрасным организатором и хорошим учителем, любившим детей, поскольку в свои 20 лет его назначают директором школы. Затем призывают в армию. Курмашев оканчивает школу младших командиров и получает лейтенантские погоны. До Великой Отечественной успел повоевать в финской войне. В 1942-м его в составе разведроты засылают в тыл к фашистам. Однако советскому отряду было суждено попасть в плен. И Курмашева отправляют в Польшу – в легион «Идель-Урал». И здесь Гайнан Курмашев становится Григорием Курмашем – это уже его подпольная кличка. Знакомится с другими единомышленниками, товарищами по плену, составляет план работы – снова воевать против фашистов. И именно Гайнан Курмашев становится руководителем подпольного движения сопротивления в Волжско-татарском легионе СС. Он организует тайные ячейки, берет с каждого пленного солдата клятву бороться с фашистами.

Гайнан Курмашев

А еще пишет стихи. Да-да, он, как и Муса Джалиль или Абдулла Алиш, как и другие его соплеменники из подполья, был творческим человеком. Для поднятия боевого духа советских пленных мало было горланить громкие речи или каким-то другим образом убеждать. Нужно было действовать по-другому: учитывать ментальность, «татарские» особенности и характер тюркских народов; скажем, прочитать стихи про родной аул или поставить небольшой спектакль про любовь – тюрки такое любят.

Курмашев организует капеллу, пишет и ставит пьесу для своих товарищей. И до сих пор историки удивляются тому, почему именно Гайнан взялся за это дело. Почему не Муса Джалиль? Ответы могут быть разными. Но, спрашивается, зачем?! Те, кто стоял во главе подпольной организации, как было сказано выше, были образованными, культурными, творческими людьми. Каждый из них, очевидно, мог бы писать стихи, поставить спектакль. Наверное, каждый. Но ясно, что все были готовы драться любым способом за свою социалистическую Родину. Надо будет – на передовой, а если уж сложилось оказаться в плену, то и в подполье.

Тут следует подчеркнуть и характер самого Курмашева. Исключенный из комсомола, обвиненный в кулацком происхождении, репрессированные родственники – это могло бы сказаться на роде деятельности Гайнана. Ну, обижен советской властью, скажете вы, он мог бы запросто пойти на сотрудничество с гитлеровцами. Но – нет, не такой характер был у этого татарского парня. Ни скрытой, ни явной обиды, злобы на свою Родину и быть не могло! Он, как и многие другие его соратники, был человеком своего времени. Именно Человек! Они верили в светлое будущее, были уверены, что непростые 30-е с потерями близких, родных – это какая-то чудовищная ошибка и все потом станет на свои места.

Приведем короткое стихотворение Гайнана Курмашева – Григория Курмаша. Оно было написано уже после того, как группу раскрыли с помощью провокатора и подпольщики оказались в тюрьмах, целый год – изо дня в день – ожидая приговора. И им всем было понятно, ЧТО их ожидает.

Отчаянные, проникающие в самое сердце стихи:

Стихи 25-летнего парня, пережившего две войны, плен, организацию и разгром подпольной деятельности в логове врага, нечеловеческие пытки. Даже в тюрьме он поддерживает соратников и товарищей по оружию.

Курмашев в Варшавской тюрьме по возможности поддерживает боевой дух пленных – таких, как и он, оказавшихся в застенках. Согласно документам, один из пленных, Султанбеков, вспоминает, как Курмаша вывели на прогулку, и тот, увидев товарища, сумел передать записку с напоминанием о клятве бороться с гитлеровцами.

После перевода Курмашева в тюрьму Тегель, где хозяйничали гестаповцы, выживший в плену Хисамутдинов рассказал, как ему сделали очную ставку с Гайнаном. Допрашивали Курмашева по несколько часов кряду, и когда уже началась очная ставка, руководитель подполья бросил в лицо фашистам: «Этого человека не знаю. Листовки с призывом бороться против гитлеровцев печатал я один, и распространял я один». Выживший Хисамутдинов (возможно, именно из-за этой очной ставки, где Курмашев его «не узнал») позже напишет, что прямо на его глазах руководителя подполья в легионе СС «Идель-Урал» начали бить двое гестаповцев железными прутьями.

Почему я рассказываю о Гайнане Курмашеве? Потому что – вы можете в этом признаться самим себе – о нем вы вряд ли когда-либо слышали, об этом 25-летнем пареньке. Другие его соратники были значительно старше.

Не слышали, очевидно, и о том, что группа подпольщиков в документах фашистов называлась именно так: «Курмашев и десять других» – «Kurmaschew und 10 andere».

Судя по документам в открытом доступе, на Гайнане Курмашеве лежала организационная работа по созданию боевых пятерок, в том числе торжественная присяга от сотоварищей на верность Родине.

На Мусу Джалиля возлагалась работа по активной агитации в локальных лагерях легиона «Идель-Урал». Из лагеря в лагерь, из лагеря в лагерь.

На радиостанции языков народов СССР «Винета» трудился Ахмет Симаев. Поскольку у него была возможность слушать в том числе советское радио, он снабжал необходимой информацией военнопленных. Симаев также готовил листовки антифашистского содержания.

Эти листовки распространял Зиннат Хасанов, а еще он выступал связным между Едлинской и Берлинской группами организации. Хасанов – певец и чтец-декламатор.

А вот печатал эти листовки Абдулла Алиш. Именно он также установил связи со студентами-антифашистами Болгарии и пленными, привезенными с оккупированных территорий нашей страны.

Ахат Атнашев идейно готовил советских солдат, отправляющихся на Восточный фронт с целью перехода перед линией фронта на сторону советских партизан.

Муса Джалиль

Абдулла Алиш

14 февраля 1943-го на Восточный фронт с торжественными почестями отправляется 825-й волжско-татарский батальон легиона «Идель-Урал». Фашистским командованием им поставлена задача – воевать против белорусских партизан. Батальон прибывает в Витебск, далее перебрасывается в одну из деревень, недалеко от этого города. Недолго думая, татары выходят на прямую связь с партизанами – сделать это было довольно несложно, поскольку в батальоне были подготовленные люди и отвечали за взаимодействие с подпольщиками Белоруссии.

И вот спустя всего неделю после отправки на фронт татарский батальон практически в полном составе 600 (шестьсот!) человек, перебив фашистских офицеров, в полном боевом снаряжении уходит к партизанам.

Есть первая победа!

Вслед за этим на Восточный фронт должно отправиться другое подразделение «Идель-Урала» – 826-й батальон. Однако после того, как татарские подпольщики организовали массовый побег первого батальона в белорусские леса, немецкое командование уже не доверяет татарам и отправляет их не на Восточный, а на Запад – охранять склады. Этим татарам доверия со стороны рейха уже не было.

827-й батальон легиона «Идель-Урал» направлен для борьбы с другими партизанами – на этот раз с подразделениями легендарного Ковпака. История с татарами повторяется, часть подразделения бежит к партизанам, но ранее фашистам удалось раскрыть заговор легионеров. Лейтенант Мифтахов, прибывший сюда с советскими пленными, схвачен и казнен. Фашисты не придумали ничего оригинальнее, чем привязать советского офицера к двум согнутым деревьям и выпрямить их.

Задачи другого татарского 828-го батальона, прибывшего на Украину, были, по приказу фашистов, прежними – воевать против партизан. Но вновь вырисовывается та же картина: повальное бегство татарских солдат в леса.

Остатки трех последних татарских подразделений (вернее, считаные десятки солдат) переброшены во Францию и Голландию. Однако неуспевшие (или на миг дрогнувшие на Восточном фронте солдаты легиона) массово бегут с оружием в руках из мест дислокации и примыкают в ряды французского Сопротивления.

И рейх решает расформировать татарские легионы, как полностью потерявшие доверие Гитлера.

Примерно в это же время, в ночь с 11 на 12 августа 1943 года, гитлеровцы арестовывают группу Гайнана Курмашева. Внедренный в легион информатор выдает гитлеровцам руководство татарского сопротивления легиона. Дни их, можно сказать, сочтены – им осталось жить всего год. В тюрьмах. Под страшными пытками.

Стоит ли говорить, что ни один из подпольщиков не выдал своих товарищей. И никто из них не был сломлен.

Почему я пишу больше о Гайнане Курмашеве, чем о Мусе Джалиле? Да потому что, за последние годы проведя множество конференций, круглых столов, семинаров, понимаю, что имена подпольщиков татарского легиона «Идель-Урал» должны знать как можно больше людей. Никто не утверждает, что Муса Джалиль – Герой Советского Союза, лауреат Ленинской премии – сделал меньше, чем его товарищи. И в то же время я чувствую, что память других его соратников словно уходит в тень. Незаслуженно уходит в историю – и забываются эти имена. А мы считаем, что так быть не должно!

Что же касается самого Мусы Джалиля, то мне не хочется прибегать к официальным данным. У меня есть свои.

Моя прабабушка Вадига в юности была бойкая девушка. Дочь богатого помещика пережила непростые времена коллективизации. Отобрали все, что было. Она работала и на колхоз, но не жаловалась и на другую, более скромную жизнь и достаток. Ей удалось поступить в медресе «Хусаиния» в Оренбурге. И надо же было тому случиться, что попала она в это знаменитое учебное заведение вместе с Мусой Джалилем.

– Вы знаете, каким он парнем был! – рассказывала она на долгих деревенских посиделках длинными-длинными зимними вечерами. – Всегда опрятен, аккуратен, весел. Для каждой девушки у него находилась эпиграмма. Муса был душой любой компании. Его всюду ждали, и, если его не было на вечерней встрече молодежи, считай, ничего интересного не случалось. Да, парни, да, татарские песни и пляски, но все ждали Мусу! И если он вдруг появлялся, начинал улыбаться, приглашал на танец – будто сто лампочек загоралось вокруг, хотя в то время часто нашими «лампочками» были обыкновенные коптящие керосинки.

Прабабушка говорила, что Джалиль – а к тому времени довольно известный человек в Оренбурге – не был конфликтным. Никогда ни с кем не выяснял отношений, не ссорился. Если он, допустим, приглашал девушку на танец, а ее парень начинал ни с того ни с сего ревновать, Муса подводил ее к ухажеру и говорил: «Твоя девушка самая красивая! Поэтому я к тебе привел ее, смотри, парень, не упусти свое счастье!» И такое за вечер он мог сказать раз десять – потанцует с одной, поговорит с другой, посмеется с третьей. Но повода для ревности в большей степени непростым деревенским ребятам не давал.

Учился Муса очень прилежно. Иногда давал по-дружески списывать, но в свободное время непременно помогал отстающим. Он писал стихи, очень много общался со всеми, кому нужно было подсказать, помочь, поддержать.

– Тогда уже стало ясно, какое-то внутреннее чувство было: уедет Муса из Оренбурга, – объясняла прабабушка. – Тесен ему наш город, ой, как тесен. Вот Казань или Москва для него, для человека с такими организаторскими способностями. Он ведь как! Идет репетиция, все какие-то вялые, сонные. Этот стишок забыл выучить, а этот песню. А появляется Муса – тут же все всё вспомнили. И начинается не репетиция – начинается настоящий концерт! Он был такой удалой парень! Никогда худого слова не скажет.

Прабабушка говорила, что, когда Муса Джалиль уехал в Казань, затем в Москву, все за него радовались, но в то же время была грусть, что в Оренбург он больше не вернется…

Она говорила, что во время и после войны все, кто учился вместе с Мусой, очень горевали: «Как он погиб? Может быть, выжил?!»

– Мы втайне собирались с теми, кто учился с нами, – продолжала прабабушка. – Парней мало осталось, почти все они погибли на войне. Так вот между собой мы переговаривались и никак не верили, что наш Муса был на стороне фашистов. Этого просто не могло быть! Он был честным комсомольцем, искренним коммунистом и ни за какие выгоды не был бы у врага на побегушках. Он, говорили мы, мог погибнуть, но предать СССР – этого не могло быть никогда.

А когда благодаря Константину Симонову вышли первые публикации Мусы Джалиля, когда нам сказали, что Муса – герой, мы снова встречались и плакали. Не знаю, оттого что Джалиль погиб, горько и печально, или же по причине того, что его имя в списках Героев Советского Союза. Я думаю, мы плакали из-за того, что справедливость и правда о нем восторжествовали. Мы плакали от счастья!

Вот так рассказывала нам прабабушка Вадига.

А наутро мы, ребятня, сидели в начальной школе небольшого татарского аула и слушали рассказ о Мусе Джалиле от учительницы. Она выразительно читала стихи, говорила, что он – Герой Советского Союза. Как другие татары – Газинур Гафиятуллин, как Александр Матросов.

А чувство гордости, что моя прабабушка Вадига училась с Джалилем, переполняла меня. Учительница, тетушка Магфура, замечала это и приглашала выйти к доске. И я начинал рассказывать, как Джалиль танцевал с девушками и был такой веселый парень, что ни с кем не дрался и всегда учился только на «хорошо» и «отлично»!

И теперь о том, чем занимается инициативная группа – организаторы международного проекта «Муса Джалиль: жизнь и судьба», я в том числе как сопредседатель Конгресса татар Оренбургской области.

15 февраля 2020-го в Оренбурге стартовал международный общественно-образовательный проект «Муса Джалиль: жизнь и судьба». Мы приурочили его к 75-летию Победы. В этот день участниками события в этом городе стали представители местных молодежных организаций из Казани, Москвы, Уфы и Казахстана.

Наша идея – открыть имя Мусы Джалиля не татарской аудитории. Наша приоритетная задача – открыть имя и творчество поэта, моего земляка, многомиллионной русскоязычной аудитории.

Прежде всего проект способствует сохранению исторической памяти и культурного наследия народов Российской Федерации, а также укреплению диалога между представителями разных национальностей и конфессий.

В этот же день нами организованы круглые столы с участием более 200 человек. Среди них – студенты, представители не только местных объединений, но и из других регионов тоже. К памятнику великому поэту возложены цветы, и в этой акции поучаствовали представители областной администрации, национально-культурных объединений, молодежных организаций, ветераны войны и труда.

В областном драмтеатре им. Мирхайдара Файзи с аншлагом прошел показ спектакля «Жизнь моя песней звучала в народе…» по произведениям знаменитого поэта.

А чуть ранее мы кинули клич по соцсетям, и представители многих стран активно включились в проект, и движет ими, по моему мнению, приобщение к истории Великой Победы. Среди них друзья, но есть и незнакомые люди. У многих из них прадедушки погибли в Великую Отечественную. Очевидно, вспоминая родственников, люди обращаются к литературе, к мастерам слова, к тому же Мусе Джалилю.

Словом, именно 15 февраля, в день рождения Мусы Джалиля, мы организовали флешмоб – прочтение стихов поэта на любом языке. На родине произведения оренбургского поэта читают вице-губернатор Татьяна Савинова, председатель Законодательного собрания Оренбургской области Дмитрий Кулагин.

Тимур Булгаков провел акцию в Крыму. Кстати, дедушку Тимура фашисты замучили до смерти – выжгли на его спине красную звезду. Таким образом гитлеровцы отомстили деду Тимура за сотрудничество с партизанами.

Мои друзья устраивают акцию по всей стране. Андрей Труфанов шлет потрясающий сюжет с Мамаева кургана Города-героя Волгограда!

Донецкая народная республика тоже представлена очень ярко. Рамиль Замдыханов организует тематическую встречу в Донецке!

Из Стамбула к нам подключилось сообщество студентов – спасибо Тимуру Сафину, студенту университета Мармара. У нас получился умопомрачительный сюжет!

Великолепный «Урок памяти», посвященный Джалилю, прошел для десятиклассников школы в Нетании – репатриантов из России, Украины, Беларуси, Туркменистана. Великолепная Валентина Кутовская потом написала мне, что израильские дети с большим интересом прослушали рассказ о жизненном и творческом пути Мусы Джалиля и прочитали произведения поэта и даже перевели некоторые из них на иврит!

«Представляете, – пишет мне позже Валентина, – cреди стихов Джалиля я нашла то, которое когда-то читала наизусть то ли на внеклассном чтении, то ли на мероприятии». И еще она прислала фотографии советских газет с публикациями о Мусе Джалиле: «Эти вырезки из советских газет привезли родители!»

Тут же позвонили татары из Италии: «Мы с вами!» Я ответил, мы еще обязательно споем песню итальянских партизан «Bella chao!». Казим Миршан, кстати, одним из первых передал рукописи Джалиля в советское посольство в Италии в 1946-м. Сам Миршан был татарином из Синьзяна и утверждал, что был в тюрьме с группой Курмашева – Джалиля.

Молодежная татарская община Берлина с Тимуром Харрасовым провела большой творческий вечер – стихи поэта звучали на татарском, русском, немецком, английском, арабском!

Виктория Авербух организует мероприятия памяти Джалиля в Нью-Йорке, и ей за это большое спасибо.

Написали из Ливана – тамошние арабы, русские, украинки организуют вечер чтений стихов Джалиля. Активны Ташкент и Душанбе. Большая благодарность Ольге Макаревич и Мире Насибовой.

В нашем проекте стихи читает актер Камиль Ларин, руководитель исполкома «Бессмертный полк России» Артем Хуторской. Проект поддержан депутатами Государственной Думы Ильдаром Гильмутдиновым, Гаджиметом Сафаралиевым, Игорем Сухаревым и другими.

А сначала я встретился в мечети Кул-Шариф с муфтием Татарстана Камилем Самигуллиным. Муфтий Татарстана дал благословение, поддержал. В Год родного языка в республике, подчеркнул он, важно поднимать тему воспитания молодежи, в том числе на татарском языке. И я не случайно заговорил о религии. Перед казнью каждый участник группы подпольщиков положил правую руку на Коран.

И не случайно привел города и страны, имена, фамилии и должности. Как видим, география нашего проекта весьма широка. У людей доброй воли есть стремление узнать больше о Мусе Джалиле и его товарищах. Тех, кто не сдался фашистам, тех, кто боролся с гитлеровцами, и тех, кто приближал Победу.

Вспомним всех поименно. Тюрьма «Плетцензее», 25 августа 1944 года. На гильотину взошли:

Гайнан Курмашев – время казни 12:06.

Фуат Сайфульмулюков – время казни 12:09.

Абдулла Алиш – время казни 12:12.

Фуат Булатов – время казни 12:15.

Муса Джалиль – время казни 12:18.

Гариф Шабаев – время казни 12:21.

Ахмет Симаев – время казни 12:24.

Абдулла Батталов – время казни 12:27.

Зиннат Хасанов – время казни 12:30.

Ахат Атнашев – время казни 12:33.

Салим Бухаров – время казни 12:36.

Подпольная организация, именуемая БСВ (Братское сотрудничество, или Братский союз военнопленных), возникла в Баварии осенью 1942 года. В ее состав входили советские военнопленные и «восточные рабочие» – остарбайтеры. Всего через год Братское сотрудничество военнопленных включало более 8 тысяч организаторов и активистов в Германии и Австрии, став таким образом крупнейшей подпольной организацией Сопротивления в годы Второй мировой войны. В планы заговорщиков входили восстание военнопленных в лагерях вокруг Мюнхена, захват города и организация вооруженной борьбы внутри рейха вплоть до свержения гитлеровского правительства. Однако в ноябре 1943 года в организацию проник осведомитель гестапо, после чего начались массовые аресты активистов БСВ. Розыск, аресты и дознание продолжались еще несколько месяцев, в течение которых были схвачены все руководители и многие рядовые члены организации. А 4 сентября 1944 года 92 (по другим данным – 93 или 94), после чего организация прекратила свое существование. Казнь в Дахау фигурировала в свидетельских показаниях на Нюрнбергском процессе.

Вот вкратце и вся история.

Но вся ли?

Здесь самым удивительным представляется даже не патриотизм и бесконечное мужество советских военнопленных, ставшие во время Великой Отечественной войны массовым явлением.

Первое, что поражает воображение в истории БСВ, – это размах, масштаб планируемых мероприятий, амбициозность поставленных целей. Особенно с учетом условий, в которых жили и действовали подпольщики, и несравнимых ресурсов противника.

А второе – сама организация процесса. Системный подход к планированию и решению практически нерешаемой задачи, тщательная проработка всех этапов, мобилизация и максимально эффективное использование имеющихся ресурсов, управление кадрами, анализ и оптимизация рисков – такое впечатление, что руководители заговорщиков имели как минимум квалификацию МВА. Если бы в программах МВА учили работать в тяжелейших условиях и жертвовать собой во имя достижения цели.

Кем же были эти люди? Что заставляло их идти на любые жертвы, на нечеловеческие мучения, на смерть – и ради чего? Прошло 80 лет после описываемых событий; возможно ли их восстановить, хотя бы частично? Взглянуть на лица, вспомнить имена?

История БСВ известна сравнительно хорошо в первую очередь благодаря трудам Е. А. Бродского – доктора исторических наук, посвятившего более 50 лет своей жизни изучению борьбы и трагических судеб советских людей, во время Великой Отечественной войны попавших в плен или угнанных в Германию на принудительные работы.

Ефим Аронович Бродский накануне Великой Отечественной войны окончил исторический факультет МГУ и стал адъюнктом Военно-политической академии им. В. И. Ленина, окончить которую не успел. Во время войны «занимался работой по разложению войск противника, яркой страницей которой стала уникальная в своем роде кенигсбергская операция по заброске группы немецких антифашистов – бывших военнопленных с оружием в руках в расположение войск противника». Был награжден двумя орденами Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды, многими медалями. После окончания войны до 1949 года работал в Германии в Советской военной администрации.

Именно там, в Германии, в 1946 году Бродский получил из американской зоны оккупации список советских военнопленных, казненных в концлагере Дахау 4 сентября 1944 года.

Впрочем, о существовании БСВ официальным властям СССР к этому моменту уже было известно. В августе 1945 года прибывший в Мюнхен подполковник Орешкин – старший офицер Уполномоченного СНК СССР по репатриации советских граждан – встречался с немецкими антифашистами Бруно Гольдхаммером, Карлом Цимметом и Максом Холли, которые передали ему обнаруженные в нацистских архивах два красных знамени, ранее спрятанных руководителями БСВ в концлагере во время подготовки к восстанию, часть уцелевших документов по делам военнопленных из немецких концлагерей, а главное – донесение начальника Мюнхенского гестапо штандартенфюрера СС Освальда Шефера главному управлению имперской безопасности Третьей империи от 15 июля 1944 года относительно раскрытия БСВ.

С этого подробного, по-немецки скрупулезного отчета – 55 страниц, 11 разделов и столько же приложений – и начались многолетние исследования Ефима Бродского, результаты которых изложены во множестве монографий, книг, журнальных и газетных статей[1].

Информация о баварских подпольщиках, особенно сразу после войны, поступала из множества разных источников. Гражданин Нидерландов по фамилии Ахтерхойс пришел в ноябре 1945 года в посольство СССР в Гааге и принес письмо следующего содержания: «Послу СССР в Нидерландах. Ваше Превосходительство! Исполняю последнюю просьбу русского лейтенанта Ивана Корбукова. Он вместе со мной провел последние дни в камере № 17 тюрьмы гестапо на Бруннерштрассе в Мюнхене. Иван Корбуков, так же как и я, был обвинен в шпионаже. Гестаповцы и СД сильно истязали его резиновыми палками. За два дня до казни он просил меня сообщить его семье, его матери, что он умер за Россию. Он не проронил ни одного слова о своей работе… Иван был обезглавлен в Штадельгейме, близ Мюнхена, 8 марта 1944 г[2]. Так как я не умею писать по-русски, я обращаюсь к Вам, Ваше Превосходительство, в надежде, что Вы исполните его последнюю просьбу. Прилагаю последнее, что написал Иван. С уважением. Д. Ахтерхойс». К письму был приложен адрес родных Ивана Корбукова в Смоленской области.

В мае 1948 года в руки Ефима Бродского попала сводка Объединения лиц, преследовавшихся при нацизме, комитета города Дахау, в которой содержались имена активистов БСВ, расстрелянных 4 сентября 1944 года.

В дальнейшем Бродский вел обширную переписку как с участниками и очевидцами событий, так и с их близкими, собирая воспоминания и документы, связанные с трагическими событиями 1943–1944 гг. Часть писем вошла в книгу «Забвению не подлежит», вышедшую в 1993 году.

Европейская прогрессивная общественность о людях и делах Братства патриотов впервые узнала от немецкого антифашиста Карла Фоерера, который сам провел в Дахау 14 лет. В газете «Зюддойче цайтунг» 14 января 1947 опубликовали его статью «Братское сотрудничество», в которой рассказывалось о деятельности мюнхенских антифашистов, создавших в конце 1942 г. свою разветвленную подпольную организацию – Антинацистский немецкий народный фронт. «В то же время, – писал Фоерер, – советские военнопленные офицеры начали строить в Мюнхене тайную организацию “Братское сотрудничество военнопленных” – БСВ, которая в короткое время имела своих членов почти во всех лагерях военнопленных и свыше чем в 20 лагерях восточных рабочих, находившихся в Мюнхене и его окрестностях. Между АННФ и БСВ установилась тесная связь и сотрудничество…»

В СССР первые статьи Бродского о БСВ были напечатаны гораздо позже, во второй половине 50-х. Откликов на эти статьи, а также публикаций других авторов было множество. Выход статей послужил импульсом к дальнейшему исследованию истории БСВ и розыску участников и очевидцев тех событий, переживших войну.

Ефиму Бродскому потребовались десятилетия на выяснение имен, обстоятельств, жизненных путей и подлинной роли каждого из участников БСВ в работе организации. Большинство тех, кто назван в донесениях полицейских управлений – а это около 100 человек, – были расстреляны в Дахау или погибли во время следствия; другие, чьи свидетельства могли бы быть ценны для восстановления истории БСВ, умерли уже после войны; третьи после перенесенных страданий оказались в состоянии такого потрясения, что предпочли не вспоминать годы, проведенные в Германии.

Но даже собранная Бродским и другими исследователями информация о БСВ не получила достаточного распространения среди общественности. История БСВ – в отличие, например, от трагических историй «Молодой гвардии» или Зои Космодемьянской – более или менее известна, как правило, только ученым и поисковикам.

Несмотря на все старания исследователей, до настоящего времени не удалось полностью установить состав организаторов и руководителей БСВ. Как не удалось это в свое время гитлеровской тайной полиции: из материалов мюнхенского гестапо следует, что в результате многомесячных допросов, очных ставок и пыток удалось установить лишь факт существования такого подполья и ведения им активной работы. Е. Бродский полагал, что немало заговорщиков были арестованы и погибли, так и не раскрыв своих подлинных имен. Однако и из тех участников БСВ, чьи имена известны, каждый представляется незаурядной личностью, заслуживающей отдельного жизнеописания.

С начала 1942 года из СССР в Германию начали привозить подневольных рабочих. Работая на предприятиях или у частных хозяев, они пользовались относительной свободой: носили гражданскую одежду, могли заходить в магазины, встречаться друг с другом. У военнопленных такой свободы передвижения, конечно, не было. Более того, среди «лагерников» именно советские люди подвергались наиболее жестокому угнетению – строгая дисциплина, система суровых наказаний, невыносимая рабочая нагрузка и крайне ограниченный рацион. В «комплект» также входило тотальное наблюдение, в том числе с использованием секретных агентов, а также разделение заключенных на группы по религиозным, расовым и этническим признакам и разжигание конфликтов между ними.

Тем не менее очаги сопротивления один за другим возникали в лагерях, где содержались советские военнопленные и остарбайтеры из СССР.

Поначалу подпольщики просто вели подрывную работу на немецких предприятиях (на самом деле, конечно, это было совсем не просто). Но постепенно отдельные группы превратились к осени 1942 года[3] в разветвленную подпольную организацию, значительную и сплоченную.

Итак, БСВ являлся большой, разветвленной подпольной организацией, состоящей из советских военнопленных и остарбайтеров из СССР, существовавшей в 1943–1944 гг. в Южной Германии и некоторых других регионах Третьего рейха. В документах гестапо она именовалась «тайной коммунистической организацией вражеских военнопленных» и основной своей целью поставила свержение фашистского гитлеровского правительства.

Организация получила название «БСВ» – в СССР в довоенные годы широко распространена была практика использования сокращений и аббревиатур – что расшифровывалось как Братское сотрудничество (иногда – Братский союз, иногда – Баварский союз) военнопленных. «Можно предполагать, – писал Е. Бродский, – что по первоначальному замыслу принятое название созданной организации должно было не только в известной степени маскировать от гитлеровских властей подлинные намерения и цели подпольщиков, но и дать им возможность в случае провала и полицейских репрессий истолковывать БСВ не как форму тайной организации военнопленных, а лишь как полулегальную добровольную взаимопомощь земляков, оказавшихся на чужбине».

Интересно, что их немецкие коллеги-подпольщики этими соображениями пренебрегли: подпольная организация, созданная мюнхенскими антифашистами в конце 1942 года, была названа АННФ – Антинацистский немецкий народный фронт.

Очень скоро БСВ и АННФ установили связь и наладили сотрудничество друг с другом, а деятельность их стала настолько заметной, что уже в конце 1942 года власти Германии с тревогой отметили «усиление взаимопонимания» между остарбайтерами и немецкими рабочими.

Главные подразделения БСВ находились в Верхней Баварии и Бадене, другие нелегальные организации и группы советских военнопленных и остарбайтеров – в Дюссельдорфе, Кельне, Ахене, Нюрнберге, Саксонии и Ганновере, а также в Австрии, присоединенной к Германии еще в марте 1938 года. Между всеми центрами были налажены прямые и косвенные двусторонние связи.

События 1942–1944 годов, связанные с деятельностью БСВ, описаны в различных источниках, научных и публицистических, крайне противоречиво – в связи с чем хочется надеяться, что история этой организации станет в обозримом будущем предметом вдумчивого и последовательного научного исследования, коих на сегодняшний день очевидно недостает. Не претендуя на статус такового, данный очерк ставит своей целью лишь общее описание более или менее установленных событий (точнее – одну из версий этих событий) и известных персонажей.

В Баварии отдельные подпольные группы возникли в лагерях военнопленных и рабочих лагерях весной 1942 года. Особенно много таких лагерей было сконцентрировано в районах Мюнхена, Нюрнберга, Хаммельбурга и Моосбурга. Здесь же, в центре Германии, располагалась значительная часть военно-промышленных предприятий – считалось, что так безопаснее в условиях англо-американских бомбардировок.

Именно в Мюнхен прибыл 1 июня 1942 года в качестве восточного рабочего человек, с чьей деятельностью связывают образование БСВ, – Иосиф Фельдман, «род. 24 августа 1900 г. в Запорожье».

Фельдман

По информации начальника Мюнхенского гестапо Шефера, до июня 1941 года Фельдман был начальником отдела НКВД в Днепропетровске. После начала Великой Отечественной войны он вступил в Красную армию, где служил батальонным комиссаром, а через полтора месяца попал в плен близ Умани. Скрыв свое еврейское происхождение, Фельдман представился украинцем, и благодаря знанию немецкого языка был назначен переводчиком в лагере военнопленных, откуда «в соответствии с разработанными планами» вскоре бежал.

(Е. Бродский, впрочем, утверждает, что сообщение Шефера о том, что Фельдман до начала войны служил в НКВД, а потом стал батальонным комиссаром, равно как и нарочитое подчеркивание его национального происхождения – начальник Мюнхенского гестапо в своем докладе несколько раз именует его «евреем Фельдманом», – «явно было рассчитано на то, чтобы “попасть в тон” берлинскому начальству и в духе официальных нацистских антикоммунистических и расистских стереотипов представить БСВ как “козни советской разведки”, “большевистских комиссаров” и евреев». По мнению ученого, Иосиф Фельдман никогда в НКВД не работал и батальонным комиссаром не был, а в одной из более поздних публикаций Бродский называет Фельдмана «начальником здравпункта Киевского вокзала».)

Второй раз, в июне 1942 года, Фельдман попал в лагерь – во всяком случае, по версии Шефера – уже по заданию руководства: партия поручила ему поехать на работу в Германию для того, чтобы создавать там среди военнопленных и восточных рабочих группы Сопротивления, которые «подобно бандитским группам в России и в других занятых Германией странах должны были с тыла нападать на немецкий фронт».

В Мюнхене Фельдман, имея фальшивые документы на имя Георгия Фесенко, работал сначала переводчиком транзитного лагеря восточных рабочих на Шванзеештрассе. В ноябре 1942 года лагерь «перепрофилировали» – в него стали привозить русских военнопленных, в основном офицеров высокого ранга, далее направлявшихся в различные рабочие команды. Переводчик Фельдман «немедленно стал вести среди военнопленных враждебную немцам устную пропаганду»: утверждая, что всех военнопленных немцы расстреляют, предлагал организовать побег и пробиваться к Красной армии.

Судя по докладу Шефера, подпольная деятельность Фельдмана-Фесенко в лагере на Шванзеештрассе была интенсивна и разнообразна. Будучи переводчиком, он не только «мог установить политическую благонадежность всех находившихся в лагере людей», но и имел возможность влиять на «кадровую политику» лагеря: «ему было легко добиться удаления из лагеря тех военнопленных, которые были непригодны или ненадежны для его целей». Кроме «враждебной пропаганды» и собственно работы переводчиком, предполагаемый организатор БСВ слушал «у одного русского эмигранта московское радио и сообщения его распространял среди военнопленных»; размножил и также распространил в лагере подписанную Молотовым листовку, предположительно сброшенную с русского самолета; наконец, нашел «весьма подходящего и деятельного сотрудника для создания тайной организации» – бывшего майора авиации Карла Озолина.

Озолин

Карл Карлович Озолин, родившийся в Риге (по другим данным – в городке Цесис, расположенном в 90 км от Риги) в ноябре 1901 или 1902 года, был, как пишет Е. Бродский, «представителем плеяды латышских революционеров». Уже в 16 лет он сражался в рядах Красной армии – во время Гражданской войны был солдатом роты, охранявшей Реввоенсовет 15-й армии и ее командующего.

В 1919-м Озолин вступил в партию, после войны отучился на летчика и к 26 годам оказался «в первой шеренге командиров молодых советских военно-воздушных сил». Спустя еще шесть лет в характеристике командира отряда тяжелых бомбардировщиков авиабригады Тихоокеанского флота Карла Озолина значилось: «Волевой, отлично выдержанный командир. Требователен, инициативен, здоров и вынослив. Пользуется в части большой любовью и авторитетом. Политически развит отлично. Имеет целый ряд поощрений и наград. Техника пилотирования отличная. Отряд занимает ведущую роль…» и так далее. За «выдающиеся успехи в личной боевой и политической подготовке и такой же подготовке руководимого им авиаотряда» капитан Озолин был награжден орденом Красной Звезды и рекомендован на должность командира тяжелой бомбардировочной авиаэскадрильи – вне очереди.

Спустя еще несколько лет, в годы «культа личности», а точнее – в июле 1938-го, майор Озолин «стал жертвой клеветы» и был репрессирован, но накануне войны вернулся в военно-морскую авиацию. 20 августа 1941 года во время штурма вражеских колонн, атакующих Перекоп, был сбит и раненым попал в плен; первоначально содержался в лагере для военнопленных Шталаг Люфтваффе II в Лодзи.

Познакомившись в Мюнхене в офицерском лагере на Шванзеештрассе, Фельдман и Озолин начали создание тайной организации с составления черного списка военнопленных, «которые либо перебежали на сторону немцев, либо добровольно поехали на работу в Германию».

Но тут оказалось, что у подпольщиков есть конкуренты.

29-летний Роман Петрушель, очевидно попавший в список неблагонадежных «из-за своей близости» с перебежчиком, был этим обстоятельством настолько недоволен, что «обратился за помощью к знакомому майору Михаилу Конденко, род. 25.05.1906». Но тот Романа успокоил, предложив образовать «гораздо лучшую и более сильную организацию, чем та, которую создали Озолин и Фельдман».

Петрушель

Роман Петрушель родился 9 марта 1913 года в Ташкенте, до войны служил бухгалтером-ревизором в Махачкале, а в Красной армии воевал в артиллерийской части простым солдатом. В плен он попал в боях за Киев в 1941 году.

«Он был обычным сыном своего необычайного времени, – пишет о Петрушеле Бродский, – потомственным рабочим, ставшим советским интеллигентом». Рано лишившись отца, пошел работать – старший сын в семье, он должен был помогать матери. Окончил финансово-кредитный техникум и работал бухгалтером на сахарном заводе под Фрунзе (ныне Бишкек). В 1937-м переехал с семьей в Махачкалу, где работал бухгалтером-ревизором Дагестанского рыбного треста: «Роману Владимировичу поручалась проверка самых сложных и ответственных дел, и его заключения, сделанные на основе тщательного изучения необходимых документов, считались бесспорными и весьма авторитетными. Это был очень честный и неподкупный советский работник, превыше всего ставивший интересы государства и служебный долг». В свободное время много читал.

Когда Романа призвали на фронт, его дочери Вале был один год.

В сентябре 1956 года десятиклассница Валя Петрушель писала Ефиму Бродскому: «Если Вы что-либо знаете нового о моем отце, о людях, с которыми он вместе боролся, сообщите нам, пожалуйста. Может быть, это бессмысленно, но мы с мамой все-таки верим, что отец жив, что он вернется…»

Конденко

Отец Михаила Конденко, крестьянин-бедняк, погиб в 1914-м, в самом начале Первой мировой. В 1921-м во время голода умерла мать, и 15-летний подросток попал в детский дом, где прожил до совершеннолетия. Дальше работал батраком, пока не был призван на военную службу. В 1931-м стал коммунистом. Получил военное образование. Известно, что служил он начальником оперативного штаба 109-й стрелковой дивизии и получил звание чемпиона Красной армии по конному спорту на Всеармейской спартакиаде 1938 года. В 1942 году за мужество и отвагу был удостоен ордена Красной Звезды.

Михаилу было 36 лет, когда он в числе последних защитников Севастополя попал в плен.

«О судьбе его мы решительно ничего не знаем. Очень прошу Вас… напишите нам», – писал Бродскому сын майора Иван Конденко в начале 50-х.

…В итоге название «БСВ» – Братское сотрудничество военнопленных» – придумали Конденко и Петрушель, а программу тайной организации составили вчетвером: Петрушель подготовил проект, а Фельдман, Озолин и Конденко внесли в него изменения.

Невозможно поверить, что создателями этой программы были бесправные, угнетенные военнопленные – настолько она амбициозна, масштабна и всеобъемлюща.

Так, важнейшими пунктами итогового варианта программы были:

– организация и вооружение всех находящихся в Германии военнопленных и иностранных рабочих;

– насильственное свержение национал-социалистского правительства;

– оказание помощи Красной армии, а также английской и американской армиям вторжения в случае вступления одной из них в Германию;

– осуществление всех видов саботажа на предприятиях военной промышленности;

– сбор и передача Красной армии военной информации любого характера.

Также заговорщики позаботились о том, чтобы придать программе убедительность в глазах участников БСВ и одновременно ввести в заблуждение врага, если она попадет в руки гестаповцев.

С этой целью в программе, например, утверждался Объединенный совет БСВ, включающий пять комитетов из разных стран (Польша, Франция, Югославия, Англия, СССР), представленных вымышленными лицами. Невымышленными были только представители СССР Федотов и Днепрец – такие клички взяли себе Петрушель и Конденко.

Другой пример «информационной диверсии» в программе БСВ – сообщение о том, что утвердившая программу конференция Совета БСВ состоялась 9 марта 1943 года в Берлине. В действительности, полагает Бродский, дата была выбрана произвольно, – хотя, возможно, в этот день было совещание Конденко с Петрушелем. Местом же проведения «конференции» Берлин был выбран сознательно: «подчеркивая в своих подпольных воззваниях, что центр Братства находится в столице Германии, где 27 декабря 1942 г. был создан «комитет» власовских предателей, организаторы БСВ тем самым наносили этому новому преступному нацистскому замыслу серьезный удар».

Утвердив программу, заговорщики приступили к ее распространению. Изготовление копий поручили «молодым»: Роману Петрушелю и Ивану Кононенко, «известному своей враждой к немцам».

Кононенко

Иван родился в Красноселье (по другим данным – в пос. Краснополье Могилевской обл.) в январе 1920 года, то есть на момент вовлечения в подпольную деятельность ему было 22 или 23 года. «Киевский комсомолец И. Е. Кононенко был рядовым красноармейцем и находился среди тех, кто уже на рассвете 22 июня 1941 г. вступил в бой с частями вермахта, вторгшимися в пределы Родины», – пишет о нем Бродский.

Копии программы подпольщики не только раздавали «своим» в офлаге на Шванзеештрассе, но и переправляли в другие лагеря, «чтобы перевести ее на английский, французский, польский и югославский языки и распространить там». В итоге спустя всего несколько дней программа имелась у большинства офицеров лагеря. Конденко решил, что это опасно, и настаивал на уничтожении всех текстов. По свидетельству Шефера, «из боязни раскрытия организации он якобы отошел от всякой деятельности в БСВ, имея в виду особенно то, что не все военнопленные последовали его желанию уничтожить текст программы», – однако, как следует из описания последующих событий, вскоре к этой деятельности вернулся.

Как бы то ни было, в середине марта 1943 года в офицерском лагере на Шванзеештрассе был сформирован Комитет БСВ, в который вошли Фельдман, Владимир Моисеев, Георгий Старовойтов и Михаил Зингер, а руководителем стал Карл Озолин.

(Формат очерка не позволяет, к сожалению, представить в нем подробное описание упомянутых здесь и далее членов подпольной организации, равно как и перечислить все известные этапы деятельности БСВ, поэтому дальнейшее изложение событий может показаться читателю несколько скомканным. Авторы надеются, однако, что смогут в недалеком будущем эту проблему решить.)

Комитет занялся решением кадровых вопросов: искали «соответствующих людей» для назначения их уполномоченными бараков и наблюдали «за их организаторской деятельностью». Уполномоченные, в свою очередь, «получили от Озолина задание вовлечь в организацию всех подходящих для этого военнопленных из бараков и организовать переписывание программы БСВ и воззвания комиссара иностранных дел в таких размерах, чтобы каждый член БСВ имел копию обоих документов». Списки завербованных передавали Озолину.

Фельдман и Озолин между тем начали сбор «военной информации».

Но в планы заговорщиков входило не только увеличение количества членов БСВ.

К апрелю были назначены все уполномоченные бараков – главным образом из тех офицеров, что прошли первоначальный отбор у переводчика Фельдмана. По этому поводу Шефер пишет – даже, кажется, с некоторой обидой на несознательного еврея, не оправдавшего оказанное ему администрацией лагеря доверие: «Нет нужды в доказательстве, что на эти должности Фельдман предложил назначить только таких военнопленных, которые были ему известны как убежденные коммунисты и ненавистники немцев, которые искусно покрывали единомышленников и плохо обращались с теми, кто хорошо работал».

К концу апреля Фельдман посчитал, что организация готова к активным действиям, а именно – к вооруженному восстанию.

Он сообщил Озолину, что, во-первых, «в ближайшее время можно рассчитывать на возмущение гражданского населения Мюнхена, так как большая часть его очень недовольна плохим продовольственным снабжением и террористическими налетами», а во-вторых, что он, Фельдман, «имеет связь с тайной организацией восточных рабочих в Мюнхене и что эта организация точно так же будет содействовать вооруженному восстанию».

Стало понятно, что действовать надо немедленно.

Разработанный Озолиным и Фельдманом план организации восстания, как и вся программа БСВ, поражает амбициозностью и масштабом.

Капитан Михаил Зингер, уполномоченный девятого барака, нападает на лагерную охрану и разоружает ее. Одновременно лейтенант Владимир Моисеев отпирает шестой, седьмой и восьмой бараки. Уполномоченный десятого барака подполковник Михаил Шихерт со своими людьми нападает на зенитную батарею, расположенную вблизи лагеря, захватывает орудия и другое оружие зенитчиков и уничтожает личный состав батареи.

После подавления лагерной охраны и захвата позиций зенитной обороны вооружившиеся военнопленные во главе с Озолиным и Шихертом оказывают поддержку революционному населению Мюнхена: вырываются из лагеря в город и захватывают важнейшие здания, прежде всего телеграф и почту.

В то же время Зингер со своими людьми выдвигается в Аллах, где воссоединяется и совместно действует с находившимися там восставшими русскими военнопленными. С их помощью и с участием восточных рабочих, которые также были организованы и соответствующим образом подготовлены, заговорщики вооружают людей, еще не имевших оружия.

Подготовка шла полным ходом. В начале апреля Озолин начертил и передал Фельдману схему аэродромных сооружений в Мюнхене, обозначив взлетную полосу, ангары, мастерские, склады оружия и авиабомб, а также близлежащие постройки – жилые бараки рабочих и военнопленных. У заговорщиков уже было не менее 10 пистолетов, раздобытых русскими военнопленными, занятыми восстановительными работами после авианалетов на Мюнхен. Пистолеты были принесены в лагерь и распределены между самыми надежными людьми.

Время выступления Фельдман собирался согласовать с руководителями нелегальной коммунистической группы в Мюнхене.

Но что-то пошло не так. И 20 апреля 1943 года Фельдман сообщил Озолину, что главные руководители немецкой коммунистической группы арестованы и частично казнены. Надеяться на предполагавшееся восстание не приходилось.

Подпольная работа тем временем продолжалась.

«Сведения военного характера», схему аэродромных сооружений и план Мюнхена с обозначенными на нем замаскированными объектами Фельдман переправил «через одну русскую эмигрантку» за границу.

Петрушель активно налаживал связи с восточными рабочими Мюнхена, планируя «создание боеспособной организации» также и среди них. В результате в 25-м рабочем лагере в Верхней Баварии в начале мая 1943-го была создана одна из самых активных ячеек БСВ, членами которой были Константин Яров, Иван Пантелеев, Мария Кузькина и другие.

К середине мая из лагеря на Шванзеештрассе по заданию Комитета бежало не менее пяти пленных офицеров, получивших приказ «вести среди находящихся в Германии гражданских рабочих всех наций большевистскую пропаганду в духе программы БСВ».

В течение мая-июня 1943-го БСВ создал разветвленную сеть ячеек во всех лагерях военнопленных юга Германии и более чем в 20 лагерях остарбайтеров.

Между тем в мае 1943-го руководство лагеря на Шванзеештрассе «получило бесспорную информацию о существовании среди русских военнопленных тайной организации» и предприняло определенные меры для ее раскрытия.

Полученный результат, однако, был далек от ожидаемого.

18 мая несколько военнопленных офицеров, в том числе Озолин, Моисеев, Зингер и Конденко, были отправлены в шталаг VII А в Моосбурге, где их всех вместе заключили в штрафной барак. Подозреваемые были допрошены работниками лагеря на предмет их участия в тайной организации и распространения листовок, «однако все русские офицеры в соответствии с заранее принятым решением отказались что-либо сообщить о существовании тайной организации».

Руководство шталага, сказав «ну и ладно», не сочло нужным сообщить о происшедшем государственной тайной полиции. Вместо этого Озолина и его товарищей в конце июня 1943 года отправили в рабочую команду в Дорнахе, «что дало им возможность проверить пригодность для БСВ находившихся в ней русских военнопленных».

Те оказались пригодны.

Позднее шеф Мюнхенского гестапо именно на руководство шталага VII А пытался хотя бы частично свалить ответственность за стремительное распространение БСВ весной и летом 1943 года. «С другой стороны, – рассуждал Шефер в своем докладе, – преступные действия среди русских военнопленных, возможно, несознательно стимулировались руководством шталага VII А в Моосбурге тем, что подозреваемые в большевистской деятельности русские военнопленные, и в особенности евреи и офицеры, не передавались тайной полиции с сообщением подробностей их действий, как того требует изданное распоряжение верховного командования вермахта, а распределялись по другим лагерям военнопленных или рабочим командам. Лагерное руководство исходило при этом из предположения, что таким образом, возможно, удастся разгромить существующую организацию. Однако ее деятельность таким образом косвенно стимулировалась, ибо после произведенного расследования лица, действовавшие в интересах тайной организации, тотчас же с успехом возобновляли свою деятельность в новом районе. Командир военнопленных в VII военном округе поставлен об этом в известность, и его просили в будущем в подобных случаях передавать подозреваемых военнопленных государственной полиции и сообщать ей подробные данные об их действиях».

В Дорнахе Озолин и его команда вовлекли в организацию полковника Михаила Тарасова, подполковника Дмитрия Шелеста, майора Михаила Красницкого и других.

В начале июля 1943 года Озолин и еще двенадцать советских военнопленных, в большинстве своем участников БСВ, попытались бежать из Дорнаха, намереваясь через Швейцарию пробиться в Россию, однако вскоре были схвачены и получили три недели строгого ареста. Через некоторое время остальные советские военнопленные были возвращены из Дорнаха в шталаг VII А, а из него как «нарушающие порядок» были переданы в концентрационный лагерь Дахау в распоряжение Мюнхенского управления государственной полиции. В чем заключалось нарушение порядка – указано не было.

6 августа Озолин вместе с большинством бежавших с ним из Дорнаха советских офицеров был направлен в штрафную команду 3370 в Вильдпольсриде, близ Кемптена, где содержались «почти исключительно такие русские военнопленные, которые уже нанесли вред или в большинстве своем были замешаны в политической деятельности». Неудивительно, что среди этих людей неугомонный майор нашел весьма пригодных для своих целей лиц. «Он постоянно продолжал там высказываться во враждебном немцам духе, – жаловался Шефер, – а также продолжал свою вербовочную работу в БСВ».

Озолину и его соратникам удалось завербовать примерно 50 новых членов Братства. Позже все они были обнаружены и, как и «старая гвардия», арестованы.

Организация тем временем жила и развивалась. Подпольная сеть действовала, несмотря на то что множество гестаповцев, полицейских и осведомителей разыскивали заговорщиков. Подпольщики печатали в типографиях, переписывали и распространяли листовки, которые «подстрекали против германской армии», призывали к саботажу и информировали об обстановке на фронтах. На заводах постоянно происходили диверсии, авиация союзников безошибочно бомбила военные склады и ангары с техникой, потому что подпольщики отмечали их крыши крестами. Была организована и отлажена система поддержки военнопленных, которые собирались бежать из лагерей: их надо было обеспечивать гражданской одеждой, деньгами и продовольственными карточками. «Восточные рабочие» – члены БСВ выполняли функции курьеров, зачастую используя фальшивые документы, слушали советское радио и распространяли услышанные новости, «вели недозволенные разговоры».

За рамками этого очерка остается огромная работа, проделанная Петрушелем, в результате которой «организация очень быстро распространилась во всех направлениях, что он очень искусно использовал»; налаживание Корбуковым и его товарищами контактов с подпольным антифашистским немецким народным фронтом в Южной Германии; ежемесячные «Фрейманские конференции» с участием представителей всех ячеек БСВ лагерей «восточных рабочих» Мюнхена; разнообразная подпольная деятельность немецких антифашистов и многое другое.

Руководители БСВ снова планировали вооруженное восстание. Они обратились 8 августа 1943 года ко всем комитетам, ячейкам и рядовым членам организации с воззванием, в котором была сформулирована следующая задача: «немедленное создание боевых антифашистских сил в гитлеровском тылу, способных перейти к решительным действиям для оказания эффективной поддержки сражающимся советским войскам и армиям союзников».

Полагая, что с приближением Красной армии и союзнических войск к Германии на ее территории возможно появление воздушно-десантных отрядов армий антигитлеровской коалиции, БСВ готовилось к взаимодействию с ними. Для этой цели в разных местах формировались боевые группы, а в Оффенбургском шталаге VC даже был создан «кадрированный свободный батальон», офицерский состав которого насчитывал свыше 60 человек. Это были молодые, физически наиболее сильные люди.

БСВ отличалось от других организаций советских подпольщиков и тем, что не только установило прочные связи с немецкими антифашистами, но и создало вместе с ними единый руководящий центр.

К концу 1943 года деятельность БСВ достигла высшей точки. Вальтер Ульбрихт, один из первых руководителей ГДР, писал: «Советские офицеры имели организацию Сопротивления, распространившуюся на всю Южную Германию от Карлсруэ до Вены, к которой примыкало несколько тысяч по-военному организованных и частично вооруженных приверженцев».

Но и имперская полиция не дремала.

Не добившись подтверждения существования тайной организации от Озолина и его товарищей, гестапо продолжало с тревогой отмечать случаи диверсий и другие доказательства функционирования масштабного подпольного движения, однако напасть на след БСВ гитлеровцы не могли.

Наконец мюнхенским гестаповцам повезло: в начале июня 1943 года «за большевистские интриги» была арестована 19-летняя восточная рабочая Валентина Бондаренко, у которой нашли письмо, свидетельствующее о существовании среди используемых для работы в империи иностранцев тайной организации. Девушка заявила, что письмо она получила от неизвестного лица из Берлина, более подробных сведений «ни в коем случае дать не пожелала» и была отправлена в концентрационный лагерь Аушвиц.

Поскольку «интриганку» склонить к сколько-нибудь правдивому признанию не удалось, гестаповцы пошли иным путем и попытались проникнуть в тайную организацию через агентов, находящихся в каждом из лагерей для иностранцев.

Десятки агентов гестапо и провокаторов лихорадочно искали членов БСВ. Однако месяцы шли, а доклады агентов все не радовали. Лишь спустя почти полгода, в ноябре 1943-го, осведомитель, подсаженный в VI Мюнхенский лагерь для иностранцев, донес, что ему удалось установить контакт с разыскиваемой организацией и что в Мюнхене на Мариенплаце назначена встреча, на которую он приглашен.

Еще через полтора месяца, в течение которых гестапо подсаживало в лагеря на юге страны новых агентов и вело тщательное наблюдение, начались аресты. И 23 декабря 1943 года забрали 24 восточных рабочих – активистов БСВ, при этом изъяли два пистолета и 200 патронов. «Проведенные вслед за тем допросы, обыски и очные ставки постепенно привели к аресту 383 человек и окончательному выяснению обстоятельств возникновения и размеров этой тайной организации, которая наверняка приобрела бы в ближайшем будущем опасные для германской империи размеры», – писал в своем докладе Шефер.

Насчет «окончательного выяснения» он, конечно, погорячился. Но механизм разрушения опасной для империи организации был запущен.

22 февраля 1944 года заместитель начальника полиции безопасности и СД Кальтенбруннера, шеф гестапо обергруппенфюрер СС Мюллер, направил срочное указание всем руководителям полицейской сети, командирам полиции безопасности и СД в Германии, «генерал-губернаторстве» и на оккупированных территориях. Оно касалось БСВ и требовало «произвести внезапный личный обыск русских в каждом из… подразделений, чтобы по возможности получить дополнительные данные об этой организации».

Мюллер обращал внимание руководителей полицейской сети «третьей империи» на то, что «среди военнопленных, особенно советских, уже возникали повстанческие организации, которые, насколько это удалось установить, действовали по единым указаниям и искали связи с восточными рабочими».

Как видно из дальнейшей полицейской переписки в связи с делом БСВ и сообщений, поступивших по этому поводу в Берлин из Гамбурга, Ганновера, Вены, Бремена, Дортмунда и Люнебурга, гестаповцам удалось напасть на следы деятельности подпольного Братства среди вспомогательного персонала службы ПВО.

В марте 1944 года полиция Карлсруэ телеграфировала, что ей удалось «проникнуть в организацию БСВ (Братское сотрудничество военнопленных). Арестовано 10 человек». В июне такие донесения поступали в Берлин в особенно большом масштабе. Гестапо Карлсруэ докладывало, что вновь занято следствием по делу БСВ, о деятельности которого уже сообщалось в марте, что новая полицейская акция была начата в мае и в итоге ее проведения «в Бадене арестовано свыше 300 человек».

25 апреля во время бомбежки в Мюнхене сгорело здание гестапо со всеми следственными документами и архивами. «Большая часть имевшихся к тому времени протоколов дознания, показаний и конфискованных вещественных доказательств была уничтожена, – докладывал Шефер, – поэтому необходимо отдельных обвиняемых допросить снова, что задерживает следствие».

В середине июня 1944 года шеф Мюнхенского гестапо штандартенфюрер СС Освальд Шефер составил и направил в Берлин подробный доклад на имя начальника Главного управления имперской безопасности Кальтенбруннера, содержащий подробные сведения о результатах гестаповского следствия по делу БСВ.

Из Берлина последовало категорическое требование скорейшего выявления всех взаимосвязей подпольщиков, причем в пределах не только одной Баварии, но и всей империи.

К сентябрю 1944 года общее число установленных гестапо руководителей, организаторов и активистов БСВ только в Баварии, Бадене, австрийских Тироле и Зальцбурге превысило 770 человек.

Следствие с применением допросов «третьей степени» длилось в общей сложности 14 месяцев. Сначала им занималось мюнхенское управление гестапо, а затем, по мере выявления масштабов организации и ее разветвленности, дело БСВ передали в Берлин.

В соответствии с особым указанием из Берлина на полигоне концлагеря Дахау были расстреляны две большие группы советских подпольщиков: первая – в феврале, вторая – в сентябре 1944 года. В концлагере Аушвиц были казнены руководительницы женской группы БСВ. Остальные арестованные участники Братства были переданы в Дахау, Аушвиц и Маутхаузен и включены в категорию узников, подлежавших «особому обращению», то есть обреченных на медленную смерть.

«История трагической гибели советских офицеров будет неполной, если не сказать, что те, кто непосредственно повинен в смерти отважных подпольщиков из БСВ и АННФ – начальник мюнхенского гестапо штандартенфюрер СС Шефер, его заместитель обер-штурмфюрер СС Лепкюхнер и баварский профессиональный гестаповский палач Рейхарт, лично казнивший 2500 антифашистов, – впоследствии были оправданы боннскими судебными властями и выпущены на свободу», – писал впоследствии Ефим Бродский.

Как указывает в своем докладе педантичный Шефер, Иосиф Фельдман (Георгий Фесенко) «несмотря на неоднократные и жесточайшие допросы, никаких показаний не дал» и «умер в лазарете концлагеря Дахау от закупорки вен» 8 или 10 марта 1944 года.

Карл Озолин был настолько искалечен эсэсовцами, что на допросы его носили на носилках или возили на тачке.

«Петрушель отличается своими способностями и, по-видимому, очень начитан, – писал в своем докладе Шефер. – Однако, несмотря на все усилия, не удалось получить данных, что он состоял в компартии или играл руководящую роль в Красной армии». Можно представить, что это были за усилия… Между тем это несоответствие очевидно не давало покоя шефу Мюнхенского гестапо – настолько, что заставило его строить предположения о действительной роли этого 29-летнего парня в деятельности подпольной организации: «Не исключено, что Петрушель намеренно выдвигался другими на передний план, чтобы сами они могли оставаться в тени».

Карл Озолин, Роман Петрушель, Михаил Конденко, Иван Корбуков были расстреляны 4 сентября 1944 года на полигоне концлагеря Дахау.

Иван Кононенко бежал из Дахау 13 августа 1944 года. Но 8 сентября был снова арестован, доставлен в Дахау и по особому распоряжению Главного управления имперской безопасности в тот же день расстрелян.

Своего сына, родившегося через 25 лет после гибели его деда, Валентина Петрушель назвала Романом.

Они могли бы, сидя в своих лагерях или работая на заводах Германии, просто ждать прихода Красной армии – в сорок третьем уже стало понятно, на чью сторону склоняется чаша весов. Или не просто ждать, а потихоньку портить станки, сыпать песок в буксы, печатать и распространять листовки, периодически организовывать побеги. Наконец, рисовать кресты на крышах оружейных складов, помогая союзной авиации.

Но ни «просто», ни «потихоньку» они не хотели. Не хотели ждать помощи и спасения, а решили сами помочь советским войскам, «взорвав» фашистское государство изнутри.

Поэтому поставили себе задачу такого масштаба и сложности, с какой не справилась бы и целая армия магистров делового администрирования. И не только поставили, но и подошли к ее решению довольно близко. Во всяком случае, отвлекли на себя значительные силы РСХА – Главного управления имперской безопасности, причем в критическое для гитлеровского режима время, в 1943–1944 годах, когда нацисты остро нуждались в концентрации ресурсов.

В настоящее время многие имена участников БСВ забыты, как и в целом его деятельность. Между тем это была крупнейшая подпольная организация Сопротивления в годы Второй мировой войны.

Настоящий очерк является лишь началом работы Фонда Печерского над увековечением памяти Братского сотрудничества военнопленных.

В феврале 2020 года исполнилось 75 лет со дня восстания советских военнопленных в концлагере Маутхаузен. К сожалению, история эта малоизвестна, как и имена ее героев, – и эту историческую несправедливость пытается хотя бы отчасти исправить Фонд памяти Александра Печерского.

В частности, этим очерком.

Это история о беспримерном подвиге и мужестве офицеров-военнопленных, которые смогли совершить невозможное.

О том, как в ХХ веке в центре цивилизованной Европы мирные сельские жители, добропорядочные христиане, примерные супруги и любящие родители в одночасье превратились в кошмарных монстров (а потом, видимо, обратно в почтенных бюргеров).

А еще – о героизме простой австрийской семьи, которой – в отличие от узников «блока смерти» – было что терять.

3 февраля 1945 года. 1323-й день Великой Отечественной войны

К 3 февраля 47-я и 61-я армии 1-го Белорусского фронта вышли на рубеж севернее Быдгоща – Арнсвальде – Цеден, повернувшись фронтом на север. А 2-я гвардейская танковая и 5-я ударная армии, наступавшие в центре фронта, вышли к Одеру севернее Кюстрина и форсировали реку.

К исходу 3 февраля войска 1-го Белорусского фронта очистили от противника правый берег Одера во всей полосе наступления фронта к югу от Цедена. У Кюстрина и Франкфурта немецкие части удерживали небольшие предмостные укрепления. Южнее Кюстрина войска фронта захватили второй плацдарм на левом берегу Одера. Одновременно шли непрерывные ожесточенные бои по ликвидации окруженных познанской и шнейдемюльской группировок противника.

С 1 по 3 февраля войска 1-го Украинского фронта форсировали Одер и овладели плацдармами на левом берегу в районах Олау и северо-западнее Оппельна. Завершилась Висло-Одерская операция 1-го Белорусского фронта Г. К. Жукова и 1-го Украинского фронта И. С. Конева, проходившая с 12 января по 3 февраля 1945 г.

Начались боевые действия 1-го Белорусского фронта по удержанию и расширению плацдарма на реке Одер в районе города Кюстрин, продолжавшиеся до 30 марта 1945 года.

На следующий день, 4 февраля 1945 года, в Ялте откроется конференция глав правительств СССР, США и Великобритании. Рузвельт, Черчилль и Сталин обсудят вопрос о безоговорочной капитуляции Германии и ее последующий раздел на четыре зоны оккупации.

В эти же часы в окрестностях австрийского города Линц начинается спецоперация, в которой принимают участие все местные подразделения СС, жандармы, фольксштурм (отряды народного ополчения Третьего рейха, созданные в последние месяцы Второй мировой войны для отражения натиска антигитлеровской коалиции на его территорию), вермахт, верхнедунайские отделы SA, члены НСДАП, гитлерюгенд и местные жители.

Очевидно, событие, ставшее причиной такой спецоперации, нацисты посчитали чрезвычайно важным.

Концлагерь Маутхаузен принадлежал к третьей категории лагерей, предназначенных для «особо опасных преступников без надежды на исправление». Он был создан сразу же после захвата гитлеровцами Австрии летом 1938 года у каменоломни городка Маутхаузен, расположенного примерно в 160 км западнее Вены и в 30 км от чудесного города Линца, знаменитого, в частности, тем, что в нем провел детство и юность Адольф Гитлер, который считал Линц родным городом и даже хотел перенести сюда столицу.

Основной лагерь Маутхаузена делился на две части – верхний, или рабочий, лагерь, на территории которого располагались бараки, бункер, газовые камеры, крематорий, и нижний, или русский, лагерь. Назывался он так потому, что был построен «на костях» советских военнопленных.

Маутхаузен вместе с пятьюдесятью его филиалами на территории современной Австрии с 1938 по 1945 год пропустил через себя около 335 тысяч заключенных из многих стран. Около половины заключенных были уничтожены или погибли от голода, эпидемий и невыносимых условий труда.

Первые 2 тыс. советских военнопленных были привезены в Маутхаузен в ноябре 1941 года. Поместили их в холодных бараках и несколько дней не давали есть. В результате через три месяца в живых осталось не более 30 человек. В течение 1942 года, кроме военнопленных, в лагерь привозили много советских партизан, подпольщиков, а также патриотов, совершавших диверсии на фашистской каторге в Германии и приговоренных к смерти.

Авиасъемка Маутхаузена

С весны 1943 года в лагерь стали прибывать советские граждане, которые отсылались в Маутхаузен за их участие в деятельности подпольных групп в других лагерях. В первых числах июня 1944 года в Маутхаузен прибыли большие группы советских офицеров из концлагерей Штутгоф и Флоссенбург.

В Маутхаузене существовала особая группа заключенных, которую эсэсовцы называли «командой политруков». Это были военнослужащие Советской армии, собранные из различных лагерей военнопленных по обвинению в принадлежности к политсоставу Советской армии. Эсэсовцы обращались с этой командой с дикой жестокостью.

Но и в таких условиях борьба продолжалась. Вначале она была слабоорганизованной: участвовали одиночки или мелкие группы. Узники еще не знали правил конспирации, языков, чтобы установить связь с иностранными товарищами. Гестаповцы засылали в бараки провокаторов и доносчиков с целью посеять страх и подозрительность. Со временем иностранные антифашисты – австрийские, немецкие, чешские и другие, находившиеся здесь уже несколько лет, – научили советских людей ведению подпольной антифашистской борьбы и вместе с ними приступили к созданию интернациональной антифашистской организации.

Маутхаузен

В верхнем, рабочем лагере также существовало несколько национальных антифашистских групп.

Деятельность советских патриотов в лагере была самой разнообразной. Так, советские врачи из лазарета различными способами спасали тех, кому угрожала смерть. Обессиленных они старались забрать в лазарет, чтобы те не попали на тяжелые работы в каменоломню. Бывали случаи, когда советские патриоты с помощью иностранных товарищей подменяли бирки с номерами и спасали больных от верной смерти в душегубках.

Таким образом спас жизнь сотням людей советский врач Александр Моисеевич Иосилевич. Попав в плен в самом начале войны, он вынужден был взять себе имя Александра Ивановича Григорьевского, чтобы не быть убитым сразу (на евреев в рабочих лагерях даже не заводили карточек – они подлежали уничтожению в первую очередь. Кроме того, среди военнопленных находились предатели, которые выдавали немцам евреев и коммунистов за лишний сухарь). Прошел множество лагерей – Маутхаузен был девятым по счету. В 1945 году под видом больных в лагерном лазарете прятал до двухсот военнопленных, которые должны были возглавить восстание в Маутхаузене… но это уже другая история.

Еще одним активным участником и руководителем антифашистского подполья в Маутхаузене и его филиалах был Лев Ефимович Маневич – полковник, военный разведчик, Герой Советского Союза.

О нем мы непременно расскажем, – потому что невозможно пройти мимо человека, который родился в семье мелкого служащего по имени Исроэл-Хаим Абрамович, жил и учился в Черном городе, получил образование в Женеве, служил в Разведуправлении РККА, был арестован итальянской контрразведкой, руководил подпольщиками в трех концлагерях и получил звание Героя и орден Ленина через 20 лет после смерти.

Но и это другая история.

20-й блок

Наиболее героической страницей борьбы советских военнопленных в Маутхаузене является попытка массового побега узников-смертников из 20-гo блока этого лагеря. Лишь после войны стала известна тайна 20-го блока – лагеря смерти в лагере смерти, в котором было уничтожено около 6 тысяч человек.

Весной 1944 года 20-й блок был изолирован от остального лагеря каменной стеной высотой 2,5 метра с колючей проволокой, находящейся под высоким напряжением. Вне стены находились две наблюдательных вышки, оснащенные прожекторами, на которых находились эсэсовцы, вооруженные пулеметами.

Этот барак назывался «блоком смерти». Туда отправляли узников, приговоренных к уничтожению за нарушения режима (преимущественно советских офицеров за побеги из лагерей военнопленных). «Блок смерти» использовался как тренировочный лагерь для подготовки сотрудников частей СС по охране концлагерей. Узников избивали и издевались над ними. Позднее такая практика была введена на всей территории лагеря. В любое время в любой барак мог ворваться отряд «учеников» и забить насмерть сколько угодно заключенных.

Заключенные 20-го блока не получали номеров (они были зарегистрированы в политическом отделении по своему номеру из соответствующего лагеря военнопленных). Они нерегулярно получали маленькую порцию продовольствия, спали на дощатом полу. Кровати были только у администрации блока, которая состояла из старшего по блоку и нескольких дежурных по блоку. Старший по блоку – немецкий или австрийский политический заключенный, имя его не установлено. Старшими по комнатам («штубам») были двое поляков, которых звали Адам и Володька, бывший советский лейтенант кавалерии Михаил Иханов (Мишка-татарин) и два неизвестных голландца.

В декабре 1944 года в 20-м блоке находилось около 2 тысяч человек, а в январе 1945 года там осталось не более 700 узников. Это были в основном советские офицеры, среди них много летчиков. Кроме них в блоке было пять или шесть участников Варшавского восстания, несколько югославских партизан и голландцев. В январе в блок поступило 17 советских офицеров, которые были пойманы после побега из лагерей военнопленных. Среди них находились Герой Советского Союза подполковник Николай Иванович Власов, комдив полковник Александр Филиппович Юсупов, комдив полковник Кирилл Моисеевич Чубченков и капитан Геннадий Мордовцев. Также среди участников восстания были старший лейтенант Усманов, лейтенант Павел Богданов, старший лейтенант Володин, капитан Жариков, младший лейтенант Иван Писарев, младший лейтенант Николай Фурцев.

Основание 20-го блока

Обреченные на смерть понимали, что, решившись на массовый побег, они ничего не теряют.

Началась активная подготовка, которую возглавил подпольный штаб в составе Власова, Юсупова, Чубченкова, Мордовцева и других.

Подпольный штаб 20-го блока тщательно разрабатывал план побега. С большим трудом была добыта карта местности (за это поплатился жизнью капитан Мордовцев). Планировалось создать ударный отряд, задачей которого было использовать выкопанные камни, куски угля, деревянные ботинки и оба находящихся в бараке огнетушителя в качестве оружия. Для каждого огнетушителя выделялось три человека, задачей которых являлось направить пенную струю в лицо эсэсовцам, находящимся на наблюдательных вышках, чтобы лишить их возможности использовать оружие. Так остальным узникам станет возможным перелезть через каменную стену, а также захватить пулеметы.

Побег был назначен в ночь на 29 января 1945 года. Но среди заговорщиков нашелся предатель, и 27 января все инициаторы побега и активные подпольщики – 25 человек – были схвачены и казнены (по разным данным – расстреляны или сожжены заживо).

Более подробные детали предательства неизвестны. Однако можно предположить, что охрана не узнала ничего про обстоятельства планируемого побега.

Казнь Власова, Юсупова, Чубченкова и других руководителей восстания стала тяжелым ударом по планам узников, но подготовка побега продолжалась.

Восстание и побег

В ночь побега в блоке было около 570 узников. Несколько десятков тяжелобольных человек не смогли принять участие в восстании и остались в блоке, отдав свою одежду и обувь беглецам. Они понимали, что обречены.

Ночь со 2 на 3 февраля 1945 года была звездная и холодная, температура воздуха – около минус 8 градусов. Все поля вокруг концлагеря были покрыты снежным покровом высотой от 20 до 30 сантиметров. На территории лагеря снега не было.

По воспоминаниям бывших узников – Бакланова, Шепети, Битюкова, – восстание началось в час ночи. Заключенные начали выскакивать из окон барака и атаковали окружающие барак три сторожевые вышки. Охранников забросали булыжниками из лагерной мостовой, обломками разбитых цементных умывальников, собственной деревянной обувью и кусками эрзац-мыла, которое хранилось в комнате убитого блокового.

Из книги «Последний круг ада» бывшего узника Маутхаузена Юрия Цуркана: «Когда начался штурм, Виктор Украинцев, предварительно заткнув пальцем отверстие огнетушителя, ослепил часовых. Вышку захватила группа узников. Иван Битюков стал за пулемет, направил огонь в сторону других вышек, заставив эсэсовцев прекратить стрельбу».

Пока одна группа узников захватывала сторожевые вышки, вторая смогла обезопасить колючую проволоку под напряжением – на стене высотой 2,5 метра. Они устроили короткое замыкание, набросив на проволоку мокрые от снега одеяла.

Через эту стену смогли перелезть более 400 узников 20-го блока. Становились друг другу на плечи, образуя живую лестницу, и так перелезали через забор.

Уже на этом первом этапе многие узники были убиты. Более ста человек после того, как перелезли через стену, не смогли далеко убежать от лагеря. Обессиленные, они оставались лежать на снегу или медленно ползли прочь. Эти узники были убиты этой же ночью эсесовцами.

Сразу же начались мероприятия по всеобщему розыску беглецов. В процесс охоты были включены подразделения СС и вермахта, фольксштурм – ополченцы, гитлерюгенд и местное население. В документах СС эта операция называлась «Мюльфиртельская охота на зайцев».

(Выходит, выловить несколько десятков беспомощных полумертвых узников гитлеровцам почему-то было важнее, чем, например, попытаться затормозить наступление союзников.)

Оставшихся в 20-м блоке изможденных узников (по разным оценкам – от 70 до 100 человек), которые уже не могли сами передвигаться, эсэсовцы сразу же расстреляли.

«Охота на зайцев»

Обширная база свидетельств протоколов допросов и воспоминаний свидетельствует, что местное население активно помогало преследовать и уничтожать узников. Мужчины, женщины, старики и подростки объединились с СС и полицией, чтобы ловить по лесам и зверски убивать еле держащихся на ногах от голода и мороза людей.

(Необъяснимый факт – с учетом того, что Восточный фронт стремительно приближался, до конца войны оставалось три месяца, и ее исход всем уже был ясен.)

Вот что писал в хронике жандармерии Маутхаузена ее начальник Фляйшман об отношении беглецов к населению: «…должен отметить тот факт, что сбежавшие из концлагеря узники вели себя по отношению к населению очень прилично. Не происходило актов насилия или поджогов. Они стремились только к тому, чтобы достичь крова, насытить свой голод и получить гражданскую одежду для облегчения дальнейшего продвижения».

А вот что пишет в своей статье «“Операция Кугель” и «“охота на зайцев” в округе Мюльфиртель» австрийский исследователь Маттиас Кальтенбруннер: «Хотя в послевоенные годы обычной практикой было возлагать вину за убийство заключенных исключительно на эсэсовцев, документы показывают, что австрийские крестьяне и даже 15-летние члены Гитлерюгенда добровольно взялись расстреливать заключенных. Возможно, что участвовать в расстрелах население побуждал страх перед присутствовавшими эсэсовцами. Но все же у людей был выбор, и они могли отказаться от участия в казнях. Например, некоторые местные жители отказывались стрелять, ссылаясь на плохое зрение или на неумение пользоваться оружием. Никакого наказания за это со стороны СС никто не понес».

За неделю погибли почти все беглецы.

Комендант лагеря штандартенфюрер СС Франц Цирайс приказал брать беглецов только мертвыми. Тела свозили в деревню Рид-ин-дер-Ридмарк, что находилась в четырех километрах от Маутхаузена, и складывали на школьном дворе. Эсэсовцы вынесли из класса доску, на которой вели подсчет убитых узников.

Через две или три недели было объявлено, что «счет сошелся». Хотя на самом деле – нет.

Из воспоминаний Юрия Цуркана: «Среди трупов были и явно непохожие на узников 20-го блока, относительно упитанные, в гражданской одежде. Мы поняли, что это, очевидно, бежавшие с работ по благоустройству венских оборонительных сооружений».

Ответственные за «Мюльфиртельскую охоту» то ли сами ошибались, то ли просто побоялись доложить руководству лагеря о том, что от 9 до 20 (по разным данным) человек из 419 сбежавших советских офицеров поймать не удалось.

К сожалению, почти все военнопленные погибли во время побега и преследования: заключенные были слабы и умирали просто от голода, не имели оружия и подходящей для зимы одежды, в окрестностях лагеря не было лесов, в которых узники могли укрыться от преследователей.

И все же отдельные местные жители пытались помочь бежавшим: прятали их, снабжали едой и одеждой.

Известны фамилии спасшихся: летчики – лейтенант Иван Иванович Бакланов (1915–2002, уроженец Курганской области), лейтенант Владимир Игнатьевич Соседко (1917–1985, уроженец Краснодарского края), лейтенант Александр Мануилович Михеенков (1916–2004, уроженец Смоленской области), капитан Владимир Николаевич Шепетя (1913–1988, уроженец Полтавы), капитан Иван Васильевич Битюков (1912–1970, уроженец Луганской области, 4 попытки побега), лейтенант-танкист Виктор Николаевич Украинцев (1923–1985, уроженец Новочеркасска), Иван Сердюк по прозвищу Лисичка (уроженец Донбасса), киевляне Михаил Львович Рыбчинский (1915–2008) и Николай Романович Цемкало (1923–2002).

Украинцева и Битюкова спрятали земляки-остарбайтеры Василий Логоватовский и Леонид Шашеро и поляк Мечислав Карч, трудившиеся у бургомистра Хольцлайтена. Бургомистр, который много дней участвовал в поиске беглецов, не знал, что они скрываются в его доме. Слуги снабжали беглецов едой, ботинками и гражданской одеждой. Через 14 дней они покинули дом.

Украинцев был пойман через некоторое время как сбежавший остарбайтер, но в Маутхаузен не попал (по другим данным – представился польским крестьянином, его вернули в Маутхаузен, но уже в польский блок, где и дождался освобождения).

Иван Битюков оказался в тюрьме австрийского города Санкт-Пельтен. Но вскоре бежал и оттуда – во время бомбардировки, когда американской снаряд разрушил одну из тюремных стен. «Забрался на чердак одного из домов, где обнаружил гроб, в котором хранились сахар и мука. Наелся сахара и муки и проспал там три дня», – рассказывал журналист и историк Мирослав Хоперский. В конце концов Битюков дошел до советских войск, находившихся к тому времени в Чехословакии.

Соседко и Бакланов скрывались до конца войны в лесах. Шепетя попал под другим именем в лагерь военнопленных. Михеенков скрывался в чешской семье Вацлава Швеца в Южной Чехии.

Двоих из выживших – Рыбчинского и Цемкало – спасла от гибели семья австрийского крестьянина Иоганна Лангталера из деревни Винден, где беглецы прожили до начала июня 1945 года.

Лангталеры

Вместе уходили от погони трое беглецов – лейтенант Николай Цемкало, техник-интендант I ранга (соответствует старшему лейтенанту), Михаил Рыбчинский и еще один узник, чье имя и дальнейшая судьба остались неизвестными (по некоторым данным, это был Мишка-татарин).

Михаил Львович Рыбчинский был уроженцем города Фастов Киевской области. До войны успел окончить торговый техникум. Еврей, о чем вряд ли знало концлагерное начальство. В РККА с 1939 года. Был награжден медалью «За боевые заслуги». Взят в плен 26 мая 1942 года в Харькове и помещен в лагерь для военнопленных Хаммельбург. Прошел несколько лагерей для офицеров. Попал на принудительные работы на фарфоровую фабрику в Карлсбаде (Карловы Вары). В Маутхаузен был отправлен за агитацию: поспорил с вербовщиками Русской освободительной армии генерала Власова.

Рыбчинского и Цемкало спасла от гибели австрийская крестьянская семья из деревни Винден.

Обходя дома, беглецы заглядывали в окна – почти везде на самом видном месте висел портрет фюрера. Николаю и Михаилу помогли в доме, где такого портрета не было. Это был дом Марии и Иоганна Лангталер.

Михаил Рыбчинский знал немецкий язык. Он постучал в дверь дома и представился переводчиком из Линца, идущим на Украину.

– Русские средь бела дня постучались к нам в дверь, – рассказывает дочь Марии Анна Хакль, которой на момент событий было 14 лет. – Попросили дать им поесть. Я спрашивала после: почему пленные осмелились зайти в наш дом, когда все люди вокруг просто обезумели? Они ответили: «Мы заглянули в окно, у вас на стене нет портрета Гитлера». Мать сказала отцу: «Давай поможем этим людям». Папа испугался: «Ты что, Мария! Соседи и друзья донесут на нас!» Мама ответила: «Быть может, тогда Бог оставит в живых наших сыновей».

(В разных источниках указано разное число сыновей Марии Лангталер, воевавших на Восточном фронте, – от двух до пяти. В одном источники сходятся: все дети Марии и Иоганна вернулись домой.)

Мария знала, что рискует собственной жизнью и жизнью родных, что всех их могут казнить за укрывательство «особо опасных преступников». Но Лангталеры дали двум беглецам приют.

Николая и Михаила прятали три месяца – сначала на сеновале, потом на чердаке, подкармливали. Те, в свою очередь, помогали Лангталерам, чем могли. Рыбчинский починил хозяйскую маслобойку, сделал операцию хозяйской корове, наступившей на гвоздь. А 5 мая 1945 года на ферме появились американские войска. Хозяйка дома поднялась на чердак и сказала: «Дети мои, вам пора домой».

Через месяц после окончания войны Михаил и Николай вернулись в Советский Союз, и 19 лет от них не было вестей.

Возвращение на родину не было безоблачным. Кальтенбруннер пишет: «В лагере в Вышнем Волочке в Тверской области Михаил Рыбчинский, которому удалось скрыть свое еврейское происхождение в плену и чудом спастись после бегства из лагеря с помощью австрийских крестьян, заявил, что его никогда не допрашивали в гестапо. Это утверждение было совершенно неправдоподобным и противоречило дальнейшим рассказам Рыбчинского. Но признание того, что его допрашивали, то есть подвергали пыткам в плену, было бы равносильно признанию его сотрудничества с нацистами».

Родители Михаила Рыбчинского были расстреляны в самом начале войны в родном городе Фастове в Центральной Украине.

