© Тамоников А. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Лейтенант Кирхнер был родом из Таллина. Он с детства привык к размеренной жизни, какой жила его семья. «Все нужно делать не торопясь и сначала хорошо подготовиться. Рабочее место, инструмент, все обдумать и только потом приступать к работе» – так с детства учил отец, известный в Таллине мастер по ремонту обуви. Но сын не пошел по стопам отца. И когда в 1939 году началась репатриация немцев из Прибалтики, Отто Кирхнер понял, что теперь перед ним открываются перспективы более радужные и ему не придется всю жизнь сидеть рядом с отцом, согнувшись над чужими старыми ботинками.

И здесь, в Югославии, он тоже видел блестящие перспективы, когда ему приказали собрать группу из состава наиболее подходящих бойцов дивизии «Бранденбург», вести разведывательную деятельность и подобраться вплотную к лидеру югославского сопротивления Иосипу Броз Тито. Целью было устранение Тито. Югослав был великим организатором и хорошим стратегом. Он сумел создать на Балканах одно из сильнейших движений сопротивления Германии. Руководство вермахта и СД прекрасно понимало, что все движение держится на личных лидерских качествах Тито и с его устранением фронт развалится, к власти начнут лезть его помощники, мелкие сошки. И выбор на Кирхнера пал не случайно. Командование ценило его мышление, методику его работы. Лейтенант все делал основательно. К Тито ему удалось подобраться, как он считал, очень близко. И если получится договориться с девушкой из отряда Тито, то скоро операция закончится. Нужно просто ее убедить, запугать. Не важно как, главное, чтобы она согласилась работать.

Через своего человека, которого в штабе Тито сумели закрепить четники[1], Кирхнеру удалось убедить девушку встретиться с ним в горах у моста. Он играл роль антифашиста, патриота, который не доверяет никому, потому что важные сведения, которыми он располагает, могут повредить ему самому. Он должен передать их только человеку, которому доверяет. Главное, побольше нужных и правильных слов, а смысл этих фраз патриот сам себе придумает. Иначе говорить было нельзя, потому что Кирхнер не владел информацией, он мог изображать, что владеет информацией.

Одетый в старый, но опрятный костюм, со шляпой на голове, Кирхнер покуривал у старой сосны, притопывая ногой. Все, как и принято в этих местах: горные ботинки на толстой рифленой подошве, ручной вязки деревенские шерстяные носки закрывали его ноги до колен. Серьезный человек, солидный. Например, сельский доктор.

Тропа, усыпанная прошлогодней хвоей, вилась между камнями и упиралась в висячий деревянный мостик на железных тросах. Внизу между валунами шумно металась река. Она то билась и пенилась, то вырывалась на открытое пространство и неслась дальше, до следующего каменного порога. На той стороне обрыва тропа снова уходила в хвойный лес. Не такой густой, но огромные лапы редко растущих елей скрывали все, что было на земле.

Девушку Кирхнер увидел сразу и совсем не с той стороны, откуда он ее ждал. Она оказалась на этом же берегу, где ее ждал лейтенант, хотя, по его предположениям, она должна была прийти с другого берега. И там ее ждала засада на случай попытки убежать. Но главным было не это, главным было то, что девушка пришла, и это обнадеживало. Кирхнер смотрел на стройную ловкую фигуру девушки, которая шла быстрым шагом, перепрыгивала с камня на камень. Спортивные шерстяные брюки, безрукавка с меховой оторочкой. Под безрукавкой белая рубашка с вышивкой. Темные вьющиеся волосы коротко острижены.

– Я вас жду! – громко сказал Кирхнер по-русски и, оторвавшись от дерева, шагнул на тропу и произнес слова пароля, которые должна была знать эта девушка. – Сегодня на рынке в деревне продавали говядину. Странно, кто же забивает скот в начале лета?

– Скот забивают в разное время, – ответила девушка, пристально глядя на незнакомого мужчину. – Цены на мясо в это время высокие. Вы хотите купить мясо? Я могу помочь вам с большой партией.

– Здравствуйте, – улыбнулся лейтенант и шагнул к девушке, намереваясь протянуть ладонь для рукопожатия.

Но девушка сделала еле заметное движение назад. Она была до предела насторожена, и это чувствовалось. Кирхнер решил не пугать партизанку и остановился, оглядываясь по сторонам. Девушка могла прийти не одна. И если партизаны заметили засаду, то вполне возможна схватка, перестрелка.

– Я вас слушаю, – твердым ровным голосом сказала девушка. – Что вы мне хотели сказать?

– Спасибо, что прислушались к моему совету и не привели с собой товарищей, – изображая волнение, торопливо заговорил немец. – Это очень важно. Я не знаю, кому там у вас можно верить, а кому нет. Нацисты часто засылают к партизанам провокаторов и своих агентов. А дело, с которым я пришел, оно… важно для меня и этой женщины. И для вашей страны…

– Югославии? – тут же спросила девушка.

– Советского Союза, – покачал головой Кирхнер. – Я ведь узнал вас, Мария. Вы Мария Викторовна Плотникова. И там, откуда я пришел, лежит больная женщина. Она умирает. Она утверждает, что вы ее знаете. Она хочет передать вам какие-то документы, сведения. Я точно не знаю, какие именно, я только курьер, посыльный. Это важно для вашей страны, Мария, для вашего отца. Но передать она сведения хочет только вам. И нужно торопиться, потому что ее дни сочтены.

– Грубо, – резко ответила Мария. – Я не стану больше с вами разговаривать. Вы либо говорите мне, кто эта женщина и какого рода материалы она хочет передать, и тогда мы говорим дальше и решаем, как действовать, либо я ухожу и впредь на попытки войти со мной в контакт буду считать вас нацистским провокатором. Это понятно?

Мария говорила таким резким тоном, что лейтенант понял. Обсуждений не будет. Его план не сработал, и девушка оказалась крепким орешком. Значит, остается только вариант ее захвата и обработки. Потом будет видно, как ее использовать. Что ей эта страна, что из того, что здесь работал ее отец. Наверняка у нее есть другие цели и привязанности. Не захочет она умирать за чужую страну. И Кирхнер шагнул к девушке и испуганно заговорил:

– Нет, Мария, не говорите так! Вы не понимаете, как это важно! Если бы вы знали…

Немец не успел взять девушку за руку, она отшатнулась, блеснула глазами, полными гнева. Одним быстрым движением Мария выхватила из-под безрукавки «вальтер». Кирхнер видел всю решимость этой русской. На миг он даже испугался, что она начнет стрелять, не задумываясь, а он стоял в одном шаге от нее. Смерть? Дура! Фанатичка! Коммунистка! Кирхнер не смог удержать себя в руках. Он отскочил назад к дереву и закричал, срываясь на фальцет: «Zu mir! Alles zu mir!»[2]

Его помощники выскочили из своих укрытий и бросились на помощь командиру. Мария обернулась, не глядя, дважды выстрелила в сторону Кирхнера и бросилась назад, по тому пути, по которому пришла. Но увидев немцев и на этой тропе, она остановилась как вкопанная, крутя головой. Ситуация была безвыходной. Лейтенант оценил это со злорадством. Девушка приняла решение буквально за доли секунды и бросилась на мост. С противоположного берега речки бежали немцы, она выстрелила в них еще дважды, а потом пролезла под канат, державший легкий мост над пучиной и, не задумываясь, прыгнула вниз.

Ругаясь последними словами, Кирхнер взбежал на мост и уставился вниз. Несколько его солдат подбежали и остановились рядом. В бешеном круговороте воды Марии видно не было. Вода неслась от груды камней и с силой ударялась в следующий пенный порог. В таком потоке не выжить никому.

– Что встали?! – закричал лейтенант на подчиненных. – Быстро по обоим берегам вниз по течению. Найти тело!

Самолет шел над сплошной пеленой облаков. Шелестов смотрел в иллюминатор, видел, как светлеет небо, как наливается красным цветом восток, но это зрелище его совсем не радовало. Грозовой фронт замедлил скорость, отбросил самолет с курса немного южнее. И теперь выйти к точке десантирования удастся не сразу. Пилоты это понимали и уже высказали Шелестову свое мнение. Обернувшись, Максим Андреевич посмотрел на группу. Оперативники безмятежно спали. Сосновский откинул назад голову, и его тонкие черты лица казались расслабленными и какими-то мягкими. Буторин положил на руки голову, и его седой ежик волос покачивался в такт движению самолета, когда тот чуть бросало из стороны в сторону. А вот Коган мог и не спать. Он мог просто сидеть с закрытыми глазами. По Борису никогда не поймешь, какое у него настроение, о чем он думает. Всегда непроницаемое носатое лицо, немного в беспорядке темные жесткие волосы. И в любой момент он мог открыть глаза и задать какой-то неожиданный вопрос, касающийся предстоящей операции. Но, наверное, Коган тоже сейчас спал.

В сплошной пелене облаков вдруг стали появляться разрывы. Шелестов различил внизу гористую местность, покрытую лесами. Промелькнула лента реки с блестками отражающихся лучей восходящего солнца. Открылась дверь кабины, и к Шелестову, придерживаясь за натянутые под потолком грузовые тали, подошел штурман.

– Товарищ подполковник, через пятнадцать минут мы окажемся в районе выброски. Приготовьтесь. Мы потом сразу постараемся уйти в облака. Если их воздушное наблюдение не засечет нас, то и ваша высадка останется в тайне.

– Вы уверены, что не ошиблись с координатами? Есть гарантия, что мы в нужном квадрате?

– Пятьдесят на пятьдесят, – покачал штурман головой. – У меня приказ вас сбросить в том районе, но вы можете сами принять решение. И тогда будем возвращаться.

– Нет, будем прыгать!

Штурман вернулся в кабину, а оперативники зашевелились на своих сиденьях, разбуженные голосами. В самолете приходилось говорить очень громко, чтобы перекричать гул моторов.

– Ребята! – приказал Шелестов. – Готовность пятнадцать минут!

