Начиналась эта история в стародавние времена, так давно, что старики не упомнят, а знают только понаслышке от своих дедов да прадедов.

Где теперь города стоят, где сёла да деревни пестреют, – там сплошь леса тянулись, густые да дремучие, и нельзя в них было ни пешком пройти, ни верхом проехать; глубокие, могучие реки растекались во все стороны, по берегам их раскинулись такие широкие поля, что и глазом не окинуть. Повсюду овраги да ямы, а в них змеи лютые кишмя кишат.

Дорог одна-две, да и обчёлся, и дороги-то прокладывались не по-нынешнему: прорубят в лесу просеку, забросают хворостом овраги, где ручей случится – шаткий мост на столбиках перекинут, а через реку на скорую руку перевоз заведут – вот и путь готов.

А в лесах-то всякого зверья полным-полно: и медведи, и лисицы, и волки, и туры рогатые с косматой гривой, и вепри, – без рогатины да без лука нельзя было и в путь выехать. Но не одного зверья боялся проезжий: бродили по дорогам разбойники, нечисть всякая, и змеи-горынычи, и колдуны, и оборотни. Кто выезжал из дому, тому уж приходилось трусость за печью оставлять.

Тогда, впрочем, и люди-то были иные, не нынешним чета: жили на свете богатыри да витязи, славились они своей силою непомерной, удальством, молодечеством. Про них прошла молва по всей земле русской, долетела и до нас, даром что с тех пор столько веков утекло.

Стоит высоко на небе широкий двор, такой, что глазом не окинуть, вокруг него железный тын с золотыми маковками, на каждой маковке блестит по жемчужине. Посреди этого чудного двора три терема: один – из чистого золота, другой – из чистого серебра, а третий – хрустальный.

В золотом тереме живёт красное солнышко, в серебряном – светлый месяц, а в хрустальном – их детки, частые звёздочки.

Солнышко всему жизнь даёт, всех греет, всем улыбается. Месяц светлый выглянет в тёмную ночь из своего серебряного терема и осветит мрачные дебри лесные, реки широкие, дороги проезжие; запоздалый путник спешит домой под его мягкими добрыми лучами и воздаёт славу государю-месяцу светлому. А детки их, звёздочки белые, приветливые, с ясными зорьками играют, студёной росою умываются.

Любило красное солнышко людей, заботилось о них, за то и от людей были ему и почёт, и слава: лишь только засветит оно по-весеннему, с полудня, люди в честь его костры зажигают, песни поют да пляшут. Молодёжь хороводы водит, солнышко в песнях просит, чтобы оно милостиво взглянуло на рожь с корнем глубоким, с хлебом обильным, чтобы принесло всем радость и веселье. Проглянет солнышко ярким лучом с неба – всем станет радостно, а скроется за тёмной тучей – нахмурится небо, подует холодом с севера, и люди затоскуют, слезами обольются да запоют горестно:

Ушло красное солнышко в свой златоглавый терем, вышел на небо светлый месяц, рассыпались по небу их детки – частые звёздочки, о ту пору народился могучий богатырь, Вольга Святославич. Вся земля содрогнулась, всколебалась; всколыхалось синее море; звери разбежались кто куда мог: рогатые туры и быстроногие олени попрятались в горы, волки и медведи разбрелись по ельнику, куницы и соболя на острова уплыли; зайцы и лисицы в чащу забились; птицы полетели высоко в поднебесье, рыба на глубину ушла, все почуяли, что родилось не простое дитя, а лежит в колыбельке из дорогого рыбьего зуба, под шелко́вым пологом, могучий богатырь.

Мать его, молодая княгиня Марфа Всеславьевна, на него не налюбуется, пеленает его в дорогие пелены, свивает шелко́вым поясом, баюкает на груди своей, поёт ему колыбельные песни тихие.

Вольга растёт не по дням, а по часам. Только полтора часа и полежал он в колыбели, а уж вырос на полтора года; никто его ещё и лепетать не учил, а он сам собой говорить научился и молвит княгине:

– Родимая матушка, не пеленай ты меня в пелены, не вяжи поясами шелко́выми, пеленай ты меня в латы железные, на голову надевай мне шлем из чистого золота, а в руки дай мне тяжёлую палицу.

Дивуется на него мать, а он растёт себе да растёт. В семь лет стал он таким богатырём, каких мало. К тому же научился он и читать, и писать, и всем хитростям, премудростям да языкам разным заморским – скоро и учителей своих перегнал.

Пришёл он к матери.

– Родимая, – говорит, – мало мне того, чему меня учителя научили, хочу я и другим премудростям выучиться: чтобы мог я, когда вздумаю, обернуться ясным соколом, по поднебесью летать, красное солнышко вблизи видеть, чтобы умел я обернуться серым волком, пробраться в чащу лесную заповедную, или буйным туром – золотые рога, меряться силой со всяким зверем.

Отпустила его мать к ведунам, волхвам, научился он от них всяким премудростям, в два года всё понял, всё уразумел, чего другому бы и на всю жизнь хватило.

В двенадцать лет стал Вольга скликать дружину. Три года собирались к нему молодые витязи, кто с севера, кто с юга, все такие же рослые, крепкие, как он сам. Набралось их двадцать девять молодцев, а сам Вольга тридцатый. Всем им только что исполнилось по пятнадцати лет, у всех добрые, верные кони, меткие стрелы, острые мечи, а главное – удаль молодецкая. Горят у них сердца ретивые, хотят витязи силу да храбрость показать, хотят добыть себе такой славы, чтобы прогремела она по всей земле русской.

Простился Вольга с матушкой и выехал с дружиною в чисто поле. Не ехали за ними ни повозки с припасами, ни повара с поварёнками, не везли они с собою ни постелей, ни поклажи, ни челяди, – не нужны они храбрым витязям. У них в колчанах довольно стрел, чтобы бить птиц да мелких зверей, а на большого зверя каждый готов выйти один на один с крепкой палицей. И постели им не надобны: спят они на голой земле, а под голову седло подкладывают. У пояса есть у них огниво: высекут огонь да разведут костёр в поле – и отогреются, и дичину испекут на угольях, а запивают студёной водою из ручья быстрого.

Гуляют витязи по чисту полю и день, и два. Посылает Вольга своих молодцев в лес, зверья наловить:

– Гей вы, дружинники храбрые, вейте верёвочки шелко́вые, ставьте их по тёмному лесу, ловите куниц, лисиц, чёрных соболей.

Разбрелись они, рассыпались по лесу. Ждёт-пождёт Вольга три дня и три ночи, приезжают молодцы с пустыми руками:

– Не попалась нам ни одна куница, не повстречалась ни одна лисичка, не запутался в тенетах ни один горностаюшка.

Ударился Вольга оземь, оборотился могучим львом, в три прыжка скрылся в дебрях лесных и вмиг наловил всякого зверья: и буйного тура рогатого, и куниц, и соболей, и барсов, и лисиц, и медведей; не побрезговал и зайчишкой сереньким – всего понабрал. Поделили они добычу, попировали, и в другой раз посылает Вольга своих витязей:

– Наставьте вы силков в лесу, наловите гусей, лебедей, соколов да мелкой птички, а я буду ждать вас три дня и три ночи.

Рассыпались витязи по лесу, наставили сетей да силков, думали много поймать, а не добыли даже и мелкой пташечки. Воротились они, повеся головы, к Вольге, а он их утешает:

– Не кручиньтесь, будет у нас всякая птица.

Ударился оземь и оборотился ловчей птицей. Поднялся высоко-высоко, как стрела налетел на всякую птицу, большую и малую. Бьёт он гусей, белых лебедей, не даёт спуску и малым серым утицам, только пух от них летит по поднебесью. Вернулся Вольга к витязям с такой добычей, какой они и во сне не видывали. Надолго хватило им, а как вышел запас, посылает их Вольга в третий раз:

– Други мои верные, возьмите-ка вы топоры, постройте дубовое судно, забросьте-ка в море шелко́вые невода, наловите рыбы – осетрины, белужины; три дня и три ночи буду я вас поджидать.

Забросили витязи невода, а рыба-то вся в глубину забралась, сидит на дне да над молодцами подсмеивается: коротки, мол, руки у вас, не достанете.

Сидели, сидели они у моря, просидели три дня и три ночи, ни одной плотички, ни одного лещика не поймали.

Воротились к Вольге, не смеют и глаз на него поднять, а он уж всё знает.

– Что, – говорит, – плохой лов? Ну, не тужите, я вам всего достану.

Обернулся щукой зубастой, нырнул в самую глубь, погнался за всякой рыбой, наловил и стерлядей, и осетров, и белуг, и севрюг – хватило им надолго.

Поит, кормит Вольга свою дружину храбрую, одевает их, обувает по-княжески: носят они шубы соболиные, на перемену есть у них и шубы барсовые. Дружинушка на него надивиться не может, не знают, как его удачу и расхваливать.

Прослышал Вольга, что турецкий царь Салтан Бекетович собирается идти войной на Русь православную. Разгорелось его сердце молодецкое, созвал он своих витязей и говорил таковы слова:

– Дружинушка моя храбрая! Кто из вас сослужит мне службу верную – обернётся гнедым туром, сбегает в землю турецкую, узнает, что царь Салтан замышляет, о чём со своей женой Азвяковной советуется.

Молчит дружина, ни один удалый молодец не вызывается, прячутся они друг за друга: старший – за среднего, средний – за младшего, а младший и рта открыть не смеет.

Разгневался Вольга:

– Видно, надо мне самому идти! Ждите меня, витязи, я вмиг слетаю и разведаю, какую царь Салтан думу думает.

Обернулся Вольга маленькой пташкой, полетел в царство турецкое, сел на окошко к царю Салтану.

Слышит он, как царь Салтан говорит своей жене Азвяковне:

– Я пойду на Русь, возьму девять городов, раздам девяти сыновьям, а сам сяду княжить в Киеве.

– Не бывать тебе на Руси, – отвечает Азвяковна, – не взять и девяти городов, не видать и Киева: народился там такой богатырь, что тебе с ним не совладать, а зовётся он Вольгой Святославичем.

Рассердился царь Салтан, ударил царицу плёткою, а Вольга обернулся горностаем, пробрался в подвалы и погреба царские да и перепортил всё оружие: тетивы у тугих луков перегрыз, железа у калёных стрел побросал.

Потом обернулся серым волком, пробрался в конюшни и передушил всех коней.

Полетел он маленькой пташкой к дружине, разбудил своих добрых молодцев и повёл их на царя Салтана.

Подошли они к Салтанову царству, а вокруг него – стена высокая, каменная. Ворота в стене железные, засовы медные, у ворот часовые стоят день и ночь – человеку не пройти и не проехать, только махонький муравеюшко может в щёлку под теми воротами пролезть.

– Как же мы попадём в Салтаново царство? – опечалились витязи.

А Вольга не кручинится: ударился оземь, обернулся мурашиком и всех своих добрых молодцев, а их было до семи тысяч, тоже обернул мурашиками, все они и проползли в щёлку под воротами. Как встали по ту сторону стены, обернулись снова витязями с конями и с оружием. Прошли они по всей земле турецкой, стали рубить, да колоть, да жечь, так и перевели всю силу Салтанову. Сам Салтан в свой дворец убежал, за железными дверьми спрятался. Толкнул Вольга ногой дверь, все запоры повышиб и вошёл к Салтану.

– Не бывать тебе, Салтан, на Руси, не княжить тебе в Киеве! – сказал он и так ударил его о кирпичный пол, что расшиб его до смерти.

Поделил Вольга всё богатство Салтаново между своей дружиной: много они добыли и золота, и серебра, и дорогого оружия, и коней, и разноцветных тканей. Не нахвалятся дружинники своим князем, да и есть чем: всегда они у него и сыты, и одеты, и обуты, а слава о них по всему свету прошла, до наших дней дожила.

Поехал Вольга со дружиною за данью-податью в города Гурчевец, Ореховец и Крестьяновец – их он в подарок получил от дяди своего, великого князя киевского, Владимира Красное Солнышко.

Выехали добры молодцы в раздольно чисто поле и слышат: где-то в поле оратай пашет. Понукает оратай свою лошадь, скрипит его соха, а самого пахаря не видно.

Едут они день, едут другой, едут с утра до вечера и всё не могут доехать до оратая.

Третий день к вечеру клонится, тут только доехали они до оратая. Видят: взрывает он сохой борозды на поле, да такие, что как в один край уедет, то другого и не видать; огромные коренья вывёртывает, каменья-валуны в борозду валит. Кобыла у него соловая, невзрачная, соха кленовая, а гужи шелко́вые.

Поклонился Вольга пахарю:

– Бог на помощь, оратаюшка!

– Спасибо, Вольга Святославич, – отвечал оратай, – мне в моём крестьянском деле без Божьей помощи не обойтись. А ты куда путь держишь?

– Да еду в свои города за данью-податью.

– В городах твоих живут всё разбойники, денежки за проезд испрашивают, и чем больше им даёшь, тем им больше хочется. Я недавно ездил туда за солью и заплатил им плёткой: который стоял – тот сидит, а который сидел – тот лежит.

– Поедем со мною, оратаюшка, – позвал его Вольга.

Согласился оратай, выпряг свою кобылку из сохи, и отправились они в путь.

На полдороге оратай и говорит Вольге:

– Оставил я свою сошку в бороздочке не для всякого прохожего, а для-ради брата-мужичка. Как бы её повыдернуть из земли, отряхнуть да припрятать за ракитовый куст? Не пошлёшь ли кого из дружины?

Послал Вольга пятерых молодцев. Взялись они за сошку: вертят, крутят, а не могут из земли вывернуть. Тогда послал Вольга десять витязей – и десять сошку не подняли. Послал Вольга всю дружину: поднатужились витязи, а сошку так и не сдвинули.

Подъехал сам оратай на своей кобылке: как схватил соху одною рукой, так и выдернул её из земли, вытряхнул землю и бросил сошку за ракитовый куст.

Поехали дальше путём-дорогою.

У Вольги конь едва поспевает за оратаевой кобылкой; она идёт себе рысью, а конь во весь опор скачет и догнать её не может. Вольга стал колпаком своим оратаю помахивать, звать громким голосом. Остановился оратай.