Встреча бывших узников со своими спасителями произошла по воле случая. Брат Анны, Алоис, стал каменотесом, и именно он вытесывал памятник генералу Карбышеву, погибшему в концлагере Маутхаузен 18 февраля 1945 года. На открытии монумента в мемориальном комплексе Маутхаузен Алоис рассказал советской делегации о Михаиле и Николае, а в качестве подтверждения своих слов показал записку, которую на прощание оставил Михаил Рыбчинский.

Вскоре посол СССР в Австрии Виктор Авилов навестил семью Лангталер, а в мае 1964 года Михаил Рыбчинский и Николай Цемкало приехали на празднование освобождения Маутхаузена и снова оказались в доме, где провели три последних месяца войны. С этого момента семья поддерживала постоянную связь с офицерами.

В 1967 году 79-летняя Мария Лангталер была приглашена в Киев и Луганск, где проживали спасенные заключенные и где ей была оказана теплая встреча.

Дочь Марии Анна Хакль, которой уже за 90, до сих пор выступает с лекциями о событиях «кровавого февраля».

Николай Цемкало скончался в 2003-м.

Михаил Рыбчинский после войны жил в Киеве, работал директором столовой завода «Арсенал», затем начальником отдела общественного питания Московского района. В 1985 году был награжден орденом Отечественной войны II степени. Умер в 2008-м.

В мемориальном комплексе Маутхаузена на одном из интерактивных стендов можно услышать запись интервью с Михаилом Рыбчинским.

Нюрнберг

Австриец Алоис Холлригель, до Аншлюса являвшийся безработным крестьянином, состоял охранником в Маутхаузене: он описал условия работы на местных каменоломнях и убийства заключенных охранниками. На вопрос, почему он не докладывал начальству об убийствах, он смог только рассмеяться и задать встречный вопрос: «Кого это волновало?»

Французские прокуроры вызвали семь свидетелей, чтобы задокументировать условия в концентрационных лагерях на западе. Морис Лампе рассказал, как летчики союзников работали и избивались в Маутхаузене; в своем ответе на вопрос Руденко Лампе рассказал и о судьбе советских заключенных.

Испанский фоторепортер Франсуа Буа, работавший фотографом в Маутхаузене, тайно сделал копии более 2000 изображений и смог нелегально вывезти сотни из них. Буа описал прибытие в Маутхаузен примерно 7000 советских военнопленных в ноябре 1941 года – через три месяца их осталось только 30 человек.

Во время Нюрнбергского процесса Франсуа Буа рассказал о жизни русских пленных в концлагере: «У них не было ни ложек, ни тарелок. Из котлов им выбрасывали испорченную пищу прямо на снег и выжидали, когда она начинала леденеть. Тогда русским приказывали бросаться на пищу…»

Еще из показаний Франсуа Буа на Нюрнбергском процессе 29 января 1946 года: «Да, о блоке 20. Я смог его увидеть благодаря своему знанию фотодела; я помогал там устанавливать свет, когда мой начальник делал фотографии… Барак, как и все остальные, имел размеры 7 метров в ширину и 50 метров в длину. Там было 1800 интернированных. Они получали пищевой паек в четыре раза меньший, чем мы».

Телеканал «Звезда» разыскал последнего из оставшихся в живых участников Нюрнбергского процесса. Это американский следователь Бен Ференц. Он выступал на стороне обвинения. Тогда молодой 25-летний юрист сам вызвался судить фашистских главарей – сразу после того, как собственными глазами увидел узников лагерей смерти.

«Все концлагеря были очень похожи: Бухенвальд, Маутхаузен. Я был в одном после другого… То, что мы увидели, невозможно описать, потому что это было ужасно, за гранью человеческого воображения. Мертвые тела, лежащие на земле, невозможно было сказать, живы они или нет. Они были изранены, истощены. Люди ползали в кучах мусора в попытке найти кусок хлеба, чтобы поесть», – вспоминал Ференц.

Память

Первые свидетельства о побеге были зафиксированы органами НКВД сразу же после освобождения Австрии Красной армией. Выжившие узники, как и большинство попавших в плен или окружение, долгое время находились под подозрением.

В начале февраля 1946 года Иван Битюков, «впоследствии также выделявшийся среди заключенных подчеркнутым чувством собственного достоинства» (так охарактеризовал его Маттиас Кальтенбруннер), написал письмо главному редактору газеты «Правда» с рассказом о восстании. В нем Битюков не только подробно рассказал об условиях жизни в блоке № 20 и о массовом побеге, но и «яростно потребовал общественного признания своего подвига и подвига своих товарищей». Однако письмо опубликовано не было – его передали в Комиссию по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Но реакции не последовало.

В годы, предшествующие смерти Сталина, выжившие заключенные Маутхаузена часто подвергались дискриминации как «предатели». Кальтенбруннер небезосновательно полагает, что «в ситуации 1946 года Битюкову, вероятно, повезло, что за его письмом не последовали репрессии».

Положение бывших узников изменилось лишь в 1956 году после осуждения Хрущевым сталинских репрессий, в том числе и по отношению к бывшим военнопленным.

В 1958 году знаменитый журналист и писатель Сергей Смирнов упомянул историю узников Маутхаузена в одной из своих телерадиопередач. В 1962 году он же опубликовал брошюру «Герои блока смерти», положившую начало признанию подвига героев – как выживших, так и погибших организаторов восстания.

Историей восстания смертников в Маутхаузене некоторое время занимались известный писатель Юрий Корольков, сотрудник Советского комитета ветеранов войны Борис Сахаров. Поисками героев и выяснением обстоятельств восстания также занималась новочеркасская журналистка Ариадна Юркова.

Имена Рыбчинского и Цемкало, которые не откликнулись на первую кампанию в СМИ, стали известны журналистам и общественности только в 1963 году, и это событие снова возродило интерес к истории 20-го блока. Ненадолго.

Есть сведения, что в 1965 году несколько участников восстания принимали участие в траурной церемонии в мемориале.

В сентябре 1966 года на телеэкранах СССР появляются шестеро выживших узников вместе со Смирновым и Ариадной Юрковой.

Единственным памятником погибшим в Маутхаузене, установленным в СССР, стал памятник Николаю Власову, предполагаемому организатору массового побега из двадцатого блока. Монумент был торжественно открыт 9 мая 1966 года на родине Власова в подмосковных Люберцах. Памятник был возведен по инициативе Ариадны Юрковой и матери Власова Матрены Георгиевны.

В Австрии об этой страшной трагедии начали говорить только в 80–90‐е годы – сняли художественный фильм «Охота на зайцев» (1994), вышли книги «Февральские тени» и «Тебя ждет мать». В 2018 году вышел на экраны триллер «Фотограф из Маутхаузена».

В России снято несколько документальных фильмов о побеге из 20-го блока.

Мемориал

После окончания Второй мировой войны на месте Маутхаузена создан мемориальный музей.

Вдоль «стены плача» (внутренняя часть стены лагеря возле главных ворот, где обычно выстраивались новоприбывшие узники) установлено более 40 мемориальных досок, посвященных отдельным жертвам и группам жертв лагеря (этнические, политические, социальные и религиозные группы). Первой в этом ряду стоит мемориальная доска, посвященная гибели генерала Карбышева. В числе мемориальных досок в память об этнических группах есть и посвященные народам бывшего СССР, в частности – белорусам. Установлены таблички в память о политических группах, в частности посвященные молодежным союзам австрийских коммунистов и социал-демократов, а также табличка в память о гомосексуалах, жертвах национал-социализма.

(Мемориальной доски в честь советских военнопленных и/или узников 20-го блока в музее Маутхаузена нет. Поэтому режиссерам-документалистам, снимающим кино о заключенных «блока смерти», приходится снимать либо пустое, заросшее травой поле на месте барака, либо мемориальную доску Дмитрия Карбышева, либо ехать в деревушку Рид-ин-дер-Ридмарк.)

К сожалению, сейчас информация о восстании в 20-м блоке отсутствует и на схеме лагеря, которая встречает посетителей мемориала, и в информационных буклетах. Сам блок находится в стороне от основных экскурсионных маршрутов, и на указателях, которые ведут к нему, информации о восстании также нет. Только очень внимательный посетитель, который к тому же знает, что искать, найдет упоминание о подвиге советских военнопленных в постоянной экспозиции.

А увидеть там можно, например, огнетушитель – из тех, которыми ослепляли эсэсовцев на сторожевых вышках. Рядом с ним – разбитый и проржавевший прожектор, найденный при раскопках на территории бывшего концлагеря. Может быть, тот самый прожектор. Рядом высеченная из гранита цифра 20 – последнее, что осталось от блока смерти. Сам барак не сохранился.

Еще одно напоминание о побеге – памятная стела в общине Рид-ин-дер-Ридмарк, установленная в мае 2001 года по инициативе Социалистической молодежи Австрии (крупнейшая молодежная социал-демократическая организация). На обелиске, установленном в память убитых здесь советских военнопленных, нанесены палочки для подсчета жертв «Мюльфиртельской охоты на зайцев». Группами по пять штук: четыре вертикальных, пятая их перечеркивает.

(Среди журналистов почему-то бытует мнение, что последняя, не перечеркнутая группа палочек на стеле означает, что несколько человек не поймали – однако это не так. Такая запись – четыре палочки, перечеркнутые пятой, – часто используется для подсчета множества однородных объектов. Две группы – десяток. Компактно, наглядно, удобно считать итог. Последняя группа не перечеркнута – это означает лишь, что число убитых оказалось не кратно пяти.

Да и с чего бы организаторам «охоты» демонстрировать, что кому-то из узников удалось спастись? Тем более что счет сошелся – пусть даже ценой «посторонних», которым не повезло оказаться на пути охотников.

Кстати, палочек на стеле в Рид-ин-дер-Ридмарке не 419, как обычно пишут, а 489. Австрийские социал-демократы что-то знают?)

Несколько экспонатов в музее, две скромные стелы с цифрами и знаками – пока это все.

Между тем именно восстание узников 20-го блока стало одним из символов Маутхаузена, который выделяет его из десятка похожих по условиям заключения и количеству жертв концлагерей.

Не говоря уже о беспримерном героизме умирающих от голода людей, сумевших в нечеловеческих условиях спланировать и осуществить побег из «блока смерти».

2 февраля 2020 года в мемориальном комплексе «Концлагерь Маутхаузен» прошла траурная церемония, посвященная 75-летней годовщине легендарного восстания и побега советских военнопленных. Мероприятие на территории бывшего лагеря смерти организовал Фонд памяти Александра Печерского.

В рамках проекта Фонда Александра Печерского «Непокоренные» в декабре 2020 года на телеканале «Звезда» состоялась премьера документального фильма о восстании в Маутхаузене.

В мае 2021 года посол России в Австрии вручил Анне Хакль, дочери Марии Лангталер, орден Мужества, которым посмертно была награждена Мария – «за самоотверженность, мужество и отвагу, проявленные при спасении советских военнопленных в годы Великой Отечественной войны 1941−1945 годов». С предложением о награде Марии Лангталер орденом Мужества выступил Фонд памяти Александра Печерского, идею поддержал министр иностранных дел России Сергей Лавров.

В настоящее время наш Фонд реализует и другие инициативы, направленные на увековечение памяти героев «Битвы за Маутхаузен». Ведутся переговоры с директором мемориала «Концлагерь Маутхаузен» госпожой Глюкс о расширении экспозиции, посвященной восстанию, и размещении соответствующей информации на указателях и в информационных буклетах; с мемориальным комплексом Яд ва-Шем – о присвоении звания Праведника народов мира Марии Лангталер и Анне Хакль; с МИД России – о вручении государственных наград героям Маутхаузена, имена которых известны (в том числе Александру Юсупову, Кириллу Чубченкову, Ивану Битюкову и другим), и их родственникам, которых удалось найти сотрудникам Фонда.

Фондом уже проведена и будет продолжена большая исследовательская работа, результатом которой станет подготовка к публикации сборника аналитических материалов о восстании в Маутхаузене.

Заключение (вывод)

К сожалению, как уже было сказано, о многих героях восстания в Маутхаузене, как и о самом восстании, известно прискорбно мало – даже в России и Австрии, не говоря уже об Израиле и других странах. В большинстве своем они были забыты в советское время, но и в постсоветские десятилетия этот подвиг не получил должного признания.

Как ни парадоксально это звучит, именно нацисты в свое время отнеслись к побегу советских военнопленных более чем серьезно. Иначе не отправилась бы на трехнедельную охоту за полумертвыми узниками «вся королевская конница, вся королевская рать» – в то время, когда у агонизирующего Тысячелетнего рейха, очевидно, было много и других проблем.

Долг же современников – сделать все возможное, чтобы хотя бы имена героев – и выживших, и погибших при побеге, и оставшихся умирать на полу 20-го блока – вернулись из небытия.

Хочется верить, что стараниями нашего Фонда, других неравнодушных людей и организаций, исследователей и энтузиастов советские военнопленные – участники «Битвы за Маутхаузен» займут достойное место в пантеоне героев Великой Отечественной войны, а тема памяти узников концлагеря и участников лагерного Сопротивления будет выведена на международный уровень.

…Кстати, об именах. Возможно, часть имен участников «Битвы за Маутхаузен» содержится в картотеке концлагеря Маутхаузен – более 100 000 индивидуальных карточек заключенных, – попавшей в Яд ва-Шем в 1966 году совершенно фантастическим образом.

Каким?

Это уже совсем другая история…

История Сырецкого концентрационного лагеря тесно связана с трагедией Бабьего Яра – урочища в северо-западной части Киева, всемирно известного как место массовых казней гражданского населения немецкими оккупантами во время Великой Отечественной войны.

По разным оценкам, в овраге, называемом Бабий Яр, за два года оккупации было расстреляно от 150 до 200 тысяч человек – главным образом евреев, цыган, а также советских военнопленных. Только за два дня, 29 и 30 сентября 1941 года, в Бабьем Яре погибло более 33 тысяч евреев – жителей Киева (и это количество не включает детей до 3 лет, которых фашисты убивали не считая).

Об этом чудовищном преступлении нацистского режима написано множество литературных произведений, в том числе книг и статей, а также знаменитое стихотворение Евгения Евтушенко «Бабий Яр»; сняты фильмы; созданы музыкальные произведения – симфонии.

«Энциклопедией» Бабьего Яра считается одноименный документальный роман Анатолия Кузнецова, основанный на воспоминаниях детства автора (в начале войны ему было 11 лет). У романа, как и у его автора, сложилась непростая судьба: «Бабий Яр» впервые был опубликован в сокращенном виде в журнале «Юность» в 1966 году, через год выпущен издательством «Молодая гвардия» с существенными цензурными изменениями. После бегства Кузнецова из СССР в 1969 году его книги перестали выдавать в библиотеках и изъяли из продажи. В России «Бабий Яр» был впервые издан в полной версии уже после развала СССР.

Огромная работа по сбору документов и материалов, восстановлению хроники событий в Бабьем Яре была проделана Татьяной Евстафьевой и Виталием Нахмановичем; результатом стал выпуск в 2004 году монументального 5-томного труда «Бабий Яр: человек, власть, история».

С Бабьим Яром также ассоциируются и другие широко известные трагические события и обстоятельства.

Наверняка многие слышали о «матче смерти», прошедшем в Киеве в августе 1942-го между местной и немецкой футбольными командами. Киевляне тогда выиграли 5:3, а через несколько дней большая часть команды была арестована и помещена в Сырецкий концлагерь. Потом некоторым удалось бежать. Троих футболистов расстреляли.

Некоторые читатели, возможно, вспомнят еще один трагический эпизод в истории Бабьего Яра, уже послевоенный – так называемую Куреневскую трагедию. Эта техногенная катастрофа произошла в Киеве 13 марта 1961 года: размыло дамбу, перекрывавшую Бабий Яр, куда 10 лет сливали отходы производства (пульпу) ближайших кирпичных заводов. Тонны пульпы из Бабьего Яра затопили район Куреневка и привели к многочисленным жертвам. В официальном отчете комиссии по расследованию катастрофы сообщалось о 145 погибших.

Куда менее известна, к сожалению, история восстания заключенных-смертников в Сырецком концлагере. Один из немногих выживших после восстания и побега, Захар Трубаков, подробно рассказал о тех событиях в своей книге «Тайна Бабьего Яра», выпущенной в Тель-Авиве в 1997 году.

Захар Абрамович Трубаков

Родился в 1912 году в многодетной еврейской семье. Отец был портным, мать – домохозяйка. С 13 лет начал работать.

К началу войны работал мастером на Киевском заводе № 225. Завод вскоре был эвакуирован, но Захар остался в городе: жена тяжело болела, и на руках была двухлетняя дочь.

В феврале 1943 года был отправлен в Сырецкий концлагерь, примыкавший к Бабьему Яру. Стал активным участником лагерного подполья.

Вошел в число немногих узников, выживших после восстания и побега.

«Судьба хранила Захара: ни аресты, ни голод и болезни, ни концлагерь не остановили его тяги к свободе, желания вырваться на волю. Как это ему удалось? В любых условиях он был добр к людям, умен и осторожен с врагами. В экстремальной ситуации это тоже помогает и спасает» (из предисловия к книге Захара Трубакова «Тайна Бабьего Яра»).

После освобождения Киева Трубаков «по горячим следам и на свежую память» стал записывать все эпизоды, имена и фамилии участников тех событий; поэтому «Тайна Бабьего Яра» – это в полном смысле документальный роман.

Анатолий Васильевич Кузнецов

Русский советский писатель – «невозвращенец».

Родился в Киеве в 1929 году. В течение двух лет немецкой оккупации Киева был свидетелем событий, происходивших в городе, вел дневник. Впоследствии эти записи легли в основу документального романа «Бабий Яр». В 1966 году решил опубликовать роман, но встретил много препятствий. Тем не менее поскольку текст уже был одобрен идеологическим отделом ЦК КПСС, то в конце концов был издан в сокращенном виде: сначала в журнале «Юность» (№ 8–10, 1966), а через год в издательстве «Молодая гвардия». В 1969 году выехал в творческую командировку в Лондон, где вскоре объявил о своем отказе возвращаться в СССР и обратился к правительству Великобритании с просьбой о предоставлении политического убежища. Просьба была удовлетворена.

В 1970 году в издательстве «Посев» был опубликован полный текст «Бабьего Яра», снабженный авторским предисловием и послесловием, в которых Кузнецов рассказывал читателям историю написания и первой публикации романа, пострадавшего от вмешательства советской цензуры.

В 1979 году Анатолий Кузнецов умер в Лондоне от остановки сердца.

Сырецкий концлагерь

В июне 1942 года на северо-западе Киева, в районе Сырец, в нескольких сотнях метров от урочища Бабий Яр, немецкими оккупационными властями был создан концентрационный лагерь. Комендантом лагеря был назначен штурмбаннфюрер СС Пауль Радомски.

Из книги Анатолия Кузнецова «Бабий Яр»:

«Лагерь был выстроен к весне 1942 года над самым оврагом Бабий Яр, став своего рода “пропускным пунктом” к нему. Для разнообразия, что ли, немцы называли этот лагерь “Сырецким”, хотя собственно район Сырец находится значительно дальше. Может, новое название понадобилось потому, что слова “Бабий Яр” стали в Киеве уже одиозными. Немецкое название “Сырецкий лагерь” затем употреблялось и в советской официальной терминологии, внося путаницу. Но овраг и лагерь по сути и территориально были одним целым, и в народе этому комплексу всегда было только одно название: Бабий Яр».

(Ранее, с сентября 1941 года, действовал концлагерь на бывшей ул. Керосинной в помещениях казарм Бендерского полка; до июня 1942 г. заключенные находились под открытым небом.)

Сырецкий лагерь предназначался для евреев и цыган, а также врагов нового режима – коммунистов, комсомольцев, подпольщиков и военнопленных. Заключенные жили в землянках.

«Записка бывших заключенных Сырецкого концлагеря Д. Будника, В. Давыдова, З. Трубакова, И. Долинера, В. Кукли «В Сырецком концлагере» свидетельствует: «Контингент лагеря все время менялся, ибо одних убивали, вешали, добивали, а на их место привозили новых. Лагерь состоял сначала из 16, а затем из 32 землянок и был обнесен двумя огромными зонами по три ряда проволоки каждая. Через каждую зону проходил ток высокого напряжения. Вокруг лагеря стояла огромная полицейская охрана. Дежурная смена охраны состояла из 120–150 полицаев и нескольких собак».

Общее количество погибших в Сырецком концентрационном лагере за время его существования оценивается в 25 тысяч человек.

Сопротивление

Татьяна Евстафьева в очерке «Сырецкий концентрационный лагерь» пишет: «…несмотря на страшные издевательства и жестокость наказания, заключенных не оставляли мысли о побеге из концлагеря, и некоторым удавалось бежать. Из показаний рядового 23-го полицейского батальона СС Н. Пацьоры: “Случаев бегств советских граждан и военнопленных из концлагеря было много, но случаев в период, когда я стоял на посту по охране концлагеря, побегов было два: так, в конце июля 1943 г., будучи на посту в концлагере Бабий Яр, ночью совершили побег пять советских военнопленных. Утром были организованы их поиски, в которых принимал участие лично я, однако поиски результатов не дали и убежавшие не были пойманы”… “В лагере был врач Иванов (бывший военврач), был еще один врач. В марте или апреле, во время налета авиации на город и лагерь, они совершили побег” (из показаний бывшего полицейского Н. Румянцева)».

Из «Записки бывших заключенных»:

«В мае 1943 года в концлагере возникла подпольная группа по организации побега из лагеря. Благодаря хорошей конспирации группа просуществовала длительное время и провела большую подготовку к побегу. Возглавил и организовал группу Аркадий Иванов, который впоследствии был разоблачен провокатором Боярским и расстрелян с небольшой группой наших товарищей».

В связи с конспирацией полный состав группы никому известен не был. Сами подпольщики считали, что их было 25–30 человек, в том числе Аркадий Иванов, Иван Талалаевский, Сергей Бестужев, Д. И. Будник, В. Ю. Давыдов, Зильбершмидт (Г. Бажанов), Захар Абрамович Трубаков, Л. Долинер, Я. Капер, Л. Кадомский. Пятеро из них – Иванов, Талалаевский, Бестужев, Зильбершмидт и Кадомский – погибли.

Часть фамилий остались неизвестными.

Целью подпольщиков была организация массового побега. Заговорщики планировали «снять охрану и, прорвавшись за зону лагеря, пробиваться к партизанскому отряду».

Несмотря на тяжелейшие условия жизни – если это можно назвать жизнью – в концлагере, узники подошли к решению поставленных задач по-военному четко и организованно. У каждого была своя миссия и свой «участок работы».

Для увеличения сил группы осуществлялась постоянная вербовка «своих людей» в лагере. Сами заговорщики считали это «нелегкой задачей»: «Однако это было необходимо, и количество подпольщиков все время увеличивалось».

Остальные «задачи» были не менее трудными и в большинстве своем смертельно опасными, причем не только для заговорщиков, но и для их помощников «снаружи».

Из «Записки бывших заключенных»:

«Связь с внешним миром осуществлялась следующим путем: за зоной лагеря копали дерн, и заключенные лагеря, запряженные в подводу, перевозили этот дерн в лагерь. Когда подвода заезжала в лесок, находившийся в 0,5 км от лагеря, там нас ожидали женщины, приносившие передачи. Полицаям давалась водка, сало, яйца и друг. За что нам разрешали 5–10 минут посидеть и поговорить с приходившими к нам. Во время этих встреч мы получали и передавали полную информацию».

Понимали ли эти «женщины, приносившие передачи», имена которых уже никто не вспомнит, чем они рисковали?

«Иногда начальник лагеря фон Радомский ловил приходивших женщин и расстреливал их на месте, но, к счастью, он контролировал этот лесок довольно редко».

Связь с партизанами налаживали через родственников. И не только.

«Талалаевский, Трубаков, Долинер через приходивших к ним родственников установили связь и даже имели две встречи с братом Талалаевского, приехавшим непосредственно из партизанского отряда к лагерю.

Давыдов В. Ю. через приехавшую к нему из Кагановичского района Киевской области врача Омельченко Н. А. установил связь с партизанами Полесья и полностью уточнил на случай удачного побега путь следования людей для соединения с партизанами.

В то же время при встрече с Омельченко от нее были Давыдовым получены две советские газеты и листовка, которые им затем были переданы Трубакову и Буднику Д. И. для дальнейшего распространения».

Особое внимание уделялось матчасти.

«Заключенные Бестужев, Долинер, Фельдман и др. изготовляли тайком от немцев в мастерских финские ножи, которые нужны были для организации побега. Будник Д. И. проводил электролинию к центру лагеря, которая должна была дать нам возможность в нужном случае выключить из линии ток высокого напряжения.

Зильбершмидт (Бажанов), Кадомский, Давыдов, Трубаков, Долинер, Капер, Котляр В. изготовляли по заданию Аркадия Иванова в большом количестве стремянки и лестницы, необходимые для штурма проволочных ограждений.

Несколько ножниц для резки проволоки, которые находились в мастерских, были также взяты на учет».

А потом нашлись провокаторы.

«Несколько человек из подпольщиков, в том числе и Иванов, были в начале августа 1943 г. преданы провокаторами Боярским, Морозом и Ростиславом и др. Наши товарищи были забраны на допрос и, очевидно, расстреляны. Погибли они героически, не выдав больше ни единого человека. Когда их выводили из лагеря, они пели “Тачанку” и держали себя гордо и смело. Жорж Петровский, работавший в лагере парикмахером, перерезал себе бритвой горло, когда его пришли забирать, успев лишь сказать: “Все равно всех не перестреляете, гады”.

В тот же день предатель Ростислав зачел приказ начальника гестапо о том, что в каком-то лагере Х. группа заключенных пыталась обезоружить полицая, за что были расстреляны все заключенные лагеря. Тут же предупредили нас, что если будет замечен лишь намек на какое-либо насилие над охранниками, то будут расстреляны все 2000 заключенных нашего лагеря. Террор в лагере стал неимоверным. Убивали за малейшее неповиновение».

Команда 1005

«18 августа в лагерь явилась большая группа офицеров СС. Собрали самых “неблагонадежных”, отправили в Бабий Яр, заковали в кандалы и заставили выкапывать трупы расстрелянных немцами людей для сжигания».

Летом 1943 года, когда советские войска подходили к Киеву, оккупанты приступили к эвакуации лагеря: заключенных отправляли в Германию или в другие концлагеря. Одновременно началась реализация в Сырецком лагере «операции 1005» – уничтожение следов расстрелов в Бабьем Яре.

«Команда “Тысяча пять” означала 1000 узников, занимавшихся эксгумацией и уничтожением останков жертв расстрелов, и пятеро эсэсовцев, специалистов по заметанию следов в местах массового уничтожения. После окончания работ на конкретном участке тысяча узников этой зондеркоманды расстреливалась, на их место набирались новые исполнители из числа заключенных» (Мартыненко Б. А., «Трагедия Бабьего Яра»).

Проводить работы по откапыванию и сжиганию трупов в Бабьем Яре принудили узников Сырецкого концлагеря.

В рамках «Операции 1005» в Бабьем Яре были построены печи, в которых сжигались трупы.

Из стенограммы допроса Н. Пацьоры: «В момент сжигания трупов я неоднократно был в лагере на посту по охране заключенных и с большим трудом переносил трупный запах. Было видно, как в Бабьем Яре беспрерывно днем и ночью шел дым. Запах от горения трупов разносился по всему району концлагеря и окраине г. Киева. По разговорам заключенных, и я сам видел, как заключенные уводились немцами из бараков и землянок в направлении этих заборов, где они вырывали трупы и доставляли их к месту сжигания. Причем все это делалось скрытно от местного населения. Те заключенные, которые участвовали в поднятии трупов и доставляли их к месту сжигания, немецкой жандармерией расстреливались и тоже сжигались».

«В начале августа месяца 1943 г. из мужского лагеря было взято 100 человек и с женского 13 женщин-евреек, которые с лопатами, как мы видели, ушли в Бабий Яр. Мы думали, что их сразу же расстреляют, однако на следующий день мы видели, как в зону лагеря приезжали для них за обедом, из чего мы все заключили, что они работают в яре» (из показаний бывшей заключенной концлагеря Н. Белокриницкой).

Всю территорию вокруг Бабьего Яра объявили запретной зоной, по периметру установили маскировочные щиты и спешно высадили привезенные откуда-то деревья, чтобы замаскировать место работ от авиации. Узники работали в ножных кандалах.

Для заговорщиков эта, казалось бы, уже совершенно безнадежная ситуация стала поводом к форсированию побега.

«Наша группа обогатилась такими энергичнейшими товарищами, как Владимир Кукля, Федор Ершов. Твердо был намечен план побега».

Откуда бралась энергия у этих измученных, истощенных, закованных в кандалы, каждую минуту ожидающих смерти людей?

Может быть, дело в том, что они очень хотели – должны были – РАССКАЗАТЬ.

«Было решено бежать из Бабьего Яра любой ценой. При самых худших обстоятельствах несколько человек могло спастись, пробраться к нашим и рассказать то, что немцы пытались скрыть путем сжигания трупов».

Жили заключенные в землянках непосредственно в Бабьем Яре. «18 августа 1943 г. в лагерь прибыла группа эсэсовцев, они отобрали человек 100, еще пригодных для работы. Нас повели в Бабий Яр, – вспоминал Д. Будник, узник Сырецкого концлагеря, находившийся там восемь месяцев, – по пять человек подводили к крепкому коренастому мужчине (потом мы узнали, что это – кузнец). Нам надели на ноги кандалы – довольно примитивные железные хомуты с цепью (на такой обычно крепится колодезное ведро), – позволявшие только передвигаться и работать, но уже никак не сбежать. Потом отвели в землянку, где уже были заключенные, доставленные сюда раньше. Это было метрах в 100–150 от лагеря».

Будник также был в числе наиболее активных организаторов побега.

«Основную инициативу при организации побега проявили Кукля, Давыдов, Трубаков, Ершов, Бажанов, Будник, Вилкис, Капер, Кадомский, Ярославский, Островский, Долинер, Шевченко, Бродский, Котляр».

Положение казалось безнадежным, но планы побега все равно строились, причем самые фантастические. Потому что «…все равно нет на свете такого лагеря, из которого нельзя было бы убежать.

Свидетельствовал это, кстати, и один бывший энкаведист, какой-то очень крупный работник госбезопасности, сам прежде связанный с лагерями на Украине, можно сказать, специалист по данному вопросу, а теперь кочегаривший у печи. Звали его Федор Ершов.

В других обстоятельствах Федор Ершов был бы человеком для заключенных страшным. Но теперь он сам был как они, он фанатически убеждал поднять восстание – и к нему, как специалисту, стали прислушиваться. Он говорил с теми, кто рядом работал, кто рядом на нарах в землянке спал, образовались группки заговорщиков, при всяком удобном случае обсуждали варианты побега» (из книги «Бабий Яр»).

Было предложение просто броситься на охрану, выхватить автоматы и, отстреливаясь, уходить врассыпную. Ершов этот вариант забраковал: охрана лагеря к такому всегда готова, а все заключенные в цепях и слишком слабы.

Бывший шофер Кукля предложил захватить машины, которые привозили дрова, а то и прямо «душегубку», и пробиваться на них через охрану. «Однако слишком долго пришлось бы ехать по Яру и дальше по городу среди немцев и полиции. Это было бы просто лихое самоубийство».

Сам Кукля однажды избежал смерти каким-то чудом.

«…в дальнем углу землянки сговорились молодые парни и, ни с кем не советуясь, начали отчаянно рыть подкоп, чтобы удрать ночью. За ночь они не успели сделать, а днем немцы все открыли, схватили их, выстроили – семнадцать человек. Среди них оказался и Кукля, который отпирался. Топайде спросил:

– Этот был с вами?

– Кажется… – пробормотал один из парней. Топайде не понял, обратился к другому заключенному, знавшему немецкий язык и бывшему за переводчика:

– Что он сказал?

– Он сказал: не был.

Куклю вернули на работу, остальных – шестнадцать человек тут же поставили на колени и убили выстрелами в затылок» (из книги «Бабий Яр»).

Татьяна Евстафьева в своей книге упоминает о единичном побеге, случившемся незадолго до организованного восстания:

«Отчаянную попытку побега совершил военнопленный Ф. Завертанный, освободившись от кандалов, он сумел бежать. За это немцы расстреляли двенадцать заключенных и эсэсовца из охраны, который наблюдал за группой, в составе которой был бежавший».

Захар Трубаков: «Лично я был уверен: отсюда вряд ли кто выйдет живым. И все-таки какая-то надежда во мне теплилась, не умирала. И жила она подсознательно, все время питая мой мозг, мою психику упрямой мыслью: я не должен умереть! Поэтому и держался спокойно, хотя вокруг была вакханалия смерти…

Признаюсь, ко мне даже некоторые подходили, в том числе и Володя Кукля, и спрашивали:

– Почему, Захар, ты так спокойно относишься ко всему?

Думали, может, знаю что-то особенное, и это мне помогает выжить в таких нечеловеческих условиях. Отвечал друзьям по несчастью обычно так:

– Чудаки. Нельзя дрейфить. Смотрите смело смерти в глаза. Авось отвернется…»

Побег

Варианты побега отпали один за другим, и за основу был принят план Федора Ершова: ночью выбраться из землянки и наброситься на охрану. Шансов по-прежнему было немного, но темнота давала надежду, что некоторые уйдут.

Анатолий Кузнецов: «Надо открыть замок, – говорил Ершов. – Затем всем объявить, подготовиться, снять цепи и только тогда вырываться. Спасемся, братва! Пусть спасется половина, четверть, пять человек, но кто-то должен выйти, пробиться к нашим и рассказать, что здесь делалось».

Несмотря на очевидную безвыходность создавшегося положения, «план побега осуществлялся спокойно и точно».

И даже погибшие помогали живым.

Из «Записки бывших заключенных»: «В землянку проносились предметы для расковки кандалов, железные и др. тяжелые предметы, необходимые для нападения на охрану, ключи для вскрытия замка. Большинство нужных нам предметов нашлось среди раскопанных трупов».

В конце сентября 1943 г. узники сложили последнюю печь для сжигания тел. Они понимали, что сооружают ее для себя, и ночью предприняли отчаянную попытку побега.

Анатолий Кузнецов: «Здесь нужно учесть одно важное обстоятельство. Заключенные находили много разных и неожиданных предметов… У разных мастеровых случались при себе инструменты, с которыми они не расстались до самого рва. У женщин – ножницы, шпильки, пилки для ногтей. Попадались перочинные ножи. Кто-то однажды нашел флакон одеколона “Красная Москва”, хотел выпить, но его уговорили побрызгать в землянке.

В карманах убитых часто были и ключи: от квартир, сараев, иногда целые связки ключей.

Всех посвященных в план Ершов разбил на десятки, и каждый десяток готовил свою часть побега. Группа, которой было поручено открыть замок, собирала ключи. Перебрали и перепробовали сотни ключей. Пробовали во время обеда, когда всех загоняли в землянку, но дверь не запирали. Одни толпились в дверях, а Кукля быстро пробовал ключи.

В один из дней заключенный по имени Яша Капер, один из чудом сохранившихся евреев, нашел ключ, который подошел к замку. Какой-то смертник 1941 года принес его в Бабий Яр, не подозревая, что в 1943 году его найдет Яша Капер и это спасет некоторым жизнь.

Тем временем другие собирали, проносили в землянку и прятали в стенах все, что мало-мальски могло помочь снять цепи или служить оружием. Давиду Буднику посчастливилось найти плоскогубцы, молоток. Гольдзухер Захар Трубаков имел клещи, выданные ему самими немцами для выдирания зубов, так сказать, положенные “по штату”».

Риск для «снабженцев» был, конечно, запредельный.

Анатолий Кузнецов: «За какую-то провинность офицер ударил одного заключенного – тот упал, и у него за пазухой звякнуло. Немедленно его раздели и нашли ржавые ножницы. Топайде так и вскинулся:

– Зачем?

– Хотел постричься.

Топайде не поверил. Стали заключенного бить, допрашивая, зачем ему ножницы. Все с ужасом смотрели: выдаст или нет? Это был момент, когда мог провалиться весь план. Заключенный не выдал; уже потерявшего сознание, его бросили в костер. И никто даже не знает, как его звали».

Как могли, поддерживали друг друга.

Анатолий Кузнецов: «Был там парень из Северной Буковины – Яков Стеюк, человек образованный, знал несколько языков, в свое время учился в Бухаресте. Это его использовали как переводчика, когда надо было объясняться с заключенными, он спас от расстрела Куклю. Он говорил:

– У нас получится даже лучше, чем мы думаем. Ребята, смелее! Вы не представляете, какие немцы трусливые и суеверные. Мы должны вырваться с криком, визгом, свистом, и они испугаются, они обалдеют, вот увидите».

Бежать было решено в ночь с 28 на 29 сентября – за день до расстрела. Точно во вторую годовщину расстрела в Бабьем Яре.

Анатолий Кузнецов: «Вернулась команда, ходившая в Кирилловскую больницу. Яков Стеюк был в ней. По пути он говорил о том о сем с конвоиром – старым и словоохотливым вахмистром по фамилии Фогт. Раньше Фогт обнадеживал: “Когда работа кончится, вас, кажется, собираются перевести в Житомир”. Но в этот день старик озабоченно шепнул Стеюку:

– Морген – капут.

Зачем предупредил? Просто так, по доброте? Да заключенные и сами видели, что маскировочные щиты снимаются, инструменты складываются, однако стоит одна новая печь.

На ночь доставили в землянку два больших бака с вареной картошкой. И это тоже было невероятно. Пропадала она у немцев, что ли, так решили накормить заключенных напоследок?»

Из «Записки бывших заключенных»: «Владимир Кукля открывал замок, просунув руку через решетку. Владимир Давыдов стоял тут же и вел наблюдение за охраной. Замок открывали более 3 часов. Все остальные товарищи лежали на своих местах и ждали сигнала».

Трудно даже представить себе эмоциональное и физическое состояние человека, который в течение трех часов «открывал замок, просунув руку через решетку». Можно только догадываться, чего стоило это трехчасовое ожидание остальным.

Из книги «Тайна Бабьего Яра»: «Володя Кукля просунул руки сквозь решетку, нащупал отверстие замка. Едва он повернул ключ, как раздался щелчок, показавшийся нам оглушительным выстрелом. Володя мгновенно выдернул руки и отпрянул от выхода.

Охрана тотчас же отреагировала на этот непонятный звук и опрометью бросилась к землянке. Их встретил лишь дружный храп. Немного потоптавшись на месте перед решетчатой дверью, они успокоились. Громко переговариваясь, охранники отошли, стали подниматься по ступенькам наверх…»

Замок был открыт почти на рассвете.

Захар Трубаков: «Стали расковываться. Я освободил только правую ногу. Левую обмотал цепью и перевязал шнурком. А моими клещами уже орудовал Долинер.

В землянке поднялась суматоха. Нервы у людей не выдержали. Все торопились, гремели цепями. Каждый старался в темноте поскорее сбросить с себя оковы.

На шум в землянке снова прибежали охранники.

– Вас люс?! (Что случилось?!) – громко спросил старший. – Вас ист дас эйн лярм? (Что за шум?..)

Все замерли. Еще мгновенье, и побег сорвется.

Положение спас переводчик Яков Стеюк. Громко по-немецки объяснил, что дерутся из-за вареной картошки. Часовые стали хохотать. Им было забавно. Ведь они уже знали, что утром нас расстреляют. Поэтому вечером и отдали в землянку все остатки пищи. Такого раньше никогда не делали…

И вот затихли вдали шаги охранников. Кто-то тихо распахнул настежь дверь нашей темницы. В едином порыве вся масса людей, опережая друг друга, хлынула наружу. И тут кто-то снаружи закричал во всю мощь своего голоса: “Смелей, товарищи! Дави проклятых!”»

Конечно, силы были неравны. На стороне охранников была хорошая физическая форма и пулеметы. На стороне заключенных – только внезапность и туман.

А еще им было нечего терять.

Стеюк оказался прав: первые несколько секунд выстрелов не было. Немцы оторопели.

А их собаки – нет.

Анатолий Кузнецов: «…овчарки набросились сразу. Были темнота и туман. Невозможно разобрать, где что делается: кто рвал руками овчарок, кто бил немца молотком по голове, катались по земле сцепившиеся.

Пулемет не удалось захватить. Но и немцам было трудно стрелять: они не видели, где свой, где чужой. В небо полетели ракеты. Стрельба пошла по всему Бабьему Яру. Заключенные бежали врассыпную, некоторые с цепью, болтающейся на ноге.

Стрельба, стрельба, как на фронте. По дорогам и тропкам помчались мотоциклисты…»

Захар Трубаков: «В первый момент гитлеровцы просто остолбенели от неожиданности. Когда же они опомнились, то стали беспорядочно стрелять. В темноте казалось, что перед бегущими стена огня. С вышки, которая располагалась невдалеке от землянки, застрочили из пулемета. Мы знали, что у них на вооружении дисковой Дегтярева».

Ангел-хранитель Трубакова в тот день трудился от души и весьма изобретательно – а как иначе объяснить, почему именно в этот момент Захар решил проверить, висит ли на шее медальон с портретом маленькой дочки Светланки.

«Очень расстроился, когда его не обнаружил. Стал лихорадочно шарить и нашел медальон почему-то за пазухой. (Наверное, когда почесался – очень много на мне вшей ползало, – замочек раскрылся.) Защелкнул цепочку и побежал.

Может быть, я замешкался на свое счастье: к этому времени на вышке умолк пулемет. Потом мы узнали причину. Во дворе шла ожесточенная рукопашная схватка. Тела врагов и наших заключенных переплелись. Пулеметчикам невозможно было выбрать нужную цель.

Когда мы добрались до выхода, он оказался заблокированным. Взобравшись на землянку, в нашу сторону строчил автоматчик… Нет, под огонь нельзя безрассудно лезть! Уперся руками в косяк двери и удержал всех напирающих сзади. Я ясно сознавал, что в эти минуты легко можно попасть под пули, и ждал подходящего момента. И, о чудо! – он наступил. Как только немец стал перезаряжать рожковый магазин автомата – мы рванулись вперед, мимо десятков убитых…»

Из «Записки бывших заключенных»: «В короткой схватке почти вся дежурная охрана была нами перебита, но и среди нас была масса убитых, ибо пулеметы, автоматы и гранаты были сильнее палок и железных прутьев. Пулемет с вышки строчил, не умолкая. Через несколько минут сверху из караульного помещения неслось около сотни эсэсовцев. К этому времени многие из нас уже успели удрать вниз или вверх по Яру».

Из трехсот смертников Бабьего Яра в ту ночь спаслось от 15 до 20 человек.

«Давыдова и Хараша спрятала гражданка Петренко Наталия (Сырец, Тираспольская, 581), Будника, Вилкиса, Котляра, Островского, Капера и Берлянта спрятал в трубе Кирпичного завода гр. Власюк Феофан. Остальные пробрались сразу в Киев. Долинера спрятала на Кириловской, 126 гр. Козловская Н.».

Анатолий Кузнецов: «Уже начинался рассвет, стрельба продолжалась, где-то ездили машины, мотоциклы, неслись крики, ругань. Давыдов с Харашем увидели женщину, что-то делавшую у дома.

– Тетя, спрячьте нас!

Она посмотрела, ей плохо стало.

– Господи! Вы с Яра! У меня дети, меня расстреляют. – Выбежала ее сестра.

– Идите в курятник под солому! – Они залезли под солому, спрашивают:

– А вы не выдадите?

– Нет, хлопцы, мы вам не сделаем плохого.

Потом она пошла, сварила борщ, принесла им целую кастрюлю – настоящего пахучего украинского борща».

Из «Записки бывших заключенных»: «При побеге нами было уничтожено до 20 эсэсовских головорезов, и затем в течение периода до прихода Красной армии нами в районе Сырца было убито в разных местах 18 гитлеровцев, пытавшихся разыскивать или задерживать нас».

После побега

На Нюрнбергском процессе о побеге заключенных рассказывал Г. Адамец из зондеркоманды 1005-б, которая работала в Киеве в сентябре 1943 г.: «Примерно 29 октября 1943 г. в 4 часа 45 минут утра во время сильного тумана убежало человек 30 заключенных. Они сорвали свои ножные цепи, с ревом вырвались из своих бараков и разбежались в разных направлениях. Человек 6 было убито. Остальным удалось уйти из-за сильного тумана…»

Об этом же эпизоде упоминает и унтерштурмфюрер В. Эбелинг, заместитель начальника полиции безопасности г. Киева: «В последнюю ночь перед отступлением команда выделила 20–25 арестантов для раскопки трупов, которые потом убежали… Вся команда находилась в одном из домов Киева недалеко от кладбища. Команда управлялась на месте СС оберштурмфюрером Бауманном. Арестанты были из спецлагеря, назначенные для работ разместились в бункерах. Арестанты имели лопаты, раскопанных они должны были выносить на железную дорогу, где уже [все] было подготовлено для сжигания. В последний день арестанты должны были подготовить площадь, которая, как они уже догадались, была предназначена для них, так как работа уже кончилась. И ночью они вдруг все исчезли. Хоть часовые и стреляли, но все же около 18 человек убежало».

Татьяна Евстафьева указывает, что в сентябре 1943 г. команда узников-сжигателей состояла из 327 человек. Из них спастись удалось немногим. Федор Ершов не вырвался из Яра, погиб, как и предчувствовал. И Борис Ярославский погиб.

В живых остались С. Берлянт, И. Бродский, Д. Будник, Е. Вилкис, И. Долинер, В. Давыдов, Г. Иовенко, Л. Кадомский, Я. Капер, В. Котляр, В. Кукля, Л. Островский, Я. Стеюк, З. Трубаков, Л. Хараш и бежавший ранее Ф. Завертанный.

В статье, помещенной в газете «Радянська Україна» от 28 ноября 1943 г., в числе бежавших из Бабьего Яра упоминается штамповщик одного из киевских предприятий Г. Гавриленко.

В 2000 г. сотрудники Музея истории г. Киева установили еще одного бежавшего узника – М. Матвеева. В некоторых документах упоминается фамилия бежавшего Н. Панасика.

Многие из них сразу же были призваны в Красную армию, но не все вернулись с фронта – погибли Е. Вилкис, И. Бродский, Л. Кадомский и Л. Хараш.

Владимир Давыдов после войны работал начальником строительного участка в Киеве. Яков Стеюк преподавал немецкий и греческий языки в Калужском педагогическом институте. В Киеве жили и работали Владислав Кукля, Яков Капер, Захар Трубаков, Давид Будник, Семен Берлянд, Леонид Островский, Григорий Иовенко.

После побега заключенных-смертников из Бабьего Яра концлагерь функционировал еще месяц и окончательно был ликвидирован в конце октября 1943 года.

Из показаний Н. Пацьоры: «Остальных заключенных из концлагеря в канун ухода нашего батальона СД из Киева немцы под охраной полицейских нашего батальона строем доставили на станцию Киев, погрузили их в эшелон и увезли в Германию». Тогда же, в конце октября 1943 года, была снята и охрана концлагеря и переведена в г. Ровно.

Расследование

В 1944–1947 годах Чрезвычайная Государственная комиссия по расследованию преступлений немецко-фашистских захватчиков проводила на территории концлагеря раскопки.

Из книги «Бабий Яр: человек, власть, история»:

«…При этом выявили значительное количество мертвых тел. По свидетельству судебно-медицинского эксперта, профессора Н. Шепелевского, они были страшно истощены. “Мне приходилось видеть трупы погибших военнопленных на секциях в Октябрьской больнице. Я был поражен невероятными формами истощения, какие до этого времени мне еще не приходилось видеть. Это были скелеты, обтянутые кожей, с атрофированными мышцами, которые почти не имели окраски. В желудке, кишечнике можно было найти только следы чего-то заменяющего пищу”. Раскопки были зафиксированы на фото- и кинопленки, некоторые снимки опубликованы».

Память

Как уже было сказано, трагедия Бабьего Яра нашла широкое отражение в литературе и искусстве.

Сейчас в Киеве существует множество мемориальных объектов, связанных с историей Бабьего Яра.

В самом Бабьем Яре и его окрестностях установлены: «Памятник советским гражданам и военнопленным солдатам и офицерам Советской армии, расстрелянным немецкими оккупантами в Бабьем Яре» (представляет собой многофигурную композицию из бронзы, открыт 2 июля 1976 года); «Менора в Бабьем Яре» (памятник расстрелянным евреям в виде семисвечника установлен 29 сентября 1991 года, в 50-летнюю годовщину первого массового расстрела евреев; от бывшей конторы еврейского кладбища к памятнику проложена вымощенная плиткой «Дорога скорби»); крест в память о 621 расстрелянном члене ОУН (установлен 21 февраля 1992 года); крест в память о расстрелянных православных священниках (установлен в 2000 году на месте, где 6 ноября 1941 года были расстреляны архимандрит Александр и протоиерей Павел, призывавшие население к сопротивлению нацистам; памятник уничтоженным детям (открыт 30 сентября 2001 года напротив выхода из станции метро «Дорогожичи»); стела в память об остарбайтерах (установлена в 2005 году); памятник расстрелянным 27 сентября 1941 года душевнобольным; памятник работы неизвестного автора (представляет собой три креста, сваренных из железных труб, с надписью на одном из них «И на этом месте убивали людей в 1941. Господи, упокой их души»); памятник расстрелянным цыганам в виде цыганской повозки (был открыт к 75-й годовщине трагедии в сентябре 2016 года) и другие.

Есть также крест в память о немецких военнопленных.

Четверых футболистов – участников «матча смерти» в сентябре 1964 года Указом Президиума Верховного Совета СССР посмертно наградили медалями «За отвагу», еще шестерых отметили медалью «За боевые заслуги». В 1971 году на стадионе «Динамо» был установлен памятник – гранитная скала с горельефными фигурами четырех футболистов. В 1981 году на стадионе «Зенит», переименованном в «Старт», установили скульптурно-архитектурную композицию в честь «матча смерти». В 1999 году в Киеве неподалеку от места, где среди останков расстрелянных узников Сырецкого концлагеря были найдены футбольные бутсы, установлен памятный знак – гранитный куб с символически выбитой гранью, в которой замер бронзовый футбольный мяч. О «матче смерти» снято не менее пяти документальных фильмов и два художественных.

Памятник жертвам Куреневской трагедии в виде колокола установлен в марте 2006 года. Ранее по инициативе начальника технического отдела КП «Киевпастранс» Казимира Брамского и директора музея киевского электротранспорта Лидии Ливинской в память о погибших вследствие Куреневской трагедии работников трамвайного депо возле его входа в 1995 году открыт памятный знак, на территории предприятия сооружена часовня и организован сбор данных о погибших, по результатам которого был составлен полный список погибших электротранспортников.

Но вот памятника героям восстания в Сырецком концлагере пока нет. В открытых источниках почти нет их фотографий. Не нашлось для этих людей ни государственных наград, ни деятелей искусства, которые могли бы увековечить их подвиг.

Хочется верить, что это дело времени.

А здесь просто перечислим их имена – некоторые из тех, что известны.

Имена

Георгий Бажанов (Баженов).

Сергей Бестужев. Погиб.

Семен Берлянд – балтийский матрос. Один из спасшихся участников массового побега.

Константин Бродский. Один из спасшихся участников массового побега.

Давид (или Даниил) Будник. Один из спасшихся участников массового побега.

Егор Веденецкий.

Филипп Вилкис. Один из спасшихся участников массового побега.

Владимир Давыдов. Один из спасшихся участников массового побега. Выступил в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе.

Леонид Долинер. Один из спасшихся участников массового побега.

Федор Ершов. Погиб.

Зильбершмидт (Г. Бажанов). Погиб.

Аркадий Иванов – организатор и руководитель подпольной группы. Погиб.

Григорий Иовенко.

Леонид Кадомский. Погиб. (?)

Яков Капер. Один из спасшихся участников массового побега.

Владимир Котляр. Один из спасшихся участников массового побега.

Кива Кричевский.

Владимир (или Владислав) Кукля. Один из спасшихся участников массового побега.

Владимир Лагода.

Леонид Островский. Один из спасшихся участников массового побега.

Н. Панасик.

Жорж Петровский – парикмахер.

Раппопорт.

Яков Стеюк – переводчик. Один из спасшихся участников массового побега. С 30 ноября 1943 года – в действующей армии. Сапер, потом переводчик в разведотделе, переводчик в отделе контрразведки. Умер в 1985 году.

Иван Талалаевский. Погиб.

Захар Трубаков. Один из спасшихся участников массового побега. Написал книгу «Тайна Бабьего Яра».

Изя Фельдман.

Леонид Хараш. Один из спасшихся участников массового побега.

Шевченко.

Борис Ярославский. Погиб.

И еще тот парень с ножницами, который никого не выдал.

Жаль, что никто не знал, как его звали.

19 апреля 1943 года в Бельгии трое молодых людей, вооруженные только пистолетом, красным фонарем и плоскогубцами, напали на поезд, чтобы спасти обреченных на гибель людей. Это был «поезд смерти», перевозивший депортированных из Бельгии евреев из транзитного лагеря Мехелен в Освенцим.

Если бы парни руководствовались разумными соображениями, если бы они заранее просчитали последствия своей акции, они бы, конечно, от нее отказались. Они бы поняли, что атака на поезд, даже если она каким-то чудом удастся, будет бесполезна и бессмысленна; что перевозку десятков тысяч смертников в Освенцим это не остановит; что убежавшим будет негде спрятаться, их поймают и казнят; что сами «спасатели» тоже, скорее всего, погибнут, причем совершенно напрасно, и что тогда скажет мама.

Наверняка другие подпольщики им так и говорили.

Но кому нужны разумные соображения, если тебе немного за 20, вокруг тебя апрель, и все цветет, и девушки, но в этом чудесном мире безнаказанно творится какое-то невообразимое чистое зло, и ты уже дальше не можешь просто раздавать листовки.

Нападение на 20-й эшелон считается уникальным явлением бельгийского Сопротивления: эта попытка освободить депортированных евреев, закончившаяся массовым побегом, явилась единственным случаем за всю историю Второй мировой войны. В результате «атаки на 20-й конвой» несколько десятков людей были спасены.

Предыстория

На захват Бельгии армии Гитлера понадобилось 18 дней. 10 мая 1940 года Германия вторглась в Люксембург, Нидерланды и Бельгию, а уже 28 мая король Бельгии Леопольд III подписал акт о капитуляции.

(Впрочем, даже в немецкой историографии отмечается, что все эти 18 дней бои были жестокими, бельгийская армия была достойным противником, а солдаты «чрезвычайно храбрыми».)

Сразу после оккупации Бельгии немцы ввели ряд антиеврейских законов и постановлений.

В августе 1942-го началась депортация бельгийских евреев, которых тогда в стране проживало около 75 тысяч, в концлагеря Восточной Европы. Их вызывали якобы для устройства на работу, а затем заключали в транзитные концентрационные лагеря и депортировали на Восток в лагеря смерти, в основном в Освенцим.

Бельгийский городок Мехелен во время немецкой оккупации стал местом, где нацисты сосредотачивали евреев перед отправкой в концентрационный лагерь. Из Мехелена «еврейские поезда» уходили в Освенцим. Ни жертвам, ни сторонним наблюдателям не было известно, что это фабрика уничтожения. Полная информация о лагерях смерти сделалась общедоступной лишь после войны.

Всего до начала 1944 года Бельгию покинули двадцать восемь специальных поездов (конвоев). Из 25 тысяч депортированных выжили только 1240 человек.

Как минимум 17 из них обязаны своей жизнью молодому врачу, уроженцу Киева Юре Лившицу и двум его друзьям, Жану Франклемону и Роберту Майстриу.

Юра Лившиц

Отец Юры был военным врачом и служил в российской армии. Мать родилась в Кишиневе и получила образование в Сорбонне. Старший брат Юры Александр родился в Мюнхене в 1911 году.

После начала Первой мировой войны семья переехала в Киев, где и появился на свет младший сын Жорж (Юра). Будущий герой бельгийского Сопротивления родился 30 сентября 1917 года.

В 1928-м мать Юры и Александра развелась с отцом и уехала в Бельгию, забрав с собой сыновей. Александр получил инженерное образование в Гентском университете. Юра, окончив среднюю школу Атениум в Уккеле, решил продолжить дело отца и начал изучать медицину в Свободном университете Брюсселя.

В школе они с Жаном и Робертом и познакомились.

К началу сороковых Юра Лившиц был красавчик и душа студенческой компании, имел чудесный голос, участвовал в работе самодеятельного студенческого театра, занимался баскетболом и был отличным стрелком, знал французский, немецкий, английский и русский языки.

Все планы перспективного студента смешала война.

После оккупации в Бельгии выходит закон, запрещающий еврейским врачам заниматься медициной. Несмотря на это, Юра заканчивает учебу и получает степень доктора. До лета 1942 года он работает врачом в столичном госпитале Сен-Пьер, дальше подрабатывает в фармацевтической компании.

Тем временем тьма над Европой сгущается.

С переходом Германии к «окончательному решению еврейского вопроса» Юра Лившиц решает уйти в подполье. Свободно владея четырьмя языками, он помогает участникам Сопротивления расшифровывать радиосводки и распространять антифашистские листовки.

Считается, что одной из первых записей в дневнике Юры Лившица было изречение Антуана Сент-Экзюпери: «Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы. Тогда мы сможем жить и умирать спокойно, ибо то, что дает смысл жизни, дает и смысл смерти».

Жан Франклемон

Жан (полное имя Ян Питер Карел) Франклемон тоже родился в 1917 году. Мать его была учительницей фламандского.

Как и братья Лившицы с Робертом Майстриу, Жан учился в школе l’Athenée d’Uccle. Как и они, поступил в Брюссельский Свободный университет; но артистическая натура взяла свое, и вскоре Франклемон бросил изучение математики.

В 1940-х семья Франклемон вынуждена была искать убежище во Франции, но после нескольких месяцев ссылки они вернулись в Брюссель.

Прозвище Жана было Грейпфрут. А стоило бы назвать Трубадуром: он был настоящий бродячий актер, художник и музыкант. Со своим другом Жаком Уизманом он создал театральную труппу «Странствующие комедианты».

Жан состоялся как актер и как музыкант. Во время оккупации «Странствующие комедианты» путешествовали и выступали по всей Бельгии; в их репертуар входили как классические произведения, так и современные пьесы. Нередко актеры позволяли себе несколько вольно менять оригинальные тексты, добавляя в них прозрачные аллюзии и откровенные выпады в сторону ненавистных оккупантов, – к большому удовольствию публики.

Будучи убежденным коммунистом, Жан часто посещает левые интеллектуальные круги и даже входит в состав международных Бригад, с которыми отправляется бороться с режимом Франко в Испании. По возвращении из Испании Франклемон поступил в Академию Камбр (училище искусств).

А потом с ним связался его друг детства, Юра Лившиц, вместе с которым Жан в дальнейшем примет участие в атаке на 20-й депортационный конвой 19 апреля 1943 года.

Роберт Майстриу

Роберт был самым младшим из троих друзей – в марте 1943-го ему исполнилось 22.

Роберт родился в Брюсселе.

Его отец, военный врач, закончивший Первую мировую войну в звании генерала, передал ему свое отношение к немцам: «Ты должен учить немецкий, потому что это язык наших врагов».

В 1939 году Роберт поступил в Свободный университет Брюсселя на медицинский факультет.

Атака на 20-й конвой

Идея нападения на депортационный эшелон, как и было сказано, с самого начала была безумной и безнадежной, поэтому «профессионалы» – бельгийские подпольщики-антифашисты – от непосредственного участия в акции отказались. Но в подготовке помогли: сообщили в гетто о готовившейся атаке.

Комитет защиты евреев, созданный в Бельгии еще в конце 1941 года, также изучал возможность принятия мер по спасению депортируемых в Освенцим и также счел идею напасть на поезд бесперспективной.

А наши дилетанты взялись.

Единичные побеги из депортационных поездов случались и раньше. Например, из предыдущего, 19-го поезда в январе 1943 года бежало 64 человека. Многие из них были пойманы и возвращены в Мехелен.

К марту 1943 года в транзитном лагере Мехелен оказалось много подпольщиков, которых совместно с беглецами из 19-го поезда немцы собирались депортировать в Аушвиц. Так началась подготовка к побегу «изнутри»: были запасены оружие и инструменты для вскрытия вагонов – ножи, пилы и плоскогубцы. За день до депортации лагерная подпольная группа перераспределила личные номера заключенных таким образом, чтобы все участники побега оказались в двух смежных вагонах. Планировалось за первый час пути подпилить в вагонах оконные решетки так, чтобы их можно было выломать.

Идея захвата поезда «снаружи» изначально принадлежала Юре Лившицу. Вместе с двумя друзьями, Робертом Майстриу и Жаном Франклемоном, он решил осуществить план, от которого отказались участники Сопротивления (CDJ), с самого начала не верившие в возможность его реализации.

Кстати, ни Роберт, ни Жан не были евреями и до тех пор не участвовали в движении Сопротивления. Но помочь другу согласились.

Четвертым членом этой отчаянной компании должен был стать Ричард Алтенофф – ответственный за вооружение в так называемой группе G, объединявшей подполье Свободного университета. Но он был арестован гестапо, а затем расстрелян.

Смерть товарища не остановила Лившица, которому Алтенофф успел передать оружие для нападения на поезд.

19 апреля трое друзей на велосипедах приехали в район между муниципалитетами Боортмеербек и Хаахт трассе Мехелен-Левен – туда, где лес подступал к краю железной дороги. Завернули в красную салфетку (которую Майстриу принес из родительского дома) фонарь-молнию и поставили его на путях. Фонарь в темноте можно было принять за стоп-сигнал, на что и был сделан расчет.

Спрятались в лесу и стали ждать поезд.

Из воспоминаний Роберта Майстриу: «Мы лежали в кустах, сердца наши стучали. Вдруг с моего места наблюдения я с изумлением увидел, что поезд, приближающийся к нам, остановился. Он остановился! Это не могло быть реальностью. Мы посмотрели друг на друга. Мы были поражены, мы не рассматривали такую возможность. Это был скорее случай: мы хотели просто оставить фонарь и посмотреть, что произойдет. Жан остался сидеть, Юра возился с пистолетом. В темноте стоял поезд. Минуты, секунды бешено мчались. Все было так, как будто ничего не произошло. Без шума, без ничего. И тогда я решился. Я подумал: “Это будет моя смерть”. Я поднялся и достал клещи. Секунду я колебался: здесь нельзя было медлить, и, взяв фонарь, побежал к вагону…»

Роберт недавно завалил два экзамена в университете и был по этому поводу страшно зол на себя.

С плоскогубцами в руках он бросился к вагону в середине состава. «Я был очень взволнован, когда наконец смог открыть тяжелую дверь вагона. Бледные и испуганные лица уставились на меня. “Выходите, выходите, быстро, быстро!” – закричал я громко по-немецки».

И началось.

Часть людей, следуя команде, мгновенно выпрыгнули. Тем временем меткий стрелок Юра Лившиц начал палить из единственного пистолета из разных точек, имитируя атаку сразу нескольких стрелков. Немцы-охранники, находившиеся в начале и в конце поезда, плохо понимали, что творится в середине, и решили, что на поезд напал целый отряд партизан.

Часть узников осталась в вагоне – побоялись охраны. Выскочившие из поезда люди, скатившись вниз, побежали к лесу.

Майстриу начал было открывать второй вагон, но немцы к этому моменту уже опомнились и начали обстрел беглецов. Поезд двинулся снова. Жану Франклемону, находившемуся под прицельным огнем у немцев, так и не удалось открыть свой вагон. Роберт Майстриу сумел освободить 17 человек.

Парни еще успели сопроводить некоторых беглецов в ближайшее убежище и даже передать им по 50 франков, на которые можно было доехать до Брюсселя.

Находившиеся в поезде подпольщики тоже открыли несколько вагонов. Под обстрелом охраны люди прыгали в темноту.

Еще одним героем в этой истории можно считать машиниста поезда. Альберт Дюмон не только остановил поезд на сомнительный красный огонек (надо полагать, опытный машинист сразу понял, что это вовсе не стоп-сигнал), – он сделал все возможное, чтобы ехать как можно медленнее. И тем самым позволил многим депортируемым выпрыгнуть из поезда, сохранив жизнь: побеги продолжались вплоть до самой германской границы.

Одним из самых молодых сбежавших из поезда ХХ был 11-летний Симон Грановски. Он ехал в Освенцим со своей матерью Ханой вместе с другими 50 обреченными на смерть евреями. Когда дверь вагона открылась, Симон и некоторые из его попутчиков выскочили. Позже он писал в своих воспоминаниях: «Внезапно меня разбудила мама. Поезд все еще продолжал движение, но дверь была открыта. Мама подвела меня к открытой двери. Двое или трое человек выпрыгнули передо мной. Поначалу я не решался прыгать, поезд ехал слишком быстро. Последние слова, которые я услышал от матери, она прошептала мне на ухо: “Поезд едет слишком быстро”. Потом он внезапно сбавил скорость. И я спрыгнул».

Немецкие солдаты начали стрелять, и мальчик спрятался в темноте в кустах. Мама осталась в поезде, который увез ее на верную смерть.

Последствия

Всего из 20-го эшелона удалось сбежать 233 депортируемым. 26 погибли при побеге, 89 были пойманы и отправлены в Освенцим следующими поездами.

Но 118 человек спаслись.

После побега из поезда им удалось найти приют в бельгийских семьях и тем самым спасти свою жизнь. При этом ни одного из беглецов местные жители – честь им и хвала – не предали и не выдали гестапо до самого освобождения страны.

Жан Франклемон после атаки на 20-й конвой был арестован и 4 августа 1944 года заключен в Форт Бреендонк, а затем доставлен в концентрационный лагерь Зонненбург, в ноябре 1944 переведен в Заксенхаузен. После освобождения остался жить в ГДР. Был музыкантом. Скончался в 1977 году.

Роберту Майстриу удалось бежать к партизанам. В течение семи месяцев он скрывался в лесах Арденны, участвуя в различных акциях в составе движения Сопротивления. Он был арестован 20 марта 1944 года. Майстриу прошел концлагеря Форт Бреендонк, Бухенвальд, Дора-Мительбау, откуда был переведен в Берген-Бельзен, где был освобожден 15 апреля 1945 года американскими войсками.

В 1946 году Майстриу был на приеме у генерала де Голля.

После окончания войны он перебрался в бельгийское Конго, где прожил сорок лет. Занимался бизнесом: начал с разведения крупного рогатого скота, затем посадил в засушливой зоне 200 гектаров леса, открыл сеть магазинов. Вернулся в Бельгию по состоянию здоровья. Умер в Брюсселе в 2008 году.

В 1999 году Роберт Майстриу был удостоен звания Праведника народов мира, которым его наградил израильский Музей холокоста Яд ва-Шем за самоотверженную помощь еврейскому народу.

Судьба вдохновителя и командира акции Юры Лившица сложилась трагично.

В ту ночь ему удалось спастись. В течение двух недель Юра прятался в доме своей подруги Жаклин Мондо и ее родителей, Октава и Сюзанны, в Брюсселе. По его просьбе Жаклин рассказала о происшедшей акции их общим друзьям – с предупреждением, что им может грозить опасность. Но один из «друзей», Пьер Романович, оказался двойным агентом. По его доносу семья Мондо и другие подпольщики были арестованы. Октав и Сюзанна были взяты под арест 1 июля 1943 года и заключены в тюрьму Сен-Жиль. Октав казнен 20 июня 1944 года в Людвигсбурге. А Сюзанна отправлена в концлагерь Равенсбрюк, где умерла 30 апреля 1945 года, накануне освобождения. Их дети, Жаклин и ее брат, были также арестованы и посажены в тюрьму Сен-Жиль, но в июне 1944 года были освобождены.

11 февраля 1999 года Яд ва-Шем посмертно признал Октава и Сюзанну Мондо Праведниками народов мира.

Юра Лившиц был также арестован гестапо по доносу Романовича месяц спустя после нападения на поезд, но пробыл в тюрьме недолго.

Держали его в подвале здания штаб-квартиры гестапо на авеню Луиз в Брюсселе, откуда он сбежал в лучших традициях кинематографа: оглушил охранника ударом по голове, переоделся в его форму, забрал оружие и спокойно вышел из здания.

Второй арест последовал через месяц.

26 июня 1943 года братья Лившицы, Юра и Шура, были задержаны гестапо. Они собирались пересечь границу, чтобы добраться через Францию в Англию. В их машине было найдено оружие, специально подложенное туда Романовичем. Оба они были схвачены и посажены в тюрьму Сен-Жиль.

10 февраля 1944 года Александр как участник движения Сопротивления был расстрелян. Юра пережил брата всего на восемь дней.

Незадолго перед расстрелом Юра оставил прощальное письмо своей матери Рахиль.

«Дорогая мама! Любые слова будут бессильны передать то, что я чувствую. Я оставляю эту жизнь, чтобы перейти туда, где царит тишина. Это неизбежно. Я жалею лишь, что не смог помочь тебе выдержать первое испытание – гибель Шуры. Я хотел бы быть рядом с тобой. Дорогая мама! Не плачь, когда будешь думать обо мне. Я прожил свою жизнь не зря. Хочу, чтобы моя смерть не вызвала ни у кого отчаяния. До последнего дня у меня были отличные друзья и единомышленники, и даже сейчас я не чувствую себя одиноким. Дорогая мама, я должен попрощаться с тобой. Хочу, чтобы ты сохранила веру и стойкость. Твой любящий сын Юра».

17 февраля 1944 года Юра Лившиц был доставлен на расстрельное поле в Шаербеек. Как вспоминают очевидцы, перед расстрелом он отказался надеть темную повязку на глаза.

Ему было 26.

Память

О нападении на поезд ХХ в Бельгии молчали 50 лет – пока не ушло из жизни поколение тех, кто в эпоху холокоста верно служил Гитлеру и для кого распространяться об этом было нежелательно.

Сегодня имена трех героев-подпольщиков известны многим поколениям бельгийцев. Об акции нападения бельгийским школьникам рассказывают на уроках истории.

В 1993 году в память об этом в Боортмеербееке, небольшом городке, расположенном между Мехеленом и Левеном, на площади возле железнодорожной станции был установлен памятник погибшим жертвам холокоста. На барельефе его изображены три руки, сжимающие друг друга. Надпись на памятнике гласит: «Прохожий! Воздай дань уважения этим героическим рукам, Они спасли тех, кто был послан в ад силами зла».

В 2003 году снят документальный фильм «Еврейский поезд», режиссер и сценарист – Йохан Оп де Бейк. На русском языке фильм озвучен в 2005 году, был показан на телеканале «Культура» в рамках программы документальных фильмов о второй мировой войне. В Интернете не находится.

Самым удивительным в этой фантастической истории представляется то, что никто до сих пор не снял по ней художественный фильм. Фильм про трех парней с пистолетом, плоскогубцами и красным фонарем, которые совершили невозможное.

Ах да, у них же еще были велосипеды.

Из Сети:

«11 апреля 1945 года войска союзников освободили узников Бухенвальда».

«11 апреля 1945 года произошло освобождение узников концлагеря Бухенвальд. Заключенные взяли в руки оружие, напали на охрану и чуть более чем за час захватили территорию».

«On April 11, 1945, the American Third Army liberates the Buchenwald concentration camp, near Weimar, Germany, a camp that will be judged second only to Auschwitz in the horrors it imposed on its prisoners».

«11 апреля 1945 года, когда к Бухенвальду приблизились американские войска, в нем вспыхнуло восстание, в результате которого заключенные сумели перехватить контроль над лагерем у отступавших соединений СС».

«Лагерь приобрел известность, когда он был освобожден армией Соединенных Штатов в апреле 1945 года; командующий союзниками Дуайт Д. Эйзенхауэр посетил один из его подлагерей».

«Когда 13 апреля 1945 года 3-я американская армия союзников вошла в Бухенвальд, лагерь уже два дня находился в руках интернационального комитета под защитой 15 тыс. бойцов, вооруженных винтовками, пулеметами и противотанковыми гранатами».

«В Бухенвальде не было никакого вооруженного восстания, ЭТО ЛОЖЬ, выдуманная и пропогандируемая коммунистами и подтверждаемая продажными арестантами».

Ну и так далее.

А ведь речь идет о событиях, документированных и исследованных достаточно глубоко, описанных в сотнях книг и диссертаций.

О дне, в память о котором учрежден Международный день освобождения узников нацистских концлагерей.

О месте, название которого не просто стало синонимом слова «концлагерь», но и сделалось именем настолько нарицательным, что при всем его трагизме явилось в народе даже поводом для шуток («бухенвальдский крепыш», помните?) – а это ли не высшая степень признания в общественном мнении и показатель влияния на будущие поколения.

Почему же до сих пор нет согласия по поводу освобождения Бухенвальда ни в обществе, ни даже в академической среде? Можно ли с приемлемой степенью достоверности установить, что на самом деле происходило в те апрельские дни в окрестностях Веймара?

Бухенвальд – один из старейших и крупнейших концлагерей на территории Германии, ставший впоследствии, хотя и неофициально, «лагерем смерти». Он находился в Тюрингии, примерно в 10 км от города Веймара, на склонах горы Эттерсберг. В переводе с немецкого «Бухенвальд» означает «буковый лес», но с лета 1937 года это слово прочно ассоциируется не с красотами природы, а с мучениями и гибелью десятков тысяч людей.

С июля 1937-го по апрель 1945 года через лагерь прошло около 250 000 человек. Среди узников были политзаключенные, свидетели Иеговы, гомосексуальные мужчины, советские военнопленные, евреи, а также военнопленные из всех европейских стран. Из четверти миллиона узников погибли около 56 000 человек.

Исследованием истории Бухенвальдского подполья в разное время занимались советские ученые-историки М. И. Семиряга и П. П. Брицкий. Начиная с 1957 г. в СССР вышли несколько книг – воспоминаний бывших узников концлагеря, в т. ч. М. Виленского, Н. Кюнга, И. Смирнова, С. Богданова, Н. Дегтярева и других. В настоящее время в этой области также проводятся научные изыскания – в частности, историком Станиславом Аристовым, специалистом по истории национал-социализма и системы нацистских концентрационных лагерей, а также сотрудниками Фонда Александра Печерского (с учетом результатов этих исследований составлена изложенная ниже версия событий, представляющаяся нам наиболее вероятной).

Итак, можно определенно утверждать, что 11 апреля 1945 года в Бухенвальде вспыхнуло восстание, в результате которого заключенные перехватили у немцев контроль над лагерем.

Зачем же понадобилось узникам лагеря на исходе войны такое – в любом случае рискованное – выступление? Почему не могли они спокойно подождать несколько часов до прихода союзных войск и какие события предшествовали этой неоднозначной акции?

Сопротивление в Бухенвальде было интернациональным, так как в лагере содержались заключенные из множества стран Европы, от евреев Польши до немецких антифашистов. Подпольщиками были христиане и иудеи, коммунисты, социал-демократы и сторонники других политических платформ. Существовало несколько подпольных политических организаций антифашистов.

Из советских людей в Бухенвальде большинство были военнопленными, остальные – остарбайтеры, гражданские рабочие, насильственно вывезенные в Германию и отправленные в Бухенвальд за саботаж или диверсии.

Первые подпольные группы советских военнопленных возникли в Бухенвальде весной-летом 1942 года. Все они действовали разрозненно и не имели связи ни с иностранными подпольщиками, ни между собой. Организатором одной из групп стал сержант-пограничник Николай Симаков, который и стал инициатором создания общего комитета.

Весной 1942 г. в Бухенвальд попал лейтенант Степан Бакланов, который вскоре стал одним из ближайших помощников Симакова.

С целью координации действий летом 1942 г. на совещании руководителей подпольных групп был образован Советский подпольный политический центр во главе с Николаем Симаковым и Степаном Баклановым.

В это же время возникли первые подпольные группы среди советских «политических» заключенных: в их число входили «восточные рабочие», бывшие партизаны, партийные работники, лишенные своего статуса военнопленные. «Политические русские» вели подпольную деятельность параллельно с группами военнопленных, однако общая координация отсутствовала.

Таким образом, в Бухенвальде действовали две самостоятельные советские организации Сопротивления, не связанные между собой и имевшие эпизодических контактов с отдельными иностранными коммунистами. Слияние групп произошло лишь весной 1943 года.

Идея объединения отдельны`х групп в единую подпольную организацию принадлежала Бакланову. Руководитель одной из подпольных групп Алексей Лысенко по этому поводу писал: «Он предложил мне объединиться с другими группами. Подпольными мы их тогда не называли. Я тогда еще не понимал значения такого объединения, а когда на первом “объединенном” заседании прозвучали слова о подготовке к вооруженному восстанию, это показалось мне чем-то несерьезным, хотя я был за любое предложение Степана Бакланова… О восстании в моей группе речи не было. Слишком велика была ошеломленность пленом, потом изощренным издевательством немцев голодом, изнурительной работой. Надо было прийти в себя после пережитого кошмара…»

Советские подпольщики поставили перед собой на первый взгляд неосуществимую задачу – вооруженное восстание. Другими задачами являлись проведение антифашистской агитации и пропаганды, расширение интернациональных связей, поддержание морального духа узников, саботаж.

Между тем в 1942–1943 годах в Бухенвальд прибывали большие группы заключенных из разных стран, росло число национальных подпольных групп. Необходимо было объединить их силы, и летом 1943 года на заседании представителей подпольных национальных групп был избран Интернациональный лагерный комитет (ИЛК). В его состав от советских подпольщиков вошел Николай Симаков.

Основные задачи ИЛК были те же: улучшение условий жизни узников, сохранение кадров подпольщиков, воспитательная работа с целью устранения недоразумений между отдельными представителями разных национальностей, распространение политической и военной информации, саботаж строительства военных объектов, предприятий и выпуска продукции на них, и главное – подготовка к вооруженному восстанию.

Советские офицеры-подпольщики готовили боевые группы из наиболее смелых и опытных членов организации. Группы были объединены в роты, батальоны, а батальоны – в подпольные бригады. К середине 1943 года советские военнопленные сформировали восемь боевых групп, которые в дальнейшем образовали первую бригаду. К маю 1944-го среди «политических» также были созданы две бригады – «Каменная» и «Деревянная» (названия происходили от материалов, из которых были сделаны их бараки). Зимой 1945 г. была организована еще резервная.

Аналогичные военные формирования были созданы и среди заключенных других национальностей.

Разработкой общего плана восстания весной 1945 года также занимались советские офицеры. Предусматривалось два варианта восстания: наступательный и оборонительный.

По наступательному (плану А) в случае восстания в Тюрингии либо приближения фронта члены организации с оружием выходят на работу, уничтожают конвой, внезапным нападением на эсэсовские подразделения парализуют их действия, захватывают склады оружия и соединяются с восставшими. Оборонительный (план Б) вводился в действие при угрозе массового уничтожения заключенных.

Планом восстания в ситуации возможного противостояния с СС Бухенвальд был разделен на четыре сектора: «красный», «зеленый», «синий» и «желтый». В «красный» сектор входили советские, чешские и словацкие заключенные; в «зеленый» – югославы и поляки; в «синий» – французы, итальянцы, испанцы и бельгийцы; в «желтый» – немцы, австрийцы и голландцы. У каждого сектора было свое задание; например, «красный» сектор должен был штурмовать район казарм СС, жилые помещения обслуживающего персонала и склады оружия и боеприпасов.

Подпольщики подготовили и карты боевых действий. Рекогносцировку местности и получение необходимых данных обеспечивала разведка, которая проникла во все фашистские официальные службы: в рабочие команды, команды носильщиков, пожарные команды, санитарные группы. На основании наблюдений разведчиков советские военнопленные Сахаров и Жданович составили топографические карты прилегающей к лагерю местности.

Одной из главных проблем при подготовке восстания являлась, конечно, добыча оружия. В разных источниках указываются разные данные об арсенале подпольщиков, но в любом случае очевидно, что работа проделана огромная. Вот примерный (неполный) перечень оружия, имеющегося у подпольщиков международной организации к моменту вооруженного восстания: 91 винтовка и 2,5 тыс. патронов к ним; 1 ручной пулемет и 2 тыс. патронов к нему; 16 ручных гранат (немецких) заводского производства; от 107 до 150 гранат собственного изготовления; около 200 бутылок с горючей самовозгорающейся жидкостью; более 150 штук холодного оружия; более 100 пистолетов и др.

Рецепт самовоспламеняющейся жидкости составил советский полковник химической службы Николай Потапов.

На случай ранения заключенных было запасено 20 тыс. индивидуальных пакетов, украденных с эсэсовских складов. Оба плана предусматривали эвакуацию раненых, для чего создавались специальные санитарные дружины; и не просто создавались, но и проходили подготовку под видом тренировочных занятий на случай налетов авиации.

Также были созданы группа летчиков в составе около 30 человек и авторота, которая предназначалась для использования автотранспорта после захвата восставшими гаражей лагеря.

Еще в начале 1943 года подпольщики приступили к созданию нелегального радиоприемника. Первый приемник, собранный Львом Драпкиным и Алексеем Лысенко с помощью немцев Лохманна и Леманна, пришлось разобрать, когда обнаружили пропажу деталей в радиомастерской. Зато второй, собранный летом 1943 года при помощи польского инженера Гвидона Дамазина, был вмонтирован в ведро с двойным дном, заполняемое солидолом для смазки кирзовых сапог. Оно стояло на самом виду – у входа в блок № 7, где размещалась санчасть для советских военнопленных. Подпольщики записывали радиопередачи и делали на их основе политинформации в бараках.

Во второй половине 1943 г., когда исход войны стал ясен, ИЛК стал готовиться ко всяким неожиданностям, в том числе и к попытке эсэсовцев уничтожить заключенных. С этой целью было решено собрать радиопередатчик, чтобы в случае надобности иметь возможность запросить помощь. В монтаже узлов радиопередатчика участвовали, кроме советских офицеров, еще несколько человек разных национальностей, в том числе немцы и чехи.

Итак, самоосвобождение заключенных Бухенвальда не было результатом стихийного выступления. Это был результат многолетней подготовительной работы как в политическом, так и в военном отношении. Интернациональное сотрудничество при подготовке восстания лучше всего характеризуется тем фактом, что не было ни одного случая предательства.