Оперативники стали проверять парашюты, привязанное снаряжение, и тут самолет резко дал крен на левый борт, пол ушел из-под ног, а моторы взревели так, что, казалось, вот-вот оторвутся крылья. Все вцепились в спинки кресел и сиденья. Транспортник кидало из стороны в сторону. Он то проваливался вниз, то с натугой взбирался все выше и выше. Никто не разговаривал. Обсуждать было нечего, оставалось только догадываться, что происходит, и надеяться на лучшее. Первая пулеметная очередь вражеского самолета прошила борт в полуметре от Шелестова.

– Надо прыгать! – крикнул Буторин. – Еще немного, и самолет собьют. Или высоту потеряем!

– Не дури! – заорал в ответ Сосновский. – Его мотает, как… цветок в проруби. Воздушным потоком кинет на фюзеляж или сомнет купол. Или под винт затянет!

Шелестов хотел сказать, что согласен с Сосновским, но тут со стороны кабины послышался какой-то шум. Там что-то гудело и свистело. Поднявшись из своего кресла, Шелестов с трудом добрался до кабины пилотов. Он падал и снова вставал, обдирал руки, но все же добрался до двери. И когда он распахнул ее, то в лицо ему ударил поток холодного воздуха. Ухватившись за дверной проем, Шелестов с трудом удерживал равновесие. Пилот склонился на штурвал. По штурвалу на пол стекала кровь. Штурман с залитым кровью лицом держал ручку управления, пытаясь снизить высоту. Он повернул голову к Шелестову и простонал: «Помогай… сил нет».

Оперативник отстегнул ремни и стащил убитого пилота с кресла на пол. Заняв его место, он ухватился за штурвал. Самолет шел на снижение, но внизу были только горы и лес. Шелестов несколько раз пытался докричаться до раненого штурмана, но тот то терял сознание, то поднимал голову и снова тянул руль на себя, выдерживая угол посадки. И тут впереди по курсу вдруг показался разрыв в сплошном лесном океане. Это был какой-то луг или выпас. Сплошная зеленая трава и небольшой уклон. Хватит или не хватит поля для посадки, Шелестов не знал. Штурман, стиснув зубы, стал выводить самолет на поляну. Он только подсказывал Шелестову, чтобы тот помогал… тяни или отпусти немного.

Земля быстро приближалась, она неслась навстречу, покрытая густой травой, камнями. Камни очень беспокоили Шелестова, но он понимал, что ничего с этим поделать не может. И выхода у них иного нет, кроме как садиться сейчас и здесь. Первый удар пришелся на правое шасси. Машина подпрыгнула и тут же коснулась земли левым шасси. Штурман сбросил обороты, или это Шелестову только показалось. Он вцепился в штурвал, хотя понимал, что от штурвала и его действий ничего не зависит. «Тормози», – прохрипел летчик. Тормоза скрипели и хрипели, самолет подскакивал. На него и неслись деревья, которые росли на краю этой огромной поляны. А дальше, насколько видел Шелестов, был крутой спуск вниз, почти обрыв. Очередной сильный удар под днищем, и Шелестов с силой ударился грудной клеткой в штурвал. Он поперхнулся, закашлялся, упираясь руками в приборную панель. Но тут сквозь боль он вдруг понял, что машина стоит, чуть покачиваясь, и больше никуда не катится.

Прокашлявшись, потирая грудную клетку, Шелестов откинулся на спинку пилотского сиденья и закрыл глаза. Но так перед его глазами по-прежнему все прыгало и плясало. «Нет, – подумал он, – глаза лучше открыть». Сзади послышались голоса, и Шелестов с трудом повернул голову.

– Ну, из тебя пилот, как из Когана балерина, – покачал Буторин головой. – Что с летунами?

– Пилот погиб, а штурман нас вот спас…

Шелестов замолчал на полуслове, повернувшись к штурману. Тот сидел, свесив голову набок и с закрытыми глазами. Оперативник поднялся, поправил голову летчика, положив ее на спинку сиденья прямо, потом проверил пульс на шее и облегченно вздохнул.

– Он просто сознание потерял, – сказал Шелестов. – Тащите, ребята, аптечку. Они нам жизнь спасли. Так что доложить надо будет по возвращении, как и что было. Поняли, кто вернется, тот и доложит. Штурмана надо перевязать. Он потерял много крови, пока сажал самолет.

– Ну-ну, – хмуро остановил командира Коган. – Все вернемся, и все доложим. Рапорта напишем, чтобы к орденам представили, пусть кого и посмертно, дети гордиться будут.

– Эмоции выражать заканчивайте, – сказал Сосновский. – Война. И перед нами задача стоит. Уходить надо. Тот летчик, что нас сбил, сообщит своим, и через полчаса тут будет рота автоматчиков с собаками. Полетную карту заберите.

Штурман пришел в себя, когда его вытащили из самолета и уложили на траву под деревьями. Кровь остановили. Из серьезных ранений было только пулевое в бедро. Кожу на голове рассекло осколком, но рана была неопасная. Шелестов присел рядом с летчиком, когда оперативники посадили того у дерева и налили в кружку крепкого горячего чая.

– Как тебя зовут, капитан?

– Валентин Осипов, товарищ подполковник, – держа кружку двумя руками, ответил штурман. – Что с командиром? Погиб?

– Да, погиб, – хмуро кивнул Шелестов. – И нам не удастся его похоронить.

– Я понимаю, – согласился штурман. – Здесь вообще скоро будут фрицы с собаками, а тут я еще со своей ногой. Вы вот что, товарищ подполковник, вы оставьте мне автомат…

– Не дури, капитан, – перебил летчика Шелестов.

– Я с командиром останусь, вы потом передайте координаты нашим, может, партизаны или местные жители…

– Я сказал, не дури! – повысил голос Шелестов. – Это приказ! Ты нас вытащил, раненый! И мы тебя вытащим. Командиру уже не поможешь, а тебя вытащим. И все на этом!

Оставив Осипова отдыхать, Шелестов отошел к своим товарищам, которые собирали вещмешки с самым необходимым. Аптечки, НЗ, воду, патроны. Оперативники вопросительно посмотрели на командира.

– Идем следующим порядком. Двое ведут летчика. Один во главе – головной дозор, другой замыкает, прикрывает сзади. Когда двое устают, меняемся. Пока есть силы, надо уйти подальше от самолета и желательно по воде, чтобы сбить со следа собак. Собаки могут быть.

– А как с заданием? – спросил Буторин, замерев с автоматным магазином в руке.

– Задание никто не отменял! – проворчал Шелестов. – Выберемся из опасной зоны, определимся с местом своего положения и наметим маршрут к этой разведшколе. Связи с руководством у нас не будет еще долго. Значит, выполняем приказ.

– Только разведшкола к тому времени эвакуируется, – хмыкнул Коган. – У нас и так из-за этого времени на подготовку было в обрез, а тут уже каждый день на счету. У них эвакуация через два дня начнется, если планы не изменились.

– Борис, а что ты предлагаешь? – осведомился Сосновский, пожевывая травинку и глядя на солнце. – Снова завести наш самолет, развернуть его на руках и взлететь?

Они шли уже два часа, но за это время так и не удалось определиться с координатами места по карте. Горы, долины, небольшие реки. Все очень похоже друг на друга. Чтобы точно понять, где находится группа, нужны какие-то характерные ориентиры. Лучше всего железнодорожная станция и табличка с названием на здании. Или населенный пункт, желательно побольше, и указатель с ясным и понятным названием. На крайний случай подошла бы мельница, завод, другой объект, встречающийся не часто, но обозначенный на топографической карте соответствующим значком. Но если не знаешь, куда идти, то надо просто уходить подальше от самолета.

– Уф. – Буторин опустил летчика на траву и повалился рядом. – Единственная надежда, что если появятся немцы, значит, рядом населенный пункт, в котором есть гарнизон. Иначе нам никогда не определиться, где мы находимся.

– Типун тебе на язык, – проворчал Коган, падая рядом на траву.

Шелестов достал из планшета летную карту и расстелил на траве. Штурман сразу же подвинулся ближе и стал бросать взгляды то на карту, то на местность. Через пару минут летчик заговорил. Его лицо иногда искажала страдальческая гримаса из-за боли в раненой ноге, но он мужественно терпел.

– Смотрите, вот наш курс, – провел он пальцем прямую линию по карте. Грозовой фронт был встречным и немного смещал нас с северо-запада на юго-восток. Болтанка была сильная, часть пути мы прошли по приборам без привязки к наземным ориентирам. Восстановить координаты положения не удалось из-за «мессеров», которые нас в результате и сбили. Значит, мы еще часть пути шли не по маршруту, а мотались, уходя от огня. Я прикинул нашу скорость во время прохождения грозового фронта, ну и расстояние, которое мы прошли. Получается, что место нашего падения – вот здесь, в предгорьях вот этого массива. Населенных пунктов почти нет, в чем мы и убедились. И судя по местности, по которой мы шли сейчас, то все вроде совпадает.

– Значит, мы еще в Румынии, – сказал Шелестов. – И отклонились от цели мы километров на триста. Есть какие-либо соображения, ребята?

– Есть, – тут же ответил Буторин. – Если передвигаться пешком, если постараться, да по ровной местности – это шесть дней пути. С раненым все двенадцать. Мы можем потерять сутки и выйти вот сюда, к ближайшему шоссе. Захватываем машину, немецкую форму, документы и двигаемся к цели своего задания – к разведшколе. На машине мы туда доберемся за сутки.

– Вы вот что, разведчики, – мрачно произнес штурман. – Вы обо мне не думайте. Костыль я сам себе из ветки сделаю, еды только чуток оставьте. А так я сам доковыляю до ближайшей деревушки, присмотрюсь, глядишь, кто и возьмет на постой раненого, не станет гитлеровцам сдавать меня.

– Исключено, – отрезал Коган. – Я лично против. Мы далеко отошли от места падения самолета. Можно потратить час и сделать носилки. Два шеста, четыре куртки, и все. Скорость передвижения увеличится…

– Тихо! – вдруг произнес Сосновский и замер, держась за лямки вещмешка, который он собирался снять с плеч.