– Хорошая у тебя кобылка! Будь она конём, за неё можно было бы пятьсот рублей дать, – говорит Вольга.

– Пятьсот-то рублей я за неё заплатил, когда купил её жеребёночком, а теперь, если бы она конём была, ей и цены бы не было, – отвечал оратай.

– А как же тебя звать-величать, оратаюшка? – спросил Вольга.

– А как я сожну рожь, да сложу её в скирды, да привезу домой, да наварю пива, да созову соседей, они и станут меня чествовать: «Здравствуй, Микулушка Селянинович!»

Приехали они к гурчевцам да к ореховцам, а те поставили через реку поддельные мосты; как стала дружина переправляться, подломились под ними эти мосты и попадали витязи в воду.

Увидали это Вольга с Микулой, пришпорили своих коней. Взвились богатырские кони и перепрыгнули одним скоком через реку. Досталось тогда гурчевцам и ореховцам: постегали их Вольга с Микулой, да так, что зареклись они затевать драку с витязями.

Заехал Вольга к Микуле в гости, и задал ему Микула великий пир, а дочери Микулины, Марья, Василиса и Настасья, заезжего гостя всякими яствами и питьём потчевали.

Высоко поднялись Святые горы; их каменные вершины в небо упираются, глубоко расползлись во все стороны чёрные ущелья, одни орлы туда залетают, и то ненадолго. Покружится-покружится орёл над скалами да и ниже спустится. «Нет, – думает, – тут мне поживиться нечем, тут и следа живого не видно».

Только богатырь Святогор разъезжает между утёсами на своём коне богатырском, его конь и долы, и реки, и леса шутя перепрыгивает, а равнины между ног пускает.

Ростом Святогор выше леса стоячего, головой достаёт до облака ходячего; едет по полю – сыра земля под ним колеблется, тёмны леса шатаются, реки из берегов выливаются.

Остановится богатырь посреди поля, раскинет шатёр полотняный, поставит кровать длиною девять сажён – спит-высыпается.

Ездит Святогор по полю, гуляет по широкому; всем бы хорошо, да силушку девать некуда: одолела богатыря силушка, так по жилочкам живчиком и переливается. Поехать бы богатырю на святую Русь, с другими богатырями-витязями своей удалью помериться, да вот беда: давно уже перестала держать его мать сыра земля, только каменные утёсы Святых гор под его мощью не рушатся, только их твёрдые хребты не трещат, не колеблются под его поступью могучей. Тяжко богатырю от своей силушки, носит он её, как бремя трудное, – рад бы хоть полсилы отдать, да некому, рад бы самый тяжкий труд справить, рад бы всякую тягу нести, да труда по плечу не находится, за что ни возьмётся, всё под его богатырской рукой железной в крохи рассыплется, в блин расплющится.

Стал бы он леса рубить, дороги расчищать, да таких лесов не найти, чтобы ему под стать пришлись: самое тяжёлое дубьё, корьё для него – что трава луговая. Стал бы богатырь горами ворочать, да пользы в том нет, никому горы не надобны. Да и то сказать: давно Святогор на земле не бывал, не знает он про нужды людские, не ведает, какую для них тяготу нести.

Говорит Святогор:

– Кабы я по силам тягу нашёл, так я бы всю землю поднял!

Идёт Святогор путём-дорогою и видит: спешит перед ним по долине прохожий человек, приземистый, невзрачненький, на плечах несёт сумочку перемётную. Стал его Святогор догонять. Шибко конь богатырский поскакивает, равнины, долины между ног пускает, а настигнуть прохожего не может: идёт себе мужичок, не торопится, сумочку с плеча на плечо перебрасывает. Пустил Святогор коня во всю прыть – никак с прохожим не поравняется, шагом поехал богатырь – всё прохожий впереди.

– Эй ты, прохожий! – кричит Святогор. – Приостановись-ка ты, подожди меня: как я ни еду, никак мне тебя не догнать.

Приостановился прохожий, сложил свою сумочку перемётную на землю.

– Что у тебя за ноша в сумочке? – спрашивает Святогор.

– Подыми сам с земли, так и увидишь, – ответствует прохожий.

Святогор нагнулся с коня, хотел сумочку плёткой повернуть – сумочка не двинется; попробовал её пальцем толкнуть – не ворохнётся; хватил было её рукой – с земли никак не поднять; словно приросла к земле сумочка – не двинется, не ворохнётся, не подымется.

– Что за диво, – говорит богатырь, – сколько лет я по свету езжу, а такого чуда не видывал, чтобы маленькую сумочку нельзя было рукой с земли поднять.

Сошёл он с коня, ухватился за сумочку обеими руками, приподнял её повыше колен. Глядь, сам-то по колена в землю и ушёл, по лицу же не пот, а кровь потекла.

– Что же у тебя в сумочке наложено? – снова спросил он у прохожего. – Скажи мне, не утаи, я такого чуда и не видывал; силы-то мне не занимать: дубьё, корьё из земли выворачиваю, а теперь такой песчинки с земли поднять не могу.

– Коли знать хочешь, – отвечал прохожий, – так я тебе скажу: в сумочке у меня тяга земная.

– А как тебя самого-то звать-величать?

– А зовут меня Микула Селянинович.

– Скажи же ты мне, Микулушка Селянинович, поведай, как мне узнать судьбу свою?

– А поезжай прямоезжей дорогою до распутья, а там сверни влево, пусти коня во всю прыть и доедешь до Северных гор. У тех гор под деревом высоким, развесистым стоит кузница. Живёт там кузнец, у него и спроси про судьбу свою.

Поехал Святогор дорогой прямоезжею, свернул, где было указано, и пустил коня во всю прыть лошадиную. Начал добрый конь богатырский поскакивать, реки, моря перепрыгивать, широкие долины промеж ног пускать.

Три дня и три ночи ехал Святогор, наконец доехал до Северных гор. Видит: стоит дерево высокое, развесистое, а подле него кузница. В кузнице яркий огонь горит, раздувает кузнец меха и куёт два тонких волоса. Подивился Святогор на искусную работу и спрашивает:

– Кузнец, что же это ты куёшь?

Отвечает ему кузнец:

– Я кую судьбину, кому на ком жениться.

– Ну так скажи, на ком мне жениться судьба велит?

– Твоя невеста, славный богатырь, живёт в царстве Поморском, в престольном городе; только лежит она тридцать лет больная, с постели не встаёт.

Призадумался Святогор. Не хочется ему жениться на больной. «Дай, – думает, – съезжу в царство Поморское и, если правду говорит кузнец, убью девицу, вот и не придётся на ней жениться».

Поехал богатырь в Поморское царство, в город его престольный, нашёл ветхую избёнку, где лежала его суженая.

Как увидел её, обомлел с испугу: лежит девица в избёнке одна-одинёшенька, и на всём теле у неё точно кора наросла, а сама и не шевелится.

Вынул Святогор пятьсот рублей, положил на стол, обнажил булатный меч и ударил им девицу в грудь. Вышел из избушки убогой, вскочил на коня и уехал к себе на Святые горы. «Отделался, – думает, – от такой невесты!»

А девица тем временем проснулась, смотрит: кора с тела свалилась, и стала она такой красавицей, какой никогда ещё на белом свете не видывали, – ростом высокая, статная, очи ясного сокола, брови чёрного соболя.

Увидела девица пятьсот рублей на столе. «Вот, – думает, – счастье Бог послал!» Стала она на те деньги торговать и нажила несчётную золотую казну, нагрузила корабли товарами драгоценными и отправилась в путь.

Куда ни приедет, все бегут товары покупать, на красавицу невиданную, неслыханную полюбоваться. Доехала она и до Святых гор, и прошёл о ней слух по всему царству.

Пришёл и Святогор взглянуть на диво дивное; как взглянул, так и подумал: «Вот это невеста по мне, эту за себя сосватаю!»

Полюбился и богатырь девице, поженились они, и стала жена Святогора про свою прежнюю жизнь рассказывать, как она тридцать лет лежала, корой покрытая, как вылечилась, как начала торговать на те пятьсот рублей, что неведомый богатырь ей оставил. Слушал Святогор, слушал и говорит:

– Да ведь это я и был.

Подивились они, что от судьбы своей никак не уйдёшь, и стали жить да поживать на Святых горах.

Ездил как-то богатырь Илья Муромец по белу свету и заехал ко Святым горам.

Бродит по утёсам и день, и два, притомился, раскинул шатёр белого полотна, привязал у входа своего коня богатырского и уснул ни много ни мало – на двенадцать дней. Вдруг слышит во сне: храпит его бурушко, ржёт, копытом землю роет и говорит ему человечьим голосом:

– Ай же ты Илья свет Иванович, спишь ты, прохлаждаешься, беды над собою не чуешь: едет к шатру Святогор-богатырь! Отпусти-ка меня в чисто поле, а сам полезай на сырой дуб.

Послушался Илья своего верного товарища, пустил его в чисто поле, а сам на дубу спрятался. Видит: едет богатырь выше леса стоячего, головой упирается в облако ходячее, за плечами у него хрустальный ларец. Слез Святогор с коня, отпер ларец золотым ключом, вышла красавица, жена богатырская что зорька на небе. Раскинули они шатёр, разложила красавица скатерти браные, расставила яства сахарные, питья медовые, – стали они есть, пить, а Илья сидит на дубу, не шелохнётся.

Увидала Илью жена богатырская, побоялась, как бы не убил Святогор добра молодца, и спрятала его в мужнин карман, да с конём вместе.

Сидит Илья в богатырском кармане и день, и два, возит его Святогор, сам того не ведает, да на третий день невмочь стало коню Святогорову тяжесть такую таскать: споткнулся он, подогнулись ноги его быстрые.

Разгневался Святогор на своего верного товарища, со всей силы богатырской хватил его плетью по крутым бёдрам, крикнул громким голосом:

– Что ты, травяной мешок, спотыкаешься?

Отвечает ему конь:

– Как мне не спотыкаться? До сих пор возил я одного богатыря да жену его богатырскую, а вот уж три дня вожу двух могучих богатырей, да ещё и коня богатырского в придачу.

Удивился Святогор, сунул руку в карман, а там и вправду богатырь с конём шевелятся. Вытащил Святогор Илью из кармана, стал его спрашивать, допытывать:

– Ты откуда родом, как тебя звать-величать?

Назвался Илья.

– А зачем к нам на Святые горы пожаловал?

– Да захотелось мне повидать Святогора-богатыря.

– Ну, я самый и есть Святогор; давай побратаемся, научу тебя всем похваткам-поездкам богатырским.

Кликнул Илья своего коня, поехали они вместе по Святым горам. Научил Святогор Илью всем похваткам-поездкам богатырским, звал его меньшим братом, делил с ним хлеб-соль, пил из одного ковша.

Едут они путём-дорогою и наехали на огромный гроб. Стоит гроб, весь из камня высечен, а подле крышка лежит.

– Давай, – говорит Святогор, – померяем, для кого этот гроб изготовлен: кому из нас придётся впору, для того он и есть. Полезай-ка ты, Илья, вперёд.

Лёг Илья в гроб, да не по нему домовина: и широка, и длинна, и высока не в меру.

– Ну, – говорит Святогор, – видно, мне в него ложиться.

Лёг, протянул ноги, гроб пришёлся как раз по нему.

– Гроб-то ведь как нарочно для меня сделан, – говорит он Илье. – Ну-ка, меньший братец, сослужи мне службу, закрой меня крышкой.

– Нет, старший брат, вижу я, ты не малую шутку пошутить задумал: заживо себя хоронить собрался. Не подниму я крышки, не закрою тебя.

Привстал тут Святогор, сам поднял крышку и закрыл ею гроб.

Только что сошлись края, как и срослись вместе.

Силится Святогор поднять крышку – не может, зарос гроб, давит богатыря, не совладать ему со своею судьбиной. Бился он, бился, просит Илью:

– Братец меньший, душно мне, знать, конец мой приходит! Попробуй-ка поднять крышку.

Попробовал Илья – нет, куда ему! Срослась крышка с гробом, ничего с нею не сделаешь.

– Возьми, Илья, мой меч-кладенец, – просит Святогор, – попробуй-ка разрубить крышку поперёк.

Взялся Илья за богатырский меч, силился, силился, не может и приподнять его, не то что крышку рубить.

– Нагнись ко гробу, – говорит Святогор, – я дохну на тебя своим духом богатырским.

Нагнулся Илья, дохнул на него Святогор, и почуял он в себе силы втрое против прежнего.

Поднял он тогда меч-кладенец, взмахнул им над крышкой, опустился меч, зазвенел о камень, – глядь, а из-под него поперёк гроба железная полоса проросла.

– Душно мне, меньший брат, – жалуется Святогор, – попробуй-ка ударить мечом вдоль крышки.

Ударил Илья и вдоль крышки, из-под меча искры посыпались, и другая железная полоса выросла.

– Ох, тяжко мне, – стонет Святогор, – наклонись-ка ко мне, меньший брат, я дохну на тебя своим духом богатырским, передам тебе всю свою силушку великую.

– Довольно с меня и этой силы, старший брат, – отвечает Илья, – а коли ты передашь мне всю свою силушку богатырскую, так меня земля носить перестанет, как и тебя.

– Ну, хорошо же ты сделал, Илья, что не послушал меня: я бы дохнул на тебя мёртвым духом, и ты бы умер вместе со мною. Прощай, мой названый меньший брат, владей моим мечом-кладенцом, владей моей силой, а коня моего привяжи ко гробу, – кроме меня, никто с этим конём не совладает.

Замолк богатырь, замерли слова его, а Илья всё стоит, слушает, опершись на меч-кладенец, всё думает, не скажет ли ему старший братец ещё хоть словечко. Нет, затихли слова богатырские, пропала мощь-сила заветная, а из щёлки гробовой мёртвый дух пошёл.

Опоясал тогда Илья меч-кладенец, привязал коня Святогорова ко гробу, положил перед гробом три земных поклона глубоких, смахнул слезу горючую и поехал на святую Русь, к князю киевскому, Владимиру Красному Солнышку.