Один из вариантов восстания предусматривал, что при приближении союзных войск военная организация заключенных должна освободить лагерь и защитить его от возможных нападений эсэсовцев.

Однако американцы заставляли себя ждать. От Оппенгейма на Рейне армия генерала Паттона с непрерывными боями прошла за десять дней расстояние в 185 км, перейдя через реку Фульда и приблизившись на 10 км к Эйзенаху. Однако путь в 75 км от Эйзенаха до Веймара она проделала лишь за 11 дней. Паттон объяснял столь медленное продвижение тем, что он якобы имел такой приказ своего верховного командования. Однако даже если такой приказ по каким-то политическим или военным соображениям и был отдан, то, несомненно, Паттон не использовал всех возможностей для того, чтобы помешать частичной эвакуации Бухенвальда, – не послал самолеты, чтобы они летали на небольшой высоте над лагерем, не угрожал СС бомбардировкой, как он это делал в отношении немецких городов. Судьба 50 000 заключенных Бухенвальда генерала не интересовала.

4 апреля 1945 года 89-я пехотная дивизия американцев освободила подлагерь Ордруф, ставший первым из освобожденных США нацистских лагерей.

Начиная с 6 апреля эсэсовцы стали принуждать заключенных остальной части Бухенвальда к эвакуации, используя «марши смерти». Тысячи заключенных покинули лагерь.

В свою очередь, Интернациональный лагерный комитет делал для спасения узников все, что было в его силах. Следуя призывам ИЛК, заключенные отказывались выполнять приказы СС. Тактика проволочек, проводимая лагерным комитетом и заключенными-подпольщиками, привела к тому, что СС не смогли эвакуировать 21 000 заключенных, и тем самым этим людям была спасена жизнь.

С начала апреля 1945 года вопрос о немедленном вооруженном выступлении обсуждался в лагерном комитете и в военном руководстве подпольщиков много раз. В ночь с 3 на 4 апреля такое предложение внес от имени русской подпольной организации Николай Симаков, однако ИЛК его отклонил: по мнению интернационального комитета, необходимо было ждать более благоприятной обстановки, например когда уменьшится количество охраны СС. Симакова поддержали только чехи и французы. На заседании ИЛК 6 апреля Симаков вторично ставит вопрос о немедленном начале вооруженного восстания, однако предложение вновь отклонено. Американские и советские войска были еще слишком далеко.

Между тем насильственная эвакуация заключенных продолжалась, с 5 по 10 апреля из лагеря увезли или угнали более 28 тысяч узников. В ночь с 7 на 8 апреля интернациональная военная организация была приведена в состояние боевой тревоги.

8 апреля ИЛК с помощью подпольного радиопередатчика направил радиограмму 3-й американской армии, в которой говорилось: «Союзным войскам. Армии генерала Паттона. Здесь концентрационный лагерь Бухенвальд. SOS. Мы просим о помощи – эсэсовцы хотят нас уничтожить». Радиопередачу вели советский военнопленный Леонов и польский специалист-радист Дамазин. Текст радиограммы составили немецкие антифашисты Бартель и Кун (руководитель военной организации).

Ответ пришел через несколько минут: «KZ Bu. Hold out. Rushing to your aid. Staff of Third Army». «Концлагерю Бухенвальд. Держитесь. Спешим к вам на помощь. Командование Третьей армии».

Но помощь не пришла. Только два американских штурмовика несколько раз пролетели над лагерем.

В тот же день советские подпольщики вновь предложили незамедлительно начать действовать. Предлагалось осуществить восстание в ночь с 8 на 9 апреля 1945 г. Это заседание советского комитета было последним. Вечером 8 апреля на заседании ИЛК было решено перенести дату восстания на другое число, поскольку недалеко от лагеря стояли гитлеровские полевые воинские части.

На этом же заседании было принято решение об удовлетворении требования комендатуры лагеря по эвакуации лагеря советских военнопленных. Советские представители были вынуждены подчиниться этому решению и 10 апреля 1945 г. построились на эвакуацию. Подпольная интернациональная организация лишалась самой ударной силы – советских военнопленных. Но обстановка была такова, что восстание начинать преждевременно, вокруг лагеря было много войск СС, восстание было бы подавлено с большой жестокостью и с большими жертвами, а возможно, окончилось бы и уничтожением лагеря.

Николай Симаков, Степан Бакланов и другие руководители подпольщиков отказались остаться в лагере, как им было предложено ИЛК. Они вышли на эвакуацию, хотя знали, что это им грозит смертью.

Уходящие военнопленные передали советским «политическим» всю радиоаппаратуру, имущество, пулемет и другое оружие. Бакланов передал командование красной дивизией Ивану Смирнову, который приступил к обязанностям командира красной дивизии с 10 апреля 1945 года.

На следующий день из лагеря было вывезено руководство советского подполья и наиболее боеспособные участники (по разным оценкам от 450 до 600 человек), основную массу которых составили военнопленные.

Но, несмотря на такой удар, советские узники приняли активное участие в столкновениях с оставшимися охранниками, а также в окончательном освобождении территории концлагеря. По свидетельствам бывших заключенных, русские, прежде всего военнопленные, были боевым ядром восстания.

11 апреля положение в лагере оставалось очень напряженным. Американцы пока так и не появились, но подразделения 4-й и 6-й танковых дивизий 3-й армии США продолжали наступление из района Готы через Эрфурт на восток.

Около 10 часов утра комендант Бухенвальда Пистер объявил старостам лагеря о выводе из него подразделений СС. Вскоре приказ объявили через громкоговорители: «Всем эсэсовцам немедленно покинуть лагерь!»

ИЛК в это время мобилизует группы сопротивления и выдает подпольщикам оружие.

Вот что рассказали о событиях того дня бывшие узники Бухенвальда С. Е. Богданов и Н. М. Дегтярев:

«Между 10:00 и 11:00 руководитель ИМО объявил о боевой готовности № 2. Это означало занять исходные позиции для наступления. В 11:00 планомерно была проведена раздача оружия.

В 12:10 эсэсовцы получили приказ по радиотрансляции оставить лагерь заключенных. По радио подается резкая команда: «Всем службам СС срочно покинуть зону лагеря!» Команда повторяется несколько раз.

Ситуация в лагере достигает большого напряжения, «комендант лагеря эсэсовец Пистер со своим штабом бежали. Но 23 сторожевые вышки вокруг лагеря находились в руках эсэсовцев. Эсэсовцы укрепили свои сторожевые цепи и заняли позиции в пограничном лесу вокруг лагеря.

В 14:00 к лагерю приблизился американский танковый дозор. Этими воспользовалось руководство ИЛК.

Подпольный ИЛК дал указание раскрыть все тайники, вооружиться и быть наготове. Среди заключенных пошли слухи об уничтожении лагеря.

Вдруг пронзительно взвыла сирена. Этот вой сирены был сигналом эсэсовцам. Узники приготовились к худшему. Победа или гибель – все будет зависеть от того, насколько правильно руководители восстания определят момент нанесения удара по фашистам. Узники все на исходных позициях ждут команду атаки. Сложившаяся ситуация благоприятствует началу восстания.

В это время слышится команда: «Вперед!» – и серая масса заключенных пришла в движение. Раздались первые выстрелы – это узники первого эшелона бьют по фашистам на вышках, по окнам, где могла бы находиться охрана эсэсовцев, из оружия, запасенного подпольем за долгие годы конспирации. Красная дивизия под командованием Ивана Ивановича Смирнова наступает. В проволочном ограждении появились проходы. Первый эшелон уже за проволокой. Эсэсовцы бегут, они в панике.

Поступает указание действовать второму эшелону, мало оснащенному оружием. Со всех сторон слышны выстрелы, взрывы, но узники не отвлекаются, стремительно бегут к казарме № 14, где хранится оружие. В казарме тихо, эсэсовцев уже нет. Взломав двери, узники проникают в подвал, разбивают ящики с патронами и винтовками, спешно вооружаются.

Однако винтовки оказались разных марок, и патроны к ним были разные. Стали подбирать патроны к винтовкам, и это отняло некоторое время. Прихватили и мелкие гранаты, по 300–350 г. Выскочив из подвала, каждый стал стрелять, проверяя оружие, чем усилили панику. Побежали в сторону гаража и складов – там была наиболее интенсивная стрельба первого эшелона.

Боевые группы захватили помещение комендатуры и другие объекты; дополнительно вооружившись трофейным оружием, они заняли оборону вокруг лагеря, так как американский танковый дозор прошел мимо. Были пленены и заключены в лагерь 127 эсэсовцев. К 15:00 этого же дня Бухенвальд стал свободным: 21 тыс. узников из 18 стран Европы вернулись к жизни.

ИЛК взял власть в освобожденном лагере и начал организацию жизни бывших узников по-новому».

Все это время американские танки передвигают где-то в пределах видимости, но в лагерь не заходили: около 13:00 первые два танка 4-й танковой дивизии приближаются к лагерю из Хоттельштедта, через час двенадцать американских танков замечены возле лагерного хозяйственного двора, еще четыре обходят лагерь по северной окраине. Разворачиваются боестолкновения между войсками союзников и СС к западу от лагеря.

Около 17:00 в лагере появляются американцы – двое разведчиков 4-й танковой дивизии, Эммануэль Десард и Поль Бодо. Через 10 минут с северной стороны в лагерь входит разведывательная группа 6-й танковой бригады. Бывшие заключенные приветствуют и тех и других как освободителей. И те и другие, однако, почти сразу покидают лагерь.

В течение двух дней освобожденный Бухенвальд находился между двумя фронтами. Только один американский бронетанковый дозор прошел мимо лагеря, однако заключенными никто не поинтересовался.

Лишь 13 апреля в лагерь вошли передовые американские части.

История восстания в Бухенвальде 11 апреля 1945 может показаться не такой драматичной, как, например, побег смертников из Собибора или «битва за Маутхаузен» (хотя говорить здесь о «соревновании», разумеется, неуместно). Некоторые исследователи даже ставят вопрос, можно ли использовать термин «восстание» применительно к событиям последних дней существования Бухенвальда.

Вот как отвечает на этот вопрос историк Станислав Аристов: «Безусловно, происходившее тогда во многом не соответствовало образу, сформированному в исследованиях и мемуарах послевоенных лет. Масштаб вооруженного противостояния был не столь велик, а выступления узников действительно происходили в ситуации непосредственной близости союзных войск, что являлось важным условием успеха восстаний. Тем не менее планирование выступлений, подготовка необходимого вооружения, массовый характер, наконец, вооруженное, открытое противостояние своим главным врагам – все это в совокупности может быть охарактеризовано как восстание. В ситуации крайнего физического и психического истощения узников оно представляло собой выдающийся пример героизма».

И с этим трудно не согласиться.

В. И. Колотуша. Отрывки из книги «“Лагерь содержания неизвестен… Место захоронения – Wlodomierz”. История одного из лагерей советских военнопленных»

О моральной обстановке во Владимир-Волынском лагере в 1941–1942 годы

Описания перенесенных лишений, болезней, физических страданий оставили в своих воспоминаниях практически все, кто прошел муки плена и выжил. А вот о ранах душевных решался рассказывать далеко не каждый. И дело вовсе не в скромности. Осмысление глубинных причин серии катастрофических поражений, понесенных Красной армией в начальный период войны, логически подводило к таким выводам, что те, кто вернулся из плена, по понятным причинам предпочитали молчать. В послевоенные годы практически все в нашей стране помнили житейский принцип «чем короче язык, тем целее зубы».

…Помимо воспоминаний бывших узников Владимир-Волынского лагеря еще одним содержательным источником информации о настроениях в среде контингента Офлага являются немецкие протоколы допросов генералов П. Г. Понеделина, И. Н. Музыченко, Н. К. Кириллова, которые, напомним, 11 ноября 1941-го поступили в Офлаг XIA и провели в нем около шести месяцев – до 29 апреля 1942 года. Допросы, о которых идет речь, проводились сразу после пленения генералов спонтанно, и на задаваемые вопросы каждый из них отвечал в духе собственного понимания причин той ситуации, которая сложилась в первые месяцы войны. Что важно – свои мысли и оценки они высказывали в условиях, когда вермахт наносил Красной армии поражение за поражением, и конечный исход войны на тот момент был по меньшей мере проблематичным. Другими словами, записи в протоколах допросов отражают реальные настроения, мысли и оценки конкретных людей, тех самых, которые через несколько недель переступят порог Владимир-Волынского лагеря, став на полгода его узниками. И, очевидно, так думали и так оценивали ситуацию не только они.

Из протокола допроса генерал-майора И. Н. Музыченко в штабе группы армий «Юг» от 09.08.1941 года:

Россия готова к очень длительной войне. Россия не Франция, которая была разбита за 30 дней. Все жизненно важные и важные в военном отношении предприятия эвакуированы за Урал. Это особенно имеет значение уже для Донецкого бассейна. Поэтому даже занятие внутренних русских областей не принесет немцам ожидаемого разрешения. Содержание гарнизонов во всей европейской России не может длиться долго. Если решается судьба Родины, то народ будет сражаться до последнего, даже в Сибири. Пусть правительство совершило ошибки или даже преступления, пусть режим далек от совершенства, но каждый человек любит свое отечество и всегда готов, несмотря на нанесенные обиды, отдать свою жизнь.

И далее:

Немцы пребывают в тяжелом заблуждении, когда они предполагают, что огромное пространство по эту и ту сторону Днепра им будет отдано без сопротивления…

И еще:

Война будет продолжаться долго. Россия, используя большие человеческие и материальные резервы, будет воевать и защищаться до последнего. Война находится еще в начальной стадии, собственно тяжелые бои еще впереди. Россия имеет еще много кадровых войск в резерве, которые до сих пор еще не вступили в бой. Немецкая армия сильно ослабнет вследствие необходимости занятия важнейших пунктов и городов на широком пространстве. Люди и материалы позволяют России быстро формировать следующие дивизии. Если даже существует нехватка командиров, то это не является основанием для капитуляции…

Коллеги командарма Музыченко – генерал-майоры П. Г. Понеделин и Н. К. Кириллов[4] были на допросах более сдержанными.

Вот выдержка из протокола допроса: «Какое-либо выражение критики по отношению к советскому режиму не было продемонстрировано ни одним, ни другим».

Тем не менее П. Г. Понеделин в ходе допросов в штабе 1-й танковой группы немцев относительно исхода начавшейся войны высказывался так же определенно, как и И. Н. Музыченко. Приведем одно из его высказываний:

Должно получиться отвести на восток часть боевых сил, но не много материалов. Сопротивление по ту сторону Днепра будет сильное, там возможно сформировать достаточно армий из находящихся в распоряжении Советского Союза 300 дивизий. Война может продлиться еще от 3 до 4 лет, и разбросанная по всей территории России промышленность будет в состоянии производить необходимое вооружение.

Приведенные выдержки из немецких документов недвусмысленно свидетельствуют, что генерал-майор П. Г. Понеделин не был ни предателем, ни пораженцем – он просто высказывал мысли, которые сегодня воспринимаются абсолютно правильными и объективными. Более того, он совершенно трезво судил о том, как будет складываться ход советско-германской войны и каков будет ее конечный исход. Очевидно, что так же мыслили и многие другие генералы и старшие офицеры, собранные во Владимир-Волынском лагере, – генералы Н. К. Кириллов, С. А. Ткаченко, И. М. Скугарев, полковники М. Ф. Старостин, Н. Н. Григорьев. А также многие и многие майоры, капитаны, лейтенанты…

…Наиболее красноречивым индикатором «состояния умов» основной массы узников Владимир-Волынского лагеря является факт пребывания в нем советских офицеров с немецкими этническими корнями, в терминологии Третьего рейха – «фольксдойче». Согласно идеологическим установкам нацистов, эта категория военнопленных подлежала немедленному освобождению из плена при условии отказа от присяги верности СССР и изъявления готовности служить Германскому рейху. Тем не менее в числе погибших в лагере выявлено много офицеров (несколько десятков!) с немецкими корнями.

В их персональных картах в графе «национальность» внесена запись Volksdeutsche – «фольксдойче», иногда просто Deutsch – «немец». Наверняка у этой категории узников был выбор. Они могли обрести свободу. Могли бы осесть на «кормных» должностях в структурах лагерной администрации или лагерной полиции. Однако в списках лагерной иерархии Офлага XIA – Шталага 365 на сегодняшний день не выявлено ни одного имени из числа пленных с записью в персональной карте Volksdeutschе. Эти офицеры осознанно отказались приносить присягу Германскому рейху и предпочли сохранить верность той стране, которую считали своей настоящей родиной. Именно за преданность своей стране они несломленными погибли от голода и болезней на лагерных нарах.

В дальнейшем, особенно после страшной зимы 1941/42 гг., настроения узников еще более радикализировались. Красноречивое свидетельство содержится в объяснительной записке подполковника А. А. Пастушенко, доставленного во Владимир-Волынский лагерь летом 1942-го и в 1943-м перебежавшего из сколоченного немцами антипартизанского формирования к «нашим»: «При разговоре с пленными во всех чувствуется величайшая ненависть к немцам и усиленная любовь к родине». Похоже, что с весны 1942 года эти изменения в настроениях людей стали трансформироваться в конкретные действия – активизацию лагерного подполья и все более частые попытки побегов на волю.

О лагерном подполье

К сожалению, информация о деятельности групп антифашистского сопротивления во Владимир-Волынском лагере, подтверждаемая документальными источниками, крайне скудна. Из числа бывших узников развернутые воспоминания на эту тему оставили только В. А. Новобранец в его известной книге «Записки военного разведчика» и С. Г. Тончилов в нескольких письмах, написанных в 1984–1985 годы и адресованных руководству городского музея Владимира-Волынского. Для нас важно, что воспоминания этих двух авторов отчасти дополняют друг друга.

Есть немецкие источники по этой теме <…> доклад Е. Кумминга и донесение представителей немецких спецслужб в город Владимир-Волынский относительно проведения массовых арестов среди узников лагеря, направленное в Берлин 17 июля 1942 года <…>.

В другом немецком документе – докладе полиции города Владимира-Волынского от 17 июля 1942 года – утверждалось, что группа «комиссаров» из числа контингента лагеря, действуя в контакте с городским подпольем Владимира-Волынского и партизанскими отрядами в окрестностях города, якобы готовила восстание военнопленных с их последующим массовым побегом в леса к партизанам.

…Суммируя имеющиеся на сегодняшний день документальные свидетельства и послевоенные воспоминания ветеранов лагеря, можно твердо говорить о том, что антифашистское подполье во Владимире-Волынском лагере действительно существовало. Более того, можно попытаться воссоздать его общие контуры, выявить его вожаков, составить представление о том, чем конкретно оно занималось.

Судя по всему, подпольная организация лагеря представляла собой совокупность ряда отдельных, изолированных друг от друга групп, которые взаимодействовали через их руководителей, близко знавших друг друга по довоенному прошлому либо по участию в одних и тех же боях до момента пленения. Единого руководящего центра у организации, похоже, не было, хотя в роли неформальных лидеров выступали старшие офицеры, собранные в «генеральском корпусе». Свидетельство подполковника В. А. Новобранца: «В каждом полку и бараке существовали подпольные группы. В генеральском корпусе, как я уже говорил, действовала подпольная боевая партийная организация 6-й армии. По отношению к другим группам она выступала как высший партийный орган…».

Кстати, «крепкая подпольная группа», по выражению В. А. Новобранца, действовала и в лагерном лазарете. В группу входили работавшие там врачи и, видимо, младший медперсонал.

Формирование групп происходило стихийно и на основе близкого личного знакомства, часто довоенного, между их участниками.

К примеру, лейтенант С. Г. Тончилов, находившийся в лагере с конца сентября 1941-го по лето 1942-го, указывал, что его в свою подпольную группу вовлек встретившийся в лагере подполковник С. А. Семес, который в довоенное время преподавал во 2-м Киевском артиллерийском училище, а Тончилов в качестве слушателя проходил под его началом двухгодичную учебу. По словам Тончилова, там же, во 2-м Киевском артиллерийском училище, до войны преподавал еще один участник лагерного подполья – подполковник П. Ф. Найдис, который влился в состав группы С. А. Семеса в феврале 1942 года после излечения в госпитальном отделении Офлага в Луцке.

Аналогичную ситуацию описал В. А. Новобранец. Рассказывая о совместной с подполковником С. А. Семесом подпольной работе в «украинском полку», Новобранец упомянул, что он вместе с Семесом учился в харьковской школе «Червоных старшин», выпускниками которой они стали в 1925 году, а потом поддерживали отношения, служа в одной стрелковой дивизии.

Очевидно, по такому же принципу возникали и другие группы подпольщиков. Сколько их было? Наверняка внятного ответа на этот вопрос мы никогда не получим, поскольку немногие выжившие в плену члены подпольных групп соприкасались с очень узким кругом своих товарищей и уверенно (а часто и неуверенно) называли только их <…>.

В силу понятных причин – соблюдения правил конспирации, «мимикрии» и просто физической гибели руководителей групп и простых участников подполья в ходе неудавшихся побегов или из-за доносов лагерных стукачей конкретная информация о деятельности подпольщиков во Владимире-Волынском лагере носит разрозненный характер <…>.

Можно уверенно говорить, что группы подпольщиков активно действовали в «украинском полку», и одной из главных фигур там был подполковник Сергей Архипович Семес, командир второй роты этого полка. Уроженец Черниговской области, 1900 г. р. (по другим данным – 1901 года), до войны преподавал во 2-м Киевском артиллерийском училище (командир 2-го учебного дивизиона). После 22 июня был призван в действующую армию и командовал 538-м отдельным гаубичным артиллерийским полком 37-й армии. Участвовал в боях под Киевом, в плен попал 30 сентября 1941 года под Барышевкой («Лохвицкий котел») <…>.

В конце мая 1942 года С. А. Семес заболел сыпным тифом и, как утверждает С. Г. Тончилов, по этой причине не смог принять участие в коллективном побеге из лагеря 1 июня 1942-го. В конце июля того же года полковник Семес был отправлен в Германию и 4 августа 1942 года доставлен в Офлаг 62 в Хаммельбурге. Здесь, в Германии, он, очевидно, и погиб, поскольку следы его теряются.

С. Г. Тончилов в своих письмах-воспоминаниях руководству Владимир-Волынского городского музея называет известных ему участников подпольной группы С. А. Семеса:

– подполковник Павел Филиппович Найдис (в плену скрыл, что он еврей, и назвался Павлом Николаевичем Филипповым (по картотеке ОБД «Мемориал» – Филиповым)). Как и С. А. Семес, преподавал во 2-м Киевском артиллерийском училище. После начала войны командовал 122-м легкоартиллерийским полком 44-й горнострелковой дивизии 12-й армии. В плен попал 9 августа 1941 года в «Уманском котле», будучи тяжело раненным. Во Владимир-Волынский лагерь был доставлен 21 февраля 1942 года после излечения в госпитале для военнопленных Шталаг 365/Z в Луцке (филиале Владимир-Волынского лагеря). Принял участие в попытке коллективного побега из лагеря 1 июня 1942 года, в ходе которого погиб;

– полковник Климов, бывший преподаватель 2-го Киевского артиллерийского училища (других дополняющих данных нет);

– майор Устенко или Усенко (данных нет);

– сам лейтенант Семен Григорьевич Тончилов. До войны учился на двухгодичных курсах во 2-м Киевском артиллерийском училище под началом С. А. Семеса. Воевал в составе 361-го гаубичного артиллерийского полка 140-й стрелковой дивизии 6-й армии. В плен попал 10 августа 1941 года в «Уманском котле» (село Подвысокое), был доставлен во Владимир-Волынский лагерь в конце сентября 1941-го, самым первым этапом, при регистрации получил номер 148. В ноябре-декабре 1942 года был отправлен в Ченстохову, затем в офицерский лагерь в Хаммельбурге (Германия). После войны проживал в Херсоне, работал на разных должностях в речном порту.

Разумеется, С. Г. Тончилов знал далеко не всех подпольщиков из числа тех, кто действовал в «украинском полку». И по понятным причинам он не должен был их знать <…>.

…Воспоминания В. А. Новобранца дают возможность дополнить список членов антифашистского подполья во Владимир-Волынском лагере еще несколькими именами:

– майор (по другим данным – капитан) Владимир Григорьевич Костюк, 1905 г. р. В 1930 году служил вместе с В. А. Новобранцем в одной роте (Новобранец в должности политрука, Костюк – командиром взвода). На начало войны – начальник штаба 891-го стрелкового полка 189-й стрелковой дивизии 6-й армии. По поводу времени и места пленения есть вопросы. 189-я стрелковая дивизия была уничтожена в «Уманском котле», но Новобранец утверждает, что В. Г. Костюк участвовал в боях на реке Ирпень под Киевом. Во Владимир-Волынский лагерь доставлен 3 октября 1941 года, получил регистрационный номер 3140. Летом 1942-го был отправлен в Германию, затем в Норвегию. Выжил в плену;

– капитан Маковенко (данные не найдены);

– майор Григорий Павлович Шаматрин, 1909 г. р., уроженец Черниговской области. С началом войны командовал 591-м стрелковым полком 176-й стрелковой дивизии, входившей в состав 9-й армии прикрытия госграницы (Одесский военный округ). По некоторым данным, попал в плен 21 ноября 1941 года. После пребывания во Владимир-Волынском лагере летом 1942-го был переведен в Офлаг 62, Хаммельбург в Германии. О нем упоминается в протоколе допроса майора Агапова, сумевшего бежать из Хаммельбургского лагеря. Агапов включил Шаматрина в список «немецких пособников», но достоверность утверждений Агапова в данном случае вызывает сомнения. Скорее всего, успешно сработала «мимикрия» Шаматрина во Владимире-Волынском;

– старший лейтенант Михаил Федорович Матюшенко, 1911 г. р. В первые месяцы войны был помощником начальника разведотдела 6-й армии, т. е. В. А. Новобранца. Попал в плен раненым 6 августа 1941 года у села Подвысокое. Сроки пребывания М. Ф. Матюшенко во Владимир-Волынском лагере не установлены. В плену он выжил.

И наконец, о самом подполковнике Василии Андреевиче Новобранце. В своих воспоминаниях он позиционирует себя в качестве одного из неформальных лидеров антифашистского подполья в лагере. Часто излишне навязчиво, с очевидной долей преувеличения.

Но сам факт его участия в подпольной деятельности узников Владимир-Волынского лагеря не должен вызывать сомнений, поскольку В. А. Новобранец действительно активно проявил себя в лагерях советских военнопленных в Норвегии, куда он был отправлен на работы после пребывания в транзитных лагерях в Германии во второй половине 1942 года. Об этом периоде его жизни подробно писал Е. А. Долматовский в уже упоминавшейся книге «Зеленая брама».

Итак, Новобранец Василий Андреевич, 1904 г. р., город Николаев. Кадровый военный. В Красной армии с 1922 года. Член ВКП(б) с 1928 года. С сентября 1922-го по август 1925-го учился в Школе червоных старшин в Харькове. В 1928 году учился в 1-й летной школе в пос. Кача. В 1931–1934 годы – учеба в Военной академии имени Фрунзе, в 1937–1939 годы – в Академии Генштаба. Участник боев на реке Халхин-Гол (осень 1939 года). С апреля 1940-го по май 1941-го работал в центральном аппарате Разведывательного управления Генштаба Красной армии. Там же попал в опалу. Как утверждал В. А. Новобранец, за несанкционированную рассылку информации о реальных масштабах концентрации германских войск вдоль западной границы СССР в преддверии нападения на нашу страну «разведсводки № 8» (известная по текстам многих мемуаров, в том числе по воспоминаниям известного советского диссидента П. Г. Григоренко).

За своеволие был отрешен от должности и переведен на должность начальника разведотдела 6-й армии прикрытия госграницы, которая накануне войны стояла в районе Львовского выступа. В дальнейшем воевал в составе 6-й армии, в первых числах августа попал в окружение у села Подвысокое и 6 августа был пленен, но сумел бежать. Повторно был пленен 22 февраля 1942 года по месту проживания родственников на Украине (оказался в роли «приймака») и ориентировочно 13 марта доставлен из Белой Церкви во Владимир-Волынский лагерь, получив регистрационный номер 8528. В июне 1942 года в составе большого этапа узников лагеря был направлен в Германию, затем в Норвегию, где в самом конце войны возглавил восстание советских военнопленных против немцев. Был репатриирован на Родину, реабилитирован и восстановлен в рядах Советской армии в звании полковника. Умер в Москве в 1984 году. Оставил книгу воспоминаний[5]. О В. А. Новобранце очень тепло вспоминал Е. А. Долматовский в своей книге «Зеленая брама», хотя книга самого В. А. Новобранца вызвала неоднозначную реакцию со стороны исследователей темы пребывания бойцов Красной армии в немецком плену.

Суммируя все доступные на сегодняшний день источники, можно с уверенностью говорить, что в качестве руководителей подпольных групп или наиболее активных участников лагерного подполья выступали также:

– полковник Матвей Фаддеевич Старостин, бывший начальник штаба 67-го стрелкового корпуса. Попал в плен в «Киевском котле» (Сенча, 22 сентября 1941 года). Был одним из организаторов попытки коллективного побега 1 июня 1942-го, в ходе которой трагически погиб (о побеге и о составе его участников будет рассказано ниже);

– полковник Николай Николаевич Григорьев, бывший командир 543-го корпусного артиллерийского полка. Пленен в «Киевском котле». Организовал успешный коллективный побег из лагеря в начале февраля 1943 года. «На воле» воевал в качестве начальника штаба в партизанских соединениях Антона Бринского и Василия Бегмы на территории Волынской и Ровенской областей. В ходе боев был ранен, эвакуирован на самолете в Москву, где умер в госпитале от полученных ранений (о его судьбе будет также рассказано ниже);

– полковник Александр Федорович (Феофанович) Громотович, бывший начальник артиллерии 171-й стрелковой дивизии. Прошел Владимир-Волынский лагерь и ряд лагерей в Германии. По воспоминаниям товарищей по плену, был активным участником антифашистского подполья. В плену выжил. Стал прототипом главного героя книги школьного учителя-краеведа из города Владимира-Волынского А. Кондратюка «“Норд 365 офлаг” борется» (издана в 1995 году в Луцке);

– подполковник (майор) Кузьма Федорович Трофименко, бывший начальник топографического отдела 6-й армии. Согласно воспоминаниям В. А. Новобранца, возглавлял парторганизацию штаба 6-й армии. Пленен 10 августа 1941 года в селе Россоховатец под Зеленой Брамой. Трагически погиб 1 июня 1942 года при попытке побега из Владимир-Волынского лагеря;

– полковник Всеволод Яковлевич Голяшкин, бывший начальник артиллерии 64-го стрелкового корпуса, согласно воспоминаниям одного из ветеранов лагеря, до войны – «начальник артучилища в Киеве» (скорее всего, 2-го Киевского артиллерийского). Принял участие в попытке коллективного побега из лагеря 1 июня 1942 года, в ходе которой трагически погиб;

– старший лейтенант Владимир Захарович Власов, бывший переводчик штаба 21-й армии. Пленен 18 сентября 1941 года в районе Пирятина. Во Владимир-Волынский лагерь доставлен 9 октября 1941 года. С учетом знания немецкого языка (и, очевидно, благодаря все той же «мимикрии») попал в состав группы переводчиков при администрации лагеря. Принял участие в попытке коллективного побега 1 июня 1942 года, но через два с половиной месяца был пойман под Киевом, доставлен во Владимир-Волынский и 11 августа 1942 года расстрелян перед строем узников на лагерном плацу. Наиболее часто упоминаемый в записках выживших ветеранов участник того побега проходит под фамилиями «Власов», «Власьев», «Власенко», «Васильев».

«Век жизни» подполья во Владимир-Волынском лагере был недолог. По существу, меньше года. Наиболее значимые фигуры из числа подпольщиков составили ядро так называемой «бригады Старостина», которая предприняла попытку коллективного побега 1 июня 1942 года, и все или почти все ее участники погибли. Еще какое-то число активистов, предположительно, было выявлено и погибло в ходе массового расстрела 18 июня 1942 года. Новый удар по лагерному подполью был нанесен в ходе репрессий, обрушившихся на узников лагеря в июле 1942 года под предлогом подготовки нового восстания (об этом будет рассказано ниже). А к августу-сентябрю 1942 года большинство остававшихся в живых офицеров-подпольщиков были вывезены в Германию. В числе отправленных оказались, например, С. А. Семес, В. А. Новобранец, А. Ф. Громотович.

Поскольку с лета 1942 года Владимир-Волынский лагерь стал исполнять функцию транзитного с постоянной сменой контингента, то условий для создания новых подпольных групп уже практически не было. Хотя в лагерь продолжали поступать такие боевые офицеры, как герой боев в Аджимушкайских каменоломнях подполковник Григорий Михайлович Бурмин (находился в лагере в начале 1943 года). Пожалуй, единственным «реликтом» прежнего подполья оставалась группа полковника Н. Н. Григорьева, совершившая успешный побег из лагеря в первых числах февраля 1943 года через подземный ход, прорытый из лагерной бани.

О практической деятельности лагерного подполья

По логике, одной из первоочередных задач, стоявших перед лагерным подпольем, было установление связи с внешним миром и получение информации о положении дел на фронте. Такие каналы были найдены, причем их было несколько.

Предположительно, в 1942–1943 годы военнопленные, выходившие на работы в город, каким-то образом смогли раздобыть и пронести в лагерь радиодетали, из которых собрали приемник, позволявший слушать передачи советского радио. Из письма лейтенанта С. Г. Тончилова в городской музей Владимира-Волынского: «Члены подпольной организации выходили с рабочими командами за лагерь и по частям занесли радиоприемник в лагерь, слушали передачи из Москвы, (и услышанное) после передавалось по остальным блокам».

Подтверждение словам С. Г. Тончилова мы находим в письме другого бывшего узника Владимир-Волынского лагеря капитана Григория Андреевича Гарбара в адрес музея в селе Подвысокое:

Мне известно, что некоторые товарищи были в плену в г. Владимир-Волынский (лагерь военнопленных располагался в так называемых «казармах Пилсуцкого») в частности там был начальник разведки дивизиона л-т Смирнов Сергей, который работал кладовщиком хозинвентаря и за организацию подпольной группы слушавшей радио и распространявшей сведения совинформбюро и подготовку к побегу был расстрелян вместе с друзьями в конце 1943 года (сохранены стиль и пунктуация автора письма. – В. К.).

Однако возможность разжиться радиоприемником, по всей видимости, появилась довольно поздно. До этого имелись другие каналы получения узниками лагеря новостей «с воли». Из воспоминаний Юрия Богумиловича Соколовского:

Среди военнопленных работа проводилась, но организованным ли порядком или неорганизованным – трудно сказать. Мы имели систематические информации о положении на фронтах, их доставляли первое время жены начальствующего состава в городе Владимире-Волынском. Я лично узнавал много новостей порядка фронтового у подполковника Ковалева, который был командиром роты, так как ему передавали обрывки газет вместе с передачами жены начсостава. Газеты были украинские, немецкие, но из них мы узнавали, где находится Красная армия…

Ю. Б. Соколовский был доставлен в лагерь 3 октября 1941 года и описал ситуацию применительно к концу 1941 – началу 1942 года. Но о женах командного состава РККА, остававшихся в городе, как о канале получения информации о положении дел во внешнем мире, а также в плане установления и поддержания контактов с городским подпольем Владимира-Волынского, говорил и В. А. Новобранец, доставленный в лагерь в середине марта 1942 года. Однако, как явствует из текста его воспоминаний, в середине лета того же года из-за неосторожности одного из лагерных подпольщиков этот канал связи был перекрыт.

Еще одной ниточкой, связывавшей узников лагеря с городским подпольем Владимира-Волынского, по утверждениям С. Г. Тончилова, был еврей-ассенизатор, вывозивший нечистоты из лагеря (до момента ликвидации еврейского гетто, т. е. до середины 1942 года). А главным каналом связи с городом, судя по всему, стали члены команды военнопленных, выходившей с утра за периметр лагеря для рытья братских могил, в которых затем хоронили умерших. Из письма С. Г. Тончилова в адрес городского музея Владимира-Волынского:

Подпольная организация В.-Волынского концлагеря наладила связь с подпольщиками и партизанами города через ассенизатора, вывозившего нечистоты из территории лагеря, а позднее через связных на месте захоронения в/п подпольная организация получала сводки Совинформбюро о разгроме гитлеровских отборных войск под Москвой, о героических боях за город Севастополь, Одессу, про боевые действия наших партизан. Клочок бумаги со сводкой вкладывался в вареный картофель или в печеную лепешку…

И далее:

Знал я еще и капитана, к сожалению, фамилии не помню, он был старшим на рытье траншеи для умерших зимой 41–42 гг. Я часто выходил на работу с этой командой, по указанию полковника Семеса, для получения сводок Советского информбюро…

Важным практическим направлением деятельности лагерных подпольщиков было ведение патриотической работы среди узников и противодействие проводившимся в лагере кампаниям по набору добровольцев в национальные, а позже власовские формирования.

Из воспоминаний С. Г. Тончилова:

Конспирация дала возможность нам работать длительное время, с октября 1941 по декабрь 1942 г., получать и переписывать сводки информбюро (советские), разносить их по корпусам лагеря, распускать слухи о подготовке советского контрнаступления по всему фронту, вести агитацию против вступления в украинские национальные отряды…

Примерно то же описал в своей книге и В. А. Новобранец:

…В украинском полку началась усиленная пропаганда записываться в украинскую армию… Товарищи по подполью предложили мне и Семесу перейти в украинский полк, чтобы проводить там работу, срывать вербовку в украинскую армию и держать в курсе подпольную организацию лагеря. Мы условились, что Семес будет проситься на должность командира роты, а я буду его ротным писарем…

Еще одна сфера деятельности участников подпольных групп – выявление среди контингента лагеря доносчиков и провокаторов, которых лагерное отделение абвера насаждало в каждом бараке и в каждой роте. С. Г. Тончилов вспоминал: «Наша группа (в казарме) имела указание всех провокаторов брать на учет, но в спор с ними не вступать…» Информация об этой категории находившихся в лагере, по всей видимости, сопоставлялась и обобщалась. Видимо, какую-то часть доносчиков удавалось устранять методом, который был упомянут Е. Куммингом, – дискредитацией в глазах немецкой администрации лагеря. Других, по словам Новобранца, успешно «залечивали» в лагерном госпитале.

Но, похоже, главной задачей подпольщиков Владимир-Волынского лагеря все же была организация побегов «на волю». Хотя собранная на этот счет информация также носит фрагментарный характер, тем не менее мозаика накопленных фактов дает определенное представление о том, когда, куда и в каком числе бежали или пытались бежать узники Офлага XIA – Шталага 365.

Первые побеги из лагеря

Старожилы города Владимир-Волынский со ссылкой на поколение людей, видевших начало немецкой оккупации города, рассказывают, что в первые недели функционирования Офлага режим охраны был относительно мягким. Военнопленных из отделения для рядового состава отпускали на работы в местные хозяйства: наступил сезон уборки урожая, а из-за призыва в армию и эвакуации в местных селах рабочих рук не хватало. За взятку «натурой», т. е. продуктами, можно было даже выкупить на волю приглянувшегося военнопленного. К узникам отделения лагеря по Ковельской дороге, офицерам, относились построже: за периметр лагеря их не выпускали, хотя специалистов некоторых категорий, например техников сахарных заводов и ветеринаров, немцы небольшими группами отпускали. <…>

Тем не менее документально подтверждаемые побеги из офицерского отделения лагеря имели место уже с октября-ноября 1941 года. Свидетельство зондерфюрера Е. Кумминга: «…Из Офлага XIA время от времени убегают офицеры (10.11 или 11.11 три человека), одному или другому удалось пробиться к красным».

В тифозную зиму 1941/1942 года произошел эпизод, который можно рассматривать как попытку коллективного побега из отделения лагеря для рядового состава. Напомним: с ноября-декабря 1941-го во Владимир-Волынском лагере началась эпидемия сыпного тифа. В «Панцерном лагере» она приняла характер катастрофы, и, как уже упоминалось выше, немецкая администрация прибегла к такой мере, как сожжение одного или нескольких бараков, в котором лежали сыпнотифозные больные. После войны один из жителей Владимира-Волынского – И. Яцинский вспоминал:

Я жил недалеко от лагеря. Декабрьской ночью над лагерем поднялся столб огня, а затем послышались выстрелы и крики. Той же ночью ко мне в дом пришли несколько человек. Это были военнопленные, которым посчастливилось избежать огня и гитлеровских пуль и убежать из лагеря. Пленные рассказали, что немцы сожгли живьем 400 человек.

Из приведенных выше воспоминаний получается, что декабрьской ночью 1941-го из «Панцерного лагеря» на фоне сумятицы, вызванной сожжением барака с тифозными больными, смогла вырваться на волю небольшая группа военнопленных, которые попытались найти укрытие в домах жителей города. К сожалению, дальнейшая судьба этих беглецов остается неизвестной.

Зимняя пора не способствует побегам, и это понятно: сплошной снежный покров, на котором различимы следы даже мыши, голый лес, где не укрыться и не спрятаться, мороз и холод, от которого не спасает даже теплая одежда. И тем не менее одна попытка побега из офицерского отделения лагеря зимой 1941/1942 года все же имела место. Она была предпринята 31 января 1942-го майором (подполковником) Григорием Михо. Сведений об обстоятельствах этой попытки не сохранилось, и даже не известно, была ли она актом одиночки или это побег коллективный, но только с одним пойманным и доставленным в лагерь. Но сам факт попытки побега сомнений не вызывает, поскольку он зафиксирован в персональной карте майора Г. Михо, в которую внесена красноречивая запись «убит при попытке побега».

У нас нет сведений о том, случались ли побеги из лагеря или их попытки в феврале и марте 1942 года. Скорее всего, таких побегов действительно не было. Ситуация стала меняться к концу апреля, когда со сходом снега стало легче уходить от погони и скрываться в лесах. Так, 23 апреля 1942 года отмечен успешный побег. Бежал младший лейтенант Григорий Петрович Мильчинко (1905 г. р., пленен 25 сентября 1941-го, Пирятин, во Владимир-Волынский лагерь доставлен 11 ноября того же года). Обстоятельства побега неизвестны.

Неудачную попытку бегства 13 мая 1942 года совершил младший техник-интендант Яков Семенович Щеглов (1911 г. р., пленен 22 сентября 1941 года, Борисполь, во Владимир-Волынский лагерь доставлен 26 декабря того же года). В его персональную карту внесена запись «убит при попытке побега». Обстоятельства попытки неизвестны.

А с середины мая группами стали бежать узники лагеря, работавшие в рабочих командах «Когильно» и «Бискупице» (напомним, эти команды, предположительно, работали над прокладкой кабеля Берлин – ставка Гитлера в Виннице). Из рабочей команды «Бискупице» 16 мая 1942 года был совершен успешный побег, в котором участвовали:

– капитан Даниил Баентаевич Аганаев (1907 г. р., бурят, пленен 22 сентября 1941 года, Пирятин, во Владимир-Волынский лагерь доставлен 9 октября того же года, при прохождении регистрации получил регистрационный номер 3345);

– старший военфельдшер Николай Михайлович Филатов (1910 г. р., пленен 21 сентября 1941 года, Сенча. Во Владимир-Волынский лагерь доставлен 4 октября того же года);

– лейтенант Биша Хибирович Хабиров (1917 г. р., кабардинец, пленен 26 августа 1941 года, Краснополье. Во Владимир-Волынский лагерь доставлен 3 октября того же года).

У лейтенанта Б. Х. Хабирова совершенно уникальная судьба. Был командиром стрелковой роты 980-го стрелкового полка 275-й стрелковой дивизии, попал в плен, но сумел бежать из Владимир-Волынского лагеря и с июля 1943-го по август 1944-го партизанил в рядах соединения Сабурова. Был возвращен в действующую армию, по окончании военных действий на германском фронте воевал на Дальнем Востоке в должности командира пулеметного взвода 275-го гвардейского полка 91-й гвардейской стрелковой дивизии. За отличие в боях в сентябре 1945 года был удостоен ордена Красной Звезды, а в 1985-м, к сорокалетию Победы, был награжден еще и орденом Отечественной войны 2-й степени.

Удачный побег из лагеря 20 мая 1942 года совершил лейтенант Александр Романович Бойко (1911 г. р., пленен 29 января 1941 года, Водино, во Владимир-Волынский лагерь доставлен 28 апреля 1942-го). На оборотной стороне персональной карты А. Р. Бойко запись: «бежал из рабочей команды Когильно». Записи о поимке нет, значит, побег был успешным.

И, кажется, последней в череде выявленных побегов из рабочих команд, работавших на тот момент вне периметра лагеря, была неудачная попытка побега, предпринятая 31 мая 1942 года капитаном Прохором Юрьевичем Мироненко (1904 г. р., пленен 19 октября 1941 года, во Владимир-Волынский лагерь доставлен 09.10.1941 г.).

Групповой побег 1 июня 1942 года

Наибольшую известность получила попытка побега (или побег, удавшийся частично?), предпринятая группой узников офицерского отделения лагеря 1 июня 1942 года. Это событие с разной степенью детализации описано несколькими авторами воспоминаний из числа бывших узников Владимир-Волынского лагеря. В день побега все они находились в лагере, какие-то эпизоды они видели собственными глазами, об остальном слышали от других либо домысливали позже, задним число. События тех дней они описывали много лет спустя, когда в силу возраста и болезней подводила память, путались имена и даты в их рассказах. Будем к этому терпимыми и не станем придираться к деталям, которые, конечно, разнятся в имеющихся на сегодняшний день свидетельствах <…>.

Хронологически наиболее раннее описание побега оставил Виктор Павлович Колмаков, доставленный в лагерь 9 октября 1941 года и сумевший бежать из плена в начале марта 1943-го. В письме на имя А. Я. Вышинского, датированном 28 декабря 1943 года, он писал:

18 июля немцы расстреляли капитана т. Власова Виктора Захаровича, быв. ст. переводчика штаба Юго-Западного фронта и быв. сотрудника НКИ(?)Д (проживал: Москва, Куйб. р., пл. Мошкова, 3, кв. 5). Тов. Власов, зная прекрасно языки, помогал пленным. Наконец создав группу в 30 чел. 1 июня 1941 г. был на работе, зарывая на кладбище могилы, в которых видны были трупы. Убив 1 солдата и остальных связав, пленные бежали, немцы за ними гнались. 4 товарища – полковник Старостин, майор Неверов (выделено мной. – В. К.) и 2 других – прикрывали отход остальной группы, имея 4 винтовки и гранаты. Когда вышли все боеприпасы, товарищ Старостин бросился в рукопашную, но силы были неравные. Палачи привезли в лагерь 4 трупа, вернее, не трупы, а куски человеческого мяса, сложили их на столы посреди лагеря и весь лагерь прогнали строем мимо столов. Через день привезли еще 2 человека и сразу же расстреляли. Всего поймали из бежавших 16 человек, всех убили (да + 300 человек в виде круговой ответственности). Наконец 18.VII.42 привезли и т. Власова, его поймали около г. Киева полицейские. 18.VII т. Власова вывели для расстрела, поставили к стене бывшего гарнизонного клуба, комендант дал команду стрелять, т. Власов провозгласил (весь лагерь был выстроен): «Я не бандит, я воин Красной армии! Долой Гитлера! Да здравствует Советский Союз! Да здравствует т. Сталин! Ура!» Солдаты растерялись, тогда сам комендант Сталер и его холуй переводчик – петлюровец Максимишин (унтер-офицер), выдернув пистолеты, дали по 6 выстрелов в грудь патриота, затем солдаты дали еще 2 залпа в труп… Тов. Власов оказался все же жив, ночью полуживого врачи-пленные из морга перенесли в укромное место, но утром немецкий врач, осматривая морг, не нашел трупа т. Власова. Начались поиски, немцы нашли его и еще стреляли раз 10, пока не кончился…

Итак, из письма В. П. Колмакова мы узнаем имена троих участников побега:

Полковник Матвей Фадеевич Старостин, бывший командир 117-й стрелковой дивизии (июль 1941 – 27 августа 1941 года), затем начальник штаба 67-го стрелкового корпуса. Пленен 22 сентября 1941 года, Сенча.

Майор Митрофан Павлович Неверов, 62-я авиационная дивизия. Пленен 24 сентября 1941 года, Городище.

Старший лейтенант Владимир Захарович Власов, переводчик штаба 21-й армии. Пленен 18 сентября 1941 года, Пирятин.

Еще одно свидетельство очевидца описываемых событий – письмо работника штаба 117-й стрелковой дивизии Александра Артемьевича Иваненко своей жене:

Во Владимир-Волынском лагере я пробыл с ноября 1941-го по июль 1942-го. Было там нас немало, и каждого ждала смерть от голода, болезни, пули, из 100 человек выживало 25–30. Переболел я сыпным тифом, дизентерией, но жив остался. Многие погибли при попытке к бегству, погиб и полковник Старостин (выделено мной. – В. К.), организатор побега группы из 30 человек. Удалось бежать из этой группы не более 14–15 человекам, остальные были пойманы и расстреляны в лагере в назидание другим. Полковника Старостина привезли изуродованного, он отбивался, убил часового, отстреливался из винтовки, но был настигнут, запорот штыками и пристрелен.

Автор письма – Александр Артемьевич Иваненко, служил в должности интенданта в штабе 117-й стрелковой дивизии, которой в начале войны командовал М. Ф. Старостин, т. е. знал полковника лично и, естественно, интересовался его судьбой. Во Владимир-Волынском лагере заведовал вещевым складом (о нем упоминает младший лейтенант Ф. И. Леженин). В 20-х числах июля 1942 года А. А. Иваненко был отправлен из Владимир-Волынского лагеря в Германию, где в августе 1943-го сумел совершить успешный побег из одной из рабочих команд. Смог добраться до своих. Погиб в 1944 году в боях за освобождение Молдавии. Соответственно, его письмо жене могло быть написано во второй половине 1943-го – первой половине 1944 года. В дальнейшем жена А. А. Иваненко, Анна Глебовна, передала письмо исследователю Н. Н. Данилову, который включил его текст в одну из своих публикаций, посвященную судьбе отца – подполковника Н. С. Данилова, сменившего М. Ф. Старостина на посту командира 117-й стрелковой дивизии.

Схожую версию побега изложил уже упоминавшийся выше участник лагерного подполья полковник Н. Н. Григорьев. В момент совершения побега он был болен сыпным тифом и по этой причине не вошел в группу Старостина. Описание побега у Н. Н. Григорьева не столь подробное. Но это свидетельство тоже заслуживает внимания, так как оно определенно было составлено, предположительно, между февралем и августом 1943 года, т. е. всего год спустя после описываемого июньского побега группы Старостина. Сам Н. Н. Григорьев совершил успешный побег из Владимир-Волынского лагеря в начале февраля 1943 года, затем партизанил на Волыни в соединениях А. Бринского и В. Бегмы, в одном из боев был ранен, вывезен самолетом в Москву и умер от полученных ран 24 августа того же года. Итак, свидетельство полковника Н. Н. Григорьева:

Начальник штаба 64 ск полковник Старостин, полковник Голяшкин (выделено мной. – В. К.) и другие советские командиры, около 30 человек, по сигналу набросились на охрану. Одного прикончили, другого связали. 27 ушли, а трое остались. Была организована погоня, к вечеру привезли 17 трупов, среди них Старостина и Голяшкина. Трупы убитых выставили в лагере для устрашения.

Полковник Всеволод Яковлевич Голяшкин (Галашкин), командир 64-го стрелкового полка. Пленен 23 сентября 1941 года, Яготин.

Все три приведенных выше свидетельства были написаны в 1943 году. Поэтому можно полагать, что они ближе всего соответствуют тому, как все обстояло на самом деле. В воспоминаниях, написанных позднее, картина событий постепенно деформируется, что-то определенно домысливается, детали побега приобретают черты мифа. Наглядным тому подтверждением служит описание побега, оставленное младшим лейтенантом Федором Ивановичем Лежениным. Он попал в плен, командуя 9-й ротой 275-го стрелкового полка 117-й дивизии – той самой, которой командовал в начале войны и до своего повышения до должности начальника штаба 67-го стрелкового корпуса полковник М. Ф. Старостин. Из воспоминаний Леженина следует, что он был знаком со Старостиным лично и чуть ли не попал в подобранную им бригаду, члены которой, собственно, и совершили побег. Но свои воспоминания Ф. И. Леженин написал в 1995 году, т. е. через 43 года после описываемых событий, и на примере его материала наглядно видно явление, которое называется «аберрацией памяти».

Итак, отрывок из воспоминаний Ф. И. Леженина:

Когда вышли из вагона, Сашка начпрод сказал: «Город Владимиро-Волынск», и (нас) повели в лагерь. Сашка сказал: «Вот я пришел в родные места». Тут стоял ихний полк, не помню, то ли танковый, то ли артиллерийский, тут он служил командиром взвода снабжения… Встретили нас земляки из Куйбышева 117 сд 21 армии. Старостина (выделено мной. – В. К.) не было, он был на работе. Поскольку мы с Михаилом Гнидиным были из 117 сд, они быстро к нам расположились, обо всем рассказали, в общем, познакомились. Сказали, где живут: казарма, этаж. После того, как мы нашли себе места, пошли к ним на беседы. Я не помню ихних фамилий, должностей, только запомнил одного в звании майор, начальник военторга дивизии, и Старостина запомнил, когда он пришел вечером с работы.

Он был старшим в команде, не помню, сколько их было человек, 40–60. Затем каждый вечер ходили к ним на беседу, Старостин видел нас с Михаилом как смелых боевых командиров, обещал взять в бригаду. Бригада у них была штатная, постоянная. Работа была рытье могил. Были и другие работы.

…Старостин возглавлял бригаду, которая рыла могилу и хоронила. А хоронить было кого. На окраине был лагерь для рядового состава, из которого не вышел ни один живой, рассказывали местные жители. Нас дважды водили туда на уборку территории. Можно было по запаху определить, что там живого не осталось. Они хотели скрыть, но шила в мешке не утаишь.

…Со Старостиным мы ежедневно встречались. Он вел себя степенно, разговаривал мало, но обещал взять в бригаду. В тот роковой день мы уже стояли в строю, радовались. Как подошли два капитана, нас из строя попросили, а капитаны встали. Старостин сказал, что они только один день сходят, проветрятся, а затем вы будете ходить. Как потом узнали, эти капитаны утащили картотеку.

Где-то часов в 11 дня у немцев на вахте была тревога. Мы подумали, учебная, ничего не придали. Где-то часа в 3–4 дня по лагерю раздался слух: «Привезли Старостина!» Мы побежали к штабу. Народ столпился. Охрана усилена. Немцы злые. А Старостин стоял у стены и что-то говорил. Мы только услышали: «Прощайте, товарищи!» Раздались выстрелы, он упал на колени, а затем свалился. И Старостина не стало.

Все последующие дни приводили остальных, некоторых стреляли в бегу. Был слух, что не поймали только двух капитанов… (см. Авторы воспоминаний – Ф. И. Леженин).

После возвращения из плена Ф. И. Леженин написал письмо семье М. Ф. Старостина, в котором сообщил еще некоторые другие подробности побега:

И вдруг во второй половине дня 3–5 часов раздался по лагерю тревожный шум. Старостина ведут! Мы все бежать к нему, но охрана была усилена. Близко невозможно было подойти. Он был избит, гимнастерка без ремня, без головного убора. Подвели к штабному корпусу, торцовой стенке, заставили отвернуться, но он не отвернулся. Что-то много говорил, но я только услышал: «Прощайте, товарищи!» Сколько солдат стреляло, я уже не помню, 3–4. Вот так погиб ваш муж и отец. Он или другие, не знаю кто, убили часового, овладели оружием. Оружие оказалось у Старостина. Он долго отстреливался. Так как он был тяжеловат, грузный, он быстро не мог бежать. И он первым был взят. По-видимому, один из часовых вырвался и сообщил охране. Нужно было их всех убивать. На завтра еще двоих привели, а потом еще не знаю, сколько они поймали, но разговор был, что капитанов они не поймали. Нас отправили в Польшу, а затем в Германию…

Наиболее подробное изложение истории с побегом дал другой ветеран Офлага XIA – Шталага 365 С. Г. Тончилов в одном из своих писем, направленных в городской музей Владимира-Волынского в 1984–1985 годы. Напомним, он был близок к С. А. Семесу и входил в его подпольную группу в «украинском полку». С учетом прошедших сорока лет в воспоминаниях Тончилова тоже прослеживаются проявления «аберрации памяти», и не все в его рассказе выглядит однозначно достоверным. Тем не менее воспоминания Тончилова представляются очень интересными и заслуживающими того, чтобы воспроизвести их максимально подробно. Вот как он описал побег 1 июня 1942 года:

Весной 1942 г. в лагере была сформирована рабочая команда в количестве 50 человек, которые ходили под конвоем гитлеровцев за лагерь на «гробки», так называли в/п это место. Это было большое кладбище, где были захоронены десятки тысяч погибших в/п в зиму 1941–42 г. от тифа, дизентерии и других болезней. Причиной были антисанитарные условия и плохое питание.

Морозы были большие, земля промерзла до 1 м. В начале зимы рыли траншеи, а потом, когда не смогли из-за мерзлоты, то выбрали лощину и начали сваливать трупы погибших в/п слоями. Где глубже – там потолще. А потом возили песок, землю и присыпали их. Когда началась весна, замерзший грунт оттаивал, проваливался, и тела в/п оказались на поверхности. Вокруг торчали обгрызенные руки и ноги. Недалеко был лес, в котором было много одичавших собак, волков и других одичавших зверей. Они всю зиму питались трупами погибших военнопленных.

В первые дни весны гитлеровская администрация, не дождавшись, когда высохнет земля, начала работу по укрытию своих злодеяний, производимых над военнопленными. Военнопленные, ходившие на «гробки», в первые дни говорили, что из лесу к кладбищу было протоптано много звериных троп. По этим тропам зверье ходило на кормежку. Это было страшное зрелище – десятки отгрызенных рук и ног торчали из просевшей потаявшей земли, большое количество нор и подземных звериных ходов проходили вдоль и поперек кладбища, где проваливались работающие в/п. А самое главное – на кладбище стоял невыносимый смрад, трупный запах, который увеличивался по мере увеличения тепла. А земля нагревалась с каждым днем все больше и больше. Гитлеровцы торопили рабочих, а иногда увеличивали (число работавших) на 10–20 человек. Торчавшие части тела из-под земли убирали в отдельно вырытую яму, на тачках подвозили свежую землю и толстым слоем засыпали кладбище, ровняя землю. Больше месяца работали в/п на этом кладбище.

По сведениям, которые имела подпольная группа из канцелярии лагеря, стало известно о списках, составленных на комиссаров, политруков, коммунистов, комсомольцев, евреев, которых должны в ближайшее время расстрелять. Главным переводчиком в лагерной канцелярии был полковник Васильев, пользовавшийся большим, особым доверием администрации концлагеря…

Для этого (т. е. для побега. – В. К.) была проведена подготовительная работа. Во-первых, ждали, когда станет теплее. Была весна 1942 г., ночи были холодные, сыро, туман по утрам, иногда и мелкий дождь. На разведку местности с рабочей командой вышло заранее несколько офицеров. Полковник Васильев сам несколько раз выходил с рабочей командой, все тщательно изучал. Определили место нападения на охрану. Эта операция осложнялась тем, что рядом проходила железная дорога, а дела на фронте были у гитлеровцев далекоидущие. Они сосредотачивали большие силы для летнего наступления, и военные эшелоны проходили каждые 15–20 минут. Надо было в кратчайшие минуты все сделать и уйти в лес. Гарнизон гитлеровцы держали значительный во Владимире-Волынском. Малейший шум или выстрелы, и тут же началось бы преследование.

Все участники побега откладывали по 50 гр. хлеба, остальные члены подпольной группы отдали перед побегом свою пайку хлеба 100 гр. Подготовлены были канаты для связывания охраны, тряпки для затыкания ртов. Группа побега рассчитывала на 10 винтовок охраны и по 3 обоймы патронов.

На утро побега предупредили бригадира и других, что завтра, один день, пойдут старшие. Я тоже пришел и глазами прощался с некоторыми подпольщиками, которых я знал. Многие были больны, но хотели уйти. Это были преподаватели 2 КАУ полковник Климов, подполковник Семес, раненные в Киевском окружении в сентябре – октябре 1941 г.

Чтобы сбить с толку гестапо, которое в первую очередь должно было подключиться к розыску ушедшей рабочей команды, группа была разделена на более мелкие группы. Все оружие и боеприпасы распределены поровну. Мелкие группы было значительно тяжелее обнаружить в лесу. Заранее были определены маршруты направления для них. В эту группу вошел и преподаватель 2 КАУ подполковник Найдис, по национальности еврей, был в лагере под фамилией Филиппов (выделено мной. – В. К.). Желающих было много участвовать в побеге, но, как я уже говорил, ранее была определена группа, которой грозила опасность в первую очередь по сравнению…

Предложили также и подполковнику Семесу, которому я приносил предложение от майора Усенко, с которым я имел постоянную связь, но полковник лежал больным, температура была вторую неделю.

В тот день побега весной 1942 г. все назначенные по списку явились и построились у выходных ворот лагеря. Старшим был полковник Васильев, который до этого неоднократно выходил с командой, поэтому не было никаких удивлений в охране рабочей каманды. Не обошлось без казуса, за которым я наблюдал. Пришло несколько человек из команды, ходившей ежедневно, но п-к культурно отвел их в сторону и сказал: «Завтра пойдете, а сегодня дайте старикам поработать». И все же 1 человек таки влез в строй, как потом оказалось – капитан. Он не входил в список и ничего не знал о готовящемся побеге.

Ворота раскрылись, и вся группа вышла за лагерь. Я походил еще минут 10–15 по двору перед казармой, успокоился от переживания. Было как-то легче и веселей на душе. Я понимал, чем дальше отходили товарищи от лагеря, тем было больше надежды на успех. Все-таки столько трудов и переживаний было вложено в одну операцию «побег». Я пришел и доложил пол-ку Семесу, самочувствие которого было как будто бы легче. Я доложил и о нескольких в/п, постоянно ходивших на работы, и что все обошлось. Они разошлись по казармам и не сорвали операцию.

Но все-таки капитан потом рассказывал: «При выходе из ворот я вскочил в строй, солдат из охраны меня знал в лицо и ничего не сказал. Стоявшие в шеренге новые в/п, шедшие на работу, покосились на меня глазами, но я не придал этому никакого значения. Когда мы, идя по дороге, стали подходить к месту, где дорога найближе подходит к лесу, я заметил перешептывания некоторых в/п между собой. Я не понимал, что происходит. Неожиданно подалась команда, и назначенные в/п по 4–5 человек набросились на каждого гитлеровца. Кто вырвал оружие, другой затыкал в рот тряпку, третий вязал руки-ноги, четвертый бил прикладом по голове. Словом, за 2–3 минуты без шума с охраной было покончено. Построились по группам, распределили оружие и боеприпасы и строем направились в лес. До прохода поезда было 10–15 минут, и за это время надо было скрыться в лесу.

Я стоял, говорил капитан, пораженный неожиданностью и каким-то нервным шоком. Мне крикнули: «Иди, мол, сюда», но я стоял, не двигаясь. Кто-то подал команду: «Вяжите и его!» Меня моментально связали по рукам и по ногам, в рот воткнули кусок тряпки и стянули с дороги в сторону… Через минут 10–15 я услышал гудок поезда, прибывшего на станцию В.-Волынск. Когда прошел поезд, я попытался сесть и осмотреться вокруг. Это мне и удалось. Недалеко от себя я услышал стоны. Это лежали раненые гитлеровцы. Группы в/п уже не было. Только теперь я понял, почему меня не пускали в строй на работу. Я перекатился в небольшую лощинку и лежал там. Солдаты лежали по длине колонны в/п. Кто где стоял, там и напали на него. Прошло уже несколько поездов, время подходило к обеду. Я знал, продолжал капитан, что скоро будут везти на подводе 2 бидона баланды к месту работы на «гробки». И действительно часа в 2 дня, когда 2 солдата с одним в/п везли на подводе обед, подъезжая к месту происшествия, они увидели неожиданное зрелище: по дороге на расстоянии метров 50–60 лежали связанные 10 солдат охраны, раненые, некоторые даже без сознания из-за потери крови. Старший от неожиданности даже выстрелил вверх. Сразу же всех развязали, и 2 солдата начали перевязывать раненых. Потом самых тяжелых посадили на подводу и начали двигаться к лагерю. В последний момент заметили и меня, лежавшего подальше от дороги. Развязали только ноги и вынули тряпку изо рта, ударили несколько раз по спине и, привязав к подводе, повели в лагерь. По дороге ефрейтор спрашивал у меня что и как. Я ответил, что ничего не знаю. По прибытии подводы в лагерь меня заперли в карцер, находившийся за лагерем…

С. Г. Тончилов утверждал, что всего в побеге приняло участие 60 человек. Пятерых офицеров немцы в процессе погони якобы поймали, 55 беглецов смогли уйти от преследования. А далее, по словам С. Г. Тончилова, комендант лагеря, панически боявшийся отправки на фронт, распорядился для соблюдения отчетности хватать случайных людей, бывших красноармейцев, осевших в окрестных селах, и расстреливать их как «участников побега». Но это, похоже, уже явный вымысел. Так же как и мифический руководитель побега – «полковник Васильев». Тем не менее благодаря воспоминаниям Тончилова к списку реальных участников побега можно уверенно добавить фамилию подполковника Павла Филипповича Найдиса (Филиппова).

Подполковник Павел Филиппович Найдис, командир 122-го легкоартиллерийского полка 44-й горнострелковой дивизии. Пленен раненым 9 августа 1941 года под селом Терновка («Уманский котел»). После пленения проходил излечение в Луцке, Шталаге 365/Z – госпитальном отделении Владимир-Волынского лагеря. В плену назвался русским, Филипповым Павлом Филипповичем (Филиповым).

<…>

Воспоминания В. А. Новобранца дают имя еще одного участника побега – майора Кузьмы Федотовича Трофименко.

Майор Кузьма Федотович Трофименко, начальник топографического отдела 6-й армии. Пленен 10 августа 1941 года, село Россоховатец.

<…>

Подробное описание сцены расстрела старшего лейтенанта В. З. Власова оставил Владимир Иосифович Бондарец, автор книги «Военнопленные. Записки капитана». Он попал в плен в мае 1942 года под Харьковом, содержался в лагерях военнопленных в Проскурове, Владимире-Волынском, Нюрнберге, Вольгасте, Лодзи, Моосбурге. В июне 1944-го В. И. Бондарец по подозрению в причастности к созданию антифашистской организации «Братское сотрудничество военнопленных» был брошен в концлагерь Дахау. Весной 1945 года был освобожден и вернулся на Родину. В своей книге, написанной до его смерти в 1959 году и изданной в 1960-м, он утверждал, что был знаком с одним из основных участников июньского побега – старшим лейтенантом В. З. Власовым. Правда, и в рассказе В. И. Бондарца не все выглядит достоверно и до конца убедительно. Вот его версия:

Постепенно я распутал ниточку, тянувшуюся к Власенко (так В. И. Бондарец именует В. З. Власова. – В. К.). В лагере его не было. Попал он в плен в первые дни войны и чуть ли не в том же самом Владимир-Волынске. Работал он при комендатуре писарем. Исполнительный, аккуратный и какой-то немного странный, словно чуточку не в себе…

Далее В. И. Бондарец изложил свою версию побега, не схожую с другими. Команда, решившаяся на побег, работала, мол, в городском овощехранилище. В один из дождливых дней участники команды по предварительному сговору набросились на охрану, обезоружили, связали конвоиров и разбежались.

…Заводилой был Власенко. Некоторых поймали сразу, некоторых – спустя несколько дней. Всех расстреляли. Только о Власенко ничего не было слышно. Думали, что ему удалось дойти до линии фронта. Некоторые поговаривали, что Власенко прихватил с собой списки пленных. Списки не простые: против каждой фамилии условный значок – характеристика. Но это были только разговоры. В лагере болтали много всякого вздора, и трудно было подчас отличить правду от вымысла…

А вот как В. И. Бондарец описывает сцену расстрела В. З. Власова:

Солнце лениво перекатилось с одного края лагеря на другой. От лип протянулись плотные косые тени. На площади заполошно колотили в обрезок рельса: созывали пленных на плац.

Перед клубом собралась большая толпа. Высказывались догадки о причине сбора, одна другой нелепее, невероятнее.

В лагерь вошла группа людей, и сразу все стало понятным.

Впереди шел человек в хорошем синем костюме. Руки его были заломлены за спину и туго стянуты. От этого грудь неестественно выпятилась, походка была деревянная. Восково-бледное лицо обросло густой бородой, один глаз заплыл синим кровоподтеком.

За ним, почти упираясь в его спину штыками, твердо вышагивали двое солдат. Последним шел унтер.

Перед клубом группа остановилась. Человек встал к стене. Напротив него шагах в пяти плечом к плечу встали солдаты и передернули затворы винтовок.

Я услышал фамилию Власенко…

Унтер скомандовал. Вскинулись на изготовку винтовки – дула подрагивали на уровне груди осужденного. Расстояние между ними и блестящей сталью штыков было ничтожно малым. Над площадью повисла могильная тишина.

Власенко долгим тоскующим взглядом переходил от одного лица к другому и, видимо, не находил того, которого искал. Потом его взгляд остановился на солдатах, на лезвиях штыков и вдруг заострился холодным злым блеском. Грудь рывком поднялась, набрала до отказа воздуха, и над притихшими людьми, над широкой площадью, над вековыми кронами зеленых великанов пронесся страстный призыв:

– За Родину! За нашу советскую Ро…

Оглушительным дуплетом грянули выстрелы. С тревожным криком с лип поднялась стая галок.

Власенко упал на колени, медленно повалился на бок, к стене. Унтер выстрелил ему в ухо. Тело Власенко дернулось еще раз и застыло. По земле растекалась красная лужа. На свежеокрашенной белой стене почти рядом остались две небольшие воронки, припудренные кирпичной пылью…

Изучение персональных карт в ОБД «Мемориал» позволило расширить список офицеров, принявших участие в попытке побега 1 июня 1942 года. Вот еще уверенно установленные имена тех, кто погиб в ходе той попытки:

Подполковник Николай Тимофеевич Андреев, командир 618-го горнострелкового полка 192-й горнострелковой дивизии 8-го стрелкового корпуса 12-й армии. Пленен 7 августа 1941 года, село Копенковатое.

Интендант 2-го ранга Василий Богданов, штаб 37-й армии. Пленен 23 сентября 1941 года, Яготин.

Капитан Андрей Исаевич Добросердов, 207-й батальон. Пленен – (?), Бердичев.

Полковник Николай Михайлович Лавров, руководитель тактики Днепропетровского артиллерийского училища. Пленен 2 сентября 1941 года, Днепропетровск.

Старший лейтенант Степан Михайлович Мацегора, 814-й артиллерийский полк. Пленен 8 октября 1941 года, Андреевка.

Техник-интендант 2-го ранга Василий Федотович Спицын, штаб 5-й армии. Пленен 23 сентября 1941 года, Подгородище.

Воентехник Николай Николаевич Филатов, 250-й зенитный дивизион. Пленен 24 сентября 1941 года, Оржица.

Капитан Андрей Якунин, 91-й артиллерийский дивизион. Пленен 7 октября 1941 года, Поповка.

Судя по записям на оборотных сторонах персональных карт, эти 14 участников побега были настигнуты и убиты в день побега, т. е. 1 июня 1942 года. Однако часть беглецов скрывалась в лесах еще какое-то время и была поймана позднее. В их числе:

Майор Андрей Владимирович Никитин, командир 233-го артиллерийского полка в составе 12-й армии. Пленен 6 августа 1941 года, Емибовка.

Капитан Василий Васильевич Касьяненко, 478-й артиллерийский полк. Пленен 24 сентября 1941 года, Бориславка.

Майор Борис Яковлевич Корнеев, командир 283-го корпусного артиллерийского полка 13-го стрелкового корпуса 12-й армии.

Кроме этих 17 твердо установленных участников побега, есть основания присоединить к ним еще двух офицеров, находившихся во Владимир-Волынском лагере, – полковника Михаила (Ивана) Кузьмича Селивестрова (Селиверстова, Селевестрова) и полковника Ивана Саввича Бекмурзаева. Их персональные карты в ОБД «Мемориал» не выявлены, но есть свидетельские показания о том, что они были расстреляны во Владимир-Волынском лагере за участие в побеге.

Полковник Михаил Кузьмич Селиверстов (Сильвестров), замкомандира 45-й танковой дивизии 24-го мехкорпуса по строевой части. Пленен в Зеленой Браме в августе 1941 года, расстрелян во Владимир-Волынском лагере 6 июня 1942 года. Свидетелем участия М. К. Селиверстова в июньском побеге выступил один из членов антифашистского подполья во Владимир-Волынском лагере майор Говоров (упоминался выше).

Полковник Иван Саввич Бекмурзаев, начальник артиллерии 41-й танковой дивизии. Пленен 13 сентября 1941 г. («Киевский котел»). Осетинские средства массовой информации сообщают о нем следующее:

В лагере для военнопленных он стал одним из организаторов побега 60 старших офицеров в мае 1942 г. Однако через несколько дней часть офицеров была поймана и возвращена в лагерь, где они были страшно избиты и искусаны собаками. В числе двух последних пойманных был и полковник Бекмурзаев. В тот же день перед строем военнопленных их расстреляли.

И наконец, еще о трех персонажах, которые, по всей очевидности, имели касательство к побегу из Владимир-Волынского лагеря 1 июня 1942 года. Для понимания, о ком пойдет речь, еще раз обратимся к свидетельствам бывших узников лагеря.

Из протокола допроса младшего лейтенанта Виктора Семеновича Бончковского:

Во Владимире-Волынском группа полковников – подполковников (и только один лейтенант – Власов) в количестве 30 человек работали у танковых казарм под охраной немцев, напали на немцев и лопатами убили нескольких охранников (об этом группа договорилась еще раньше. Трое из этой группы работавших собрали трупы и передали их немцам, за что были освобождены из лагеря (фамилии этих предателей я не знаю)). Остальные 27 человек бежали. Этих людей преследовали и при обнаружении всячески издевались, а затем расстреливали. Власова поймали позже других, привезли в г. Владимир-Волынск в лагерь, где и расстреляли… (выделено мной. – В. К.).

С показаниями В. С. Бончковского совпадают воспоминания техника-интенданта Василия Гавриловича Иванова:

Утром, каждый день, 30 пленных старшего комсостава ходили убирать освобожденный от пленных красноармейцев лагерь. Приблизительно в середине мая пленные напали на охрану, обезоружили их и побежали в лес, но трое из них отказались и остались со связанными конвоирами.

Комендант лагеря организовал облаву, и 7 человек пленных были заколоты штыками при схватке с настигшими их немцами. На следующий день их привезли в лагерь, среди них был и полковник Голяшкин. 3 же пленных, не пожелавших бежать, привезли к лагерю, но поместили за проволокой. Если бы немцы привели их в лагерь, то пленные устроили бы им самосуд, так как они были сильно возмущены.

В дальнейшем каждые несколько дней спустя были слышны залпы со стороны кладбища. Пленным объявляли, что еще расстреляно 6, 7 и 5 из числа бежавших 27. Позже привели в лагерь еще одного пленного и сказали, что это последний. Пленного сопровождали 3 немецких солдата и комендант. Его поставили посредине к стене украинского корпуса, комендант скомандовал солдатам что-то по-немецки. Раздались выстрелы, и пленный упал, а комендант выстрелил из своего револьвера в голову упавшего. Затем подвода подъехала и вывезла расстрелянного на кладбище (выделено мной. – В. К.).

Итак, в большинстве свидетельств бывших узников Владимир-Волынского лагеря указывается, что в составе бригады, возглавлявшейся полковником М. Ф. Старостиным, которая вышла за ворота лагеря утром 1 июня 1942 года, было 30 человек: 27 офицеров, нейтрализовав охрану, бежали, 3 человека остались. Причем один из этих троих вернулся в лагерь и сообщил немцам о побеге. В офицерской картотеке ОБД «Мемориал» выявлена персональная карта одного из бывших узников лагеря, которая, похоже, дает ответ на вопрос о личности этого человека. Речь идет о младшем лейтенанте Марченко А. И., освобожденном из лагеря неделю спустя после побега.

Обращают на себя внимание сразу три момента: освобождение А. И. Марченко имело место 8 июня 1942 года, в условиях, когда в лагере силами абвера и его внутренней агентуры велось усиленное дознание о связях бежавших с другими узниками. Формулировка «освобожден ввиду непригодности к военной службе» уникальна и абсолютно не вписывается в рамки отношения немцев к советским военнопленным. И главное – запись об освобождении сделана тем же почерком, которым внесены записи о смерти (или казни) большинства участников побега, а именно старшего абверовца лагеря капитана Гюнтера Эриха.

Определенно младший лейтенант Марченко в число членов антифашистского подполья лагеря не входил и в бригаду Старостина попал случайно. Некоторые из ветеранов лагеря упоминают о свалке, возникшей при выходе бригады из ворот. Напрашивается предположение, что именно Марченко явочным порядком втиснулся в колонну, а после побега, т. е. после того как старшие офицеры набросились на охрану, а затем кинулись бежать, он вернулся в лагерь и подал тревогу. За эту услугу он, очевидно, и был освобожден из лагеря.

И, похоже, еще одним из тех, кто входил в состав той тройки, которая в последнюю минуту отказалась бежать, был полковник Михаил Александрович Кудрявцев, бывший командир 253-й стрелковой дивизии, державшей оборону южнее Кривого Рога, по линии с. Широкое – п. Высокополье. Однозначно он прошел Владимир-Волынский лагерь и, согласно ряду источников, был в составе бригады М. Ф. Старостина в день побега. Цитирую одно из найденных упоминаний о М. А. Кудрявцеве:

Крупное восстание военнопленных произошло во Владимир-Волынском офлаге в июне-июле 1942 г. Здесь капитан В. З. Власов (старший переводчик штаба Юго-Западного фронта и бывший сотрудник НКВД) с целью побега создал группу военнопленных офицеров из 30 человек, которую возглавил бывший командир 253-й стрелковой дивизии Кудрявцев.

О пребывании М. А. Кудрявцева во Владимир-Волынском лагере упоминает Ю. Б. Соколовский, который, напомним, работал в лагерном лазарете в качестве дезинфектора. В письме, направленном в 1978 году тогдашнему первому секретарю Владимир-Волынского горкома партии П. С. Мизюку, Соколовский называет Кудрявцева в числе начальников лагерного госпиталя, по всей вероятности, вторым после умершего от сыпного тифа полковника Иосифа Лаврентьевича Михайлова (с 11 ноября 1941 по 11 марта 1942 года).

В плену М. А. Кудрявцев выжил, но при прохождении фильтрации после освобождения из плена в 1945 году о своем пребывании во Владимир-Волынском лагере промолчал. Заявил, что с момента своего пленения 14 августа 1941 года и вплоть до освобождения весной 1945-го якобы содержался в Германии, в Шталаге XIIID, Хаммельбург, затем в крепости Вюльцбург.

Из карты ясно видно, что М. А. Кудрявцев о своем пребывании во Владимир-Волынском лагере не упомянул. Напрашивается логичный вопрос: почему?

Для сравнения ниже выложена другая карта о прохождении фильтрации, оформленная на полковника Ивана Потаповича Гудкова, командира 204-й воздушно-десантной бригады, пленен 22 августа 1941 года, Черкассы.

Обе карты – и на полковника М. А. Кудрявцева, и на полковника И. П. Гудкова – оформлены в одном и том же фильтровочном лагере – «32-й запасной стрелковый полк 12-й запасной стрелковой дивизии». Оба полковника доставлены в пункт прохождения фильтрации в один и тот же день – 2 сентября 1945 года – и из одного и того же лагеря – Шталага 277, Валау. Обе карты датированы одним и тем же числом – 13 сентября 1945 года – и заполнены рукой одного и того же сотрудника. Но главное для нас – оба полковника, прошедшие Владимир-Волынский лагерь, по-разному детализируют свое пребывание в плену. И. П. Гудков прямо указывает, что был в лагере военнопленных во Владимире-Волынском и что на протяжении трех месяцев он исполнял здесь функции командира роты.

Еще одна типичная карта о прохождении фильтрации, оформленная на полковника Александра Максимовича Исаева, бывшего начальника связи 2-го мех. корпуса, плененного 8 августа 1941 года, с перечислением всех этапов плена. Причем справка оформлена там же, в 32-м запасном стрелковом полку 12-й запасной стрелковой дивизии, и заполнена рукой того же проверяющего, что и в случае с Кудрявцевым и Гудковым.

Сколько же всего человек пыталось бежать из Владимир-Волынского лагеря за два с лишним года его существования? Скольким из них это удалось сделать? Сколько из них погибло? Полных, исчерпывающих ответов на эти вопросы мы наверняка не получим. Но совершенно ясно, что решиться на побег могли самые храбрые, самые стойкие, самые преданные Родине узники лагеря, и данная глава является попыткой воздать должное их мужеству и отчаянной смелости.

Еще год назад вы не нашли бы имени Розалии Фридзон в «Википедии»[6]. Самый крупный и наиболее популярный справочник Интернета не содержит информации о фашистском концлагере Эрувиль, действовавшем во время Второй мировой на территории Франции, и о женском партизанском отряде «Родина». О городке Тиль «свободная энциклопедия» лаконично сообщает, что это «коммуна во Франции», население которой «на 2010 год составляло 1616 человек».

Между тем история этого крошечного городка, этого заурядного по тем временам – среди тысяч подобных – концлагеря, этого небольшого партизанского отряда и этой более чем обычной женщины заслуживает того, чтобы о ней знали не только родные и близкие участников тех событий.

Такая как все

Если бы кто-то рассказал Розалии Захаровне (род. в 1903 г. в деревне Литвиново Полоцкого уезда Витебской губернии, национальность – еврейка, член КПСС, образование среднее), как резко изменится ее судьба после июня сорок первого, она бы, конечно, не поверила.