Вокруг было тихо. На полянке жужжали шмели да тихо шелестели листочки на осинке. Еловый лес поднимался дальше по склону, а справа, где-то внизу, журчала речушка. По ней оперативники шли около получаса. Все не чувствовали ног от ледяной воды и скользких камней, то и дело подворачивающихся в неподходящий момент. Самое время снять сапоги, просушить портянки, но Сосновский стоял, повернув голову налево. Его рука медленно спустила с плеча ремень «шмайсера», и это движение заставило всех насторожиться еще больше.

– Где? – тихо спросил Шелестов.

Сосновский подумал, потом уверенно указал назад на склон, откуда они только что пришли. Кто это? Животные, местные крестьяне, собирающие лечебные травы или хворост, или немцы, идущие по следу людей из самолета?

– Наследили, – проворчал Коган и стал поднимать пилота.

Буторин, закинув автомат за спину, помогал ему. Через несколько секунд группа двинулась дальше. Сосновский только махнул рукой, показывая, чтобы все уходили, а он прикроет, задержит преследователей, если это немцы. Шелестов поспешил вперед. Обогнал своих товарищей с раненым штурманом. Его очень беспокоило то, что немцы могли оказаться и спереди. Вычислить, предположить путь беглецов несложно. На месте падения самолета не составит труда понять, что в группе пассажиров есть раненый летчик. А может быть, этот раненый не единственный. И раз транспортный самолет забрался так далеко за линию фронта, значит, на нем летели люди с каким-то важным заданием. Ждать засады стоило.

Но это все же была не засада, это были преследователи. Группа человек в двадцать гитлеровцев появилась среди редкого леса на склоне. Сосновский хорошо видел их. Немцы двигались быстро, но осторожно. Они осматривались по сторонам, часто замирали на месте, приглядываясь к густым ветвям деревьев, к валунам, за которыми могли прятаться русские. Но самое главное, что помогало преследователям, это две овчарки, которые с хрипом рвались с поводков и вели группу по следу летчиков и тех, кто был в самолете.

«Идут двумя группами, – привычно оценил позиции врага Сосновский, встав за толстой елью, раскинувшей широкие массивные лапы до земли. – Одна группа с собаками, вторая следом, чуть поодаль. Правильно, если первая нас нагонит и начнется перестрелка, то вторая группа будет охватывать нас с фланга или попытается зайти в тыл. – Оглянувшись на своих товарищей, он прикинул расстояние. – Нет, пусть отойдут еще дальше». Выждав две минуты, Михаил спокойно откинул приклад автомата, прижал его к плечу и прицелился.

Сухой треск автоматной очереди заставил Буторина и Когана остановиться. Они оглянулись и, не увидев Сосновского, поняли, что произошло. Вторая очередь, и тут же в ответ целый хор очередей «шмайсеров». Сквозь треск очередей был слышен хриплый злобный лай собак. Шелестов прибежал и, крикнув «уводите летчика!», поспешил на помощь Сосновскому. А Сосновский первой же очередью свалил немца, который вел на поводке овчарку. Тот упал, и собака стала рваться с поводка, петля которого была накинута на его руку. Она металась и никак не могла сорваться. Второй фашист, раненный в бедро, пытался отползти за валун, но ему мешала собака, которая, злобно лая и скаля зубы, тоже рвалась с поводка. Пули свистели над головой, с гулким стуком били в ствол дерева. Это было неприятно ощущать, зная, что пули летят точно в тебя, но между ними и тобой дерево. Всего лишь дерево.

Сосновский присел и, прикрываясь лапником, бросился на несколько метров в сторону и залег за камнями. Он не успел открыть ответный огонь по немцам, которые пытались обойти его справа и двигались осторожно, перебежками, чтобы понять, сколько бойцов им противостоит. И тут раненый немец все же спустил собаку с поводка. Черная овчарка огромными прыжками понеслась вверх по склону к камням, за которыми прятался Сосновский. Немцы отреагировали мгновенно, поняв, что собака учуяла русского. «Хороший расчет, – со злостью подумал Михаил. – Теперь они знают, где я, теперь они отвлекут меня на собаку, а сами подберутся совсем близко. А на расстояние броска гранаты их подпускать нельзя. У них наверняка есть гранаты, а у меня нет».

Автоматная очередь слева заставила Сосновского вздрогнуть от неожиданности. Собака на всем бегу с визгом грохнулась на бок и стала сучить лапами, пытаясь подняться. Зачем? Сосновский досадливо покачал головой. Немцы сразу перенесли огонь влево, туда, где прятался кто-то из группы, придя на помощь Сосновскому. Надо использовать этот момент, усмехнулся Михаил и, приподнявшись над камнями, дал три короткие прицельные очереди. Один немец опрокинулся на спину, когда пуля угодила ему точно в лоб, второй свалился на бок и в нелепой позе замер между камнями. Третий юркнул за камни и пополз в сторону. Немцы сразу залегли, разделились на две группы, ведя прицельный огонь теперь по двум позициям русских.

Сосновский осмотрелся и пополз влево. Там были нагромождения камней. Оттуда можно долго не давать немцам подняться. Хотя «долго» зависело от количества патронов. А у Сосновского к его «шмайсеру» было четыре магазина в подсумке на ремне и еще восемь в вещмешке за спиной. С таким арсеналом не больно повоюешь, но при определенном мастерстве кое-что сделать можно, лишь бы ребята поспешили подальше уйти с раненым. И кто этот, кто сейчас стреляет слева экономно, но часто? Отвлекает!

И тут среди немцев вдруг стал раздаваться властный голос. Сосновский не разбирал на таком расстоянии слов, но явно это был командир, который что-то приказывал. Михаил сразу же осмотрелся, прикидывая, как он будет менять позицию, чтобы не дать немцам пристреляться. Хорошо бы иметь штуки три запасных, тогда можно маневрировать. На камни обрушился шквал свинца. Сосновский на пару секунд выставил над камнями ствол автомата и дал очередь в сторону немцев. Он тут же упал и быстро пополз вправо. Быстрее, еще быстрее. Заняв новую позицию, он осмотрел поле боя в щель между двумя валунами. Так и есть, немцы решительно бросились в атаку. Одна часть прикрывала огнем, вторая перебежками шла вперед, занимала позицию и прикрывала других, чья очередь была идти вперед.

«А ведь мы с напарником человек восемь уложили», – подумал с удовольствием Сосновский. Он прицелился и дал очередь. Один из немцев схватился за руку и упал. Слева снова бил очередями кто-то из группы, кого Сосновский не видел. И кажется, у напарника дела обстояли хуже. Очереди звучали очень часто. Значит, немцы наседали, подошли очень близко. Рискуя получить пулю, Сосновский приподнялся и дал две длинные очереди в немцев, которые атаковали его товарища. Упав, он откатился в сторону, снова высунулся и дал еще две очереди, но теперь уже в тех, кто атаковал его. Тут же несколько пуль ударились в камни возле его головы и с визгом улетели в сторону. Сосновский снова пригнулся, и тут что-то стукнуло совсем рядом, подпрыгнуло.

Повернув голову, Михаил похолодел. Подскакивая на камнях, к его ногам свалилась немецкая граната на длинной ручке. Он знал, что у немецких «колотушек», как эти противопехотные гранаты наши солдаты называли на фронте, запал горит дольше, чем у советских. До шести секунд. Но если гранату бросал опытный солдат, то он мог и придержать ее. Все эти мысли пронеслись в голове за доли секунды. Сосновский зарычал и бросился перекатом за камни, надеясь, что там есть ниша, которая укроет его от осколков. Грохот взрыва раздался рядом почти одновременно с моментом падения. Сосновский стукнулся головой о камень, по ушам ударила взрывная волна. Его бросило в сторону, и на какое-то время сознание помутилось. Михаил ворочался между камнями, не находя точки опоры. Он пытался подняться. Надо подняться, потому что немцы совсем рядом. Они стреляют… нет, это уже не они. Неужели ребята вернулись? Но надо спасать пилота.

Когда в голове немного прояснилось, Сосновский приподнялся на руках, потом встал на колени и посмотрел между камнями на немцев. В той стороне бежали какие-то люди. И одеты они были странно. Кто в свитере, кто в пиджаке, подпоясанном армейским ремнем, а кто и в военном френче. Немцев не было. Эти люди стреляли в кого-то, находившегося среди камней, и бежали дальше.

– Миша! Живой? – раздался крик Шелестова, больно отдавшийся в голове.

Сосновский снова опустился на камни, сжал голову руками. Кто бы ни были эти люди, но это помощь. Значит, поживем еще.

– Не кричи, – тихо сказал Сосновский и посмотрел на Шелестова. – Кто это? Партизаны?

– Кажется, партизаны. И они что-то кричат по-румынски. Ты не ранен? Оглушило тебя? Ты посиди, я сейчас поговорю с братишками.

Когда Сосновский доковылял, опираясь на плечо Шелестова, до своей группы и раненого летчика, они уже познакомились с партизанами. Оказывается, те возвращались из рейда, когда увидели падавший советский самолет. К месту катастрофы они успели позже немцев, поняли, что остались живые и они ушли и что немцы будут преследовать русский экипаж. И тогда румыны поспешили следом, чтобы помочь. Правда, благодарить пришлось больше троих из группы партизан – бывших советских военнопленных, чем остальных румын, поскольку именно советским людям была обязана своим спасением группа Шелестова.

Плечистый здоровяк, пожимая руки разведчиков, как-то неумело улыбался и густым басом представился: «Старшина Букин, Василий Иванович, артиллерист!» Двое других были рядовыми, но оказались в одном лагере и при перевозке по железной дороге удачно бежали. Невысокий, щуплый, улыбчивый Митя Пряхин, связист и пехотинец Федор Крылов – степенный основательный мужчина лет сорока. Они убедили румын идти на помощь своим соотечественникам, пригрозив, что сами пойдут, отколовшись от группы.

– И пошли бы? – осведомился Коган, глядя на бойцов.

– Пошли бы, – уверенно ответил Крылов. – Что нам с ними идти? Провизия есть, переночевать есть где, а воевать они не горазды. Думаете, рейд был боевой, думаете, мы там станцию с цистернами рванули или мост? Хрен! Разведка, расположение гитлеровских гарнизонов. И не боже мой шуметь! Готовятся они, видите ли, к серьезной борьбе. Полгода уже готовятся!