Охватили многие земли муромские леса дремучие, с топями да болотами, с горами да пригорками, с богатыми сёлами да пажитями вперемежку. Среди тёмных лесов раскинулось богатое, славное село Карачарово, а в селе том жил старый крестьянин Иван Тимофеевич с женою Евфросиньей Яковлевной. Долго у них не было детей, лишь под старость дал им Бог сына, и назвали они его Ильёй. Растёт Ильюша, крепнет, а ни ногами, ни руками не владеет, пошевелить не может, сидит сиднем и год, и два, сидит десять, сидит тридцать лет. Кручинятся отец с матерью, дело их крестьянское, тяжёлое, всюду помощь нужна, а тут такое над ними горе стряслось: всем бы детище их взяло – и умно, и приветливо, а не может ни с места сойти, ни руки поднять. Отросла у Ильи борода, а он всё сиднем на печи сидит. Понаходились отец с матерью по святым угодникам, много было намолено, напрошено, а Илье не легчает: и рад бы встать, рад бы всякую работу справить, да ноги не носят, нет в них силушки – как брёвна висят, не шелохнутся.

Ушли как-то раз отец с матерью пожни чистить, вырубать лес под поля, а Илья сидит себе в избе по-всегдашнему. Вдруг слышит: просят его в окошко двое нищих калик перехожих:

– Впусти нас, Илья, дай нам воды испить.

– Рад бы я вас впустить, рад бы напоить, накормить, божьи люди, да не владею ни руками, ни ногами; вот уж тридцать три года сиднем сижу, даром хлеб жую.

Вошли странники в избу, осмотрелись, на икону помолились. Старший из них и говорит Илье:

– Ну, Илья, теперь вставай, сойди в погреб, принеси нам браги студёной.

Тронул Илья ногой – нога зашевелилась, повёл рукой – и рука ожила, вскочил он, счастью своему не верит. Пошёл в погреб за брагой, принёс нищим добрую чару в полтора ведра. Напились калики и дают Илье:

– Испей-ка, Илья, после нас.

Испил он, а калики его спрашивают:

– Много ль ты чуешь в себе силушки, добрый молодец?

– Ох, калики перехожие, божьи люди, столько-то я чую в себе силушки, что, если бы в небеса утвердить кольцо, взялся бы я за это кольцо и всю бы святорусскую землю перевернул.

– Слишком много с него этой силушки, – переговариваются между собой калики, – не снесёт его земля, надо поубавить. Принеси-ка нам, Илья, ещё чару браги.

Пошёл Илья опять в погреб; идёт по саду, за какой дубок ни хватится, с корнем вон дубок летит; куда ни ступит, нога в земле вязнет, что в топком болоте. Спустился он в самую глубь погреба, налил самой лучшей браги и несёт каликам.

Выпили они, опять Илью потчуют:

– Испей, Ильюша, после нас.

Послушался Илья и почувствовал, что силы в нём поубавилось.

– Сколько чуешь теперь в себе силушки? – спрашивают калики.

– Силушки во мне против прежнего половина, – отвечает Илья.

– Ну, будет с тебя, молодец, и этой силушки; можешь ты теперь со всяким богатырём силою меряться, на бою тебе смерть не написана. Помни только один завет: не бейся со Святогором-богатырём, он сильнее тебя, берегись и Вольги, Вольга тебя может хитростью одолеть. Не иди и супротив рода Микулина: любит его мать сыра земля. А теперь проводи нас на холм, за село, там и простимся.

Проводил их Илья.

Ушли странники, а Илья заснул богатырским сном ни много ни мало на двенадцать дней. Проснулся он, захватил топор и пошёл к отцу, к матери на пожню. Стал он лес расчищать, только щепки полетели: старое дубьё с одного взмаху валит, молодое с корнем из земли рвёт. В три часа столько лесу расчистил, сколько отец с матерью и с работниками и в три дня не наработали. Вскопал и выровнял Илья поле великое-превеликое, спустил дубы да колоды в глубокую реку, топоры в пни воткнул и пошёл отдыхать.

Пришли отец с матерью, видят: всё поле расчищено, вся работа сделана.

– Кто же это за нас пожни расчистил? – дивуются они.

– Уж не Илейко ли пошаливает? – пошутил старик.

Ан глядь, Ильюша-то к ним навстречу из избы идёт здоровёхонек, с низким поклоном их встречает, про свою радость великую рассказывает.

Научили ещё Илью странники на прощанье, как себе коня добыть. Пошёл Илья в чисто поле, видит: ведёт прохожий невзрачного жеребчика, косматого, нехолёного. Вся-то цена ему грош, а прохожий запросил цену непомерную: пятьдесят рублей с полтиною. Илья с ним не торговался, дал ему то, что он запросил, и повёл жеребёнка домой.

Кормил он его пшеницей белояровой, поил свежей ключевой водой, холил, выхаживал. А как прошло три месяца, выводил его по три зари, купал в трёх росах утренних, и стал бурушко на диво конём. Заставил его Илья через высокий тын прыгнуть – перепрыгнул конь и копытами не задел. Положил он ему на хребет руку свою богатырскую – конь не пошатнулся, не шелохнулся, только заржал.

– Это добрый конь, – сказал Илья, – будет он в бою мне верным товарищем.

Просит Илья у отца, у матери благословение:

– Государь мой, родимый мой батюшка, Иван Тимофеевич, государыня, родимая моя матушка, отпустите вы меня на Русь православную, попытать своей силушки в честном бою, с богатырями силой-удалью померяться.

Опечалились отец с матерью.

– Думали мы, что ты будешь нам работником, нашей старости угодником, а ты нас покинуть задумал, – сказал отец. – Куда же ты ехать хочешь?

– А хочу я поехать в стольный Киев-град, к Красному Солнышку князю Владимиру, буду служить ему верой и правдою, беречь землю русскую от всякого недруга-ворога.

Вздохнул честной старик Иван Тимофеевич, молвил сыну:

– Благословляю тебя на добрые дела, Илья, а на дурное нет тебе моего благословения. Помни мой завет: не проливай крови христианской, не помысли злом даже и на бусурманина да на золото, серебро не льстись.

Отвесил Илья отцу с матерью низкий поклон до земли, обещал им крепко держать их завет и пошёл снаряжаться в путь-дорогу, надевать доспехи богатырские.

Выковал себе Илья из трёх полос железных три стрелы и закалил их в матери сырой земле; меча же не нашлось по его силушке: какой ни сожмёт в кулак, рукоять и отвалится. Бросил он эти мечи бабам лучину щипать, сковал себе копьё булатное и стал седлать своего бурушку холёного: положил войлочки на войлочки, потнички на потнички, а поверх всего седло черкасское с двенадцатью подпругами шелко́выми, с тринадцатой железной не для красы, а для крепости.

Захотелось Ильюше свою силу попробовать: пошёл он к Оке-реке, собрал народ, упёрся плечом в гору, что на берегу высилась, и свалил её в реку: завалила гора русло, повернулась река, потекла по-новому, а то место, где старое русло Илья горою завалил, старые люди ещё и поныне молодым показывают, про богатыря вспоминаючи.

Пустил Илья на прощание корочку хлеба по Оке-реке, по кормилице, за то, что кормила, поила его тридцать три года, зашил горсть родной земли в ладанку. Отстоял он заутреню со своими домашними и пустился в путь.

Идёт Илья к стольному граду Киеву, торопится, хочет поспеть к обедне воскресной, с ласковым князем Владимиром светлый праздник Христов отпраздновать.

Скачет конь богатырский выше леса дремучего, по рекам броду не спрашивает; первый ускок скочил в полторы версты; где скочил, там ключ живой из земли ударил, что и поныне бьёт; за вторым ускоком миновал богатырь родимый Муром, а за третьим ускоком его и след простыл, очутился он под самым под Черниговом.

Как подъехал к городу Чернигову, слышит: под стенами шум и гам, стоят татар многие тысячи, от пыли да от пару лошадиного не видать днём красного солнышка, а ночью – светлого месяца; залегла сила татарская далеко кругом, так залегла, что ни зайцу серому не проскочить, ни ясному соколу не пролететь. Приостановился Илья.

– Коли побить нехристей – нарушить отцову заповедь, а не пролить кровь татарскую – ждёт черниговцев смерть неминучая.

Подумал богатырь с минуту и решил всё ж нарушить завет родительский да спасти Чернигов-град. Сошёл он с коня, вырвал левой рукой коренастый дуб, привязал его к левому стремени. Вырвал правой рукой другой дуб, взял его в правую руку вместо дубинки, чтобы ею нехристей пощёлкивать. Сел на коня и пошёл гулять по становищу татарскому: где махнёт рукой – там улица, перемахнёт – переулочек, сам не добьёт – так конём стопчет, дубом, что у стремени, сомнёт. Перебил всех татар, а царевичей татарских отпустил на волю, сказал им на прощание:

– Разнесите весть по свету белому, что святая Русь не пуста стоит, много в ней богатырей, сильных да могучих.

А в городе-то черниговцы все в церкви собрались, молятся, причащаются, с родными прощаются, собираются на татар идти.

Подъехал Илья, слез с коня, привязал его к столбу и вошёл в церковь. Смотрят на него черниговцы, дивуются:

– Откуда ты, молодец, взялся, как к нам в город через силу несметную татарскую мог пробраться?

Перекрестился Илья, поклонился на все четыре стороны, говорит им:

– Эй вы, молодцы добрые, куда сбираетесь, о чём тужите, плачете, молитесь?

– Аль не видел, добрый молодец, что вокруг нашего города облегла несметная сила татарская? Не совладать нам с ними, на верную смерть идём.

Усмехнулся Илья, проговорил:

– Не поздно ли собралися, добрые люди? Вы взойдите на стену, гляньте в поле чистое, не лежат ли силы несметные?

Побежали черниговцы на стену, глядят в поле и очам не верят: усеяно поле мёртвыми татарами: ни один не привстанет, не подымется, вся сила татарская побита, как один человек.

Бросились черниговцы к удалому богатырю, несут ему хлеб-соль, дары великие, серебро, золото, скатный жемчуг, дорогие ткани разноцветные.

– Добрый молодец, могучий богатырь, ты скажи, как тебя звать-величать? Какого ты роду-племени? Прими наши дары, хлеб-соль нашу малую! На твоей великой заслуге бьём тебе челом, просим мы у тебя одной милости: ты останься у нас жить воеводою, будем мы тебе служить верой-правдою, будем слушать приказа твоего богатырского.

– Зовут меня Ильёй Муромцем, а родом я из села Карачарова, не могу я быть воеводою, надо мне поспешить в стольный Киев-град к Красному Солнышку, князю Владимиру; покажите-ка мне туда дорогу прямоезжую.

Переглянулись черниговцы, призадумались.

– Есть от нас к Киеву дорожка прямоезжая, да нельзя по той дорожке ехать! Тридцать лет по дорожке той не езжено, не хожено, залегли той дорожкой болота-топи глубокие да широкая река Смородина, быстрая, бурливая, что ни броду, ни проезду. К тому ж за рекой Смородиной свито гнездо Соловьиное, засел в нём Соловей-разбойник, нет мимо него ни конному проезду, ни пешему проходу, всех он убивает своим свистом. Ездим же мы, витязь, в Киев окольной дорогой, хоть она и вдвое дальше, да зато вернее. Поезжай-ка, удалый молодец, дорожкой окольной, прямоезжей дорогой пойдёшь на верную смерть, несдобровать твоей головушке от этого свисту соловьиного.

Разгорелось у Ильи сердце богатырское:

– Мне ли, молодцу, бояться свисту соловьиного, рыканья звериного? Я поеду в Киев прямой дорожкой, я очищу дорожку ту вплоть до самого Киева.

Вскочил Илья на коня: взвился бурушко под облака, только черниговцы его и видели.

Доскочил конь до реки Смородины: течёт река Смородина широкая, бурливая, струйки её изменчивые, воды опасливые; приостановился конь, махнул хвостом, взвился выше лесу стоячего и одним скачком перепрыгнул реку.

Сидит за рекою Соловей-разбойник на девяти дубах, что вершинами в небо упираются; не пролетит мимо него ни пташка малая, ни сизый орёл, не пробежит мимо тех дубов ни зайка-горностайка, ни вепрь, ни буйный тур, ни медведь косолапый – все его посвиста боятся: никому умирать не хочется.

Как завидел Илья Соловья, припустил коня и подскакал к дубам. Зашевелился Соловей, засвистал во весь свой мощный свист, зашипел по-змеиному, заревел по-звериному, так что конь у Ильи на коленки пал. Осерчал богатырь на своего бурушку, бьёт его плетью по крутым бёдрам, сам приговаривает:

– Травяной ты мешок, не богатырский конь, волкам тебя отдать на съедение! Не слыхал ты, что ли, писку птичьего, не слыхал шипу змеиного, испугался рёву звериного? Видно, надо уж мне, витязю, нарушить завет родительский, окровавить свою стрелу калёную!

Вынул Илья тугой лук из налучника, вставил калёную стрелу, наметил в Соловья – взвилась стрела, попала разбойнику прямо в правый глаз, а в левое ухо вылетела. Свалился Соловей с дуба комом, подхватил его Илья, связал путами сыромятными, привязал к левому стремени. Глядит на него Соловей, молчит, не смеет слова вымолвить.

– Что глядишь на меня, Соловей-разбойник? – спрашивает Илья. – Али русских богатырей не видывал?

– Ох, попал я в руки крепкие, – закручинился Соловей, – не уйти мне из этих рук могучих, не видать мне вольной волюшки!

Поехал Илья с Соловьём к Киеву, а под Киевом у Соловья другая застава – подворье его Соловьиное. Стоят Соловьиные палаты белокаменные, двор на семи столбах, на семи верстах, вокруг железный высокий тын, а на каждой тынинке по маковке, на каждой маковке по голове богатыря убитого. Посреди двора три терема златоверхие, верхи с верхами свиваются, потолки с потолками сливаются, крылечки с крылечками сплываются, а промеж теремов сады рассажены зелёные, с цветами лазоревыми. Под теремами залегают погреба глубокие, а в них много несчётной золотой казны награбленной, много всякого богатства, добра наворованного. Жила в этом подворье семья Соловьиная: молодая его жена, да дочери – удалые поленицы, да мужья их, зятья Соловьиные, все богатыри сильные, могучие.