Скромная заведующая райздравом, средних лет, замужем за партийным работником, воспитывает дочь. Вполне заурядная биография. А потом размеренная жизнь внезапно заканчивается, и начинается война. Чужие документы, чудом спасенная дочь, минское подполье, партизанская спецгруппа, арест, тюрьма, пытки, работа в шахтах Лотарингии и на производстве ракет «Фау-1», концлагерь и побег из него, партизанский отряд во Франции, звание лейтенанта французской армии и встреча с генералом Шарлем де Голлем – неужели все это об одной и той же женщине?

В 1920–30-х годах – на комсомольской и партийной работе в Белорусской ССР. Накануне войны работала заведующей Дзержинским районным отделом здравоохранения. Член коллегии Наркомздрава БССР. Любящая жена и мать.

В сложившихся обстоятельствах

Война застала Розалию Захаровну в Дзержинске. Будучи партийным чиновником, организовывала эвакуацию раненых, доставленных в районную больницу. В первые же дни войны проводила на фронт мужа – тоже партийного работника, ставшего политруком стрелковой роты, а затем попыталась уехать сама. Но было уже поздно.

Кругом были немцы. Уже стало известно, что фашисты убивают евреев и коммунистов.

Внешне она не была похожа на еврейку. К тому же, родившись в деревне и живя вместе с белорусами, умела делать любую деревенскую работу, а также хорошо знала христианские молитвы. Это помогло ей, когда она с 14-летней дочкой Эллой стала батрачкой в деревне Койданово Дзержинского района.

Хозяйка, заподозрив в Элле еврейку, сообщила старосте. Розалию вместе с дочкой вызвали в полицию якобы для проверки документов. Фридзон знала, что их ждет, и решила пробираться в Минск.

В Минске их с дочкой приютила хорошая знакомая Варвара Николаевна Филиппович. До войны она работала заведующей детским домом в Дзержинске (по другим данным – главврачом Дзержинской больницы). Ее муж погиб в первые дни войны. Роза попросила Варвару спасти ее дочь, и Филиппович вписала Эллу в свой паспорт. Так Элеонора Давыдовна Фридзон стала Еленой Антоновной Филиппович.

Варвара Филиппович за спасение Элеоноры и Розалии Фридзон в 1999 году была включена в список «Праведников народов мира в Белоруссии» – неевреев, получивших звание «Праведник народов мира» от израильского института Яд ва-Шем за спасение евреев во время холокоста в Белоруссии, подвергавших опасности при спасении свою собственную жизнь и жизнь близких. По данным Яд ва-Шем, на 1 января 2016 года такие звания присвоены 618 лицам.

Белоруссия занимает 8-е место в мире по числу праведников после Польши, Голландии, Франции, Украины, Бельгии, Литвы и Венгрии.

Сама же Розалия оказалась в Минске с чужими документами.

Минское подполье

Новый паспорт на имя Екатерины Дмитриевны Семеновой для Розы достали друзья. Под этой фамилией Фридман жила в Минске во время оккупации. В начале сорок второго бывшая заведующая райздравотделом устроилась работать санитаркой в 3-й Советской (инфекционной) больнице.

Вскоре «тетя Катя» стала активной участницей Минского партийного подполья – связной.

Минское антифашистское подполье признано одним из сильнейших в мире подпольно-партизанских движений, крупнейшим городским подпольем Европы. Самой известной и уникальной диверсией белорусских партизан и подпольщиков в годы Великой Отечественной войны стала операция по ликвидации гауляйтера Белоруссии Вильгельма фон Кубе (непосредственным исполнителем, кстати, тоже была женщина).

О дальнейших событиях сама Розалия Фридзон рассказывала лаконично: «Переболела сыпняком, после чего была переправлена в партизанский отряд. Там приняла присягу, вошла в состав диверсионно-разведывательной группы “Родные”. Вернулась в Минск. Более года собирала сведения по дислокации воинских частей врага. Арестована в декабре сорок третьего».

«В должности бойца»

Розалию переправили в Налибокскую пущу в партизанскую бригаду имени Пономаренко, где она приняла присягу и была зачислена в группу спецназначения. Бывший секретарь Барановичского подпольного обкома партии и командир партизанского соединения Барановичской области Герой Советского Союза генерал-майор Василий Ефимович Чернышев, известный среди партизан под именем «батька Платон», в 1965 году выдал бывшей «подчиненной» такую «характеристику с места работы»: «Тов. Фридзон Р. З., работая в группе спецназначения, выполняла различные задания подпольного центра, в частности, проводила разведку немецких гарнизонов, войсковых частей, огневых точек противника, выявляла предателей, доставляла медикаменты, через спецгруппу приводила людей в партизанскую бригаду им. Пономаренко и выполняла другие поручения. Работала хорошо и давала ценные разведывательные данные», – удивительный, если вдуматься, диссонанс между формой и содержанием «характеристики».

Много позже вмешательство «батьки Платона» помогло Фридзон избежать репрессий уже в СССР.

О том, насколько насыщенным – если можно так выразиться – стал для этой женщины сороковой год ее жизни, свидетельствует и представление к награждению медалью «За отвагу»: «…С 23 июня 1943 г. являлась связной спецгруппы “Родные” и одновременно руководила работой группы связных в количестве 11 человек. Среди служащих больницы лично распространяла советские листовки, занималась выявлением лиц, сотрудничавших с гестапо, а также сбором и передачей в спецгруппу разведданных по городу Минску и медикаментов. В то же время привозила из спецгруппы в Минск для подпольщиков мины и взрывчатку, используя в этих целях специальную повозку с вмонтированным двойным дном. Вывела в партизаны 25 человек из украинского батальона».

Тогда же, в конце 1943 года, бойцом десантной группы специального назначения «Родные» стала и 16-летняя Элла Филиппович (Фридзон).

БЕЛОРУССКИЙ ШТАБ ПАРТИЗАНСКОГО ДВИЖЕНИЯ

24.10.1945 г.

СПРАВКА

Дана настоящая Фридзон Розалии Захаровне в том, что он действительно состоял в партизанском отряде бригады им. Пономаренко с… января 1943 по 25 декабря 1943 в должности бойца. С августа 1942 г. связная.

Институт истории партии ЦК КП Белоруссии

П А Р Т А Р Х И В

29 июня 1965 г.

Гр-ке Фридзон Р.З. (на заявление)

ФРИДЗОН Розалия Захаровна, 1903 года рождения, с августа 1942 года являлась связной партизанского отряда с января 1943 года по февраль 1944 года числится партизанкой Белоруссии Великой Отечественной войны.

Архивная справка составлена по материалам партархива.

Зам. директора института истории партии при цк кп белоруссии по партархиву (почанин)

Арест

В декабре 43-го после провала связной Ольги Клебанович «Семенова» была арестована гестапо на явочной квартире. Вот что пишет о дальнейших событиях доктор исторических наук Эммануил Иоффе, изучавший архивные и музейные материалы в поисках информации о Розалии Фридзон: «Ее били, травили собаками, выбили зубы, но она никого не выдала. До конца жизни у этой мужественной женщины оставались следы от укусов гестаповских овчарок. На месте рваных ран осталось много вмятин. Ничего не добившись от подпольщицы, фашисты бросили ее в концлагерь по улице Широкой, а затем перевели в тюрьму СД».

Эрувиль

В начале 1944 года оккупанты вывезли из Белоруссии группу физически здоровых заключенных минской тюрьмы для использования их на различных работах. Часть из них попала во Францию.

«Начиная с 1942 года во Францию в рабство, на принудительные работы (шахты, рудники) были вывезены из Советского Союза десятки тысяч военнопленных и мирных граждан. По последним данным исторических исследований, их было не менее 125 тысяч. Специально для такого количества пленных на территории Франции было построено 39 концлагерей. Находясь в плену, людям пришлось выживать в не поддающихся человеческому разуму условиях концлагерного террора. Но и в этих условиях советские люди не признали себя побежденными. Они мужественно боролись, организовывали в лагерях подпольные комитеты, совершали диверсии, находили связи с партизанскими отрядами Сопротивления» (Ю. П. Миногин, президент Межрегиональной общественной организации ветеранов французского Сопротивления «Комбатан Волонтэр»).

27 февраля 1944 года один из эшелонов доставил женщин-заключенных в лагерь, расположенный недалеко от городка Тиль, близ бывшей линии Мажино. Вот как описывает это «путешествие» белорусский журналист и писатель Роман Ерохин в своей книге «Девчонки наши за Верденом»:

«…Узниц загрузили в вагоны, причем так тесно, что они стояли, прижавшись друг к другу. Никто не знал, куда отправляется грузовой состав. Ехали долго, в пути давали только пить, никого из вагонов не выпускали. Многие падали в обморок, умирали. Их невозможно было вынести из вагонов, поезд если и останавливался, людей не выпускали. Наконец прибыли, раздвинули двери, женщины просто вываливались из вагона совершенно обессиленные. Вынесли в сторону мертвых, приказали строиться. Состав прибыл на север Франции, в Лотарингию, местечко Эрувиль, в концентрационный лагерь с таким же названием. Неподалеку находились шахты, имеющие выход на поверхность без лифтов. Шахтерский городок Тиль ужаснулся, увидев колонну изможденных женщин в деревянных колодках и полосатой робе, идущих под охраной эсэсовок с овчарками в шахту. В Тиле уже был концентрационный лагерь для евреев, в котором постоянно дымила печь, взятая фашистами у местного фермера, использовавшего ее для сжигания останков скота. Евреев не гоняли на работы, просто душили в газовых камерах и сжигали в этой печи, наводя ужас на местное население».

До Второй мировой в Тиле добывали руду. Нацистская Германия пыталась наладить в городских шахтах производство ракет, для чего неподалеку был построен концлагерь Эрувиль (Errouville). Война шла к концу, немцы спешно строили заводы для производства фау-ракет (баллистические ракеты дальнего действия) в надежде переломить ход боевых действий в свою пользу. Для тяжелых работ они использовали узников концлагерей.

Среди привезенных были бывшие подпольщицы и партизанские связные из Минска Надежда Лисовец, Мария Андриевская (Рыжкова), Лариса Самчинская, Розалия Фридзон («тетя Катя»), Нина Корякина, Евдокия Петракова, Елена Дик, Надежда Дерех, Тамара Мыслевец и другие.

Каждый день на рассвете их привозили на поезде в шахту Тиля на каторжные работы и каждый вечер в сумерках их везли обратно в лагерь. Под землей женщины должны были строить ангары для самолетов.

Из книги Ерохина «Девчонки наши за Верденом»:

«Двор рудника.

Колонна Сони Байковой (из дер. Крупели, Лужский район) стоит молча, хмуро. Опираясь на лопаты, все неотрывно смотрят на площадку, где рядками лежат погибшие женщины.

А из подземелья еще и еще выносят обезображенные трупы узниц…

Двадцать пять трупов.

– Видать, вся колонна под обвалом, – тихо говорит тетя Катя. Поодаль от колонны сидят конвоиры – будничные, равнодушные, завтраки жуют…

Женщины медленно подходят к площадке, складывают попарно лопаты, как носилки, кладут на них погибших, поднимают на плечи. То же делают те, что вытаскивали трупы из подземелья.

Вытягиваясь в длинную процессию, медленно идут на пустырь.

Галя Демьянова не отходит ни на шаг от Нади, плачет.

Подходят к свежевырытой неглубокой яме, складывают на ее краю рядком трупы.

Надя Лисовец, Нина Агошкова, Варвара Смирная, Лелька Кабановская, Аня Михайлова, Лия Русакова, тетя Катя прыгают в яму, бережно принимают тела погибших каторжанок, укладывают на песчаное дно…

…Девчонки молча смотрят на свежий холм. И дальше – на весь пустырь, который горбится уже высохшими холмами и холмиками. Огромное кладбище без крестов и надгробий. Только холмы.

– Ком! Ком! – кричат конвоиры…»

Розалия Фридзон вспоминала: «Мы чувствовали постоянную поддержку французских друзей. – Рабочие делились с нами своими обедами. Если замечали у женщин истертые от деревянных колодок ноги, приносили и обувь. А главное – это моральная поддержка, вести о победах советских войск».

Вскоре женщины создали подпольный комитет, в который вошли Надежда Лисовец, Розалия Фридзон и Анна Михайлова. Комитет через вольнонаемных французов и итальянцев связался с руководством советских партизанских отрядов в городе Нанси. Женщинам поручили проводить саботаж на рабочих местах, распространять среди заключенных листовки и газеты, помогать организовывать побеги. Немцы собирались затопить шахты вместе с узниками при приближении войск союзников.

«Самым памятным событием в лагерной жизни Эровиля, – вспоминала смолянка Елена Кабановская, – было, конечно, как мы отметили день Первого мая 1944 года. В то утро блоковая Шурка-пластинка, как мы ее прозвали за угодничество перед немцами, как обычно, закричала: “Девочки, подъем!” Но никто не шевелился. Она продолжала кричать, а мы все лежали на нарах, как будто это к нам не относится. В барак ворвалась охрана. Нас силком стаскивали с нар и прикладами гнали на плац. Пока охранники возвращаются в барак за оставшимися, те, что в строю, снова разбегаются. Правда, синяков и шишек мы получили в то утро немало, но и охранникам пришлось попотеть.

Наконец им удалось нас построить и вывести из лагеря. Но едва мы достигли улиц Эровиля, как в наших рядах грянула песня. Что пели? “Интернационал”. И еще, знаете, довоенные: “Москва майская” и др. Над колонной взвились красные косынки, лоскуты. Я, помнится, размахивала красной майкой. В общем, что у кого было красного цвета, то и стало в его руках флагом. Нас бьют, а мы поем. Нас бьют, а мы поем. Из домов стали выглядывать, выбегать разбуженные нашими песнями французы. Кто смотрел на нас с недоумением и страхом, кто с восхищением. Этот Первомай я никогда не забуду».

Побег

Ночью 8 мая 1944 года из концлагеря Эрувиль был совершен массовый побег заключенных – 37 женщин и 27 мужчин. К побегу, организованному с помощью французских патриотов, готовились очень тщательно, предусматривалась любая мелочь. Обессиленным и истощенным женщинам пришлось преодолеть пешком за две ночи более 70 километров, чтобы присоединиться к партизанам в Аргоннских лесах между городами Сэн-Миель и Бар-Ле-Дюк.

«Как сейчас помню поздний майский вечер, – рассказывала впоследствии Надежда Лисовец. – Темень непроглядная. В лесу на сборном пункте нас уже ожидали одиннадцать маки. По замыслу мы должны были попасть в русский партизанский отряд. Но прибывшие накануне каратели перекрыли туда путь. Пришлось идти в другую сторону, к французским партизанам (маки)».

Маки́ (фр. Maquis) – часть движения Сопротивления во Франции нацистским оккупационным войскам и коллаборационистским формированиям во время Второй мировой войны, представлявшая собой по преимуществу вооруженные группы партизан, действовавших в сельской местности. Первоначально они состояли из мужчин, бежавших в горы, чтобы избежать призыва в вишистские трудовые отряды, отправляемые на принудительные работы в Германию. Созданные для попытки избежать захвата и депортации и сначала представлявшие собой небольшие разрозненные группы, близкие к бандам, через какое-то время маки стали более организованными, а к их первоначальной цели сохранить собственную свободу добавилось активное участие во Французском Сопротивлении.

«Когда беглецы прибыли в лес, французские партизаны, накормив женщин, объявили, что война для них закончилась. Всех женщин расселят по домам надежных людей, где они смогут дождаться окончания войны. Потом женщинам помогут вернуться в Советский Союз. Но не таким был характер советских женщин. Они рвались отомстить за свои муки и помочь войскам быстрее освободить землю от фашистов. Французы взяли к себе в отряды мужчин-военнопленных, 27 мужчин-беглецов ушли с командиром Жаком, а от женщин категорически отказались. Во Франции очень бережное отношение к женщине. Ни одна французская женщина никогда не спускалась в шахту, а уж воевать – это и подавно неженское дело» (из проекта «Земляки. Исторический некрополь»; подготовлено ученицей 9-го класса средней школы п. Толмачево).

К оружию!

У сбежавших женщин созрел контрплан: никуда не уходить, организовать свой, женский партизанский отряд. Название отряда утвердили единодушно – «Родина». Командиром отряда стала белорусская подпольщица Надежда Лисовец, ее помощницей – Розалия Фридзон. Впоследствии «тетя Катя» стала командиром этого партизанского отряда.

Если с пропитанием и одеждой французские партизаны помогли женщинам, то оружие пришлось добывать самим. В одном из боев женщинам удалось захватить три грузовика с продовольствием и оружием. В общей сложности семь месяцев бывшие заключенные Эрувиля совместно с французскими партизанами воевали с общим врагом.

Существование отдельного женского советского партизанского отряда, тем более на земле Франции, – уникальное явление в истории движения Сопротивления. В присяге, которую в торжественной обстановке принял весь личный состав отряда, говорилось: «Выполняя свой долг перед Родиной, я одновременно обязываюсь честно и самоотверженно служить интересам французского народа, на чьей земле я защищаю интересы своей Родины. Всеми силами я буду поддерживать моих братьев – французов в борьбе против общего врага – немецких оккупантов».

Женский партизанский отряд состоял из боевой группы, санитарного и хозяйственного отделений. Санитарное отделение лечило раненых и больных партизан советских отрядов в специально оборудованных палатках. Тяжелораненых партизан размещали на квартирах французских патриотов и в ближайших селах, где их лечили и оперировали французские врачи.

Боевая группа из 14 человек несла охрану главной базы советских партизан. Ее бойцами за несколько месяцев были задержаны пять гитлеровских разведчиков. Женщины вели разведку в ближайших селах, наблюдали за движением по шоссейным и железным дорогам, передвижениями по ним фашистских воинских подразделений. «Русские партизанки» – так называли их французы – участвовали в боевых операциях, добывали разведданные, лечили раненых и больных, несли караульную службу.

6 сентября 2015 года в городе Тиль был открыт мемориал, посвященный советским женщинам, узницам концлагеря Эрувиль, совершившим побег и организовавшим свой партизанский отряд, которому дали название «Родина».

Из выступления госпожи мэра г. Тиль Анни Сильвестри:

«Наш город Тиль (Thil) расположен на Выше-Лотарингской территории на северо-востоке Франции. Вначале это была обычная деревня, но с приходом индустрии железа она превратилась в рабочий поселок с пестрым населением – пришельцами из Италии, Польши, Алжира… Здесь выросли рабочие поселки, виадук, шахты и заводы. Бурный расцвет промышленности дал основание его жителям гордиться своим городом, но, с другой стороны, – он же стал истоком трагических событий во время Второй мировой войны. Здесь возвели завод для изготовления ракет V1 в шахте “Сендика”, был построен концлагерь с крематорием, единственный на французской территории (коммандо “Струтхоф”), что и было признано на Нюрнбергском процессе. Все это стало частью истории нашего города, мироощущения его жителей. Недаром сразу после освобождения города от захватчиков в ноябре 1946 года здесь была возведена крипта в память о перенесенных страданиях. И мы – поколение, не знавшее тягот этой войны, – делаем все, чтобы история не канула в забвение. Создана “Ассоциация для Памяти и Признания Концентрационного Лагеря Тиль-Лонгви”, собраны многочисленные документы из архивов. Мы все больше узнаем о тех днях, стараемся передать эти знания посетителям нашего мемориала.

Несомненно, что одна из ярких страниц нашего прошлого – это история российских женщин, заключенных в концлагере в Эррувиле (Errouville). Они были осуждены на каторгу и работали в шахте г. Тиль. Эта страница нашей истории вписана в нашу коллективную память. Рене Барки – уроженец Тиля, любящий свой город, передал нам бесценное свидетельство – память о событиях, которые надо вписать золотыми буквами в нашу историю – историю женского сопротивления, которое вызывает уважение и волнение. Город горячо благодарит Рене Барки и берет на себя обязательство сделать все возможное, чтобы память об этих женщинах была вечной».

Именно Рене Барки – французский историк, сын мигрантов, бежавших во Францию в начале тридцатых годов от фашистского режима из Италии, – в 2010 году нашел у своего знакомого на полке книгу «Девчонки наши за Верденом» Романа Ерохина, из которой узнал о существовании в годы Великой Отечественной войны женского партизанского отряда «Родина». Несколько лет работы в архивах Франции, Белоруссии и России и множество интервью понадобились историку, чтобы собрать всю информацию об отряде «Родина».

Верден

После изгнания гитлеровцев из Лотарингии отряд «Родина» был приглашен в Верден, где советских партизанок встретили приветствиями и цветами. В Вердене перед строем отряда зачитали приказ французского командования о присвоении звания лейтенантов французской внутренней армии (Forces Françaises de l’Intérieur – Французские Вооруженные Силы Внутренней части) Розалии Фридзон (Екатерине Семеновой) и Надежде Лисовец. Присваивая воинские звания офицеров женщинам-иностранкам, Франция выражала им таким образом свои уважение и признательность.

Анкета Розы Фридзон, 1944 г. (тогда она по понятной причине числилась белоруской, а в отряде многие называли ее на славянский манер Раисой).

1. Фамилия: Семенова-Фридзон

2. Имя, отчество: Раиса Захаровна

3. Число, месяц, год рождения: 1903

4. Национальность: Белорусска

5. Военное звание —

6. Когда бежал и из какого лагеря: 8… 1044 г. Эровиль

7. Когда вступил в партизаны:… 1944

8. Название отряда: «Родина»

9. Выполняемые обязанности при партизанском отряде: Командир партизанского отряда

12 октября 1944 г.

г. Париж

КОМАНДИР СОВЕТСКИХ ПАРТИЗАНСКИХ ОТРЯДОВ НА востоке ФРАНЦИИ…

Возвращение

После освобождения Франции Семенова-Фридзон работала секретарем консульского отдела советского посольства в Париже. В сентябре 45-го она вернулась в Белоруссию.

Ambassade de l’Union des Républiques Soviétiques Socialistes en France

Париж, 30 мая 1945 г.

Дана тов. СЕМЕНОВОЙ-ФРИДЗОН Раисе Захаровне в том, что она работала в Посольстве СССР во Франции с 12 сентября 1944 г. по 25 мая 1945 г. в должности секретаря консульского Отдела Посольства.

Тов. СЕМЕНОВА освобождена от работы ввиду отъезда ея на родину.

Секретарь Посольства CCCР во Франции А. Борисов

Как прибывшая из-за границы, Розалия Захаровна стала «подозрительным элементом». Ее исключили из партии и чуть не арестовали. От тюрьмы и лагерей спасло вмешательство «батьки Платона», тогда первого секретаря Брестского обкома партии В. Е. Чернышева.

С началом хрущевской оттепели в судьбе Фридзон стали происходить изменения к лучшему, но далеко не сразу и совсем не просто. В 1954 году, когда в СССР началась кампания по «освоению целинных и залежных земель», Розалия Захаровна вместе с мужем Давидом Исааковичем поехали в Казахстан. Можно предположить, что отнюдь не комсомольский задор заставил уже немолодых и не очень здоровых супругов сменить более или менее устоявшийся быт на жизнь в палатках и тяжелый физический труд.

В 1966 году президент Франции Шарль де Голль находился с визитом в СССР и попросил устроить ему встречу с белорусско-французскими героинями. Женщины прибыли в Москву, прославленный французский генерал отдал им честь и пожал руки.

Память?..

После войны Розалия Фридзон жила и работала в городе Барановичи. В 1965 году ее наградили медалью «За отвагу». Затем был орден Отечественной войны и другие награды.

«Во время командировки в Барановичи наглядно убедился, каким уважением пользуется семья Фридзонов – Хенкиных. В Барановичском краеведческом музее хранятся материалы о жизни и боевой деятельности славной дочери еврейского народа Розалии Захаровны Фридзон. Кстати, именно она стала прообразом главной героини романа Миколы Садковича “Мадам Любовь”, который вышел в Москве в 1966 г. Хочется надеяться, что исполком Барановичского горсовета назовет одну из новых улиц именем Розалии Фридзон», – писал Эммануил Иоффе.

Она умерла в 1976-м. В 1997-м посмертно награждена Почетным крестом «Комбатан волонтер» с Красной звездой.

К сожалению, подходящих улиц – ни новых, ни старых – пока не нашлось ни в Барановичах, ни в Израиле, где сейчас живут внуки и правнуки Розалии Фридзон.

Понятно, что таких скромных советских героев (как ни пафосно это звучит, но иначе как героизмом это не назовешь), честно и достойно, без «душевных деформаций» проживших отпущенное им время, в те страшные времена было множество. Просто не каждому из них пожимал руку президент Франции, и подавляющее большинство из них просто забыты. Скорее всего, никто из них не хотел прославиться, не планировал стать героем и не стремился умереть за Родину; вряд ли ими всерьез двигала советская, или религиозная, или какая-то иная идеология; возможно, в нечеловеческих условиях они спасались духовными практиками или как-то иначе искали смысл своего существования – этого мы уже не узнаем.

Просто так сложилась жизнь – но от этого она не перестала быть подвигом.

Представляется, что если не названия топографического объекта, то хотя бы мемориальной доски такие люди заслуживают.

По количеству и разнообразию актов Сопротивления, организатором и участником которых Алексей Ефремович Рындин стал за два года пребывания в гитлеровских концлагерях, ему, вероятно, не было равных за всю историю лагерного подполья в годы Второй мировой.

И уж точно беспрецедентным является восстание в Слобозии, одним из организаторов которого был Рындин, закончившееся захватом бывшими узниками целого города.

Алексея Рындина следует, наверное, считать чрезвычайно везучим человеком. И вовсе не потому, что жизнь его протекала счастливо, легко и безмятежно. Совсем наоборот: страданий, каких не пожелаешь и врагу, на его долю пришлось более чем достаточно. Смерть годами буквально ходила за ним по пятам, и несколько раз у нее почти получилось.

Но каждый раз в последний момент ей что-то мешало.

Таких, как Рындин, еще называют «заговоренный».

О «своей» войне Алексей Рындин написал документальную повесть «Где не было тыла», которая была издана в Краснодаре в 1981 году.

До войны

Еще до начала Великой Отечественной войны в жизни Алексея Ефремовича Рындина, 1899 г. р., произошло столько разнообразных событий, что их запросто хватило бы на четыре-пять не столь насыщенных биографий.

Юность пришлась на Первую мировую и Гражданскую войну. Рындину не исполнилось и 18 лет, когда в родной станице Чамлыкской он взялся за организацию реввоенкомитета, красногвардейского отряда и комсомольской ячейки. Участвовал в боях за установление советской власти на Кубани.

С 1918 по 1922 год ходил походами против деникинцев и войска генерала Покровского. Вместе с товарищами громил под Майкопом и близлежащими станицами банды атаманов Хвостикова, Полянского, Озерова, Жукова, Ющенко. Был ранен, попадал в плен, организовывал подпольную работу в занятом деникинцами Новороссийске, бежал из тюрьмы. Боролся с бандитами на Кубани и в Дагестане. Повоевал в горах Чечни с боевиками имама Нажмудина Гоцинского (с этими окончательно управились только летом 1925 года).

За эти годы нашего героя много раз пытались убить богатые казаки, горцы, а также «белые», «зеленые» – крестьянские повстанцы и даже, возможно, «черные» – анархисты. Но обошлось.

Переболел испанкой, эпидемия которой (точнее, самая массовая пандемия гриппа за всю историю человечества) пришлась на 1918–1920 годы, заразила около 550 миллионов человек (почти треть населения планеты) и унесла, по некоторым оценкам, до 100 миллионов жизней. Рындин выжил.

Дальше жизнь пошла поспокойнее: в 1927-м стал депутатом Краснодарского горсовета, в 1933-м – начальником политотдела МТС, в 1935-м – секретарем Северского райкома ВКП(б) Азово-Черноморского края. Получил образование в агрономической школе и участвовал в строительстве колхозов в родной станице. Трудился на ниве виноделия.

В 1936 году был арестован по ложному доносу, через несколько месяцев освобожден. Снова «повезло»: «успел» до начала Большого террора (всего за период 1937–1938 гг. по политическим мотивам было арестовано почти 1,4 млн чел., расстреляно более 680 тыс. чел.).

(Из справки проекта «Открытый список»: «Проживал: г. Краснодар. Арестован 10.01.1936 г. Предъявленное обвинение: ст. 169 ч. II УК РСФСР. Особым совещанием при НКВД СССР 28.08.1936 г. Рындин А. Е. из-под стражи освобожден с зачетом в наказание срока предварительного заключения. Президиумом Краснодарского краевого суда 14.07.1956 г. дело в отношении Рындина А. Е. прекращено за отсутствием состава преступления. Реабилитирован».)

Женился, родились дети, жизнь налаживалась.

Но тут началась война.

К этому времени ему было уже 42. Сразу после начала войны Алексей Ефремович записался в состав истребительного батальона, потом пошел добровольцем на фронт.

Свою документальную повесть «Где не было тыла» Алексей Рындин начинает с описания своего путешествия в Севастополь вместе с тысячей добровольцев.

На корабле

В декабре 1941 года от новороссийского причала отошел теплоход «Абхазия», на котором разместилась тысяча кубанских добровольцев, направлявшихся в помощь защитникам Севастополя. Рындину, как партийному работнику, было поручено сопровождать ополченцев, «сдать командованию и вернуться назад».

Корабль сопровождали эсминцы – транспортная охрана. Как оказалось, сопровождали не зря.

Из книги «Где не было тыла»: «…вдруг тишину ночи разорвала сирена “Абхазии”, объявили боевую тревогу. Вскоре показались фашистские бомбардировщики. Они шли прямо на корабль, и тут же с эсминцев заполыхали зенитки. И когда стервятники уже почти повисли над нашим судном, заговорили зенитки и крупнокалиберные пулеметы “Абхазии”.

Было видно, как от самолетов отделились черные сигары бомб. Казалось, каждая из них непременно упадет на палубу, неся с собой разрушение и смерть. Но корабль внезапно свернул в сторону, и черные бомбы упали в воду. По бокам, спереди и сзади корабля росли, как деревья, столбы воды. Все, кто был на палубе, напряженно следили за борьбой жизни и смерти. Снаряды наших зениток взрывались около пикирующих стервятников. Вдруг один из них задымил и, охваченный пламенем, резко пошел к воде. На ровной глади моря от него остался лишь дым».

Тот рискованный рейс «Абхазия» окончился благополучно. Корабль погиб через несколько дней, когда возвращался из Севастополя в Новороссийск[7].

Но Алексея Рындина (которому партийным руководством вообще-то было велено вернуться назад) на нем уже не было. Решил остаться на фронте.

Оборона Севастополя

Первую часть приказа он выполнил – доставил добровольцев на передовую.

«– Все кубанцы? – повернулся ко мне начальник штаба.

– Да. – Я рассказал о нескольких известных мне добровольцах.

– Ну, тогда мы еще повоюем, – повеселел он. – А вы из резерва? В армии служили?

Я подал свой воинский билет, но его перехватил командир полка.

– С Красной гвардии и до 1927-го? Так… По должности комиссар полка, звание старший батальонный комиссар. Гарно, – он сурово посмотрел на меня. – Так что же, остаетесь на фронте или вернетесь в Краснодар?

– Остаюсь на фронте, – ответил я. – Это тоже партийная работа…

– Вот это правильно! – воскликнул комиссар. – У нас нет комиссара во втором батальоне, пойдете? – с какой-то опаской спросил он.

– А я ехал на фронт не за званиями!»

Так в январе 1942 года Алексей Рындин был назначен комиссаром одного из батальонов 54-го Разинского полка 25-й Чапаевской дивизии Приморской армии.

28 февраля в неравном бою за высоту 157,5 в Мекензиевых горах погибло множество бойцов батальона, кончались боеприпасы. Комиссар Рындин принял решение – спасать оставшихся бойцов, вырываться из окружения.

«…Скомандовал: “За мной!” Бойцы снова бросились к окопам. Гитлеровцы уже заняли свои старые позиции и броска не ждали.

С разбега я не заметил вражеского автоматчика. Как назло, моя полуавтоматическая винтовка дала осечку. В это мгновение в глаза полыхнуло пламя. И вдруг между этой горячей трассой свинца и мной встал П. Г. Беда, мой земляк. Почти падая, он успел выстрелить в фашиста. Я почувствовал боль в плече…

– Зачем вы… – крикнул Беда, тяжело опускаясь на сухой и колкий валежник».

Снова уцелел чудом. А земляк погиб…

Тогда они все-таки выбрались из окружения. По пути уничтожили вражескую линию связи, нарвались на тыловое хозяйство неприятеля, дважды наталкивались на дзоты и, забросав их гранатами, шли дальше. Пока не попали на минное поле.

Но и после этого комиссар остался жив – ну, почти.

Справка: «Товарищ Рындин А. Е. получил множественные ранения лица и туловища, а также пулевое ранение правого плечевого пояса…»

«Бинты лежали у меня на плече, на правой руке, на пояснице, был забинтован правый глаз. Удивился, как же этих ран не почувствовал там, в минуты прорыва…

– Вас, говорят, принесли сюда мертвым, – словоохотливо сообщил один из санитаров. – А фрицы следом за нами шли, полк потеснили, потому вас здесь и оставили… Так что немцы вас тоже, видимо, за мертвого приняли».

В медсанбате в Инкерманских каменоломнях Алексей Рындин провел два месяца.

«Однажды из полка почтальон принес письма. Одно письмо-треугольник встревожило меня не менее, чем события на передовой. Письмо было от десятилетней дочки Беды. Она писала: “Дядя комиссар Рындин! Мой папа с вами выехал на фронт, но он почему-то долго на мои письма не отвечает…”

Меня охватило удушье, глаза заволокло слезой, строчки прыгали и расплывались. “Бабушка совсем старенькая, – продолжал я читать детские каракули, – я осталась одна… Дядя комиссар, напишите мне, скоро ли приедет мой папа?”»

К маю 1942 года обстановка у Севастополя сложилась настолько серьезная, что из числа выздоравливающих – больше было не из кого – сформировали батальон для усиления обескровленной на балаклавских высотах 388-й стрелковой дивизии.

Комиссаром подразделения назначили Рындина, который к этому времени уже извел отдел кадров просьбами отправить его в родной полк.

«– Едем к нам, вместе будем воевать! – решительно предложил Митогуз. – Майор, выписывай направление Рындину, – наступал он на кадровика.

Я начал возражать. Говорил о том, что хочу вернуться в родной полк, в котором получил первое боевое крещение и был ранен, что это один из полков легендарной Чапаевской дивизии.

Но кадровик стал на сторону моего “противника”, и я сдался. Через несколько минут в “газике” Митогуза мы мчались в сторону Херсонесского мыса».

В следующий раз – через несколько дней после нового назначения – Алексей Рындин чуть не погиб в бою на участке 778-го полка.

«Не везло мне с посещением этого полка. Однажды со старшим лейтенантом Н. Порохней мы возглавили группу бойцов, которая ночью на участке пересечения дорог Балаклава – Камары должна была сменить другое подразделение. И вот мы с Порохней первыми спрыгнули в окопы, не зная того, что они уже заняты немцами… Спасли нас неожиданность, с которой мы появились перед фашистами, ночная мгла и самообладание».

Снова попал в медсанбат.

«– Ну, как вы – лечите нашего комиссара?

– Лечим… Только вышел из госпиталя – и снова. Руку лечить будем после войны, а нога, думаем, здесь поправится, правда, контузия…

– Вот что, – перешел на официальный тон мой старый приятель, – мы с начальником санитарной службы решили: поскольку в медсанбате нет комиссара, им будешь ты.

Это решение меня обидело.

– В такие напряженные дни я буду здесь отсиживаться?»

«Отсиживаться» долго не пришлось, 30 июня медсанбат перестал быть тылом, 1 июля защитники Севастополя прекратили сопротивление. Остатки Приморской армии отошли на мыс Херсонес, где сопротивлялись еще три дня[8].

За эти три дня Алексей Рындин еще несколько раз упустил возможность умереть.

На побережье не было пресной воды. Обороняющихся несколько раз бомбили с самолетов. Попытались под обстрелом прорваться из окружения – попали на минное поле. Алексей снова был ранен.

И все равно они до последнего пытались прорвать осаду.

«К концу боя нас в живых оставалось девять человек. Из них пятеро были без оружия, а один тяжело ранен… Всех мучила жажда. Силы постепенно покидали меня, я припал к земле и… потерял сознание».

Очнулся уже в плену.

Плен

Строить планы побега они начали уже через несколько часов.

«Мысли прервал вышедший из колонны пленных Борис Хмара, командир заградбатальона нашей дивизии. После взаимных приветствий последовал главный вопрос:

– Что делать? Как будем жить под фашистской пятой?

Удивительное дело! Несколько минут назад мрачные мысли лезли в голову, а теперь стоило появиться Хмаре, задать практический вопрос – и я ожил, почувствовал себя не обреченным на смерть, а временно выведенным из строя. Именно временно!

– Нужно бежать. Куда? Ноги сами найдут дорогу».

Однако в тот момент Алексей Рындин действительно был обречен на смерть, как и другие комиссары и политработники. Именно их фильтрацией и уничтожением в первый же день занялись практичные немцы.

И снова произошло нечто необъяснимое – но наглядно демонстрирующее, что у мироздания были на Рындина свои планы.

«Между тем трость нацелилась на меня:

– Раус![9]

Я поднялся, ощущая на себе сочувствующие взгляды товарищей, увидел, как сжал кулаки, опустив голову на грудь, Мороз. Нас было уже восемь человек, поднялся еще один, девятый, когда к сараю подошел офицер в щегольском мундире, с холеным, сытым лицом. Эсэсовец и его подручные, как по команде, обернулись, вытянулись, вздернули подбородки. Тот, кто тыкал в нас тростью, выбросил руку вперед, гаркнул:

– Хайль Гитлер!

Офицер, по-видимому, из больших начальников, вяло отмахнулся рукой, что-то буркнул эсэсовцам, мельком, как на скотину, глянул на нас, повернулся и ушел.

Палач минуты три стоял молча, растерянно глядя то на нас, то на удалявшегося офицера, затем на ломаном русском языке скомандовал:

– О-ставит!

Нас опять загнали в сарай, кто-то позади меня заметил:

– Пронесло!»

Дальше был многодневный изнурительный пеший переход Севастополь – Инкерман – Бахчисарай – Симферополь. Потом Уманский лагерь и Владимир-Волынский. К началу сентября 1942 года Рындин весил 54 кг – вместо обычных 80.

Во Владимире-Волынском погибли многие товарищи Алексея. Его же в очередной раз спасла судьба: 1500 пленных были переброшены в другой лагерь – в Ченстохов.

Польша

Лагерь представлял собой огромную площадь, разбитую на небольшие клетки из колючей проволоки со стационарными бараками в центре. Здесь постоянно содержалось более 20 тысяч военнопленных, по существу – смертников.

«Спасаясь от холодных восточных ветров, утренних заморозков, люди сбивались в кучи. И только в сильные октябрьские холода, когда началась повальная смертность, нам выдали отрепанные, уже побывавшие в ходу советские шинели со следами окровавленных пулевых пробоин».

Алексей Рындин с двумя товарищами планировали побег – несмотря на то что ходить он почти не мог. Это была бы верная смерть.

«В эти дни трое наших товарищей попытались бежать из этого проволочного ада, но были пойманы. Раздев беглецов донага, фашисты загнали их в проволочную клетку и оставили там на ночь. Утром их обнаружили мертвыми. Замерзли».

На прощание устроили акт протеста.

«В конце ноября нашу колонну вели на вокзал через пустынный город.

И вот среди этих мертвых кварталов, в плотном кольце автоматчиков, в звенящей тишине вдруг вспыхнуло как пламя:

– Москва моя любимая!..

Казалось, дрогнула земля, рассеялись дождевые тучи, и впереди колонны кто-то подхватил:

– Никем не победимая…

Девятьсот ослабевших и простуженных голосов подхватили любимую советскую песню, не сговариваясь, открыто и дерзко заявив этим свой протест.

Впереди меня шагал Федор Мороз. Это он запевал в нашем отделении. Ноги его скользили по камням, из разбитой колодки размотавшаяся портянка тащилась по грязи, хлесталась, путалась, но он не замечал этого. Из глубины сердца рвались наружу, звали к победе слова, знакомые с довоенной поры. Моросил дождь, а на лицах цвели улыбки, в глазах горел свет. Свет надежды.

Странно: ни один выстрел не прервал песню, не было слышно и выкриков конвоиров. Охрана видела, как с песней выравнялся строй колонны, слышала, как звучал ритм шага. Любители маршировать в побежденных городах Европы, гитлеровцы молча наблюдали за нашим строем, не понимая, что означает для узников эта любимая всеми мелодия».

Тимишоара

В декабре 1942 года колонну военнопленных из Польши перевезли в гитлеровский концентрационный лагерь в Слобозию, затем – в Тимишоару. Погода в Румынии оказалась на редкость суровой: морозы доходили до 30 градусов. Голодных, босых и полураздетых людей перевозили в товарных вагонах.

«Как ни тяжелы были эти переезды, многим казалось, что каждый из них отдаляет от того рокового исхода, о котором не хотелось думать. Потому, въезжая в новый лагерь, мы ждали избавления от всевозможных мучений, надеялись на побег.

Неоднократные попытки организовать побег из Владимиро-Волынска и Ченстохова не увенчались успехом. Сорвались они и в Слобозии. Физическое бессилие дошло до предела. Я уже не мог сойти с нар, все чаще и чаще впадая в забытье. Пищу и воду мне приносили товарищи. От истощения умирали, как правило, без стонов и в полном сознании».

С побегом пока не получалось, но два десятка военнопленных продолжали вести подпольную работу. Среди активистов особо выделялись севастопольцы.

Алексей Рындин в то время снова стоял на краю могилы.

«Из-за нар показались худые, коричневые руки, а затем голова Никиты Алексеевича Шевченко, моего соседа. Он с трудом взобрался на нары и присел рядом.

– Я сейчас видел комиссию. Они мне сказали, что ты внесен в список “доходяг”… Будешь три раза в неделю получать по полтораста граммов лошадиной крови.

Сообщение это меня обрадовало и не обрадовало. Дело в том, что последнее время ноги в коленях так ослабли, что я уже не мог подняться на нары. На кухню за пищей для меня ходил Никита Алексеевич, да и обуви у меня не было, ноги обматывал тряпками. Я относился к той группе узников, которые еще во Владимиро-Волынске и Ченстохове растеряли свое здоровье и силы».

В Тимишоаре смертность значительно возросла. И тогда созданная из военнопленных комиссия добилась от коменданта лагеря отпуска «доходягам» лошадиной крови.

Алексей Рындин «доходягой» быть не хотел.

«…ни в прямом (это значило, что человек от истощения организма, болезни, холода оказался в безнадежном состоянии), ни в переносном смысле (к этой категории “доходяг” относились те, кто в силу душевной депрессии уже был не способен восстановить свое моральное достоинство).

На последних пагубно влиял не только сам факт пленения, но еще более устрашающее – голод, холод, репрессии, расстрелы».

С этим надо было что-то делать.

«…ситуация в лагере стала весьма очевидной. Она выдвигала неотложную задачу перед всеми коммунистами, перед теми беспартийными патриотами, кто не утратил чувства долга: восстановить нормы поведения советских людей во вражеских застенках. Предстояло предостеречь “доходяг” от окончательного падения, вырвать их из мрака страха перед голодом, холодом, смертью. Ступившим же на путь предательства было решено объявить беспощадную борьбу».

5 января 1943 года состоялось первое совещание подпольщиков. Вел его Алексей Рындин.

«В пасмурный и дождливый день, в заброшенной летней кухне, расположенной вдали от жилых бараков, в истрепанной одежде, полубосые, с худыми желтыми лицами, собрались семь узников. Не все они знали друг друга, были ранее знакомы, нельзя было не заметить выражения подозрительности, недоверия, неуверенности и сомнения на некоторых лицах <…>.

Рассказав коротко о себе, я задал несколько вопросов присутствующим.

Это не было простым любопытством. Предстояло вести борьбу в тылу врага, сталкиваясь с ним ежедневно лицом к лицу. Познакомившись, мы стали обсуждать первостепенные дела. Важнейшей проблемой оставалась работа с “доходягами”. Надо было суметь поднять настроение пленных, вызвать силы к сопротивлению. Требовалось начать активную борьбу со всевозможными клеветническими, антисоветскими слухами, разъяснять сущность фашистской идеологии, вести подготовку к массовому побегу, всячески и беспощадно бороться с вражеской пропагандой, внушать уверенность в безусловную победу Красной армии.

После тщательного обсуждения решили, что руководство патриотической работой в лагере возглавит подпольный комитет, в состав которого войдут И. Д. Денисов, И. А. Пляко, А. М. Федорович, В. М. Клименко, Н. А. Шевченко, Ф. П. Псел, присутствующие на собрании. Во главе “семерки” утвердили меня.

Расходились по одному.

Придя в барак, я с трудом забрался на верхние нары, вернул колодки своему соседу и, несмотря на то что было рано и что теперь на мне лежала большая ответственность за жизнь многих моих товарищей, моментально уснул».

Возможно, эта новая ответственность и помогла ему выжить.

Дел у подпольного комитета было много. Когда стало известно о разгроме гитлеровцев под Сталинградом, решили подготовить доклад о положении на фронтах. Установили контакт с румынами, работавшими в санчасти. Нашли переводчика. Провели настоящую лекцию, тему подобрали такую, которая противостояла вражеской пропаганде: «О чести, гордости и силе советского человека». Некоторым узникам разрешалось бывать в городе – через них нашли конспиративную квартиру. Подпольная группа росла с каждым днем.

Побег старшего лейтенанта Сироткина

Через несколько дней после первого совещания Рындин снова собрал подпольный комитет и предложил организовать побег.

«– Считаю, товарищи, что нам необходимо связаться с командованием одного из советских фронтов. Надо сообщить о существовании подпольной организации в лагере и получить необходимые указания о работе в тылу врага.

– Мысль интересная, – поддержал меня Н. А. Шевченко, но тут же усомнился: – А реальное ли это дело?

Во-первых, надо кому-то выбраться из лагеря, во-вторых, пересечь всю Румынию, в-третьих, перейти линию фронта…

– Реальное. Но нужно все тщательно обдумать.

Разговор зашел об организации побега, об использовании конспиративной квартиры, которая теперь у нас имелась в городе. Осталось только подобрать человека, которому можно было поручить это ответственное дело».

Старший лейтенант Федор Сироткин в свои 25 лет отлично владел румынским и немецким языками. На фронте был связистом, затем танкистом. Достаточно крепок физически, чтобы совершить длительный переход.

«Через несколько дней (это было в последних числах января 1943 года) мы встретились с Сироткиным в углу лагерного двора. Выслушав меня, Федор разволновался. Его глаза заблестели золотыми искорками, он с трудом сдерживал радостную улыбку.

– Все должен запомнить наизусть. Никаких письменных сообщений мы дать не можем.

– Ясно, – кивнул он головой.

– От того, как тебе удастся добраться до наших, зависит многое. Люди будут ждать.

– Понятно.

Мы еще долго уточняли разные варианты “экспедиции”, учитывая все плюсы и минусы. Наконец Федор сказал:

– Все ясно, товарищ майор. Только бы мне выбраться отсюда.

Он широко улыбнулся белозубым ртом, провел пальцами по лихо закрученным светлым усам.

– Ну что ж, Федя, не подведешь?

Вместо ответа Сироткин красивым тенорком запел какую-то веселую мелодию».

Вместе с Сироткиным уходили лейтенанты Черненко и Григорьев. Вечером накануне побега подпольщики перевели их в группу красноармейцев, отправлявшихся из лагеря на работы. Перекличка и выход за ворота прошли благополучно.

Когда исчезновение трех узников обнаружилось, румынский комендант Чокан вызвал к себе внутреннего дежурного по лагерю полковника Хазановича.

«Мы ожидали, что все беды обрушатся на его голову. Поэтому, когда Хазанович вышел из штаба и появился во дворе лагеря, его окружила толпа.

Это был высокий, стройный мужчина, с преждевременной сединой на висках. Взгляд его карих глаз показался мне несколько высокомерным. Одет он был в сильно изношенные сапоги неказенного образца, шинель и фуражку.

В. В. Хазанович, заметив уставленные на него вопросительные взгляды пленных, твердо, не подлежащим сомнению голосом заявил:

– За побег из лагеря я не отвечаю. Это же сказал и коменданту».

Что ответил комендант – к сожалению, осталось неизвестным.

Второй побег

У Рындина по-прежнему болели ноги, он даже не мог нормально ходить. Между тем вторая группа офицеров готовилась к уходу из лагеря. Для них чинили обувь, одежду, собирали иголки, ножи, спички, продукты и даже топографические карты. Во главе отобранных для побега людей стояли подполковник Н. Н. Таран и капитан второго ранга А. Тухов. После первого побега контроль за выходящими из лагеря был усилен, поэтому на этот раз решили действовать по-другому.

Из барака, вплотную примыкавшего к колючей проволоке, две недели рыли тоннель, через который можно было выбраться на свободу. Однако побег едва не сорвался.

Когда подкоп был готов, доски пола вскрыты и беглецы уже собирались уходить, в барак вошли два вооруженных сантинела[10].

«…какую-то долю секунды люди растерянно смотрели друг на друга и на чернеющую в полу дыру. Не успели охранники оглядеться и сообразить, почему вскрыты доски пола, как Н. Н. Таран принял решение. Он выпрямился и скомандовал:

– Обезоружить!

Понадобилось одно лишь мгновение, чтобы сантинелы были повержены. Оказавшись без винтовок, они покорно подняли руки. Входная дверь захлопнулась.

– Если пикнете, – майор приложил палец к губам и многозначительно чиркнул по своему горлу. – Поняли?

Румыны молча закивали головами.

– Быстрее, товарищи! – шепотом скомандовал майор.

Двести человек хранили гробовое молчание, еще не зная, чем кончится вся эта сцена.

Таран спустился в подполье последним, унося с собой винтовки сантинелов. И уже из глубины подземелья послышался его глухой голос:

– Винтовки оставим за проволокой.

Один из пленных перевел эти слова сантинелам. Переглянувшись, они радостно закивали головами.

Через пять минут после освобождения охранников в лагере поднялась тревога, но это ни к чему не привело: беглецы исчезли бесследно».

Первый удар

Между тем «семерка» продолжала свою подрывную деятельность. В отношении событий на фронте на местные газеты надеяться было нельзя, поэтому решили сделать свой радиоприемник. Среди узников быстро нашелся человек, который «постоянно собирал какие-то мелкие детали, гвозди, всякие деревяшки и умудрялся из них что-то конструировать», а среди лагерной охраны – сочувствующий ефрейтор, согласившийся достать нужные материалы. Окрепла связь с городом: начали поступать денежные передачи, а для некоторых больных и лекарства.

Потом Алексей Рындин напишет: «Эта денежная помощь из-за проволоки вызвала одновременно какое-то смешанное чувство. С одной стороны, нас угнетали фашистские порядки в отношении к пленным в лагерях, хотя румынскую администрацию никак нельзя было сравнить с гитлеровской, а с другой стороны, нас ободряло внимание и забота тех, кто думал о нас, помогал нам. Значит, и среди румынского народа было не мало тех, кто искренне сочувствовал советским людям, верил в торжество добра и высшей справедливости».

Тем временем в Тимишоаре было неспокойно. После поражения фашистов на Волге в городе прошли мощные забастовки рабочих, перешедшие в многолюдную демонстрацию. Настроение в лагере поднялось: значит, заколебался фашистский строй.

С другой стороны, в лагерь поступали и тревожные вести: разъяренные фашисты, которых было немало в городе, грозились в отместку за сталинградское поражение сровнять с землей лагерь советских военнопленных.

Подпольщикам казалось – несмотря на растущие объемы их деятельности, – что группа хорошо законспирирована и им ничего не грозит. Поэтому первый удар по подпольной организации оказался неожиданным.

В конце марта 1943 года внезапно были арестованы 30 человек, в той или иной мере причастных к патриотической работе, хотя из подпольного комитета – только двое. Арестованных, в том числе Алексея Рындина, направили в крайнюю нежилую секцию лагеря, где и заперли в отдельном пустом бараке.

Изоляция руководства подполья не только не прекратила, но даже усилила пропагандистскую работу. Рындин смог наладить связь с комитетом и настаивал на необходимости как можно глубже законспирировать работу в бараках. Между тем «власовцы» подсунули коменданту лагеря провокационную листовку о том, что в лагере якобы готовится вооруженное восстание. Последовал дополнительный арест 36 активистов.

После перевода в изолятор второй группы пленных руководство подполья решило, что действительно пора готовить вооруженное восстание. Но планам так и не суждено было осуществиться.

«Вдруг нас неожиданно погрузили в эшелон. Куда, почему? Мы ничего не знали».

Калафат

Город Калафат стоял на самой излучине Дуная, где река круто поворачивала в сторону моря. Здесь была небольшая пристань, к которой подходила узкая полоса железной дороги. Лагерь располагался в северной части города.

Созданием на новом месте подпольного комитета Алексей Рындин занялся на третий день.

Подпольщики уже многое знали и умели. Кроме новой «семерки», во все бараки были назначены пропагандисты. Помогали вновь прибывшим деморализованным узникам. Начали собирать новый детекторный приемник – первый, смонтированный еще в Тимишоаре, оказался несовершенным. Читали в бараках лекции.

«Через два дня Клименко доложил, что детекторный приемник готов. Уже слышали Софию и Анкару, но Москвы слышно не было.

– Надо все-таки делать ламповый, – с грустью, но твердо заявил инженер.

Желание услышать голос далекой, но теперь особенно близкой Москвы не давало нам покоя».

Но и без приемника обмен информацией в лагере был налажен в высшей степени изобретательно.

«…надежными информаторами по-прежнему были работники кухни и санчасти. Они регулярно встречались с Тудором Думитреску, врачом Гельденбергом и красноармейцами, работавшими в городе, от которых получали кое-какие сведения. Эту информацию кратко записывали на клочках бумаги, записки пристраивали ко дну кадушек с мамалыгой, прятали в картофельные клубни, зашивали в парусину госпитальных носилок и доставляли в лагерь. Наконец из ржавой жести был изготовлен цилиндр, что-то вроде звена водосточной трубы. Его начиняли вырезками из газет и незаметно перебрасывали через колючую проволоку в нашу секцию.

Использовался нами и такой канал связи. Чтобы сэкономить топливо, начальство лагеря разрешало пленным купаться в Дунае. При этом офицерский состав пленных располагался на почтительном расстоянии от красноармейского, находившегося обычно выше по течению. В таких случаях красноармейцы прятали свою корреспонденцию в доски и, привязав их к обрубкам бревен, пускали вниз по течению. “Почта” благополучно поступала по назначению».

И все-таки радиоточка была нужна.

Приемник

Сделали приемник в лучших традициях Робинзона Крузо – голыми руками, почти из ничего.

«Петро Стево купил в городе необходимую радиолампу, добыл телефонный наушник и гитарные струны, которые шли для изготовления катушек. С целью изоляции проволоки мастера применили смолу, снятую с толя, которым была укрыта крыша барака. Для антенны раздобыли оцинкованную проволоку и укрепили ее на крыше барака. Сложнее оказалось с питанием. Вначале несколько батареек было похищено из карманного фонаря офицера лагерной охраны. Эту операцию ловко проделал Саша Королев.

Радиоприемник, собранный в лагере (макет)

Батарею пришлось делать самим. Из пожертвованных пленными котелков было вырезано сорок медных и столько же цинковых пластин. Их переложили плотной бумагой, смоченной в растворе нашатыря и соли. Батарея оказалась громоздкой, и ее пришлось установить между наружной и внутренней досками обшивки стены».

И все получилось!

«Клименко, держа у самого уха наушники, настраивал приемник. А мы, сгрудившись полукругом, с нетерпением следили за каждым его движением.

И вот он вздрогнул, затем еле слышно выдавил:

– Есть. Москва!

Я выхватил у него наушник. В нем что-то потрескивало, слышался далекий голос. Вот он стал яснее. “Говорит Москва”. Знакомый голос Левитана.

В ту ночь мы долго сидели на верхних нарах. Наушники переходили из рук в руки. Я слышал возбужденное дыхание товарищей, их радостные восклицания».

Оставалась одна проблема – для записи важнейших передач из Москвы нужно было освещение. Но и эту задачу воодушевленные изобретатели решили с блеском.

«За бараком стоял керосиновый фонарь, освещавший проволочную изгородь. Луч от фонаря падал на потолок барака, как раз туда, где находилась постель Клименко. На это место потолка он прикрепил кусок зеркала под таким углом, что луч, отражаясь, падал на его подушку. Теперь можно было писать».

Когда на следующий день Клименко и его помощник докладывали подпольному комитету о досрочном выполнении задания, было понятно, что конструкторы и сами откровенно изумлены итогами своей работы.

Снова под арестом

В октябре 1943-го из лагеря в Калафате сбежали двое заключенных. Виноватым за побег вновь был назначен полковник Хазанович.

«– Буна зиуа[11], домнуле колонел, – приветствовал комендант Хазановича. И через переводчика начал выговаривать: – Нет дисциплины, плохо работают старшие бараков, не предупреждают побегов… Русские пленные не признают моих приказов о круговой ответственности за нарушение режима. Вы тоже, старший по лагерю, потворствуете этому!

– А я лично не присягал вам на верность и не брал на себя ответственность за побеги из лагеря, – четко отшил Хазанович.

Комендант, выслушав перевод, закричал:

– Как это не берете на себя ответственность? Вы кадрируете распоряжение администрации?

– Ваше дело – охранять, а наше дело – бежать, – резко ответил полковник.

Казалось, Поповича хватил паралич. Он онемел, уставив большие черные глаза на старшего лагеря.

– Следуйте за мной, – выкрикнул он и быстро направился к выходу».

После ареста Хазановича в лагере начались беспорядки. Затрещала пулеметная стрельба, побежали сантинелы с носилками. Не было никакой гарантии, что не вспыхнет стихийное, опасное для сотен людей восстание. Комитет собрался, чтобы оценить обстановку и принять меры против рассвирепевшего коменданта.

Комендант принял свои меры – арестовал сорок пять заключенных.

«Под охраной они были направлены на комендантский двор и заперты в изолятор. Из “семерки” арестованным оказался лишь я».

Потом как-то все устаканилось.

Пресса

Зимой 1943–1944-го подпольщики занялись производством рукописной «печатной продукции». Началось со «стенгазеты», нарисованной на обратной стороне фашистского агитационного плаката.

«Однажды ко мне зашел Яков Евдокимов. “Семерке” его рекомендовал Иван Сучков, знавший Евдокимова по фронту как старшего политрука, а в прошлом – политработника.

– Пойдемте к нам, хочу кое-что показать, – сказал Евдокимов.

Мы пошли. Взобрались на третий ярус нар. В потемках он показал мне обычный фашистский плакат, один из тех, какие сигуранца щедро развешивала во всех бараках. На них изображались карикатуры на бойцов Красной армии в таком фантастическом облике, который и буйный разум сумасшедшего не в силах придумать. Вначале пленные эти плакаты срывали и уничтожали, но после того, как за это некоторые жестоко поплатились, перестали на них обращать внимание.

– Ну, так что? – не понял я.

Евдокимов показал обратную сторону плаката, и все стало ясно. На чистой стороне листа четко выделялись два слова: “Стенная газета”. Вначале шла передовая, затем три колонки шуточных рассказов, юмореска на Гитлера и Геббельса и подпись: “Редакция”.

– Трое нас в редакции. Сами все и делали, – сообщил Евдокимов, видя мое изумление. – Завтра вывесим, пусть читают.

– Ну а если сигуранца пронюхает?

– А мы тогда перевернем натуральной стороной, скроем написанное, а уйдут охранники – написанное на свет…

Я посмотрел на его растрепанную, с черным отливом шевелюру, в голубые искренне радостные глаза.

– Бери газету в карман и идем к Денисову, – предложил я.

У Денисова мы застали Володаренко. Все четверо забрались на третий ярус нар. Денисов выслушал, посмотрел, прочитал и произнес:

– Молодцы, хорошая работа! Говорю как газетчик!»

Алексей Ефремович, как настоящий руководитель, не оставлял без внимания ни одной идеи и к тому же мыслил масштабно.

«– Виктор Михайлович, – обратился я к Володаренко, – сейчас эту находку нужно внедрить и в другие бараки, попытаться создать там редколлегии.

– А ты, Иван Дмитриевич, – обратился я к Денисову, – подумай над созданием ежемесячного рукописного журнала. Ты журналист – тебе и карты в руки…»

Дальше они с Денисовым долго размышляли о содержании журнала, намечали, кого можно привлечь к работе над ним, определили темы материалов первого номера. Редактором был утвержден Денисов, но выпуском журнала были заняты все члены комитета.

Для оформления журнала нашелся и художник: Рындин давно обратил внимание на человека в бараке старшего комсостава, который все время кропотливо занимался рисованием каких-то причудливых пейзажей, а в основном работал над странными фрагментами сооружений восточного стиля.

«Я заинтересовался этим увлечением узника лагеря и выяснил, что майор Георгий Лежава – грузинский архитектор, один из авторов проекта павильона Грузинской ССР на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве.

Теперь, думая об оформлении журнала, я вспомнил грузинского художника. Поговорив обо всем, наконец спросил моего нового знакомого:

– А взялись бы вы оформить рукописный журнал военнопленных, который мы сейчас готовим?

Лежава оторвался от своей работы, поднял на меня темно-синие глаза, в которых искрилось недоумение. На него, видимо, ошеломляюще подействовал необычный вопрос, и он подумал: “Можно ли этому незнакомцу довериться?” И наконец решился:

– Конечно, могу. А какой журнал? – поинтересовался он.

– Журнал должен содержать политические и художественные произведения. Вот в этом-то и гвоздь. Не вызывает ли это у вас опасения? Дело в том, что в случае какой-либо неудачи лица, причастные к его выпуску, подвергнутся строгому наказанию…

– Что вы, что вы, товарищ! Я беспартийный интеллигент. Но я советский гражданин. Будьте уверены»[12].

Первый номер журнала вышел в свет, был тепло встречен всеми узниками и сыграл большую роль в патриотической работе, в объединении всех военнопленных на борьбу с врагом.

Подготовка восстания

Главной целью подпольщиков оставалась организация вооруженного восстания – потому что альтернативой было уничтожение пленных отступающим врагом.

В феврале 1944-го в пустом, стоящем в стороне бараке собралось двенадцать человек. Докладчик – Алексей Рындин – сообщил решение подпольного комитета о начале восстания. После долгого обсуждения идея была одобрена. Командиром вооруженного отряда выбрали полковника Хазановича.

«В конце концов собрание поручило “семерке” детализировать план и на всякий случай готовить тоннели за проволоку. Возглавить эту работу поручили Шамову.

Сроки выхода из лагеря отводились на середину апреля.

Особо тщательно была подобрана группа разоружения лагерной охраны».

Во второй половине марта началась прокладка тоннелей сразу из-под шести бараков и одной заброшенной уборной. Работы велись только днем, когда в бараки не заходили сантинелы.

К сожалению, работа в тоннелях закончилась печально.

«Тоннель, который шел из закрытой уборной и был наиболее близко расположен к проволоке, проходил под вытоптанной дорожкой патруля за оградой. Румынский солдат, очевидно, от утренней стужи начал пританцовывать как раз на перекрестке подошедшего тоннеля и дорожки и провалился в подземелье.

Крик перепуганного часового привлек весь лагерь. Из административного двора прибежали солдаты с винтовками, не понимая, откуда исходит крик. Пострадавшего вытащили из провала еле живым.

Попович с комиссией тщательно изучил тоннель. На поверке он разносил Хазановича и снова грозил уничтожить “большевиче”. К счастью, комендант лагеря не знал о существовании еще шести тоннелей. В начале апреля работы по их прокладке были закончены».

У руководителей готовящегося восстания и без этого было много дел и поводов для беспокойства.

«Я стоял у окна, ожидая Володаренко со сводкой Совинформбюро. Предыдущие сообщения, принятые по нашему приемнику, говорили о том, что отдельные группы Советской армии вышли к Днестру, Черновцам <…>. И меня, и членов “семерки” надвигающиеся события волновали не менее, чем остальных узников. Поэтому, встретившись с редактором нашего рукописного журнала И. Д. Денисовым, я попросил его поместить обзор “Конец фашистов неизбежен” в очередной номер. Договорились и о починке обуви для пятой секции».

Провал

Внезапно труба заиграла тревогу. Всех заключенных построили на плацу. Потом дали команду выходить за ворота.

«Взводы колыхнулись, направляясь к выходу. За воротами караул сопровождал пленных до входа на другой двор. В тени барака толпились вооруженные лопатами, кирками, топорами охранники и полицаи.

«Идут ломать бараки, вскрывать тоннели», – мелькнула догадка.

– Полный провал, товарищи, – сказал кто-то вслух.

Между тем колонны пленных перешли на другой двор, представляющий большой грязный огород, на котором размещалось десятка три земляных нор, покрытых сверху камышом. Осенью эти ямы заполнялись овощами, а когда в лагерь поступали новички, то на время карантина их размещали в этих уже пустых ямах, называемых по-румынски бурдеями.

Как только ямы были забиты до отказа пленными, со стороны покинутого лагеря донесся стук топоров и кирок. Солдаты охраны и лагерные фискалы громили жилые бараки».

Все надежды рухнули, пропал огромный труд, потраченный на подготовку тоннелей. Кто-то предал заговорщиков.

«Люди, как опущенные в воду, сдавленные бедой, поникли, замкнулись в себе. Горечь была всеобщей, погибло то, что казалось уже близким, доступным, радостным. И чтобы погасить надежду, свет завтрашнего дня, убить в нас силу и веру, потребовалось всего не более получаса. Вскоре на месте бараков возвышались лишь горы бревен и досок».

Ночь большинство узников в ямах провели на ногах. Им не дали ни еды, ни воды. В два часа следующего дня из бурдей по списку забрали семьдесят человек и вывели на комендантский двор.

«…мы сразу увидели плац лагеря и бараки, от которых, чернея свежей землей, тянулись до внешней проволоки вскрытые траншеи. Сомнений никаких не было – вскрыты все шесть тоннелей.

Нас завели в помещение комендатуры и поставили в две шеренги вдоль мрачного коридора. Скоро из кабинета вышли Попович, начальник сигуранцы, мажоры Жоржеску и Акимов. Мы хорошо понимали, что за организацию подкопов и попытку освобождения всего лагеря нас ждет суровая кара. Некоторые товарищи уже приготовились к самому худшему – расстрелу».

Группу распределили по двум бурдеям по соседству с помещением охраны. Начались допросы.

«…Изолированные от внешнего мира, мы ничего не знали о том, что делается в лагере. Наконец обстановка несколько прояснилась: трое красноармейцев под конвоем сантинел принесли в бурдеи матрацы для тяжелобольных.

Пока принимали матрацы, красноармейцы незаметно передали табак. На мое имя присланы несколько десятков сигарет и среди них маленькая записка от Володаренко и Пляко. В записке сообщалось: “Аресты и допросы продолжаются. Компасы, стенные газеты, топографические карты при обыске захвачены. Радиоприемник сохранился, журнал уничтожен своими. Патриотическая работа продолжается в глубоком подполье. Вместо тебя руководителем временно избран Ш.”

От красноармейцев стало известно, что теперь лагерная охрана усилена вдвое. У пленных отобрано все верхнее обмундирование, обувь, головные уборы. Люди с утра до вечера в нестерпимую жару и непогоду остаются под открытым небом, а бараки на это время запираются на замок. Суточный рацион питания сокращен наполовину».

Шли дни, арестованные в ямах ожидали военно-полевого суда. Аресты и допросы продолжались еще две недели.

«Вода табачного цвета в нашей яме почему-то в землю не уходила. Проходы между земляными выступами мы называли “венецианскими каналами”. Утром, просыпаясь, мы все, как по команде, начинали надрывно кашлять».

После месячной отсидки в ямах их по какой-то причине перевели в карцерный барак. Там было ненамного лучше.

«Окна крепко зарешечены толстыми железными прутами, вход и выход в арестантское помещение только один, через караулку, вдоль стены которой расположены стоячие “гробы”. Тут же помещалась и охрана.

За окнами, на дворе, за проволокой, буйно зеленела весна. Солнечные, теплые дни звали на воздух, на волю. Ночью охрана затыкала все отдушины в помещении. Наступала томительная духота. На спящие, потные тела заключенных набрасывались полчища клопов, прятавшихся в щелях стен и деревянных нар.

Сантинелы, наблюдавшие через смотровое окошко за узниками, часто врывались в помещение и, поднимая крик, избивали тех, кто позволял себе подняться с нар, защищаясь от клопов или пытаясь утолить жажду».

Один из заключенных, в прошлом связист, достал где – то кусок зеркала и решил попробовать с помощью световой сигнализации связаться с двором лагеря.

«Когда солнечные лучи коснулись окна нашего жилища, связист направил “зайчик” на стекла противоположного барака. “Зайчик” сразу же привлек внимание товарищей, и они немедленно отозвались. Связисты по азбуке Морзе обменялись несколькими фразами. Мы попросили: “Сообщите новости”. Получили ответ: “Из лагеря бежало пять человек. Два товарища от избиения умирают. Вас отправят в военную тюрьму для военно-полевого суда…”

Этой связью мы пользовались пять дней, пока ее не обнаружила сигуранца. Жандармы устроили у нас повальный обыск, но зеркало не нашли. Дежурный офицер пригрозил нам общей поркой, если будет замечена попытка повторить сигнализацию».

Наконец, в один из дней в середине мая 1944-го всю группу под усиленным конвоем повели из карцера на пристань.

Снова в Слобозию

Трехдневное путешествие на корабле по Дунаю могло бы стать приятным, если бы пассажиры не были заперты в тесном трюме товаро-пассажирского парохода, по реке не плавали магнитные мины, а в небе не бились мессершмитты с американскими «летающими крепостями».

Тем не менее приятные моменты все же были – например, когда пароход зашел в болгарский город Рущук, чтобы набрать питьевой воды и надеть противоминные пояса.

«Было совсем светло, когда мы причалили к пассажирской пристани. На берегу толпилось много людей. В стороне от причала прогуливались два немецких офицера.

Когда на берегу узнали, что на пароходе находятся пленные советские воины, все повалили на пристань. Толпа буквально осадила пароход. Мы слышали понятные нам славянские фразы. Нас приветствовали. Подавали свежую воду, бросали пачки папирос, табак, булки, конфеты. Никто из судового начальства, а также находившиеся в толпе портовые полицейские не препятствовали болгарскому населению общаться с военнопленными.

Теплая, сердечная встреча болгар тронула нас до слез. Мы поняли, что присутствие гитлеровцев в Болгарии не поколебало давнюю братскую дружбу, и думалось, что болгары тоже уверены в скором разгроме немецких захватчиков.

Когда пароход отчалил от берега, молодая женщина бросила на палубу большой букет свежих цветов. Над толпой поднялся лес рук».

В Слобозии их ждала военная тюрьма.

«Нашу группу принимал комендант лагеря, он же начальник военной тюрьмы подполковник Кирабаш. Пока шла процедура приема, мы осматривали наше новое жилье. Приземистое двухэтажное здание, толстые каменные стены выкрашены известью. Эта белизна особенно ярко подчеркивала железные переплеты на окнах. Почти вплотную к стенам тюрьмы подступали четыре ряда колючей проволоки. Через нее вел лишь один узкий коридор с прочными калитками и тяжелыми замками. Во дворе тюрьмы, кроме дощатой уборной, других сооружений не было.

Перед тем как переступить порог этого каменного мешка, каждый из нас настороженно отыскивал глазами места, которыми можно было бы воспользоваться для побега».

Ожидание военно-полевого суда затягивалось (забегая вперед – так они его и не дождались). Это были не лучшие дни для Алексея Рындина: «У меня снова открылись раны на бедре, и я лишился возможности ходить. Правая рука в локте не разгибалась, но пальцы работали нормально. Понятно, что настроение было отвратительным, я подолгу лежал без движения. В такие минуты в памяти обычно всплывал Краснодар. С щемящей болью в сердце перед глазами вставали дети. Я видел их такими, какими оставил дома несколько лет назад…»

Впрочем, это не мешало Рындину с товарищами готовить очередной побег.

Подготовка побега

По соседству с тюрьмой размещался лагерь военнопленных, в котором содержалось до пятисот красноармейцев. Когда удалось наладить связь с ними, передали старшему по лагерю: «Подготовьте боевые подразделения из бойцов на всякий случай…»

Радиоприемника уже не было, но о наступательных операциях Красной армии узнавали из румынских газет. Примерно определили линию фронта. Заключенные, не сдерживая возбуждения, настаивали на немедленном освобождении из лагеря.

В середине июля узникам военной тюрьмы разрешили раз в день продолжительную прогулку по двору тюрьмы, а утром и вечером – пользование уборной во дворе. План побега обрел форму.

Стены и крыша тюрьмы оказались неприступными, поэтому снова решили копать тоннель.

«Во время утренней прогулки, когда в уборной собрались несколько человек, подняли доски пола, и два узника опустились в подполье. Держась руками за балку и упираясь ногами в рыхлую стену, они до конца перерыва ножами выкопали нишу, подготовив рабочие места. Затем стали прокладывать основной проход, ссыпая землю в яму уборной. Во время обеденной прогулки “землекопы” выходили на отдых, а вторая смена опускалась в подполье и продолжала работать до вечера. На ночь оставаться в тоннеле было опасно, так как жандармы перед сном проверяли наличие людей в камерах.

На седьмые сутки ночи стали лунными. Это совпало еще и с тем, что жидкость в яме быстро поднималась, грозила захлестнуть тоннель. Решили выпустить на волю хотя бы небольшую группу людей. Но успех организации побега был еще призрачен, так как тоннель выходил на поверхность картофельного огорода в 12–15 метрах от постоянного караула с пулеметным гнездом. Но это не остановило нас».

Тоннель вмещал только одиннадцать человек. Выбирали жеребьевкой. Алексей Рындин решил остаться, хотя друзья уговаривали его уйти с ними.

«Я категорически отказался. И сделал это по многим причинам: во-первых, ноги мои для похода не годились, следовательно, я бы только задерживал товарищей, второе – раз установлен принцип отбора, его нарушать нельзя, это просто нечестно, и третье – по моральным и практическим соображениям я должен оставаться в тюрьме, пока не решится судьба всех остальных».

19 июля 1944-го во время вечерней уборки одиннадцать человек во главе с капитаном Московченко распрощались с товарищами и спустились в тоннель, где им предстояло просидеть до наступления темноты. Было опасение, что беглецы не выдержат скопления газов в тоннеле. Более трех часов томились они в душной дыре. Но как только опустилась ночная мгла, было открыто выходное отверстие тоннеля.

На следующее утро, еще до восхода солнца, караул пулеметчиков обнаружил примятую ботву картофеля и странную дыру в земле. Поднялась тревога. Но беглецы в это время были уже далеко.

Побег одиннадцати советских офицеров из слобозиевской тюрьмы имел серьезные последствия. Через два часа после раскрытия побега о нем уже знал Бухарест. Всех оставшихся членов группы допрашивали с пристрастием. Прогулки не только во дворе, но и по коридору были прекращены. На двери повешены большие замки, усилена внешняя охрана.

У заговорщиков уже были другие дела, поважнее.

Теперь они планировали вооруженное восстание.

Подготовка восстания

«Мы с Хазановичем пригласили Канабиевского, Коршунова, Собецкого, Шикина и других товарищей участвовать в разработке плана вооруженного восстания.

На днях в лагерь должна была возвратиться большая группа пленных красноармейцев, вывозимая на работы в местные хозяйства. Есть смысл дождаться их. Во-первых, бойцы были физически крепче, во-вторых, численность отряда после объединения увеличится до пятисот человек. А это уже сила, способная на серьезные дела.

Полковник Хазанович и я долго стояли у перил коридора тюрьмы. Отсюда открывался хороший обзор окрестностей лагеря. Мы уже знали, что на запад от города на многие километры тянется лес, где можно будет некоторое время укрыться, но плохо то, что все сосредоточивалось в Бухаресте. Следовательно, для побега лес не имел значения. На востоке – деревни, перелески и пересеченная оврагами и речушками местность, ведущая в сторону моря.

– Нам надо двигаться только на север, – сказал полковник, – двигаться к нашей границе. Туда все наши будут рваться, потому что впереди Родина.

– Значит, решено? – обратился я к нему.

– Конечно. Только надо еще раз все уточнить.

Расходясь, решили утром обсудить конкретный план действий».

Присматривались к складу с оружием, стоявшему в двадцати метрах от здания тюрьмы, за колючей проволокой. Пытались подобрать опытных и надежных командиров и политработников. Связались с представителем бухарестского Красного Креста – румынским военным врачом.

«– Среди заключенных, конечно, имеются коммунисты и старшие офицеры, – сказал врач, – есть товарищи, которым вы доверяете?

Гетман пожал плечами и ничего не ответил. Тогда врач вытащил из портфеля несколько пачек ассигнаций.

– Вот здесь пятнадцать тысяч лей. Это наша организация передает вам как первую помощь. Спрячьте их, чтобы не заметили сантинелы.

Гетман с трудом рассовал под белье объемистые пачки денег.

– Кроме того, – продолжал врач, – мы постараемся помочь вам и другими средствами. Румыния сейчас на грани выхода из войны. В армии брожение… И последнее: передайте своим товарищам, что мы помешаем учинить над ними суд.

Полученные деньги решили беречь для разных непредвиденных расходов».

Красная армия подходила к границам Румынии, и настроения в городе менялись не в пользу фашистов.

Знамя поднято

Восстание началось утром 25 августа.

«По заведенному порядку день в тюрьме начинался с завтрака. Так было и в этот раз. Ровно в 7 часов утра два сантинела в сопровождении сержанта принесли кофе – бадью с темно-мутной безвкусной жидкостью и поставили ее у выхода из камер. Солдаты беспечно вытащили из карманов табак и неторопливо стали закуривать цигарки.

Заключенные с котелками и баночками потянулись к бадье с кофе, но становились не как обычно, в очередь, а полукругом. Вскоре сантинелы и мажор были в кольце. В один миг винтовки солдат и пистолет сержанта оказались в руках заключенных. Обезоруженные охранники не успели одуматься, как их решительно втолкнули в одну из камер. Звякнули дверные запоры.

Около двух десятков заключенных во главе с майором М. В. Новиковым досками, сорванными с нар, разорвали проволочную ограду, отделяющую здание тюрьмы от склада с оружием. В несколько минут его двери были разбиты, и три станковых пулемета с коробками патронов выкачены во двор. Около двухсот винтовок французского образца, десятки автоматов быстро нашли своих новых хозяев».

Вскоре к восставшим узникам тюрьмы присоединились красноармейцы из соседнего лагеря, охрана которого не стала испытывать судьбу и сбежала вместе с комендантом.

«С этого момента В. В. Хазанович – командир, А. Е. Рындин – комиссар, И. Е. Канабиевский – начштаба отряда вооруженного сопротивления военнопленных.

В шуме и сутолоке слышится твердый голос Хазановича:

– Капитан-лейтенанту Шикину со взводом на железнодорожной станции захватить оружие, майору Лысенко занять оборону вокруг элеватора по линии железной дороги и оседлать шоссе Слобозия – Яссы. Старшему политруку Коршунову с двумя взводами занять оборону юго-западнее лагеря, перерезать шоссе Слобози – Бухарест».

Через несколько суток непрекращающегося боя с немецким гарнизоном город Слобозия перешел под контроль восставших.

«…в одном из блиндажей был захвачен в плен генерал-майор румынской авиации. Оказавшись под дулами автоматов, он долго не мог успокоиться. Потирая ладонями седеющие виски, генерал бросал на Хазановича тревожные взгляды, по лицу его блуждала растерянность.

– Господа, – наконец заговорил он на сносном русском языке, – меня это пленение приводит в смущение. Глубокий тыл… восстают пленные… Истощенные, оборванные, они вооружаются… Это невероятный факт! Мне очень неприятно говорить об этом… Я генерал румынской армии, у себя дома, на родной территории, в глубоком тылу фронта… и оказался пленным!.. – Генерал грустно улыбнулся, разглаживая ладонью свои смоляные, чуть с проседью усы. – Это парадокс, господа! А моя семья в квартале отсюда ждет меня к утреннему кофе.

Полковник В. В. Хазанович предложил генералу сигарету из запасов немецкого интендантства.

– Благодарю! – генерал вытащил свои, румынские папиросы.

Из допросов выяснилось, что в 1915 году он окончил летное училище в Петрограде и с тех пор находился в армии, обучая молодых летчиков.

Нам ничего не оставалось, как выделить генералу отдельную комнату и разрешить ему свидание с семьей».

Повстанцы удерживали город еще несколько дней.

Встреча

1 сентября 1944 года примерно в 3 часа дня на Яссинском шоссе послышался гул танков.

«Мы насторожились и спешно разослали связных к командирам подразделений с приказом усилить оборону.

Каждая минута могла стать началом боя. Наша надежда была только на подразделения Коршунова, Епифанова и Собецкого. Именно на их участки в первую очередь обрушится огонь вражеских машин. Мы знали, что подразделения, возглавляемые этими командирами, хорошо вооружены и смогут отразить натиск врага. Но все же наступают танки… Выдержим ли?

Но что это? Лязг гусениц все усиливается. Танки в пределах города, а выстрелов, боя со взрывом гранат и призывными криками не слышно».

Даже не сразу поверили, что танки это наши. А вдруг это переодетые немцы? Или власовцы?

Сомнения развеялись очень быстро.

«Через несколько минут мы с Хазановичем были уже на площади города. Танки густо облепила толпа наших людей и горожан. Молодые танкисты по-братски целовали военнопленных, угощали папиросами, слышались радостные и возбужденные выкрики.

Как только мы с полковником приблизились, от группы офицеров, стоявших у передних машин, отделился старший лейтенант и бросился к нам навстречу. Остановившись, вскинул руку к козырьку и громко отчеканил:

– Товарищ майор, разрешите доложить! Старший лейтенант Сироткин задание подпольного комитета выполнил.