Подошел высокий румын с длинными седыми усами. Он задал несколько вопросов, выслушал перевод Пряхина, который бойчей других бывших пленных говорил по-румынски. Выслушав, он кивнул, похлопал по плечу раненого штурмана и махнул рукой – «выдвигаться». Место боя надо было покинуть очень быстро, потому что на шум стрельбы могли прибыть и другие подразделения гитлеровцев. Румыны быстро изготовили из жердей носилки, переложили на них раненого летчика, и группа двинулась к партизанскому лагерю. По пути Митя шепнул Шелестову, что у румын есть коротковолновая станция. Они связываются со своим начальством раз в несколько дней.

Маршал Тито сидел за сбитым из досок столом под навесом и быстро писал что-то на разложенных листках бумаги. Адъютант, увидев Марию, кивнул.

– Он ждал вас. Проходите.

Тито услышал разговор и поднял голову. Задумчивый взгляд, сильное волевое лицо вдруг стали мягче, когда Тито увидел русскую девушку.

– Мария Викторовна, – старательно произнося русские фразы, заговорил Тито, – проходите. Я ждал вас. Ну-ка, расскажите, что это за история с рекой?

– Я уже рассказала вашим помощникам, начальнику разведки, – ответила Мария, усаживаясь на лавку напротив маршала. – Глупая история, и виновата прежде всего я сама.

– Так что произошло, что за записка?

– Я не знаю, через кого мне передали эту записку. Но я уверена, что писал ее тот, кто знал моего отца, его работу. И тот, кто писал, очень убедительно объяснил, что боится всех вокруг и не доверяет никому, потому что сведения, документы, которые хранятся у какой-то женщины, имеют огромную важность. И женщина может скоро умереть.

– И все-таки нужно было посоветоваться. Я старше, у меня больше опыта, Мария. И я отношусь к вам как к своей дочери. Я хочу заменить вам, хоть на время, вашего отца, защитить вас, помочь вам.

– Спасибо, Иосип, – улыбнулась девушка, кутаясь в кожаную крутку. – Я ценю это. Постараюсь больше не быть такой легкомысленной.

– Маша, – Тито положил свою широкую ладонь на маленькую кисть девушки, – я все-таки хочу еще раз предложить тебе. Ты только дай согласие и уже через час будешь сидеть в самолете, и он доставит тебя за линию фронта к своим в Советский Союз.

– Зачем? – Девушка вопросительно посмотрела на мужчину. – Разве я плохо вам помогаю, плохо воюю? Иосип, простите меня за мою неосмотрительность, за эту наивную выходку. Но я ведь рисковала только собой, я бы не причинила вам вреда. Я обещаю, что подобного не повторится. Я скорее умру, чем предам вас, чем предам кого-то из ваших товарищей. Ведь вы мужественно сражаетесь с врагом, который напал и на мою Родину.

– Маша, я предлагаю отправить тебя домой не потому, что не доверяю тебе или опасаюсь твоих необдуманных поступков. Ты умная девушка и уже опытная партизанка. Я просто хочу, чтобы ты была дома, среди родных.

Девушка молчала, глядя в сторону на горы. «А что я могу ответить командиру, что я могу ответить, чтобы не соврать, – думала она. – Я не хочу, чтобы Тито перестал мне верить, и не могу рассказать ему правды. Я совсем завралась, со всех сторон завралась, и как мне выпутываться из этого положения?» Она посмотрела на мужчину, улыбнулась одними губами и ответила:

– Я знаю, что мне там поверят, поверят вашим рекомендациям, но все же, скорее всего, меня на фронт уже не пустят, оставят в тылу. А я хочу сражаться. С оружием в руках, как вот сейчас с вами. У меня есть возможность стрелять, убивать ненавистного врага, и я это делаю! И я здесь помогаю своей Родине больше, чем я смогу это делать дома. Понимаю, что вы сейчас скажете. Вы скажете, что для победы можно работать всюду. И на фабрике, и в школе. Но я хочу сражаться. И я останусь с вами, пока вы меня не отправите домой силой. Но вы же не отправите?

Маршал улыбнулся в ответ на обезоруживающую улыбку девушки и похлопал ее ладонью по руке.

– Насильно не отправлю. Патриоты нужны, и патриотам нельзя мешать сражаться. Хорошо, Маша, не буду больше тебя уговаривать.

Командир отряда поверил Шелестову после того, что рассказали его люди и о самолете, и бое с немцами. В отряде оказался квалифицированный врач, и за жизнь штурмана можно было не опасаться. Правда, приходилось оставлять его у румын, но с этим приходилось мириться. Шелестов обещал при первой же возможности сообщить руководству обо всех обстоятельствах потери самолета и месте нахождения штурмана. Оба понимали, что оставаться здесь летчику придется до прихода Красной Армии. Учитывая темпы наступления на этом направлении, ждать не так уж и долго.

Шелестов не особенно на это рассчитывал, но командир отряда разрешил ему воспользоваться рацией для связи с Москвой. Единственным условием было только то, что передавать будет радист отряда. Текст шифровки и частоту Шелестов должен будет назвать. Иного выхода не было, и Максим согласился. Собственно, информация, которую он передавал в Москву, была мизерной. Кодовыми словами, которые Шелестов зашифровал, он обозначил срыв перелета в точку назначения и свое решение к переходу к плану Б. План он оговаривал с Платовым заранее, и это означало, что группа продолжает добираться к точке назначения доступными ей способами. И по своему усмотрению.

Когда румынский радист закончил свою короткую передачу и вернул Шелестову бумажку с цифрами, тот поспешил к своей группе. Русским выделили сарай, в котором до войны пастухи собирали просушенное сено. Сейчас от сена остался только запах. Оперативники сидели на сбитых из досок лежанках. Все сразу повернулись в сторону вошедшего командира.

– Передали, – ответил Шелестов на молчаливый вопрос, доставая из кармана зажигалку. Он поднес огонек к записке с текстом шифровки, а потом растоптал остатки пепла сапогом на земле. – Я написал, что ответ ждем сегодня в семнадцать часов по московскому времени, завтра в девять утра и снова в семнадцать. Если ответа не будет, в ночь уходим. Без лишнего шума. Доверять на сто процентов румынам я не склонен.

– Ну, теперь мы хоть точно знаем, где находимся, и можем проложить двигаться по маршруту, – согласился Буторин. – Посоветоваться бы с партизанами, они ведь знают обстановку здесь. Да, я думаю, что ты прав, Максим. Верить им на все сто нельзя.

Шелестов разложил на небольшом, грубо сколоченном столе карту. Оперативники собрались вокруг стола и стали рассматривать карту. Все понимали, что такое большое расстояние в двести восемьдесят километров по прямой быстро преодолеть нелегко. Сложная местность, горы, ограниченное количество дорог. Дороги, указанные как второстепенные, местного значения и без покрытия, надо было просто хорошо знать, прежде чем по ним двигаться. И если измерить расстояние по дорогам от партизанского лагеря до городка на северо-западе Румынии, где находилась разведшкола абвера, то получалось, что проехать надо вдвое больше – почти четыреста километров. Сосновский снова вернулся к варианту захвата машины и немецкой формы и попытке проскочить это расстояние с шиком и скоростью.

– Поймите, что у нас просто нет других вариантов, как этот. Мы уже отстаем от графика на сутки. Школу вместе с архивом могут эвакуировать в любой день. Может быть, уже сегодня вывозят архивы.

– До шоссе полдня пути, потом еще надо дождаться подходящей машины, которую мы сможем взять без шума и которую за сутки никто не хватится в немецких частях. Может быть, такую и завтра придется ждать, – задумчиво стал перечислять Шелестов.

– Аэродромов поблизости нет, так что снова рассчитывать на самолет глупо, – пожал плечами Коган. – И пилотов у нас нет. Мы не успеваем однозначно: хоть на машине, хоть на поезде. Единственная надежда, что нам удастся выполнить задание, – получить сведения о новом месте дислокации школы. Там ее и накроем. Думаю, надо изложить руководству наш план.

– Ждем приказа завтра до семнадцати ноль-ноль, а потом действуем на свое усмотрение, – подвел итог Шелестов. – Иного выхода у нас просто нет. Пока приказ не отменен или не изменен, мы обязаны его выполнять.

В дверь постучали, и Шелестов поспешно свернул карту. Вошли те самые русские партизаны, которые помогли уничтожить немцев во время рейда. Букин помялся у входа и тихо пробасил: «Можно?» Следом мимо его массивной фигуры протиснулись Крылов и Пряхин.

– Дверь закройте, – посоветовал Шелестов и добавил: – А что это, товарищи, вы какие-то робкие и обращаться к старшему по званию разучились? Разве вас демобилизовали из армии? Или комиссовали по состоянию здоровья? Мне кажется, вы все еще военнослужащие и обязаны чтить устав.

– Так точно, товарищ подполковник. Виноват! – вытянулся старшина.

В глазах артиллериста Шелестов увидел удовлетворенное выражение. Теперь старшине понятно, что разведчики относятся к нему и его товарищам не как к предателям Родины, которые попали в фашистский плен. Они видят в них товарищей, военнослужащих. Значит, все в порядке. Родина не забыла о своих солдатах, не списала их со счетов. Несмотря на обстоятельства, сложность положения и секретность операции, Шелестов почему-то был склонен верить этим бойцам. Была в них и искренность, и ненависть к врагу, был и немалый опыт. И на фронте повоевали, и в плену побывали, умудрились сбежать, а это чего-то, да стоит. Ну и больше полугода воюют в партизанском отряде.

– Садитесь, товарищи, – предложил Шелестов бойцам. – Давайте поговорим конкретнее. А то там в горах как-то времени не было для душевного разговора. А теперь и время есть. Расскажите, как вы из поезда сбежали?