Как завидел Соловей своё гнёздышко насиженное, забился, аж путы затрещали, и взмолился Илье:

– Бери, богатырь, всё моё подворье великое, бери мои палаты белокаменные, возьми и всё добро, всю казну мою несчётную, отпусти только меня на волю-вольную, дай ты мне покаяться, замолить грехи мои тяжкие.

Молчит Илья, не слушает уговоров Соловьиных, прямиком к его подворью едет.

Завидели его в окна дочери и жена Соловья. Старшая дочь и говорит:

– Вон наш батюшка едет, чужого мужика везёт у стремени и глаз ему вышиб.

А жена Соловья взглянула и ахнула:

– Ой ты, дочка неразумная, не батюшка ваш мужика везёт, а едет-то богатырь русский, везёт вашего батюшку в путах, у стремени.

Взмолилась она зятьям:

– Зятья наши любезные, дети милые! Бегите скорее в погреба глубокие, несите злата, серебра, каменьев самоцветных, сколько захватится, выходите к богатырю, встречайте его с почестью, просите, упрашивайте, низко кланяйтесь, чтобы отпустил он вам вашего батюшку, чтобы не казнил его лютой смертью.

Упёрлись зятья, не слушают матери:

– Уж и нам ли семерым не совладать с одним витязем? Уж и нам ли его не осилить? Обернёмся мы чёрными воронами, заклюём его, освободим батюшку.

– Ох вы, дети неразумные! Ваш отец не вам чета, да и то к богатырю в полон попал, где же вам с ним справиться?

Не послушались зятья-сыновья матери, не вышли встретить Илью, а старшая дочь, Пелька, к воротам подкралась, ухватила доску железную, в девяносто пудов, и стала поджидать богатыря. Как въехал Илья в ворота, увидал её с доскою железной, дал ей замахнуться. Полетела доска в Илью, а он отмахнул её своею рукой богатырской – попала доска в Пельку, да и пришибла её до смерти.

Видит жена, видят другие дочери, что не совладать им с богатырём, бросились ему в ноги, молят, убиваются, дают за отца великие выкупы.

– Не возьму я от вас никаких выкупов, отвезу я вашего отца в Киев, к славному князю Владимиру. Коли хотите отца выручить, приезжайте через три дня со всем вашим богатством-имуществом в терем княжеский, может быть, и отдам вам тогда вашего батюшку.

Повернул Илья коня, не промедлил ни минуточки в Соловьином подворье, за три ускока был уже у Днепра-реки, а перевозчицей там была другая Соловьиная дочь, Катюшенька.

Широка, глубока Днепр-река. Видит Соловей, что не перейти её богатырю, не перескочить коню богатырскому, и кричит своей дочери:

– Доченька родная, Катюшенька! Не перевози ты добра молодца, богатыря могучего, проси ты у него в залог меня, старика, тогда и перевези, как отпустит меня на волю!

Послушалась отца перевозчица, отчалила и переехала на ту сторону.

Промолчал богатырь, слез с коня, левой рукой его в поводу ведёт, а правой рвёт дубы столетние с корнями, с подкореньями. Подошёл к реке, перебросил дубы, намостил себе мост крепко-накрепко, сам перешёл и коня перевёл.

Вынул он из кармана подорожную плётку шелко́вую о семи хвостах с проволокой, подошёл к перевозчице.

– Ну-ка, девица, теперь мы с тобой рассчитаемся!

Стегнул раз – она с ног свалилась, а другой раз стегнул – тут ей и смерть пришла.

Приумолк Соловей-разбойник, не шелохнётся, на богатыря и глянуть не смеет.

Бежит конь у Ильи, как сокол летит, реки, озёра промеж ног берёт, хвостом поля устилает. Смотрят на Илью старые богатыри, любуются:

– Нет другого богатыря на поездку, как Илья Муромец! Вся поездка его молодецкая, вся поступка его богатырская!

Приехал Илья в стольный Киев-град. Отошла обедня воскресная, Владимир Красное Солнышко сидит в тереме с боярами, богатырями да витязями. Привязал Илья коня своего среди двора к высокому столбу точёному, к кольцу позолоченному и говорит Соловью:

– Ты смотри, Соловей, вор Рахманович, не вздумай уйти от коня моего! От меня никуда не убежишь, не спрячешься, везде тебя найду, отсеку твою буйну голову.

А коню своему бурушке наказывает:

– Конь ты мой добрый, богатырский! Пуще глазу береги Соловья-разбойника, чтобы не ушёл он от стремени булатного.

Вошёл Илья в терем княжеский, в гридню, где пировал Владимир Красное Солнышко, помолился на образа, поклонился на все четыре стороны, князю с княгиней отвесил особый поклон, проговорил:

– Здравствуй, Владимир Красное Солнышко, князь стольнокиевский! Принимаешь ли к себе, Солнышко, заезжего молодца на честное пированьице?

Поднесли тут Илье добрую чару зелена вина в полтора ведра. Принимал он чару одною рукой, выпивал одним духом, не поморщился.

Спрашивает его Владимир Красное Солнышко:

– Откуда ты, добрый молодец? Какого рода-племени? Как тебя звать-величать?

– Зовут меня Ильёю, по отчеству Ивановичем. Приехал я из города Мурома, из села Карачарова, ехал дорогой прямоезжею. Выехал из дому, как отошла заутреня, хотел было попасть сюда к обедне, да в дороге позамешкался.

Много было богатырей на весёлом пиру, все они переглянулись, рассмеялись, говорят князю:

– Князь Владимир, ласковое наше Солнышко! В глаза детина-то над тобой насмехается, завирается: нельзя проехать из Мурома по прямой дороге в Киев, заросла она уже тридцать лет, есть на ней застава разбойничья, засел там Соловей-разбойник, не пропускает ни конного, ни пешего.

Не взглянул на них Илья, не ответил, а сказал князю Владимиру:

– Ты не хочешь ли, князь, посмотреть на мою удачу богатырскую? Я привёз тебе в подарочек Соловья-разбойника. Выйди на свой широкий двор, погляди: там мой конь стоит, а к стремени Соловей-разбойник приторочен. Оттого я и позамешкался, что очистил дорогу прямоезжую.

Повскакали тут с мест и Владимир, и все богатыри, спешат с Ильёю на двор княжеский.

Подошёл Владимир к Соловью, подивился на него, говорит:

– Ну-ка, Соловей Рахманович, засвищи-ка по-соловьиному, потешь нас с богатырями да с витязями.

Не глядит на него Соловей, отворачивается.

– Не твой хлеб, князь, кушаю, не тебя и слушаю, – отвечает.

Поклонился тогда Владимир Илье Муромцу:

– Илья свет Иванович! Прикажи своему Соловью засвистать, потешь нас.

– Ой, великий князь стольнокиевский, запеклись у Соловья уста его, не свистнуть ему теперь; вели ему вынести чару зелена вина в полтора ведра, да другую – пива пьяного, да третью – мёда сладкого, да дай закусить калачом крупичатым величиной с турий рог, вот тогда он и засвищет, потешит нас.

Принесли Соловью чару зелена вина, принесли пива, мёду сладкого – освежил он свою голову, приготовился свистать.

– Ты смотри мне, Соловей, не вздумай свистать иначе, как вполсвиста, – приказывает Илья.

Взял Илья князя с княгинею под мышки, прикрыл их плечами своими могучими и велел Соловью свистнуть.

Засвистал Соловей во всю свою мочь, зашипел по-змеиному, заревел по-звериному, земля всколебалась, с теремов маковки попадали, оконные стёкла повысыпались, старые дома развалились, кони богатырские разбежались.

Все богатыри на землю попадали, замертво лежат, не шелохнутся.

Испугался Владимир.

– Уйми, Илья, своего Соловья, такие-то шутки нам не надобны; не пускай его на волю, он натворит беды немалые.

А Соловей стал упрашивать:

– Отпустите вы меня на волю, я выстрою вокруг Киева сёла с присёлками, города с пригородами, настрою церквей, монастырей, буду грехи свои тяжкие замаливать.

Не слушает его Илья Муромец.

– Нельзя, – говорит, – отпустить его, он сызнова будет разбой держать; не строитель он вековой, а разоритель.

Вывел он Соловья в чисто поле и отсёк ему буйну голову.

Как приехали через три дня дети Соловьиные, как услышали, что нет в живых Соловья-разбойника, заплакали, закручинились. Не взял с них Илья ни серебра, ни золота.

– Это, – говорит, – вам именьице осталось от вашего батюшки, чтобы могли вы жизнь прожить честно и мирно, не разбойничать. Ступайте себе, берите ваше богатство-имение, оно мне не надобно.

Так и отпустил их на все четыре стороны, а сам остался служить у Владимира Красное Солнышко.

На дороге проезжей под самым городом Киевом стоит богатырская застава, а эту заставу оберегают ни много ни мало двенадцать богатырей. Атаманом на заставе сам старый богатырь Илья Муромец, податаманом – Добрыня Никитич, есаулом – Алёша Попович.

Три года стоят богатыри на своей молодецкой заставе, не пропускают ни конного, ни пешего, ни своего, ни чужого; мимо них ни зверь не проскользнёт, ни птица не пролетит; горностайка пробежит, и тот шубку оставит, птица пролетит, и та перо выронит. Разбрелись как-то богатыри: кто в Киев уехал, кто на охоту отправился – стрелять гусей, лебедей, а Илья Муромец заснул в своём белом полотняном шатре крепко-накрепко.

Едет Добрыня с охоты, видит на поле след от копыта лошадиного, богатырский след, не маленький, а величиною в полпечи. Стал Добрыня след этот рассматривать и говорит:

– Это не простой след, мыслю, что проехал мимо нашей заставы могучий богатырь из земли Казарской.

Приехал Добрыня на заставу, стал скликать своих товарищей:

– Ой вы гой-еси, братцы-товарищи! Что ж у нас за застава, коли мы не углядели, как мимо нас чужой богатырь из земли Казарской проехал? Как же это мы, братцы, на заставе не устояли? Надо теперь ехать в погоню за нахвальщиком!

Стали тут богатыри судить да рядить, кому ехать. Хотели было послать Алёшу Поповича.

– Нет, братцы, – сказал Илья, – это вы нехорошо придумали. Алёша жаден на золото, серебро. Увидит он на богатыре одежду дорогую, позарится и погибнет ни за что ни про что.

Хотели было ещё выбрать того да другого, но все оказались богатыри неподходящие. Тогда присудили ехать в поле Добрыне Никитичу.

Собрался Добрыня, оседлал своего коня, взял с собою палицу железную, тяжёлую, опоясал сабельку острую, взял в руки плеть шелко́вую и поехал догонять нахвальщика. Доехал до горы Сорочинской, въехал на гору, смотрит в трубку серебряную, видит: стоит удалой богатырь в поле, конь под ним – как гора, а сам он – как сенная копна, на голове шапка меховая, пушистая, всё лицо закрывает.

Поехал Добрыня прямо на богатыря чужеземного, закричал ему громким голосом:

– Эй ты, нахвальщик! Что же ты мимо нашей заставы проехал, нашему атаману Илье Муромцу не поклонился, нашему есаулу Алёше Поповичу ничего в казну не положил на всю нашу братию?

Заслышал богатырь Добрыню, повернул коня, поскакал к нему. Задрожала земля, всколыхалась вода в озёрах, а конь Добрыни пал на колени, едва его Добрыня на поводу удержал.

– Господи, Мать Пресвятая Богородица! – взмолился витязь. – Унеси ты меня от такого чудища!

Повернул он скорее коня и ускакал на заставу. Приезжает ни жив ни мёртв и рассказывает всё Илье Муромцу и товарищам. Говорит атаман:

– Ну уж, видно, мне, старому, самому придётся ехать в чисто поле, если Добрыня, мой крестовый брат, не справился, так больше мне некем и замениться.

Оседлал Илья своего верного бурушку, взял с собой палицу в девяносто пудов, опоясал саблю острую, прихватил копьё мурзамецкое.

Спрашивает его Добрыня Никитич:

– Ох, братец крестовый, славный богатырь, Илья Муромец! Выезжаешь ты на бой не на шуточный, на побои смертные, на удары тяжёлые: что же велишь нам делать? Куда нам идти, куда ехать прикажешь, чтобы тебя оберечь?

– Поезжайте вы на гору Сорочинскую, смотрите, выслеживайте наш богатырский бой: как увидите, что невмоготу мне больше с чужеземным богатырём биться, поспешайте ко мне на выручку.

Выехал Илья Муромец в чисто поле, посмотрел в свой кулак богатырский, видит: разъезжает богатырь громадный, тешится, кидает к небу палицу железную в девяносто пудов. Закинет он эту палицу выше облака ходячего, подъедет, подхватит одною рукой и вертит ею по воздуху, как лебяжьим пёрышком.

Страшится Илья Муромец: никогда ещё он такого силача не видывал. Обнял богатырь своего бурушку косматого, припал к нему, говорит:

– Ох ты, бурушко мой косматенький, ты мой добрый, верный товарищ и в радости, и в горести! Послужи-ка ты мне теперь верой-правдой по-старому, по-прежнему, чтобы не побил нас с тобой заезжий богатырь некрещёный в чистом поле, чтобы не срубил он мне буйной моей головушки!

Заржал конь, взглянул на богатыря и ринулся вперёд на страшный бой.

Подъехал Илья к богатырю заезжему, закричал:

– Эй ты, вор-нахвальщик! Зачем проехал нашу заставу и мне, атаману, челом не бил, есаулу нашему в казну не клал?

Увидал его богатырь заезжий, припустил на него своего коня. Всколебалась земля, затряслась, а у Ильи конь стоит как вкопанный, не дрогнет, сам Илья в седле не шелохнётся.

Съехались богатыри, ударились палицами, бились не жалеючи, со всей силы великой, так что у палиц рукояти пообломились, а ни тот ни другой не одолел, не ранил супротивника, даже доспехи целы остались, и оба они на конях усидели.