С крайним изумлением мы узнали в офицере с полевыми погонами Федора Сироткина, весной прошлого года отправленного из Тимишоары с поручением на Родину.

– По приказанию командующего фронтом для оказания помощи отряду военнопленных привел танковую часть, – докладывал далее Сироткин.

Он радовался нашей встрече как ребенок».

Возвращение

После освобождения из плена Алексей Рындин был восстановлен в Красной армии и закончил войну со взятием Будапешта.

После войны находился на советской и партийной работе. Вернулся в Севастополь.

Умер в возрасте 88 лет 17 мая 1987 года.

Сын Алексея Рындина Владимир – капитан 2-го ранга в отставке. Давно уйдя в отставку со службы на Черноморском флоте, он продолжает вместе с дочерью Мариной, внучкой Алексея Ефремовича, активно вести военно-патриотическую работу.

Алексей Рындин, правнук Алексея Ефремовича, – офицер в 4-м поколении, служит на Балтийском флоте командиром части, которая находится на постоянном боевом дежурстве. Его дочь и два сына тоже хотят стать офицерами.

Как и Розалия Фридзон, одесситка Евгения Клем встретила войну будучи уже немолодой (по тем временам) женщиной, в возрасте около 40 лет. Воевала, попала в плен, в лагере возглавила русскую подпольную группу.

Вот только судьба ее, в отличие от Фридзон, сложилась трагично. Евгения Лазаревна не только не дождалась признания своих заслуг перед Родиной – она была подвергнута репрессиям, лишилась работы и жилья. Клем покончила с собой в августе 1953-го.

Даже памятник на ее могиле был установлен лишь спустя два года после ее смерти – чужими людьми, почти случайно. «Преподаватель пединститута» – почему-то только эту часть непростой (а точнее, просто невероятной) биографии Клем решили увековечить заказчики памятника.

Информацию «об одной еврейской женщине, которая служила в Красной армии, попала в плен и была отправлена в Равенсбрюк» начала разыскивать в начале 2000-х английская писательница Сара Хелм. Именно ее письмо в Музей истории евреев Одессы послужило поводом для поиска сотрудниками музея, в том числе Владимиром Чаплиным, следов the extraordinary Yevgenia Lazarevna Klemm, a Red Army leader – скромной средних лет преподавательницы истории, организовавшей и возглавившей подпольное движение в концлагере Равенсбрюк.

Из письма Сары Хелм: «…попала в плен и была отправлена в Равенсбрюк в 43/44 г. <…>. Женщину, которой я интересуюсь, звали Евгения Лазаревна Клем.

До войны она была преподавателем Одесского педагогического института (я думаю, она была историком) и даже принимала участие в Гражданской войне. Перед началом Второй мировой войны ей, должно быть, было лет сорок. Я думаю, она попала в плен под Симферополем или Севастополем вместе со многими другими женщинами – военврачами и медсестрами. Нацисты не узнали в ней еврейку. Она выжила и вернулась в Одессу, но попала под издевательства сталинских приспешников, ее вышвырнули с работы и лишили дома. Она повесилась где-то в 50-х.

Насколько я знаю, у нее не было детей. Не знаю, была ли она замужем. Мне сказали, что в Одессе есть ее памятник, но вряд ли кому-нибудь ее имя о чем-то говорит. Я думаю, что ее история должна быть рассказана».

Ей действительно к началу войны было немного за сорок – Евгения Клем родилась в 1898 году. Участвовала в Гражданской войне: была санитаркой госпитального поезда и воевала с белогвардейцами на Юге Украины в составе 13‐й армии Южного фронта.

Преподавала историю в Одесском пединституте. В совершенстве владела немецким языком, также знала французский. Беспартийная («Хотя она была беспартийная, но сколько было в ней идейности, энергии и человеческого обаяния!»).

Интересно, что весь свой инструментарий – и знание иностранных языков, и свои педагогические навыки, и боевой опыт, и, конечно, энергию и обаяние – Евгения Лазаревна в полной мере использовала во время пребывания в одном из самых страшных лагерей Третьего рейха.

Клем была «призвана по мобилизации» в июле 1941 года. Будучи военфельдшером и военным переводчиком, служила в Приморской армии – защищала Одессу и Севастополь. Опыт медицинского работника времен Гражданской войны пригодился ей и в 1941 году. Евгения Лазаревна стала военфельдшером 191 стрелкового полка, а потом не раз спасала жизни раненым бойцам и командирам.

В ночь с 1 на 2 июля 1942 г. при переходе из Стрелецкой бухты к Херсонесскому маяку фашисты захватили санчасть 191-го стрелкового полка. С тяжелоранеными оставались: старший военфельдшер Клем, связистка Зинаида Лепина, санинструктор Мария Стефанюк, медсестры Мария Короленко, Мария Немазлева. Евгении Лазаревне тяжело было идти, так как еще с Первой мировой войны у нее были больные ноги.

Израильский историк Аарон Шнеер упоминает Евгению Клем в своей книге «Плен»:

«…По дороге пленных мужчин высаживали на разных станциях, а женщин 23 февраля 1943 г. привезли в город Зоес. Выстроили и объявили, что они будут работать на военных заводах. В группе пленных была и Евгения Лазаревна Клем. Еврейка. Преподаватель истории Одесского пединститута, выдавшая себя за сербку. Она пользовалась особым авторитетом среди женщин-военнопленных. Е. Л. Клем от имени всех на немецком языке заявила: “Мы – военнопленные и на военных заводах работать не будем”. В ответ всех начали избивать, а затем загнали в небольшой зал, в котором от тесноты нельзя было ни сесть, ни двинуться. Так стояли почти сутки. А потом непокорных отправили в Равенсбрюк».

Этот женский лагерь был создан в 1939 г. Первыми узницами Равенсбрюка были заключенные из Германии, а затем из европейских стран, оккупированных немцами.

Из работы «Моя бабуля» (Губаревский Е., гимназия № 3, г. Астрахань):

«Всех пленных, измученных невыносимыми условиями, вывезли в местный пересыльный пункт, где продержали более месяца. Люди голодали, слабели. Антисанитарные условия, грубость и издевательство охраны увеличивали смертность среди пленных. Еще в Бобринске к колонне сталинградских пленных присоединили группу с Украины, среди которых находилась профессор Одесского университета Евгения Клем, молодая, эрудированная женщина, владеющая несколькими иностранными языками, незаметно занявшая лидирующее положение среди пленных. Она поднимала настроение, укрепляла веру в конечную победу советского народа, в скорое освобождение из плена.

Пленных снова погрузили в вагоны и привезли в городок Зоест, расположенный под Дортмундом. Всех поместили в большом заброшенном зале и в течение 3 дней небольшими группами вызывали к гитлеровским чиновникам, распределявшим их на работу на предприятиях Рейха. Всех отказавшихся гоняли по двору, били палками, травили овчарками. Пищу совершенно не давали, морили голодом. Тогда Евгения Лазаревна Клем попросилась на прием к коменданту и от имени пленных, хорошо владея немецким языком, заявила: “Дальнейшие истязания пленных не принесут желаемого вам результата. На военную машину немцев никто не пойдет работать, а заставлять с применением пыток является нарушением международной конвенции о военнопленных”. Что там в дальнейшем произошло, никто не знал, но в ту же ночь всех пленных срочно погрузили в вагоны и вывезли в концентрационный лагерь смерти Равенсбрюк, находившийся в 80 километрах от Берлина…

Несмотря на кошмарные условия, в которых находились узники, в лагере существовало подпольное сопротивление, организующую роль в нем сыграла Евгения Лазаревна Клем».

Из воспоминаний Антонины Чарнецкой-Бойченко: «Благодаря ей мы выжили. Меня сначала прятали под крышей, пока не заживала нога. Помню, как-то выбили зубы, били сильно. А она всегда говорила: “Девочки, не плачьте, не показывайте им, что нам плохо”. Это давало силы».

(Потом Антонина Николаевна узнала, что после освобождения из лагеря спасшая так много жизней Евгения Клем не выдержала бесконечных допросов органами безопасности, которые добивались ее признания в предательстве, и покончила жизнь самоубийством.)

В женском концлагере Равенсбрюк Евгения Клем совместно с другими узницами создала интернациональную подпольную организацию, возглавив русскую подпольную группу.

И не просто группу. Очевидно, бывших учителей не бывает: находясь в плену, скромный университетский преподаватель истории организовала ни много ни мало «тайные кружки по изучению иностранных языков и политическому самообразованию», которыми «преподаватель пединститута», беспартийная, в возрасте, не слишком здоровая женщина сама и руководила.

«Пока нас держат за проволокой даже в самом лагере, – говорила она, – но в конце концов фашисты снимут ее. И тогда мы будем вместе с женщинами других национальностей. Надо изучать немецкий. Это нам пригодится в будущей борьбе». И женщины «…начали учебу. Каждую свободную минутку – а их было так мало – мы использовали для этого» (из рассказа бывшей узницы Равенсбрюка Леониды Бойко, записанного Анатолием Медниковым).

Антифашистская борьба русской группы проводилась по следующим направлениям:

1. Организованный отказ женщин-военнопленных от работ на военных предприятиях.

2. Заявление коменданту лагеря о необходимости выполнения международной концепции в отношении к женщинам-военнопленным (добились выдачи винкелей (знаков) – не просто «пленные СССР», а «военнопленные СССР»).

3. Протест с объявлением трехдневной голодовки по поводу отправки в Майданек «черного» транспорта узниц – 800 человек.

4. Защита детей от зверств и смерти – выступление с требованием перед комендантом об отмене аппеля для детей и передаче их в блок русских женщин.

5. Собрания и вечера в связи с революционными праздниками. Выпуск листовок, распространение стихов о лагерной жизни.

6. Организация подпольного «университета» (Евгения Клем проводила занятия по немецкому языку с маленькими группами перед сном).

7. Проведение политинформации о событиях на фронтах.

8. Чтение лекций врачами для повышения знаний медицинских сестер и санитарок.

9. Организация интернациональных связей с зарубежными женщинами-узницами других блоков путем проведения вечеров самодеятельности, бесед, личных контактов.

10. Информация о действиях врачей, об отправке транспортов, оказывалась помощь больным и слабым.

11. Связь с блоками и передача нужной информации о событиях дня в лагере через ремонтную группу.

12. Разработка плана спасения узниц в день прихода войск Советской армии (Евгения Клем провела беседы о бдительности, об организации захвата власти в лагере, установлении своей охраны и т. д.).

В своей книге «Доля бессмертия» Медников со слов Бойко описывает еще и такой – совершенно фантастический, если вдуматься, – эпизод с участием «студенток» Евгении Клем.

«В Равенсбрюке томилось немало немецких коммунисток. Они подходили к колючей проволоке, окружавшей наш барак, знаками выражали нам свое сочувствие и дружбу, пытались поговорить с нами. Это была наша “практика”.

Все эти занятия сплотили нас в тесную группу единомышленниц, и вскоре представился первый случай показать мучителям, что мы не покорились им.

Группа наших женщин работала на пошивке лагерной одежды. Они никогда не выполняли норм. За это их зверски избивали. Нередки были случаи, когда женщин выносили из бетриба в бессознательном состоянии. Но саботаж продолжался.

Гитлеровцы пытались подкупить русских узниц. Они выпустили внутрилагерные деньги. Это были ничего не значащие бумажки, на них нечего было купить, а в лагере не было ни ларька, ни магазина. Эсэсовки пообещали выдавать марку тому, кто выполнит за день всю работу.

– Товарищи, не берите эти марки, нас не купишь, покажем это фашистам! – говорила Евгения Лазаревна, и мы все поддержали ее.

На следующий день к концу работы фашисты, несмотря на то что заключенные вновь не выполняли норм, решили все-таки выдать эти марки. Первыми выкликались фамилии русских узниц. Но они громко заявляли, что от подачки отказываются. Нашему примеру последовали чешки, француженки, польки, немецкие женщины.

– Убирайтесь прочь с вашими деньгами! Не будем брать! – кричали мы.

Фашисты сначала оцепенели, увидев перед собой сомкнутый строй взбунтовавшихся узниц. Взбешенные до безумия нашим сопротивлением, эсэсовки начали бить нас.

Они пускали в ход все, что только подвертывалось им под руку: плети с жесткой проволокой внутри, палки, с которыми не расставались наши надзиратели, стулья, стоявшие в бараках. Упавших топтали сапогами.

Но как фашисты ни бесновались, им не удалось вручить нам свои марки. Эта сцена в бетрибе сразу высоко подняла авторитет группы советских узниц. К нашему блоку теперь все чаще стали подходить узницы других национальностей. Они прижимали руки к сердцу, выражая этим свое уважение».

После освобождения из фашистского концлагеря Евгения Клем вернулась в Одессу. Жила просто, скромно. Вновь пошла работать учительницей: с 1946 по 1952 год преподавала на историческом факультете Одесского педагогического института.

Временами ей было очень трудно, но вот что она напишет в одном из своих писем: «Я горжусь тем, что за всю 46-летнюю жизнь у меня не было ни одного дня, ни одной минуты, вспоминая о которых я могла бы покраснеть».

Клем не посчастливилось дожить до тех времен, когда клеймо предателей перестало тяготеть над бывшими узниками концлагерей. «Только при Хрущеве репрессии ослабли, но полная реабилитация ”восточных рабочих”, пригнанных из Советского Союза на принудительные работы в Третьем рейхе, произошла только благодаря перестройке», – писала Шура Терлецкая, тоже побывавшая в Равенсбрюке.

Кстати, причиной смерти Евгении Клем Терлецкая считает – «не выдержало сердце». Другие источники эту версию не подтверждают.

А. Медников, ссылаясь на беседу с Г. Григорьевой, пишет: «Е. Л. Клем вскоре после возвращения из лагеря, после бесконечных вызовов в органы госбезопасности, где добивались ее признания в предательстве, покончила жизнь самоубийством».

Из воспоминаний Э. А. Гансовой: «Да, ведь были майские демонстрации, регулярные заседания кафедр. Я была совсем девочкой… Атмосфера вокруг нее была тяжелой. Взрослые вполголоса обсуждали эту ситуацию: как ее постоянно дергают, не дают работать».

Из воспоминаний Е. В. Владимировой: «Я не была лично знакома с Евгенией Лазаревной, но ее помню. Когда я пришла работать в педин, это уже была пожилая, грузная женщина, которая с трудом ходила по коридорам института. Она вела практику для студентов исторического факультета в одесских школах. Им было интересно. Жила она в коммуне. И повесилась на дверях своей комнаты. Почему повесилась? Не знаю. Помню, ее очень донимала администрация института. Ей постоянно урезали часы занятий. А в начале нового учебного года (1953) вообще оставили без работы».

Сара Хелм переслала в Одессу текст посмертного письма Евгении Клем, которое было адресовано ее подруге Александре Соковой: «Я больше не могу жить. Я не знаю, в чем моя вина. Может быть, она в том, что мой отец был сербом, который стал русским коммунистом… или в том, что я была военнопленной. Всю свою жизнь я всем сердцем любила свою Родину. Я любила свою работу; я была счастлива сознавать, что моя работа служит улучшению коммунистического общества; я всегда считала, что работать – это значит жить и бороться; не работать – значит не жить. Теперь я оторвана от моей кафедры и от моей работы; никто даже не позаботился объяснить мне почему. Неужели я настолько ничтожное существо, что никто не смог сообщить мне персонально – никто со мной даже не поговорил. Я покидаю этот мир. Я прошу выполнить мою волю: перевести мои личные сбережения со сберегательной книжки, 5300 рублей, на счет Педагогического института.

Е. Клем, 31 августа 1953 г.».

Памятник Евгении Клем установлен на втором интернациональном кладбище.

Из переписки Владимира Чаплина: «Сегодня был на кладбище, где и обнаружил памятник Евгении Лазаревне. Очень в этом помогла работница администрации кладбища Алла Алексеевна, которая оперативно дала информацию о захоронении. Могила и памятник сохранились. Могила не ухожена: завалена листвой и сухими упавшими деревьями. Могила располагается почти по центру участка № 66.

Привожу надпись на памятнике:

Клем Евгения Лазаревна

Род. 1898 Ск. 3.IX 1953

Преподаватель пединститута

Светлая память

не угаснет в наших сердцах

От группы преподавателей

педагогического института

и товарищей —

Ветеранов Войны».

Вот что вспоминает Е. В. Владимирова об истории появления памятника: «В году 1955-м или чуть позже в Одессу должна была приехать представительная делегация бывших узниц лагеря Равенсбрюк. И это не только женщины из Советского Союза – были и из-за границы. Администрация университета перед их приездом, или после, этого я точно не помню, установила памятник. Они (администрация) были ошарашены тем, что одна из их преподавательниц оказалась лидером Сопротивления в немецком лагере и приезжих интересует ее судьба».

Но на надгробной плите на всякий случай предпочли этого не указывать.

В газете «Правда» за 3 апреля 1982 года опубликован очерк журналиста Михаила Коршунова «Трилистник», рассказывающий о деятельности подпольщиков Равенсбрюка.

Небольшая статья о Евгении Клем была написана сотрудником Музея истории евреев Одессы Владимиром Чаплиным и опубликована в 2007 году в журнале «Мигдаль Times».

Из статьи Владимира Чаплина: «…Но что еще двигало мною – это информация. Информация, которая попала в музей или которую мне помогли найти, заслуживает того, чтобы быть записанной и прочитанной. Эти кусочки истории помогают ломать навязанные нам стереотипы».

В настоящее время сбором информации о жизни и подвиге Евгении Лазаревны Клем занимается Фонд Александра Печерского.

Справка

Кириленков Алексей Иванович,

15.10.1913–04.09.1944,

музыкант – труба,

член подпольной антифашистской организации БСВ, кличка Музыкант,

место рождения: Московская обл., Коммунистический р-н, с. Белый Раст,

место смерти: концлагерь Дахау.

В этом очерке не будет рассказа о сопротивлении советских военнопленных в концлагерях. Дело в том, что о подпольной деятельности Алексея Кириленкова почти ничего не известно. В частности, нет ответа на вопрос, как попал джазовый трубач – не коммунист, не офицер, не еврей – в концентрационный лагерь Дахау. Лагерь смертников, куда свозили из других лагерей арестованных подпольщиков, членов Братского союза военнопленных. Чем так был опасен Рейху, что оказался 4 сентября 1944 года в шеренге 93 военнопленных, построенных на казнь?

История Алексея Кириленкова еще ждет своего внимательного исследователя. Но и того, что о нем известно, достаточно, чтобы понять: не по ошибке оказался музыкант среди боевых офицеров Красной армии, руководителей и активных участников БСВ.

В Московскую консерваторию Алексей Кириленков поступил в 1927 году. Это был талантливый музыкант с великолепной техникой пальцев и губ, его выступления пользовались неизменным успехом и в столице, и в провинции, и на стройках первых пятилеток. По мнению музыкальных авторитетов, молодой артист безусловно стал бы нашей гордостью и превзошел бы своим искусством всемирно известных саксофонистов.

Перед началом Великой Отечественной войны Кириленков был первой трубой в Государственном джаз-оркестре СССР под управлением Матвея Блантера и Виктора Кнушевицкого (вы наверняка слышали в их исполнении композицию «Караван» Дюка Эллингтона. А если нет, то послушайте).

В сентябре 1941 года Алексея включили в состав концертной бригады артистов Театра сатиры, командированной в распоряжение политического управления Западного фронта.

Бои под Вязьмой начались в октябре 1941 года. О том, что немецкий генштаб планирует крупное наступление, советское командование догадывалось, однако ожидало его между 19-й и 16-й армиями, где и были сосредоточены силы, в дальнейшем попавшие в «Вяземский котел». Это было ошибкой, удары противник нанес южнее и севернее, от городов Рославля и Духовщины, обойдя оборонительные позиции советских войск Западного фронта и окружив их. В результате такого классического охватного маневра была создана высокая концентрация войск на узких участках фронта, и немцам удалось прорвать растянутую оборону советских войск.

Силам немецкой группы армий «Центр» удалось окружить западнее Вязьмы четыре армии в составе тридцати семи стрелковых дивизий, девяти танковых бригад, тридцати одного артиллерийского полка резерва главного командования. Потери убитыми и ранеными Красной армии превысили 380 тысяч человек; в плен попало свыше 600 тысяч человек. Всего безвозвратные потери составили более 1 миллиона человек. Дорога на Москву была открыта.

Маршал Жуков, командовавший Западным фронтом с 10 октября 1941 года, в своих мемуарах представлял «Вяземский котел» как не очень значительный эпизод своей героической биографии, указывая на то, что окруженная группировка долгое время сковывала вокруг себя войска противника. Это действительно было так. Потерявшие снабжение, связь и командование советские дивизии сражались до последнего. Только продолжалось это недолго, и вскоре по дорогам запылили многотысячные колонны пленных.

В ночь с 6 на 7 октября 1941 года в районе Вязьмы пропали без вести девять музыкантов и один танцор образцово-показательного оркестра Наркомата обороны СССР (джаз-оркестр).

Согласно Донесению о безвозвратных потерях, подписанному руководителем оркестра капитаном Забежанским, в группе пропавших военных музыкантов был и московский артист Алексей Кириленков.

В списке капитана Забежанского о Кириленкове, как и об остальных его товарищах, написано скупо: «Кириленков Алексей Иванович родился 15 октября 1913 года в Московской области, Коммунистический район, село Белый Раст, беспартийный, образование 6 классов, музыкант сверхсрочной службы. Домашний адрес: Москва, ул. Садово-Кудринская, дом…, кв… Родственники: жена Зоя Федоровна, дочь Нина».

Из «Википедии», статья «Государственный джаз-оркестр СССР»: «В 1941 году коллектив получил статус Образцово-показательного оркестра Наркомата обороны и выехал на фронт. Значительная группа исполнителей вместе с главным дирижером Юрием Лаврентьевым во время фронтовых гастролей попала в окружение под Вязьмой и погибла. После окончания войны попыток восстановить оркестр в его прежнем виде не предпринимали».

Однако погибли не все.

Одним из тех, кому удалось спастись, был саксофонист Товмас Геворкян. Именно он, пытавшийся привлечь внимание общественности к судьбам своих товарищей, сообщил имена погибших: «руководитель оркестра Г. Лаврентьев, саксофонист В. Костылев, тромбонист Ю. Карпенко, пианист М. Калиновский, саксофонист С. Оганесян, ударник И. Бачеев». Он же упомянул, что «в плен был взят трубач Кириленко».

Из воспоминаний Геворкяна: «В первых числах октября мы поехали в штаб фронта, в Вязьму… Там никого. Абсолютно пустой город. Где-то переночевали и рано утром выехали в сторону Москвы. Возле какой-то деревни нам навстречу выехали немецкие танки и начали стрелять. Мы повыпрыгивали из машин и, прячась за кустами, побежали к лесу… Кириленков, мы его звали Кириленок, он единственный, кто прихватил с собой инструмент, когда мы выпрыгивали из машин…»

Напомним, что Братский союз военнопленных – подпольная антифашистская организация советских военнопленных, существовавшая в 1943–1944 годах, одно из крупнейших подпольных формирований военнопленных во время Великой Отечественной войны. Создана в марте 1943-го в лагере советских военнопленных офицеров в Мюнхен-Перлахе. Ее организаторами была группа офицеров – участников обороны Севастополя.

Штаб БСВ наладил связь с военнопленными и угнанными в Германию советскими людьми, создал разветвленную сеть ячеек в лагерях военнопленных и более чем в 20 лагерях остарбайтеров – восточных рабочих и к концу 1943-го распространил свою деятельность на всю Южную Германию и Австрию, проникнув также в Рурскую область и Северо-Западную Германию. Кроме того, еще летом 1943-го БСВ наладило контакты с подпольным антифашистским немецким народным фронтом в Южной Германии. Своей главной целью братство ставило организацию восстания в лагерях военнопленных вокруг Мюнхена с последующим захватом города и развертывание вооруженной повстанческой борьбы на территории Германии. В качестве тактических мероприятий БСВ предусматривало организацию саботажа, побегов военнопленных, развертывание пропаганды против власовцев, разъяснение солдатам вермахта неизбежности поражения Германии в войне, налаживание тесного сотрудничества с немецким антифашистским подпольем, выявление и уничтожение предателей.

В конце 1943-го гестапо раскрыло деятельность БСВ, все его руководители и многие рядовые члены были схвачены и казнены. В концлагере Дахау 4 сентября 1944 года были расстреляны 93 советских офицера – участники БСВ.

В СССР об участнике подпольной организации «Братский союз военнопленных», известном в БСВ под именем Музыкант, стало известно, в частности, благодаря трудам военного историка Ефима Ароновича Бродского, много лет изучавшего историю баварских подпольщиков.

Бродский же опубликовал в своих статьях и книгах фрагменты воспоминаний Рудольфа Кальмара, австрийского публициста, в прошлом главного редактора венской газеты «Винер таг», арестованного фашистами и брошенного в концлагерь Дахау.

Вот отрывки из рассказа Кальмара о советском трубаче «Кириленко».

«С 1943 года среди лагерных музыкантов оказался и молодой блондин Кириленко, по профессии – первая труба московской оперы, неунывающий парень со светло-голубыми глазами… Кириленко, насколько мы могли узнать от него, был в составе русского фронтового театра командирован в сражающиеся советские войска, которым вскоре пришлось вести бои в окружении. Участок, где находился его оркестр, также оказался в кольце.

Вскоре в концлагере стало известно, что Кириленко – музыкант, и через несколько недель он был уже одним из самых популярных членов лагерного оркестра… Под бурные аплодисменты доброй половины лагеря он исполнял свои знаменитые соло: “Грустную песенку” Чайковского, арию из оперы “Садко” Римского-Корсакова, серенаду Шуберта, “Почта” и старинное соло “Пусть хранит тебя бог, ведь было так чудесно…” из “Трубача из Зеккингена”. Или он солировал с оркестром, или я аккомпанировал ему на нашем старом расстроенном рояле. Он играл, радуясь тому, что может играть, и, казалось, забывал концлагерь, когда, улыбаясь, поднимал свою трубу, чтобы в нашем жалком положении очаровывать нас далекой страной мимолетной мечты».

Ни Бродский, ни Кальмар не задаются глубоко вопросом, каким образом попал Кириленков в Дахау. Но, сопоставляя их информацию с другими источниками, можно строить некоторые предположения.

Можно, например, предположить, что после «Вяземского котла» музыкант вместе со своей трубой был увезен в Германию, но не в лагерь для военнопленных, а как «восточный рабочий». Жил в Мюнхене и пользовался относительной свободой, даже играл «в кафе в джазе».

Потом, пишет Кальмар, «ему удалось установить связи с другими русскими. Он говорил с ними о далекой общей Родине, пел с ними русские песни и жил с ними, как брат среди братьев, пока однажды не был арестован».

«Алексей Кириленко» упоминается в докладной записке начальника полицейского управления Мюнхена штандартенфюрера СС Шефера, направленной в середине июня 1944 г. в Берлин, в числе 29 «функционеров БСВ» из восточных рабочих:

«Для того чтобы сделать невозможным или затруднить раскрытие организации полицией, по предложению Корбукова и Винниченко функционеры БСВ среди восточных рабочих должны были пользоваться только установленными подпольными кличками и под этими именами должны были быть известны рядовым членам организации. Установлено, что нижеследующие функционеры БСВ пользовались такими подпольными кличками: <…>

10. Алексей Кириленко: Музыкант».

Ефим Бродский в своей книге «Они не пропали без вести» называет Кириленкова в числе «соратников капитана Ярова» – одного из организаторов БСВ, который «бежал из офицерского лагеря на Шванзеештрассе и теперь находился на положении «восточного рабочего», а в итоге стал «одним из вожаков подпольщиков в мюнхенских лагерях принудительного труда».

Из рукописи «Дороже жизни» Михаила Искрина (писатель и журналист, сам побывавший в плену):

«Вдохновенный трубач Алексей Кириленков угодил в лагерь “восточных рабочих” с концерта. Сколотил там комитет БСВ – и вот он в Дахау. Эсэсовцы потянули его на вечеринки. Однажды он протрубил: “Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой!”».

В статье «Подпольная организация “Братское Сотрудничество военнопленных” в Германии. 1942–1944 гг.», опубликованной в журнале «Новая и новейшая история» в 2001 году, Бродский упоминает, что Кириленков был арестован гестапо «за хищение боеприпасов в Мюнхенском арсенале и сотрудничество с одной из подпольных антифашистских организаций».

А вот что пишет, рассказывая о подпольных организациях военнопленных, историк Станислав Аристов, обнаруживший недавно в архиве Дахау документ под названием «Berichte über den als Trompeter und Musiker im sowjetischen Staatlichen Sinfonieorchester tätigen und im Zuge der Exekution der Mitglieder des BSW-Widerstandskreises getöteten Alexej I. Kirilenko» («Сообщения/отчеты об Алексее И. Кириленко, работавшем трубачом и музыкантом в Советском государственном симфоническом оркестре и убитом в ходе расстрела участников группы сопротивления»): «Участники БСВ оказывались в Дахау еще в тот период, когда гестапо не было известно о его деятельности. Позже в лагере появились военнопленные, в частности Алексей Кириленко, которые не только были арестованы за участие в БСВ, но и продолжали с ней сотрудничать, пребывая в заключении».

Из воспоминаний Рудольфа Кальмара: «…Я не буду говорить ни о ком другом, а только о трубаче Кириленко. Однажды вечером – это было весной 1944 года – вместе с другими русскими они (охранники) увели его, чтобы изолировать в особом блоке. У одного из рядовых эсэсовцев мы попытались узнать то, что никогда нельзя было спросить у старших из них. Тот повел плечами и сказал, что ничего не знает, что русские изолированы по приказу свыше. Изоляция очень строгая и выглядит как будто… Мы находились достаточно долго в лагере, чтобы понять и недосказанное.

Как-то в субботу один из товарищей решился на смелый шаг – он пошел к лагерфюреру и попросил разрешить трубачу участвовать хотя бы в одной репетиции, а затем – и в воскресном концерте. Лагерфюрер несколько минут думал и разрешил. Кириленко пришел к нам. Мы дали ему еды, курево, принесли его трубу, и все стало как прежде. После окончания репетиции его снова вернули в изолированный блок.

На следующий день после обеда мы давали концерт. Охранник привел Кириленко в баню, он занял свое место у пульта и играл, как играл в прошлом. Его труба ликовала и так рыдала, он так исполнял свои рулады и переливающиеся каскады, что слушавшие его товарищи буквально кричали от восторга.

В заключение Кириленко попросил меня еще раз аккомпанировать ему партию из оперы “Садко”… Никогда я не слышал, чтобы он так играл. Затем Кириленко отдал свою трубу, протянул всем нам руку и ушел к своим товарищам в особый блок. Он уже знал то, что нам стало известно только на следующее утро.

На следующее утро он стоял с другими русскими, среди которых многие были офицерами, на улице перед служебным корпусом…».

Немецкий антифашист К. Редер, находившийся в Дахау почти 12 лет, давая показания Международному военному трибуналу в Нюрнберге, сообщил: «О подробных обстоятельствах, приведших к аресту 92 советских офицеров, меня не информировали <…>.

4 сентября в Дахау распространился слух, что эсэсовское начальство стало сгонять для расстрела всех коммунистов лагеря, что первая группа уже находится на пути в крематорий, что весь лагерь окружен двойной охраной и что в течение всего дня будут беспрерывно истреблять узников, пока не будет уничтожен последний коммунист. В то время я работал на хозяйственных предприятиях… Захватив ящик с инструментами, я ушел из мастерской. В лагере перед канцелярией мне бросилась в глаза большая группа узников. Их окружала по меньшей мере дюжина специально вооруженных эсэсовцев. Подойдя ближе, я узнал советских офицеров, которые находились в изоляции. Среди них и трубача Кириленкова. Когда я попытался подойти к группе еще ближе, один из эсэсовцев прогнал меня, пригрозив при этом прикончить на месте… Я вышел из столовой в тот момент, когда группа офицеров двинулась в последний путь. Я следовал за ней примерно на расстоянии 50 метров и видел, как все 92 человека с исключительным хладнокровием, бесстрашно шли навстречу смерти. И когда вспоминаю об этом сегодня, перед моими глазами встают эти решительные люди, спокойно и прямо идущие в крематорий, а вокруг них кричащая свора эсэсовцев, похожих на тявкающих собак. Было ясно, что они боялись этих людей».

Рудольф Кальмар: «Их построили в каре по пять человек в ширину и шестнадцать в длину. Мы видели, как их выводили, когда над лагерем еще стелился густой белый туман, тянувшийся с близлежащих торфяных полей. Около 9 часов перед колонной узников, стоявших по стойке смирно, как вкопанные, появилось несколько офицеров и унтер-офицеров, среди них комендант лагеря и рапортфюрер. Зачитали список.

Выкликавшиеся пофамильно русские называли даты своего рождения… Примерно к 10 часам первые двадцать человек были построены отдельно, их снова сверили со списком и повели к воротам. Там узников приняла группа эсэсовцев с винтовками наперевес и увела. Они перешли через ручей, двинулись вдоль мастерских, а затем повернули направо. Через окна мы видели их, а они видели нас. Еще сотня шагов, и там находился крематорий. Значит, их вели туда. Никто из нас не произнес ни слова. Спустя несколько минут увели последних двадцать человек, среди них и моего Кириленко. То было 4 сентября 1944 года».

Фамилию известного московского артиста его австрийский друг, естественно, воспринимал на слух, и это повлекло за собой ее незначительное искажение.

Ефиму Бродскому удалось отыскать в Москве жену и дочь артиста, погибшего в концлагере Дахау, прочитать им все то, что написал о своем друге австрийский публицист. Супруга Алексея Кириленкова сообщила, что товарищам его по заключению в Дахау, возвратившимся в 1945 году на родину, удалось привезти с собой и передать ей его личный инструмент.

Это была та самая труба, на которой он солировал в Государственном джаз-оркестре СССР, с которой не расставался на фронте, а потом вдохновенно играл, помогая выжить тысячам узников Дахау.

Чем дальше мы отдаляемся во времени от событий Второй мировой, тем более призрачными становятся шансы восстановить действительный облик этих событий. В отношении узников гитлеровских концлагерей такие шансы всегда были невелики – хотя бы потому, что большинство исследований на тему Сопротивления в концлагерях основано на воспоминаниях и свидетельствах участников тех трагических событий, значительную часть которых невозможно подтвердить документами.

Это не значит, конечно, что все воспоминания и свидетельства очевидцев следует считать недостоверными.

Например, в случае с Марией Байдой все получается некоторым образом наоборот: широко растиражированные официальные документы о ее подвигах выглядят местами довольно сомнительно.

Еще менее правдоподобными, иногда почти смешными выглядят журналистские «находки», повторяющиеся почти во всех публикациях о Марии Карповне, вроде такой: «…когда в автомате заканчивались патроны, девушка бесстрашно перемахивала через бруствер, возвращаясь с трофейными автоматами и магазинами к ним…»

Но зато малоизвестные, сумбурные и оттого очень искренние воспоминания самой Марии рисуют читателю вполне реальный образ обычной 20-летней девушки – пусть ужасно непоседливой, довольно упрямой и с характером, но все же обычной сельской девчонки – попавшей волею судьбы в совершенно адские обстоятельства.

И поведение Марии в этих обстоятельствах – в ее собственном пересказе – тоже выглядит вполне обычным.

Хотя на самом деле она, конечно, настоящая героиня.

Детство у Марии получилось не сказать чтобы очень счастливым.

Родилась она 1 февраля 1922 года в Крымской области, в селе Новый Чуваш (с 1948 года – Новосельское), в крестьянской семье. Русская. Старшая из четверых детей, с десяти лет осталась без матери. Жили у бабушки с дедушкой.

С восьми лет пошла в школу в городе Армянске Красноперекопского района. Это было в 1930 году. Жила в интернате при школе. После окончания 3-го класса получила грамоту.

«…И уже после смерти матери учиться я больше не стала. Училась я все время хорошо. Всего я окончила 5 классов, последний год я училась, когда мы жили уже с неродной матерью. В семье пошли неполадки. Отец нас всех оставил, и мы стали жить с неродной матерью».

Окончила пять классов и пошла работать: сначала нянькой, потом в совхозе. В июле 1939 года устроилась на работу кастеляншей в больницу в селе Воинка Красноперекопского района Крыма.

Летом 1941-го собиралась поступать в медицинский техникум, однако планам помешала война.

«Первый день войны застал меня на работе, я дежурила. Вдруг слышу – война».

Когда в августе 1941 года на Перекопском бромном заводе началось формирование 35-го истребительного батальона, Мария Байда добровольно вступила в его ряды.

«Я ведь не шла на фронт, чтобы приобрести славу, я шла потому, чтобы выполнить свой гражданский долг. Пошла защищать свою любимую Родину!»

Это и вправду был почти фронт, только в тылу. Истребительные батальоны представляли собой военизированные добровольческие формирования граждан, способных владеть оружием. Перед ними ставилась задача борьбы с диверсантами, парашютистами и шпионами, а также с дезертирами, бандитизмом, спекулянтами и мародерами – то есть поддержание порядка в тылу.

В октябре 1941-го, когда советские войска отступили к Севастополю, 35-й истребительный батальон вошел в состав 514-го стрелкового полка 172-й стрелковой дивизии. К этому времени 19-летняя Маша окончила курсы медсестер и работала санинструктором. За время боев вынесла из-под огня и спасла жизнь десяткам бойцов и командиров Красной армии.

В декабре получила звание «старший сержант». В январе 42-го ее «немного ранило», после чего Марию перевели в штаб.

В штабе ей было скучно.

«Я не соглашалась, но приказ есть приказ, ничего не поделаешь… Первое время я бесконечно просилась, чтобы меня отправили назад, в батальон. Работа в полку мне была по душе. Я привыкла к бойцам, к боевой обстановке, а здесь сплошное затишье, целый день ходишь…»

После попытки штурма Севастополя немецкими войсками в декабре 1941 года старший сержант Мария Карповна Байда попросила перевести ее в разведку.

По мнению официальных источников, «пойти в разведку ее побудила не романтика, а ненависть к врагу». А вот что говорит она сама:

«Мне давно очень нравились подвиги разведчиков. Любила слушать рассказы о подвигах разведчиков, и однажды я попросилась у комиссара полка пойти вместе с разведчиками. Он не разрешил, но я не остановилась на этом. Я договорилась с разведчиками, чтобы они меня взяли…

Я думала, что о моем походе никто не узнает, но на этот раз, как назло, я понадобилась в штаб полка. Командиру полка донесли, что меня нет. Я очень переживала, что опоздала…

Комиссар вызвал меня к себе и дал наказание: 5 суток домашнего ареста. Я не имела права выходить никуда. 2 дня просидела, но на третий день я все-таки пошла опять к разведчикам…

Через несколько дней я пошла к командиру полка и стала просить, чтобы меня отправили в разведку работать, говорю, что хочу быть разведчиком».

Так и получилось.

Из официальных источников: «Старший сержант М. К. Байда ходила в тыл врага, добывала “языков”, доставляла командованию сведения о противнике».

По воспоминаниям Марии, в одном из эпизодов разведчики захватили в плен немецкого обер-ефрейтора, и ей пришлось тащить его на себе. Кроме своего большого телосложения, он всячески сопротивлялся по дороге, даже несмотря на то что руки у него были связаны.

«…А ведь мы взяли немца, забили ему рот бинтом, чтобы не орал, и вдруг приходится его бросить. Что делать? Я перекинула через плечо автомат, схватила “языка” за воротник шинели и потащила, что было силы… Когда фашист увидел в штабе, кто его взял в плен, кто так тащил, – он кусал себе руки».

Потом разведчики шутили с Машей: нужно, мол, опять идти за немцами, а то уже, наверное, соскучились.

Сначала официальная версия.

В начале июня 1942 года немцы предприняли очередной штурм Севастополя. Рота разведчиков, в составе которой воевала Мария Байда, держала оборону в районе Мекензиевых гор. Несмотря на многочисленное превосходство, гитлеровцы не могли сломить отчаянное сопротивление советских солдат.

В ночь на 8 июня в составе группы из четырех разведчиков Мария Байда всю ночь пролежала в боевом охранении, а рано утром противник после авиационной и артиллерийской подготовки перешел в атаку – немецкие войска начали третий штурм Севастополя. Старший сержант М. К. Байда, старшина 2-й статьи Михаил Мосенко и два бойца вступили в бой, попав в окружение. Весь день они держали оборону, Мария отстреливалась из автомата, даже несмотря на осколочное ранение гранатой в правую руку и лицо. Нередко дело доходило до рукопашных схваток.

В какой-то момент недалеко от нее разорвалась немецкая граната – контуженная и раненная в голову девушка потеряла сознание.

Байда пришла в себя ближе к вечеру – уже темнело. Как впоследствии оказалось, немцы прорвали оборону правее позиций разведчиков и зашли им в тыл. Быстро оценив обстановку (в окопах разведчиков было не более 20 гитлеровцев, и все они находились в одном месте – недалеко от пленных), Мария приняла решение атаковать. Благодаря внезапности и правильной реакции пленных разведчиков, которые в свою очередь напали на немцев, как только Мария открыла огонь по врагу из автомата, все немцы были уничтожены.

Прекрасно зная схему минных полей, под прикрытием темноты Мария Байда вывела раненых бойцов к своим.

Из представления к награждению:

«Тов. Байда в схватке с врагом из автомата уничтожила 15 солдат и одного офицера, четырех солдат убила прикладом, отбила у немцев командира и восемь бойцов, захватила пулемет и автоматы противника».

А вот отрывки из ее воспоминаний.

«Все, кто остался в живых, сдерживали свои позиции. Раненых и погибших было очень много. Потом осталось всего человека четыре, патроны на исходе, и гранат осталось немного. Но наступление немцев все же сдерживали. Когда мы увидели, что патронов не остается, мы засели в канаве… стреляем во всех немцев, никто, ни один немец не прошел. Мы были в очень выгодных для нас условиях: немцы нас не видят, а нам их очень хорошо видно. Вдруг у меня патроны все закончились. Я пошла собирать. Несколько дисков я нашла…

Вижу бойца. Подхожу к нему и спрашиваю: “Ты ранен? Почему ты лежишь?” Отбираю у него автомат. Он ничего не успел ответить, как между нами легла граната. Обоих нас ранило. Какой-то боец перевязал мне руку и голову. Масенко посмотрел на меня и вскрикнул: “Ты тоже ранена?”»

Раненая Маша немного полежала, чтобы отдохнуть.

«…но не лежится мне. Взяла автомат у бойца и поползла. Вдруг вижу, двигаются немцы. Их было много. Я немного обождала.

Вдруг вижу чуть ли не перед собой фрица. Думаю, что его-то никак нельзя пропустить. (Я стреляла левой рукой.) Дала короткую очередь – он упал. Потом вижу, что еще и еще, много солдат немецких спускается. Я – вторую очередь.

Масенко говорит: “Ты чего стреляешь?” – “Видишь, немцы”. Патроны на исходе. Я хочу лезть за автоматами убитых немцев. Масенко не пускает меня. Но я стащила с себя белую повязку с головы (чтобы незаметнее было) и поползла к фрицам. Благополучно добралась, взяла два автомата и штук шесть гранат и так же благополучно возвратилась».

Это потом у журналистов превратилось в «девушка бесстрашно перемахивала через бруствер».

«…Дело шло к вечеру. Мы были вообще-то в окружении, так что наблюдать нечего было. Даже раненые говорили, что немцы, наверное, в Севастополе. Бойцы говорили, что и дороги мы не знаем.

Но я дорогу здесь очень хорошо знала. Бойцы сомневаются. Стемнело… Решили так, что все бойцы, которые могут передвигаться, будут помогать бойцам, тяжелораненым. Все в общей сложности будут продвигаться за нами, а Масенко будет последним.

Так и делаем, если впереди опасности нет, я, идущая несколько впереди всех, машу забинтованной рукой, и все продвигаются на несколько метров. Потом подошли на уровень наступления. Здесь нужно было быть более осторожным. Нам пришлось много расследовать, нет ли где опасности. От своих раненых мы метров на 20–30. Как будто бы никого впереди нет, продолжаем лезть дальше.

Вдруг раздается стон. Думаем, не немцы ли это. Стон продолжается. Я говорю: “Ведь немцы-то воют, а наши стонут”, – и с этими словами бросилась я на стон. Действительно, это оказался один из наших старшин. Мы его подобрали, потащили на тропинку. Я возвратилась за ранеными бойцами.

Поле было заминировано. Одна лишь тропинка осталась для прохода, нужно было быть очень осторожными. Возвратившись, увидела, что многие из бойцов упали духом, говорят, что все равно положение безнадежное и мы можем в любую секунду подорваться. Тогда на это я отвечаю: “Хорошо, если и придется кому-нибудь из нас подорваться на минах, так это мне, потому что я первая пойду. Это послужит сигналом, что продолжать идти нельзя больше, и никто из вас не пойдет”. Нас было всего 38 человек.

Долго шли, но старались не сойти с тропинки. Стали подниматься на гору. Никого нигде нет. Бойцы говорят, что все, очевидно, ушли в Севастополь. Вдруг раздается: “Кто идет?! Ложись!” – “Свои”. В этом боевом охранении были бойцы, которые узнали меня, говорят, что это сестра идет. Расспросила их, как дела, и снова двинулись».

К утру вернулись в штаб.

Известия о подвиге Марии быстро распространились среди бойцов. «Мне было интересно: куда бы я ни приходила, бойцы смотрели на меня, узнавшие меня показывали другим и говорили, что, мол, это та самая девушка, которая сдерживала сопку и вывела бойцов из окружения. Как будто на лбу у меня было написано».

Вот так она получила «Героя» в 20 лет.

Вскоре в одном из боев Мария опять была ранена в голову, другие раны также давали о себе знать, поднялась температура. Была направлена в госпиталь, в Инкерманские штольни. Там и узнала о присвоении ей звания Героя Советского Союза.

30 июня 1942 года, когда противнику удалось ворваться в Севастополь, группа раненых бойцов попыталась пробиться к морю, надеясь на эвакуацию. Большая часть группы погибла 2 июля в неравном бою. Уцелевшие укрылись в скалах южнее Казачьей бухты. Двенадцать дней, без воды и еды, они ждали помощи, надеясь на эвакуацию по морю. Гитлеровцы 14 июля 1942 года с моря обстреляли прибрежные скалы и взяли в плен оставшихся в живых советских бойцов.

Так Мария Байда попала в плен.

Сначала ее отправили в Бахчисарайский лагерь военнопленных, а затем в пересыльный концлагерь «Картофельный городок» в Симферополе.

«Мы были страшно усталые. Потом к нам приходит переводчик и говорит, что теперь вы не в Советском Союзе, теперь вы должны исполнять наши приказания, что мы заставим вас делать, то вы и должны исполнять в точности, если же вы не будете делать или лениться, то мы будем принимать свои меры. Мы все молчали. Нас несколько раз спросили, понятно ли нам, мы все равно продолжали молчать».

Затем была Симферопольская тюрьма. И тут Марию чуть не погубила ее внезапная известность.

«Прошло несколько дней. Я как-то сидела на подоконнике и смотрела во двор, вижу, мужчин выгоняют во двор на работу. Вдруг ко мне подходит солдат (русский) и говорит: “Мария!” Я сразу же приготовилась прыгать с подоконника, а он говорит: “Ты не бойся, не прыгай”. Но я прыгнула. Меня звали только Катей. А фамилия моя была Черная. Он все продолжал называть меня по имени.

Тогда я подхожу к окну и говорю: “Нет, не Мария”. – “А кто?” – “Катя”. Я его не могла узнать. Тогда он мне назвал комиссара Попова из госпиталя дивизии. Может быть, я когда и встречала его, но просто не была с ним лично знакома. А меня он знать мог, так как многие тогда меня знали».

Впрочем, никто ее тогда не выдал – даже «один русский, который всегда в нашем полку больше всех говорил о патриотизме», а потом оказался у немцев комендантом.

Но Марии даже в тюрьме «не сиделось так» (как раньше «не лежалось» ей, раненой, на поле боя): «Я хотела обязательно чем-нибудь кому-нибудь помочь». Хотя в это время фашисты ее уже среди пленных активно разыскивали.

Без особого, правда, успеха.

«…мы все лежали на полу, как вдруг открывается дверь и заходит немецкий офицер, одет он в гражданское (хорошо говорит по-русски), спрашивает, есть ли среди вас Нина Онилова. Одна говорит, что ее нет в живых, еще в марте месяце она умерла.

“Хорошо! Ну, а кто знает, где Людмила Павличенко?” Девушки говорят, что она была ранена, одно время была на Кавказе, а теперь, где она, никто точно не знал. “Может быть, она среди вас здесь сидит?” Все молчали.

Потом он спрашивает: “А кто знал Байду Марию?” Девчонки растерялись. Я думаю, что лучше всего мне сейчас встать и сказать о ней слово.

Я подымаюсь (Людмила тащит меня обратно за гимнастерку) и говорю, что вот так-то и так. Я знала Байду Марию. “Откуда вы знаете?” – “Знаю, потому что были вместе”. – “А где она сейчас?” – “Она была ранена еще в июле месяце и на моих руках умерла”. – “Это правда, что вы говорите?” – “Правда”. Потом задал еще несколько вопросов относительно Байды».

(Тут вспоминается старый анекдот про Штирлица: – Его нет дома, что передать? – Передайте, что приходило гестапо, сильно ругалось.)

В сентябре 1942 года женщин из Симферополя перевезли в лагерь военнопленных в городе Славута (ныне Хмельницкой области, Украина).

«Привезли к вечеру, стали выгружать. Много было мертвых, их выбросили просто. В казармах нас всех согнали в большой зал (это бывший военный городок).

На второй день нас стали пересчитывать, некоторых перегоняли во второй барак. Я себя тогда чувствовала очень плохо. Я ничего не могла есть…

Помню, когда нас еще в Симферополе высадили, то девушки спрашивали, когда же, мол, вы будете женщин отпускать, ведь мы не мужчины. А они говорили: “А почему вы шли на фронт?” Комендант говорил: “Русские женщины хуже, чем мужчины”.

Здесь Мария – снова под своей фамилией – стала работать на швейном предприятии.

«Привели в швейную мастерскую. Никого не было. Одна только женщина работала. Директор говорит, что вы должны работать добросовестно и хорошо и не заниматься никакими глупостями, не связываться с партизанами. И после этих слов он поручает нас этой женщине».

Разумеется, очень скоро неугомонная Маша Байда, несмотря на проблемы со здоровьем, принялась «заниматься глупостями».

В лагере была подпольная группа, которую возглавляла Ксения Каренина.

«Однажды на работе я увидела, что Ксеня как-то улыбается про себя. Потом я узнала, что она связалась с партизанами <…>. Предложили и мне познакомиться. Я согласилась.

Однажды поздно вечером мы были уже на квартире, где нас уже ждали. Бабушка нас не отпускала, но мы ее уговорили и ушли.

Встретила нас сама хозяйка. Я как раз себя чувствовала очень неважно. В кухне увидела, что никого нет, кроме Ксени и хозяйки. «Ну, – думаю, – нас обманули».

Через несколько минут приоткрывается дверь, и входят двое мужчин. Познакомились. Это были партизаны (фамилии их я сейчас не помню). Стали нас расспрашивать. Думаем ли мы возвратиться в Красную армию или нет. Потом спрашивают, были ли вы связаны с партизанами или нет и хотите ли вы быть связанными с партизанами. А весной же вы перейдете к партизанам. Эти партизаны сказали, что они из отряда Калашникова… Конечно, от их предложения мы никто не отказались».

Немцы разыскивали партизан и даже обещали большое вознаграждение тому, кто найдет Калашникова.

«На это воззвание наша подпольная организация писала ответные листовки, где говорилось, что советский гражданин Калашников всегда бывает с вами». Мария раздавала листовки и выполняла другие поручения партизан.

Запланированный побег так и не случился. В феврале 1943-го Марию отправили в Ровно. Ксения Каренина, по некоторым данным, была арестована и повешена.

В конце марта Мария Байда оказалась в Австрии.

«…нас стали продавать крестьянам. Нас было примерно человек пятьсот. Каждый крестьянин мог выбрать себе девушку, какая из нас физически лучше выглядит, выбирали, чтобы от взятой работницы было как можно больше пользы в работе. За нас платили 43 марки. Наконец и я попала к одному фермеру. Фермер взял меня и молодого мальчишку – украинца. Потом он меня перепродал.

Первое время я ничего не понимала из того, что мне говорили. Тогда хозяин брал меня за руку и подводил к указанной работе, показывал жестами, что нужно делать. Делать приходилось все: и на полевых работах работала, и убирала сараи, убиралась также по дому».

«Официальная» версия дальнейших событий гласит, что Мария «своего» бауэра чуть вилами со злости не заколола», когда узнала о смерти Ксении. По воспоминаниям нашей героини, она проработала у фермера целый год, а потом «с хозяйкой поссорилась»:

«Она назвала меня русской свиньей и ударила меня, а я дала сдачи. Хозяйка пожаловалась хозяину, а через несколько дней пришел полицай и увел меня от них».

Из полиции ее отправили на биржу труда, а оттуда – работать на фабрику в окрестностях Зальцбурга. Это уже было начало 1944 года.

«Нас здесь было много, и военнопленные, и гражданские. Мы пилили дрова, перетаскивали их, работа очень тяжелая. Подружились. Передавали друг другу различные слухи, передавали, какой взяли город, а какой бомбили.

Кроме того, в лагере еще были такие военнопленные, к которым подходить нельзя было, ни к ним, ни их не подпускали. Только иной раз они кричали нам, чтобы мы им сообщили о новостях на фронте. Недалеко был склад с продуктами, нам иной раз удавалось что-нибудь достать и передать этим военнопленным».

И в этом лагере Марии «просто так не сиделось»: она узнавала, что происходит на фронте, записывала сводки и передавала пленным. Общалась с рабочими-немцами: «…он говорил нам, что немецкие войска идут назад, и очень быстро. Он говорил, что не так страшно, что русские придут, а страшно, что придут коммунисты. Я говорила ему, что коммунисты против немецких рабочих ничего не имеют».

Но в тюрьму – последнюю и самую страшную – попала из-за новогодних открыток.

«На Новый год мы решили послать друг другу открытки. Я таких открыток получила около 8. Числа 3–4-го я, как всегда, работала. Собираюсь на обед, вдруг слышу, что меня зовут. Подхожу, мне говорят, что гестапо приехало.

У меня сердце замерло. Подхожу и вижу, что стоит легковая машина, а около нее человека три. Один спрашивает по-немецки: “Как дела?” Я говорю, что ничего не понимаю.

Вдруг я увидела высокого человека (это Любченко – украинец, начальник гестапо), он стал со мной говорить по-русски. “Признавайтесь, что вы делаете?” – “Я работаю”. – “А чем вы занимались, кроме работы? Куда ты ходишь в выходной день, с пленными разговариваешь?” – “Со всеми разговариваю, если мне нужно”.

Начинает перечислять фамилии, знаю ли я их. Я отвечаю, что нет, не знаю. Пошли в лагерь, он говорит мне, что ты лучше сознайся, тогда тебе ничего не будет, а если не сознаешься, то будет плохо.

Пришел к моей койке, все перерыл, нашел открытки, присланные мне на Новый год, и ушел».

В тот же вечер ее арестовали, а через три дня отправили в Зальцбург, в гестапо.

«Через дня три появляется Любченко. Вызывает меня. Говорит, чтобы я сознавалась во всем, пока на допрос не брали. Я отвечаю ему на это, что я не чувствую за собой никакой вины, поэтому не в чем сознаваться.

Спрашивает, знаю ли я Мигеля (это человек, которого я не очень хорошо знаю, но он прислал мне открытку на Новый год). Притом он назвал Мигеля бандитом. Я отвечаю: “Как бандит? Бандиты – те, кто грабит, а он этим не занимается”.

Дальше был второй допрос, и третий, и еще. Четыре месяца Мария Байда провела в неотапливаемой камере, подвергаясь изнурительным допросам и нечеловеческим мучениям.

«Потом велел отвести в подвал и прежде всего раздеть. Осталась я только в нижнем белье. Открыли дверь подвала и толкнули меня туда. Там была холодная, ледяная вода. Вода эта постепенно подходила все выше и выше.

Не знаю, сколько времени я там пробыла, только мне казалось, что я там пробыла целый месяц. Не было никакой мочи держаться на ногах, и все же я твердила, что не знаю, не знаю ничего.

Даже не помню, как открылась дверь. Ноги мои не двигались. Меня сразу же из этого подвала бросили в очень жаркую комнату, где стояла красная, раскаленная печка. Там я сразу потеряла сознание».

К концу апреля мучительное ожидание стало невыносимым.

«Мы решили передать записку, чтобы нас отправили отсюда, так как сидеть было уже невозможно. Но на нее никто не ответил. Это уже было в конце апреля месяца.

Потом забрали Лену. Мне было так тяжело без нее, что я даже не помнила себя. Остались мы только с Галей. Город бомбили жутко, начиная от самого раннего утра и кончая вечером. Люди уходили в подвал, под тюрьму, но я никогда не уходила туда.

Нам в это время не давали почти пищи – только один раз в день давали баланду. Люди все обессилели. Между собой говорили, что скоро конец будет. В эти дни слышали шум моторов.

Несколько дней мы затем не слышали никакого шума. Дверь нашей камеры закрыли, пищи нам не стали приносить совсем. Многие теряли уже сознание».

Мария Байда была освобождена из гестапо американцами 8 мая 1945 года. Освободившие лагерь солдаты вынесли ее из камеры полуживой.

«…Потом, как во сне, послышался шум в коридоре. Француженки сказали, что теперь нам пришел конец, всех нас перестреляют. Потом я всего не помнила, так как силы меня покинули. Знаю, что открылась дверь и нас всех стали вытаскивать.

Когда я очнулась, то увидела, что вокруг меня странные какие-то люди, я еще не успела их разглядеть, как опять потеряла сознание.

В дороге я попросила пить. Я, очнувшись на этот раз, узнала, что со мной американцы. Какой-то американец-солдат остановил машину и дал нам кипятку. Мы с удовольствием напились».

Марию положили в американский госпиталь.

«Несколько дней я не могла подниматься на ноги. Затем, спустя некоторое время, я постаралась встать на ноги. Чувствовать стала себя лучше. Пролежала здесь я около месяца».

Дальше она попала в лагерь репатриированных лиц. Прошла «Особый отдел».

«Первые допросы вели строго, но я себя чувствовала очень спокойно, потому что совесть моя была чиста, мне нечего было страшиться, чувствовала, что это же свои люди, советские».

Только в декабре 1945 года, пройдя всевозможные проверки, она вернулась на родину. В 1946 году приехала в Крым, где в Симферополе почти случайно встретила родных.

«К вечеру, когда я пошла на вокзал узнать, когда будет поезд (мы шли втроем), я почувствовала, что кто-то за нами все время идет следом. Личность его я не узнала. Он окликнул меня, я не обернулась. Потом он подошел ко мне и называет по имени. Я говорю, да, Мария, но вас я не могу узнать.

Он назвал себя, и я только после этого признала его. Он был неузнаваем. Лицо его было изуродовано, так что узнать его действительно было трудно. Это был дядя Ваня. Я пошла к нему домой.

Переночевала у них. Встреча была очень радостная. Я стала расспрашивать ее о своих братьях и сестрах. Она сказала, что Коля и Степа были угнаны в Германию, а сестра уехала к отцу.

Тетя сказала, что они читали книжонку из воинской библиотечки, в которой они прочитали и мою фамилию в числе многих других, где писалось, что меня уже нет в живых».

Хотя после войны поначалу из-за последствий ранений и болезней Мария не могла работать. В свои 24 года после всего пережитого она стала почти инвалидом. Только в мае 1946 года устроилась на работу официанткой в чайную в городе Джанкой, а в феврале 1947 года стала заведующей этой чайной.

В августе 1947 года из-за проблем со здоровьем Марии семья переехала в приморский поселок Гурзуф. С декабря 1947 года по март 1948 года Мария Карповна работала поваром в винсовхозе «Гурзуф». Родила двух детей. С марта 1951 года по сентябрь 1952 года работала секретарем Гурзуфского поселкового Совета, а с апреля 1954 года по февраль 1961 года – кладовщицей в Доме отдыха художников.

В феврале 1961 года переехала в Севастополь.

С 1961 по 1986 год работала заведующей Центральным отделом ЗАГС Севастопольского горисполкома. За 25 лет работы она вручила свидетельства о регистрации браков примерно 60 000 молодых пар, зарегистрировала более 70 000 новорожденных.

Неоднократно избиралась депутатом городского Совета.

Умерла 30 августа 2002 года в Севастополе, похоронена на Кладбище коммунаров.

Почетный крымчанин (2000) и Почетный гражданин Севастополя (1976).

В 2003 году на здании ЗАГС Ленинского района Севастополя (улица Очаковцев, дом № 2), в котором работала М. К. Байда, установлена мемориальная доска (скульптор В. Е. Суханов).

20 сентября 2005 года детскому парку в районе улицы Одесской города Севастополя было присвоено название «Комсомольский парк имени Героя Советского Союза Марии Байды».

В феврале 2022 года исполнилось 100 лет со дня рождения Марии Карповны Байды.

Наверное, можно считать, что это история с хорошим концом.

«Герои Советского Союза»: Краткий биографический словарь в двух томах: Том 1. – М.

…Сохранить человеческое достоинство. Без страха посмотреть в глаза врагу, заставить его усомниться в собственном всесилии, дрогнуть перед силой духа обреченных на смерть…

Это произошло 12 декабря 1942 года в городе Луцке на Волыни. И, возможно, об этом случае никто никогда бы не узнал, ведь немцы не оставили рапортов о позорном для них факте. О том, как пятьсот узников нацистского трудового лагеря, те, чьи родные уже лежали в расстрельных рвах, те, последние живые из восемнадцати с половиной тысяч уничтоженных немцами евреев города, замученные тяжелыми работами, избиениями и унижениями, – восстали, вступили в неравный бой и погибли. Никто бы не узнал, если бы один тринадцатилетний мальчик не выжил и не оставил на земле память о подвиге Героев Волынской Масады.

Имя этого мальчика – Шмуэль Шило. Судьба его удивительна. Он прожил жизнь, которую можно было бы разделить на несколько, и каждая оставила бы свой яркий след. После восстания он воевал в составе отряда польских партизан вплоть до освобождения Украины. А в 46-м отправился к берегам Палестины, чтобы снова взять в руки винтовку и уже как боец Пальмаха отстаивать Независимость только что образованного еврейского государства.

После окончания войны он основал в Израиле кибуц «Цеэлим» – зеленый оазис в пустыне Негев. Строил дома, доил коров, пахал землю, снова воевал… А потом он окончил театральное отделение Тель-авивского университета и стал одним из самых популярных израильских актеров. Играл в легендарном Театре Габима, создал «Театрон а-Негев» – театр Беер-Шевы, снялся в десятках фильмов, стал кумиром израильских детей, будучи бессменным ведущим детской телепрограммы «Улица Сим-Сим».

Но на протяжении всей своей жизни Шмуэль терзался чувством вины за то, что не исполнил клятву, данную в тот жаркий декабрьский день 1942-го своему командиру – своему старшему брату Микки…

Множество раз Шмуэль выступал перед детьми и взрослыми, находя в себе мужество вновь и вновь вспоминать тот ужас. Но до сих пор нет на земле ни памятника, ни мемориальной доски с именами Героев. Даже в израильских учебниках истории нет ни строчки о Волынской Масаде, не говоря уже об Украине…

Где и как обрести человеку силу, чтобы голос его услышал весь мир – одинокий голос выжившего в аду ребенка?!..

Когда врачи поставили Шмуэлю смертельный диагноз, он решил собрать все свои воспоминания в книгу-свидетельство. По крупицам, строчка за строчкой воссоздать все, что видели тогда глаза мальчишки, и ни слова больше! Задача перед ним стояла не из легких – дожить до издания своей книги.

«Личная история?..» была издана им на собственные средства небольшим тиражом, так как ни одна организация на тот момент не взяла на себя финансирование издания. А времени ждать у него уже не было. Все экземпляры книги разобрали родные и друзья, несколько хранятся в музеях Израиля и библиотеках.

Шмуэль Шило ушел из жизни в 2011-м, оставив нам на этих страницах свою память…

…Утром 22 июня Луцк подвергся бомбардировкам, продолжавшимся четыре дня беспрерывно. Красная армия спешно отступала. Ни о какой организованной эвакуации мирного населения и речи не было. Уже на четвертый день войны, вечером 25 июня, регулярные части вермахта вошли в Луцк. Дети выбежали посмотреть на немцев. Увидев суровые лица в «рогатых» касках, 11-летний Шмулик закричал: «Это же черти!» – и убежал домой.

На следующий день в город въехало гестапо. Дальше все проходило по стандартной, педантично отработанной схеме…

Авраама, отца Шмулика, схватили на улице на второй день оккупации. Его и других 800 ни о чем не подозревавших евреев украинские молодчики под присмотром гестапо железными арматурами и дубинами погнали к городской тюрьме. Под воротами тюрьмы стояли родственники заключенных, туда же были созваны и другие жители города. Ворота открылись, и глазам людей предстали горы трупов узников тюрьмы, уничтоженных НКВД в спешке отступления. Немцы объявили народу, что эти убийства – дело рук жидов и коммунистов и им придется ответить за свои злодеяния. Захваченных евреев заставили на глазах у всех выносить из тюремного двора трупы и копать братскую могилу. После траурной церемонии евреев погнали в старинный замок Любарта – особую достопримечательность Луцка. Туда же по спискам, составленным националистами, собрали еще 2000 евреев. Их всех расстреляли из пулеметов у крепостной стены.

Еще не функционировали газовые камеры Освенцима, Треблинки, Бухенвальда, еще не был изобретен отравляющий газ «Циклон 2», и немцы применяли для «окончательного решения еврейского вопроса» обычные расстрелы.

Семья Шмулика так никогда и не узнала, что случилось с отцом.

…Однажды августовским утром на дверях еврейских домов вывесили объявления: всем евреям приказано в течение трех часов оставить свои жилища и перебраться в гетто. Тем, кто по истечении трех часов будет находиться за пределами гетто, – расстрел!

Шмулик с мамой Дворой, сестрой Ниной и двумя братьями Микки и Береле спешно погрузили на телегу самое ценное – продукты и теплую одежду. Мальчики, впрягшись в телегу вместо лошадей, которых конфисковал вермахт, потащили ее в гетто. Там они и еще несколько других семей со стариками и грудными детьми ютились в небольшом доме целый год. Местному населению было запрещено продавать евреям продукты и вообще приближаться к забору гетто. Всюду поставили столбы с табличками: «Гетто. Запретная зона! Сыпной тиф. Вход-выход – смерть!» Каждый день мимо дома Шмулика проезжала труповозка, собиравшая умерших от голода и болезней.

С июля 1942-го по гетто поползли слухи, что в окрестных селах немцы расстреливают евреев, всех без исключения – и женщин, и грудных детей. В такое еще никто не готов был поверить, но уже 19 августа 1942 года «акция» прошла и в самом Луцке. Накануне группу трудоспособных мужчин и подростков увезли копать ямы, в которые на следующий день должны были лечь их родные. Конечно же, назначение работ скрывалось. В конце дня рабочих расстреляли, присыпав небольшим слоем земли.

…На рассвете в дверь постучали. На пороге стояли двое мужчин в форме еврейской внутренней полиции гетто Юденрат. Опустив глаза, они попросили взять с собой самые ценные вещи и покинуть дом. Говорилось о переезде в другое, более безопасное место. Сами немцы, боясь болезней и нападений, не рисковали входить внутрь гетто. Еврейские полицейские вывели людей из гетто и передали в руки украинских полицаев для этапирования к месту казни. За это предательство им позволили спасти свои семьи, укрыв их в здании Юденрата.

…Но уже через два месяца нацисты приказали сотрудникам Юденрата перебраться в трудовой лагерь, оставив семьи. Только тогда эти евреи осознали истинную цену своего поступка. Ведь они могли предупредить людей в гетто, и многие, особенно молодежь, убежали бы в леса, они могли бы поднять восстание, хоть как-то воспрепятствовать убийцам… Единственное, что им теперь оставалось, – отказаться выполнить приказ. Они не покинули своих близких и вместе с ними легли в расстрельные ямы, накрыв собой тела преданных ими братьев.

Многотысячную растянутую колонну евреев гетто вели по улицам. Жители города – украинцы, поляки – провожали их взглядами, но в их глазах не было уже злорадства, не слышно было антисемитских выкриков, как в первые дни оккупации, многие крестились и плакали…

Почти 20 000 евреев привели на главную площадь, окруженную колючей проволокой, и оставили ждать. К площади стали съезжаться грузовики; и забив кузов людьми, уезжали. Двора, мама Шмулика, присела на ступеньки бывшей еврейской аптеки, и в этот момент кто-то тихонько позвал ее изнутри. Это был Кирш, дальний родственник и враг их семьи, с которым до войны отец вел бесконечные судебные тяжбы за наследство. Двора и четверо детей мигом юркнули в дверь опустевшего здания. Они спустились в глубокий витиеватый подвал, полностью набитый дровами. В углу Кирш приоткрыл маленькую незаметную дверцу. Оказывается, он загодя соорудил в этом подвале фальшивую стену для своей семьи. Как поместились в этой узкой щели двадцать человек, остается только гадать…

Немцы и полицаи много раз спускались в подвал, светили фонариками, стреляли наугад, но так и не обнаружили беглецов. Стены подвала дрожали от грузовиков, увозящих обреченных… С площади день и ночь слышались крики, детский плач и лай собак. Наконец через несколько дней все стихло. Беглецы оставались в подвале три недели. В стене был водопроводный кран, и это их спасло. Когда был доеден последний сухарь, старшие братья Микки и Береле стали совершать ночные вылазки в поисках еды. Они рассказали, что на площади больше никого нет, но опасность не миновала, повсюду полицейские патрули. Немцы продолжают искать сбежавших евреев во всех прилегающих к площади зданиях.

Сестра Шмулика Нина не имела ярко выраженной еврейской внешности, у нее были русые волосы и голубые глаза. Однажды вечером Микки, проверив, что на площади нет полицаев, пустил ее наружу. Она шла медленно, чтобы не привлекать внимания, и уже выходила с площади, но в этот момент там все же появился патруль. Полицаи задержали девушку, и тогда Микки вышел и пошел прямо к ним. Что он им говорил, навсегда осталось тайной для Шмулика, но его отчаянная смелость была вознаграждена – украинцы отпустили обоих. Микки вернулся в подвал, а Нина убежала – ее спрятал влюбленный в нее польский парень, и ей удалось выжить.

Когда силы у всех сидящих в подвале были уже на исходе, они услышали снаружи голоса на идише: «Есть кто живой, не бойтесь, выходите, все кончилось, вмешались Англия и Америка, евреев больше не убивают!..» И тогда из разных домов – чердаков и подвалов – стали выходить измученные люди. Многие сразу же падали в обморок от обилия солнечного света. Вся городская площадь была заставлена мебелью, ветер кружил обрывки бумаг, фотографии и перья из порванных подушек и одеял, в которых искали спрятанные драгоценности. Повсюду лежали раскрытые чемоданы с дорогой красивой одеждой. Еврейские мужчины, узники трудового лагеря, разбирали имущество убитых для отправки в Германию.

Беглецам, вышедшим из укрытий, рабочие предложили снять свою полную вшей одежду и взять из чемоданов любую, какая приглянется. 17-летнего Микки и 14-летнего Береле бригадир тут же забрал в трудовой лагерь. Мама с облегчением отпустила старших братьев, в надежде, что там они хотя бы не умрут с голоду.

Всех остальных, избежавших расстрела, примерно четыреста человек, немцы перевели в «Маленькое гетто» в районе Гнидава. Но слова про Англию и Америку были очередной уловкой немцев, чтобы собрать всех оставшихся в живых евреев вместе.

Шмулик с мамой жили вдвоем в огромном доме две недели. Акция началась неожиданно. Ночью в дом ворвались украинские полицаи и вытолкнули их на улицу, многие даже не успели одеться. Люди думали, что их сразу поведут к расстрельным рвам, но, видимо, у немцев случились какие-то накладки, и колонну повели в замок Любарта, где закрыли в бывшей школе польских священников. Несколько сотен людей теснилось в небольшом двухэтажном здании под охраной вооруженных полицаев. Шмулик видел, как две молодые девушки через окно умоляли полицаев дать им уйти, но те только смеялись. Через некоторое время поступил приказ гестаповского офицера, и полицаи стали выгонять евреев из здания. Но и тут, когда вроде бы не оставалось шанса, мать попыталась спасти сына. Она заметила, как кто-то выломал доску пола, и самые худенькие из детей смогли пролезть в узкую щель и спрятаться. Двора тут же приказала Шмулику лезть как можно дальше. Он прополз под полом в самый дальний угол, но потом понял, что, когда его маму станут убивать, она будет совсем одна. Он попытался вылезти обратно, но перед ним уже лежали десятки детей…

Когда всех взрослых увели, полицаи стали требовать, чтобы дети вылезли из-под пола. Сначала они выманивали их уговорами, что, дескать, всех евреев отправляют в лесной лагерь в Киверцы, где им ничего не будет угрожать, у их родителей будет работа на лесопилке и еда. Но никто из детей им не верил. Тогда украинцы стали угрожать, что всех, кто не выйдет добровольно, застрелят. В конце концов они стали стрелять под пол. Раздались крики раненых, и испуганные дети стали вылезать наружу. Полицаи сковырнули несколько досок и вытащили оставшихся. В конце концов Шмулик, забившийся в самый угол, остался совсем один. Полицаи продолжали выламывать доску за доской, но поняли, что поднять весь пол им не под силу. Тогда они привели худенького польского мальчишку-пастушка, заставили его залезть под пол и проверить, что там никого не осталось. Мальчик смотрел прямо Шмулику в глаза. Потом он крикнул наверх: «Нема!..» – и полицаи покинули здание.

Шмулик лежал в своем укрытии четыре дня и четыре ночи, находясь то ли в обмороке, то ли во сне, не выпив за все время ни капли воды. Но в кармане штанов он нащупал два кубика сахара, возможно, их ему положила мама, а он даже не заметил этот ее последний подарок… Сахар поддержал его силы. Все это время у здания школы стояли часовые на случай, если кто-то из жидов все же сумел спрятаться. Наконец на пятую ночь они ушли. Совершенно окоченевший и измученный мальчик вылез из своего укрытия. Он шел по утреннему городу, пели птицы, люди торопились по своим делам – обычный солнечный денек. Вот открылась арбузная лавка, в бывшую еврейскую булочную завозят свежеиспеченный, вкусно пахнущий хлеб. От худенького, озиравшегося по сторонам мальчишки прохожие шарахались, как от забредшего в город волчонка. Шмулик и сам чувствовал себя затравленным зверьком и действовал скорее по инстинкту. Ему повезло и на этот раз, он не наткнулся ни на немцев, ни на полицаев, никто не схватил его и не успел донести.

Он помнил слова матери, что, если сумеет выбраться, надо сразу бежать к господину Балку. Этот старинный польский друг отца, пренебрегая опасностью, пробирался даже в гетто, принося им еду. Но в этот раз Балк дал Шмулику буханку хлеба и приказал уходить и никогда не возвращаться – не подвергать его с женой и ребенком смертельной опасности.

Всю ночь и весь день Шмулик прятался на лугу. Когда наступили сумерки, обессиленный, он постучался в двери бедного дома на окраине города. Польские женщины накормили его и переодели в одежду сельского мальчишки. Хозяин дома посоветовал Шмулику добраться до чешской колонии в селе Лидоховка, там много пустых домов, там он сможет укрыться…

Глубокой ночью Шмулик покинул родной город, в котором ему больше не было места. Он перебежал любимый мостик через речку Стыр и пошел, избегая открытых мест, прямо через лес, через луга и поля. На рассвете он вышел на большую поляну, где колыхалась, как будто дышала земля…

И он вдруг не то чтобы понял – почувствовал, что под его ногами, среди десятков тысяч расстрелянных тел, лежит его мама…

Это место зовется Горька Полонка. Сегодня на этой поляне стоит Памятный камень. Здесь лежит вся еврейская община Луцка и местечек – 26 500 тысяч человек…

Шмулик упал на землю, желая только одного – умереть. Зачем он оставил маму одну в самый страшный миг? Для чего Господь оставил его в живых, чтобы он забыл, что родился человеком?!.. Он не помнил, сколько пролежал так, зарывшись лицом в стонущую землю. Но вдруг его обожгла мысль: он остался в живых, чтобы драться, чтобы отомстить! В гетто рассказывали, что где-то в Ковельских лесах прячутся еврейские партизаны – он должен их найти!

1. Луцкое гетто (На табличке надпись: «Сыпной тиф»)

2. Узники трудового лагеря

3. Луцких евреев ведут к городской площади перед уничтожением

Целый месяц, до середины октября, он скитался от деревни к деревне, прятался от жандармов в камышах – стоя с утра до сумерек по пояс в холодной воде, ночевал в лесу на мокрых от осенних дождей листьях – скрываясь от любого встречного. Повсюду он видел только одно: как ловят и убивают евреев.

Но его не поймали, он наконец добрался. Перед ним раскрылись темные непролазные дебри Цуманской пущи. Но эта пугающая тьма вселила в мальчика надежду. Он стал продираться в глубь леса, насвистывая «Атикву» – будущий гимн Израиля. Ведь ясно, что, услышав этот тайный сигнал, партизаны тут же выйдут к нему из укрытия. Несколько дней и ночей он бродил так по лесу, но все тщетно… В конце концов измученный детский ум отказался воспринимать реальность, ему вдруг показалось, что все произошедшее с ним – просто сон и что дома его ждет семья. Зачем же он так далеко ушел, наверное, мама с папой волнуются?..

Шмулик развернулся и пошел назад. Несколько дней он брел через леса и поля, ноги сами несли его. Наконец он добрался до Луцка и вошел во дворик родительского дома. В доме горел свет, из трубы шел дымок. Шмулик заглянул в окна и увидел там… чужих людей.

И тогда сознание вернулось к нему, кошмар, казавшийся сном, снова стал явью. Он пошел в гетто, их последнее с мамой пристанище, чтобы лечь и больше уже не вставать. Он проспал несколько суток в опустевшем гетто, которое больше не охранялось. А потом жажда и голод заставили его подняться. Мальчик бродил по улицам родного города, проходил мимо немцев и полицаев, но никто его будто бы не замечал. Возможно, его спасала оборванная деревенская одежда. Так, блуждая по городу, он забрел в дом знакомой чешской семьи. Хозяйка, встретив чумазого сельского мальчишку, который назвался Шмуликом, младшим сыном Дворы и Авраама Шульманов, не могла поверить своим глазам. Ведь весь город знал, что никто из евреев «маленького гетто» не выжил. Она накормила мальчика, а потом попросила его пойти с ней в сад и помочь нарвать яблок с дальней яблони у сарая. Женщина вела себя странно, она заставляла Шмулика кружить вокруг дерева, указывая ему то на одно яблоко, то на другое. Вдруг дверь сарая заскрипела, приоткрылась, и хозяйка втолкнула мальчика внутрь. В темноте чьи-то сильные руки обхватили Шмулика, перед ним стоял… его старший брат Микки!

Оказывается, немцы оставили в трудовом лагере 500 еврейских ремесленников для разных хозяйственных нужд. Остальные, в основном подростки, не владеющие профессиями, подлежали уничтожению. Микки организовал побег мальчишек.

Ночью, когда полицай, ходивший вокруг здания, скрывался из виду, ребята выпрыгивали из окна, пролезали под колючей проволокой забора и бежали в лес. Микки упрашивал младшего брата Береле бежать с ними, но тот, узнав, что маму и Шмулика убили, отказался, он больше не хотел жить…

Сбежавшие ребята собрались в условленном месте и направились в Ковельские леса к партизанам. Но по пути они попали в засаду. Те, кому удалось спастись, разбрелись поодиночке. А Микки решил вернуться в Луцк, найти украшения, деньги и столовое серебро, которые мама сумела спрятать во время переезда в гетто. Он хотел купить оружие и из оставшихся в живых евреев создать свой партизанский отряд.

Шмулик рассказал брату, что, бродя по улицам города, он видел еврейских рабочих, которых перевели в новое расположение трудового лагеря – здание бывшей Еврейской гимназии. Эти рабочие встретили Шмулика как героя, единственный еврейский ребенок, который сумел не только выжить, но и прошел пешком более сотни миль в поисках партизан, возможно ли такое? Среди рабочих был знакомый, жестянщик Моше Блехер. Он подробно расспрашивал Шмулика, где именно тот встречал немецкие части, полицейские посты. От него Шмулик узнал, что в лагере создана подпольная группа, Моше является ее лидером и они готовят побег к партизанам.

После массовых акций уничтожения евреев города оставшихся рабочих почти не охраняли. Они только ночевали в лагере под охраной украинских полицаев, а утром выходили на работы без сопровождения конвоя. От этих несчастных евреев немцы не ждали никаких сюрпризов.

Микки и Шмулик тайно проникли в лагерь и присоединились к рабочим. Выходя утром на работу, они отделялись от группы и бродили по городу в попытках купить оружие, ведь у местных жителей после отступления Советов его скопилось достаточно. Но горожане боялись продавать оружие евреям. Микки удалось купить один пистолет, но дальнейшие попытки не увенчались успехом.

Однажды ночью, в конце ноября, в здание лагеря вошли немцы во главе с командиром гестапо Гликом. Они вывели во двор еврейского коменданта лагеря Джибуновского – одного из членов подпольной группы, и Глик спросил:

– Джибуновский, я слышал, у тебя подагра?

– А в чем дело?.. – спросил комендант.