За всех начал рассказывать Букин. Крылов с видом солидного человека молчал, а Митя Пряхин, наоборот, не мог усидеть на месте, все пытался вставить в рассказ товарища свои замечания. В основном эмоционального характера. Чувствовалось, что молодой связист считает счастьем, что его судьба свела с этими серьезными, умелыми и основательными мужчинами. С такими не пропадешь. И не пропал. Оказывается, найдя песчаную почву позади бараков в лагере, пленные уже там начали рыть подкоп под ограждение из колючей проволоки. Лагерь был временный, толкового освещения периметра, да и всей территории там еще не было. Периметр просто патрулировался солдатами. Пленные высчитали поминутно маршрут патруля. Получалось, что нужное им место немцы проходили каждые двадцать пять минут. Рыли ночами по двадцать минут, а потом пять минут до появления патруля маскировали яму. Потом все повторялось.

Докопать не удалось. Неожиданно поздно вечером на территорию загнали грузовики, погрузили пленных и вывезли на станцию. Каким-то чудом Крылову удалось прихватить и спрятать под одеждой старую ржавую скобу, которой скрепляют бревна во время постройки. Этой скобой они отодрали колючую проволоку, которой было забито окно-отдушина в вагоне. Бежали втроем. Бежал ли еще кто-то из их вагона после, ребята не знали. Повезло почти сразу столкнуться с румынскими партизанами.

– И они просто так вот вам и поверили, что вы беглые советские военнопленные, а не провокаторы гестапо? – удивился Коган.

– Ну, вообще-то мы там такой фейерверк устроили, – снова вмешался в рассказ товарища Пряхин.

– Да, так получилось, – подтвердил Букин. – Мы сначала увидели, как в машину сажают троих румын, избитых на железнодорожной станции. Маленькая станция. Мы туда забрели в поисках питания. Сначала у нас мыслей не было кого-то освобождать. Могло быть и провокацией. Но так получилось, что мы под пустой цистерной лежали. Посовещались. Что нам и жратва нужна, и оружием неплохо было бы разжиться. А немцев многовато-то для нас троих безоружных. Человек двадцать. Вечер, воздух чистый горный, а у немцев в легковушке хлеб и свежая ветчина. Запах такой, что живот сводит. Мы с ребятами озверели так, что готовы были всех перебить за еду. Ну и устроили. Когда цистерна загорелась, немцы всполошились. Мы в суматохе за задние цистерны успели убежать. А когда бензиновые пары взорвались, тут на миг всё как солнечным днем стало. Двое солдат на углу опешили, глаза начали тереть, мы их и прикончили, автоматы схватили, а тут стрельба поднялась. Смотрим, румыны бегут, из автоматов строчат, своих отбивают. А немцы укрылись за пакгаузом. Было бы румынам плохо, но мы тут с двумя своими автоматами с тылу по немцам ударили. На этом все и закончилось. Румыны видели, как мы поджигали, и ждали удобного момента своих освободить. Так вот и поверили.

– Как вообще обстановка в Румынии? – спросил Буторин. – Вы говорили, что партизаны активно не воюют, больше сидят по базам?

– Сложный народ, – ответил Крылов. – Антонеску, конечно, не любят. Своего короля Михая I вспоминают, но умереть за него и за восстановление прежнего режима не бросаются. Нам показалось, что все живут так, как им удобно. Как будто и страна не их, а чужая. Выжидают в основном, хотя коммунисты есть в подполье, это точно. По-русски многие говорят. Это те, кто с нами работал еще до войны, да те, кто в плену побывал. До революции еще или уже в эту войну.

– Вы, если что, нас зовите, – влез с предложением Пряхин, но старшина еле заметно толкнул его локтем.

Этот жест Шелестов заметил. «Почему Букин остановил парня? – подумал он. – Не хочет с нами связываться, не хочет раньше времени заводить разговор? Боится что-то иметь с НКВД? Неудивительно, что, побывав в плену и наслушавшись страшилок, он мог настороженно относиться так к наркомату». Поговорив больше на общие темы, Шелестов намекнул солдатам, что им не стоит раздражать своего командира и лучше не афишировать их визит к разведчикам. Оказалось, что сделал он это вовремя, потому что через полчаса к ним в сарай пришел командир отряда Эуджен Константинеску.

Войдя, низко нагнувшись в дверном проеме, где он при его росте мог задеть головой притолоку, командир уселся за стол напротив Шелестова и снял армейскую фуражку. Румын обвел сарай взглядом, кивнул другим русским, а потом не спеша полез в карман френча и достал оттуда лист бумаги, исписанный колонками цифр.

– Москва выходила на связь, мы приняли шифрованное сообщение, – сказал Константинеску, произнося слова с сильным акцентом. – Я не требую от вас раскрыть все ваши секреты. Я понимаю, что приказ есть приказ, вы армия и мы на войне. Но в целом о ваших намерениях мне хотелось бы знать. Здесь я командую.

Расспросив о том, обеспечены ли русские горячим питанием, командир наконец ушел. Оперативникам не очень понравился этот визит и подозрительные взгляды румынского командира. Не доверять русским оснований у румын, кажется, не было. Бой в горах все сказал сам за себя. Но бывшие советские военнопленные рассказали, что в отряде народ разный и обстановка неоднозначная. Идут споры и о тактике, и по политическим вопросам тоже есть разногласия. Как рассказал Букин, коммунистов в этом отряде почти нет. Есть сторонники монархии, но бо́льшая часть выступает просто за независимость Румынии и против гитлеровцев. Артиллерист предположил, что они просто чего-то ждут, ждут, когда кто-то сделает за них всю кровавую работу, а они потом придут на готовенькое брать власть в свои руки.

Шелестов уселся за стол и стал расшифровывать послание. Оперативники напряженно ждали, что ответил Платов. Наконец он закончил расшифровку, еще раз пробежал глазами весь текст и, подняв голову, посмотрел на своих ребят.

– Нам сменили задание. Выдвигаемся в городок Гешти. Послезавтра у нас там встреча со связником.

Сосновский присвистнул и откинулся на стенку сарая, заложив руки за голову. Оперативники хмуро переглянулись. Каждый понимал, что продолжение операции, связанной с захватом документов разведшколы, уже трудновыполнимо, потому что кардинально изменились условия и количество неизвестных в этом уравнении стало больше. Но новое задание – это сплошь неизвестные плюс никакой подготовки, полное незнание обстановки и надежда только на связника, который то ли придет, то ли нет. То ли он настоящий, то ли перевербованный. Или вообще роль связника играет гестаповец.

Но если связник передаст информацию и она окажется верной, то выход на новый объект без разработанного и выверенного маршрута – это угроза провала группы. Работа на месте без подготовки, без длительного изучения обстановки – угроза провала. Успешные операции готовятся неделями и месяцами. Просчитываются все варианты развития событий, варианты прикрытия и выведения группы с места проведения операции. Сейчас, видимо, о таких роскошных условиях при выполнении задания придется забыть. Даже неизвестно, куда придется направиться. Хорошо, если на территорию Советского Союза, но она почти вся освобождена, части Красной Армии повсеместно уже переходят государственную границу и гонят врага.

Шелестов снова развернул на столе карту, нашел на ней городок Гешти. Сравнив спичку с масштабом карты, он несколько раз приложил ее к карте, измеряя расстояние по прямой.

– Пятьдесят километров отсюда, – сказал он. – Это если по прямой. По дорогам будет семьдесят или восемьдесят.

– Вон две неплохие речные долины между гор, – показал пальцем Буторин. – Если двигаться по ним, то по любой из них относительно прямой путь. Да и не такой сложный. А дальше в низине уже проще идти напрямик к Гешти.

– Предлагаю уходить тихо и без свидетелей, – подсказал Коган. – Учитывая, что тут такие сложности и распри, не удивлюсь, что среди партизан есть парочка агентов-провокаторов. И они доложат немцам о загадочных русских, которые могут быть теми, с самолета.

– Согласен, – кивнул Шелестов. – Уходим завтра в ночь. Задача – собрать продукты любым способом. Со старшиной и его ребятами я поговорю сам.

– Риск, – покачал Коган головой. – Мы их не знаем.

– Оправданный риск, – возразил Сосновский, поднимаясь с лежанки и снимая с гвоздя кепку. – Ребята доказали, что они не предатели. Они сражались при нас с немцами. Никто же не возразит? А та группа, с которой они ходили в рейд? Румыны сразу бросились нас спасать, значит, группа, с которой наши ребята близки, с которыми ходят на задания, лояльна к русским. Это второе! А третье и немаловажное то, что бойцы изучили местность, знают, где на немцев можно натолкнуться, а где есть возможность обойти. Они тут полгода, а это что-то да значит. Я за них. А сейчас я на кухню.

Старшина Букин присел у холмика и стащил сапог. Теплый летний воздух коснулся натруженной вспотевшей ноги. Перематывать портянки и сразу натягивать сапог не хотелось, и старшина снял второй. Он сидел, чуть шевеля пальцами, и солнце пригревало лицо, босые ноги. «Надо портянки на кусты развесить, – лениво подумал артиллерист. – Пусть немного просохнут». Он полез в карман за кисетом, но тут же вспомнил, что второпях недавно сунул его в вещмешок. Курить хотелось, особенно на таком вот незапланированном отдыхе. Вставать и идти к мешку, который лежал в трех метрах от него, старшине тоже не очень хотелось. Но желание покурить победило.

Усмехнувшись своей накатившей лени, Букин лег на бок и потянулся к мешку, потом чуть подвинулся, сползая по мягкой траве, чтобы дотянуться до него, и тут же услышал голоса. Старшина сначала не понял, откуда эти голоса раздаются, но вдруг сообразил, что холмик, у которого он присел – это землянка. И рядом с ним отдушина. Землянка на окраине партизанской базы, не командирская, а временная. Ее используют, когда в отряд прибывают гости из штаба, связники, новые бойцы. И сейчас там кто-то был. Двое или даже трое, и они уселись у самой стены и негромко разговаривали. Но здесь отдушина, и они забыли о ней.

Говорили по-румынски, и Букин понимал не все. Он не узнавал голосов, но насторожило то, что говорили о русских. Сначала старшина подумал, что говорят о нем и его товарищах, с которыми они бежали из плена. Но потом он понял, что речь идет о русских разведчиках, которые летели на самолете и которых они спасли во время перестрелки с фашистами.