Обнажили они тогда свои сабли острые, разъехались, наскочили, ударились. Зазубрились сабли о кольчуги, переломились. Налетели они тогда друг на друга с копьями, переломились копья и маковки, а никто из них из седла не вылетел, не двинулся.

Сошли богатыри с коней, стали биться врукопашную. Схватились два силача, что ясные соколы, бьются, борются весь день до вечера, бьются, борются с вечера до полуночи, а с полуночи до зари утренней. Вдруг поскользнулся Илья, подвернулась у него нога, упал он на землю, а нахвальщику-то и на руку: сел он ему на грудь, вынул свой булатный кинжал – хочет отсечь Илье голову по плечи, а сам над ним насмехается:

– Старый ты старик, калечище! Тебе ли ездить в чисто поле, тебе ли стоять на богатырской заставе? Некому разве у вас на Руси сменить тебя, старого? Поставил бы ты себе у дороги келейку да и собирал бы подаяньице, вот и хватило бы тебе на пропитание до самой смерти.

Лежит Илья под ним, а сам думает:

«Разве неверно мне святые отцы напророчили, что на бою мне смерть не написана? А вот теперь я под богатырём лежу!»

Только подумал и вмиг почуял, что у него силушки-то вдвое прибыло: как подбросил он супротивника со своей груди богатырской, полетел тот выше леса стоячего, выше облака ходячего, упал и ушёл в землю по пояс.

Не срубил ему Илья буйну голову, отпустил его на все четыре стороны, воротился на заставу к богатырям.

– Ну, – говорит, – братцы мои крестовые, названые, тридцать лет езжу в поле, с богатырями бьюся, силу пробую, а такого чудища ни разу не видывал!

Собрал князь Владимир на пир всех богатырей, витязей; всех позвал, только одного позабыл – Илью Муромца. Обиделся старый богатырь, задумал думу недобрую. Взял он свой тугой лук с калёными стрелами, по киевским улицам похаживает, маковки золотые состреливает. Настрелял их много ли, мало ли и стал кричать, созывать по Киеву:

– Эй вы, нищие, убогие, собирайтесь-ка ко мне, я вас вином напою!

Бегут к нему отовсюду нищие, рады-радёхоньки, а он продал золотые маковки и накупил бочки вина, угощает их, сам с ними пьёт. Гуляют они не день, не два, похаживают по улицам, шутки пошучивают. Владимир видит, что дело плохо, рассердился на него богатырь, надо его сердце унять, а то несдобровать, пожалуй, и Киеву. Заготовил он пир лучше прежнего, созвал сызнова всех богатырей и стал с ними думу думать, совет держать: кого бы послать к Илье, чтобы звать его на честной пир.

– Кому же иному идти за Ильёю, – решили богатыри, – как не брату его названому, Добрыне Никитичу? С Добрыней они крестами поменялись, держали заповедь великую, чтобы меньший брат слушал большего, а больший – меньшого.

– Ну, Добрынюшка Никитич, тебе и идти к Илье с повинной, – велит Владимир. – Скажи ему, чтобы на старое не гневался: кто старое помянет – тому глаз вон!

Пришёл Добрыня к Илье, видит: сидит он с нищими, угощается, прохлаждается.

Говорит Добрыня товарищу:

– Ах ты, братец мой названый, славный богатырь Илья Муромец! Удержи ты свои руки белые, могучие, укроти своё сердце лютое; ты попомни нашу заповедь великую, чтобы старшему брату слушаться брата меньшого. Послал меня к тебе Солнышко Владимир-князь, просил тебя на старое не гневаться, а прийти к нему на честной пир, с ним, нашим Солнышком, помириться.

– Ну, – отвечает Илья, – знал Владимир-князь, кого за мной послать, никого другого я бы не послушался, а с тобой, крестовый брат названый, у меня заповедь положена: нельзя мне тебя ослушаться. Что ж, пойти пойду на честной пир, только уж и гостей своих с собой захвачу, пусть Владимир-князь на меня за это не прогневается.

Пошёл Илья по Киеву к княжескому терему, а за ним потянулась и вся нищая братия, всем он велел идти за собою в гридню на пированье.

Как завидел Владимир дорогого гостя, вскочил из-за стола, взял его за белы руки, целовал в уста, называл любимым богатырём, славным Ильёй свет Ивановичем.

Стали усаживаться за столы дубовые, ведёт Владимир Илью Муромца к столу, говорит ему:

– Ой же ты, Илья свет Иванович! Ты садись на любое место, на выбранное: хочешь – сядь по заслуге, по выслуге, по мою руку правую. Хочешь – сядь на место большее, в большой угол, а то хочешь – сядь, куда тебе, молодцу, вздумается.

Не сел Илья на место большее, не сел и по заслуге, по выслуге, а выбрал себе место среднее и с собой посадил всю нищую братию.

Поднесли Илье чару зелена вина да другую чару мёду сладкого. Выпил Илья и сказал князю:

– Ай ты, Владимир стольнокиевский! Знал ты, князь, кого за мной послать, знал, кому меня позвать! Не послал бы ты моего братца крестового, никого бы я другого не послушал. И уж плохо бы вам всем пришлось от меня, от старого. Ну да Бог тебя простит на этот раз, а кто старое помянет – тому глаз вон!

Так-то пировал Илья ровно три дня с князем да с княгинею, пировала с ними и вся нищая братия, и не только в гридне княжеской, а и по всему Киеву все пивоварни, все винные погреба были открыты на княжий счёт. Кто хотел, тот шёл и пил, пока его ноги носили. Зато и узнали во всём Киеве от старого до малого, что помирился Илья Муромец свет Иванович с Красным Солнышком, ласковым князем Владимиром, узнали и порадовались всяк по-своему – молодые плясать пошли, старые зелена вина отведали да песню затянули, а малые детушки собрались вокруг бабушек, послушать старинушку про прежнее да про бывалое.

От Золотой Орды, из-за Чёрного моря, поднялся татарский царь Калин Калинович, с сыном своим, Таракашком Корабликовым, с любимым зятем Ульюшкой.

Три года копил злой Калин-царь силу несметную, орду бесчисленную, да ещё и сын вёл сорок тысяч, и зять тоже сорок. Было с ними сорок царей да царевичей, королей да королевичей. Идёт орда, шумит, гудит, что саранча ненасытная: где пройдёт, там один пепел останется, всё поест, всё сожжёт, а что получше – с собою прихватит. На сто вёрст орда растянулась; от конского пару, от пыли тьма стоит, не видать днём солнца ясного, ночью – месяца светлого, а от духу татарского всякий крещёный человек за три версты бежит.

Не дошёл Калин-царь семи вёрст до Киева, остановился у Днепра, раскинул полотняный шатёр и велел войску своему привал сделать. Расположились татары в широком поле, расседлали коней, разложили костры, кто конину варит, кто сбрую чистит, кто коня кормит-поит, а царь Калин в своём шатре сидит на ременчатом стуле за дубовым столом и пишет грамоту ко Владимиру стольнокиевскому. Написал он грамоту скорёхонько и кликнул клич по всему стану:

– Эй вы, мурзы-бурзы, татаровья, кто из вас умеет говорить по-русски? Кто бы мог отвезти грамоту мою в город Киев, князю Владимиру?

Молчат мурзы-татаровья, друг за дружку прячутся.

Выкликнул тут Калин-царь во второй раз, выскочил к нему один бурза-мурза, татарин, ростом трёх сажён, голова с пивной котёл, промеж плеч косая сажень уложится.

– Ай же ты, Калин-царь милостивый, я знаю по-русски, могу свезти твою грамоту.

И наказывает ему Калин-царь:

– Поезжай ты, посол мой, не путём-дорогою, а лесами дремучими, лугами широкими, не въезжай в Киев через ворота, а перескакивай прямо через стену городовую, через башню наугольную; во дворе княжеском своего коня не привязывай, входи прямо в гридню столовую, да смотри, двери настежь распахивай; поклонов перед князем с княгиней не отсчитывай, а бросай им на стол мою грамоту.

Едет посол, как приказано, скачет через стену киевскую, входит в гридню, не кланяется, бросает грамоту на дубовый стол, говорит князю Владимиру:

– Эй ты, князь стольнокиевский, ты готовь-ка скорее свой Киев, очищай-ка улицы, расчищай ряды, приготовь побольше зелена вина, наш грозный Калин-царь к тебе в гости жалует, хочет взять себе в жёны твою княгиню Апраксию; отдавай-ка без бою, без кровопролития! Не отдашь добром – возьмём силою, всем вам тогда живыми не быть.

Сказал посол, повернулся, без поклона вон пошёл, дверь за собою захлопнул, так что оконницы зашатались, стёкла попадали. Запечалился Владимир Красное Солнышко, закручинился. На беду о ту пору все богатыри из Киева поразъехались. Думает Владимир-князь думу тяжкую:

«Разорит злой Калин-царь стольный Киев-град, возьмёт он меня в плен со княгинею, сожжёт он церкви, а иконы святые по реке вплавь пустит».

Надел Владимир чёрное платье, пошёл в храм Божий молиться.

Видит: идёт ему навстречу калика перехожий.

– Здравствуй, Владимир, князь стольнокиевский! Что ты приуныл, в чёрное платье оделся, иль недоброе что в Киеве случилося?

Рассказал Владимир калике про печаль свою.

– Ну, этому горю ещё можно помочь, – сказал калика, сбросил с себя платье каличье, и увидел князь Илью Муромца.

Обрадовался Владимир, бросился целовать богатыря:

– Ох, Илья свет Иванович, выручи, спаси от беды неминучей, созови богатырей, послужи, постарайся за веру христианскую.

– Да ведь ты, князь, нас, богатырей, нынче не жалуешь, не чествуешь, не велел нам в Киев-то и заглядывать! – Илья в ответ молвит.

– Ты послушай, свет Илья Иванович, хоть не ради меня с княгинею, не ради церквей и монастырей, а ради бедных вдов да сирот малых сослужи эту службу великую.

И бил тут Владимир Илье челом до сырой земли. Пошли они в княжеский терем, а Илья и говорит князю:

– Насыпай-ка, князь, одну мису чистого серебра, другую – красного золота, а третью – скатного жемчуга; поедем-ка мы с поклоном к Калину-царю, попросим у него сроку на три дня, чтобы могли мы в Киеве поуправиться.

Поехали они к Калину-царю, поклонились ему с подарками:

– Дай ты нам, Калин-царь, сроку три денька, чтобы отслужить нам обедни с панихидами, чтоб перед верной смертью друг с дружкой попрощаться.

Дал им Калин-царь сроку три дня, а Илья поехал к синему морю, где стояли богатыри, его товарищи, и скликивал их всех оборонять Киев, спасать вдов и сирот, выручать князя с княгинею.

Подъехали богатыри к Киеву, кинули жребий, где кому становиться: выпал жребий Илье рубиться посредине. Стали богатыри рубить силу татарскую, бились, бились, ни много ни мало двенадцать дней, не пивши не евши, без отдыха.

На тринадцатый день примахались их руки белые, притупились сабли острые, помутились очи ясные, и поехали они отдохнуть, соснуть чуток. Илья Муромец не поехал с поля ратного, знай рубит, знай колет без устали.

Видит он: впереди у татар глубокие рвы накопаны, а во рвах натыканы острые копья мурзамецкие.

Поскакал Илья ко рвам, а конь и проговорил ему по-человечьи:

– Ты хозяин мой, Илья Муромец! Первый-то ров я перескочу, и второй ров перескочу, а в третьем останемся и ты, и я!

Осерчал Илья на бурушку:

– Ах ты, травяной мешок, не богатырский конь! Не хочешь ты служить за веру христианскую!..

Стегнул коня по крутым бёдрам, взвился конь, два рва перескочил, а в третий упал вместе с хозяином. Набежали татары, заковали Илью в цепи железные, руки, ноги ему сковали, привели к Калину-царю.

– Славный богатырь, Илья Муромец! – говорит ему Калин-царь. – Послужи-ка мне теперь верой-правдою, как служил Владимиру, отпущу тебя через три года с честью, с милостью.

Отвечает Илья Муромец:

– Будь у меня только сабля острая, или копьё мурзамецкое, или палица боевая, я бы уж послужил по твоей по шее татарской!

Осерчал Калин-царь, кричит своим слугам, чтобы вели Илью в поле чистое, расстреляли его стрелами калёными.

А Илья говорит:

– Эх ты, царь Калин Калинович! И казнить-то как ты не знаешь, не ведаешь: кто же казнит богатыря стрелами калёными? Ты вели положить мою буйну голову на липовую плаху да и отсеки её по плечи.

– Ну, ведите его на поле, отсеките ему голову, коли ему того хочется, – приказал Калин-царь.

Повели Илью на поле, положили его на землю, хотят отсечь буйну голову.

Лежит Илья, молится угодникам, чует: силы-то вдвое прибыло. Как вскочил он с земли, как рванул цепи-оковы железные, свалились с него путы, рассыпались.

Схватил он тут самого сильного татарина, стал им, как дубинкой, помахивать: где махнёт – там и улица, отмахнётся – переулочек, сам-то приговаривает:

– Крепок татарин – не ломится, жиловат – не рвётся.

Только вымолвил, а голова-то у татарина уж и прочь летит, по пути татар побивает. Испугались мурзы, побежали, по болотам попрятались, по рекам потонули, бегут, переговариваются:

– Ай, не приведись нам ещё бывать в Киеве, с русскими богатырями встречаться!

Подошёл Илья к Калину-царю, схватил его за руки, поднял выше головы, бросил оземь – тут его и до смерти расшиб.

Подбежал к Илье его богатырский конь, бурушка косматый, сел богатырь в своё седло черкасское и поехал в Киев, к Красному Солнышку, князю Владимиру.

Задали в Киеве пир, какого ещё не бывало, а татары, что в живых остались, в свои степи убрались.

Недолго Илья погостил в Киеве, уехал в чисто поле, оберегать землю русскую на заставе богатырской, сражаться с врагами-недругами.