– Сейчас будешь лечиться… снимай ботинки и лезь в бак с помоями. Джибуновский закрыл лицо руками и с криком «Шма Исраэль!» бросился к воротам. Его расстреляли в спину. Оказалось, он пытался подкупить какого-то гестаповца, чтобы тот продал евреям оружие. После этого случая режим охраны лагеря ужесточился, евреев из лагеря больше не выпускали. Подпольщики отказались от дальнейших попыток раздобыть оружие и назначили точную дату побега. Большинство узников лагеря, узнав об этом, присоединились к подпольной группе. Раньше евреи, возвращаясь поздними вечерами с работы, напивались и в слезах о своих убитых родных забывались тяжелым сном. Теперь же они больше не плакали, жажда мести высушила их слезы…

Побег был назначен на Рождество. Планировалось перебить выпивших в честь праздника полицаев и пробираться в Ковельские леса, в группировку Ковпака, в составе которой были и еврейские отряды. Таков был план, но приказ о ликвидации трудового лагеря поступил раньше. Акция была назначена на 12 декабря. Об этом одному из узников рассказала накануне вечером украинская женщина, работавшая в комендатуре.

«…Всех охватило отчаяние, и тогда встал жестянщик Моше и своим хриплым голосом прокричал: “Тамут нафши им плиштим! (Фраза библейского Самсона: «Умру вместе с врагами!») Евреи, не пойдем, как овцы, на убой! Хватайте все, что попадется под руку, и погибнем с честью!”»

Все последовали за ним. Внутреннюю стену разрушили, соорудив из каменных блоков баррикаду. Каждый получил оружие: топор, молоток, нож или ножницы и бутылки с кислотой. Столы гимназии разобрали и, забив в ножки гвозди, сделали из них дубины. А потом достали все продукты, что хранили на черный день, и началась последняя трапеза. Бутылки с водкой передавались по кругу. Опьянение перед боем подавило страх, мужество, сокрытое в глубинах душ, рвалось наружу. Всех охватила радость обреченных – евреи, которые лишь час назад ходили со склоненными головами, стояли гордые и готовые к схватке. И только в углу старики сбились в кучку и читали молитву.

Рассвет предвещал начало страшного дня. Немецкие жандармы и рота украинских полицаев вошли в лагерь, чтобы провести очередную обыденную уже расправу над беспомощными жидами. У них и мысли не было, что им способны оказать какое-то сопротивление.

По лестнице поднялся гестаповский офицер в сопровождении нескольких полицаев. «Юден, раус!» – приказал он. Внезапно, не дав ему договорить, один из парней поднялся и с криком: «Смерть немцам!» – метнул в голову гестаповцу банку с азотной кислотой. Немец не сразу понял, что произошло. Он попытался вытереть жидкость, но тут же с дикими воплями побежал вниз по лестнице, кислота выжгла ему глаза. «Кровь за кровь!» – закричали евреи по-русски, и тут же на головы удивленных полицаев обрушился град из кирпичей и деревянных брусьев с гвоздями. Полицаи в страхе бросились к выходу. Радость иллюзорной победы охватила повстанцев, и они ринулись в погоню. С огромным трудом Моше удалось вернуть их. Полицаи и жандармы тем временем окружили лагерь. Обожженный кислотой, ослепленный гестаповец орал, приказывая украинцам пойти и уничтожить жидов, но полицаи не решались атаковать. Только под угрозой расстрела они снова неуверенно вошли в здание, но тут же побежали назад, атакованные разъяренными евреями. Из окон на их головы полетели кирпичи и банки с кислотой. Кто-то из полицаев был убит, несколько ранены. Видя врагов, корчившихся в крови посреди заснеженного двора, евреи ликовали. Впервые за все время глаза у них горели, на губах сияли улыбки. Но Моше потребовал взять себя в руки и дождаться ночи, чтобы под покровом темноты прорвать оборону и уйти в лес.

Тут немцы пошли на очередную хитрость. Они привезли одного из руководителей Юденрата по имени Натан, который был на удивление до сих пор жив. Это был высокообразованный человек, знавший в совершенстве немецкий и помогавший гестапо в организации гетто. Он был связующим звеном между властями города и евреями.

Натан вошел в здание, чтобы образумить восставших, – ведь их же только собирались перевезти в новый лагерь на восток, куда передислоцируются войска, мастера нужны везде… Для убедительности евреям предъявили буханки хлеба, которые будут выданы каждому сухим пайком для переезда. Не дав Натану закончить, молодой еврей, обладатель настоящего финского ножа, подошел к предателю и вонзил финку ему в живот.

Слухи о героической борьбе евреев из трудового лагеря быстро распространились по всему городу. Все замерло. Предприятия остановились. Рабочие прекратили работу, ожидая результатов. Ведь если в июне 41-го многие встречали немцев как освободителей от большевистской тирании, то теперь за ужасные зверства все их ненавидели.

Пока немцы для отвода глаз вели с евреями переговоры, к лагерю прибыло подкрепление – грузовики с солдатами и бронетехника с пулеметами. Впервые против евреев были брошены регулярные части вермахта. И повстанцам стало ясно, что уйти им не удастся. Но глядя из окон на немецких автоматчиков в касках, окружающих лагерь, парни тем не менее хохотали и шутили, что без ночного горшка на голове немцы к евреям уже сунуться боятся.

День заканчивался. Солнце зашло. Немцы, понимая, что нельзя позволить повстанцам дождаться темноты, предприняли новую атаку. Автоматчики ворвались в здание. На каждом шагу они встречали ожесточенное сопротивление. Немцы медленно продвигались вперед, забрасывая комнату за комнатой гранатами, поливая все без остановки автоматными очередями. Многие из евреев были убиты и ранены. Погибших братьев складывали в актовом зале, легко раненных перевязывали, и они снова занимали места на баррикадах. Хуже всего было тяжелораненым, они истекали кровью, кричали, но никто не мог им помочь. Количество защитников сокращалось с каждым мгновением. Но и на этот раз атака немцев захлебнулась, расстреляв все патроны, они с потерями отступили. Тогда полицаям приказали выкурить жидов. Когда они подобрались к стенам здания с канистрами бензина, повстанцы вновь попытались забросать их сверху кирпичами и банками с кислотой, но пулеметные очереди не позволяли высунуться из окон. И тогда евреи решили пойти в последнюю атаку и погибнуть в рукопашном бою. Братья стали прощаться друг с другом. Крепкие рукопожатия. Твердые взгляды. «Шма Исраэль…» – шептали уста перед последним броском.

Микки приказал Шмулику идти за ним. В узком погребе под лестницей хранился торф, которым отапливали здание. Братья обнялись в последний раз.

– Поклянись, Шмиликель, – сказал Микки, – если останешься в живых, ты расскажешь всему миру, что нас не вели, как овец на убой, что мы гибнем в бою!

Брат забросал Шмулика кусками торфа и ушел.

Лагерь охватили языки пламени. И тогда из дверей горящего здания с криками «ура!» выбежали евреи. Услышав шум борьбы, Шмулик выбрался из своего укрытия и помчался наверх. В окно он увидел страшную картину. Заснеженный двор стал сплошь красным. Со всех сторон гремел безостановочный рокот пулеметов. С отчаянными криками, размахивая топорами, дубинами и портняжными ножницами, евреи преследовали удирающих полицаев. Кто-то пел «Интернационал», кто-то «Атикву», кто-то на идише… Обезумевшие евреи карабкалась по колючей проволоке, а пулеметные очереди разрывали их на куски…

Немцы до утра рыскали по лагерю, добивая раненых. Ткнув пару раз штыками в кучу торфа под лестницей, они ушли. Следующей ночью, когда лагерь опустел, Шмулик выбрался из своего укрытия и убежал в лес. На этот раз ему удалось найти партизан…

Я наткнулся на небольшой фрагмент этих свидетельств Шмуэля Шило в книге «Сефер Луцк», посвященной исчезнувшей еврейской общине города. Всего одна страница о Волынской Масаде. Столько произведений посвящено катастрофе европейского еврейства, но так мало известно нам об узниках гетто и лагерей, вступивших в неравный бой с нацистами на оккупированных территориях СССР.

Я решил разыскать книгу Шмуэля Шило и перевести ее с иврита на русский язык. В процессе перевода родилась идея сценария художественного фильма. Надеюсь, что книга будет издана и на других языках, что фильм будет снят и весь мир узнает о Волынской Масаде. И клятва, данная Микки, будет исполнена…

Закончить я хочу строками из стихотворения Булата Окуджавы:

В июне 1934 г. в Москве толпы людей встречали участников экспедиции с парохода «Челюскин». На Красной площади прошел парад, на котором приветствовали летчиков, спасавших челюскинцев. Одним из этих легендарных летчиков был Борис Абрамович Пивенштейн, награжденный за спасение экипажа и пассажиров парохода орденом Красной Звезды.

Борис Пивенштейн родился 6 февраля 1909 г. (по старому стилю) в Одессе, в семье барского мещанина Аврума Пивенштейна и его супруги Сарры.

Родители Бориса сочетались браком в 1902 г. в Одессе. Из архивной записи следует, что его отец служил рядовым в царской армии.

Борис, его брат и сестра росли в бедности. Из регистрационного бланка члена ВКП (б) известно, что в 1923–1924 гг. Борис Пивенштейн, окончив Трудовую школу в Одессе, работал на гире-весовой фабрике подручным слесаря. В 1924 г. поступил в Дом еврейской рабочей молодежи «Еврабмол», где учился на токаря по металлу.

Но лучше всего написал о себе сам Пивенштейн в книге о спасении челюскинцев «Путь в Уэллен»: «В годы далекого детства героем для меня был рыжий одесский беспризорник, который лучше всех дрался и пил ханжу. Ведь и мне нелегко было проводить свое детство в семье рано умершего еврея-грузчика. Детство. Одесса. Еврейская беднота. Беспризорность. Папиросы, ириски, сахарин. Привокзальные товарищи, рано приучившие к картам.

И я вспомнил себя, неуклюжего подростка, над которым смеялись беспризорники, который не умел ни пить, ни играть в карты. Подросток продавал ириски на вокзале и писал стихи.

Что у тебя было в прошлом? Голодная семья, вечно больная мать… И тогда я всеми силами, пока не поздно, рванулся к другой жизни. Я поступил в школу еврейской молодежи.

Помню, как мама черным вороном стала в дверях и загородила дорогу, когда я уходил в летную школу. Она боялась всего нового, напуганная, исстрадавшаяся мать, она не могла понять, что это новое даст всю полноту и все богатство жизни».

В 1927 г. Пивенштейн становится курсантом Ленинградской военно-теоретической школы летчиков, которую окончил через год.

По окончании теоретической части обучения в 1928 г. он был направлен в престижную Военную школу летчиков им. Мясникова в Качу, неподалеку от Севастополя.

Военная карьера Бориса Пивенштейна началась на Дальнем Востоке, где он служил с ноября 1929 г. по октябрь 1934 г.

Пивенштейн имел непосредственное отношение к становлению и развитию военной авиации на Дальнем Востоке. В 25 лет у него был огромный опыт полетов в Заполярье.

На сохранившейся фотографии тех лет Борис в окружении летчиков – легенд авиации: Михаила Водопьянова, Моуно Линделя, Федора Куканова и других.

Центральным событием этого периода его жизни было участие в операции по спасению экипажа теплохода «Челюскин». Во главе сводного звена из трех самолетов Борис Пивенштейн был направлен на спасение экспедиции. Группа из пяти самолетов «Р-5» и летчиков была в подчинении Николая Каманина. Это были военные летчики полка разведчиков. Группа с самолетами погрузилась во Владивостоке на пароход «Смоленск» и добралась до северной части Камчатки. Далее путь был продолжен на деревянных, обтянутых тканью, негерметичных самолетах – в условиях арктической зимы с 40-градусными морозами, практически без информации о метеоусловиях и без радиосвязи. На маршруте приходилось преодолевать горные хребты, высота которых немногим уступала потолку полета самолета.

Вот как описывал Пивенштейн один из участков перелета: «Труднее было на втором перелете – от Майна-Пыльгина до Анадыря. Над Паль-Пальским хребтом мы попали в сильные нисходящие токи. В долинах крутилась снежная метель. Перегруженные самолеты не могли взять выше хребта. Попадая в нисходящие токи, самолеты проваливались камнем. Казалось, горы кругом, горы внизу и вверху, и прямо перед самолетом гора, в которую я сейчас врежусь. Я подумал: «Что же такое? Неужели здесь и конец?» В середине хребта мы попали в густую облачность. Мы шли, не видя друг друга, и не знали, что будет с нами через секунду».

При посадке в Анадыре командир отряда Каманин подломал свой самолет. Не оказалось в Анадыре и бензина. Каманин приказал слить бензин из своего поврежденного самолета, оставив Пивенштейна для его ремонта, а сам продолжил перелет на самолете Пивенштейна. Высказывалось мнение, что Каманин отнял у Пивенштейна не только самолет, но и лавры героя-спасителя. Хоть Борис Пивенштейн тяжело переживал эту ситуацию, он нашел выход. Узнал из разговора с чукчами, что за 140 км на зимовке есть бензин. Пивенштейну удалось добыть и привезти на собачьих упряжках через сотню километров 170 килограммов бензина, залитого в четыре моржовых пузыря и две жестяные банки. В его отсутствие механик самолета изготовил и заменил на деревянный костыль вместо поломанного. Бензин был второго сорта, для хозяйственных нужд. Но Пивенштейн с риском для жизни, с некачественным топливом, взлетел и прилетел в Бухту Провидения. Пурга не позволяла лететь дальше. Когда вьюга стихла, по радио сообщили, что все челюскинцы спасены. Однако Пивенштейн не пал духом, долетел к месту назначения и совершал непростые перелеты, перевозя спасенных челюскинцев к пароходу. Он переправил на своем самолете 22 человека.

В октябре 1934 г. Пивенштейн переводится на службу в Московский военный округ и становится слушателем Военно-воздушной академии им. Жуковского. В 1939–1941 гг. со своей женой Екатериной и сыном он проживал в знаменитом правительственном Доме на набережной.

До войны Борис Пивенштейн успел завоевать популярность еще и как летчик, интересно рассказывающий о пережитых событиях в книгах «Гора Дионисия закрыта» (1935) и «Путь в Уэллен» (1936). В книге «Как мы спасали челюскинцев» Борис Пивенштейн был автором одной из глав под названием «В пургу».

С началом войны он, уже в звании гвардии подполковника, командовал 503-м штурмовым ордена Кутузова авиаполком. Документы, размещенные на сайте Мемориала МО РФ, говорят о том, что Пивенштейн участвовал в боевых вылетах, а возглавляемый им полк успешно выполнял поставленные задачи, что подтверждается архивными документами полка в ЦАМО РФ.

Согласно хранящейся в ЦАМО РФ учетно-послужной карточке (УПК) гвардии подполковник Борис Пивенштейн пропал без вести 27 апреля 1943 г.

Через девять лет после того, как Пивенштейн пропал без вести, 4 апреля 1952 г. он был приговорен Военной коллегией Верховного Суда СССР заочно к расстрелу с лишением наград, звания и конфискацией имущества за измену, шпионаж, сотрудничество с немцами по ст. 58-1 п. «б» и 58–6 ч. 1 УК РСФСР.

На момент вынесения приговора Военной коллегией Б. А. Пивенштейн, узник концлагеря Штуттгоф (с номером 34754), уже девять лет как был повешен гитлеровцами 16 мая 1944 г. в концлагере Штуттгоф (Польша), куда он был доставлен из гестапо Кенигсберга 15 мая 1944 г. с целью уничтожения его как еврея.

Информация о казни Б. А. Пивенштейна в концлагере Штуттгоф стала известна в 1967 г. из воспоминаний летчика Цуркана Юрия Павловича, моего отца, узника нацистских концлагерей, в его книге «Последний круг ада».

В этой книге он вспоминал о Пивенштейне:

«Я его близко знал еще в 1937 году. Наша школа стояла на лагерном положении, когда туда прибыл на стажировку слушатель военно-воздушной академии Пивенштейн. Он проходил ее в нашей эскадрилье. Налетел невиданной силы ураган. Мы бросились к самолетам, чтобы закрепить их. Самоотверженно, с риском для жизни боролся со стихией и Пивенштейн…»

В 1943 г., находясь в плену в концлагере Штуттгоф, Юрий Цуркан узнал, что в лагерь на казнь доставлен Борис Пивенштейн. Он попросил писаря – чеха Юзека Горака провести его к Борису в изолированный блок.

«Юзек, не прощу себе, если не попаду в блок к летчику. Помоги.

Он исполнил мою просьбу. Трудно было узнать в изнуренном, избитом человеке знаменитого в прошлом летчика.

Поговорить с ним удалось около пяти минут. За общение с изолированным смертником я, в лучшем случае, мог расплатиться полсотней палок.

Пивенштейн знал, зачем его привезли в Штуттгоф. Ему прямо заявил комендант Штуттгофа Хоппе:

– Всех евреев мы расстреливаем. Офицеров – вешаем.

– Поклянитесь, лейтенант, что вы исполните мою предсмертную просьбу, – попросил меня Борис Абрамович.

– Даю честное слово! Клянусь званием советского летчика!

Копия характеристики Б. А. Пивенштейна в период ВОВ

– Запомните адрес: Одесса, Ленина, 48. Там до войны жили мои родные. Расскажите им о моей смерти. Скажите, что я ничем не запятнал себя. Все мои мысли с ними.

– А если в Одессе никого нет?

– Напишите Герою Советского Союза Каманину. Сообщите ему о моей участи. Пусть разыщет семью и, если нужно, поможет.

Последнее рукопожатие…

На следующий день подполковника повесил Вацек Козловский. Даже этот бессердечный палач поразился спокойствию и мужеству Бориса.

По моей просьбе Бронек Петровский подробно расспросил палача. И тот рассказал, что “радзецьки льотник” оттолкнул его, сам надел петлю на шею. Весь лагерь два дня обсуждал казнь советского полковника-еврея».

С детства я знала из рассказов отца и его книги, что Борис Пивенштейн был повешен в концлагере Штуттгоф как еврей и советский офицер высокого ранга.

В 2016 г. я обнаружила неизвестную мне ранее информацию о приговоре Б. А. Пивенштейну в 1952 г. Зная, что Борис Абрамович был казнен в концлагере Штуттгоф, я отправила запрос в Мемориал концлагеря Штуттгоф с просьбой сообщить, сохранились ли в архиве документы по Пивенштейну. Получив ответ, что документы есть, поехала в Польшу. В архиве концлагеря Штуттгоф мне предоставили подлинный документ гестапо с информацией о Пивенштейне.

Найденный в архиве Мемориала концлагеря Штуттгоф документ подтвердил воспоминания моего отца о том, что Борис Пивенштейн был доставлен в лагерь в мае 1944 г. под охраной. В графе этого документа указано, что он Jude/Russe (еврей/русский) и номер регистрации при доставке.

Бориса Пивенштейна доставили в концлагерь из гестапо Кенигсберга на казнь. Но он был особенным военнопленным – еврей, офицер высокого ранга, всемирно известный летчик, участник спасения челюскинцев.

Юрий Цуркан был единственным, с кем говорил Борис Абрамович перед казнью в Штуттгофе. Его предсмертная просьба передать родным и близкому другу Николаю Каманину, что «он ничем себя не запятнал в плену» подтверждает, что герой-фронтовик не пошел на сделку с врагом, не стал предателем. Он не способен был на предательство и сотрудничество с немцами, так как воинский долг был для них превыше всего. Вся его недолгая и яркая жизнь, героическая эпопея по спасению челюскинцев, полет по неизведанному маршруту в Арктике, участие в Великой Отечественной войне являются подтверждением, что немцы, не склонив Пивенштейна к измене в течение года с момента пленения, отправили его как отработанный материал в гестапо, а оттуда на казнь в концлагерь.

По словам сотрудников архива Мемориала концлагеря Штуттгоф, на хранящихся в политическом отделе папках с делами таких значительных узников, как Пивенштейн, ставился дополнительный штамп – «Секретно». Здание отдела гестапо с документами на политических узников и половину бараков в Штуттгофе немцы подожгли перед эвакуацией лагеря – в конце января 1945 г.

В протоколе от 9 мая 1945 г. «О расследовании злодеяний немецких захватчиков в Гдыне, Данциге, Штеттине, Штутхофе» Чрезвычайной государственной комиссии (ЧГК), созданной в соответствии с Постановлением № 1131 Совета Народных Комиссаров от 22 мая 1945 г., указано, что в комендатуре Штуттгофа Комиссией было обнаружено всего 184 листа документов, свидетельствующих о смертности заключенных, относящихся к периоду с января 1945 года.

В документах ЧГК записано: «Боясь ответственности за совершенные преступления в Штуттхофском концентрационном лагере, немецкие палачи перед своим отступлением старательно уничтожили следы своих злодеяний – документы, могущие показать всему миру их подлую работу по уничтожению заключенных лагеря и точное количество людей, уничтоженных ими с начала существования концентрационного лагеря. Никакие ухищрения не помогли гитлеровцам. Показания оставшихся в живых заключенных, найденные отдельные документы и другие вещественные доказательства убедительно изобличают немецких палачей».

В своих показаниях ЧГК бывший узник концлагеря Штуттгоф Балис Сруога написал: «“Еврей” считалось видом ареста, бывшая государственная принадлежность обозначалась как национальность евреев».

То же самое написал в книге и мой отец: «Как-то Юзеф Горак рассказал, что в графе “национальность” евреев записывали по подданству, а в графе “хавтарт” – род преступления – указывалось: еврей».

Документ с информацией о Б. Пивенштейне, подписанный начальником II отдела гестапо лагеря, есть только в архиве Мемориала Штуттгофа. В то же время в том же архиве сохранились все списки узников, отправленных в другие лагеря. Сведений об отправке Пивенштейна из лагеря в архиве Мемориала Штуттгофа нет. Это также подтверждает рассказанное отцом. «Офицер – еврей Пивенштейн не мог выйти из гитлеровского лагеря живым».

Подтверждение того, что в Штуттгофе в строжайшей тайне проводились казни через повешение, содержится и в свидетельских показаниях, данных ЧГК узниками Штуттгофа: профессором Балисом Сруога, Владарчиком Франтишеком и другими свидетелями. Например, Балис Сруога писал:

«Казни проводились иногда – публично. Иногда – в строжайшей тайне. Порой надо было повесить сразу нескольких человек. В лагере была только одна виселица. На ней можно было вздернуть не более двух заключенных».

«В лагере производились экзекуции заключенных. Гестапо, приславшее заключенного, присылало и список подлежащих казни вместе с заключенными или попозже. В этих случаях расстреливали или вешали, изредка – яд впрыскивали. Казнь в книгах отмечалась буквой “Э” или “ЭКС” («экзекуцирт» – казнен и т. п.)». При тайных казнях присутствовало ограниченное число лиц – комендант лагеря, врач и исполнители казни.

Героическая смерть Бориса Пивенштейна, когда он сам накинул петлю себе на шею, не позволив этого сделать палачу, говорит о мужестве этого человека, чувстве собственного достоинства, ненависти к врагам в последнюю минуту своей жизни. Он был уверен, что, если Юрий Цуркан вернется живым после плена, правда о нем станет известна родным и товарищам. Для него это было очень важным. Он рассказал Юрию: немцы постоянно шантажировали его тем, что на Родине его будут считать предателем.

В случае с Борисом Пивенштейном так и случилось, не без помощи репрессивных органов в СССР, осудивших его как предателя в 1952 г., не имея доказательств его сотрудничества с немцами, и ученых-историков в наше время, растиражировавших сфабрикованное дело, даже не ознакомившись с ним и выдумавших версии о предательстве.

Из публикаций историков А. Г. Звягинцева и К. М. Александрова стало известно, что Военная коллегия, рассматривавшая дело Пивенштейна в 1952 г., установила следующее:

1. В 1932–1933 гг., находясь на военной службе на Дальнем Востоке, он имел преступную связь с резидентом германской разведки Вальдманом.

2. В 1943 г., являясь командиром авиаэскадрильи, вылетел на боевое задание в тыл к немцам, откуда в свою часть не возвратился…

3. В 1951 г. Пивенштейн проживал на территории американской зоны оккупации Германии, был членом Народно-трудового союза (НТС), выполнял обязанности секретаря Висбаденского эмиграционного комитета и старосты храма, а затем выехал в Америку.

4. Вина Пивенштейна в измене Родине и сотрудничестве с немецкой контрразведкой доказана показаниями арестованных М. В. Тарновского, В. С. Москальца, И. И. Тенскова-Дорофеева и имеющимися в деле документами.

Существовали даже версии, что Пивенштейн сотрудничал с разведывательной организацией Геллена и ЦРУ, консультировал американские спецслужбы во время конфликтов в Корее и во Вьетнаме и даже ВВС Израиля во время шестидневной войны. Находясь в лагере военнопленных летчиков в Морицфельде, Пивенштейн якобы работал в отделе контрразведки «Восток», где занимался опросом советских летчиков, попавших в плен к немцам, обрабатывал их в антисоветском духе и склонял к измене Родине.

Эти сведения о Б. А. Пивенштейне, а также другая, зачастую абсурдная, информация касательно его дальнейшей судьбы были изложены в «Википедии», в многочисленных статьях и книгах об изменниках Родины. Все это не имело никакого документального подтверждения. В документах самого «Востока» нет никаких сведений о сотруднике с фамилией Пивенштейн. Как нет и свидетельств о Пивенштейне тех, кто действительно работал в отделе и попал в руки Смерша – а там, за небольшим исключением, оказались почти все «востоковцы».

Все публикации с утверждениями, что Борис Пивенштейн сотрудничал с немцами, власовцами, жил в Висбадене, работал на организацию Гелена и после войны уехал в Америку – вымыслы. Профессор Норман Года, американский историк, специалист по организации Гелена, в августе 2019 г. сказал в интервью, что ничего не знает о предполагаемом сотрудничестве Гелена и Пивенштейна.

Большинство летчиков «Востока» оказались в руках Смерша и были либо казнены, либо отправлены в ГУЛАГ. Пивенштейн не значится в перечне офицеров власовских ВВС.

Дело Пивенштейна было сфабриковано. Немыслимо поверить, что он с 1932 г. был агентом немецкой разведки, а в 1943-м добровольно улетел к немцам. В архивах Народно-трудового союза (НТС) (в сотрудничестве с этой организацией обвиняли Пивенштейна) нет никаких документов, подтверждающих его членство в Союзе или какие-либо контакты с ним в военные или в послевоенные годы.

Как и нигде документов, подтверждающих это, нет.

В российских и немецких архивах отсутствуют даже документальные свидетельства тому, что Пивенштейн попал в плен. Карту военнопленного Пивенштейна обнаружить не удалось. На запрос о судьбе Бориса Пивенштейна Международная служба поиска (Бад Арользен, Германия) в декабре 2019 г. прислала ответ, что сведений не имеется. Отсутствие документов о казни Пивенштейна является подтверждением, что гестапо пыталось скрыть казнь известного советского летчика.

Воспоминания и показания моего отца органам госбезопасности в 1967 г., показания узников концлагеря Штуттгоф в материалах ЧГК, найденные документы политического отдела гестапо, схема расположения виселицы в здании с крематорием полностью подтверждают, что Пивенштейн был повешен в концлагере Штуттгоф, как еврей – тайно, а документы о его казни были уничтожены.

Все надуманные публикации о Пивенштейне были построены исключительно на содержании приговора по ст. 58–1 п. «б» и 58–6 ч. 1 УК РСФСР. Приговор был вынесен в отсутствие обвиняемого, без суда с адвокатом, без следствия по существу дела и предъявленных обвинений. Никто не искал документы о нахождении Пивенштейна в плену. Известный факт, что немцы, склоняя к сотрудничеству военнопленных, запугивали их тем, что на Родине они будут признаны предателями.

На многих военнопленных высокого ранга РККА не сохранилось ни одного немецкого документа, подтверждающего их смерть. Хотя известно, что с войны они не вернулись. Не сохранилось, например, ни одного немецкого документа о пребывании генерал-майора авиации Г. И. Тхора в лагере военнопленных летчиков Шталаг Люфт 2, где он пребывал с октября 1941 г. по март 1942 г. Только Юрий Цуркан подробно описал в своих воспоминаниях пребывание Тхора в Шталаг Люфт 2, где к нему неоднократно приезжали высокопоставленные сотрудники немецкой разведки. Документов о его смерти также нет.

В сотрудничество этнического еврея с нацистской администрацией лагерей, где оказался Пивенштейн, не поверит никто. Именно это и заставило, например, историка авиации, академика Анатолия Демина утверждать в восьмидесятые годы, что дело против Бориса Абрамовича было намеренно сфабриковано.

Нелепо даже предположить, что немцы, издававшие циркуляры об уничтожении евреев, могли сотрудничать с евреем Пивенштейном. В 1943 г. был издан строгий приказ об отстранении евреев от использования в качестве переводчиков и в других работах.

Нет ни одного документа, подтверждающего предательство Пивенштейна, как нет и показаний летчиков, которых он якобы допрашивал, работая в подразделении «Восток». По версии историков Александрова и Звягинцева, главными обличителями Пивенштейна были Тарновский, Москалец, Тенсков-Дорофеев. Они якобы видели Бориса Пивенштейна у немцев в отделе контрразведки «Восток». Однако Тарновский в 1945 г., а Москалец в 1944 г. были арестованы и содержались в тюрьмах контрразведки Смерш, где в ходе предварительного следствия якобы дали показания о сотрудниках «Восток» по памяти. Но показания, данные на допросах в тюрьмах НКВД, не убедительное доказательство.

Тарновский Михаил Васильевич, 1907 г. р. Один из деятелей «русского освободительного движения», майор ВВС КОНР. С августа 1941 г. сотрудник службы радиопропаганды в Берлине. В мае 1943 г. подал рапорт о вступлении в РОА, начальник связи гвардейской бригады РОА. В составе люфтваффе участвовал в боях с советскими войсками. Осенью 1944 г. принимал активное участие в формировании 1-го авиационного полка ВВС Комитета освобождения народов России (КОНР).

26 августа 1945 г. Тарновский арестован отделом контрразведки Смерш 47-й армии.

26 декабря 1945 г. члены военного трибунала ГСОВГ на основании ст. 58–2 УК РСФСР («Вооруженное восстание или вторжение в контрреволюционных целях на советскую территорию») в ходе судебного заседания признали подсудимого виновным и приговорили к расстрелу. 18 января 1946 г. М. В. Тарновский был расстрелян в Потсдаме, в полевой тюрьме Управления контрразведки Смерш.

По версии современных историков, в судебном разбирательстве по обвинениям Пивенштейну в 1952 г. были учтены полученные на допросах показания Тарновского и Москальца. Свидетели показали одно и то же, что якобы видели Пивенштейна в немецком подразделении «Восток». Эти показания, данные в тюрьме, являлись решающими доказательствами вины Пивенштейна, и в их отсутствие признание его виновным было бы невозможным. Но Пивенштейн не имел никакого отношения к уголовным делам Тарновского и Москальца. Судебная коллегия в 1952 г. не исследовала и не проверяла указанные факты сотрудничества Пивенштейна с немцами, не искала доказательств о месте его пребывания в плену.

Все вышеизложенное – доказательство того, что Пивенштейн Борис Абрамович был осужден посмертно за преступления, им не совершенные, а дело против него было сфабриковано.

Доказательством фабрикации дела является документ о его реабилитации в 1997 г., о которой стало известно 23 декабря 2019 г. после того, как я написала в ноябре 2019 г. заявление в Военную прокуратуру о реабилитации Бориса Пивенштейна, приложив собранные доказательства о его казни в концлагере Штуттгоф 16 мая 1944 г.

Борис Пивенштейн дважды герой – спасавший челюскинцев в 1934 г. и герой Великой Отечественной войны, отдавший свою жизнь, сражаясь с врагом за Победу.

Борис Абрамович должен вернуться в плеяду героев, кумиров миллионов советских людей до войны.

Из всей богатой истории Сопротивления в концлагере Освенцим (Аушвиц) наиболее известно так называемое «восстание зондеркоманды». Осенью 1944 года пленные Аушвица-Биркенау, задействованные в специальных отрядах, работавших в крематориях, восстали: взорвали один из крематориев, убили троих охранников и еще нескольких ранили. Восстание было быстро подавлено, всех выживших участников заговора, включая четырех женщин, помогавших повстанцам добывать взрывчатку, нацисты казнили.

Создание зондеркоманд было вызвано тем, что охранники из СС не выдерживали психологического напряжения от непрерывного наблюдения тысяч убиваемых заключенных. Члены зондеркоманды отбирались для этой работы эсэсовцами из наиболее физически крепких узников. Их не предупреждали заранее, чем они будут заниматься, и не давали выбора. Зондеркоманды в Освенциме состояли в основном из польских евреев; также в ней были, как утверждает «Википедия», «французские евреи польского происхождения и немного голландских, греческих и словацких евреев». Еврейского происхождения были и девушки – заключенные женского лагеря Аушвиц, что работали на заводе боеприпасов и выносили после смены порох в карманах. Поэтому и само восстание часто именуют «восстанием еврейской зондеркоманды в Аушвице-Биркенау».

Но многие ли знают об участии в подготовке и осуществлении этого восстания советских военнопленных, в том числе легендарного генерала-фортификатора Дмитрия Карбышева?

Между тем, как показывают недавние исследования историка Михаила Эдельштейна и специалистов Фонда Александра Печерского, советское подполье Освенцима было вовлечено в подготовку «восстания зондеркоманды» значительно глубже, чем это принято считать.

Аушвиц II (Аушвиц-Биркенау) являлся основным центром уничтожения европейского еврейства, а также людей других национальностей. Численность советских военнопленных в этом лагере к августу-сентябрю 1944 года достигла почти 950 человек. К этому времени у «русских» уже был опыт ведения организованной подпольной деятельности: первые подпольные группы в Биркенау начали формироваться еще летом 1942 года. Осенью того же года произошел самый крупный побег советских узников: в нем приняли участие около 70 человек, как минимум пятеро из них дожили до конца войны.

Были и другие побеги из Биркенау советских военнопленных: групповые и индивидуальные, удачные и не очень. Только в 1943 году было совершено 33 побега, в которых приняли участие 50 советских и 3 иностранных узника. В 1944-м из Аушвица II бежало 66 советских военнопленных.

К этому времени побеги «русских» достигли такого масштаба, что руководство лагеря было вынуждено вступить с ними в переговоры. Комендант просил прекратить побеги, обещая взамен разрешить пленным «делать, что мы хотим, т. е. воровать посылки у поляков, отбирать и убивать евреев, что он нам создаст условия для встречи с женщинами и т. подобное», – вспоминал один из выживших узников, Валентин Филатов. Желаемого результата переговоры, впрочем, не дали.

Однако вернемся к «восстанию печников».

Генерал-лейтенант Дмитрий Карбышев находился в Биркенау всего несколько месяцев – с апреля по октябрь 1944 года. После перевода из Майданека он оказался в больничном блоке, но вскоре стал одним из лидеров советского сопротивления в лагере, в частности – был причастен к «восстанию зондеркоманды».

По многочисленным свидетельствам, руководителем (или одним из руководителей) этого восстания был некий советский военнопленный. Но не Карбышев.

Тогда кто? И в чем заключалась роль этого загадочного человека в возникновении и реализации плана восстания?

Частично приоткрыть тайну помогло исследование Михаилом Эдельштейном документов из фонда П. И. Мишина в Центральном музее Великой Отечественной войны (Музее Победы) и их сопоставление с имеющимися публикациями и научными работами на тему Сопротивления в Освенциме.

Фамилию «Мотин» в контексте руководства «восстанием зондеркоманды» упоминали некоторые исследователи истории нацистских концлагерей – например, Михаил Забочень в статье «Антифашистское подполье Освенцима», опубликованной в журнале «Новая и новейшая история» в 1965 году. Однако никаких сведений об этом человеке, кроме инициала «Н.», авторы не приводят.

И здесь мы обращаемся к воспоминаниям Валентина Филатова, недавно обнаруженным в архивных фондах Музея Победы.

Филатов Валентин Максимович, 1902 или 1912 года рождения, артиллерист, старшина, попал в плен в конце июня 1942 г. под Севастополем. Один из первых руководителей советского подполья в Биркенау. Оставался ключевой фигурой в движении Сопротивления советских военнопленных в Биркенау вплоть до перевода во Флоссенбург (вероятно, осенью 1944 г., после восстания зондеркоманды).

В своих воспоминаниях Филатов подробно описывает, в частности, процесс сбора заключенными «более или менее пригодного оружия и взрывчатого материала». При этом он упоминает, очевидно, все того же таинственного Мотина:

«Часть, что можно было, скрывали на территории площадок. Например, несколько пулеметов крупного калибра было снято и закопано. Патроны разряжались, порох ссыпался в кучки и переносился в лагерь. Хранить в лагере было особенно негде, и поэтому весь этот материал нами отправлялся к Мотину, с которым у меня к этому [времени] был установлен контакт, и мы с ним имели примерно 2 встречи, т. к. ему не разрешали часто выходить с крематория.

В связи с тем, что я имел связь с Мотиным, я разработал план массового побега, т. е. роспуск лагеря. Основная тяжесть этого плана должна была быть взята на себя людьми Мотина. Зондеркоманда в это время насчитывала до 400 человек и среди них 11 человек русских военнопленных. В каждом крематории на ночь оставалось по 2 человека эсэсовцев. В условленное время нужно было убрать этих эсэсовцев и получить у них пропуск и пароль, это дало бы 8 костюмов эсэсовцев и оружие в руки наших людей. Кроме того, вышки были реже, и можно было бы пригласить выпить с вышек эсэсовцев, что часто практиковалось. Это давало в руки еще несколько автоматов и пулеметов. После этого можно было снимать блокштубы полей. Таким образом нужно было дойти до поля “А”, открывая ворота полей. Для женского лагеря должна была быть порезана проволока к крематориям. В эти прорезы женщины должны были выйти на свободу. Все это должно было делаться быстро, внезапно и как можно тише. С планом согласился Мотин и Д. М. Карбышев немного позже…

Все взрывчатые материалы, какие мы добывали в команде “Самолетов” и “Унион”, переправлялись в крематорий. Из взрывматериалов в крематории изготовлялись гранаты, хотя и очень примитивные. Команда “Самолетов” нашла противотанковую мину, эта мина тоже была переправлена к Мотину, к ней там же через Григория Филипповича достали бикфордов шнур и несколько штук детонаторов. Передан был один испорченный пистолет, который Мотин обещал исправить и пустить в дело. Так готовились к массовому побегу».

На встрече бывших узников Аушвица в январе 1958 года тот же Филатов рассказывал, в частности, следующее:

«Зондеркоманды, как правило, состояли исключительно из евреев-мужчин, и только в 1944 г. по прибытии из Майданека 11 человек из майданекской зондеркоманды нашу команду [пополнил] Ф. Г. Мотин по кличке “Майор” (он нам заявил, что был батальонным комиссаром). До этого много времени мы все думали о том, как бы распустить наш лагерь, освободить наших людей. Тяжело было, но нужно изыскивать пути, и когда появилось 11 человек в зондеркоманде, они работали по разборке разбитых самолетов, в процессе работы часто находили крупнокалиберные патроны, которые мы использовали таким образом: пули выбрасывали, а порох ссыпали и собирали.

У нас периодически проводились обыски на блоках эсэсовцами, следовательно, хранить большое количество мы не могли, но зондеркоманда не подвергалась таким обыскам, так как в лагерь они приезжали только для того, чтобы получить продукты, и, пользуясь этими моментами, с Мотиным была установлена связь и вместе с ним, а также с т.т. Ивановым и Мишиным был разработан план. Основной вопрос упирался в то, что как можно больше нужно было достать оружия, как можно больше нужно взрывчатых материалов».

Два этих отрывка, рассматриваемые в совокупности с сохранившимися рукописями «зондеркомандовцев» (Залмена Левенталя, Залмана Градовского и др.) и другими известными описаниями восстания (например, авторства польского историка Игоря Бартосика, израильско-американского историка Гидеона Грейфа), позволяют не только дополнить уже сложившуюся картину событий, но и попытаться идентифицировать руководителя советской группы в зондеркоманде.

Кто же такой Мотин?

По результатам исследования, проведенного Фондом Александра Печерского, можно предположить, что речь идет о старшем политруке Филиппе Алексеевиче Мотине, 1905 года рождения, жившем до войны в городе Усмань Воронежской (ныне – Липецкой) области. Он был военным комиссаром 1258-го зенитного артиллерийского полка ПВО и в июле 1942 года, согласно официальным данным, пропал без вести (на самом деле, если версия верна, попал в плен). Как явствует из сохранившихся документов, Ф. А. Мотин действительно был комиссаром, как пишет Филатов, и артиллеристом, как вспоминал другой член зондеркоманды Элеазер Айзеншмидт.

Попав в плен, Мотин сначала оказался в Майданеке. В зондеркоманду он был распределен после того, как в ходе операции «Праздник урожая» (Aktion Erntefest) за два дня 3–4 ноября 1943 года были расстреляны все евреи, еще остававшиеся в концлагерях вокруг Люблина (всего около 42 тысяч), в том числе узники Майданека, включая членов прежней зондеркоманды.

В Аушвиц Мотина и других советских военнопленных из майданекской зондеркоманды отправили в апреле 1944 года (в место назначения эшелон прибыл 16 апреля). Здесь они вновь были вынуждены заниматься обслуживанием крематориев.

Весной 1944 года, когда Красная армия продолжала успешно наступать и всем уже было понятно, что Германия проигрывает войну, «уничтожение евреев – “окончательное решение еврейского вопроса” – продолжало обсессивно “волновать” фашистов Германии» (Гидеон Грейф). Однако количество эшелонов, прибывающих в Освенцим, уменьшалось день ото дня, а значит, уменьшалась и потребность немцев в зондеркоманде, а значит, всем ее работникам грозило уничтожение. Понимая это, члены зондеркоманды пытались ускорить подготовку общелагерного восстания, которая шла уже несколько месяцев. Однако руководство подполья Аушвица полагало, что советские войска уже близко и целесообразно их дождаться.

У зондеркоманды при таком раскладе шансов выжить не было, и ее работники продолжили готовить собственное восстание, рассчитывая на помощь руководства подполья хотя бы в передаче оружия.

Игорь Бартосик: «В 1944 году в Аушвиц из Майданека прибыла новая группа советских военнопленных. Часть из них перевели в зондеркоманду. Именно это можно считать переломным моментом в настроении заключенных. Советские были настроены бороться. Вы наверняка слышали про восстание в лагере Собибор во главе с военнопленным Александром Печерским? Пришли советские военнопленные – и через пять недель началось восстание. А прежде в Собиборе находились лишь гражданские узники – в основном евреи из Польши и Греции. Думаю, что в Аушвице произошла аналогичная переломная ситуация – когда сюда привезли пленных красноармейцев. Они умели держать оружие и настроили на борьбу остальных».

Фрагмент рукописи узника зондеркоманды Залмена Левенталя, найденной под крематорием: «…когда мы уже сжились с русскими, прибывшими из Люблина, то оказалось, что они могут оказать нам большую помощь, прежде всего своим темпераментом и силой… У нас было 19 русских, которые работали вместе с нами… они вообще делали, что хотели, а это нашему руководству не нравилось. Неоднократно они грозились, что уволят русских из команды. А ведь все знали, что значит увольнение из зондеркоманды – отправка на тот свет».

Фрагмент протокола допроса в качестве свидетеля польского еврея Драгона Шлемы (лагерный номер 80359), члена зондеркоманды по обслуживанию крематория (26.02.1945): «При отделении Биркенау среди зондеркоманды была группа, она подготавливала бунт и сожжение крематория. Группой руководил один военнопленный полковник Красной армии, имевший связь с майором и лейтенантом, находившимися в зондеркоманде. Фамилии полковника, майора и лейтенанта я не знаю, имя военнопленного лейтенанта ВИКТОР. Группа, подготавливавшая бунт, доставала порох и делала примитивные гранаты. Порох доставали через тех заключенных, которые работали при военных цехах, имевшихся при лагере».

План восстания зондеркоманды был разработан Валентином Филатовым совместно с Мотиным и еще двумя советскими военнопленными и позднее одобрен генералом Карбышевым (Филатов пишет, что на заключительном этапе подготовки к восстанию Карбышев лично руководил всеми действиями подпольщиков).

По замыслу организаторов, результатом операции должно было стать разрушение инфраструктуры лагеря, в том числе газовых камер и крематориев, и побег всех или большинства узников Биркенау. Дальше планировалось освободить Аушвиц I – основной лагерь.

Для реализации плана нужно было оружие и много взрывчатки.

Порох для повстанцев добывали узницы женского лагеря Аушвиц, работавшие на заводе боеприпасов Weichsel-Union-Metallwerke («Унион»). Советский военнопленный Иван Бородин изготавливал из пустых консервных банок и принесенного девушками пороха самодельные гранаты. Активисты антифашистского подполья передали зондеркоманде сделанные ими заточки.

Таким образом заговорщики достали оружие и запасли некоторое количество взрывчатки.

Акция была назначена на ночь с 7 на 8 октября. Предполагалось, что восстание начнут одновременно все четыре зондеркоманды, работавшие у лагерных печей.

За несколько часов до выступления один из заключенных раскрыл замысел эсэсовцам.

Скорее всего, во второй половине дня 7 октября немцы начали отбирать членов зондеркоманды, которых собирались вскоре уничтожить. Очевидно, в число смертников попали и советские военнопленные, работавшие в крематории II (это их, прибывших из Майданека, Филатов называл «людьми Мотина»).

Ждать дальше было нельзя, пришлось действовать немедленно и не по плану.

Валентин Филатов: «Настал день, когда можно было приступить к исполнению задуманного плана, встретившись с Мотиным за день до ухода, назначив время. Мотин начал готовиться, доставая из своих потайных мест все подготовленное. Один из евреев заколебался и шепнул шефу крематория из эсэсовцев. Шеф сейчас же выехал с крематория. Это было замечено. Ждать до вечера было нельзя. Мотин решил взорвать крематорий и уходить. Пошло 90 человек, но 60 человек было убито, а 30 человек ушло. Среди них ушел и Мотин. Так сорвался роспуск лагеря».

Гидеон Грейф: «Когда 7 октября 1944 года команда СС прибыла к крематорию номер 4 со списком 300 из 451 члена зондеркоманды, подлежащих уничтожению, работники зондеркоманды набросились на нацистов и забросали их гранатами. 3 эсэсовца были убиты и порядка 30 ранены. Отобрав у них оружие и заперев их в здании, члены зондеркоманды решили взорвать и поджечь его. В результате их действий четвертый крематорий был уничтожен и больше никогда уже не действовал.

Взметнувшееся вверх пламя было замечено в других частях лагеря, и охрана немедленно заблокировала все выходы из других крематориев, задействовав ворота с электрическим приводом. Одновременно эсэсовцы стали стягивать крупные силы к четвертому крематорию. Зондеркоманда пошла на прорыв, в ходе которого большинство ее членов погибли, но часть, как ни странно, смогла уйти. Пройдя 9 км, беглецы добралась до бывшей деревни Райско, где располагалось одно из подразделений Освенцима. Здесь участники прорыва были уничтожены».

Крематорий II, где работали советские военнопленные, находился в некотором отдалении от крематория IV, ставшего (более или менее случайно) центром восстания.

Залмен Левенталь: «…вдалеке они заметили приближавшуюся к нам группу вооруженных эсэсовцев. Русские решили, что идут именно за ними. Они бросились на оберкапо, рейхсдойче, и молниеносно забросили его живьем в пылающую печь. Тот сполна получил по заслугам. Русские продолжали начатое. Не имея возможности медлить, поскольку каждая минута могла оказаться решающей, они перерезали проволоку и все бежали за линию оцепления».

В восстании приняли участие около 100 членов зондеркоманды. Около 60 из них погибли почти сразу.

После начала восстания большинству членов зондеркоманды крематория II удалось бежать, однако все они – включая, по всей видимости, Мотина – погибли от рук преследовавших их эсэсовцев. Три работницы «Униона» и их лагерная связная были после восстания арестованы и 5 января 1945 года повешены.

Гидеон Грейф: «Сразу после подавления мятежа гестапо приступило к его расследованию и арестовало четырех девушек, работавших на заводе боеприпасов. Несмотря на чудовищные пытки, девушки не назвали ни одного имени и в итоге были повешены на лагерном плацу».

Всего в ходе восстания и после него было убито более 450 заключенных.

«Безусловно, нелегко восстановить картину антифашистского подполья в Освенциме – погибли многие руководители движения сопротивления, отсутствуют документы, записи и дневники, которые в условиях строжайшей конспирации невозможно было вести», – констатировал один из руководителей советского подполья в Аушвице А. Ф. Лебедев.

Однако, как мы можем видеть, прямо сейчас, спустя почти 80 лет после этих трагических событий, находятся важнейшие документы, ранее не попадавшие в сферу внимания историков. А сколько еще писем, фотографий, воспоминаний подпольщиков Аушвица и других концлагерей их родных ждут своего часа в государственных и личных архивах!

А это значит, что история еще не закончена.

Наталья Яцкевич

Трагически сложилась судьба абсолютного большинства красноармейцев, попавших в фашистский плен в годы Великой Отечественной войны. В 1941 г. вермахтом было пленено 3,4 млн военнослужащих Красной армии, из них 323 тысячи в июне в ходе военных действий на пространстве от Белостока до Минска. На оккупированной территории Беларуси в 1941–1944 гг. погибло более 810 тысяч советских военнопленных.

Одним из крупнейших нацистских лагерей военнопленных в Белоруссии являлся шталаг № 352, который существовал все годы оккупации с июля 1941 г. по июль 1944 г. В нем погибло более 80 тысяч советских военнопленных разных национальностей бывшего Советского Союза. Лагерь состоял из двух частей: городской, размещавшейся в самом Минске, и лесной – на территории бывшего военного городка у деревни Масюковщина. Лагерь имел 22 филиала в городе и более 90 отделений на станциях в распоряжении Главной железнодорожной дирекции «Центр».

Общий вид лесного лагеря в Масюковщине. Зима 1941–1942 гг.

Основной и самой крупной частью шталага № 352 являлся лесной лагерь, который располагался в пяти километрах от города, слева от железной дороги Минск – Молодечно. Территория лагеря была обнесена несколькими рядами колючей проволоки, укрепленной на бетонных столбах высотой до 3 метров. В ночное время по ограде пропускался электрический ток. По углам проволочных заграждений были сооружены сторожевые вышки с прожекторами.

Поступавшие в шталаг № 352 военнопленные проходили сортировку, у них отбирали документы, теплую одежду и кожаную обувь, взамен выдавали деревянные колодки. На верхней одежде узников белой краской ставили клеймо SU, на грудь вешали жетоны с номерами. Пленные командиры и рядовые содержались раздельно. Также узники были разделены по национальному признаку. Были бараки для русских, евреев и выходцев из Средней Азии и Кавказа, в каждом по 400–500 человек, в то время как рассчитаны они были на 60–75 человек. Несмотря на такую скученность, бараков хватило только на 20 % заключенных, остальные находились под открытым небом.

Заключенные шталага № 352 использовались на принудительных работах. Местные жители видели, как военнопленные носили на себе кирпич из Минска. Тех, кто не мог идти, по пути расстреливал конвой.

Воспоминания бывших советских военнопленных, выживших в нацистском аду, являются важным источником в изучении истории шталага № 352. Хотя большинство из них, кому удалось бежать из плена и воевать впоследствии в партизанских отрядах или в армии, в своих воспоминаниях о плене писали очень скупо, если упоминали вообще. Те же, кто пробыл весь период войны в фашистских лагерях, вернувшись домой, чувствовали себя изгоями общества. Многие из них ушли из жизни, так и не дождавшись реабилитации и не оставив никаких воспоминаний о своем горьком прошлом.

В фондах Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны хранятся воспоминания некоторых бывших военнопленных шталага № 352. Все они отмечают, что условия содержания узников в лагере были чрезвычайно суровыми. Антисанитария, холод, голод, эпидемии, жестокое обращение охраны – все это приводило к массовой гибели людей. Самым тяжелым периодом лагерного существования, который большинство узников не смогли перенести, была зима 1941–1942 гг. Только в этот период в лесном лагере в Масюковщине погибло 55 тысяч военнопленных. В городской части лагеря с октября 1941 г. по январь 1942 г. умерли около 10 тысяч человек.

Владимир Николаевич Зыков был узником шталага № 352 с сентября 1941 г. по июнь 1943 г. Он вспоминал, что период лагерной жизни 1941–1942 гг. «…был самый тяжелый, период невероятной смертности, болезней, истощения, упадка духа, глубокой замкнутости».

Несмотря на нечеловеческие испытания, выпавшие на долю военнопленных, в истории шталага № 352 есть немало примеров сопротивления советских воинов нацистскому режиму.

О стойкости духа военнопленных шталага № 352 свидетельствует факт создания подпольной рукописной газеты «Пленная правда» – «органа советской совести и непроданной чести», как было написано в заголовке. Датирована газета 10 июля 1942 г., тираж составил всего три экземпляра. Один экземпляр был случайно найден в 1949 г. минским школьником на месте городской части лагеря по Логойскому тракту. После длительных поисков был установлен автор газеты – Степан Павлович Злобин, москвич, писатель, ушедший на фронт в составе дивизии народного ополчения. Контуженный, раненный в ногу, он попал в плен под Вязьмой. В лагере санитар лазарета Степан Злобин писал от руки по ночам текст газеты за столиком дежурного под охраной своих товарищей – ночных санитаров. Рукописная газета «Пленная правда» оказалась прямым доказательством преданности родине и стойкости военнопленного Злобина. В тяжелейших условиях вражеской неволи он не только сам сохранил силу духа, но и вел с риском для жизни большую пропагандистскую работу, помогая военнопленным выдержать психологический пресс плена, не впасть в депрессию и сохранить достоинство советского воина.

Ярким примером патриотизма и проявлением сопротивления советских воинов нацистам были побеги из лагерей. Несмотря на сильную охрану, жестокие карательные меры со стороны оккупантов, стремление вырваться из плена любой ценой было непреодолимо. Побеги из лагерей совершались регулярно, но не все они были удачными. Так, младший лейтенант Красной армии Петр Рудик попал в плен в начале войны. Прошел лагеря в Гомеле, Бобруйске, затем в колонне военнопленных оказался в Минске в шталаге № 352. За попытку бежать, сделав подкоп, он был брошен в подвал-карцер. К счастью, его не расстреляли, а в составе группы из 50 военнопленных отправили на работу на минский радиозавод, которым во время оккупации управляла немецкая компания «Телефункен». Военнопленные немедленно установили связь с подпольщиками завода и по их просьбе изготовляли детали радиоаппаратуры. Имея довоенную специальность архитектора, П. Рудик работал копировальщиком. Он размножал сводки Совинформбюро для подпольщиков, а также составил план завода, который подпольщики передали партизанам. И здесь, на заводе, Петра Рудика не оставляла мысль о побеге: решил бежать на этот раз через коллектор. Однако воспользоваться этой возможностью он не смог. Гитлеровцы ввели круговую поруку на заводе: за побег одного военнопленного вся группа подлежала расстрелу.

Чтобы не подставлять под удар своих товарищей, военнопленные совершали групповые побеги. Чаще всего они удавались с места работы за пределами лагеря. Так, в марте 1942 г. пятеро заключенных шталага № 352, отобранные гитлеровцами для ремонтных работ в доме отдыха «Ждановичи», перебили конвой и, забрав оружие, бежали в Красносельский лес, где в апреле месяце совместно с жителями Заславского района и рабочими из Минска создали партизанский отряд «Штурм». Бывшие военнопленные Б. Н. Лунин и И. М. Федоров стали соответственно командиром и комиссаром отряда.

Самым массовым и дерзким по своему замыслу оказался побег из лесного лагеря в Масюковщине 15 военнопленных на двух броневиках 30 июня 1943 г. Закончился он победой отважных воинов. Они добрались до расположения партизан и продолжили войну против оккупантов с оружием в руках.

Участники побега, оставшиеся в живых, в послевоенные годы написали воспоминания, которые хранятся в музее. Это Бравиков Федор Иванович, который оказался в плену в боях под Ельней в октябре 1941 г. Во время транспортировки в открытых товарных вагонах бежал с двумя товарищами. Но скоро был опять схвачен и отправлен в шталаг № 352 в Масюковщину.

Кладкевич Владимир Григорьевич работал до войны начальником радиоузла в Горках Могилевской области. Несмотря на бронь, добился отправки на фронт. В оборонительных боях под Юхновым попал в плен.

Винник Леонид Макарович, выпускник Таганрогской фельдшерско-акушерской школы, попал в плен под Вязьмой в октябре 1941 г., получив тяжелую контузию. Сначала оказался в городской части шталага № 352, весной 1942 г. его перевели в лесной лагерь в Масюковщину.

По воспоминаниям этих бывших военнопленных можно восстановить картину побега. Зимой 1941–1942 гг., когда начали формироваться хозяйственные службы лагеря, немцы отобрали 16 специалистов для работы в гараже и автомастерских. В эту команду попали Владимир Кладкевич – электрик и Федор Бравиков – механик. С ними познакомился и установил тесную связь медик Леонид Винник. Военнопленные жили и питались в помещении гаража, который был отделен от остального лагеря колючей проволокой. Начальником гаража был немец, работали также два немца-шофера, которые благожелательно относились к военнопленным, часто их подкармливали. Переводчиком был немец из Поволжья Александр Черных. В гараже находились два неисправных броневика и тракторы. Тайком, когда не было поблизости немцев, военнопленные ремонтировали броневики.

Подготовка к побегу велась тщательно. Накапливали оружие. В гараж часто приходил полицейский Иван Сорока. Он приносил известия о событиях на фронте, а также как бы невзначай оставлял в гараже свое оружие. Таким образом он передал подпольщикам два ручных пулемета, несколько винтовок, гранат и много патронов. В углу гаража в земляном полу Федор Бравиков вырыл яму, вложил ящик с оружием, засыпал землей и мусором.

Немалую роль в подготовке побега сыграли украинские полицейские. Большое количество военнопленных украинцев было доставлено в Минск в 1941 г. и помещено в шталаг № 352. Часть из них пошла на сотрудничество с оккупантами и составила костяк внутри лагерной полиции. Они помогали немцам охранять и конвоировать заключенных. Среди них было немало патриотически настроенных военнослужащих, которые оказывали помощь в организации побегов и сами уходили из лагеря, присоединяясь к партизанским отрядам. В частности, одна группа работала в оружейной мастерской. Они передали в гараж два танковых пулемета по частям. Здесь же в гараже Леонид Винник прятал медикаменты, которые он тайком выносил из лазарета. Подпольщики разработали маршрут побега – на Слуцк. Схему маршрута Л. М. Винник носил зашитой в воротник шинели. Желание бежать выразил 21 человек, но места в двух броневиках на всех не хватало. Тогда пятеро украинцев решили бежать самостоятельно. Они, как внутренняя полиция, имели право выходить за пределы лагеря в радиусе трех километров. Двое из бежавших были пойманы охраной и зверски убиты.

Еще одна группа полицейских из числа военнопленных ушла в увольнение и не вернулась. В этой группе был и Иван Сорока. На прощание он сказал Федору Бравикову: «Встретимся в партизанах». Из этой группы двое полицейских смалодушничали и вернулись в лагерь. Их жестоко пытали. Они знали о подготовке побега в гараже, но не сказали об этом фашистам. Их повесили здесь же, в лагере.

Чтобы затруднить погоню, подпольщики заранее вывели из строя автомобили: снятые трамблеры утопили в туалете. Достали спрятанное оружие и патроны. На отремонтированные броневики Федор Бравиков установил пулеметы, Владимир Кладкевич зацепил телефонные провода проволокой, которую закрепил за задним буфером броневика с тем, чтобы при движении второй бронемашины телефонная связь оборвалась.

30 августа 1943 г. 15 человек с трудом погрузились в броневики. За рулем первой машины был Владимир Лысенко, вторую машину вел Федор Бравиков. Пик напряжения был на контрольно-пропускном пункте при выезде из ворот. «Проходившие секунды казались годами. Решили, что если охранник не откроет ворота, то пойдем на таран», – вспоминал Федор Иванович Бравиков.

На кпп первый броневик дал условный сигнал, чтобы охранник не проверил, кто находится внутри. Оба броневика благополучно выехали за третью линию колючей проволоки. Все запели «Интернационал». Через один километр шедший вторым броневик заглох. Первый взял его на буксир, но вскоре и сам остановился. Беглецы разделились на группы. Девять человек, в том числе Л. Винник, бежали полтора километра до леса босые, измученные, оборванные. Через четыре часа в лагере поднялась тревога: сирена и сигнал. Немцы и полицейские цепью окружили лес, в котором в хвойных ветвях, оставшихся после рубки леса, замаскировались военнопленные. Хвойных веток Леониду Макаровичу не хватило. Он влез на старую ель, надел на окровавленные ступни пилотку и затаился. Именно под этой елью сели перекусить преследователи – немец и двое полицейских. Когда стемнело, он слез с дерева, нашел своих товарищей, и они двинулись в сторону д. Хатежино. Остановились на хуторе. Хозяйка свела их с партизанами бригады им. И. Сталина. Там же, в бригаде, они встретили троих украинцев, бежавших из лагеря ранее.

Леонид Макарович Винник воевал в партизанском отряде им. В. Чапаева бригады им. Н. Щорса Барановичской области в должности начальника медицинской службы. В этой же бригаде воевали Владимир Григорьевич Кладкевич радистом и Федор Иванович Бравиков командиром взвода.

В ходе погони, предпринятой охраной лагеря, двое военнопленных, Н. Козьмин и А. Ковшин, погибли.

Переводчик Александр Черных еще в 1942 г. одним из первых ушел из лагеря. Именно через него подпольная группа гаража держала связь с Минским городским подпольем. Воевал Александр в партизанской бригаде имени И. Сталина Барановичской области, погиб в 1944 г. во время вражеской блокады против партизан.

После освобождения Минска от гитлеровских оккупантов в июле 1944 г. Минская областная комиссия Чрезвычайной государственной комиссии провела обследование территории лагеря в Масюковщине и кладбища, на котором были захоронены погибшие узники. В составленном акте от 13 августа 1944 г. говорилось, что в 197 ямах-могилах обнаружены сваленные в беспорядке трупы мужчин в возрасте от 20 до 40 лет, общее количество которых достигает 80 000 человек.

Захоронение погибших военнопленных в Масюковщине было преобразовано в мемориал в 1965 г. Здесь был сооружен памятник, зажжен Вечный огонь.

Есть в любом языке такие слова – милые, уютные, приятные. Сами по себе, просто по своему звучанию. «Бабушка», например. Или там «валенки».

Или «Треблинка».

А еще есть такие населенные пункты, название которых с определенного момента ни у кого с географией не ассоциируется. Потому что когда-то произошедшие в них события – как правило, трагические – начисто стирают из памяти все, что с трагедией не связано, все, что было до или после нее. Впрочем, если бы не эти события, об этих местах, скорее всего, вообще бы никто, кроме их жителей, не знал.

И это тоже Треблинка.

«Слово, как из детской скороговорки» – так назвал свою книгу воспоминаний один из выживших, чешский еврей Рихард Глацар.

Возможно, некоторым словам просто не везет.

Вот так «не повезло» небольшой польской деревне в 60 километрах к востоку от Варшавы (территория была заселена уже в каменном веке, название впервые упоминается в исторических рукописях в 1436 году, в настоящее время нет школы, медицинских заведений и мест размещения туристов, движение поездов прекращено в 1998 году за ненадобностью, но зато есть водяная мельница XIX века, внесенная в реестр памятников истории и природы Мазовецкого воеводства).

Потому что теперь Треблинка известна всему миру как место, где за несколько месяцев было убито более 800 тысяч человек. Самое большое в мире еврейское кладбище. Не поддающийся пониманию и объяснению пример последствий человеческого безумия, возведенного в ранг государственной политики.

И что известно куда менее – место одного из первых массовых восстаний людей, обреченных на смерть.

С июля 1942 года до августа 1943 года здесь действовал нацистский лагерь смерти для евреев и цыган. На этом небольшом клочке земли за год был уничтожен почти миллион евреев, в основном польских, и несколько тысяч цыган из различных стран Европы. В центре лагеря были устроены газовые камеры, в которых умерщвлялись люди, после чего их закапывали на окрестных полях и в лесах. Позднее тела убитых были эксгумированы и сожжены.

Во время Второй мировой войны на территории оккупированной Польши в окрестностях Треблинки были размещены два концентрационных лагеря: трудовой лагерь Треблинка-1 и Треблинка-2 – лагерь смерти, созданный в рамках акции «Рейнхард», нацистского плана уничтожения евреев.

Справка: «операция Рейнхард», или «Рейнхардт» (нем. Aktion/Einsatz Reinhard/Reinhardt), – кодовое название государственной программы Третьего рейха по систематическому истреблению евреев и цыган в генерал-губернаторстве (так называлось административно-территориальное образование на территории, оккупированной в 1939 году нацистской Германией Польши). В ходе «Операции Рейнхард» с июля 1942 года по октябрь 1943 года в трех лагерях смерти (Белжец, Собибор и Треблинка) были убиты свыше двух миллионов евреев и около 50 000 цыган из пяти округов генерал-губернаторства (Варшава, Люблин, Радом, Краков и Галиция).

В рабочий лагерь Треблинка-1, построенный весной 1941 года, отправляли окрестных поляков, чем-то провинившихся перед оккупантами. До 23 июля 1944 года в лагере побывали 20 тысяч узников, в основном поляки из окрестностей Треблинки. Около 10 тысяч из них были убиты немцами и украинскими охранниками.

В мае 1942-го комендант лагеря Франц Штагель получает секретный приказ построить второе отделение лагеря, которое впоследствии получило название Треблинка-2.

Строительство строго засекреченного объекта ведется в глубокой тайне: глухая ограда и патруль, выставленный в лесу по периметру в километре от лагеря. У дозорных приказ стрелять без предупреждения в любого, кто покажется в запрещенной зоне. Немецким самолетам запрещено летать над лагерем. Прибывающие грузовые поезда останавливаются перед закрытыми воротами. Никто из посторонних не должен знать, что происходит внутри.

Такая секретность была вызвана тем, что, в отличие от Треблинки-1, Треблинка-2 была лагерем смерти. На совсем небольшой площади – всего 600×400 метров – было оборудовано все для быстрого массового убийства.

Лагерь смерти Треблинка-2 существовал с 22 июля 1942 года по октябрь 1943-го. Переломным моментом стало восстание узников рабочего лагеря, вскоре после которого лагерь был ликвидирован.

К лету 1942 года кампания по уничтожению европейского еврейства, которой руководил «хозяин» концлагерей Генрих Гиммлер, приняла невиданный размах. В рамках «окончательного решения еврейского вопроса» началось истребление польских евреев в трех новых лагерях смерти генерал-губернаторства – Бельзене (Белжеце), Собиборе (Собибуре) и Треблинке.

По разным оценкам, всего в Треблинке было убито от 750 до 900 тысяч человек; большее число жертв было только в расположенном недалеко от польского города Освенцим лагере Аушвиц 2, самом известном теперь лагере смерти. Подавляющее большинство жертв (99,5 %) были евреями из Польши.

Уже при создании лагеря были приложены немалые усилия для того, чтобы жертвы до последнего не понимали, что их ждет. Газовые камеры замаскированы под обычные душевые. Построена целая бутафорская станция – с указателями, показывающими направления в разные города, билетными кассами и даже настоящим оркестром, встречающим прибывающих пассажиров веселой музыкой. Причем эти пассажиры приезжают сюда за собственные деньги, оплатив свой билет и прихватив самые ценные вещи, – ведь им сказано, что их просто переселяют на восточные территории.

Были аккуратные цветники и обнадеживающие речи. Эсэсовцы говорили жертвам, что, как только те помоются, а их одежду продезинфицируют, их отправят в трудовой лагерь.

(Впоследствии, когда польские евреи узнали о массовом истреблении, от некоторых из этих трюков нацисты отказались.)

Неизвестно, кому из проектировщиков лагеря первому пришла в голову изуверская идея с фальшивым вокзалом, но экономически она себя оправдала, позволив значительно уменьшить штат охраны. В лагере, в котором за год успели уничтожить по некоторым подсчетам более 900 тысяч взрослых мужчин, женщин и детей, было всего три десятка немецких охранников и сотня выпускников учебного лагеря Травники – добровольцев из гражданского населения, которых обучали как подручных для охраны концлагерей. Большую часть таких добровольцев составляли украинские националисты; также среди «травников» были русские, разочаровавшиеся в советской системе, белорусы, прибалтийцы и туркестанцы.

«Операция 1005» – кампания по уничтожению физических свидетельств массового уничтожения была начата в Треблинке в марте и продолжалась до июля 1943 года.

Тела убитых сначала закапывали в больших коллективных могилах, но весной 1943 года, после посещения лагеря Гиммлером, в лагерь пригнали огромные экскаваторы, с помощью которых вырыли трупы. Гиммлер приказал все тела убитых выкопать и сжечь, а вновь убиваемых – сжигать, а не закапывать. За неимением крематориев тела сжигали в огромных ямах.

Василий Гроссман в своей книге «Треблинский ад» делает такой вывод о причинах, побудивших Гиммлера лично посетить Треблинку и отдать приказ о кремации тел, несмотря на сложность этой процедуры: «Причина была лишь одна – сталинградская победа Красной армии. Видно, ужасна была сила русского удара на Волге, если спустя несколько дней в Берлине впервые задумались об ответственности, о возмездии, о расплате, если сам Гиммлер прилетел самолетом в Треблинку и приказал срочно заметать следы преступлений, совершаемых в шестидесяти километрах от Варшавы. Такое эхо вызвал могучий удар русских, нанесенный немцам на Волге».

1943 год стал переломным во Второй мировой войне. В лагере смерти Треблинка-2 известия о немецких поражениях встретили и с радостью, и с волнением. Стало понятно, что эсэсовцы вскоре ликвидируют лагерь и оставшихся заключенных, чтобы уничтожить все следы своих преступлений.

Планировать восстание и массовый побег начала группа заключенных, назвавшая себя Организационным комитетом. В его состав вошли бывший офицер польской армии доктор Джулиан Хоражицкий, «старейшина лагеря» Марсели Галевский, бывший чешский офицер армии Зело Блох, Зев Курланд – капо (заключенный в нацистском концлагере, который выполнял административные задачи) в «больнице» лагеря, и Джанкиль Вирник – плотник, который работал в зоне уничтожения.

Почти сразу у подпольщиков начались серьезные проблемы. В апреле 1943 года заместитель коменданта лагеря обнаружил Хоражицкого, который отвечал за закупку оружия, с большой суммой денег. Бывший польский офицер предпочел смерть пыткам и совершил самоубийство, проглотив заранее приготовленный яд.

По другой версии, 19 апреля случилось так, что доктор Хоражицкий «не по всем правилам» отдал честь унтерштурмфюреру Францу, и тот ударил его по лицу хлыстом. Вне себя от гнева Хоражицкий выхватил нож и замахнулся на обидчика, но тот выпрыгнул в окно. Немцы, сбежавшись на крики перепуганного Франца, хотели схватить Хоражицкого живьем, но не удалось: доктор успел принять яд.

Восстание, намеченное на 21 апреля, было отложено.

Несмотря на смерть Хоражицкого и трудности с приобретением оружия, Комитет продолжил подготовку восстания. Узники сумели сделать запасной ключ к хранилищу оружия. Еще более укрепило их решимость и повысило боевой дух известие о восстании в Варшавском гетто.

Организационный комитет состоял из десяти человек, «постоянных» рабочих лагеря. Это трудно даже представить, но целью горстки измученных узников стал не просто побег, а месть за сотни тысяч невинных жертв – уничтожение лагеря вместе с палачами.

Надо было раздобыть необходимое количество взрывчатки из немецкого оружейного склада, который находился на территории лагеря. Но приблизиться к складу было почти невозможно, а его бронированные двери были заперты тяжелыми замками.

Сделать слепок с ключа от склада удалось рабочему слесарной мастерской Зальцбергу, которого удачно послали чинить замок. Изготовление копии ключа в тайне от надзирателей занимает у Зальцберга несколько месяцев.

Комитетом организованы три боевые дружины по 20 человек каждая. При этом соблюдается строжайшая конспирация, так что никто из членов дружины не знает товарищей по оружию.

После смерти Хоражицкого командование принимает на себя доктор Лейхтер. Кроме него, в организации восстания активно участвуют заключенные Курлянд, инженер Галевский, инженер Судович, Зальцберг и Гелло (из Чехословакии).

Тщательно разработан план взрыва и уничтожения всего лагеря. Планируется раздобыть несколько десятков динамитных зарядов или гранат и в назначенный момент использовать их одновременно.

Но склад непрестанно находился под надзором. Наконец заговорщикам везет: в конце июля 1943 года немцы начинают очистку площади от кирпичей и обломков. Заключенные, занятые этой работой, целый день находятся возле склада, и часовые в конце концов перестают обращать внимание на сновавших взад-вперед доходяг.

Операция начинается 2 августа. Подпольщики незаметно открывают двери склада и впускают туда одного из членов организации. В то же время им удается вынуть стекло из зарешеченного окна в противоположной стене склада, где нет часовых, и вытащить через решетку 20 гранат – небольшого размера, но зато большой взрывчатой силы, 20 автоматов и несколько десятков заряженных револьверов. Везение продолжается: засланный выходит из склада никем не замеченным. Оружие заключенные немедленно развозят в повозках, на которых вывозился битый кирпич и прочий хлам. На площади оружие делят между собой командиры боевых групп.

Дальше в дело вступает еще один член боевой дружины – дезинфектор, который работал на площади и в бараках, постоянно разбрызгивая из распылителя дезинфицирующую жидкость. Когда взрывчатые вещества собраны, дезинфектор вливает в распылитель 25 литров бензина и совершенно открыто ходит по территории лагеря, обливая бензином намеченные к поджогу объекты.

Восстание должно начаться в 16:45. Несмотря на строгую конспирацию, в лагере царит всеобщее возбуждение. Члены боевых групп, зная, что идут на неизбежную смерть, прощаются с товарищами. Эсэсовцы чувствуют, что в лагере творится что-то необычайное, но не могут понять причин. Учитывая такое настроение, командование заговорщиков решает начать восстание на час раньше. Из-за этого некоторые приготовления не доведены до конца, но другого выхода нет.

Сигналом к восстанию должен служить ружейный выстрел около рабочих бараков. В 15:30 командиру доносят, что все подготовлено, люди ждут приказа.

В 15:45 раздается несколько ружейных выстрелов: один из бойцов укладывает на месте гауптшарфюрера Кютнера и шпика Куба. В следующую секунду одновременно раздаются взрывы 20 гранат и начинают строчить автоматы дружинников. Прежде чем немцы успевают понять, что происходит, лагерь охвачен пламенем. Взлетает на воздух оружейный склад, все кругом горит; остаются целыми лишь газовые камеры, так как к ним абсолютно невозможно приблизиться.

Под стрельбой из сторожевых вышек группе в 200 или 300 человек каким-то чудом удается прорваться через колючую проволоку, которой обнесен лагерь.

Вместе с лагерем, где восставшие застрелили 25 эсэсовцев и 60 солдат внутренней охраны, погибло также 700 еврейских заключенных-рабочих. Почти все члены Организационного комитета, включая Галевского, Блоха и Курланда, погибли во время восстания. Большинство из тех, кому удалось вырваться из пылающей Треблинки, погибли в стычках с немцами, которые бросились в погоню из соседнего лагеря, либо были убиты или переданы властям местными жителями.

Были, конечно, и другие местные жители – польские крестьяне, несмотря на угрозы и обещания оккупантов спасавшие беглецов.

В числе немногих выживших, кому удалось сбежать от преследователей, были Самуэль Вилленберг, Рихард Глацар и Янкель Верник, оставившие после себя воспоминания о тех трагических событиях.

Автор: Йозеф Паздерка

Самуэль Вилленберг (Samuel Willenberg), на момент интервью ему было 90 лет, – один из немногих узников, кто выжил во время бунта и дождался окончания войны.

– Как началось восстание в Треблинке?

– О том, что в лагере происходит что-то странное, я узнал только зимой. Все были страшно подозрительными. Люди вообще не общались – воспринимали друг друга как опасность. Но потом появился шанс. Рабочие бригады получили задание починить и достроить в лагере здание, где должен был быть склад оружия. Попасть туда можно было через большие железные двери. Было похоже, что они XIX века.

Наши слесари должны были сделать новый замок и ключ. Один отдали немцам, второй – тайно спрятали. Этот доступ к оружию был нашим шансом.

– Вы действительно планировали захватить весь лагерь?

– Мы были наивными. Ужасно наивными. Все думали, что с парой украденных винтовок мы организуем бунт, мы будем, как солдаты, и ура… Сила фантазии велика, но действительность была жестокой. С того склада у нас были какие-то гранаты и винтовки… Одному заключенному удалось взорвать емкость с бензином. Раздался сильный взрыв.

Думать, что все мы убежим в лес, – это просто утопия. Немцы начали стрелять со сторожевых вышек и быстро взяли ситуацию под контроль.

Первых, кто стал убегать, застрелили. Некоторые заключенные вообще не присоединились к восстанию. Те, с большими носами, евреи, как из немецких карикатур, где они могли спрятаться? Не сражались и старшие, те, кому было за 40. Они знали, что им не перепрыгнуть заграждения вокруг лагеря. Но мы все же попробовали. И через проволоку, баррикады и мертвые тела друзей мы бежали из лагеря. Потом через железнодорожные пути и дальше, быстро и бездумно. Во время побега я чувствовал, что мне что-то попало в ногу. Ботинок наполнялся кровью, но я несся дальше.

– Вы как заключенные, должно быть, сильно бросались в глаза. На Вас была лагерная одежда?

– Нет, в Треблинке специальных роб не было. Каждый ходил в том, что насобирал себе из куч одежды. Но и так нас было легко узнать. Побритые наголо, худые – с первого взгляда было ясно, кто мы. Я со временем отделился от остальных и попробовал действовать самостоятельно.

– Почему?

– Наверное, какой-то инстинкт. Не знаю. Потом я понял. Когда немцы позже искали беглых заключенных, они спрашивали людей в округе: «Куда они побежали?» И люди говорили, туда побежала одна группа, туда – другая. А я был один. Может быть, поэтому я в итоге и выжил.

– У вас были с собой какие-то деньги?

– Где-то сто долларов, мне их дал друг Альфред Бэм. Сам он не смог сбежать. У кого-то из заключенных были бриллианты и прочие ценности. Они думали, что это спасет им жизнь. Но поляки сразу же все отбирали и сдавали беглых, как только узнавали, что у них при себе ценные вещи.

– Вас никто не выдал. Как такое возможно?

– Понятие не имею. Наверное, мне просто повезло. Может быть, я правильно рисковал. И еще у меня не было явных еврейских черт лица, и я хорошо говорил по-польски. Четыре дня меня прятали польские крестьяне. Но у них я не мог оставаться долго – лагерь был слишком близко, риск был велик.

– Они боялись?

– Ужасно. Я тоже страшно боялся. Больше всего по пути в деревню Вулька-Надгорна. Она была недалеко. Я ночевал в стоге сена, и еще до утра появились украинцы. Они искали сбежавших заключенных, стреляли повсюду. Но моего укрытия они, к счастью, не обнаружили. Утром я пришел на железнодорожную станцию «Костки». Теперь ее уже нет – позднее дорога перестала работать. Рядом со станцией был небольшой магазин с продуктами. Я подождал, пока выйдут все покупатели, и вошел. Продавщица была молодой.

Она дала мне попить и рассказала о том, что происходит в округе. Как немцы повсюду ищут, как они грозились убить ее двоюродного брата. И все равно она дала мне 20 злотых и сигареты в придачу. Потом я быстро смылся из магазина. У станции стали появляться продавцы мяса. Они направлялись в Варшаву.

Среди них была и одна женщина – она мне в итоге и помогла. Она разрешила называть себя тетушкой и купила мне билет на поезд. Я помогал ей загружать тяжелые сумки. И уже где-то в полдень я был недалеко от Варшавы. Там я потом присоединился к восстанию и дождался окончания войны.

– Кто из вашей семьи выжил?

– Отец выдавал себя за глухонемого и в итоге дождался конца войны в Варшаве. Мы были вместе. Мать выжила благодаря своему русскому происхождению в Ченстохове. Две мои сестры остались в Треблинке. Как и сотни тысяч других людей.

Справка

Самуэль Вилленберг родился в Польше в 1924 году в семье еврея и полячки, принявшей иудаизм. В 1942 году он оказался в Треблинке, где через год принял участие в восстании, сумев вместе с другими узниками вырваться на свободу. Позже он примкнул к польскому подполью, а в 1944 году стал участником варшавского восстания, подавленного нацистами. В 1950 году уехал в Израиль, где через 30 с лишним лет выпустил книгу, посвященную восстанию в Треблинке. Вилленберг скончался в феврале 2016 г. на 94-м году жизни.

Приблизительно из 300 заключенных, которые сбежали из Треблинки, около 100 выжили, остальные были пойманы и убиты эсэсовцами.

Восстание в Треблинке привело к скорому закрытию лагеря смерти. Последний транспорт, с евреями из Белостока, прибыл в лагерь 19 августа 1943 года. До 17 ноября 1943 года продолжалось полное, до основания, разрушение лагеря. Земля, где были закопаны тела жертв, была вспахана и засеяна люпином – травой, которая быстро разрастается и скрывает любые следы.

Земля была передана украинскому немцу из команды охраны лагеря Стребелю, который держал тут обычное хозяйство, пока не вынужден был бежать в связи с наступлением Красной армии.

На территории, где находилась Треблинка-1, после войны был высажен лес.

Из рассказа «Треблинский ад» Василия Гроссмана: «После дня 2 августа Треблинка перестала существовать. Немцы дожигали оставшиеся трупы, разбирали каменные постройки, снимали проволоку, сжигали недожженные восставшими деревянные бараки. Было взорвано, погружено и увезено оборудование здания смерти, уничтожены печи, вывезены экскаваторы, огромные, бесчисленные рвы засыпаны землей, снесено до последнего камня здание вокзала, наконец, разобраны рельсовые пути, увезены шпалы. На территории лагеря был посеян люпин».

Существование лагерей сильно сказалось на местных жителях, в том числе и на их моральном состоянии. Имеются свидетельства о продаже жителями деревни пойманных ими евреев украинским охранникам лагеря в обмен на алкоголь.