– Ты говоришь глупости, – утверждал низкий глубокий голос. – Хочешь сказать, что немцы перебили своих солдат, чтобы поставить нам провокаторов?

– Я не знаю, что там на уме у главного фашиста, может быть, он ненормальный, – проворчал хрипловатый голос и кашлянул. – А объяснений может быть много. Выбирай любое!

– Ты говори, что думаешь, что ты все намеками изъясняешься, – поторопил третий недовольный голос.

– Я и говорю, что мы же не знаем, кто был в немецкой форме, – начал раздражаться хриплый. – Может, это были вовсе и не немецкие солдаты. Мог провокатор их подговорить, чтобы партизаны переоделись в немецкую форму? Мог! Мог сказать, что за важными немцами гонятся? Мог! А эти теперь сидят у нас и руки потирают оттого, что в доверие к нам вошли.

– Предлагаешь проверку им устроить?

– Предлагаю! – твердо заявил хриплый. – К командиру идти надо, к Константиносу, и настаивать. А не пройдут, сомнения будут, так проще расстрелять их потихоньку, не поднимая шума.

– Нельзя расстреливать, – возразил мужчина с недовольным голосом. У нас и так в отряде согласия нет. Того и гляди, что он развалится на несколько групп и будем сами по себе. Штаб не одобрит! Если уж на что-то решаться, так на то, чтобы эти русские ушли, а надежные люди их там подальше встретили и перестреляли. Вроде на немцев они наткнулись!

Тихий стук в дверь заставил оперативников замолчать. Они разговаривали очень тихо, чтобы не выдавать своих планов, и понимали, что за ними приглядывают и могут подслушивать. Шелестов сделал знак приготовить оружие, а сам подошел к двери и спросил, имитируя сонный голос.

– Ну, кто там?

– Это я, старшина Букин, – раздался глухой голос.

Шелестов убрал толстый деревянный кол, которым они подпирали дверь изнутри на случай, если придется держать круговую оборону. Дверь без скрипа приоткрылась, пропуская темную фигуру артиллериста. Оперативники собрались у стола и склонили головы, едва не касаясь друг друга лбами.

– Дело такое, товарищ подполковник, – зашептал старшина. – Есть в отряде люди, которые хотят от вас избавиться. Не верят они вам, не доверяют и считают, что было бы проще, если бы вы исчезли.

– Ну, вот этого я и ждал, – ответил Шелестов. – А что же, командир ваш совсем ничего не решает?

– За его спиной кое-кто предлагает с вами разделаться. Есть, конечно, и те, кто хочет убедить командира, чтобы он принял решение, но есть и такие, что готовы сами все провернуть. Я, когда подслушивал их беседу, все пытался по голосам понять, кто же там внутри, в землянке этой. А потом вечером за ужином понял, что один из троих Михай. Это заместитель командира. То-то я слышал, что он покашливает, а за ужином увидел его, голос услышал с хрипотцой да с покашливанием, то сразу и понял все про него.

– Тебя никто за этим занятием не заметил? – спросил Буторин. – А то могли и специально спектакль разыграть, зная, что ты нам об этом разговоре доложишь.

– Нет, – помотал артиллерист головой с густыми, давно не стриженными волосами. – Голову на отсечение даю, что никто меня не видел.

– Голову побереги, – посоветовал Коган и повернулся к Шелестову: – Ну, надо решать. Старшине, конечно, спасибо…

– Подождите! – взволнованно заговорил Букин, перебивая Когана. Он стащил с головы берет и посмотрел в глаза каждому разведчику. – Товарищи, я, конечно, понимаю, что вам не до нас, но я вас прошу от имени всех нас троих – возьмите с собой! Ей-богу, не пожалеете. Мы и местность знаем, и по-румынски худо-бедно балакать научились. Да с боевой точки зрения. То ли дело четыре ствола в бою, а то ли дело семь. Ежели что, прикроем, на себя огонь примем.

– Что так-то, старшина? – остановил словесный поток Сосновский и насмешливо посмотрел на артиллериста. – Полгода хорошо было и вдруг стало тошнить?

– Всегда тошно было, – хмуро возразил Букин, – бить немчуру не позволяли, без толку сидели. Мы не для того из лагеря бежали, чтобы на курорте здесь сидеть. Вы вот появились, значит, серьезное дело у вас. Помочь хотим, имя свое обелить. А то ведь, знаете, как многие там считают. Если в плен попал, то трус, Родину предал.

– Отставить, старшина! – коротко приказал Шелестов. – Слушайте приказ. Сутки вам троим на отдых, почистить оружие, запастись тайком провизией и продумать маршрут выхода из лагеря, чтобы незаметно и быстро уйти на большое расстояние. Понятно?

В два часа ночи группа неслышно собралась на краю лагеря в кустарнике. Весь день русские делали вид, будто ходят как сонные мухи, а вечером, едва стало смеркаться, завалились спать. Уходили из своего сарая через лаз в нижней части стены. Крылов, который ждал разведчиков у лаза, сообщил, что удалось узнать пароль для выхода из лагеря через посты. Под утро должна выходить группа румын. Еще он сказал, что Букин предлагает не рисковать. Все-таки и у румын есть представление о дисциплине. На посту могут знать о том, что группа выйдет из лагеря в пять утра. И все, кто появятся раньше, могут вызвать подозрение. Да и специальное предупреждение о русских могли дать на постах по охране периметра лагеря.

– Разумно, – согласился Шелестов, лежа на земле и глядя, как его товарищи по одному ящерицами выползают из сарая. – Ну, а выход какой?

– Через минное поле, которое перед склоном с юго-запада.

– Ну ты действительно баснописец Крылов, – усмехнулся Сосновский, услышав предложение солдата. – И куда мы потом пойдем: кто без ног, у кого кишки на сосне.

– Нормально все. – Солдат улыбнулся скупой улыбкой. – Я эти мины с румынами там ставил.

– Ты же пехотинец, ты не сапер?

– А у нас в пехоте на «передке» знаете как? Пехотинец на «передке», он и сапер, и пулеметчик, и истребитель танков. Если надо, и разведчик, и повар. Все приходилось делать. А у румын здесь саперов нет почти совсем. Есть пара человек, кто когда-то пробовал установкой мин заниматься, вот и вся подготовочка. Так что я у них за старшего был, учил их. У меня там пометочки сделаны. Да и так на память помню, где что и как установлено. Не сомневайтесь, проведу.

Букин и Митя Пряхин ждали на краю лощины. Разведчики в темноте по одному, низко пригибаясь, подходили и ложились рядом. Наконец вся группа была в сборе. Имелось оружие, патроны и немного провизии, чтобы можно было продержаться пару дней и не думать о еде.

– Что в лагере? Тихо? – спросил Шелестов на всякий случай.

– Все как обычно, – отозвался Букин. – Мы ушли тихо. До утра не хватятся.

– Ну, давай, Сусанин, – шепнул Сосновский Крылову, – веди наше войско только тебе знакомыми тропами.

– Ну, тропа-то здесь одна, – непонимающе глянул на разведчика боец.

Договорившись, как идти, на что обращать внимание, первым двинулся Крылов. Он останавливался у каждой своей метки и ждал следующего за ним. Так, цепочкой они в течение получаса преодолевали минное поле, ступая след в след, не делая ни лишних шагов, ни лишних движений. Шелестов с беспокойством посматривал на небо. Не начинает ли оно предательски светлеть. Но черная безлунная ночь, казалось, и не собиралась уступать свои права утру.

Наконец минное поле закончилось, и Крылов, улыбаясь, присел на корточки и махнул рукой. Все, прошли!

– Черт, таких прогулок у меня даже весной на бульваре не было, – притворно простонал Сосновский, падая на траву.

– Что, наступить было некуда в вашей деревне? – еле слышно хохотнул Коган. – Под ноги приходилось смотреть? Не до девок…

– Какая деревня, Борис? О чем ты? – вздохнул Сосновский. – Я же говорю о волнении в груди, о чувствах. А ты о коровьем дерьме.

– Тихо вы! – присев рядом, сказал Шелестов. – Позубоскалить захотелось? Как гимназисты впечатлительные, ей-богу. Так, отсюда начинается стайерская гонка. Старшина, ты наш головной дозор и проводник. Пока темно, больше чем на двадцать метров не отрывайся, а то потеряемся тут. Мы идем группой: я, за мной Коган, потом Сосновский, и замыкает Буторин. Крылов и Пряхин прикрывают сзади. Дистанция тоже не больше двадцати метров. Все понятно? Букин, вперед!

Вытянувшись змейкой, группа бежала по редколесью. Бежать было бы совсем легко, потому что местность постепенно понижалась. Но валуны часто заставляли менять направление, перепрыгивать через них. А в полной темноте это было не очень приятно. Наконец небо на востоке стало светлеть, и Шелестов приказал сбавить шаг. По его предположениям, насколько он помнил карту, они прошли километров десять.

– Все, теперь идем плотнее, – приказал Шелестов, доставая из планшета карту. – Мы сейчас примерно вот в этой точке, где большой ручей впадает в реку. Спускаемся к реке и бегом к долине. Дальше краем лесного массива напрямик к Гешти.

– На карте правильно нарисовано, – вдруг подсказал Букин. – Только нам здесь будет не пройти. Там обвал произошел, оползень. Стена отвесная метров в пятнадцать. Обходить придется вот здесь по кряжу, а потом километрах в пяти южнее и в долину выйдем.

– Хорошо, меняем маршрут, – согласился Шелестов, вытирая лоб. – Где можем нарваться на немцев?

– Здесь вряд ли. У них небольшой гарнизон в Гешти, в тридцати километрах на юго-запад военный аэродром и на железнодорожной станции вот здесь севернее усиленная команда. Стрелки охраняют, за путями следят. Сюда они могут забрести только во время какой-то операции.

Свернув влево, разведчики снова побежали, но уже более плотной группой. Здесь места открытые, растягиваться на сотню метров не стоит. Выходя к кряжу, Шелестов на бегу бросил взгляд влево и тут же поднял руку со сжатым кулаком вверх, приказывая всем остановиться. Группа замерла, но Букин, который шел впереди, не видел ни знака, поданного командиром, ни людей наверху, пересекавших кряж.