Проездил Илья ни много ни мало двенадцать лет, случилось ему быть близко Киева, и говорит он себе: «Дай-ка побываю я в Киеве, попроведаю, что там деется?»

Подъехал к княжескому терему, видит: у князя Владимира идёт весёлый пир. Вошёл Илья в гридню и остановился у двери. Глядит на него Владимир Красное Солнышко и не узнаёт своего старого богатыря.

– Откуда, – спрашивает, – ты, старик? Какого роду-племени, как тебя звать-величать?

Илья Муромец усмехнулся да и говорит:

– Свет Владимир Красное Солнышко, я Никита Заолешанин.

Не узнал богатыря Владимир-князь, так и поверил, что это Никита Заолешанин, не посадил его с богатырями да с боярами, а велел ему сесть с детьми боярскими, за меньший стол. Не сдержало сердце богатырское такой обиды. Задрожали стены в гридне, как поднялся Илья с места да как крикнул князю:

– Эй ты, князь Владимир стольнокиевский, не по чину мне место, не по силе честь; сам-то ты сидишь с во́ронами, а меня посадил с воронятами!

Разгневался Владимир-князь:

– Уж не думаешь ли ты, Никита, что у меня и богатырей нет, чтоб унять тебя?

Посылает он трёх самых сильных богатырей:

– Идите-ка, проучите невежу, выкиньте его вон из гридни!

Вышли из-за стола три богатыря, стали Илью подталкивать, да не могут его с места стронуть, даже колпак на голове не шевельнётся.

– Ну, князь, – говорит Илья, – если хочешь потешиться-позабавиться, давай-ка сюда ещё трёх богатырей!

Вышли и ещё три богатыря: толкают Никиту, изо всех сил стараются, а он стоит себе на месте как ни в чём не бывало, ни рукой, ни ногой не шевельнёт.

– Давай, – говорит, – князь, ещё трёх, видишь, этих мало.

Посылает Владимир и ещё трёх: налегают богатыри, аж вспотели, а не могут сдвинуть Илью с места.

А Добрыня Никитич, крестовый брат Ильи Муромца, давно его признал, сидит подле князя, молчит, на богатырей посматривает.

Наконец не стерпел Добрыня.

– Аль не видишь, – говорит, – князь, что это не Никита Заолешанин? Разве может кто другой так с богатырями расправляться, кроме Ильи Муромца, моего брата крестового, названого? Смотри, князь, не умел ты встретить, угостить дорогого гостя – не удержать его тебе ни честью, ни лаской!

А Илья Муромец тряхнул своей буйной головушкой, порасправил руки могучие и молвит Владимиру:

– Добро же, Владимир, князь стольнокиевский, теперь уж мой черёд пришёл – смотри, как бы не отпала у тебя охота тешиться!

Как прошёлся Илья раз-другой по гридне, как хватил богатырей одного, да другого, да третьего: повалились богатыри, что снопы лежат, кто ползёт, кто сидит, а кто и встать не может. А Илья у стола похаживает, железные сваи между мест, что солому, поламывает, скамьями потрескивает. Сам князь за печку со страху забился, собольей шубой закрылся.

Притомился Илья, успокоился.

– Довольно, – говорит, – мне шутки пошучивать, пора и честь знать.

Говорит ему князь Владимир:

– Ох, Илья свет Иванович, ты садись на первое место, по правую мою руку, а не хочешь – садись на второе место, по левую руку, а то сядь, куда тебе вздумается, я честь воздам тебе по чину, по заслуге.

Встал Илья перед князем, скрестил на груди руки мощные, а как заговорил, задрожали оконницы в гридне, заходили на столах чаши серебряные:

– Владимир стольнокиевский, князь земли святорусской, правду тебе сказал мой брат названый, молодой Добрынюшка Никитич: не умел ты меня встретить, угостить с лаской да с почестью, посадил ты меня, богатыря, за меньший стол, на отъезде уж тебе меня не сдержать, поздно хватился чествовать – уеду я из Киева в чисто поле, широкое раздолье!

Был тут Илья – и нет его, пропал его богатырский след, по тех пор его и видели.

В гридне у князя Владимира шумно, много собралось и бояр, и князей, и богатырей могучих. Но не пир идёт в гридне, не столованье, а держат бояре совет, думают думу крепкую: подступает к Киеву царь Мамай со своей неверной силой бусурманской.

– Князья мои славные! Бояре, витязи могучие! – говорит Владимир Красное Солнышко. – Как нам защитить Русь православную, как нам одолеть Мамая неверного?

Спорят князья да бояре, шумят, всяк своё предлагает; и порешили они строить вокруг Киева белокаменную стену и засыпать её жёлтым песком.

Встал тогда Илья Муромец и говорит:

– Чем стену строить, лучше послать к Мамаю гонца, попросить у него сроку три месяца, а тем временем силу накопим, призовём богатырей, что стоят на Куликовом поле в шатрах полотняных.

Послушались Илью, снарядили посла, стал посол у Мамая срока просить на три месяца. Засмеялся Мамай:

– Хоть бы на три года я вам сроку дал, так и то вашим богатырям со мною не справиться. У меня-то силы что листа в лесу, у меня-то девять сыновей, да девять дочерей, да девять зятьёв – все такие богатыри, что сырое дубьё с корнями выворачивают. Дам я вам сроку три месяца, как просите, справляйтесь, коли можете.

Прискакал гонец в Киев с ответом Мамая-царя; обрадовался Владимир и послал Илью на Куликово поле скликать богатырей.

Оседлал Илья коня, выехал на широкий двор, ударил коня плёткой по крутым бёдрам, понёсся конь, что вихрь степной, к полю Куликову.

Приехал Илья к богатырям, созывает их на бой с Мамаем-царём. Говорят ему богатыри:

– Ой же ты, Илья Иванович! Сойди-ка ты к нам в шатёр да выпей-ка сперва чару зелена вина!

Вошёл Илья в шатёр, выпил чару зелена вина в полтора ведра и охмелел; заснул он богатырским сном на двенадцать дней. А Владимир-князь в Киеве богатырей ждёт не дождётся, наконец не стерпел, послал за ним молодого Ермака Тимофеевича, племянника Ильи Муромца.

Выбрал себе Ермак коня богатырского, седлал его крепко-накрепко и поскакал отыскивать богатырей и Илью Муромца. Подъехал он к шатру, где пировали богатыри, стегнул плетью по белому полотну и закричал зычным голосом:

– Эй вы, могучие богатыри! Зовёт вас Владимир-князь в Киев на выручку: наступает на город Мамаева сила неверная!

Отвечали богатыри:

– Молодой Ермак свет Тимофеевич! Сойди с коня да выпей с нами чару зелена вина!

– Не хочу я заснуть, как мой дядюшка, – отозвался им молодой витязь. – Коли выпью и я, так, пожалуй, тоже не ворочусь в Киев.

Вернулся он тем же путём-дорогой к Киеву и видит: нельзя ему проехать, обступила Киев сила Мамаева, рать бусурманская.

Поскакал Ермак под гору, да как рванулся на силу несметную, как пошёл колоть, да рубить, да палицей помахивать! Побил Мамаевой рати без счёту, а всё как будто бусурман не убыло.

Проснулся Илья Муромец в шатре, говорят ему богатыри, что приезжал к ним молодой Ермак Тимофеевич, а после отправился один воевать с татарами.

– Что же вы это наделали? – сказал им Илья. – Ведь Ермак-то молод ещё, одному ему не справиться, он умаялся, воевавши с силой неверной. Седлайте-ка поскорее ваших коней да поедемте все к нему на выручку.

Приехали богатыри к Киеву. Облегла Киев сила черным-черна, а Ермака и не видать, и не слыхать.

Стал тогда Илья рассылать богатырей: кого от синя моря, кого от чиста поля, кого от Почай-реки, сам поехал прямо в середину.

Как пробились богатыри до середины татарского войска, так и увидели: молодой Ермак Тимофеевич на своём коне соколом полётывает, отдыхать не думает.

Подъехал к нему Илья, обнял за плеча могучие:

– Довольно тебе, витязь, утруждаться, поработал ты до устали: отдохни-ка теперь, дай и нам, старикам, потешиться!

Поехал тогда Ермак на холм, лёг в шатёр спать, а Илья с богатырями добили силу Мамаеву ни много ни мало в три часа.

Поехали они после с Ермаком пировать к Владимиру Красному Солнышку в Киев. Встретил их князь с почестью, завёл пир горой, угощал яствами сахарными, через тридцать дней поразъехались богатыри в разные стороны на свои заставы крепкие, в поле чистое.

Чисто поле раскинулось перед Ильёй, и видит он: идёт навстречу калика перехожий, старчище Иванище.

– Здравствуй, брат Иванище, сумка перемётная, откуда бредёшь, куда путь держишь?

– Здравствуй, Ильюшенька, иду я ко святым местам, а был-то в Царьграде.

– Ну, что в Царьграде, всё ли по-старому, по-прежнему? Так же ли по церквам звонят, так же ли дают милостыню вам, каликам?

– Ох, друг Ильюшенька! Всё-то в Царьграде не по-старому, всё-то не по-прежнему: и звон по церквам не таков, как был, и милостыни давать не велено; засел у князя Царьградского в тереме великанище Идолище, всем теремом завладел, что хочет, то и делает.

– И ты его клюкой не попотчевал? Эх ты, Иванище, Иванище! Силы-то у тебя вдвое против меня, а смелости нет и в полменя. Снимай-ка своё платье стариковское, оденусь я каликой перехожим, чтобы не узнало меня Идолище поганое. Ты же одевайся в мою одежду богатырскую и стереги моего коня, а я схожу в Царьград, с Идолищем рассчитаюсь.

Помялся было Иванище, да делать с Ильёй нечего: не отдашь добром – возьмёт силою, ведь в бою ему смерть не написана. Снял калика свою сумку перемётную, снял своё платье длинное, свою шляпу чёрную, бархатную, земли греческой, отдал Илье клюку здоровенную в девяносто пудов, а сам сел при дороге коня богатырского стеречь.

Зашагал Илья к Царьграду – что ни шаг, то по полверсты отмеривает. В Царьграде прямиком прошёл он на княжий двор, к высокому терему.

Идёт Илья, мать сыра земля под ним дрожит, а татаровья, слуги Идолища, над ним посмеиваются:

– Эй, каличище перехожий! Экий невежа затесался! Наш-то Идолище двух сажён ростом, да и то пройдёт по горенке – не слыхать, а ты идёшь – стучишь да гремишь.

Не глянул на них Илья, подошёл под окно и закричал во весь богатырский голос:

– Ай ты, великий князь Царьградский! Дай-ка ты мне, калике, золотую милостыню, чтобы было мне чем душу спасать!

Слышит князь Царьградский, что голос-то Ильи Муромца, и обрадовался, а Идолище ему говорит:

– Это откуда же такой калика взялся? Кажется, было у нас с тобой, князь, положено, чтобы не давать каликам милостыни, а теперь калика под окном стоит.

А Илья-то уж и зову не ждёт, сам идёт в гридню княжескую. Видит он: сидит Идолище две сажени росту, в плечах косая сажень, глазища – что пивные чаны, головища – что лоханка, нос – что локоть торчит. Сидит Идолище, прохлаждается, по полхлебу зараз уписывает, по ведру браги сразу пьёт; съест – кричит, чтобы ещё несли.

Встал Илья у дверной притолоки, на Идолище посматривает.

– Ты откуда, калика, взялся? – спрашивает его Идолище. – Аль же слышал, калика, что у нас с князем заповедь положена – не давать милостыни.

– Не слыхал я про вашу заповедь, – отвечает Илья, – а пришёл я с князем царьградским повидаться.

– Старчище каличище, – говорит опять Идолище, – ты ведь много на своём веку исходил, много и повидал. Может, видывал и богатыря вашего хвалёного, Илью Муромца?

– Как не видеть, – отвечал Илья, – мы с ним братцы крестовые.

– А расскажи-ка мне, старичище, каков из себя ваш Илья? Больно уж мне хотелось бы его повидать.

– Коли хочешь повидать Илью, так посмотри на меня; он и ростом с меня, и из лица такой же.

– А по многу ли ваш богатырь ест-пьёт зараз?

– Ест он по три калачика, пьёт зелена вина по жбанчику.

– Эге, так какой же он тогда богатырь? Дрянь он, ваш богатырь! Вот я, так по целому быку зараз полдничаю, по три ведра вина зараз пью.

Усмехнулся Илья.

– Да, – говорит, – была вот у моего батюшки корова обжорлива: объелась она как-то пойлом да и лопнула; как бы и с тобой, Идолище, того же не случилось!

Осердился Идолище, кричит:

– Как ты смеешь со мною так разговаривать?

Бросил в Илью нож, но Илья не промах: отстранился, отмахнул нож шапкой, пролетел он в дверь, сшиб с петель, а за дверью двенадцать татар, кого ранил, кого и до смерти убил. Раненые клянут своего Идолища, а Илья говорит:

– Мне батюшка всегда наказывал: плати долги скорёшенько, тогда и ещё дадут!

Пустил он в Идолище шапкой своей греческой, ударился Идолище головой об стену, так что и стену проломил, а Илья добил его клюкой каликиной, а после и всех татар, его слуг, перебил.

Угостил его князь царьградский, уговаривал остаться жить навсегда в Царьграде, да не остался Илья.

– Нет, – говорит, – у меня за городом товарищ оставлен.

Пошёл в поле, где оставил Иванища, переоделся опять в своё цветное платье, сел на коня и сказал калике на прощание:

– Ты, старчище Иванище, не оставляй впредь христиан на жертву татаровьям!

Бредёт старый богатырь Илья Муромец по полю, видит: разошлась дорожка на три пути, а при распутье лежит бел-горюч камень, и на том камне написано: «Кто направо поедет – тому женату быть, кто влево поедет – тому богатым быть, а кто прямо поедет – тому убиту быть». Призадумался Илья:

– Богатство-то мне, старому, ни к чему, жениться мне не в пору, а поеду-ка я по прямой дорожке, в бою мне ведь смерть не написана.