В поисках золота и драгоценностей польские крестьяне выкапывали останки евреев из братских могил рядом с Треблинкой. Историк Ян Гросс утверждает, что «мародерство в годы Второй мировой войны носило в Польше массовый характер».

Треблинка была освобождена 65-й армией после тяжелого двухдневного боя 22–23 августа 1944 года. Тогда же были обнаружены первые могилы жертв в Малишевском лесу. Дальнейшие раскопки мест захоронения проводились с августа 1946 года.

«Работа» в Треблинке стала основанием для судебного процесса на Иваном Демьянюком – одним из наиболее известных палачей Третьего рейха. По показаниям бывших узников, Демьянюк обслуживал в Треблинке газовые камеры и был причастен к убийствам около 30 тысяч человек.

Судебный процесс проходил в Израиле. В апреле 1988 года Демьянюк был приговорен к смертной казни, однако в 1993-м Верховный суд Израиля отменил приговор за недостаточностью доказательств, хотя 18 независимых свидетелей опознали «Ивана Грозного» – надзирателя Треблинки, применявшего к узникам садистские пытки.

Демьянюк избежал смертной казни, но череда судебных процессов в разных странах продолжалась до 2011 года. Пережив еще несколько судов, Демьянюк благополучно скончался в немецком доме престарелых в курортном городке Бад-Файльнбах на 92-м году жизни.

С 12 октября 1964-го по 3 сентября 1965-го в Дюссельдорфе проходил суд над сотрудниками лагеря. Комендант лагеря Курт Франц и трое других подсудимых получили пожизненный срок. 5 подсудимых получили сроки от 3 до 12 лет. Один подсудимый умер во время процесса, другой был оправдан.

Комендант лагеря Франц Штагль успешно скрывался от правосудия до 1967 года, когда его арестовали в Бразилии и экстрадировали в Германию. На тот момент ему было 59 лет. В 1970-м он был приговорен к пожизненному заключению, а в 1971-м умер.

Решение о создании мемориала на территории Треблинки-2 было принято 15 июля 1945 года, во время встречи бывших узников лагеря. 18 июня 1947 года был создан Комитет охраны могил жертв в Треблинке. Первоначальной целью комитета стала охрана мест захоронений, так как было много случаев раскопки могил в поисках драгоценностей и денег у мертвых. Конкурс на строительство мемориала был проведен в 1947 году под эгидой Отдела воинских захоронений Министерства восстановления страны.

В 1948 году начались работы по созданию мемориала погибшим, однако проект, включавший частичное восстановление лагеря смерти, не был реализован. Единственными выполненными работами стало обнесение в ноябре 1949 года территории бывшего лагеря смерти забором из колючей проволоки.

Новый проект мемориала был создан в 1955 году. В 1958–1962 годах была выкуплена территория размером 127 гектаров (еще 5 гектаров вокруг лагеря были переданы мемориалу в 1980-х годах государственным лесничеством). Участки бывших каменоломни и гравийного карьера были выкуплены у 192 владельцев. Торжественная укладка первого камня будущего мемориала состоялась 21 апреля 1958 года под девизом «Никогда больше Майданеков, Освенцимов и Треблинок».

Слова «Никогда больше» написаны на главном памятнике мемориала. Официальное открытие памятника состоялось 10 мая 1964 года. В церемонии приняли участие около 30 тысяч человек. Открыл памятник вице-маршал Сейма ПНР Зенон Кличко. Почетными гостями на церемонии были бывшие узники Треблинки-2 Янкель Верник (Израиль), Рихард Глаыар (Чехословакия), Берл Душкевич (Франция) и Зенон Голашевский (Польша).

Как ни странно, история Треблинки практически не нашла отражения в кинематографе, если не считать документального фильма «Лагерь смерти Треблинка. Рассказ выживших» (BBC, 2012). Не так много существует литературных произведений об этом лагере, театральных постановок.

Даже с точки зрения сохранения исторической памяти этому месту «не повезло»: лагерь был полностью уничтожен еще до окончания войны. Потрясенный мир больше говорил о концлагерях, которые при освобождении оставались невредимыми и в которых многим узникам удалось остаться в живых. А в Треблинке выжили менее 70 человек.

Сейчас это пустынное место – монумент, а вокруг 17 тысяч камней – посещают только ученые-историки и редкие туристы.

Небойша Озимич. Национальный музей Ниш

Концентрационный лагерь Ниш, по-немецки Anhaltеlager Nisch, (пересыльный лагерь Ниш), находился в здании склада кавалерийского полка «Милош Обилич». Лагерь был сформирован в апреле 1941 года для временного размещения военнопленных югославской королевской армии. С июня 1941 года будущий концентрационный лагерь для врагов рейха функционировал как тюрьма. Официально сформирован в середине июня капитаном СС Хайнрихом Бранте (Heinrih Brandt), который служил главой гестапо в городе Ниш, а также офицером для связи с главной штаб-квартирой в Белграде. Неофициально лагерь находился под командованием Aussenkommando Nisch, и официально – под командованием службы Befehlshaber und des SD (BdS) и второго отделения, отвечающего за создание сети концлагерей на всей оккупированной территории Сербии.

В период с апреля по 22 июня 1941 года, когда началась война Германии и Советского Союза, лагерь был тюрьмой для националистов, в том числе: довоенных членов демократических партий, носителей антигитлеровской политики, членов четниковских ассоциаций, священников, а также и национальных лидеров со времен восстания в Топлице 1917 года, активистов из числа королевских офицеров, организованных военных отрядов, которые не сдались, а также последователей 27 марта, англофилов, членов масонской ложи, ротарианских клубов и других.

Они были первыми политическими заключенными в тюремных лагерях в Сербии, которые из тюрьмы были переименованы в форму трудовых концлагерей и тюрем для политических противников Третьего рейха.

Главное здание будущего концлагеря было построено 1930 году и до войны использовалось как военный склад. В сентябре 1941 года немцы полностью оборудовали здание как помещение для содержания заключенных. Комплекс лагеря представлял собой просторное прямоугольное здание с цокольным этажом и мансардой. На первом этаже находились четыре больших помещения и две небольшие комнаты. Большие комнаты были отмечены номерами 11, 12, 13 и 14 и использовались для размещения заключенных, два небольших помещения были оставлены без нумерации. Одно из них использовалось для допроса и пыток заключенных, другое для начальника охраны. На втором этаже находились: лазарет, парикмахерская для немецких солдат, а также комнаты с номерами: 3, 4, 5, 6, 7, 8 и 9. На мансарде, с внешней стороны, было размещено 20 одиночных камер, пронумерованных от 1 до 20.

Двор лагеря имел квадратную форму и был разделен на две части. Малая часть за зданием обращена фасадом на восток, служила местом для прогулок заключенных, а большая часть – «апел площадка», где заключенные каждое утро и каждый вечер выстраивались для перекличек. Двор был освещен электрическим светом, с несколькими мощными прожекторами, огражденный по периметру двойным рядом колючей проволоки. Между рядами проволоки было расстояние в два метра, внутренняя часть проволочного ограждения была сделана полностью из колючей проволоки. Во дворе до побега находились кухня для заключенных и помывочная комната, а после побега 12 февраля 1942 года на их месте были построены существующие сооружения, которые использовались для нужд лагеря.

На территории лагеря располагались два постоянных поста охраны. Один с левой стороны от главного входа, другой с противоположной стороны в непосредственной близости от блока № 12. Посты охраны усиливались вдвое во время «прогулки» заключенных. На двух башнях стояли двое охранников с автоматами, которые вели круглосуточное дежурство. На башнях были установлены рефлекторные прожекторы.

Проводной забор отделял лагерь от казармы немцев, а с января 1942 года – казармы болгарских солдат, которым было поручено сопровождать охрану лагеря в случае необходимости.

С заключенными лагеря обращались по-разному. Существовали категории узников, которым была уготована другая нелегкая судьба. Заключенных расстреливали в случае убийства солдат рейха: за одного убитого солдата расстреливалось 100 заключенных, на одного раненого – 50.

Среди заложников были уважаемые граждане, элита так называемого «цветка базарной площади города Ниш». В середине октября 1941 года был проведен массовый арест уважаемых граждан города. Арестованы и помещены в лагерь: Петр Цапулович – председатель главного отделения Красного Креста, Влада Фредич – аптекарь, заместитель председателя Красного Креста, члены руководящего комитета: Андон Андонович – торговец цветами, Сотир Живкович – лейтенант пехоты в запасе, Драгутин Милосавлевич – торговец, Петко Букумирович, др. Драги Николич – врач, Драгомир Милованович – торговец, др. Урош Екич – врач, Радован Димитриевич – руководитель соколского общества, Драгутин Величкович – аптекарь, Джордже Еванович – известный торговец мехом и скорняк, Слободан Елич – владелец аптеки «Елич», Властимир Михайлович – торговец, Милорад Тасич – адвокат, Чедомир Стоянович – директор коммерческого банка Смедерево, Никола Дрезгич – руководитель литейного цеха на заводе «Пейич», Живота Янкович – священник и вероучитель, Светислав Зойич – торговец и многие другие.

Об этом Петр Вукович, председатель организации «Собрание» в Нише, информирует Дмитрия Летича письмом от 23 октября 1941 года:

Немецкие власти в течение двух дней арестовали большое количество уважаемых граждан в городе. За первый день немцы арестовали в основном масонов и небольшую часть коммунистов, которые еще оставались на свободе, благодаря защите со всех сторон. За минувшую ночь было арестовано еще около 150 граждан, и снова из числа уважаемых граждан, «захвачен цветок базарной площади Ниша».

Казни заключенных осуществлялись также за убийства и ранения солдат или офицеров, сопровождавших президента сербского правительства, генерала Милана Недича, но число расстреливаемых было гораздо меньше; за одного убитого солдата или офицера из охраны президента расстреливали по 10 заключенных, а за раненого – по 5. Среди заключенных также был и Трайко Ристич, известный торговец из города Ниш, который вспоминает об этих страшных днях:

«Спокойная жизнь в лагере продолжалась до 30 ноября 1941 года, когда в наш блок зашел надзиратель Хаммер со своим переводчиком Франчайзи, он начал вызывать нас по очереди, сообщая нам, что погиб немецкий офицер и тот, кого он назовет, будет расстрелян. Но поскольку, он вызвал нас всех, он вывел нас на улицу и выстроил всех в три ряда, и приказал нам идти в направлении ворот. Немцам из охраны приказали зарядить оружие и приготовиться к стрельбе, когда мы дошли до ворот, один из помощников закричал: “Назад!” Когда мы повернули налево, отряд начал стрелять мимо нас, после чего нас вернули в казарму. После Хаммер приказал нам взять личные вещи и возвращаться домой. Пока мы были в лагере, был расстрелян производитель зеркал Коен, он еврей из Ниша, и еще один молодой парень из района Крушевац. Их застрелили в лагере ночью. Мы только услышали последние крики Коена: “Ах, мама!”»

Вторая категория заключенных относилась к евреям, которых привели в лагерь с целью психического и физического уничтожения, как «низшей» неарийской расы. Они временно находились в лагере и ждали либо дальнейшей депортации, но чаще всего их расстреливали массово на пустыре Бубань, недалеко от города Ниш. Они выполняли различные работы в лагере, и их специально назначали для копания общих могил.

После их уничтожения к этой работе привлекали цыган.

Третья группа заключенных была арестована по подозрению в принадлежности или сотрудничестве с партизанским Национально-освободительным движением и их воинскими подразделениями. Из этой категории людей расстреливали из-за возмездия или вывозили дальше в Германию или Норвегию. Заключенные партизаны постоянно находились под бдительным надзором охраны лагеря и надзирателей, их, как правило, расстреливали при первых массовых казнях.

Борьбу с членами и сторонниками Национально-освободительного движения возглавляло Управление полиции и его специальное отделение – Специальная полиция – и очень редко немецкая военная полиция, или гестапо.

Четвертая группа заключенных была арестована и обвинена в том, что принадлежали или сотрудничали с равногорским движением и четниками под командованием военачальника генерала армии Драголюба Драге Михайловича, то есть с армией Королевства Югославии, находившейся на захваченной родине. Эту группу заключенных немцы и болгары арестовывали сразу после слушания в полиции и военной тюрьме или прямо после действия. Отделение штаба в Нише по борьбе против организации генерала Драголюба Михайловича (далее ДМ) в гестапо находилось в самом лагере во главе с капитаном СС Генрихом Брантом, а затем СС-лейтенантом Эрихом Виннеке (Erich Winnecke), начальником гестапо, командиром лагеря и сторонником бескомпромиссной борьбы с движением четника в Нише и района города Ниш.

Отделение Виннеке, было подчинено главному отделу капитана Бранта в Белграде и имел отметку IVА/2’. Его первым помощником был Ервин Франчайзи (Ervin Francessi), участвующий в расстрелах на Бубане, а потом и в Яйинцах, недалеко от Белграда, и младший сержант SS Карл Унгар (Carl Hunghardt), этнический немец из Ниша, также участвовал в расстрелах, оставался всегда до конца. Процесс расстрела и ареста болгарскими военными или полицейскими властями, а также Специальной полицией и ее Третьим отделением в Белграде по борьбе против организации ДМ не входил в интересы гестапо. Болгары имели право брать заключенных и расстреливать их в случае гибели или ранения своих солдат и офицеров. Существовала и другая часть лагеря, которую использовали агенты болгарской полиции и военной службы, отдел по борьбе с незаконными перемещениями возглавляли полковник Александар Дочев и Ангел Попов. Захваченные партизаны и их соратники имели такой же статус, как и члены Югославской армии на родине.

Иногда в лагере появлялись иностранцы. Неизвестно откуда и зачем привозили поляков, французов, греков и других. В период с 1943 по 1944 гг. в лагере находились небольшие группы англичан и русских, они были захвачены после воздушных боев. Таких заключенных было очень мало, их не расстреливали, потому что немцы уважали Женевскую и Гаагскую конвенции о статусе военнопленного. Чаще всего их отправляли через Баницу в другие концлагеря в Германии. Однажды в качестве заключенных оказались немецкие солдаты, которые отказались идти служить на Восточный фронт, а позже в заключении оказались и офицеры службы Абвер, угрожающие гестапо после убийства первого человека немецкой тайной полиции – Рейнхарда Гейдриха. Также среди заключенных было большое количество женщин, часто с маленькими детьми. Для них, как и для всех других заключенных, действовал одинаковый режим. Многие из них были расстреляны или интернированы.

Люди из разных уголков Югославии доставлялись в лагерь Ниш в качестве заключенных. Так, в середине 1944 года в лагерь были переведены несколько крупных групп заключенных из лагеря в Банице, которые были расстреляны на Бубане в том же году. Среди них были люди из городов: Лозница, Шапца, Чачак, Валево, из Косово, Воеводины и других мест. Концлагеря в основном располагались по всей южной и восточной части Сербии и частично Западной. В зависимости от степени тяжести вины заключенные классифицировались и делились по блокам. Согласно такому разделению, в блоке № 12 были в основном заключенные из числа партизан, в блоке № 11 политические преступники, а в 13-м и 14-м блоках чаще всего члены местных партизан, партизанские активисты, родственники партизан и наиболее активные граждане в качестве заложников из города и окрестностей, а иногда и евреи. В четырнадцатом блоке в октябре 1942 года содержались цыгане из Ниша, которых, по словам выживших, было около 100 человек. На следующем этаже среди мужчин были и женщины с детьми. Расположение блока здесь также зависело от серьезности предполагаемой вины. Блок № 3 и № 4 были зарезервированы для осужденных на смерть. В блоке № 5 находилось много, офицеров и студентов, из-за которых заключенные назвали эту комнату «интеллектуальной». В блоке № 6 были заложники, а в блоке № 7 женщины, а в восьмой – члены Югославской армии и их соратники. Последователи генерала Михайловича, из рядов железнодорожников и государственных служащих, размещались в блоке № 7, немцы называли этот блок «саботаж-комната», потому что эти люди вместе со штабами четников участвовали в диверсиях на железной дороге с целью нарушить движение сил противника. Они находились также и в блоке № 3 (группа Петра Петровича), а затем, перед отправлением в Германию, они сидели в 11-м блоке. В ходе расследования определенное количество заключенных помещалось в одиночные камеры.

В лагере были самые тяжелые условия. Пытки начинались сразу после входа во двор лагеря. Один из оставшихся в живых заключенных, Душан Томович, вспоминает:

«Нас построили по трое, одного за другим, до этого нас так никогда не выстраивали. Нос, который выделялся из массы, был быстро возвращен в строй хлыстом. Выпирающие спины из строя возвращались обратно ботинком гестапо. Все это сопровождалось матом, руганью и издевательствами».

Политические и военные заключенные подвергались ежедневным пыткам. Допросы начались и заканчивались избиениями, очень часто до обморочного состояния. В качестве орудия пыток использовались специальные шесты, подготовленные и поставленные так, чтобы заключенные могли их видеть, резиновый стержень или кольцо, которое надевали на голову заключенного, сжималось так, что заключенному казалось, что его голова вот-вот лопнет. Когда надзиратели не получали признание, гестаповцы били заключенных ногами, кулаками, рукоятью револьвера, вырывали волосы. Большое количество заключенных немцы вывозили в тюрьму гестапо для допросов и потом возвращали их в лагерь. Некоторые заключенные были убиты во время допроса в гестапо. Болгары также привозили избитых заключенных из своей тюрьмы и продолжали расследования уже в лагере. Члены национально-освободительного движения подвергались пыткам в специальных полицейских тюрьмах, а потом по приказу немцев их переводили в лагерь. Учителя Жарко Йовановича из Островицы после допроса в Специальной полиции гестаповцы замучили до смерти. Они привели его в блок № 14, где он едва подавал признаки жизни. Все его внутренние органы были повреждены, он хрипел, иногда приходил в себя, но позже в состоянии агонии умер 9 марта 1942 года на руках у заключенных. Такая же судьба ожидала и учителя Еврема Дуловича, отца двух сыновей, которые служили в партизанских отрядах. Его привели в лагерь Болгары после стрельбы и поджога школы в Верхней Стражаве 21 февраля 1942 года. Вскоре был схвачен и доставлен в лагерь и сын Любомира Дуловича. Отец был в блоке № 11, а сын в блоке № 5. Др. Велизар Пияде увидел, что Еврему очень плохо, и ночью он позвал Любомира, чтобы он смог попрощаться с отцом, который умирал. Вскоре Еврем умер от сильных болей. Его сын был отправлен в Норвегию, а в конце 1942 года была схвачена и помещена в концлагерь дочь учителя Радмила Дулович-Байка вместе со своим супругом Якшом. Они оба были расстреляны на Бубане. Светислав Станкович, преследуемый довоенный учитель, член Коммунистической партии Югославии и организатор восстания в Топлице, также погиб в страшных мучениях.

В лагере был убит и Мирослав Зотович, довоенный владелец магазина в Нише «Обзор», который жил на площади Короля Александра, в доме № 3. Он был членом Горного штаба № 43 в Нише и держал связь с председателем правительства Драгишом Цветковичем и Равном Гором. Болгары его арестовали в городе Нишка Баня и поместили в лагерь. Заключенный Властимир Вукович вспоминает о его смерти:

«Я был в лагере «Красный крест», когда гестаповцы привезли в лагерь Мирослава Зотовича, лейтенанта организации ДМ в районе города Пират. Наверно, его арестовали болгары, поскольку это место было болгарской оккупируемой территорией. Его доставили в лагерь и мучили, спустя три дня после прибытия в лагерь немцы привели какого-то фрица, владельца магазина возле ресторана Солун, в Нише, чтобы он изготовил клетку с железными шипами из проволоки, в которую Зотович и был помещен. Эта клетка находилась на мансарде, поскольку тогда в лагере не было клеток. Там он сидел некоторое время, скорее всего, позже его перевели в камеру на чердаке и там застрелили. Он похоронен в мусоре на апел-площадке. Мирослав Зотович – лейтенант бывшей армии Югославии и состоял в организации ДМ, по образованию он был журналист. Родом из деревни Джуревац возле Прокупля, его отец Михайло Зотович, капитан в армии Недича, которого боялся весь район, а также в тех местах, куда он и его отряды приходили».

Во время его пребывания в лагере у него родилась дочь Катерина, но она умерла от туберкулеза уже на следующий год.

Добривое Денчич, школьный преподаватель в Нише и организатор равногорского движения в концлагере, был забит дубинкой так, что мясо отделилось от кожи. Задержанный Ива Анджелкович вспоминает, что после допроса и избиений охранники его несли волоком до грузовика, увозившего заключенных в город Горня Лакошница возле Лесковца, где всех расстреляли.

В тюрьме гестапо в городе Ниш на допросе был убит воздушно-десантный пилот, сержант Сретен Радакович, арестованный 3 декабря 1942 года по приказу управления полиции как член равногорского движения. Гестапо на допросе сломало челюсть Драголюбу Црвеничу – Ганди, организатору равногорского движения в городе, он финансировал Верховную команду Югославской армии у себя на Родине, а его супругу Смилю несколько раз включали в расстрельный список.

Одним из способов пыток заключенных было содержание в одиночных камерах. Они были размещены на чердаке здания лагеря. С северной стороны было сделано 20 камер, а с другой – южной стороны – их не было вовсе. Вход проходил через массивно построенную дверь. На этих дверях было шесть железных стержней, расположенных горизонтально, на расстоянии 3 см друг от друга. На этих стержнях были сделаны три окна, которые открывались при необходимости для наблюдения. У дверей были и две крепкие железные планки с двумя замками. Высота одиночных камер у входа составляла 2 м и 74 см, с противоположной стороны всего 90 см, длина 3 метра и 4 см, ширина 1 м и 55 см. У некоторых одиночных камер на дверях были сделаны надписи заключенных.

В камере № 15 сидел Михайло Воробьев, заключенный красноармеец, который нацарапал свои инициалы с годами рождения его ближайших родственников. А потом написал обращение:

«Мне очень жаль всех вас, но никто не может помочь. Тот, кто сидит здесь, пусть прочитает, кем был Воробьев Михаил».

У камеры № 5 на стене справа один заключенный ложкой нарисовал изображение греческого бога Аполлона, а в одиночной камере № 10 на стене под одной из надписей было нарисовано сердце, пронзенное ножом.

Там чаще всего сидели командиры, политические лидеры и известные соратники двух движений Сопротивления. Нада Станисавлевич, которую поместили в лагерь вместе с матерью за то, что она сотрудничала с партизанами, вспоминала свое пребывание в одиночке так:

«На потолке одиночки было небольшое отверстие, сквозь которое я могла увидеть белый свет. Это была единственная связь с внешним миром. Дни в одиночестве. Я дрожала. Измученная, не могла уснуть. Напрасно я пыталась согреться и завернуть себя в простыню, которую впихнула мне в руки одна из заключенных, когда меня отправляли в одиночную камеру. В день, когда нас привезли в лагерь, была хорошая погода, поэтому мы были легко одеты, но позже наступили холодные зимние дни, и мы все еще в легкой одежде сидели в камерах и замерзали».

В одиночной камере № 11 написано:

А кто-то в продолжение добавил:

За подписью Рака Танаскович

В одиночной камере также содержался и священник Илия Стойкович, который попал в лагерь из-за сотрудничества с партизанским отрядом Бабича, позже его расстреляли на Бубане. Та же судьба была уготована и капитану Петру Новаковичу, адъютанту 2-го штурмового отряда СДС в Нише, который попал в лагерь из-за сотрудничества с лейтенантом Дражом Петровичем. Днями напролет гитлеровцы его мучили в камере, но он ничего не сообщил, потому что не хотел предавать своих товарищей и обрекать их на такие же муки. Его тоже расстреляли на Бубане. В одиночную камеру был помещен и Жарко Попович из Тешице и его курьер, они были арестованы болгарами в апреле 1943 года на станции, когда возвращались из города Ниш. На стене в камере № 18 он написал, что уже лежит 78 дней, его замучили и расстреляли немцы.

Лишения и страдания, с которыми ежедневно сталкивались заключенные, часто заканчивались расстрелами на Бубане, недалеко от города Ниш. За время оккупации на Бубане расстреляны военно-политические преступники (члены и сторонники четников и партизанских движений), евреи, цыгане, заключенные из лагеря, но в первую очередь задержанные из уголовной тюрьмы Ниш, которые еще до войны отбывали там наказание. До войны Бубань использовался как место, где армия Королевства Югославия проводила боевые учения. С модернизацией «лачуга» стрельбище обрело новую форму.

По установленным правилам немцы расстреливали заключенных концлагеря по вторникам и по пятницам. Убитые были погребены в могильных ямах, которые размещались зигзагами. Списков о порядке расстрелянных, либо коммунистов (komunissten), либо сторонников Дражи Михайловича (D.M Anhânger), не было после каждой выполненной репрессии. Оккупационные власти размещали списки расстрелянных только тогда, когда считали, что это может повлиять на граждан или если об этом их напрямую просил главнокомандующий Сербии – глава полицейской службы безопасности. Данных о расстрелах заключенных взамен убитых солдат и офицеров в Нише во время оккупации очень мало. Первые массовые расстрелы заключенных начались с 16 по 20 февраля 1942 года. Немецкий генерал Пол Бадер в своем 10-дневном отчете от 10 февраля приказал расстрелять 3404 человека. Нацистам нужно было столько людей, чтобы их жертвы, погибшие во время восстания в 1941 году, были отомщены (план сто за одного). Из этого числа около 700 человек планировалось убить в Нише.

Узнав о том, что немцы готовят свое возмездие, заключенные из блока № 12 организовали план побега. Во время оккупации в лагере было совершено два успешных побега. Самым главным событием в истории лагеря стало нападение на охранников лагеря и прорыв ограждения 12 февраля 1942 года. Один из надзирателей 9 февраля 1942 года зачитал имена 81 заключенного из блока № 12, которые будут расстреляны. Решение о расстреле было принято несколькими днями ранее, и это был один из коварных методов пыток заключенных. Многие организаторы и участники будущего побега-восстания были охвачены призывом. Вернувшись в свой блок, организаторы побега решили, что прорыв должен быть осуществлен на следующий день, 10 февраля было решено, что политические заключенные в блоке № 11 должны знать о побеге, так как планировалось открытие дверей в других блоках лагеря, это даст возможность другим заключенным сбежать. Главным организатором побега был Бранко Бегович, студент из Глины. Он сообщил своим соратникам план побега, который хочет осуществить. Среди заключенных в блоке чувствовалось заметное волнение. Во время вечерней прогулки охранники заметили расстройство заключенных и повышенную настороженность.

Один из охранников угрожал автоматом заключенным. Войдя в блок, немцы вызвали всех организаторов побега в администрацию лагеря, а именно: Душана Томовича, Бранка Беговича, Брану Джурчича, Сретена Вучковича и Вулета Вукашиновича. Заключенные догадались, что о побеге стало известно. Типограф из блока № 11, которому Бранко Бегович передал план побега, проговорился одному из заключенных, им был адвокат, который сообщил немцам о готовящемся плане побега. На допросе Божа сообщил что-то очень неопределенное о разговоре с Бранко, поскольку данных для доказательства вины было очень мало, все закончилось только избиениями. На следующий день, 10 февраля 1942 года, во время обеда доктор Велизар Пияде узнал от Благое Станковича из Ниша, что на Бубане готовят большую могилу для заключенных. Полученную новость доктор Пияде передал заключенным из блока № 12.

По словам заключенного Раде Джорджевича из Прокупля, это выглядело немного иначе:

«Дражиновцы (сторонники Драже Михайловича), в основном евреи, сообщили, что возле лагеря или где-то неподалеку готовятся вырытые могилы, их копали сами заключенные, но они не знали, что копают».

Эта новость вынудила заключенных на решительные действия. Время от обеда до «вечерней прогулки» тянулось медленно, и вот долгожданный момент наступил. Двери открылись, и заключенные «на белом хлебе» вышли во двор лагеря, остальная часть блока выходила медленно, и охрана лагеря начала быстро реагировать. Одним из обстоятельств, нарушивших план, было то, что глава гестапо, Хамер, вывез несколько солдат из города. Все это нарушило план атаки. Перекличка заключенных была окончена, и немцы приказали всем вернуться в блоки. Общее разочарование и печаль чувствовались между заключенными. Ощущение было болезненным. Те, кого не вызвали на расстрел, предложили бежать из грузовика по дороге в Бубань, полагая, что таким образом они будут менее уязвимы. Но и в этом случае немцы прибегли к хитрости и разделили заключенных – брата от брата, отца от сына, и таким образом они хотели нарушить единство между ними и пресечь любую попытку заговорщиков из блока № 12. Стало необходимым вернуть боевой настрой у людей. После обсуждения между заключенными все немного успокоились. Подготовка плана побега на следующий день, 11 февраля, была сделана, но немцы, подозревая о планах, отменили вечернюю перекличку из-за случившегося в предыдущий день.

Наступило 12 февраля, во время обеда еврей Джурика Грос, который раздавал еду, сообщил заключенным, что на завтра на четыре часа утра назначен расстрел. Переносить побег больше не имело смысла. Заключенные решили совершить восстание вечером, совершив нападение на немецкую охрану. Терять уже было нечего. С наступлением вечера волнение и нервозность достигли пиковой точки. Из-за начала подмены соломы в блоках уже казалось, что выхода нет. В тот вечер случилось необычное: около 19:30 дверь в главный блок открылась. Заключенные выскочили на задний двор. В ожидании побега нервозность у людей выросла. По воспоминаниям некоторых заключенных, подозревая, что среди них есть предатели, которые могут сообщить охране лагеря о побеге и что план будет полностью раскрыт, Бранко Бейгович закричал: «Товарищи, предательство! Вперед!!!»

В официальном сообщении написано, что заключенные использовали эффект неожиданности, напали на охранника, забрали его винтовку и убили его, а затем открыли двери других блоков и выпустили других узников, которые начали бежать. По воспоминаниям участников побега, немцы из охраны были напуганы внезапностью, а некоторые даже бежали от безоружных заключенных. Блок № 11 был открыт, но люди действовали нерешительно, многие не хотели даже выходить из блока. Немцы среагировали на действия заключенных и открыли сильный огонь из пулеметов с башен и подали сигнал соседним казармам, в которых размещались болгарские солдаты. Часть заключенных была расстреляна во дворе лагеря, смертельно раненные узники вернулись в блоки и там умерли. Через главные ворота лагеря выход был заблокирован, заключенные бросились на колючую проволоку на заднем дворе. Один за другим люди кинулись на заграждение, под натиском и напором образовалась брешь в заборе, куда смогли проскочить часть заключенных. Голые, босые и уставшие заключенные из блока № 12 бежали по полю в сторону Виника (холм возле Ниша). Во время побега во дворе лагеря и на заборе из колючей проволоки, и в блоках погибло 42 человека. В тот день 105 узников смогли сбежать, а впоследствии вступить в партизанские отряды. Это были отряды Озренски, Сврлишки и Ястребачки. Небольшое количество бывших узников во главе с капитаном Иваном Вуйисичем, который участвовал в побеге из лагеря как четник – преступник, вступили в партизанский отряд к Великому Ястребацу и Копаонику и подключились к национально-освободительному движению в Жичком районе. Вместе с четниками сбежал и Богдан Панович, из места Ратина, возле Кралева. Во время побега погиб один немецкий солдат из охраны.

Этот побег был исторически зафиксирован как первый крупный побег из нацистского концентрационного лагеря в оккупированной Европе. До настоящего времени не существует зафиксированных доказательств того, что до 12 февраля 1942 года был осуществлен еще какой-либо организованный побег-восстание в концентрационных нацистских лагерях.

В период с 16 по 19 февраля 1942 года нацисты в качестве возмездия за потери во время восстания и гибель немецкого солдата из охраны расстреляли на Бубане 800 заключенных из лагеря и уголовного изолятора, большинство из расстрелянных были евреями. В то время арест и расстрел грозили тому, кто слушал иностранные радиостанции, одним из таких людей был Воислав Ильич, президент муниципалитета Лесковац.

Второй побег из лагеря был организован 2 декабря 1942 года. По численности сбежавших он был меньше февральского, но очень сложным с организационной точки зрения, поскольку необходимо было наладить сотрудничество между мужскими и женскими блоками, что было совсем непросто в условиях строгого режима. Однако, несмотря на все это, партизанам-заключенным удалось организовать этот побег под руководством Видака Миловича 2 декабря 1942 года. Как и первый побег, он имел значительный моральный и политический эффект как в городе, так и среди заключенных. В ответ на декабрьский побег немцы расстреляли на Бубане Милицу Шувакович-Машу и Ану Стойкович-Весну с еще восемью задержанными 15 декабря 1942 года.

Во время следования до Бубня зафиксированы редкие примеры смелости, мужества и неподчинения обычных людей, которые знали, что идут на смерть. Один из таких примеров был с Елисаветой Анетой Андреевич, которую поместили в лагерь как пленного бойца партизанского отряда Топлица. Национальный музей в Нише хранит письменные истории свидетеля ее расстрела. В январе 1943 года грузовики с заключенными из лагеря, которые привозили людей на расстрел, прибыли в 8 часов утра. Шестерых заключенных вывели, среди них Анета, которая пела. Немцы толкали заключенных до глубокого рва. Выстроили их вдоль ямы рва и развернули спиной к стрелявшим. Но Анета отказалась поворачиваться. Она смотрела на расстрельную команду с презрением и все время что-то говорила, пока вокруг нее разлетались людские черепа и пряди волос. Выстрелы стихли, и осталась только Анета! Немцы несколько раз приказали ей отвернуться, но она не хотела. Гордо сообщила, ударив себя в грудь: «Гады! Я не хочу отворачиваться от вас, вы стыдитесь стрелять, мне глядя в глаза. Моя кровь не поможет вам, и вы не станете победителями! Победа наша». Продолжила петь: «Падай силой и несправедливостью, пока не коснутся пули от выстрелов и не закончат жизнь этой молодой девушки».

Во время массового расстрела одна из групп перед смертью громко пела: «Кто не желает умереть молодым, пусть встанет вместе с нами!» Одним из таких погибших стал капитан Стеван Веселинович из Ниша, равногорский подпольный командир Ниша. Из тюрьмы гестапо его переместили в лагерь, где он принял смерть 23 февраля 1943 года. Когда офицеры-гитлеровцы во дворе его спросили: сожалеет ли он, что воевал против немцев, за что и будет расстрелян, он холодно и с неповиновением ответил: «Не жалею! Пусть живет Дража Михайлович!» Гитлеровцы были поражены его ответом. Он был расстрелян на Бубане.

Самый смелый акт мужества и неповиновения противнику произошел во время расстрела на самом Бубане. Неизвестный узник концлагеря перед залпом винтовок сжал кулак, поднял к небесам и поприветствовал свободу, которая настанет. Этот исторический момент вдохновил скульптора Ивана Саболича на создание памятника на Бубане, который состоит из трех кулаков, его можно увидеть и сегодня. О преступлениях в Нише люди слагали песни во время оккупации:

На могиле постоит и подумает:

После казней лагерь быстро опустел, но так же быстро он заполнился новыми заключенными. Тех, кого не расстреляли на Бубане, отправляли в лагеря по всей Европе, в основном в Германию, Австрию и Норвегию, где многие отдали свои жизни. До конца марта 1942 года заключенные по всей оккупированной Сербии, и в лагере города Ниш, были предоставлены немцам на растерзание. Много заключенных еще до приказа о дальнейшей пересылке погибли при различных обстоятельствах. В последнюю неделю апреля 1942 года готовилась к отправке первая партия заключенных из четничко-партизанских отрядов в другие немецкие концлагеря. Все они перед тем, как попасть в Европу, проходили через лагерь Баница в Белграде, а также через Саймиште или непосредственно из военно-полицейских тюрем.

Первыми лагерями, в которые было отправлено большое количество заключенных из Ниша, были концлагеря Норвегии (Ботн, Усен, Корген, Берген, Эйзанд, Тронхейм и другие). В норвежские нацистские лагеря было выслано 750 заключенных из Ниша, из которых около 300 погибли.

Вторым лагерем, куда также было отправлено большое количество заключенных, был концлагерь Маутхаузен. Первая партия заключенных отправилась в этот лагерь смерти в ноябре 1942 года. Это были группы заключенных, которых арестовала служба BdS из-за принадлежности или сотрудничества с подразделениями национально-освободительного движения и Югославской армии на родине. Гестапо отправляло их на тяжелый физический труд, который заменял смертную казнь в стране, многие из этих людей умрут из-за невозможных условий. На сопроводительных документах заключенных, отправленных в этот лагерь, написано: «Возврат не предусмотрен» (Rückkehr unerwünscht). Каждый из задержанных, прибывших в Маутхаузен, знал, что его ждет смерть. Больные и неспособные к работе заключенные были сожжены в крематории. Большое количество людей погибло от травм, вызванных тяжелым физическим трудом на строительстве лагеря, особенно при постройке лестницы смерти в Винер-Грабене. Заключенных из Ниша в большом количестве содержали также в лагере Гузен, где заключенные подвергались медицинским экспериментам. Нацисты тестировали вакцины против чумы, брюшного тифа, туберкулеза и других заболеваний.

Самая большая группа заключенных была отправлена весной 1943 года. Транспортное средство 6 апреля прибыло из Баницы, 298 заключенных из районов Лесковац (Слишане, Оране, Иване, Бучумет и др.). Они были арестованы болгарской экспедицией из-за нападений партизан и гибели болгарских солдат на шахте Леце. Еще одна большая группа заключенных из Ниша прибыла в Маутхаузен 15 апреля, они также прошли пересыльный лагерь на Банице. В этой группе из 300 заключенных было много людей из района Топлица. Третья группа (403) отправлена в Маутхаузен 31 августа 1944 года. В основном это были заключенные за сотрудничество с Югославской армией и членство в равногорском движении, среди которых было много партизан из Ниша, выполняющих диверсии на железной дороге. В их числе были также члены национально-освободительного движения (Кравле и Церье), захваченные 20 июля 1944 года. Красный Крест в Белграде перед отъездом раздавал заключенным из Ниша сигареты и сопровождал их на станции Топчидер. Большое количество заключенных так и не вернулось из заключения. В концентрационный лагерь Маутхаузен из лагеря в городе Ниш было отправлено около 1200 человек, из них около 500 умерло.

Заключенных из Нишского лагеря также отправляли в рабочие лагеря в Германию (Бухенвальд, Дахау, Нойнхам, Флосенбирг, Заксенхаузен, Равенсбрюк – лагерь для жен), во Францию (Мец, Еровил), в Швецию (Берг), в Австрию (Аушвиц, Кремс, Киндберг, Линц). Много офицеров югославской королевской армии было отправлено в конце 1942 года в тюремные лагеря в Германии и Польши (Мозбург, Лукенвалд, Фалинг, Бостел, Стрий, Дулаг, Оснабрик и др.). Это были офицеры, верны царю, отечеству и генералу Михайловичу. В отличие от трудовых лагерей, там соблюдались правила Женевской и Гаагской конвенций по обращению с заключенными.

Из немецких архивов мы узнали, что 21.06.1944 в лагере находилось много заключенных из числа членов подразделений Драже Михайловича и что у лейтенанта Мирко Чирковича, командира чегарного корпуса Югославской армии на родине, был план ворваться со своим подразделением в лагерь и освободить захваченных товарищей. План состоял в том, чтобы замаскировать двадцать четников под немцев, сопровождавших заключенных. Никому не известно, был ли успешен план лейтенанта Мирко Чирковича, но все это дает нам более четкую картину отношения немцев к заключенным под командованием генерала Драже Михайловича.

Перед освобождением лагеря и отступлением гитлеровцев из города последнюю группу заключенных расстреляли прямо в лагере, на территории лагеря были обнаружены большие кратеры от разрывов сброшенных бомб с самолета на северной стороне лагеря, 14 сентября 1944 года официально лагерь был освобожден, войска гестапо покинули город. В тот же день рядом с Джузиними полями расстреляли еще одну группу заключенных, среди которых были: Живойин Стоянович, Чедомир Ацкович, Ердан Здравкович, Петр Кокович и Лазар Живкович. Последние узники были расстреляны 20 сентября 1944 года на Бубане, когда погасли костры, в которых сжигали трупы, вырытые из оврагов, чтобы уничтожить любые следы нацистских преступлений во время оккупации. Сначала тела были вырыты заключенными из Баницы, которых позже расстреляли, а затем могилы раскапывали заключенные из лагеря Ниш совместно с несколькими итальянскими заключенными. Эта же группа откапывала неразорвавшиеся авиабомбы по всему городу Ниш. Это был отряд смертников, в народе известный как «небесный отряд».

После войны комиссия национально-освободительного движения произвела раскопки и эксгумировала 36 тел, убитых в лагере 14 сентября 1944 года. Согласно отчету комиссии, из 36 трупов было опознано 10 женщин и 26 мужчин. Из них 25 узников были идентифицированы поименно, в их числе один цыган из Италии. Остальных 11 – 2 женщины и 9 мужчин – идентифицировать не удалось. В музее лагеря «Красный крест» хранились эксгумированные черепа, родственники заключенных опознать не смогли. С 1949 года 12 февраля в городе Ниш отмечается как годовщина первого в Европе побега из концентрационного нацистского лагеря. Согласно докладу Комиссии по определению ущерба, нанесенного войной, более 30 000 узников прошли через концентрационный лагерь в Нише, точное число расстрелянных, из лагеря и тюрьмы, а также из уголовного учреждения, не определено по имени до сих пор…

Концентрационный лагерь Ниш по размерам нельзя сравнивать с лагерями Баница, Ясеновац или другими известными лагерями, но по отношению к заключенным, пыткам и жестокости режима он не отличался от остальных. Среди многочисленных лагерей по всей Европе концентрационный лагерь Ниш имеет свое определенное место в нацистской системе геноцида народов.

Концлагерю в городе Ниш в 1969 году был присвоен статус музея – Мемориального комплекса «12 февраля», руководил музеем сотрудник Национального музея Бранко Ножица, позже куратор-историк Зоран Милентиевич. В то время был сформирован архив личных дел и личных вещей заключенных лагеря, который постоянно дополнялся до 2011 года, когда были проведены приготовления к 70-летию побега из лагеря (1942–2012 годы).

Побег из лагеря вдохновил режиссера Миодрага Мики Стаменковича снять художественный фильм «Лагерь Ниш» (1987), роли узников в котором сыграла большая плеяда знаменитых актеров, вместе с известным Любишом Самарджичем.

Комплекс бывшего концлагеря «Красный крест» в Нише по решению Исполнительного Совета СР Сербии 1979 года классифицируется как памятник культуры исключительной важности для Республики Сербии.

Консервационные и реставрационные работы на здании лагеря были проведены в 1979 и 2004 годах.

Самая сложная работа по восстановлению здания лагеря началась в рамках концептуального решения о реконструкции и возрождении Мемориального комплекса «12 февраля» архитектора Симе Гушича. Этот проект, выполненный в 2007 году в соответствии с потребностями Национального музея, представляет его современный вид настройки как музейного комплекса.

В период с 2013 по 2018 год кураторы Национального музея Небойша Озимич и Ивана Груден Милентиевич сформировали новые постоянные собрания произведений, адаптированные по духу времени.

Первый этаж постоянной экспозиции был открыт 12 апреля 2013 года, а экспозиционная часть второго этажа – с 5 декабря 2018 года.

Что первым приходит на ум при слове «Норвегия»?

Рискнем предположить: викинги. Потом – фьорды и семга. Если несколько секунд подумать, вспомнятся Тур Хейердал с его «Аку-аку», Эдвард Григ с его «Пещерой горного короля» и Уле Бьерндален с его фантастическими финишами. Если еще и погуглить, найдется неисчислимое множество известных имен, красивейших фотографий и удивительных фактов, касающихся Норвегии и ее жителей, которые в целом создают безусловно позитивный образ этой страны.

Страны, которая много лет лидирует в рейтинге по индексу человеческого развития и занимает первое место в мире по производству электроэнергии на душу населения. Страны, где министром культуры может стать 29-летняя девушка-мусульманка из семьи пакистанских иммигрантов. Где в парламенте девять партий, одна из которых называется «Красные». Где крупнейший в мире фонд национального благосостояния…

Страны, где в годы Второй мировой войны работало несколько сотен нацистских концлагерей, в которых содержалось, по разным оценкам, до 100 000 советских военнопленных и «восточных рабочих».

По официальным данным, после окончания войны в ходе репатриации советских граждан из Норвегии через территорию Швеции по железной дороге и морским путем в Мурманск было переправлено более 84 тысячи человек. От 13 до 16 тысяч военнопленных погибли в концлагерях из-за голода и холода, тяжелых условий труда, жестокого обращения, а также утонули во время перевозки морским транспортом вдоль побережья Норвегии.

Третьему рейху Норвегия нужна была позарез. Во-первых, в качестве стратегического плацдарма: ее идеальное географическое положение давало возможность контролировать восточную часть Северного моря и наносить бомбовые удары по полярным зонам СССР, включая важнейшие северные порты. Во-вторых, Германии нужен был контроль за добычей в Швеции и Норвегии железной руды для нужд военной промышленности и ее транспортировкой вдоль норвежского побережья. В-третьих, в Норвегии работал единственный в мире завод по производству тяжелой воды, необходимой для создания атомной бомбы, работу над которой немецкие ученые начали еще в 1939 году.

Рано утром 9 апреля 1940 года военно-морские и военно-воздушные силы Германии атаковали одновременно Данию и Норвегию – две страны, изо всех сил пытавшиеся придерживаться нейтралитета в уже бушующем огне Второй мировой. Нацисты рассчитывали, что не встретят реального сопротивления. Отчасти так и вышло: захват Дании занял менее шести часов, ее правительство капитулировало, получив гарантии сохранения независимости и отказа люфтваффе от бомбардировок Копенгагена. С Норвегией все прошло не так гладко.

Впрочем, силы были неравны настолько, что даже странно, зачем норвежцы вообще пытались сопротивляться. Германия использовала для операции почти все корабли военного и торгового флотов. Военные корабли впервые перевозили крупные сухопутные подразделения, поэтому для прикрытия десанта были использованы субмарины. Люфтваффе перевозило парашютистов и сухопутные части, обороняло суда и оказывало авиаштурмовую поддержку вермахту.

Последнее вооруженное столкновение, в котором принимали участие норвежские военные, произошло в 1814 году. После этого норвежцы не воевали.

Численность норвежской армии в мирное время составляла 15 тысяч человек, до 100 тысяч резервистов могло быть призвано согласно мобилизационному плану. Решение о частичной мобилизации было принято в день вторжения, она должна была начаться 11 апреля. Гарнизоны фортов береговой обороны были укомплектованы только на треть, часть оборудования находилась на консервации и ремонте.

В результате большая и лучшая часть норвежского вооружения была потеряна в первые 24 часа после немецкого вторжения. На второй день боевых действий король отправил в отставку главнокомандующего армией Норвегии, полностью утратившего контроль над ситуацией. Наземному наступлению вермахта не могли помешать рассеянные части норвежской армии. Не изменило ход боевых действий и участие на стороне Норвегии кораблей британского флота.

К 16 июня немцы заняли всю территорию Норвегии.

Хотя военное сопротивление норвежцев оккупантам имело небольшой успех, политический эффект его был значительным: норвежское правительство и королевская семья, покинув столицу на специальном поезде за полчаса до появления противника, смогли выехать из Норвегии, что позволило впоследствии сформировать правительство в изгнании.

Король Хокон VII, как и большинство европейских коронованных особ, власть имел скорее номинальную. Тем не менее его действия во время чрезвычайного положения в стране показывают, что неслучайно он был для своего народа настоящим национальным лидером.

Для начала Хокон отказался одобрить в качестве нового премьер-министра кандидатуру Квислинга – весьма непопулярного в народе политика, ставленника нацистов. Во время изгнания выступал по радио ВВС с речами, адресованными народу Норвегии, которые тиражировались в листовках и распространялись среди населения. Поддерживал организации норвежского Сопротивления. Отказался отречься от престола, после чего установленное нацистами правительство объявило короля Хокона свергнутым.

Даже в изгнании – а может, особенно в изгнании – Хокон пользовался среди норвежцев огромной популярностью, а его королевский вензель – H7 – стал в Норвегии символом Сопротивления. Очевидно, такая королевская позиция в той или иной степени повлияла впоследствии не только на стремительное развитие Сопротивления внутри страны, но и на однозначное отношение простых норвежцев к советским военнопленным; между тем, судя по исследованиям ученых и воспоминаниям бывших узников, в этом смысле Норвегия стоит особняком в ряду европейских стран, имевших на своей территории нацистские концлагеря.

…Между прочим, и с тяжелой водой у гитлеровцев как-то не задалось. И эти события стоит коротко упомянуть, хотя прямого отношения к нашей теме они не имеют.

К 1940 году, когда в Германии работа над созданием атомного оружия шла полным ходом, немецкие ученые пришли к выводу, что для атомного реактора в качестве замедлителя реакции нужна так называемая тяжелая вода – внешне неотличимая от простой воды жидкость, химическая формула которой содержит вместо легкого изотопа водорода два атома тяжелого изотопа – дейтерия. Тут и выяснилось, что единственным в мире производителем тяжелой воды является норвежская фирма «Норск-Гидро».

В 1941 году британская разведка узнала, что немцы используют гидроэлектростанцию Веморк вблизи города Рюкан в южной Норвегии для производства тяжелой воды для ядерной программы рейха. Началась многоэтапная операция с участием норвежских диверсантов-подрывников, в результате которой 28 февраля 1943 года было взорвано 900 кг тяжелой воды – почти годовой запас. Производство остановилось на три месяца.

К лету 1943-го завод возобновил работу, но вскоре опять был остановлен из-за саботажа: кто-то добавил в тяжелую воду растительное масло или рыбий жир. Терпеливые немецкие инженеры очистили ее с помощью системы фильтров.

Поскольку после диверсии гитлеровцы усилили охрану и ужесточили пропускной режим, было принято решение о масштабной бомбардировке объекта. Количеством возможных жертв среди местного населения решили пренебречь, и 16 ноября 1943 года 140 британских стратегических бомбардировщиков более получаса бомбили Веморк и Рюкан. Однако немцы включили дымовые генераторы, и атака оказалась неэффективной: из более 400 бомб в крупные объекты попало только шесть, а завод по производству тяжелой воды вообще не пострадал.

Тем не менее немцы решили эвакуировать в Германию производство и остатки готовой продукции. В Рюкан перебросили эсэсовцев, прислали отряд солдат для охраны транспорта и укрепили ПВО.

Рано утром 20 февраля 1944 года паром, груженный вагонами с тяжелой водой, отошел от причала на озере Тиннше… с уже заложенной норвежскими диверсантами взрывчаткой. Взрыв произошел через 35 минут, когда паром оказался над самым глубоким местом. На дне озера оказались 15 тонн тяжелой воды.

Разработка ядерного проекта в Германии продолжалась, но до конца войны завершена не была. Возможно, если бы не эта диверсия, исход войны мог бы быть иным.

Но вернемся к норвежцам. Воспоминания бывших военнопленных из СССР удивительно похожи, если речь идет об отношении местного населения к русским узникам концлагерей.

Вот как описывал то время Михаил Искрин, писатель и журналист, сам побывавший в плену в Норвегии: «Все честные норвежцы с надеждой взирали на восток и с ликованием воспринимали вести о советских победах на полях сражений; фашисты же и их пособники пытались подавить братские чувства норвежских патриотов к советскому народу гнусной ложью». А вот цитата из обращения к народу короля Хокона: «Сегодня мы с восхищением и восторгом следим за героической и победоносной борьбой Советского Союза против нашего общего врага. Долг каждого норвежца – оказывать нашим советским союзникам самую большую поддержку».

И они оказывали – как могли. «…Эдвард Шанехе решил подбодрить русских. Он распахнул окно своего дома, напротив которого они счищали с дороги снег, а его брат заиграл на губной гармонике “Интернационал”. Радость осветила лица узников. Эдин Нурстед, владелец кафе в городке Докка, кинув пленным в грузовик рюкзак с провизией, крикнул: “Рот Фронт”»…

Мелочи? Нет, если учесть, что малейшее проявление дружелюбия к узникам и тем более помощь им карались штрафами и тюрьмой.

Михаил Искрин в своих статьях и книгах о норвежских концлагерях приводит множество примеров бескорыстной помощи, которую оказывали советским военнопленным местные жители. Так, он рассказывает о женщине по имени Сульвей Братланд-Кнудсен, которая «по воскресеньям с рюкзаком за плечами объезжала на велосипеде лагеря военнопленных в Фолкворде, Самомюрене, Орсволде и Форюсе, пробиралась в порт, где русские разгружали суда, в лазарет и везде ухитрялась передать продукты»; о супругах Марии и Рейнгольдте Эстрем из местечка Ус, возле Бергена, что в течение четырех лет в любую погоду передавали узникам окрестных концлагерей пищу, одежду и книги; о жителях городка Несна, где «директор местного педучилища Анна Му и ее супруг Эйгиль, студенты и жители городка создали целую организацию, чтобы, самыми разнообразными способами подкупая и обманывая конвоиров, снабжать узников хлебом, молоком, яйцами, рыбьим жиром и овощами».

А вот Сильвестр Питрцик из ФРГ, бывший солдат вермахта. Его поставили охранять продовольственный склад в Овербюгде, близ Тромсе. А Питрцик вместо сбережения вверенных ему материальных ценностей решил помочь истощенным узникам: «прикинулся нацистом, чтобы избежать слежки, задобрил коменданта лагеря шнапсом. Команда “кладовщиков” – 6 смелых ребят – была освобождена от обыска у ворот. Они ходили в широченных штанах и куртках из мешковины и каждый день незаметно проносили в лагерь 70–80 кг муки».

Эту невероятную историю можно было бы принять за выдумку, если бы ее не подтвердил Бьярне Хауг, который действовал заодно с Питрциком и его «продуктовой командой». Хауг, владелец продуктовой лавки и по совместительству мэр Овербюгда, регулярно снабжал пленных сушеной рыбой и другой провизией из своей лавки, а также продуктовыми пайками, от которых отказывались в пользу русских его клиенты – все под бдительным наблюдением Питрцика. Обоим – и Хаугу, и Питрцику – грозил расстрел.

Поддержка норвежцами военнопленных из СССР не ограничивалась едой. Норвежцы, тайком слушавшие радио и читавшие нелегальные газеты, вместе с провизией передавали узникам новости.

Николай Щегольков работал в группе военнопленных вместе с рабочими паровозного депо Тронхейма: «Я прислушивался к речи литейщиков и, казалось, никогда не смогу их понять. Постепенно усваивая норвежский язык, я узнал о сражении на Курской дуге и громадных потерях германской армии. Каждое утро норвежцы передавали известия с фронта, называли города в Германии, подвергшиеся бомбардировке. Получалось так, что к военнопленным сведения о событиях попадали раньше, чем к конвоирам. Иногда рабочие информировали меня несколько раз в день».

Сами военнопленные тоже без дела не сидели.

…Узников концлагеря Хеймдал предупредил о предстоящей отправке на безлюдный остров зимой 1944 года солдат-антифашист. На острове, где не было местных жителей, они оказались бы в полном информационном вакууме. И что же делают заключенные красноармейцы?

Крадут в квартире лагерфюрера радиоприемник «Телефункен».

И слушают Москву до самой отправки на остров Гудойн, установив приемник под полом барака. Но как перевезти громоздкий ящик на остров? И где взять для него аккумулятор?

Дальше – рассказы непосредственных участников событий Ивана Кохно и Ивана Налесного.

Кохно: «12 апреля началась отправка. У “старшего” лагеря офицера запаса Василия Никитича Артемьева был сколоченный из тонких дощечек чемодан. Мы уложили туда “Телефункен”. Во время личного обыска Артемьев стоял возле лагерфюрера, держа чемодан в руке. Он побледнел, покрылся испариной. Мы переживали вместе с ним. Конвоиры не сочли нужным его обыскать, и он бодро зашагал с чемоданом впереди колонны к пристани».

Налесный: «Буксир подтянул к причалу баржу с цементом. Выгружая мешки с цементом, я встретился взглядом с норвежским моряком. Он отдал мне честь. Я козырнул и зашел за каюту. Моряк – за мной. Он спросил, понимаю ли я по-немецки? Получив утвердительный ответ, он сказал, что русские продвигаются на запад, фашисты бегут, скоро конец войне. “Потерпи, друг”, – добил моряк.

От имени товарищей офицеров я попросил привезти нам аккумулятор. “Радио?” – догадался норвежец и обещал привезти.

Утром мы принесли к причалу 60-литровый бак с питьевой водой. Вылив воду, опустили туда аккумулятор, который я перенес на берег в мешке из-под цемента. Еле дождались вечера. Вновь раздался в бараке голос Москвы!»

В доступных источниках не нашлось упоминаний о норвежских инцидентах, хотя бы отдаленно похожих на «Мюльфиртельскую охоту на зайцев» или побег из Собибора, когда местные жители (не все, конечно!) азартно помогали нацистам отлавливать беглецов. Зато есть много свидетельств того, как «норвежцы кормили воинов, укрывали в своих домах, переодевали, провожали, указывали дорогу и проходы через границу», – несмотря на то что за это им грозила смертная казнь.

Норвежский писатель Ингвальд Свинсос рассказывал о случае в соседнем селении, где гитлеровцы расстреляли учителя, который не донес на беглеца. И сам писатель в похожей ситуации пренебрег опасностью: когда 13 августа 1942 года «у порога его дома в изнеможении упал высокий широкоплечий парень лет двадцати пяти, бежавший из лагеря Бродсхауз, близ Оркангера», Свинсос поступил по велению своего сердца – напоил, накормил беглеца, снабдил едой и объяснил, куда идти.

Между тем преследователи были рядом. «Мотоцикл и автомашина фашистов вынырнули из леса и подъехали к моему дому, – пишет Ингвальд. – Ефрейтор принялся меня допрашивать, помахивая пистолетом. Не видел ли я русского?

– Нет.

– Да! – вскричал он. – Вы его видели.

Я окаменел. Неужели ефрейтор подсматривал?

– Нет, – настаивал я. – Не видел.

И вдруг мне в голову пришла мысль, до которой я вряд ли додумался бы в спокойной обстановке.

– Нет, – повторил я. – Никакого беглеца здесь не было. Избавьте меня от дальнейших расспросов. У меня умерла мать…

Это была правда. Я указал на еловые ветви по обеим сторонам лестницы.

Молчание. На лицах немцев – их было трое – я заметил растерянность. Ефрейтор сунул пистолет в кобуру и вытянулся, словно ему скомандовали «смирно». Затем взял меня за руку.

– Моя мать тоже умерла, – печально сказал он на ломаном норвежском языке. – Бомба…

Он снова вытянулся:

– Ауф видерзеен!»

21 сентября 1944 года из концлагеря Сандане в Южной Норвегии бежали Николай Чечулин, Яков Потапов, Андрей Могила и Филипп Спицын. Все могло бы кончиться плохо, если бы их, заблудившихся в лесу, не разыскали местные жители. Беглецов надежно укрыли в горной пещере, где в течение семи месяцев охраняли и снабжали всем необходимым. «Сплоченность и организованность, преданность общему делу дали нам возможность спасти дорогих советских людей», – писал Михаилу Искрину парень по имени Алекс Краг, который владел русским языком и все эти месяцы «провел там с беглецами в кольце фашистских ищеек».

Сам Искрин бежал из фашистского плена вместе с восемью товарищами осенью 1944 года. «Проехав станцию Рингебю, мы прыгнули, мы прыгнули с эшелона, увозившего 500 военнопленных на север. 12 суток двигались мы на восток и перешли границу Швеции. У нас был компас, который смастерил Илья Авраменко. Подробную карту местности дал нам крестьянин. На всем протяжении трудного пути в Швецию мы встречали дружескую помощь норвежцев».

Конечно, не все побеги были удачными. Группе советских офицеров из лагеря военнопленных около Нарвика помог организовать побег охранник этого лагеря – гамбургский антифашист Рудольф Клюг. Он не только предоставил узникам возможность бежать, но и снабдил их оружием, а также установил связи с норвежцами. Несмотря на это, беглецы были схвачены и погибли, не обмолвившись ни словом о Клюге. Однако и его гитлеровцы арестовали и по приговору военно-полевого суда расстреляли.

Сравнительно «повезло» Наркису Ходотову, бежавшему из плена в районе Тронхейма: он заблудился, был задержан на шоссе и возвращен в концлагерь. Не поплатился за побег жизнью только потому, что вновь назначенный комендант лагеря оказался антифашистом.

В Осло в 1943–1945 годах действовала норвежско-советская нелегальная организация, целью которой являлось освобождение узников концлагеря Эттерстад. Благодаря частично сохранившейся переписке между военнопленными и норвежскими патриотами история подполья Эттерстада известна сравнительно хорошо.

Главой организации и ее создателем был 40-летний Хелмер Мадсен, норвежский журналист и член коммунистической партии, известный военнопленным под кличкой Кнут. Он в юном возрасте стал активистом профсоюзного, а затем коммунистического движения, за что подвергался преследованиям властей и сидел в тюрьме. В 1928 году поехал учиться в Московский университет, откуда вернулся не только обогащенным знаниями, но и прекрасно владеющим русским языком. С 1940 года работал в подполье: писал листовки, публиковал статьи в центральном органе коммунистической партии Friheten, собирал единомышленников.

Активное участие в подготовке и осуществлении побегов военнопленных принимали Бьярне Халворсен и Рагивальд Гюльбрандсен. Первый был строительным рабочим, второй – маляром, оба – коммунистами, и оба были готовы за Мадсена в огонь и в воду. Позже к этим троим присоединились еще несколько человек.

С советской стороны координировал действия руководитель лагерного комитета Хатып Сафиуллин. Все побеги тщательно продумывались и организовывались.

Поздней осенью 1943 года Мадсен и Халворсен, пробравшись в гараж, где работали военнопленные, установили связь с лагерным комитетом. Почти сразу назначили дату и время первого побега – 8 декабря, пять часов вечера.

В назначенный день ровно в пять к проволоке, окружавшей гараж, подошли с одной стороны трое норвежцев – Мадсен, Халворсен и Гюльбрандсен, а с другой – два советских офицера, Федор Бычков и Василий Смелов. Пленные взобрались на штабель дров и перемахнули через ограду, а Мадсен с товарищами проводили их в город и надежно спрятали. Через полтора часа беглецы уже «сидели в уютной комнате, переодетые, накормленные, и беседовали с норвежскими товарищами. Это было как в сказке!». Вскоре их переправили в нейтральную Швецию.

4 апреля 1944 года та же троица – Мадсен, Халворсен и Гюльбрандсен – прикатила на велосипедах к мастерским «Норма проектиль фабрик». Замасленные норвежские комбинезоны и береты заранее были переданы старшему воентехнику Аркадию Смияну и летчику-истребителю Николаю Ермолову. Переодевшись, беглецы просто прошли в ворота мимо охранников, сели на велосипеды и вслед за Мадсеном поехали прочь. Сзади шагали Халворсен и Гюльбрандсен.

Судя по описанию побегов, их техническая поддержка постоянно совершенствовалась. Вечером 14 ноября 1944 года Мадсен и Халворсен сидели у ограды «Норма проектиль фабрик» в служебном автобусе издательства. Внезапно на всей фабрике погас свет – это вывернул пробки лейтенант Алексей Савченко. В суматохе и темноте старшина Владимир Архипов приставил лестницу к колючей проволоке. Еще через несколько секунд Савченко, Архипов и сержант Петр Теслицкий оказались снаружи, и поджидавший в укромном месте автобус умчал их прочь.

А вот связная компартии Лив, когда готовила план побега военнопленных, работавших возле озера Лютванн, не очень-то заботилась о конспирации. Среди бела дня, когда охранники обедали, к озеру подкатил грузовик и забрал трех человек.

Та же группа помогла сбежать старшему лейтенанту Петру Грибкину. Подробностей мы не знаем, но в личной карточке Грибкина, обнаруженной после окончания войны в прокуратуре, имеется надпись на немецком: «Удрал. Замечательно сделано».

Еще один беглец, офицер Леонид Каалба, с помощью группы Мадсена добрался до партизан и примкнул к ним.

Военнопленный Илья Попов сбежал из лагеря на острове Рамберггейя самостоятельно.

«…Опишу, как мне пришлось бежать из фашистского плена. 1/9 – 44 года… меня унтер-офицер повел к себе в барак. Там его спросил солдат, куда его поведешь. А он ему ответил на руках: “В гестапо”. [Попова и его товарищей обвинили в недозволенных связях с норвежцами.] <…>. Я на пути попрощался со своими товарищами. Когда меня вывели за ворота части, то унтер связал мне руки назад. А у меня был норвежский ножик сзади на ремне под пиджаком [имеется в виду куртка военного образца, которые носили советские военнопленные]. Я им перерезал веревку на руках и прыгнул через забор. Немец был от меня метров 5 или 6, не больше… Я услышал первый выстрел, второй, третий, четвертый. Ранил меня в правую ногу. Я упал в яму, но быстро опомнился и побежал и еще услышал 3 выстрела. Я… прыгнул с трехметрового обрыва вниз и крепко зашиб себе левое колено…

…Он меня потерял с глаз. Тогда я сменил направление, дал круг метров на 300 и ударился опять на это место… Когда я стал перебегать дорогу, наткнулся на девочку лет 12. Я ее испугался, а она меня испугалась. Но я был ужасного вида… Руки все в крови от плеч до ладоней, все искорябаны о ветки, камни, колючую проволоку. Перебежал дорогу и углубился в лес. Пробежал я километра 3 и увидел норвежские домики и решил в них скрыться… Дернул за дверь, дверь открылась. Я в него зашел, заперся и стал ждать ночи… Стал искать что-нибудь попить. Нашел половину бутылки водки и бутылку пива. Пролежал 2 суток за диваном. Меня томила жажда, [хотелось] кушать. Я увидел в окно, что можно накопать картошки. И я дождался ночи и накопал картошки, но сырая картошка не еда, и я решил сделать электрическую печку. Мне это удалось сделать. Принес воды, и через час у меня была готова картошка. Я нашел соль и принялся кушать. И так я пробыл 4 суток в домике… Но сидеть было нельзя больше, и я решил бежать к своим товарищам норвегам, думая, что они мне помогут. Я с трудом перебрался на… лодке через залив… до своих товарищей [это были Рагнвальд Гюльбрандсен и его жена Ингрид Халворсен, сестра Бьярне Халворсена]. Они меня покормили, попоили и переодели в норвежскую одежду, и переехал я с товарищами в неопасное место [квартира родителей Ингрид и Бьярне Халворсен в Осло], и сейчас у меня нога заживает хорошо. Скоро поеду в нужном направлении [в Швецию]. Но не знаю, товарищи, как мне отблагодарить за хороший уход за мной, и врача приводили ко мне…»

В 1964 году Указом Президиума Верховного Совета СССР Хелмер Мадсен (посмертно) и его сподвижники награждены орденами Красной Звезды «за мужество и отвагу, проявленные при спасении советских военнослужащих».

Отдельного рассказа достойна подпольная организация советских военнопленных из лагеря Лаксевог под Бергеном.

Николай Дворцов попал в Лаксевог в сентябре 1942-го. «Уже с первых дней начались побеги, – вспоминал он. – Но все они кончались крахом. Не зная местности, норвежского языка, люди, вырвавшиеся за колючую проволоку, неизменно попадали в лапы фашистов, их приводили в лагерь и расстреливали перед строем. Обстановка казалась безвыходной».

Но вскоре Дворцов познакомился с Николаем Садовниковым, врачом из Саратова. Немцы разрешили ему открыть в лагере ревир – нечто, отдаленно напоминающее лазарет. «Лекарств, конечно, никаких не было, была большая комната с нарами в три яруса, и был наш врач, человек неистощимого оптимизма, неистощимой стойкости и глубокой веры в силу русского народа, в силу советского строя». Садовников был руководителем лагерного подполья.

Пленных гоняли на работу – в основном на строительство базы для подводных лодок. Отдельные группы работали на вальцкерке – прокатном заводе и в военном порту. На строительстве базы, кроме советских военнопленных, работали мобилизованные норвежцы, датчане, голландцы и чехи.

Уже к лету 1942 года Садовников собрал группу надежных людей. «Среди них были Аббакумов, Якушев, Киселев, Хорошаев, Завьялов, Ивашков и другие, – рассказывал Дворцов. – Это была уже подпольная группа, которая в адских условиях плена решила продолжать борьбу». Заговорщики установили контакт с норвежскими партизанами и вскоре принялись готовить вооруженное восстание.

Вот как вспоминал о тех событиях Нурвальд Квале, помощник начальника штаба партизанского отряда: «Мы помогали им пищей, одеждой, сообщали новости. Они говорили, что немцы, угрожая расстрелом, вербуют их в фашистскую армию. Наш долг был защитить русских – замечательных союзников, испытанных воинов, превосходных ребят. Они организовывались в группы по 50 человек. К группам предполагалось прикомандировать норвежских переводчиков, чтобы русские могли сражаться вместе с нами. Дали на это согласие 800 узников. Каждую неделю они спрашивали, когда начнем. Мы намеревались овладеть немецкими постами в лагере. Охранников было 60, с автоматами, но русские сказали, что сами справятся».

Лагерь готовился к восстанию, однако летом 1943-го подпольщиков настиг первый удар: гестаповцы схватили Садовникова. «Все мы знали, что от гестаповцев, этих черных мастеров смерти, живыми не уходят, и все мы с болью скорбели о гибели нашего мужественного друга».

Но борьба продолжалась. Место Садовникова занял капитан Якушев.

Пленные регулярно получали от норвежцев и других рабочих-антифашистов информацию о положении на фронтах. Степан Стешенко писал Искрину после войны: «Я подружился с коммунистом Гильеном, молодым руководителем нелегальной группы рабочих прокатного завода. С разрешения обер-ефрейтора австрийца Ганса, который ругал Гитлера, я спускался в подвал цеха, где норвежцы прятали радиоприемник и слушал Москву». Гестаповцы обнаружили приемник и зверски убили Гильена.

7 ноября 1944 года заключенные подняли над крышей судоверфи красный флаг. Вот как рассказывал о тех событиях Петр Вереха: «В день Великого Октября нас, 20 военнопленных, привезли на работу. Часть товарищей увели к причалу. Полдня они нагружали две баржи железобетонными балками. Буксир потащил баржи по заливу, опоясывающему город. На последней барже развевался привязанный к балке красный флаг. Это сделали Николай Якушев, Дмитрий Киселев, Иван Турко, Василий Хорошаев, Иван Чкалов и Григорий Гришин. Баржа долго плыла на глазах норвежцев под гордым советским флагом. Она причалила к судоверфи, и рабочие подняли балку с флагом ввысь на леса. Больше трех часов развевался 7 ноября 1944 г. боевой флаг трудящихся над Бергеном».

Еще через несколько дней в Бергене у причальной стены судоверфи взорвался и затонул германский пароход. Случилось это после того, как гестаповцы арестовали подпольщиков, поднявших флаг над городом. Рассказывает Павел Бондаренко:

«Вот тогда-то гестаповцы и схватили шесть наших товарищей. Ни слова не сказали они под пытками. Ночью их привезли в тюремной машине к лагерю. Гестаповцы взяли в машину еще шестерых, с лопатами. Среди них оказался мой друг белорус Крупенченко. Он рассказал мне, что грузовик углубился в горы. Подпольщиков по двое вывели к обрыву и расстреляли. Шестерым с лопатами приказали закопать товарищей.

Ночью норвежцы возложили венок на могилу. Фашисты разбросали цветы и растоптали. Три ночи подряд норвежцы возлагали венки. Потом грянул салют. Партизаны взорвали стоявший в порту германский транспорт. Грохот потряс море и землю, грозным эхом отдавшись в горах».

Через несколько лет после войны Николай Дворцов написал роман о событиях в Лаксевоге. Книга под названием «Море бьется о скалы» была напечатана в 1961 году. И тут вдруг оказалось… что доктор Садовников, руководитель подпольщиков, один из главных героев романа, не погиб!

Николай Дворцов: «Когда роман был закончен и находился в печати, в “Комсомольской правде” появилась статья “Страна фиордов помнит героев” (№ 227, от 26 ноября 1961 года). Из нее я узнал, что Садовников жив, заведует хирургическим отделением больницы в городе Джизаке Сырдарьинской области. Жив! Жив! Сейчас же в далекий край полетело письмо. А летом мы встретились в Барнауле, встретились спустя 19 лет».

Оказалось, что руководителя подпольщиков увезли тогда в город Лиллехаммер. Там он долгое время сидел в карцере. Фашисты намеревались отправить его на медленную смерть в норвежское Заполярье, но при содействии коллеги-врача он попал в рабочую команду. В последние дни неугомонный доктор Садовников бежал, уведя с собой сорок девять товарищей.

Учитывая, что основным назначением концлагерей в Норвегии было обеспечение дешевой рабочей силой строительства и ремонта военных объектов, нельзя не отметить размах и разнообразие актов саботажа, организуемых советскими военнопленными – самостоятельно либо совместно с норвежцами, – несмотря на весьма вероятные опасные, порой смертельные последствия.

Петр Литвенцов и его друг Дмитрий должны были ремонтировать поврежденный фашистский миноносец. Там же работали двое норвежцев – инженер и его помощник, жители Ставангера. Полдня норвежцы и русские ковырялись в электрическом кабеле, пока не пошел дождь. Тогда инженер потребовал сделать брезентовый полог. Следующие полмесяца эти четверо, забравшись под брезент, оживленно беседовали и периодически стучали в борт миноносца. Ремонт не продвинулся ни на шаг. У этой истории не очень хороший конец: норвежцев арестовали, а русских избили и посадили в карцер, после чего отправили в штрафную команду.

Крупная нелегальная организация «Семья», объединявшая военнопленных советских офицеров, практически поставила саботаж на конвейер. Возглавлял подпольщиков Василий Новобранец – разведчик, сотрудник ГРУ, после войны проведший почти 10 лет в карантинных лагерях, награжденный орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, медалью «За боевые заслуги» и норвежской серебряной медалью борца Сопротивления, автор нашумевшей книги «Я предупреждал о войне Сталина. Записки военного разведчика».

«Ни одного полезного движения для врага!» – таков был девиз подпольщиков. Девиз, который они не только не скрывали от надзирателей, а прямо-таки сразу задекларировали.

Попав на остров Ставерн, опытные военные сразу определили, что их привезли на строительство оборонительных сооружений – так называемого «Атлантического вала». Стало понятно, что после окончания строительства секретного объекта всех узников уничтожат.

Из книги Василия Новобранца: «…Что же делать? Неужели помочь врагу укрепиться, а затем погибнуть? Так не лучше ли погибнуть сначала, не сделав ни одного полезного движения для врага, без лишних физических и моральных мучений? Обменялись мнениями. Споров больших не было. Решили – отказываться от работы, вплоть до расстрела.

На следующий день на поверке о нашем решении мы сообщили немцам. Конечно, делегации не выделяли, а просто стали кричать из строя:

– Работать не будем!

Немцы были ошеломлены и встревожены. Тотчас же нас оцепили автоматчики и загнали обратно в бараки. Потребовали выдать зачинщиков. Таковых не нашлось. Не было и предателей. Правда, предательство мы предупредили… Помяв им основательно бока, предупредили, что все они будут уничтожены, если кто-либо из нас по их вине будет расстрелян».

Наказание не заставило себя ждать: немцы на несколько дней лишили хлеба третью роту.

«…Несколько дней нас не тревожили. Комендант лагеря выжидал. Когда наказание, по его мнению, возымело должное действие, он сделал первую попытку заставить нас работать. Выделили из нашей роты 30 человек и вывели на военный объект. Все 30 человек отказались взять лопаты. Немцы выстроили нас и объявили: “Кто не хочет работать, выходи под расстрел”. Эффект получился противоположный ожидаемому. Все тридцать шагнули вперед. Залпа не последовало. После демонстрации расстрела всю группу привели обратно».

«Демонстрацией» нацисты не ограничились. «Примерно в час ночи раздался дикий грохот. Спросонья, не понимая, что происходит, люди, как безумные, вскочили с нар. В некоторых местах раздались стоны. Послышались крики: “Ложись! Стреляют!” Фашисты ночью открыли огонь по нашим баракам. Бараки тонкие, фанерные. Пули легко пробивали стены. Много было раненых. Капитан Сорокин был убит. Фашисты стреляли минут пятнадцать. Потом ворвались в бараки и начали обыск».

Не выдержав напряжения, многие решили бежать: лучше погибнуть при побеге, чем быть убитым ночью в бараках.

Новобранец: «Гибель при побеге тоже была очевидна для всех. Кругом проволока, мины, дальше скалы, море, сильная охрана со специально обученными собаками. Я убеждал товарищей не делать этого, не бежать на тот свет, умереть никогда не поздно. И все же ночью 6 июля 1943 года пленные сделали в проволоке дыру. Желающих бежать оказалось так много, что создалась целая очередь. Один за другим смельчаки пролезали в дыру. Шесть пролезли, а седьмой в спешке зацепился за проволоку. Ни взад, ни вперед. Поднялся шум. Часовой обнаружил скопление людей и поднял тревогу. С вышек хлестнули пулеметные очереди. Все бросились в бараки. Успело убежать только 7 человек, но их тотчас же выловили и подвергли страшным пыткам: поломали руки и ноги, разрезали животы и потом расстреляли. Их истерзанные тела привезли в лагерь. Среди них были два члена нашего подполья: майор Лепехов и подполковник Чаганов.

Надо отдать должное исключительному их мужеству. Они многое знали, особенно майор Лепехов, о нашей организации и, несмотря на нечеловеческие муки, никого не выдали. На майоре Лепехове мы насчитали 36 ран, огнестрельных и колотых. На его груди лежал самодельный нож. По-видимому, его же ножом немцы его и пытали».

Но даже после этой жестокой расправы военнопленные работать отказывались.

Убедившись, что ни уговоры, ни наказания, ни расстрелы не помогают, нацисты, видимо, решили поискать для строительства стратегического объекта более покладистых работников. А непокорных офицеров перевезли на остров Фиэль вблизи Бергена, где заставили работать в каменоломнях и на строительстве шоссейных дорог.

Новобранец: «Хотя на острове и не было “Атлантического вала”, мы понимали, что косвенно и эта работа военного характера. Дороги на войне имеют большое значение. Так что же делать?.. Мы могли снова отказаться от работы. Но мы решили без особой нужды не дразнить немцев, не идти на открытый отказ. Тем более это не являлось военным объектом. Решили достигнуть цели другим путем и не рисковать жизнью: дела не делать и от дела не бегать. Объявили итальянскую забастовку и развернули диверсии».

Они ломали сверла отбойных молотков, запускали в камнедробилку увесистые гранитные «орешки» и, разгружая корабли, бросали за борт ящики с военной техникой.

«Василий Котельников и я‚ – вспоминал Леонид Мельчаков, – отвязали толстое бревно, лежавшее поперек рельсов на конце узкоколейки, разогнали вагонетку, и она полетела в пропасть».

Новобранец: «С утра мы получали молоты, кирки, ломы, лопаты и выходили на работы. Руководили работами немецкие мастера, члены фашистской организации ТОДТ. Но были среди мастеров поляки, датчане и голландцы. Мастера с помощью конвойных заставляли нас работать. Мы шевелились еле-еле, для виду. Целый день каждый из нас стучал по одному и тому же камню, и практических результатов – ноль.

Особенно “хорошо” работали бурильщики. Они быстро усвоили одну способность этой работы – даже от незначительного перекоса бур застревал в граните, и вытащить его оттуда уже нельзя было. Искусству намертво загонять буры научил нас один польский мастер. Был он низенький, худой, щуплый и очень молчаливый. Ходил в зеленой английской шинели, говорил на ломаном польско-русско-немецком языке.

Майор Голубев как-то пытался овладеть искусством навечно загонять бур в гранит. Раз за разом попытка не удавалась. Мастер-поляк наблюдал за ним со стороны. Заметив бесплодные попытки Голубева, он подошел и показал, как надо это делать. Загнав бур глубоко в гранит и загубив его, мастер на чистом русском языке сказал:

– Вот так надо работать!

Майор Голубев быстро и хорошо усвоил эту науку. Буры стал загонять “умело”, а главное, подружился с мастером, который стал снабжать нас свежей информацией. Когда немцы убедились, что мы “не умеем бурить”, они стали поручать эту работу мастерам. Они же взрывали и шурфы. Нам оставалось только разбивать камни и подвозить к камнедробилке.

Выводить камнедробилку из строя оказалось значительно легче, чем загонять буры в гранит. Стоило ввалить в нее “орешек” килограммов на 70–100, и готово: раздавался сильный треск, грохот, скрежет железа и… наступала тишина. Дробилка останавливалась. Вверх поднималось облако пыли, прибегало начальство, ругалось – “доннер-ветер, руссиш швайн”, – а мы как ни в чем не бывало молча стучим да стучим молотами по камням. Начальство, взбешенное поломкой камнедробилки, бегало среди нас, хватало каждого за грудки и кричало: “Ду саботаж”.

Саботаж! Саботаж!

А у нас был один ответ: “Нихт ферштейн”.

На бурении наша “работа” еще долго сказывалась. В кузнице, где наваривались коронки на буры, работал член нашей организации капитан Никифоров. Он так “умело” наваривал эти коронки, что они отлетали от бура после двух-трех оборотов».

Ну и, конечно, нельзя не упомянуть эпизод с пушкой. Пушке и двум тракторам просто не повезло – на дороге им встретилась группа военнопленных, уставших и, разумеется, безоружных. И все же встреча оказалась для могучей военной техники роковой.