– Кто это? – спросил Буторин, когда разведчики укрылись под старыми елями. – Немцы?

– Нет, – покачал Максим головой, вглядываясь в прогал между деревьями и с удовлетворением отметив, что Букин остановился и тоже укрылся за деревьями. – Мне кажется, что это наши друзья-партизаны, которые бросились за нами вдогонку. Боюсь, что это как раз те, которые нас опасались и мечтали от нас избавиться.

Румыны исчезли за камнями. Шелестов насчитал отряд человек в десять. Не так и много, если они только не устроят засаду. Из хорошо подготовленной засады десять автоматов положат всю группу за минуту. Глядя вверх и перебегая от дерева к дереву, вернулся Букин. Он кивнул на верх и хмуро сказал:

– Кажется, это как раз те. И Михая я там видел. Ничего хорошего.

– Есть другой путь? – спросил Шелестов, доставая карту.

Но он и сам понимал, что в горах, пусть и небольших, но сильно залесенных, с изрезанным ландшафтом, путей не так много. Кроме речной долины, в которую группа может спуститься, да пары мест, где можно пересечь кряж, других путей нет. Кроме пути назад. Но возвращаться и искать другой проход тоже было нельзя, потому что времени до встречи со связником оставалось мало. Было, конечно, указано в шифровке и другое место для встречи. Но каждый день отсрочки усложнит выполнение приказа. А задание и так предстояло нелегким, учитывая, что группу бросают туда абсолютно без подготовки, надеясь только на опыт оперативников.

– Только впереди и только назад, – ответил старшина. – Через кряж мимо своих постов они шли быстрее и обгонят нас, раньше выйдут к спуску в долину. Возвращаться тоже опасно. Я думаю, румыны догадались, что мы прошли через минное поле. Многие из командиров помнят, что Пряхин там ставил мины. Скорее всего, там тоже засада.

– Есть одно местечко, – вдруг хмыкнул Пряхин и задумчиво почесал в затылке.

– Ты про пещеру, что ли? – внимательно посмотрел Букин на своего товарища. – А это мысль!

– Ну-ка подробнее! – потребовал Шелестов.

– С детства не люблю пещер, – усмехнулся Сосновский, и оперативники собрались возле карты, которую командир расстелил на траве.

– Вот здесь, не доходя до спуска в долину, – показал на карте Букин, – есть промоина в виде пещеры, там вода пробила проход. Не очень отвесный, так что по нему подняться будет можно, и окажемся за спиной у румын. Может, и проскочим дальше, ко второму спуску, если они попытаются нам здесь дорогу перекрыть.

– А в чем проблема? – прищурился Коган. – Чувствуется, что вас что-то беспокоит в этом варианте.

– Да нижняя часть, где вода стекала, где щебень намыло, там, может, и не пролезет человек. Бывает, осыпается. Весной мы проходили там разок, а потом дожди были. Что там сейчас, я не знаю.

– Надо рисковать, – предложил Буторин. – Мы сейчас как в мышеловке! Одно дело, если румыны нас бросились догонять, чтобы арестовать и допросить, проверить на предмет сотрудничества с фашистами. А другое, если они нас просто перестреляют, как Букин вон слышал.

Шелестов был с ним согласен. Он сложил карту и сунул в планшет. Теперь вперед в передовое охранение ушли двое: Букин и Буторин. Не прошло и пятнадцати минут, как старшина остановился и указал на скалу, изъеденную ветрами и потоками воды. Глубокие продольные трещины тянулись сверху до самой тропы. Да и тропа наполовину была засыпана обломками скалы. Разведчики осмотрели нижнюю часть скалы, где трещина была самой глубокой. Отвалив несколько больших обломков и отбросив несколько валунов, они обнажили лаз, в который вполне мог пролезть человек. Букин попросил разрешения Шелестова отправить на разведку Пряхина. Самый щуплый из всей группы, он бывал в этих местах с товарищами и проходил по этому проходу.

Митя с готовностью кивнул, сбросил рюкзак, куртку и в одном свитере с автоматом в руках полез в дыру. Разведчики ждали, прислушиваясь. Вокруг было все спокойно. Самой большой неприятностью было бы услышать звуки выстрелов из пещеры. Но спустя минут десять оттуда посыпались мелкие камни, а потом показались ноги Пряхина. Пятясь, как рак, он выбрался из лаза, довольный и счастливый. Только немного запыхавшийся.

– Все в порядке, товарищ подполковник! Дорога чистая, как проспект. Внизу чуть ногу не сломал, пока пробирался, а выше все нормально, даже местами уступы, как ступеньки. До самого верха добрался, наружу голову высунул. Тишина. Никого.

Решение напрашивалось само собой. Если есть шанс обойти румын, за их спинами пройти ко второму спуску в долину, то это спасение. Почти единственное. Лаз в пещеру был не очень большой, но пролезть в него могли все, даже массивный Букин. Группа поднималась, подсвечивая себе фонариками из снаряжения разведчиков. Оступались, падали, даже камни скатывались вниз, но обошлось без серьезных травм. Несколько ушибов на войне не в счет. И когда группа поднялась на самый верх, наружу выбрались только Коган и Буторин. Они осмотрелись, прошли в обе стороны от пещеры на несколько десятков метров. И только убедившись, что здесь у пещеры никакой засады нет, все остальные стали выбираться наружу.

Шелестов еще раз развернул карту. Вся группа, включая бывших военнопленных, собралась вокруг него.

– Дело серьезное, и ошибиться нам никак нельзя, – заговорил Максим, посмотрев в глаза каждого. – Запомните, в зависимости от роли каждого, не важно, как мы сейчас разделимся, но кто-то из группы должен пройти и быть на месте встречи со связником. Это приказ. Поэтому моим заместителем назначаю, как обычно, Буторина. Я и старшина Букин идем первыми. В нескольких шагах за нами Пряхин. После того как мы определим позицию румын, Пряхин возвращается и передает информацию. Ты, Виктор, ведешь группу в обход. И только после того как пройдете, присылаешь ко мне Пряхина. И мы тихо отходим и догоняем вас в пределах десяти километров. Повторяю, ждать нас не нужно!

Разведчики выслушали приказ спокойно. Сколько уже было таких ситуаций, а то и пострашнее и поопаснее. И схема всегда работала. Кто-то прикрывает, кто-то готовится принять удар на себя, чтобы остальные выполнили задачу. Обычное дело, иначе никак. Бывшие партизаны хотели что-то возразить, но офицеры посмотрели на них так холодно, что Букин и его товарищи послушно опустили головы. Это был не партизанский отряд, здесь все серьезнее. Это стало понятно по тому, как эти странные люди, наверняка сотрудники НКВД, отнеслись к приказу. Как к обыденным делам. Как к решению, кто сегодня чистит картошку, кто моет котел, а кто лежит в боевом охранении и кормит комаров.

Увидев, как Букин со своими товарищами делит магазины к «шмайсерам», Коган покачал головой. Бойцы удивленно посмотрели на него.

– Большого боя не будет, – пояснил Коган. – Вы думаете, что держать оборону придется, как в окопе посреди чистого поля, когда на тебя враг рядом идет, да еще и с танками? Патроны нужны группе, потому что неизвестно с чем и когда они столкнутся. Вдруг им придется прорываться с боем или, наоборот, отходить? Букину и командиру нужны гранаты. Вот самое эффективное оружие в обороне в горах. Тут очередями поливать не придется. Только прицельная стрельба и только короткими очередями. Ни ты, ни на тебя в полный рост никто в атаку не пойдет. Скорее будут стараться обойти сзади, сбоку.

Хуже всего, что пространство впереди было относительно открытым. Шелестов и старшина присели на корточки у последней скалы, перед которой лежала открытая местность, изредка прикрытая лапами невысоких елей. Судя по карте, впереди за выступом скалы вправо местность постепенно понижалась, а потом уступами спускалась к реке, прорезавшей эти скалы еще в незапамятные времена.

– Я могу подняться вон туда на карниз, – указал Букин вверх. – Если осторожно, то они меня не увидят, я от них буду скрыт. А вот я румын, может, и увижу. Разрешите, товарищ подполковник?

– Тихо! – Шелестов схватил старшину за рукав и оттащил за скалу.

Букин сразу замолчал и закрутил головой, вжимаясь спиной в скалы. Немцы шли тихо. Они часто останавливались и прислушивались. Вот где-то впереди покатились камешки, и автоматчики сразу замерли. Их было человек двадцать при двух ручных пулеметах. Эмблемы горных егерей Шелестов заметил сразу. Серьезные ребята, только почему они идут со стороны лагеря партизан? Егеря заблудились? Такого не бывает. Значит, объяснение одно – они выследили группу румын, которая прошла здесь недавно. И если бы Шелестов со своими ребятами вышел из пещеры хотя бы на десять минут раньше, все они попали бы под плотный огонь. Спрятаться здесь негде, отступать некуда. Назад в пещеру, так немцы сразу забросают ее гранатами. Спина похолодела. Шелестов ощутил, что только что они избежали смертельной опасности. А ведь точно у румын в лагере предатель. Неслучайная эта встреча с егерями.

Когда немцы прошли, а спустя пару минут прошли еще двое автоматчиков из замыкающего боевого охранения, Шелестов отправил Букина следить за группой егерей, а сам вернулся к пещере. Буторин подтвердил, что видел группу немцев. И он был согласен, что немцы выслеживали румынских партизан.

– Что будем делать? – спросил Виктор.

– Дадим фашистам перебить партизан? Пусть румыны шли за нами не с добрыми намерениями, но там не все гады, там есть те, кто просто добросовестно исполняет приказы, и те, кто просто сражаются за свою Родину. От ошибок никто не застрахован, а карать смертью за ошибки – некрасиво.

– Выходим все наружу, – хмурясь, приказал Шелестов.

Хмурился он от того, что все эти события совсем не имеют никакого отношения к их заданию, но он должен идти на поводу у этих событий, да еще и воевать за чужие цели. Хотя если разобраться, если смотреть глубже, то помощь румынским партизанам – это все равно борьба с гитлеровцами. Какая разница, где их уничтожать. Но у него был приказ, и исполнять он в первую очередь должен свой приказ. Все остальное – просто эмоции. Но перешагнуть через себя, через свою совесть он тоже не мог.