Поехал он прямо через топи, болота, через леса дремучие. Навстречу ему сорок станичников-разбойников, наезжают из-под тёмных дубов, сами промеж собой разговаривают:

– Экий конь-то богатырский у витязя, экий конь-то у него знатный! Мы такого коня и не видывали. Эй ты, молодец, русский богатырь, ты стой-постой, от нас не убежишь!

Остановил Илья коня.

– Ой вы, братцы, станичники-разбойнички, ночные придорожнички! Вам с меня взять-то нечего: шубёнка на мне в пятьсот рублей, шапочка на мне в три сотенки, а рукавички стоят всего сотенку. Коня своего я не оценивал, на базар не важивал, да и цены ему нет: он броду не спрашивает, через реки, через долы перескакивает.

Засмеялись разбойники:

– Вот доброго человека нам Бог наслал – сам про своё добро поведал, чего и не спрашивали!

А Илья Муромец вынимает из своего колчана калёну стрелу, берёт свой тугой лук и намечает сырой столетний дуб. Взвилась стрела, загремела, попала в дуб, расщепила его на мелкие кусочки, а разбойники от одного грому стрелы богатырской на землю попадали, с перепугу ни живы ни мертвы лежат.

Как опомнились они, пустились за Ильёй вслед, побросались перед ним на колени, говорят ему:

– Ох ты, свет наш богатырь, витязь удалый! Ты возьми всю нашу казну, золото, серебро, платье цветное, коней табуны, ты будь нашим атаманом на́большим, а мы тебе станем служить верой и правдою, за тебя в огонь и в воду кинемся…

Посмотрел на них Илья с усмешкой:

– Ой, вы, станичники-разбойники! Не надо мне ни серебра, ни золота вашего: кабы брать мне со всех золотой казной, так за мной бы рыли ямы глубокие; кабы брать мне ваше цветное платье, за мной бы были горы высокие; кабы брать мне ваших добрых коней, за мной бы гоняли табуны великие!

Хлестнул он коня, только они его и видели.

Воротился Илья к распутью и поправил надпись на бел-горюч камне: «По прямой дорожке ездил – и убит не был».

«Дай-ка, – думает Илья, – поеду я теперь направо».

Поехал богатырь, выехал через лес на поляну, а на той поляне широкой стоят палаты белокаменные, златоверхие, словно целый город. Палаты те по поляне раскинулись, широко ворота золочёные растворены.

Въехал Илья на широкий двор, а на крыльце встречает его красавица-королевична, с нянюшками, с мамушками, с сенными девушками.

– Добро пожаловать, добрый молодец! Ты, верно, с дороги-то умаялся? Выпей у нас чару зелена вина, откушай нашего хлеба-соли досыта.

Взяла его королевична за белы руки, повела в гридню светлую, несут ему сенные девушки вина, мёду, яства сахарные.

А королевична его уговаривает:

– Ты, поди, устал с дороги, умаялся, выпей чару да ложись спать на перины пуховые.

Видит Илья, что стоит у стены кровать высокая, точёная, золочёная, расписанная. Догадался он, что кровать-то волшебная, схватил королевичну и бросил её на кровать.

Раскрылся под кроватью пол, и свалилась девица в погреба глубокие, а в погребах тех было уже много королей да королевичей – всех их обманула королевична, все попадали с кровати волшебной.

Взял Илья золотые ключи, отпер погреба и выпустил всех пленников на волю.

– Ступайте, – говорит, – к вашим семьям, к отцам, к матерям, к малым детушкам.

Идёт позади всех сама королевична. Не пощадил её Илья, лютой смерти предал.

Всё её богатство-имущество роздал Илья выпущенным пленникам, а терема златоверхие сжёг; сам же воротился опять к бел-горюч камню и исправил вторую надпись: «Направо ездил – холостым вернулся».

«Дай, – думает Илья, – поеду я теперь по левой дороженьке, где богату быть».

Поехал налево, доехал до камня, на котором была надпись, что лежит под ним богатство великое. Поднял Илья камень и нашёл сундук с несметной золотой казной.

«К чему мне, старому, богатство? – задумался богатырь. – Построю-ка я на эти деньги монастыри да церкви златоглавые».

Построил Илья Муромец монастыри да церкви златоглавые, зазвонили в тех церквах звоны колокольные. Воротился тогда Илья к бел-горюч камню и новую надпись сделал: «По левой дороженьке ездил – да богатым не стал».

Гудит земля – из славного города Ростова идут два витязя, два молодца смелые, удалые: один – сын попа соборного, Алёша, другой – его брат названый, Еким Иванович. Едут они нога в ногу, стремя к стремени, плечо к плечу. Пусто поле кругом, ни птицы перелётной, ни зверя лютого, ни души человеческой. Видят они: лежит при дороге камень, а на нём что-то написано.

– Посмотри, братец, что на камне написано? – говорит Алёша Екиму.

– А написано, что одна дорога ведёт в Муром, другая – в Чернигов, а третья – в Киев, к ласковому князю Владимиру. Которой же дорогой изволишь ехать? – спрашивает Еким.

– Поедем-ка в Киев, к князю, – отвечает Алёша Попович.

Доехали они до Сафат-реки и раскинули на зелёном лугу шатры полотняные.

Алёша лёг спать, Еким пустил коней пастись, а сам тоже уснул в своём шатре.

Встал Алёша с зарёй, умылся, помолился на восток, а Еким меж тем коней сводил на водопой и оседлал. Собрались они в путь, как вдруг идёт им навстречу калика перехожий, богато одетый. На страннике соболья шуба, лапотки золотом и серебром расшиты, шляпа образца греческого, в руках плеть в пятьдесят пудов, свинцом налитая.

Рассказывает им калика:

– Встретил я Тугарина Змеевича: вышиною он трёх сажён, меж плечами косая сажень уляжется, а между глаз можно калёную стрелку положить. Конь его – что зверь лютый, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит.

Захотелось Алёше с Тугарином побиться, и просит он калику:

– Отдай-ка мне твоё платье каличье, а взамен возьми моё, богатырское.

Поменялись они одеждою, а свой кинжал булатный Алёша себе оставил.

Пошёл Алёша за Сафат-реку, и завидел его Тугарин Змеевич.

Как закричал Тугарин, дрогнула земля, тёмные леса ниже травы преклонились, воды из рек повылились, а Алёша стоит, еле жив, ноги подкашиваются.

– Гей ты, калика перехожий! Не видал ли ты Алёшу Поповича? Мне бы его найти да копьём заколоть, огнём пожечь!

Прикрылся Алёша шляпой, так что не видать его лица белого, и говорит:

– Ой ты гой-еси, Тугарин сударь Змеевич, не прогневись на меня, старого, на калику убогого; я от старости оглох, подъезжай ко мне поближе, чтоб услышал я, что мне сказываешь!

Подъехал Тугарин, а Алёша как хватил его каликиной плетью по голове, так что тот без памяти с коня свалился.

Снял Алёша с Тугарина его цветное платье, дорогими каменьями вышитое, не дешёвое платье, ценою во сто тысяч, и на себя надел. Сел на Тугаринова коня богатырского, прихватил оружие и поехал к своим шатрам.

Как увидели его Еким с каликой, испугались, подумали, что за ними Тугарин гонится. Повскакали на коней и помчались уж не к Киеву, а назад, к Ростову.

Видит Алёша Попович, что бегут от него товарищи, кричит им, догоняет, а они ещё пуще коней подстёгивают, ещё пуще поскакивают. Наконец нагнал их, а Еким Иванович и оглянуться боится, бросил наотмашь свою палицу тридцатипудовую. Попала палица Алёше прямо в грудь, грянулся он из седла черкасского оземь, а Еким Иванович соскочил с коня, выхватил свой кинжал булатный и хотел уж добить Тугарина, распороть ему грудь, как вдруг видит на Тугарине золотой крест.

Заплакал Еким Иванович:

– Это за грехи меня Бог наказывает! Ведь я убил своего брата названого, Алёшу Поповича!

Сошёл и калика с коня, стали они за Алёшей ухаживать: и трясли его, и качали, и лили ему в рот снадобье заморское. Открыл глаза Алёша, встал, покачивается, еле на ногах держится. Калика снова своё каличье платье надел, а Алёша своё богатырское, а Тугаринову одёжку с собой повезли.

Приехали они в Киев, на пир к Владимиру Красному Солнышку. Едва усадил их Владимир за стол, как вдруг отворились двери дубовые и двенадцать могучих богатырей внесли на золотой доске Тугарина Змеевича. Сел Тугарин на лучшее место, между княгиней и князем. Понесли яства сахарные, наставили питья медвяные, заморские, и стали все есть, пить, беседу водить. Видит Алёша, что Тугарин по целой ковриге хлеба глотает, огромной чашей вина запивает.

– Что это, князь ласковый, у тебя за невежа сидит? – говорит Алёша Владимиру. – Не умеет он за столом княжеским ни есть, ни пить; над тобой, Солнышком, насмехается! Была у моего батюшки старая собака, до костей завидливая, костью та собака и подавилась: я её за хвост взял да и под гору метнул; то же будет от меня и Тугарину!

Рассвирепел Тугарин, потемнел со злости, выдернул свой кинжал и метнул им в Алёшу; тот пригнулся, пролетел кинжал, а Еким Иванович на лету его и подхватил.

– Братец названый, Алёша Попович, сам ли в него нож бросишь или мне позволишь?

– И сам не брошу, и тебе не позволю, а поборюсь-ка я с ним завтра поутру в чистом поле, побьюсь с ним об великий заклад, а в заклад положу свою буйну головушку.

Зашумели по гридне, заговорили, заспорили: все заклад держат за Тугарина, кто деньги, кто товары, кто корабли подписывает. За Алёшу никто не поручится, только один князь черниговский. У Тугарина-то были крылья бумажные, взвился он на своих бумажных крыльях и стал летать по поднебесью.

Поехали Алёша с Екимом в свои шатры на Сафат-реке. Всю ночь Алёша не спит, Богу молится, чтобы дал Бог тучу громовую, грозовую, чтобы смочила дождём Тугариновы крылья. Услышал Бог молитву, налетела грозная туча с вихрем, с дождём, с градом великим, прибила, примочила Тугариновы крылья, упал он на землю, а Алёша уж тут как тут, сидит на добром коне, острой сабелькой помахивает. Заревел на него Тугарин:

– Не тронь меня, Алёша, со мною не спорь! Захочу – я тебя огнём спалю, захочу— конём стопчу, а то и копьём заколю!

Подъехал Алеша к нему близёхонько, сабелькой помахивает и говорит:

– Что же ты, Тугарин, нашего заклада не держишь? Бились мы с тобой об заклад, что будем бороться один на один, а теперь за тобою стоит сила несметная!

Оглянулся Тугарин, какая за ним стоит сила несметная, а Алёше только того и надобно: взмахнул саблей острой и отсёк его буйну голову.

Соскочил Алёша с коня, поднял голову и привязал её к стремени. Приехал на княжеский двор, бросил голову посреди двора, а Владимир Красное Солнышко идёт уж ему навстречу, берёт за руки белые, ведёт в гридню, говорит:

– Спасибо тебе, Алёша Попович, избавил ты меня от невежи Тугарина, за то жалую тебя своей службой княжеской: живи у меня в Киеве сколько хочешь, служи мне верой-правдою.

Остался Алёша Попович в Киеве, на службе княжеской, там ему и славу поют – славу поют, честь воздают.

Любимая жена богатого боярина Никиты Романовича, Мамелфа Тимофеевна, родила ему сына, Добрыню. Умер Никита, когда сын был ещё маленьким, и осталась Мамелфа Тимофеевна вдовой, стала сына растить, воспитывать.

Уродился Добрынюшка пригожий да умный, всем на диво; говорить начнёт – прельстит всякого; в гусли заиграет – всё бы его слушал не наслушался; а уж вежливостью да угодливостью никого против него в целом Киеве не сыскать. Выучила его мать грамоте, умел он и читать, и писать. К пятнадцати годам вырос, окреп, стал богатырём хоть куда. Пришёл он к своей родимой матушке и просит у неё благословения:

– Хочу я, родимая моя, поехать на горы Сорочинские, хочу потоптать Змеёвых детёнышей, малых змеёнышей, хочу освободить добрых молодцев, что к ним в плен попали.

– Ох, дитя ты моё милое, неразумное, где тебе со змеями биться, ты ещё почти что ребёнок; не езди, дитя, на горы Сорочинские, не топчи змеёнышей, а пуще всего бойся Пучай-реки: она изменчивая, бурливая, не купайся в её струйках, не заплывай за середнюю: середняя-то струйка что огнём сечёт.

Не послушался Добрыня матери, пошёл к стойлу лошадиному, выбрал себе доброго коня, Самолёта, и поехал на горы Сорочинские, топтать малых змеёнышей.

Скачет добрый конь, поскакивает, топчет змеёнышей, потаптывает, а зной летний так и палит удалого молодца; жарко ему, в пот ударило.

«Дай, – думает, – выкупаюсь я в Пучай-реке».

Течёт речка Пучай тихохонько, струйка за струйкой бежит по камешкам. Разделся богатырь, снял свою шляпу широкополую, греческую, скинул своё платье цветное, доспехи богатырские и бросился в реку. Проплыл одну струйку, проплыл и другую; текут струйки тихохонько, смирнёхонько, песку не замутят.

«Вот слывёт Пучай-река изменчивой да опасной, – думает Добрыня, – а она как лужа дождевая».

Переплыл третью струйку, середнюю, слышит: поднялся шум с западной стороны. Глянул вверх, видит: летит Змей Горыныч, сыплются от него искры, словно дождь идёт.

– Эге! – говорит Змей. – Давно я тебя, Добрыня, поджидаю; захочу – к себе в пещеру унесу, захочу – тут же, на месте, проглочу.

Нырнул Добрыня, мастер был он плавать, проплыл под водой до берега, вышел, смотрит: ни коня его нет, ни платья, ни оружия, лежит только одна шляпа греческая.

А Змей-то над ним кружится, двенадцатью хоботами помахивает, хочет его пламенем сжечь, хоботами зашибить.