Новобранец: «На западное побережье Норвегии немцы завозили не только прицельные приспособления, но и крупные орудия. Выгружали их где-то на пристани, а затем на специальных тележках тракторами вытягивали на гору. Одну из таких пушек калибра 380 мм, снятую, по слухам, с поврежденного линкора “Тирпиц”, два трактора тащили в гору мимо нашего лагеря. На крутом подъеме и на закруглении тракторы застряли. В это время с работы возвращалась бригада Строеньева – 30 человек. Трактористы что-то крикнули конвойным. Наша бригада поняла это как просьбу о помощи. Ухватились наши ребята за тело орудия и стали “помогать” тракторам, да так ловко, что пушка, слегка продвинувшись, еще более накренилась и… загремела в ущелье, увлекая за собой тракторы и трактористов. Конвоиры растерялись, не зная, что делать. Строеньев им посоветовал: “Шнель нах хаус” (скорей домой). Конвоиры поняли его команду и погнали бригаду в лагерь бегом, приказав никому ничего не говорить.

В тот же вечер Строеньев пришел ко мне и рассказал, как они “помогли” тащить пушку. Но сам был напуган:

– Что же теперь будет, товарищ майор?

Я с нарочитой строгостью ответил:

– Когда ты пушку валил в ущелье, ты спрашивал меня? А теперь умей сам отвечать за свои действия.

– Товарищ майор, ей-богу, мы не виноваты. Она сама, дура, туда свалилась.

Я засмеялся.

– Ну хорошо, – говорю, – я тебе верю, а как гестапо?!

Я посоветовал то же самое, что и конвойные, – молчать.

В ту ночь я почти не спал, прислушивался, что делается на дороге и в немецком городке. Всю ночь там слышался гул машин и раздавались голоса немецких солдат, но нас не потревожили. Утром при выходе на работу мы видели: внизу, в ущелье, лежало тело орудия, зарывшись казенной частью глубоко в землю. Майор Шевченко, шедший со мной рядом, хитрый хохол, умеющий тонко пошутить и сохранять при этом очень серьезный вид, толкнул меня локтем и спросил:

– А как ты думаешь, зачем эта дура туда угодила?

– А черт ее знает. Может, немцы на парашюте ее туда сбросили?

– Ты очумел, майор. Тысячу пудов на парашюте?

Я промолчал.

Пушка валялась на дне ущелья около двух месяцев. Для ее подъема немцы привезли несколько подъемных кранов, домкратов и с большим трудом выволокли ее оттуда. Но стрелять из нее так и не пришлось – кончилась война».

Оккупируя Норвегию, гитлеровцы собирались устроить там не только плацдарм для военных действий в Северном море, но и военно-промышленную базу. Именно для этой цели туда отправлялись на каторжные работы десятки тысяч военнопленных, значительную часть которых составляли красноармейцы и остарбайтеры из СССР, – на строительство дорог, аэродромов, военных объектов.

Управленческое решение оказалось не самым удачным: стратегические объекты строились крайне медленно и в большинстве своем так и остались недостроенными. «Бесплатные рабы» использовали малейшую возможность для саботажа и побегов, с одной стороны – отвлекая на себя значительные силы имперской полиции, с другой – получая всестороннюю поддержку местного населения. Несознательные норвежцы, вместо того чтобы массово записываться в ряды коллаборационистов, кормили пленных и помогали им скрыться от преследователей.

Безусловно, были и примеры обратного – как и в любой сложной геополитической ситуации такого масштаба. Небольшая часть норвежцев поддержала оккупантов: люди вступали в коллаборационистскую администрацию, полицейские формирования, шли добровольцами в войска СС, ВМС, ВВС Германии. В качестве рядовых охранников в «сербских лагерях» служили 363 норвежца. Но нам не удалось найти ни одного свидетельства того, например, что норвежские крестьяне сдавали властям бежавших из лагерей красноармейцев.

7 ноября 1947 года на кладбище «Вестре Гравлюнд» в Осло кронпринцем Улафом был открыт монумент павшим советским солдатам. На передней грани стелы изваян барельеф советского солдата. На цоколе монумента начертаны слова на норвежском языке: «Норвегия благодарит вас». На боковых сторонах на норвежском и русском языках: «В память о советских солдатах, павших в битве за общее дело в 1941–1945 гг.». Здесь, на «Вестре Гравлюнд», захоронены 347 советских солдат.

8 июня 1952 года состоялось торжественное открытие «Русского монумента» в районе Хаганес в Киркенесе, Северная Норвегия. На памятнике выполнены надписи на русском и норвежском языках: «Отважным советским солдатам в память об освобождении города Киркенес в 1944 году».

Военное кладбище на острове Тьетта. После окончания Второй мировой войны норвежское правительство приняло решение перезахоронить здесь останки советских военнослужащих, погибших в немецком плену на территории Северной Норвегии. Открытие военного кладбища состоялось 8 июля 1953 года в присутствии министра иностранных дел Норвегии, посла СССР и местных властей. В соответствии с решением норвежского правительства все расходы по оборудованию кладбища финансировались из госбюджета Норвегии. На кладбище захоронено 7703 человека.

Крошечная норвежская деревня Ванса, полуостров Листа, самый юг Норвегии. Местная церковь и кладбище при ней. На кладбище – памятник советским солдатам, освобождавшим Норвегию. Местные жители приносят сюда цветы и сажают розы. Они помнят, что много лет назад неподалеку располагались лагеря советских военнопленных, которые работали на строительстве нацистских военных укреплений.

И еще десятки памятников, обелисков, просто могильных плит в местах захоронения военнопленных и красноармейцев, погибших при освобождении Норвегии; экспозиции в местных музеях, рассказывающих о лагерях военнопленных; непрекращающаяся работа по выявлению захоронений и опознанию останков советских солдат, погибших на территории Норвегии…

Здесь планировалось разместить информацию о демонтаже памятников красноармейцам или о разрушении советских воинских захоронений в Норвегии или еще что-то в этом роде – словом, информацию, подобную той, что периодически поступает из разных европейских стран в течение нескольких последних лет. Мы специально искали ее, чтобы сохранить объективность этого очерка, который иначе может показаться несколько однобоким.

Но не нашли.

Тема участия советских людей в антифашистском движении Сопротивления в концлагерях долго замалчивалась, и до сих пор о судьбах советских военнопленных известно непростительно мало. К сожалению, феномен массового сопротивления в концлагерях долгое время находился на периферии общественного сознания как в Советском Союзе, так и в европейских странах.

Только после XX съезда партии 1956 г. и пересмотра многих аспектов эпохи сталинизма были созданы условия для освещения в печати событий, связанных с трагедией многих тысяч советских людей, прошедших нацистские концлагеря. В начале 1960-х появилось несколько мемуарных книг оставшихся еще в живых бывших советских узников. Вышел в свет ряд документальных сборников по отдельным концлагерям.

Учитывая, что в сталинский и отчасти послесталинский периоды советской истории тема военнопленных считалась политически запретной, можно представить, каких трудов и усилий требовали поиски материалов в отечественных и зарубежных архивах, их систематизация и анализ, многолетние трудные поиски родных и близких погибших по Советскому Союзу. Не меньших трудов стоило пробить стену молчания по этой проблеме в научной литературе и публицистике.

Одним из первых в изучении ранее запретной темы стал советский и российский военный историк Михаил Иванович Семиряга – доктор исторических наук, профессор РГГУ, действительный член Академии военных наук, полковник запаса. Основной областью работ М. И. Семиряги была военная история новейшего времени, в первую очередь – тема партизанской борьбы против фашистских оккупантов и движения Сопротивления. Этим вопросам посвящена его докторская диссертация «Солидарность трудящихся в борьбе против фашизма (1939–1945)», которую он защитил в 1962 году. В 1970 году в издательстве «Наука» вышла книга «Советские люди в европейском движении Сопротивления (Вторая мировая война в исследованиях, воспоминаниях, документах)». М. И. Семиряга также написал монографию «Тюремная империя нацизма и ее крах», посвященную внутренней политике гитлеровской Германии.

Многое сделал для восстановления доброго имени солдат, попавших в плен и позднее за это осужденных в СССР, Сергей Сергеевич Смирнов – русский советский писатель, историк, радио- и телеведущий, общественный деятель. С. Смирнов впервые сделал всеобщим достоянием героическую эпопею обороны Брестской крепости, остававшейся долгое время в безвестности. С его публикаций началось восстановление доброго имени не только защитников Бреста, но и других солдат, имевших несчастье попасть в немецкий плен, а потом огульно обвиненных в предательстве. В 1963 году, после выхода книги С. Смирнова «Герои блока смерти», страна узнала о подвиге узников концлагеря Маутхаузен (поисками героев и выяснением обстоятельств восстания в блоке смерти занималась также новочеркасская журналистка Ариадна Юркова).

Доктор исторических наук, профессор, полковник запаса Ефим Аронович Бродский более 50 лет жизни посвятил изучению судеб и трагической борьбы советских военнопленных и «восточных рабочих» в концлагерях Германии. В 1965 г. была опубликована первая исследовательская работа Е. А. Бродского «Живые борются». В 1966 г. в Институте истории АН он представил для защиты докторскую диссертацию на тему «Освободительная борьба советских патриотов в фашистской Германии в годы Великой Отечественной войны Советского Союза». Благодаря его исследованиям общественность узнала о Братском союзе военнопленных (БСВ), действовавшем в фашистской неволе. Статья о БСВ вошла в Советскую историческую энциклопедию, а после первых публикаций о БСВ в пос. Шумячи Смоленской обл. был создан музей И. С. Корбукова, одного из организаторов БСВ.

Вопросам подпольного антифашистского Сопротивления в немецких концлагерях посвящена монография Николая Макаровича Лемещука «Не склонив головы» (1978). Второе издание, расширенное и дополненное, вышло в 1986 году.

Русский советский писатель Степан Павлович Злобин, сам побывавший в немецком плену и возглавлявший подполье в концентрационном лагере Цайтхайн, по возвращении с войны начал писать роман «Восставшие мертвецы» о пребывании в плену, однако в 1946 году произведение было изъято и попало под цензуру. Автобиографический роман С. П. Злобина «Пропавшие без вести» (1962) внес значительный вклад в дело реабилитации бывших советских военнопленных.

Для режиссера Игоря Персидского документальный фильм «Суровая память» о людях, которые не просто пережили плен в немецких концлагерях, но еще и боролись там, стал первой серьезной картиной, в которой он выступил и режиссером, и автором сценария, и оператором. Дикторский текст для фильма был написан Сергеем Смирновым. Фильм вышел весной 1963 г. гигантским тиражом. Картина получила множество наград, в том числе Гран-при Международного кинофестиваля в Лейпциге, 1964.

В разные годы тема Сопротивления в концлагерях разрабатывалась такими историками и литераторами, как Валентин Томин и Стефан Грабовский («По следам героев Берлинского подполья», М., Политиздат, 1964); Михаил Григорьевич Искрин, сам побывавший в плену в Норвегии; Василий Красноперов («Подпольщики Бухенвальда», М., 1960) и др.

Поделиться своими воспоминаниями и размышлениями о пережитом нашли в себе силы и бывшие узники концлагерей: М. П. Девятаев («Побег из ада»), Н. Ф. Кюнг («Мужество непокоренных»), А. Иосилевич («Победили смерть»), В. И. Бондарец («Военнопленные. Записки капитана»), А. А. Никифорова («Повесть о борьбе и дружбе») – и это далеко не все.

В ряду исследователей – историков, выпустивших научные труды на тему Сопротивления, нельзя не упомянуть историка П. П. Брицкого; М. Е. Ерина; В. Ю. Альбова; С. С. Паливоду; Н. П. Дембицкого.

В последние годы большой вклад в решение задачи восстановления исторической справедливости в отношении участников подпольной антифашистской борьбы внес российский журналист и общественный деятель Николай Карлович Сванидзе: при его активном участии и поддержке совместно с Фондом Александра Печерского успешно реализуются проекты, посвященные исследованию и увековечению подвига заключенных концлагеря Собибор.

Одно из наиболее глубоких исследований истории лагерей советских военнопленных принадлежит перу Василия Ивановича Колотуши – известного дипломата-арабиста, имевшего ранг чрезвычайного и полномочного посла. Не будучи профессиональным историком, автор первоначально взялся за эту тему по личным причинам, но в результате сумел создать фундаментальное историческое повествование о лагере, находившемся в городке Владимир-Волынский на Украине.

Огромную работу по сбору информации и популяризации истории Сопротивления в концлагерях проделали участники интернет-форумов «Авиация СГВ», «ПатриотЦентр», Форум поисковых движений, Генеалогический форум ВГД и др.

Рукопись из архива М. И. Семиряги

Бывает в жизни так, когда не всегда человеку удается выполнить свое желание.

Вот так получилось и у меня на сей раз – желание разошлось с делом.

Вот уже 3 месяца, изо дня в день, я собираюсь Вам написать письмо, а времени для этого нет. Очень много скопилось работы к концу года по вводу пусковых объектов, и почти все время приходится быть в командировках. Только сейчас просветлело окошко свободного времени, и я решил его заполнить – дать ответы на поставленные Вами вопросы в письме ко мне <…>.

Но я думаю, что даже в таком положении я смогу кое-чем оказать Вам помощь в виде предоставления фактов, необходимых для создания Вашего благородного труда для будущего нашего поколения. Нынешнее поколение крайне нуждается в этом труде.

…21/VIII–41 г. со всеми военнопленными был отправлен в лагерь в/п «Уманская Яма» в г. Умани, Черкасской обл. Первые группы сопротивления начали уже действовать в это время, т. е. с дня вступления врага на нашу территорию.

Мне известны случаи, когда 2 пожилых мужчин, работавших в госпитале м. Подвысокого, т.т. Яременко и Дмитровский, организовали спасательные группы по выводу в\п через леса на нашу сторону, обеспечивав их оружием и боеприпасами.

Они же совместно с гл. врачом госпиталя, который был расстрелен немцами за то, что еврей по национальности, во имя спасения советских офицеров от расстрела специально стригли их и переодевали в форму рядовых солдат.

Так был спасен и я. При захвате гитлеровцами госпиталя я был уже переодет в форму рядового.

Они же приняли максимальные меры к тому, чтобы максимум продуктов продовольствия было заранее упрятано от врага, а скот уничтожен с последующей засолкой мяса и закопан в землю.

В 1950 г. я посетил м. Подвысокое, но т.т. Яременко и Дмитровского не застал в живых – они померли.

Мне также было известно, что комсомолка т. Полищук (ныне фамилия по мужу Гренишина) Полина Куприяновна (с 1942 г. живет в г. Умани) систематически с молодежью местечка оказывала всевозможную помощь (медицинскую и материальную) раненым в госпитале после захвата его немцами.

Если я не ошибаюсь, она даже некоторым сохранила партийные билеты и другие документы. Она же с группой комсомольцев посещала наш госпиталь и слушала с запрятанной рации сообщения Информбюро и ждала победы над немцами.

Будучи одни сутки в лагере «Уманевская яма», я от многих в/п слыхал прекрасные отзывы об этих 2 стариках и т. Полищук.

21/VIII–41 г. я с в/п Поповым (с Ленинграда) сбежали из лагеря «Уманская яма» и пытались перейти на сторону СА сначала у г. Одессы, а потом в Крыму.

Попытка перехода не увенчалась успехом.

Убедившись в невозможности перехода на сторону СА многие из в/п остановились (в стороне от основной дороги от Каховки на Перекоп) в совхозе хутора Крестовка Чайлинского р-на, Херсонской области.

Я находился здесь с 16/IX–4/XI–41 г. Ныне там Хлопкосовхоз.

В этот период времени было принято решение организовать группу, которая смогла бы уничтожать боеприпасы немцев, которые доставлялись со стороны Аскании Новой на Перекоп и временно базировались в Крестовке.

В состав такой группы вошли: Михальчевский Иван Васильевич – почтальон хутора Крестовка (оказался при окончании войны убитым), Я и сын Михальчевского Василий Иванович, а также Кулик Тимофей – старший житель, знавший все проходы через Сиваши.

Много мы с ним в ночное время делали попытки перейти через Сиваши на сторону СА, но все было безнадежно.

Я после разведки Михальчевского Вас. Ив. возле бывшей мастерской совхоза уничтожил 5 автомашин с минами путем поджога их бензином.

После этого акта полевая жандармерия немцев приняла колоссальные репрессии к мирному населению Крестовки, а мы вынуждены были уйти в г. Армянск.

Связи с постоянными партизанскими отрядами в Крыму не удалось найти.

Поэтому было принято решение перейти на Украину в партизанские отряды.

Во время обратного перехода на Украину я был пойман на Перекопе и отправлен в лагерь г. Армянска.

При отправлении нас с Лимбурга в г. Ветцлар немцы почти у всех в/п поотрывали по одному рукаву в гимнастерках и поочередно по одной халоши (штанине) в брюках до колен, а у кого была новая или чистая форма, приказали ее замазать грязью.

В такой одежде нас прогнали маршем через весь г. Ветцлар перед немецким населением аж до самого лагеря, при этом немцы делали выкрики: «Вот смотрите, какая армия в Советском Союзе! На что она способна! Мы ее скоро перебьем всю!» При этом были в/п. Можете себе представить наше возмущение и негодование после этого, но мы ничего не могли изменить, т. к. были бессильны.

Буквально загнав нас, как скот, в Лан-лагерь, выстроили перед зданием охраны (полицейской) и начали бить плетками за «нарушение» строя.

Как всегда, при прибытии новой партии к строю в/п подошел командующий лагеря Рудольф Шольц – он осмотрел строй в/п, отошел немного в сторону, плюнул на землю и произнес вполголоса: «Это ужасно!»

Немногие услыхали этот голос и эти слова, но они мне крепко врезались в уши, и в них я предвидел какую-то, хотя и незначительную, надежду будущего.

Так и получилось, в словах «Это ужасно» Рудольф Шольц возмутился против незаконных действий немецкой полиции над в/п. Это было его возмущение и протест перед немцами, но не публичный и несколько скрытый.

Я в своих выводах не ошибся.

Впоследствии выяснилось, что Рудольф Шольц был военнопленным в России, антифашист, член коммунистической партии Германии в подполье.

Он был требовательным к в/п в части поддержания чистоты в лагере и жесток к тем, кто уходил добровольно во власовскую армию.

Это дало возможность нам создать в 1942 г. группу Сопротивления, в которую входили: я, как руководитель, Гачковский Федор О., Герасик Иван… [нрзб], Авраменко Сергей (из Донбаса, адреса его не знаю) и Гошель Мария Ильинична (г. Киев, после войны ее не разыскал).

Гошель Мария Ильинична – бывший военный прокурор, но попала в Германию вместе с другими женщинами и находилась в другом (женском) лагере в г. Ветцларе, из которого на субботу и воскресенье разрешали выходить свободно в город.

Пользуясь свободным выходом из лагеря, Гошель М. И. держала связь с польскими, французскими и бельгийскими группами Сопротивления. Также держала связь с нами.

Конкретные осуществленные акции группы подполья следующие:

1. Ликвидация панического настроения среди лагеря в/п, родившегося в результате временных успехов гитлеровской армии на фронте, массовое поступление (привоз) в Германию в/п СА и отступление СА в 1941 и начале 1942 г., а также убеждение их в необходимости всеобщего сплочения для дальнейшей борьбы с фашизмом.

Нашей группе подполья удалось полностью добиться общего единства взглядов на то, что недалеко то время, когда СА окончательно разгромит фашизм, а немецкая пропаганда, направленная на то, чтобы в/п-м (нам) нет возврата в СССР, – несостоятельна.

Убеждение в том, что в ближайшее время Советский Союз победит фашизм и мы возвратимся на родину, вызвало во всех иностранных лагерях (в/п) всеобщую любовь к в/п СССР.

Это создало условия для массовых встреч в/п Польши, Франции, Бельгии и др. стран не только эпизодически на рабочих местах, но и специально организованных встреч между цехами заводов и др. местах. Немцы вынуждены были усилить охрану лагерей за счет уменьшения войск на фронте.

В/п иностранных государств видели единственный выход спасения от фашизма – это победа нашей Родины в войне. Они начали оказывать нашим в/п большую помощь в питании (т. е. продуктами питания).

Это обстоятельство подняло и вселило в наших в/п дух бодрости и уверенность в победе над фашизмом. В/п поняли, что победа СА зависит в какой-то степени от них.

2. Организация саботажа на заводах, направленная на сокращение выпуска продукции и для принятия мер по выпуску браковой продукции.

Эта акция также увенчалась полным успехом. Вначале нами были приняты меры по выводу станков из строя путем вкалывания в кабеля иголок и гвоздей для выведения их из строя путем замыкания, выпуск масла из редукторов станков и дачи туда мелких металлических опилок и т. д. Почти весь наш лагерь работал в цехе проката нержавеющей проволки, работали по 12 часов в смену. Так дело дошло до того, что продукцию дневной смены ночная смена забирала от печей закалки обратно к станкам и пропускала ее вновь через нестандартные матрицы.

Старшие рабочие смены (немцы) делали вид, что не замечают этого, а полиция в этом не разбиралась. Невыходы на работу все возрастали под всякими предлогами заболеваний.

Не всегда это обходилось гладко для нас. Как правило, в большинстве случаев при обнаружении этого в/п избивались на месте и должны были получить телесные наказания в лагере.

Мы ссылались на то, что мы крестьяне и ничего не понимаем в станках и механизмах, поэтому они выходят из строя, а продукция браковая. А комендант лагеря Шольц наказание в лагере исполнял для видимости, т. е. делал крик, шум, мнимые избиения и т. д. перед вышестоящим начальством.

У него в полиции тоже было много бывших в/п немцев, которые бывали в России. Вечерами после таких операций потихоньку вызывали нас группу и делал наставления больше не попадаться.

Он очень влиял на шефа завода фон дер Гайде и доказывал ему, что мы ни в чем не повинны.

3. Нам удавалось через отдельных рабочих немцев узнать положение дел на фронте и информировать всех в/п. Часто в этом помогал нам сам Рудольф Шольц.

Также мы были информированы и по письмам, полученным гражданским населением из оккупированной территории, которые Шольцем не пропускались через цензуру. Полученные сведения мгновенно распространялись по всем иностранным лагерям через связных и при встрече на работе.

4. Группа подполья уделяла большое внимание работе, направленной против ухода в/п во власовскую армию, и в Лан-Лагере мы не имели случаев ухода во власовскую армию, хотя агитация со стороны немцев велась всякими путями.

Даже нарочно привозились к нам власовцы, которые выступали в лагере с агитацией об уходе в армию, т. к. нам в/п больше нет возврата в свою страну, а если и возвратимся, то будем расстреляны.

Зато в лагере Франкфурт-на-Майне был по этому поводу крупный инцидент. О чем напишу позже.

5. К числу неудавшихся акций следует отнести акцию .

Дело в том, что за всю бытность в Лан-лагере по декабрь 1943 г. было совершено 2 побега, и один из них неудачный. По заявлению полиции, оба побега неудачны. Но мы знаем, что одного из этих пленных не доставляли в лагерь, поэтому есть предположение, что он сбежал. Фамилию их не помню, т. к. это из вновь прибывших. Поэтому группой Сопротивления было решено никаких единичных побегов не делать, а делать групповые вооруженные побеги.

Оружие мы мыслили достать на грузовой станции в складах, которые находились недалеко от нашего лагеря.

О складе этого оружия мы узнали при одной обстановке, связанной с разгрузкой вагонов с металлоломом. Операция приобретения оружия намечалась путем налета на охрану при очередной ночной разгрузке вагонов. Но пока мы подготавливались к ней, оружие с этих складов было вывезено.

Полиция, чтобы предотвратить организацию в/п и не допустить каких-либо осложнений для них, применяла на практике переброску части в/п из одного лагеря в другой.

Весной 1943 г. (приказано) половина наших в/п была забрана из лагеря и отправлена в неизвестное направление, а к нам направили из другого лагеря.

Среди вновь прибывших в/п оказался Шубин Федор (по его заявлению, житель г. Ялты). Он неясно к кому втесался в доверие и начал предавать группу Сопротивления, будучи тайным работником гестапо. Это было точно известно. Мы стали вести себя более конспиративно до его изоляции.

Но события 7/XI–1943 г., когда все в/п в честь 26-й годовщины Октября остановили работу на заводе, не дали возможности изолировать Шубина Ф. В лагерную жизнь вмешалось гестапо с применением экзекуций, пыток и других средств издевательства над военнопленными.

Целые группы в/п вывозились на машинах из лагеря и доставлялись в гестапо для допросов. Кончилось это убийством 2 в/п и отправкой части в/п в другие лагеря.

Я был 16/XII–43 направлен в лагерь И. Г. Фарбениндустрия в г. Франкфурте-на-Майне (Гехог – окраина города). Но расправы гестапо на этом не закончились.

3 и 5. Для полноты ответа на 3-й и 5-й вопросы хочу дополнить следующее.

Сотрудничество с иностранными узниками и немецкими антифашистами осуществлялись, помимо связей через Рудольфа Шольца, следующими путями:

а) Непосредственной встречей с ними на заводе и в штольнях Гузена 2 (концлагеря), также на раскопках домов – после бомбежки.

б) Оставлением записок в условленных местах, скрытых от немцев.

в) Через женщин из гражданского населения, которые отпускались в город в субботу и воскресенье (Гошель М. И. и другие).

г) Встреча на специальных квартирах. Будучи в лагере И. Г. Фарбиндустрия в Франкфурте-на-Майне, меня один немецкий рабочий Рихард Вичер, у которого мы работали, два раза в месяц брал к себе на дом в пригородное село Людерсдорф для оказания помощи по обработке ему огорода и лечения мне зуба.

В этот период времени к нему на дом и в частную лечебницу зубного врача приходили законспирированные лица для получения сведений о состоянии дел в лагере и передачи сведений о положении дел на фронте.

Трудности в сотрудничестве с иностранными узниками и немецкими антифашистами в основном сводились к сильному преследованию полицией. Преодолевались они путем усиления конспирации.

6. Власовцы в лагерях не имели никакого влияния, а практиковавшаяся немцами практика привоза их в лагерь для выступления перед в/п с целью агитации по вербовке в их армию не имела сильного влияния, а там, где работали группы Сопротивления, вербовка сводилась к нулю.

При выступлении представителей власовцев перед строем узники абсолютно их не слушали, относились к ним с унижением и презрением, попеременно выкрикивая – «Долой предателей и изменников».

Как я уже выше писал, в Лан-лагере ни один в/п во власовскую армию не пошел.

В лагере И. Г. Фарбениндустрия вербовка во власовскую армию усилилась весной и летом 1944 г.

Здесь имели место случаи, когда во власовскую армию завербовались часть крымских татар, которым немцы создали прекрасные материальные условия, отделив их в отдельные бараки. Их начали использовать в дальнейшем для агитации.

Наша группа усилила разъяснительную работу по борьбе с агитаторами власовской армии.

Один раз группа военнопленных, идя с работы, начала… [нрзб] тех лиц, которые ушли во власовскую армию. Оставшаяся часть татар, которая находилась среди нас, передала об этом татарам власовской армии.

Власовцы по этому поводу сделали ночью нашим в/п поножовщину.

На вторую ночь наши в/п сделали ответный налет на бараки власовцев и крепко изрезали их.

Эта стычка послужила поводом вмешательства гестапо.

Один ненадежный старик с Кубани – Иванов Александр Александрович (из гражданских), добровольно уехавший в Германию, дал показания в гестапо, что организатором этой стычки с власовцами был я.

Переводчик этого лагеря подтвердил его показания. 4/VIII–1944 г. многих из нас арестовали и послали в подвал при гестапо.

При этом посадили и из г. Ветцлар (из Лан-Лагеря) т. Авраменко Сергея и других в/п, коменданта лагеря Рудольфа Шольца и часть девушек-связных из лагеря, в котором находилась Гошель М. И.

После 21 допроса в гестапо, а также после неоднократной очной ставки нас сфотографировали и отправили 1/XI–1944 г. в концентрационный лагерь Маутхаузен, а позже в рабочую команду его Гузен 2 (для работы по пробивке штолен в горах) как неблагонадежных и подлежащих уничтожению.

Вербовка во власовскую армию из концлагеря Маутхаузен не производилась.

Помимо треугольника за политику (красного), у меня был еще повешен на сердце красный круг, что означало – подлежит расстрелу.

Благодаря работе групп Сопротивления я был дважды спасен из «доходяг», подлежавших уничтожению, а при освобождении 5/V–1945 г. мой вес составлял 42 кг. Связь центра подполья Маутхаузена с группами Сопротивления отделений Маутхаузена проходила при помощи посылки узников подполья в эти отделения.

Я очень буду рад, если мои незначительные заметки могут быть полезны Вам, а также готов сообщить интересующие Вас сведения – дополнительно.

9.12.1965

Рукопись из архива М. И. Семиряги.

бывшего политзаключенного № 73763 концлагеря уничтожения в Австрии Маутхаузен

НОВИКОВА Николая Сергеевича

Мне хотелось бы в своих воспоминаниях рассказать нашей молодежи о людях нашего города, волей судьбы заброшенных во время отечественной войны в фашистскую Германию для рабского труда и физического уничтожения.

Мне хочется рассказать об истинных патриотах своей социалистической отчизны, которые не боролись на фронте с оружием в руках против оголтелых фашистских орд, а были угнаны со своей отчизны на работу в фашистскую Германию или, будучи тяжело раненными на фронтах, были захвачены в плен и находились в лагерях для военнопленных.

На некоторых примерах, взятых из жизни, очевидцем которых я был сам, хочу рассказать, насколько велика была у этих людей любовь к своей Родине, как самоотверженно, не щадя жизни, они старались внести свою лепту в дело разгрома фашистской Германии. Ни пытки в застенках фашистских тюрем, гестапо, штрафных и концентрационных лагерей, ни голод не смогли сломить волю этих гордых, свободолюбивых, беспредельно преданных своей Родине людей.

<…>

<…> Так я был обречен на рабский труд и испытания в Германии.

<…> Через несколько суток нас привезли в польский город Лида. Здесь дали нам горячую похлебку, по куску хлеба, мы вычистили в вагонах, и повели в дезкамеру, где вещи были продезинфицированы. По возвращении в вагоны несколько человек пытались бежать из колонны. Двое было убито здесь же на путях, а несколько других разыскивались. Всех загнали в вагоны, не исключая заболевших в дороге дезинтерией, и снова нас везли не открывая до самого места назначения. Эшелон выгрузили в г. Хемнитц в Саксонии, и всех привезенных поместили в каком-то большом зале. Утром приходили покупатели, выбирая подходящий товар, забирали и уводили ребят и девушек. «Товар» похуже остался, и всех оставшихся перегнали в бараки лагеря биржи.

…Через несколько дней я с большой группой товарищей был отобран, и нас по городу повели в лагерь для восточных рабочих, которые работали на паровозоремонтном заводе «Локомотив фабрик». Жуткие картины мы наблюдали по городу от биржи к своему лагерю. Вот под наблюдением конвоя работают изнеможенные наши военнопленные. Одежда на них изорвана, на спинах и пилотках многих из них намалеванные масляной разноцветной краской круги. У кого один, у кого два, у кого больше. Это, как мы потом узнали, метки о количестве попыток к побегу.

Но вот и лагерь, куда нас везут, он еще не достроен. Деревянные вышки по четырем углам, несколько бараков, в которых живут ранее привезенные сюда добровольцы, кухня, барак, где живет комендант Шнее со сворой солдат, охраняющих лагерь, и ряд недостроенных бараков. Нас разместили по баракам <…>. В этом лагере было несколько попыток побега, но все эти товарищи были пойманы и расстреляны.

<…> Когда основная масса отобранных была построена в стороне от окончательно забракованных, ко мне подошел высокий немец в зеленой шляпе со щеткой за лентой. Оскалив свои желтые пилообразные зубы, над которыми расположились рыжие усики, он уставил на меня бесцветные выпученные глазки и, тыча меня и себя поочередно в грудь, стал повторять «рапота, рапота». Я понял, что приглашает меня к себе на работу.

<…> Кроме этого, он был сторожем расположенного рядом кладбища. В мои обязанности входило: копать могилы, сеять перегной в огромном решете, установленном на четырех столбах с двумя планками, копать огород, поливать овощи, колоть дрова, чистить всей семье обувь и выполнять все остальные хоздела <…>. Пища моя состояла из картофеля, который при отчистке для себя или кроликов или уток оказывался порченным. Но все же это было гораздо лучше, чем лагерная пища, и в гораздо больших количествах. Правда, я частенько «занимал» картофель, да простят они мне это, у кроликов и уток, но когда хозяйка заметила, что кролики и утки плохо поправляются, она подстерегла меня, в результате чего я был избит хозяином. И мне больше не доверяли кормление уток и кролей.

Спал я в одной комнатушке, пристроенной к сараю. Окошко было снабжено решеткой. Я тщательно обследовал решетку и убедился, что прутья ее с наружной стороны привинчены шурупами. У меня созрел план побега. Хозяева на ночь уезжали в город Хемнитц, где находилась их квартира. Нужно было найти что-нибудь похожее на отвертку и попытаться отвинтить прутья решетки. Однажды, когда я занимался колкой дров, в сарае я нашел в старой рухляди финский нож со сломанным концом. Украдкой я отточил на камне сломанный конец и перенес нож в свою комнату, воткнув его под сиденье стула, т. к. заметил, что хозяйка каждое утро производит тщательный осмотр моей комнаты вплоть до матраса.

Однажды ночью я, открыв окно, начал отвинчивать шурупы. В ночной тишине отвинчиваемые ржавые шурупы издавали визг, который, как мне показалось, был слышен во всем селении. Наконец три прута было отвинчено, и я вылез во двор. Сразу за сараем Пенгорна находился сад соседа, откуда неслись ароматы спелых груш.

Я решил забраться в сад, усеянный упавшими спелыми грушами, подкрепиться и тогда двинуть на проселочную дорогу. Точного плана побега у меня не было, местность незнакомая. Знания немецкого языка было недостаточно.

Одно я знал – подальше от этих мест, а затем необходима встреча с кем-либо из иностранцев из рабочих лагерей, чтобы узнать направление продвижения на РОДИНУ. Но планам моим было не суждено сбыться. Не успел я проникнуть в сад, как через пару минут был схвачен соседом Пенцгорна и жестоко избит. Наутро я был представлен Пенцгорну как вор, который залез в сад воровать груши. Счастье мое, что Пенцгорн не знал моих действительных намерений. Меня свели к бургомистру, там мне еще влетело, но на этом и кончилось.

И без того безрадостная моя жизнь стала невыносимой. Я готов был отдать все то немногое, что имел, только бы слышать русскую речь и быть среди своих людей. Однажды ко мне на кладбище подошли двое поляков, которые работали батраками у соседнего крупного бауэра. Они меня предупредили, что Пенцгорн – тайный агент гестапо и чтобы я был с ним поосторожней.

Я решил во что бы то мне ни стало избавиться от своего хозяина. Скоро мне представилась такая возможность. В это время на отчизне произошли огромные изменения. Фашисты были разгромлены под Сталинградом. Были вывешены траурные флаги, немцы носили траурные нарукавники и повязки. Пенцгорн не отходил от радиоприемника, из которого ежедневно раздавался истерический лай бесноватого фюрера, призывающий к войне до победного конца и так далее.

Однажды Пенцгорн заговорил со мной очень ласково. Он говорил, что погорячился, избив меня, а теперь понял, что не права была его жена, которая меня плохо кормила и вынудила на воровство. Он обещал, что меня будут хорошо кормить и купят мне зимнюю одежду, только если будет ходить комиссия и спрашивать меня, какую я имел специальность, я должен был ответить, что я из крестьян. Он описывал мне, как плохо живется русским в лагерях и каким издевательствам они там подвергаются. Не желая его злить, я ответил согласием, но когда явилась комиссия, я сразу сказал, что я электрик и желаю работать по специальности. После тотальной мобилизации в Германии ощущался сильный недостаток в специалистах. В этот же день я был отправлен в Хемнитц, но только теперь на биржу городскую. Там меня с рук в руки передали председателю завода Автоунион в городе Хемнитце в предместье Зигмаршонау.

И вот я снова в лагере для восточных рабочих. Я слышу русскую, украинскую речь и понимаю – лучше умереть среди своих, чем жить в одиночестве. Порядки в лагере те же, что и на паровозоремонтном заводе. Те же побои, на работу с работы тем же конвоем, та же баланда.

Долго пытались меня приспособить работать электриком самостоятельно. Но как я ни «старался», у меня все получалось не так, как нужно. Электропроводка получалась косая и провисшая, при сборке моторов лопались чугунные крышки. Немцы проклинали меня, и в конце концов маленький злой старикашка Шмидер отказался от меня. Был еще такой же непонятливый электрик француз. В конце концов мастер Фукс решил нас отправить в ночную смену в помощь одному дежурному электрику немцу. Мне был вручен длинный список станков, на которых я должен был провести профилактику моторов. В ночной смене работало мало станков, и вот на неработающих я должен был снимать моторы, прочищать, промывать, где необходимо, заменять подшипники и тавотную смазку. Немец попался хороший, всей душой ненавидящий Гитлера и всю фашистскую свору. Дежурные полицейские редко ходили по заводу, больше находясь в своей комнате. У меня зародился дерзкий план.

В никелировочном отделе я нашел шприц с длинным эбонитовым носком, а кислоты у нас было полно. Я решил, что я обязан принести своей Родине хоть небольшую пользу, нанося врагу вред какой только могу. Хотя риск был большой, но условия для выполнения моего плана создались более-менее удобные. К конвейерной линии станков, которые обрабатывали блоки цилиндров к танкам «тигр», стоял вертикально-горизонтальный фрезерный станок. Стоило остановиться этому станку, как останавливалась вся линия за ним, так как дублирующего станка не было. Долго я ломал голову, как можно вывести его из строя, чтобы не навлечь на себя подозрений. Я стал прилежно выполнять задания мастера, и он был мной доволен. В конце концов способ был найден.

Ночью станок не работал и освещение над ним выключалось. В полировочно-заточном отделении имелась масса наждачно-корборундовой пыли. Одна горсть такой пыли в подшипник одного из моторов, и подшипник через несколько дней выходит из строя, не оставляя никаких следов умышленного повреждения, чтобы заменить подшипник, нужно обязательно снять громоздкий мотор, а подшипник дефицитный, нужно доставать на головном заводе, и так день, два линия простаивает. Немцы сетуют на то, что станок работает с перегрузом на повышенных режимах, а я торжествую, что вношу свою мизерную долю в дело борьбы против ненавистного врага.

Но очень часто выводить со строя один станок слишком наглядно, и я применяю другую тактику, снимая в одном конце цеха мотор для профилактики, кладу его в тележку для отправки в мастерскую, а проезжая по цеху, где-то в середине или в конце его, почти не останавливаясь, ввожу шприц с кислотой через отверстие крышки мотора в его обмотку и выливаю в нее кислоту. Утром при включении мотор сгорает, но никаких следов для подозрения не остается. Немцы всполошились: моторы горят один за другим, обмотчиков только двое, проводов не хватает, все списывается за счет перегрузки и несвоевременных ремонтов.

Но вот однажды окончив такую операцию, я, обернувшись, увидел, что возле меня стоит белявый русский парень с метлой в руках и лукаво улыбается. В душе у меня похолодело. Минуту мы молча смотрели друг другу в глаза, затем я повез свою тележку с мотором в мастерскую. Меня преследовала мысль – выдаст или не выдаст?

Через несколько минут в мастерской позвонил телефон, и украинского электрика потребовали в раздевалку, где якобы погас свет. Захватив лестницу и стремянку, я пошел на вызов. Взобравшись на лестницу, я обнаружил, что негоревшая лампа кем-то умышленно немного выкручена. Слезая с лестницы, я снова увидел возле себя белявого парня. Я знал его по бараку и не больше. Глядя на него в упор, я спросил, чего он меня преследует? Он все видел, и времени было достаточно ему донести на меня. Лицо парня стало серьезным. Глуповатая улыбка сползла с его лица, и он мне предложил познакомиться.

Из его рассказа я узнал, что он военнопленный офицер, бежавший из лагеря военнопленных и выдавший себя за гражданского добровольца, отставшего от эшелона, после чего был помещен в наш лагерь. Парень назвал себя Николаем Гусевым. Он предложил мне действовать сообща и обещал позже посвятить в важные дела.

Некоторое время я не верил Гусеву, а он не доверял полностью мне. Через время он мне сообщил о том, что является членом группы диверсии глубокого тыла, объяснил, что группа руководит подрывной деятельностью в немецкой армии и промышленности, и предложил выполнять отдельные поручения группы. Радости моей не было предела. Значит, и здесь, в глубоком тылу у врага, действуют народные мстители, значит, и здесь можно быть полезным своей Родине, значит, Родина мне доверяет. Отбросив в сторону все сомнения, я дал Николаю свое согласие. Гусев меня предупредил, что в целях конспирации в случае провала руководители групп, организованных в лагерях восточных рабочих, лагерях для военнопленных, знают только его и не знают друг друга, члены групп Гусева не должны знать, также мы не должны знать других участников группы диверсии глубокого тыла.

Передо мной была поставлена задача присмотреться в лагере Зигмар Монау и в девичьем лагере Гастгоф 1, кто из товарищей остался верен своей Родине и может быть вовлечен в группу сопротивления для организации мелких диверсий саботажа на заводе, и для выполнения организации мелких диверсий и саботажа на заводе, и для выполнения некоторых поручений группы диверсии глубокого тыла.

В задачи проектируемой группы входило распространение сообщений о действительном положении на фронтах, об успехах Советской армии, антифашистская пропаганда и большевистская агитация. Ставилась задача выявить настоящих патриотов и остерегать их от провокаторов и запроданцев типа Сенько-Поповского-Ювеналя, который устроился здесь переводчиком, или таких, как старосты бараков Иванова и Сафонова, лагерных полицейских Ивана Соснова и Александра Филатова.

Впоследствии в тюрьме я узнал, что в г. Хемнитце существовала разветвленная подпольная организация, имевшая свои группы почти во всех крупных лагерях, руководимая партийным центром через своих членов. Я принялся за выполнение трудной, но почетной задачи. Одно дело – портить моторы, действуя в одиночку, соблюдая максимальную осторожность, совсем другое – вести разговор с людьми. Нужно было уметь присмотреться к человеку, спрятавшему свои мысли и думы, как улитка в раковину, боясь предателей и провокаторов.

Из лагеря зачастую гестапо забирало одного-двух товарищей, и потом сообщали нам, что это были партизаны или офицеры. Одно неосторожное слово, и дешевое ухо провокатора немедленно доносило лагерному начальству на проговорившегося товарища. В таких условиях без всякого опыта в подпольной работе было очень трудно начать работу, не подвергая себя риску провала на первом же человеке.

В свободные минуты я вспомнил прочитанные книги о подпольной работе народовольцев, о работе подпольщиков дореволюционной России и спрашивал у них совета, но рецепта не находилось, и я решил действовать осторожно, как мне подсказывало чувство. Долго прислушивался к разговорам товарищей, я старался по малейшему оттенку угадать, какой товарищ тоскует именно по Советской России и горячо ненавидит фашистскую нечисть, кто готов на любое дело для пользы Родине. Вскоре я присмотрелся к Яше Селезневу. Молодой паренек из Днепродзержинска горячо откликнулся на мой призыв и стал активным моим помощником в делах, поручаемых мне Гусевым. Гусева он знал и даже пытался его «прощупать», но Гусев прикидывался простачком, не искушенным в политике, мне же сказал, чтобы я Селезневу не рекомендовал с ним беседовать, как с парнем недалеким.

К этому времени режим в рабочих лагерях несколько смягчился. По воскресным дням с двенадцати часов дня до шести вечера нам разрешалось выходить в город на прогулку, и я имел возможность общаться и знакомиться с товарищами из других лагерей. Так я познакомился с замечательными патриотами харьковчанками Катюшей Самойловой из Баварии, которая жила где-то на проспекте Ленина, Пашей Сорокиной, Соней Лебедь, самой молодой патриоткой Тоней из Дергачей и многими другими из девичьего лагеря Гастроф 1.

Вскоре мне стало известно о том, что в одном из лагерей для военнопленных находится видный советский офицер, скрывающийся под вымышленной фамилией, мне поручалось организовать добычу гражданской одежды для троих человек, компас, карту местности этого района и небольшой запас провизии. Мной эта задача была поручена через Катюшу Самойлову девушкам, так как они более свободно выходили из лагеря. По отдельным дням недели они купались в той же бане, куда водили военнопленных в другие дни.

Был разработан такой план: девушки достают карту, компас и одежду и немного продуктов и при посещении бани незаметно оставляют сверток в определенном месте. В записке, которую они должны были бросить под окно лагеря для военнопленных ожидающему «Николаю», иносказательно должно быть об этом сообщено, после чего им же поручалось отвлечь внимание часового у ворот с тем, чтобы «Николай» с двумя другими товарищами могли незаметно выйти из двора лагеря. В некотором расстоянии товарищ поляк должен был им вручить три билета на отходящий поезд, и они, отъехав некоторое расстояние от Хемнитца, должны были его покинуть и продолжать свой путь пешком.

Девушки блестяще справились с поставленной задачей.

Вскоре Гусев сообщил мне о том, что в одном из лагерей военнопленных происходит сортировка трофейного оружия и что существующая там группа организовала ремонт оружия и тайный склад оружия и боеприпасов. Ставилась задача подготовить людей, готовых в минуту приближения наших войск к Хемнитцу взять в руки оружие и оказать нашим войскам помощь изнутри. Кроме того, ожидались воздушные налеты бомбардировщиков, необходимо было организовать световые сигналы на военные объекты.

Катюша Самойлова к этому времени стала покашливать и вскоре была отправлена в «зеленый» лагерь для больных вблизи г. Плауэн, где вскорости, по сообщению сестры Яши Селезнева, Александры Селезневой, скончалась от туберкулеза.

Приближался май сорок четвертого года. Впервые Гусев предложил мне явиться в воскресный день в ресторанчик на окраине города, где разрешалось восточным рабочим в воскресный день провести время и выпить кружку пива, для встречи кое с какими товарищами – руководителями групп других лагерей для решения вопросов о проведении маевки в маленьком лесу на окраине города. Для конспирации собирались с непосвященными девушками, чтобы потом по одному собраться за определенным столиком и переговорить по делу.

Встреча была назначена на час дня, однако того, кого ожидал Гусев и от которого мы должны получить указания, не было. Чуя что-то недоброе, я предложил Гусеву покинуть ресторанчик, но он сказал, что еще подождет. В 18 час. к ресторанчику подкатили две автомашины, гестаповцы окружили ресторанчик, и началась тщательная проверка. Многие товарищи были арестованы. Меня искали долго, помогал им русский предатель электрик Котов, обрисовывая мою внешность и одежду, но поскольку меня не было, был арестован товарищ с похожей фамилией Новик Никифор.

Возвратившись в лагерь, я не дождался Гусева и ряда других товарищей и понял, что что-то случилось, но успокаивал себя тем, что, возможно, у кого-то был обнаружен спирт и все задержаны. Такие случаи уже имели место. Однако в двенадцатом часу ночи по коридору барака протоптало множество ног, и, оттолкнув дверь, в комнату вошли гестаповцы в стального цвета шляпах и плащах. С пистолетами в руках. Спросив, кто такой Новиков, они спросили меня о наличии оружия, произвели тщательный обыск моей кровати и тумбочки и вытолкнули в коридор. Там же стоял Яша Селезнев, а рядом, изгибая спину в угодливой позе, стоял Сенько-Поповский-Ювеналь и староста Сафронов.

Нас вывели во двор, там к нам присоединили также полицейских Филатова и Соснова, что совершенно сбило меня с толку. Лишь потом я догадался, что нам подослали провокаторов. Щелкнули предохранителями, прозвучала команда, предупреждающая о последствиях в случае побега, подъехала арестантская автомашина, стоявшая с потушенными фарами невдалеке, нам надели наручники и впихнули в машину. Машина тронулась. Через некоторое время мы услышали гудки паровозов и догадались, что находимся у девичьего лагеря Гастроф 1. Машина остановилась. Через несколько минут в машину втолкнули Пашу Сорокину, Соню Лебедь и Тоню. К ним также посадили «наседку». И вот мы в гестапо.

Всех привезенных по одному провели во внутренний двор, категорически запретив переговариваться, и загнали в темное помещение, похожее на гараж. По правую и левую сторону были вплотную поставлены лавки, на которых слева лежали вниз лицом мужчины, а справа девушки, арестованные днем. Нам также велели лечь на лавки: один головой вперед, а другой назад (валетом), чтобы нельзя было перешептываться. По проходу ходил гестаповец с плетью, которой он наносил удары то направо, то налево, где слышался приглушенный шепот товарищей, пытавшихся о чем-либо говорить с соседом <…>.

…Утром нас партиями выводили на прогулку во двор, где мы по кругу в течение нескольких минут прогуливались, окруженные гестаповцами, тщательно наблюдавшими за нами. Здесь я увидел, вернее, угадал Николая Гусева и Селезнева Яшу. Лица их были неузнаваемо обезображены. Багрово-синие кровоподтеки под глазами и лица, опухшие, словно намазанные какой-то желтовато-прозрачной жидкостью. Гусев увидел меня, незаметно отрицательно качнул головой и сразу же отвернул от меня голову. Я понял, что он ничего не сказал.

Так нас продержали еще два дня. Допрашивали всех тех же товарищей. Видно, что товарищи держались крепко, а те, кого забрали по ошибке, ничего не знали. На третьи сутки нас снова всех обыскали и выгнали во двор, построили. Шесть или восемь гестаповцев собственноручно конвоировали нас в тюрьму.

Я попал в одиночную камеру, это было очень тяжело. Мысли и догадки блуждали в моей голове. Кто предатель? Или кто неосторожно проболтался? Но тут же я думал – это исключено. Ведь мы сами, члены группы, не знали друг друга в лицо, за исключением нескольких человек, и так в каждом лагере. Товарищи из других лагерей знали, что в лагере Зигмартонау есть Браток – такая была у меня кличка. Ребята же мои об этом не знали, кроме Гусева. Но ведь выбрали ребят и девушек из всех лагерей Хемнитца. Подозревать Гусева как провокатора не было оснований, ведь он был среди нас и его больше всех истязали.

Кроме этого, меня мучила неизвестность. На допрос меня ни разу не вызывали, и я терялся в догадках. Будучи в гараже, я урывками узнал у соседа по лавке, что всех их арестовали в ресторанчике в шестом часу вечера. Сразу отобрали по списку товарищей, а затем долго искали Новикова, то есть меня, помогавший гестаповцам фольксдойч из нашего вагона описывал им мою наружность и одежду, но найти меня не могли, так как меня там уже не было.

Отобранных по списку товарищей вывели на улицу, долго избивали, о чем-то спрашивали, затем погрузили всех в машины и отвезли в гестапо. Было о чем подумать. О чем допрашивают товарищей? Что они сказали? О моей деятельности знали только Гусев и Селезнев. Кати не было в живых.

Но вот меня вызвали и с группой товарищей повели на допрос в гестапо. Среди товарищей мне незнакомых я увидел впереди стройную и гордую фигуру Паши Сорокиной, но поговорить не было возможности. Нас разместили в полуподвальном помещении в подследственных камерах.

В нашей камере были все незнакомые люди. Один католический поп, двое украинских националистов, которые беспощадно ругались и грызлись между собой. Наконец на допрос вызвали меня. В комнате, где меня допрашивали, находился следователь, против него сидел поляк-переводчик.

Мне предложили сесть. Допрос начался очень мирно, были заполнены все мои анкетные данные, после чего следователь меня долго убеждал, что я человек молодой и им не хочется лишать меня жизни, в моем возрасте люди часто совершают необдуманные поступки, которые можно простить при откровенном признании. Он также мне сообщил, что им уже все известно и нужно только мое признание. Лихорадочно работали мысли, что отвечать? Что им может быть известно, ответил, что, безусловно, расскажу все, что знаю, так как арестован, очевидно, по ошибке, ничего за собой не чувствую, и мне, собственно, скрывать нечего.

Меня сразу спросили, знаю ли я Гусева. Я ответил, что, безусловно, знаю, так как он жил в одном бараке со мной и работал на одном заводе, но близко с ним не знаком. Правда ли, что Гусев – беглый военнопленный офицер? Этот вопрос поставил меня в тупик. Значит, им кое-что известно, но откуда? Я ответил, что поскольку я близко не знаком с Гусевым, то таких подробностей не знаю. Мне задали еще вопрос – были ли такие случаи, когда в нашей комнате читались прокламации мофтпост, сбрасываемые с американских самолетов с военным положением на фронтах, и кто был инициатором дискуссий по этому вопросу. Я ответил, что таких случаев не знаю. Мне заявили, что на этот раз допрос окончен и мне дается время продумать свое поведение, так как следующий раз допрос может быть неприятен, так как у них есть особый подвал, где умеют заставить говорить самых строптивых.

Меня снова отвели в одиночку и снова долго не вызывали. Наконец я был снова в подследственной, и снова никого из русских.

К вечеру меня вызвали. На столе у следователя стояла большая фотография Катюши в траурной рамке, которую я сделал после известия о ее смерти. Тут же на развернутой газете лежала вся моя переписка с ней и Александрой Селезневой и их письма ко мне. Но это меня не пугало, так как в письмах были мысли, иносказательно их можно было толковать самым безобидным образом. Так, например, Катюша писала, что на Родине ожидается большой урожай, заколосилась пшеница, но только в таких-то районах выпадает часто град, занесенный восточным ветром, и сильно пострадали огороды. Но я понимал о том, что на Родине крепнет наша армия и ожидаются бои, а наша авиация бомбит такие-то районы.

Следователь спросил меня – кто такая Катюша? Я ответил, что это моя невеста, но что она мертва. В отношении Александры Селезневой я сказал, что мы познакомились с ней в поезде, когда мы ехали в Германию. Хотя я ее и в лицо не видел, но в это трудно было поверить. Затем мне задали вопрос, вспомнил ли я о беседах в комнате среди восточных рабочих по поводу сводки, прочитанной в прокламации мофт-пост. Я ответил, что при мне таких бесед не было. Тогда мне сказали, что Владимир Чернянский говорит совершенно другое. Владимир Чернянский из Днепропетровска.

Одно время я думал, что этот товарищ подойдет для привлечения в группу, он ненавидел немцев за их пренебрежительное отношение к русским и варварские условия жизни. Я же принял это как ненависть к врагу. Однако вскоре убедился, что я ошибся. Не раскрывая себя, я выпытал у Чернявского о его настроениях, об отношении к советской власти и фашистам. Оказалось, что отец его репрессирован и Чернявский одинаково ненавидит как немцев, так и советскую власть. Дальнейшее знакомство с ним показало, что он эгоистичен, самолюбив и труслив. Я понемногу от него стал отдаляться и совсем прекратил с ним общение.

И вот он арестован и находится здесь же и дает показания не в мою пользу. Я поверил сказанному, но решил проверить, все равно терять было нечего, а одна темная страница могла проясниться. Я попросил очной ставки. Сомнений быть не могло. Следователь нажал кнопку под столом и вошедшему конвоиру велел привести Чернявского. Тот вошел и, увидев меня, трусливо объежившись, опустил глаза.

Он подробно изложил, как в один из вечеров в нашей комнате проводилась читка прокламации и каждый высказывал свое отношение к тем или другим событиям. Этим достигалась двоякая цель, во-первых, нужно было утратившим веру в победу нашей армии товарищам открыть глаза на действительность, вселить им веру в конец фашистского господства, напомнить о гражданском долге перед Родиной даже в наших условиях. Во-вторых, в этих беседах люди, замкнувшись в себе, поневоле раскрывали себя, и можно было видеть, на кого можно полагаться в случае необходимости, а таких оказалось большинство. И вот Чернявский, бывший на одной из таких читок, предал нас. Быстро обдумав ответ, я заявил, что Чернявский ошибается. Может, и имел место такой случай. Но я по вечерам всегда работаю все время, о чем они могут справиться в лагере. Я действительно всегда работал с вечера до утра в ночную смену. Но эта читка проводилась в воскресный день. Я рассчитывал на маленькую хитрость, но она удалась. Чернявского удалили.

Допрос принял более крупный оборот. Задав мне несколько вопросов и получив ответ «не знаю», следователь вскочил на стул и с криком «Не знаю, не знаю, проклятая большевистская свинья» сбил меня с ног ударом кулака в лицо. После чего вопросы ставились в упор. Какие задания я давал Паше Сорокиной? (Паше я заданий никаких не давал, задания мной передавались Катюше.) Кто помогал в побеге русским военнопленным? Мне говорили, что они пойманы и находятся здесь же. Кто они такие? Но я отвечал, что ничего не знаю и никаких пленных тоже. Если они пойманы, то пусть дадут с ними очную ставку, и я уверен, что они подтвердят, что ни я их, ни они меня не знают. Началось самое страшное. Меня били по кончикам вытянутых пальцев линейкой, точно попадая по самым кончикам. Закладывали пальцы рук под дверь и, медленно закрывая ее, сжимали, пока из-под ногтей брызгала кровь. Поневоле из груди вырывался не то стоп, не то вопль, воплощение боли, гнева и собственного бессилия перед ненавистным врагом.

Не добившись ничего, свели меня в подвал. До войны я видел панорамку «подвалы испанской инквизиции», теперь я увидел это наяву, но в более механизированном виде. На стенах висели различные крючки и клещи. Здесь же, вытянувшись длинными рядами с грузами на нижнем конце, черными блестящими гадюками блестели при слабом свете хлысты разных калибров. Здесь же стояли топчаны, снабжены ременными с никелем застежками для прикрепления жертв. Двое верзил свалили меня на топчан и быстро застегнули ременные застежки так, что можно было ворочать только головой.

Два палача, взяв в руки плети, стали с двух сторон, оголив мое тело. Прозвучал вопрос, буду ли я говорить? Я ответил молчанием. Посыпались удары. Палачи били со вкусом, не спеша. Удар. Нервная жгучая змея впивается в тело и ползет по нему, то вправо, то влево. Закусив губу до крови, молчу. Решил не дать возможности гадам смеяться над моими мучениями. Тело напряглось, как тугая пружина, и бичи словно режут его. Палачи стараются бить по одному месту. Из лопнувших рубцов сочится кровь и ползет горячими струйками по телу. Я не слышу вопросов. Я слышу счет тридцать два и теряю сознание.

Очнулся я в подследственной камере. Какой-то товарищ окатил меня водой из ведра, и я, лежа на цементном полу вниз лицом, дрожу всем телом от холода. Рубашка и штаны прилипают к кровавым ранам. Невозможно повернуться.

В тюрьму меня отвезли еще с двумя товарищами в машине и снова бросили в одиночку. И потянулись дни, похожие один на другой. Снова везут куда-то и помещают одного в зеркальную камеру, ярко освещенную. Сотни зеркал отражают твое страшное заросшее, изможденное лицо. Один ты и сотни твоих отражений. Затем опять везут на допрос, и снова одиночка.

Следующий раз загоняют в камеру, битком набитую людьми, закрывают герметично дверь, и снизу начинает поступать леденящая душу вода. Тело трусит лихорадка, затем начинает жечь, словно раскаленным железом, затем деревенеет, и наступает полное отупение. Вода постепенно спадает, открывается дверь, и все впереди стоящие падают в коридор, но удары плетей и лающие крики «мос, мос, рауч» заставляют людей подниматься и, тупо передвигая одеревеневшие ноги, отправляться на допрос. Теперь я уже «старик», подследственники меня научили, что во время побоев плетьми нужно кричать как можно громче, тогда тело расслабляется и бичи не так рассекают кожу.

Но вот меня перевозят в общую камеру. Здесь человек двести народу. Самые разнообразные уголовники всех национальностей, а также политические. Из знакомых мне Чернявский, Мишка Москвич, пустой парень из нашего лагеря, лагерные полицейские Сосков Иван и Филатов Александр, которых арестовали якобы за грабеж евреев у себя на родине во время эвакуации. Глупей придумать нельзя. Явно – наседки-провокаторы. Стараюсь держаться от них подальше. Чернявский пытается жаловаться, что страдает через нас, политиков. Паренек Новик Никифор, работающий у бауэра и попавший в ресторанчике вместо меня, жалеет, что не был знаком с нами, ничего полезного не сделал для своей Родины. Чернявскому отвечаю, что получит то же, что и мы, а в случае если доживем до освобождения, то будет держать ответ. Никифора утешаю, что еще будет время доказать свою преданность Родине. Здесь вспоминаю слова Владимира Ильича Ленина о том, что тюрьма для политического заключенного – это своего рода школа.

Здесь я знакомлюсь с замечательными немецкими коммунистами из Зальцбурга Генрихом и Леопольдом. Один из них осужден был к смертной казни, которая была заменена пожизненным заключением, а второй к пожизненному заключению. Они страстно интересуются жизнью нашей страны до нападения фашистов. Рассказывают о своей деятельности и своем великом Эрнсте Тельмане. С великой любовью говорят о Владимире Ильиче Ленине.

Однажды меня вызвали в числе других товарищей в одну из служебных комнат тюрьмы, возвратили отобранные при аресте часы и, заполнив какой-то бланк, в который раз отпечатав пальцы и описав подробно мои приметы, вернули в камеру. При заполнении бланка я прочел отпечатанное крупным буквами заглавие – концентрационный лагерь Маутгаузен.

Возвратившись в камеру, я поделился новостью с Генрихом и Леопольдом. Они очень опечалились и начали рассказывать мне, что им было известно о лагере уничтожения. В тридцатых годах в этом лагере находилось более трехсот их товарищей. По скудным известиям, просочившимся через толстые стены и электрические заграждения лагеря, им было известно о том, что из трехсот их товарищей за двенадцать лет заключения остались в живых несколько человек, и то… под одеждой умерших бандитов. Они ввели меня в курс дела и «порядки» в лагере и советовали, если это будет возможно, избавиться от него, попав в какой-нибудь филиал этого лагеря как специалист по профессии.

Генрих подарил мне свой жилет – все богатство, что у него было, а Леопольд извлек с нательной рубашки значок в виде ромбика с белой окантовкой на голубом поле, у которого красовалась белая буква Л. Он с гордостью рассказал мне, что это начальная буква его имени и начальная буква псевдонима великого вождя мирового пролетариата Ленина.

На следующее утро большая группа заключенных была выстроена для отправки в Маутгаузен. Стояли по двое, выводили во двор тюрьмы, где, надев наручники одному на левую, другому на правую руку, усаживали в машины и отправляли на вокзал. По прибытии на вокзал полиция долго очищала улицу от народа, после чего нас по длинному коридору полицейских с овчарками повели к арестантским вагонам <…>.

…Наконец эшелон прибыл к месту назначения. Небольшая станция с надписью «Маутгаузен». Вдоль всего состава зеленая цепь эсэсовского конвоя, с овчарками на поводках. Отовсюду раздаются оклики: «Мос! Мос! Раус!» – и выкрики этой лающей команды сливаются с лаем овчарок, создавая невообразимый хаос звуков. Направо и налево сыпятся удары на людей, которые не понимают слов команды и не знают, что от них хотят.

<…>

Через несколько дней чувствую, что, невзирая на зверский режим, здесь также действует какая-то невидимая дружеская рука, которая старается помочь политическим заключенным. Друг мой, чех Франтишек из Праги, который был арестован за то, что шил одежду чешским партизанам, рассказывает мне то, что ему становится известным.

В лагере существует тайная организация из старых политзаключенных, которая как только можно помогает политзаключенным: питанием, определением на более легкие работы и так далее. Так через Франтишека я был предупрежден о том, что будут отбираться специалисты для работ в разные лагеря, филиалы Маутгаузена, и мне следует назваться электриком, когда будут отбирать в лагерь Винерноештадт.

Этот лагерь находился вблизи венгерской границы и, естественно, ближе к Восточному фронту, откуда ожидалось освобождение Советской армией, во-вторых, этот лагерь был разбомблен американской авиацией, и его нужно было восстанавливать. Предполагалось, что вследствие этого режим там будет несколько легче, чем в обычных лагерях. Через некоторое время все так и произошло.

Я был зачислен в транспорт на Винерноештадт. Нам простригли на голове гитлерштрассе, так называлась полоса, простриженная от лба до шеи. Выдали полосатые штаны, куртки и головные колпаки мицен. К левой части груди и правой части брюк были пришиты лагерные номера, которые заменили нам фамилии. Мой номер был 73763, возле номера стоял красный треугольник острием вниз с черной буквой «р» на его поле, что означало, что я политический заключенный русский.

При построении ко мне подошел немецкий политзаключенный капо и спросил, я ли Николай, после чего отдал мне в руки свой чемоданчик, сказал, что будет идти со мной рядом и чтобы я его держался, он мне поможет. Я вспомнил Франтишека: действительно, значит, и в этих преисполненных страха и ожидания смерти условиях действует крепкая бесстрашная рука, которая все знает и держит в поле своего зрения.

Жорж, так звали моего нового знакомого, действительно помог мне остаться в живых, помогая мне как в питании, так и предостерегая от всяких неприятностей. По прибытии в лагерь Винерноештадт он, будучи капо, предложил мне в свободное от работы время оказывать ему помощь в распределении пищи, уборке помещения. Хотя у старосты блока бандита Ганса для этой цели были штубиндисты, однако с Жоржем он ссориться не хотел. Таким образом, я имел право на лишнюю миску баланды, а затем мне стали попадать и другие продукты, которые выгадывались при дележе пайков.

Скоро я имел возможность помогать другим русским политзаключенным, как, например, Михаилу Ивановичу Саржину – майору инженерных войск Московской области, Василию Меромянинову из г. Шахты и многим другим, которых фамилий я не знаю, да и не в этом дело. Важно, что можно было хоть немного помогать товарищам.

В лагере особенно сдружился я с Василием Васильевичем Меромяниновым из г. Шахты. В начале войны он, будучи в армии, был контужен и ослеп. Добравшись кое-как домой, он подлечился и впоследствии был угнан в Германию вместе с женой, учительницей. У себя в рабочем лагере он также был вовлечен в подпольную группу сопротивления. Вася был замечательным художником, и ему не представляло никакого труда скопировать любую печать. Он оформлял различные справки, бланки, документы для членов группы печатями и подписями. Впоследствии группа провалилась по вине одного провокатора, и Вася в числе других товарищей был арестован.

Кроме всего, Вася был замечательным музыкантом. Мы с ним решили, что мы должны что-либо делать здесь для поднятия духа заключенных, вселять в них веру в победу и надежду на освобождение. Так, нами было сложено несколько стихов и песен. Ваня придумал мотив, а я слова, записывать было опасно, но мы очень крепко все запоминали и решили в новогоднюю ночь 1945 г. провести у себя в блоке своего рода концерт. Вася через блокового достал домбру. Кругом были вставлены пикеты, чтобы на нас не наскочили эсэсовцы. Свет в блоке был притушен. Зрители все улеглись на свои трехэтажные нары, а выступающие выходили на середину блока и вполголоса декламировали или пели. Это был поистине вечер интернациональной дружбы и братства. Итальянец и русский исполнили дуэтом «Ах ты окно, откройся», затем французский бывший видный певец-антифашист спел «Марсельезу», затем немец и испанец пели революционные песни, после чего мы объявили, что прочтем и споем стихи и песни собственные. Люди, знающие русский язык, распределились на нарах в качестве переводчиков. И вот под аккомпанемент домбры по блоку понеслись вполголоса слова «Полосатой новогодней».

Прошла минута затишья, пока переводчики кончали переводить содержание песни, и раздался гул одобрения, слышались восклицания <…> «гитлер капут!» <…>.

Настроение у слушателей возбужденное, глаза лихорадочно блестят, руки сжимаются в кулаки. И снова раздается голос, полный надежды на скорое освобождение…

Этот стих имел особый успех. Все вроде дожили до дня освобождения и видят перед собой милые лица освободителей с красными звездами на пилотках. Начались оживленные разговоры об успехах Красной армии, о чем мы узнавали из прокламаций, сбрасываемых с американских самолетов во время бомбежек.

Вечер окончился пением «Интернационала». Русские, украинцы, немцы, французы, поляки, итальянцы и испанцы в едином порыве пели на разных языках, но всем такой родной и понятный пролетарский гимн.

Под весну арестовали Жоржа за связь с гражданской немкой, муж которой погиб в Бухенвальде. Через эту немку Жорж имел связь с внешним миром. И вот он разоблачен. Ее арестовали, а Жоржа отправили в Маутгаузен, это равносильно смерти.

Все ближе и ближе надвигается Советская армия, приближается час освобождения, и вдруг однажды вечером срочно всех по тревоге выстраивают на апельплаце и срочным порядком выгоняют эшелон. Ходят слухи, что русская армия совсем близко и поступил приказ вытянуть весь лагерь для отправки в Маутгаузен для уничтожения всех политзаключенных. Охрана усиленная, гонят день и ночь почти без отдыха. Многие товарищи набивают кровавые водянки на подошвах деревянными ботинками и, не успевая идти вместе с колонной, отстают. На одном из привалов решаем организовать помощь таким товарищам, распределяем их между собой. Обессиленные, шатаясь от усталости, товарищи покрепче ставят такого товарища между собой, кладут его руки себе на плечи и волочат за собой. Мы с Васей взяли на себя Михаила Ивановича Саржина. Нужно дождаться, когда лопнет кровавая водянка, тогда товарищ сможет как-нибудь, превозмогая боль, идти.

Но отстающих становится так много, что не хватает товарищей, которые могут оказать помощь. Отставших собирают в группу по 10–15 человек, останавливают все три колонны, и невдалеке от нас рапорт штурмфюрер собственноручно расстреливает товарищей из пистолетов в затылок. Раздаются прощальные выкрики, жертвы выкрикивают свои адреса с просьбой сообщить родным об их кончине, другие выкрикивают предсмертные проклятия фашизму. Расстрелянных раздевает донага баукоманда, волосы опаливают, и здесь же вырываются неглубокие траншеи, где их присыпают слегка землей. Однако по пути следования мы видим массу полосатых трупов, поодиночке и группами валяющихся прямо у дороги. Это расстрелянные заключенные из других филиалов концлагеря Маутхаузен, которых гонят со всех сторон к главному лагерю.

Мы идем в горах и очень часто проходим в очень удобных местах для побега. Справа отвесные горы, слева пологие склоны в долину. Намечаем с Василием план для побега и советуемся с товарищами. Все нас поддерживают, кроме Михаила Ивановича Саржина, который убеждает нас, что мы не имеем права рисковать жизнями людей, которые не смогут или не захотят совершать побег.

Впереди идет колонна польских товарищей, в середине наша русская и позади сборная всех национальностей. На привалах ползком перебираемся в эти колонны и получаем подавляющее общее согласие. Затруднение заключается в том, чтобы получить в нужный момент сигнал для совместного нападения на охрану во всех трех колоннах. Нужно захватить оружие, так как за нами вблизи фронт и нужно пробиться через отступающие массы врага к русским войскам.

Рискую говорить с блокальшестелем бандитом Гансом, обещаю, что в случае оказания нам помощи все заключенные будут просить советское командование простить ему его злодеяния против заключенных. С большим трудом он дает согласие, хотя не верит, чтобы его простили.

Размещаемся в пятерках в ряду так, чтобы более сильные стояли возле конвоиров. По свистку, который должен подать Ганс, крайние заключенные бросаются на конвоиров, остальные им помогают и овладевают оружием, скатываемся в долину, где собираемся вместе и продвигаемся организованно на восток. Особую опасность представляют конвоиры спереди польской и позади сборной колонны с ручными пулеметами. Но располагаем на неожиданность и вечерние сумерки. Все подготовлено и расставлено, как задумано. Нервы напряжены до предела. Однако проходим одно, другое, третье удобное место, а сигнала нет.

Внезапно в небо взвились осветительные ракеты, и от сборной колонны затрещали беспорядочно пулеметы. Конвоиры, взяв на изготовку, скомандовали – ложись! Оказалось, в последний момент перед подъемом после привала какой-то трус сказал Гансу, что мы передумали. Русские товарищи из смешанной колоны, не дождавшись сигнала, решили действовать самостоятельно. Один из них крикнул «партизаны!» – и огорошенный конвой бросился врассыпную, а группа заключенных бросилась в образовавшуюся брешь. Когда конвой понял, что он одурачен, было уже поздно. Из всей группы беглецов был пойман только один товарищ. Так из-за одного труса был сорван замечательно продуманный план организации побега.

Больше нас вечером не гнали.

Вскоре нас пригнали в лагерь Штаер. Заключенные этого лагеря работали на подземных заводах. Сейчас же по пути в Маутгаузен сюда согнали огромное количество заключенных из других лагерей. Ежедневно посылали заключенных, которые по пути предпринимали попытки к бегству, в вашраум (барак-умывальник), вручая веревку с требованием повеситься добровольно, в противном случае его вешали насильно.

Однажды днем нам сообщили, что вечером группа в двести человек из транспорта Винерноештадт, исключительно политические, будет отправлена в Маутгаузен. Я попал в эту группу, Василий нет. Мы с Васей стали прощаться…

Вечером нас стали выкликать по номерам. Когда я стоял уже в рядах, к оберштурмфюреру подскочил Вася. Это было неслыханно. Если бы это было месяцем раньше, Вася немедленно бы был убит. К нему бросился блокальтестель Ганс, но оберштурмфюрер остановил его и спросил, что Василий хочет. Тот ответил, что хочет добровольно стать в наши ряды. Оберет насмешливо улыбнулся и спросил, знает ли он, куда и зачем нас гонят. Вася ответил, что ему это безразлично, но русские в беде не оставляют друзей. Брови оберста полезли вверх, по лицу его видно было, что в нем борются два чувства – чувство ненависти и чувство трусливой боязни перед бесстрашными, безоружными, бесправными русскими патриотами. Он махнул рукой, и Вася стал в одном ряду со мной.

Нас выгнали прямо ночью. Товарищи шли, еле волоча ноги, так как знали точно, что идут на верную смерть. Все больше и больше сыпалось ударов налево и направо, тогда мы с Василием тихо запели «Три танкиста». Уставшие конвоиры не останавливали нас, так как маршевая мелодия помогала идти и им.

В Маутгаузен нас не приняли, так как он уже был переполнен ранее прибывшими туда транспортами, в лагере вспыхнула эпидемия тифа, и крематорий не успевал всех умерших и уничтоженных сжигать. Нас погнали дальше, в филиал Гузен 1. Поместили нас в каком-то помещении, приспособленном под блок. Меня направили работать на каком-то станке-автомате, нарезающем болты. Однажды к моему станку подошел немецкий политзаключенный – капо, совершенно мне незнакомый. Окликнув меня по имени, он шепотом сообщил о том, что ночью будет ложная воздушная тревога. Все заключенные будут загнаны в подземелье, вход в которое заминирован и установлены баллоны с газом. Гитлеровцы решили уничтожить всех заключенных сразу. Они хотели загнать всех заключенных в подземелье, открыть баллоны с газом и, взорвав вход, похоронить нас. Но подпольная группа, существовавшая здесь, была осведомлена об этом товарищем, который был в рядах эсэсовской охраны.

Я должен был предупредить политических знакомых товарищей о том, чтобы в подземелье они не ходили. Вся ночь прошла в тревожном ожидании. За окном полыхало зарево взрывов. Союзные и советские войска сжимали ненавистное горло фашизма.

Ночью эсэсовцы ушли в горы, не успев привести в исполнение свой варварский план массового уничтожения заключенных. Охрана лагеря была передана в руки полевой жандармерии. Утром при построении на апельплаце нам было об этом сообщено. Новый начальник лагеря просил соблюдать порядок и сообщил нам, что случае приближения советских войск заключенные будут выгнаны этапом для передачи нас союзным войскам, а в случае приближения войск союзников мы будем переданы им в лагере. Видно, гитлеровцы очень боялись передать эту грозную силу, испытавшую как никто на себе фашистскую сущность, в руки советским войскам.

К четырем часам вечера на башнях были сняты флаги с ненавистной всем нам паучьей свастикой, а в пять часов вечера пятого мая 1945 года лагерь был освобожден американскими войсками. Ликованию не было конца <…>.

Не знаю, удалось ли мне вкратце показать весь героизм советских людей, волей судьбы заброшенных в логово фашистского зверя и оставшихся верными своей социалистической отчизне.

Я хотел бы, чтобы наше молодое поколение знало правду о мужестве и героизме их отцов и матерей. Я хотел бы, чтобы после прочтения моих воспоминаний вы сняли шапку перед памятью погибших, не доживших до освобождения в печах крематория и на многочисленных дорогах фашистской Германии, оставшихся неизвестными. Пусть живет светлая память их среди нас и учит нас, как нужно любить свою Родину, вдохновляет нас на трудовые подвиги и подготовит нас быть готовыми ради защиты Родины, ради недопущения повторения вторжения фашизма на любые лишения и борьбу.

8. Х.1963, г. Харьков

В заключение считаем приятной обязанностью выразить благодарность всем, кто так или иначе содействовал подготовке этой книги. В первую очередь, хотелось бы упомянуть сотрудников музеев и архивов, с которыми нам посчастливилось сотрудничать. Авторы выражают признательность Н. Бариновой (Архив МИД РФ), Т. Коротковой (РГВА), С. Соловьеву (РГАСПИ), Р. Ильязовой (ГАНИУО), О. Панкову, В. Каяевой (ЦА МО) и особенно Л. Малашенко (ГАРФ). Мы также благодарны сотрудникам Музея Победы в Москве, Музея «Набат памяти» (г. Можга), Ульяновского областного краеведческого музея имени И. А. Гончарова.

Реализация данного проекта была бы невозможна без такой разной, но необходимой помощи многих коллег, в частности, П.В. Антонова, С. В. Аристова, А. П. Деминской, М. И. Жбанниковой, А. К. Журавлева, Л. В. Зайцевой, Е. Г. Зинкова, Т. Л. Кирюхиной, В. А. Кононова, Е. Ф. Кринко, П. К. Ли, К. И. Могилевского, Л. Н. Москаленко, О. К. Матвеева, Ю. Б. Макаровой, М. Г. Мацкевич, А. И. Миллера, А. В. Назарова, М. Ю. Немцева, К. А. Пахалюка, С. В. Пашкова, И. А. Пермякова, С. В. Романова, В. М. Семиряге, Н. К. Сванидзе, А. Л. Таранова, Н. А. Трапша, Х. Г. Умарова, А. В. Шалак; Кузьмы Козака, Виктории Савчиц, Натальи Яцкевич (Беларусь), Рейнхарда Отто, Фалька Пингеля, Доминика Райтера (Германия), Якуба Хмелевского (Польша), Михаэля Эдельштейна (Израиль), Ингрид Зилстра (Нидерланды), Штефана Карнера (Австрия).

Наконец, семьям Николая Баранова, Алексея Рындина, Михаила Тарасова, Кирилла Чубченкова, а также других узников концлагерей и центров уничтожения мы выражаем особую признательность.

Многолетняя работа по выявлению архивных материалов о сопротивлении советских военнопленных в нацистских лагерях была возможна благодаря поддержке Бориса Бейлина (Санкт-Петербург).

Искренне надеемся, что данная книга послужит важнейшему делу – сохранению памяти о погибших и выживших героях Сопротивления.

Этой теме посвящены, например, монографии Е. А. Бродского «Живые борются» (М., 1965); Die Lebenden kaempfen (Берлин, 1968); «Во имя победы над фашизмом. Антифашистская борьба советских людей в гитлеровской Германии 1941–1945 гг.» (М., 1970); Im Kampf den Faschismus (Берлин, 1975); «Славная страница пролетарского интернационализма» (М., 1980); «Они пропали без вести» (М., 1987); «Забвению не подлежит» (М., 1993); «Это известно немногим» (Красноярск, 1996), а также многочисленные журнальные и газетные статьи, в том числе в журналах «Новый мир», «Вопросы истории», «Вопросы истории КПСС», «Новая и новейшая история», «Отечественная история».

Информация Ахтерхойса оказалась неточной: в марте 1944-го Корбуков был переведен в Дахау, а погиб вместе со своими товарищами 4 сентября.

По некоторым источникам, к началу или даже к марту 1942 года.

После репатриации в СССР в мае 1945 г. проходили так называемую государственную проверку, затем, в декабре 1945 г., были арестованы. Были осуждены 25 августа 1950 г., лишены воинских званий и наград и в тот же день расстреляны. В феврале 1956 г. приговоры были отменены за отсутствием состава преступления.

Новобранец В. А. «Я предупреждал о войне Сталина». Записки военного разведчика // М.: Яуза, ЭКСМО, 2009.

Появление этой статьи в «Википедии» – результат работы Фонда Александра Печерского.

Скорее всего, в воспоминания Рындина вкралась неточность, и речь идет о другом теплоходе – «Армения», затонувшем в Черном море в ноябре 1941 года (считается, что в этой катастрофе погибли около 5 тысяч человек, по некоторым оценкам – до 10 тысяч). В свою очередь, теплоход «Абхазия», входивший в то время в состав организованного при Черноморском флоте отряда санитарных транспортов, в то время совершал рейсы в осажденную Одессу, а также порт Камыш-Бурун Керченского полуострова и Феодосию. «Абхазия» затонула в порту Севастополя 10 июля 1942 года в результате попадания в корпус нескольких авиабомб.

Основная часть солдат и командиров сдалась после мощного артобстрела, бомбежки и расчленения обороны между Казачьей бухтой и бронебашенной батареей № 35 4 июля. Немецкий генерал Курт фон Типпельскирх заявил о захвате на мысе Херсонес 100 тыс. пленных, 622 орудия, 26 танков и 141 самолет. Генерал-фельдмаршал Манштейн более осторожно сообщает о том, что на крайней оконечности полуострова было взято в плен 30 000 бойцов Красной армии и около 10 000 в районе Балаклавы. По советским архивным данным, число пленных не превышало 78 230 человек, а захвата авиационной техники вообще не было: остававшиеся в строю на момент 3-го штурма самолеты были частично передислоцированы на Кавказ, частично сброшены в море и затоплены.

Выходи! (нем.)

Сантинел – солдат-охранник (рум.).

Добрый день! (рум.)

После того как журнал попал в руки надзирателей, они безуспешно пытались найти авторов журнала, но художника узнали легко. Георгия Лежава нечеловечески пытали, но он не выдал ни одного из руководителей подполья. Полумертвого, его кинули в карцер. Он был в очень тяжелом состоянии, и друзья боялись, что его жизнь в опасности. Но он все перенес и выжил. После восстания в августе 1944 года Георгий Лежава вернулся в действующую армию и принял участие в освобождении Будапешта, Вены и других городов.