Захватил тогда Добрыня песку полную шляпу и бросил в Змея: полетела шляпа что куль-пудовик, и отшибла у Змея сразу все двенадцать хоботов. Упал он на землю, а Добрыня вскочил ему на грудь и хотел было жизни лишить, как взмолился ему Змей Горыныч:

– Не губи меня, богатырь, а положим с тобой лучше заповедь: чтобы мне не летать к вам в Киев, а тебе – не топтать моих змеёнышей.

Поверил Добрыня, отпустил Змея. Взвился он высоко-высоко над Киевом, а в ту пору гуляла в саду княжеском молодая племянница Владимира, краса-девица Забава Путятична. Прохаживается Забава по саду со своими нянюшками, мамушками, беды не чует, а Змей высмотрел её из поднебесья, как стрела спустился на землю, прилёг, привскочил, подхватил девицу на свои крылья змеиные и унёс к себе в пещеры, норы глубокие.

Прибежали нянюшки, мамушки, рассказали князю Владимиру, что унёс Змей Забаву Путятичну. Созывает князь всех чародеек, всех знахарок, чтобы выручили они племянницу, да не может никого докликаться, никто не берётся спасать девицу из плена Змеева.

Говорит тогда князю Алёша Попович:

– Никому не спасти твоей, князь, племянницы от Змея, кроме Добрыни Никитича, моего брата названого.

Послали за Добрыней. Приказывает ему Владимир-князь:

– Поезжай-ка, Добрыня Никитич, к Змею Горынычу в пещеру, высвободи Забаву Путятичну!

Пошёл Добрыня к своей родимой матушке, Мамелфе Тимофеевне, растосковался:

– И зачем ты меня, матушка, растила, холила? Должен я теперь со Змеем биться – ведь убьёт меня Змей, стащит в свои норы глубокие.

– Ложись, дитятко, спать, утро вечера мудренее, – молвила Мамелфа Тимофеевна. Уложила его, а поутру благословила в путь и наказывает: – Вот тебе плёточка шелко́вая: как приедешь на горы Сорочинские, станешь топтать змеёнышей, ты стегай своего коня покрепче промеж ушей да стегай его посильнее промеж ног – станет он поскакивать, змеёнышей отряхивать и потопчет их всех.

Взвился богатырский конь, понёс Добрыню на горы Сорочинские, к Змеевой норе.

Как завидели Добрыню змеёныши, обвились они вокруг ног коня богатырского, подточили над копытами щёточки, чтоб не смог конь поскакивать, чтоб он на колени пал. Вспомнил тогда Добрыня о плётке, которую мать ему дала, стегнул коня и меж ушей, и между ног: заскакал конь, отряхнул змеёнышей с ног, попадали они на землю, а он потоптал их всех до единого.

Прилетел Змей Горыныч, увидал, что все змеёныши потоптаны, и говорит Добрыне:

– Зачем не сдержал ты заповеди, потоптал моих змеёнышей?

– А зачем ты летел мимо Киева да унёс племянницу княжескую? Отдай-ка мне её без бою, без кровопролития.

– Нет, не отдам я её без бою, будем мы с тобой биться насмерть!

Схватился с ним Добрыня, бились они три дня и три ночи, и сумел богатырь одолеть Змея Горыныча, отрубил все его головы.

Сошёл он в Змеёвы норы глубокие, а там томятся в плену сорок царей-царевичей да сорок королей-королевичей, а с ними и Забава Путятична.

Отпустил Добрыня всех Змеёвых пленников на волю, посадил Забаву с собой на коня и поехал к Киеву.

По пути наехал Добрыня на глубокий след лошадиный: ушёл тот след по колено в землю.

Надумал он чужого богатыря нагнать и померяться с ним силой, да и дальше поехал. Неподалёку от Киева встретил Добрыня своего брата названого, смелого Алёшу Поповича, и говорит ему:

– Возьми-ка ты, Алёша, Забаву Путятичну, доставь её с честью в Киев, к князю Владимиру, а я поеду по следу, посмотрю, какой такой богатырь проехал, что конь у него по колено в землю ушёл.

Поехал Добрыня по следу и повстречал удалую поленицу.

Поленица та была дочь Микулы Селяниновича – Настасья Микулична. Оглядела она богатыря и сказала:

– Дай-ка посмотрю, каков ты богатырь: коли мне не полюбишься, так в полон возьму, а коли по сердцу придёшься – на себе женю.

Пришёлся ей Добрыня по сердцу, и поехали они в Киев, повенчались да и зажили припеваючи.

Три года Добрыня жил у ласкового князя Владимира в стольниках, да три года в чашниках, да три года послом служил.

Посылает его как-то Владимир:

– Поезжай-ка, Добрынюшка, порасчисти дорожку прямоезжую в Золотую Орду, покори мне чудь белоглазую, собери дани с калмыков да татар.

Вернулся Добрыня домой, стал седлать своего Самолёта-коня, а мать то увидела и спрашивает:

– Ты куда собираешься, дитятко милое? Когда ждать себя велишь?

Отвечает ей Добрыня:

– Государыня моя, родимая матушка! Когда жив буду – и сам вернусь, а не жив буду – и ждать вам будет некого.

Пошла мать в светёлку, к молодой его жене Настасье Микуличне, молвила:

– Молодая ты моя невестушка! Сидишь ты тут, прохлаждаешься, над собой невзгоды не чуешь: улетает наш сокол неведомо куда, уезжает, собирается в дальний путь. Ты пойди, спроси его, когда назад будет?

Выбежала Настасья в одной рубахе, без пояса, в одних чулочках, без чоботов, бросилась к мужу, встала у его правого стремени, отвесила поясной поклон, коснулась правой рукой до земли:

– Ты скажи мне, государь мой, Добрыня Никитич, когда приедешь, долго ли тебя ждать велишь?

Взглянул на неё Добрыня с лаской:

– Ты любимая моя, молодая жена, свет Настасья Микулична! Жди ты меня три года; не приеду через три года – дожидайся ещё три, а если шесть лет минуют и не приеду я из чиста поля, значит, нет меня в живых. Тогда считай себя вдовой и иди замуж за кого хочешь: хоть за русского богатыря, хоть за боярина, хоть за своего, хоть за татарина, только помни один мой наказ: не иди замуж за брата моего названого, за Алёшу Поповича, – не будет тебе с ним счастья.

Обещала ему Настасья, попрощалась, заплакала.

Благословила мать Добрыню, и поскакал он в чистое поле. Остались мать и жена одни, вдоволь наплакались, натужились:

– Закатилось наше солнышко ясное, скрылся от нас наш светел месяц!

Идут дни за днями частым дождичком, нарастают недели за неделями, что трава луговая, плывут годы за годами, что река течёт.

Прошли шесть лет – не приехал Добрыня. Сидят Настасья Микулична с Мамелфой Тимофеевной, горюют, а Алёша Попович пришёл к ним и говорит:

– Полно вам ждать Добрыню, я с неделю как приехал из чиста поля и видел его убитого: лежит Добрыня у ракитового куста, голова у него проломлена, богатырская грудь прострелена, проросли сквозь его тело цветы лазоревые.

Зарыдала мать, закручинилась Настасья, говорит:

– Велел мне Добрыня ждать его шесть лет, а я буду ждать его двенадцать лет, успею ещё замуж выйти.

Сызнова потянулись дни за днями, недели за неделями, годы за годами. Прошли и ещё шесть лет, а о Добрыне всё ни слуху, ни весточки.

Другой раз приходит Алёша Попович, а с ним идёт сам Владимир Красное Солнышко, сватает Настасью:

– Что же ты будешь жить вдовой? Ведь уж не приедет Добрыня, иди замуж за Алёшу Поповича! Не пойдёшь добром – возьмём силой!

Не посмела Настасья ослушаться князя, взяли её за белые руки, повели на пир свадебный.

А Добрыня Никитич тем временем полонил все земли, в которые его послал князь, очистил дорогу в Золотую Орду и пустился в обратный путь.

У самого Царьграда остановился он в поле, засыпал коню белояровой пшеницы, налил ключевой воды студёной. Не ест конь, не пьёт, стоит понуря голову, копытом в землю бьёт.

– Ой ты конь мой ретивый! Ты что же не ешь, не пьёшь? Али чуешь ты над нами беду-невзгоду? Али близко лютый недруг притаился?

– Чую я невзгоду, – отвечает ему конь, – только не вблизи, а вдали; собирается невзгода-то, боярин, над тобой в Киеве: повели сегодня твою молодую жену на свадебный пир, повели её с братом твоим названым, Алёшей Поповичем.

Вскочил тут Добрыня на коня, стал его бить по крутым бёдрам. Поскакал конь во всю свою мощь богатырскую, перескочил через городскую стену, через башню наугольную и принёс Добрыню прямо в его широкий двор.

Не спрашивает Добрыня ни придверников, ни приворотников, всех расталкивает, бежит прямо в гридню, к матери. Спешат за ним приворотники, придверники, жалуются Мамелфе Тимофеевне:

– Не спрашивает ничего у нас этот детина, нас не слушает, всех расталкивает, сюда, прямо к тебе в гридню прошёл.

Мамелфа Тимофеевна и говорит Добрыне:

– Что же ты, добрый молодец, моих приворотников и придверников расталкиваешь, без учтивости прямо в гридню лезешь? Был бы жив Добрынюшка, моё дорогое дитятко, он бы научил тебя вежливости. Ты ступай-ка своим путём-дорогою, а не то я тряхну своей старостью и сама тебя клюкой попотчую!

Не слушает укоров детина, сам расспрашивает:

– Я, говорит, Добрыню третьего дня видел, он жив-здоровёхонек, послал тебе поклон, велел узнать про жену свою, где она?

– Жена Добрынина сегодня с Алёшей Поповичем венчается, сам князь их просватал, а Добрынюшка мой в чистом поле лежит простреленный, так мне Алёша-богатырь сказывал.

Заплакала старуха. Не стерпело Добрынино сердце.

– Матушка, – говорит, – ведь я твой Добрыня и есть!

Смотрит на него мать, не узнаёт.

– В глаза, – говорит, – ты надо мною, старухой, насмехаешься: у моего Добрынюшки было личико беленькое, а у тебя чёрное, у моего Добрынюшки очи ясные, как у сокола, а у тебя мутные, у него платье цветное, лапотки семи шелков, доспехи что жар горят, а у тебя лохмотья обтрёпанные.

А молодец всё своё твердит:

– За двенадцать лет платье пообносилося, лапотки стопталися, лицо постарело, очи помутнели.

Говорит тогда Мамелфа Тимофеевна:

– У моего Добрыни была на ноге родимая меточка.

Сбросил Добрыня сапог, увидала мать родинку, бросилась обнимать сына, а он её торопит:

– Ты давай-ка, матушка, поскорее мои гусли звончатые, неси-ка мне платье скоморошье, я пойду на пир к князю Владимиру.

Оделся Добрыня скоморохом – и не узнать! У терема княжьего растолкал всех привратников да придверников, вошёл в гридню столовую.

– Здравствуй, – говорит, – князь! Где наше место скоморошье?

Владимир на него разгневался:

– Ты чего, скоморох, слуг моих толкаешь, места своего не знаешь! Ваше место скоморошье там, на печке муравленой.

Поклонился скоморох, вскочил на печку муравленую и стал в гусли поигрывать, по струнам поваживать.

Поднесли ему чару вина в полтора ведра да турий рог мёда сладкого; выпил скоморох, не поморщился.

Владимир тогда и говорит:

– Это, видно, не скоморох, а могучий богатырь. Садись-ка, добрый молодец, на любое место: хоть подле меня, хоть рядом с женихом.

Не сел скоморох ни подле князя, ни рядом с женихом, а выбрал себе местечко против наречённой невесты.

Сидит да и говорит князю:

– Позволь мне, князь милостивый, налить чарочку зелена вина и поднести её, кому вздумаю.

– Наливай чару, подноси, кому полюбится, – отвечает князь.

Налил Добрыня чару, снял с правой руки своё кольцо обручальное, опустил его в чару и поднёс Настасье Микуличне.

– Выпьешь до дна, – говорит ей, – увидишь добра, а не выпьешь до дна – не видаешь и добра.

Выпила Настасья вино, а кольцо-то и прикатилось к её губам.

Схватила она кольцо, надела на палец, из-за стола вскочила, воскликнула:

– Не тот мой муж, что подле меня, а тот, что напротив сидит!

Бросилась она мужу в ноги.

– Прости меня, – говорит, – в моей женской глупости, что не послушала твоего наказа, пошла за Алёшу Поповича! Не сама я пошла, силой меня взяли.

Глянул на неё Добрыня, сжалился:

– В твоей вине Бог тебя простит, а вот дивлюся я князю Владимиру, что он в этой свадьбе сватом был, от живого мужа жену просватал! Дивлюсь я и брату крестовому, Алёше Поповичу: недавно мы с ним в поле встретились, видел он, что я жив-здоров.

Застыдился Владимир-князь, не смеет на Добрыню и глаз поднять, а Алёша Попович испугался, заметался, в ноги богатырю кланяется:

– Прости, названый брат, что я на твоей жене жениться задумал, не осуди меня на моей глупости!

Глянул на него Добрыня так грозно, что все гости притихли.

– Простил бы я тебе эту вину, хоть она и немалая, а вот какой вины я тебе простить не могу: ты зачем приехал к моей матушке, зачем ей сказывал, что меня нет в живых? Слезила она свои очи ясные, надрывала своё сердце ретивое, тосковала по любимому дитятке. Вот в этой вине нет тебе от меня прощенья!

Как схватил Добрыня Алёшу за кудри да стал его плёткой охаживать, заохал Попович, жениться закаялся.

Расходилось богатырское сердце, хотел Добрыня ударить Поповича о кирпичный пол, да подоспел Илья Муромец к Алёше на выручку. Положил Илья Добрыне руки на плечи, просит:

– Уйми ты, братец названый, своё сердце ретивое! Не казни ты брата меньшого лютой смертию!

Оставил тогда Добрыня Алёшу, повёл жену домой. А там уж Мамелфа Тимофеевна затеяла пир горой, встретила их с великой почестью, обняла своего дорогого Добрынюшку, прижала его к сердцу материнскому.

Зажили они по-старому, по-старому да по-бывалому.