– Крылов, остаетесь здесь! Найдите себе позицию, постарайтесь задержать немцев, если они снова появятся в нашем тылу. Главное, свяжите их боем. Остальные за мной. Я послал Букина вперед. В зависимости от его сведений и примем решение, как действовать дальше.

Федор Крылов, снимая с плеча автомат, понимающе кивнул, коротко ответил «есть» и пошел назад по тропе. Остальным Шелестов махнул рукой и быстрым шагом двинулся за немцами. Но отойти от пещеры далеко они не успели. Впереди вдруг разразилась страшная перестрелка. Почти сразу в работу включились немецкие пулеметы. Им вторили короткие сухие автоматные очереди. Букин, лежа за камнями, отчаянно махал рукой, призывая пригнуться. Приказав всем залечь, Шелестов побежал вперед, у самых камней упал и пополз к старшине.

– Конец румынам! – потыкав пальцем вниз на склон, сказал Букин, пытаясь перекричать звуки стрельбы. – Они нас снизу ждали и свою спину немцам подставили! У них потери уже, им прятаться негде. Сейчас всех положат!

Шелестов обернулся и махнул рукой своим бойцам. Когда группа подбежала и разведчики упали рядом, прислушиваясь к шуму боя, Максим приказал:

– Растягиваемся на три точки, открываем огонь одновременно. Выбиваем пулеметчиков, потом остальных.

– Ты все учел? – с сомнением спросил Коган, доставая из кармана гранаты. – А если потом румыны на нас кинутся?

– А ты понимаешь, что нам не пройти вперед и назад пути нет, потому что немцы назад потом пойдут? – резко спросил Шелестов. – А если все же проскочим, ты спать потом спокойно сможешь?

– Опять эмоции, – проворчал Коган и повернулся к Буторину: – Пошли, Виктор! Сделаем фрицам неприятность.

Шелестов и Букин расположились за камнями в нескольких метрах друг от друга. Коган и Буторин отошли влево и сейчас находились почти на фланге у немцев. Сосновский и Митя Пряхин поднялись на скалу, на высоту нескольких метров над тропой, и устроились на карнизе, откуда им было видно все поле боя. Хороший обзор, но вести огонь не очень удобно. Стрелять придется «с руки» или «с колена». Шелестов взмахнул рукой, и граната полетела в сторону немецких пулеметчиков. От взрыва разлетелись в разные стороны обломки камня, свалился пулемет. Пулеметчик упал на бок. Его второй номер пополз в сторону, оставляя на камнях кровавый след, и тут же сверху на немцев обрушился огонь из автоматов. Еще две гранаты со стороны Буторина полетели вниз. Замолчал второй пулемет. Немцы падали один за другим, пытаясь найти укрытие, пытаясь отстреливаться. Но укрыться от огня, который по ним велся сверху, было негде. Егеря были перед русскими как на ладони. Они сейчас сами оказались в таком же беззащитном положении, в каком совсем недавно были партизаны.

Бой был скоротечным. Сосновский и Пряхин сверху короткими очередями добили тех немцев, которые пытались уйти на нижнюю тропу, спасаясь от огня. Через пару минут все стихло. Остались только распростертые на камнях трупы да притихшие румыны, которые так и не поняли, что произошло. Сосновскому сверху было видно, что партизаны потеряли больше половины своих людей. Если бы не помощь русских, меньше чем через минуту они все были бы мертвы.

Букин поднялся, держа автомат над головой и делая покачивающие движения. Он кричал по-румынски, что это свои, что немцы уничтожены. На карнизе сверху поднялся в полный рост Пряхин. Своим бойцам Шелестов запретил пока показываться. Не исключено, что румыны посчитают все это ловушкой, а ужас неминуемой смерти может затмить рассудок. Они могут решить, что сейчас уничтожат и их самих вместе с немцами. Наконец со стороны партизан поднялся мужчина. Автомат он держал в опущенной руке, по щеке у него стекала струйка крови. Шелестов не понимал, о чем партизан говорил с Букиным. Наконец, румыны поверили и стали подниматься наверх, проходя между трупами немцев. Увидев Шелестова и других русских, румын нахмурился.

– Это Петру Кодряну, – представил румына Букин. – Он командир группы в отряде, и я с ним однажды ходил на операцию, была стычка с немцами, и он меня в бою тогда видел. Хорошо, что это он. Другой мог бы и не поверить.

Румын заговорил. И когда он закончил, Букин перевел:

– Он удивлен, что вы спасли их. Он считает, что мы знали, что группа послана за нами, чтобы вернуть нас, а если откажемся выполнить их приказ, перестрелять.

– Переведи ему, старшина, что мы не враги друг другу, что мы братские народы и его Родина и моя находятся под пятой ненавистного врага. И наша цель уничтожить гитлеровцев. И мы можем и обязательно будем вместе, плечом к плечу сражаться против немцев. Переведи это!

Румын снова заговорил, кивая. Автомат он повесил на плечо и вытер лоб рукавом. Букин перевел его слова.

– Петру говорит, что мы, русские, всегда его удивляли. Он помнит рассказы своего отца, который воевал в шестнадцатом году и сталкивался с нашими солдатами. Он говорит, что теперь понял сам и передаст детям, что с русскими надо дружить. Нет друга великодушнее и надежнее, чем русские.

– Правильные слова, – кивнул Шелестов и протянул руку партизану.

Лейтенант Кирхнер почти на ходу выпрыгнул из коляски мотоцикла и побежал к деревянному дому, где его ждал представитель дивизии «Бранденбург» оберст Герхард. Взбежав по ступеням, которые под его ногой издавали ужасный скрип, лейтенант вошел в дом. Герхард стоял у окна и, поддернув белоснежную манжету в рукаве форменного кителя, курил. Незнакомый гауптман что-то ему объяснял, но, увидев вошедшего Кирхнера, сразу замолчал. Лейтенант вскинул руку к фуражке, но Герхард не дал ему возможности доложить, как положено, и кивнул в сторону карты, прибитой к деревянной стене.

– Подойдите к карте, лейтенант. Не будем терять время. Я жду вашего доклада о проделанной работе и достигнутых вами успехах.

Фраза о «достигнутых успехах» прозвучала с заметным сарказмом. Кирхнера торопили, торопили чуть ли не каждый день. А он объяснял, что торопиться нельзя. Возможен только один хорошо подготовленный удар, и тогда вся партизанская армия Тито посыплется, развалится. И вермахту останется лишь разгромить в горах ее разрозненные подразделения.

Кирхнер, стараясь придать голосу уверенности и бодрости, стал рассказывать. Несколько месяцев назад была создана группа Кирхнера, целью которой было устранение лидера югославского движения Сопротивления и главы штаба югославских партизан Тито. Сам командир группы понимал, что шанс у него будет лишь один. Если кто-то из его агентов в окружении Тито провалится, то внедрить другого в ближайшее время вряд ли удастся. А Красная Армия уже близко. И если при ее приближении к Балканам части Тито ударят вермахту в спину, то это будет катастрофа.

– Мне приходится действовать очень осторожно, – рассказывал Кирхнер. – У меня было два канала, которые я создавал по месяцу или даже два. Я использовал направление четников, чтобы цепочка не привела к нам, если ее раскроют. К сожалению, оба агента провалились.

– Вы хотя бы имеете представление о расположении частей Тито, их складов, какие у них имеются средства связи, какие контакты с местным населением?

– Тито хитер, – с новой энергией продолжил рассказывать лейтенант. – Он прекрасно осведомлен о настроении местного населения, о его тайных и явных симпатиях. Он не располагает свои части в местах, где население не поддерживает коммунистов.

– Мне все ясно, – вдруг перебил Кирхнера гауптман.

Заложив руки за спину, он принялся мерить длинными ногами комнату из угла в угол. Полковник сидел в кресле с выражением крайнего неудовольствия на лице. Гауптман заговорил, не поворачивая голову к Кирхнеру, и лишь на каждой фразе тыкал в его сторону длинным пальцем:

– Вы несколько месяцев работаете по направлению югославского движения Сопротивления и не подготовили ни одного агента, вы не провели ни одной диверсии, вы не подготовили плана устранения Иосипа Тито. Вас ничему не научили в абвере. Это полный провал, лейтенант, полный провал. Столько времени потратить впустую!

– Прошу прощения, господин гауптман, – начал было ледяным тоном Кирхнер, но его перебил Герхард:

– Перестаньте, лейтенант! Это же очевидно, что вы не оправдали надежд командования. У нас больше нет времени на тщательное изучение обстановки. Время осталось только для того, чтобы бросать в бой все, что есть. Командование разрабатывает масштабную операцию по уничтожению сил Сопротивления в Югославии и нейтрализации самого Тито. Командование рассчитывало на сведения, которые предоставите вы.

– Если обо мне сложилось такое мнение, – холодно отозвался Кирхнер, – то прошу перевести меня в полевую часть и направить на фронт.

– На фронт? – неожиданно вспылил Герхард. – Так легко? А кто будет воевать здесь? Здесь вам не фронт? Нет, голубчик, вы останетесь и доведете до конца то дело, которое вам поручено. Вот только самостоятельной работы я вам больше не доверю! Гауптман Бекль! Принимайте командование обеими группами, присоедините группу Кирхнера к своей группе и продолжайте выполнять задачу. С этой минуты вы отвечаете за реализацию операции «Ход конем» на своем участке. Все свободны!

Городок Гешти стоял на берегу одноименной речушки, среди пышных лугов и лесочков. С востока к долине подступали горы, на юго-западе за холмами находилось море, хотя увидеть его отсюда было еще нельзя. Странно, но на Балканах море чувствуется на расстоянии. То ли из-за вкуса воздуха, обилия зелени, а может, потому что морские чайки долетают даже в эти места.

В городке было всего с десяток улиц, но зато свой католический храм и мельница, которую давно взорвали. Место выглядело заброшенным, заросло бурьяном. Хорошо видно, что сюда никто не ходит, да и незачем. Оставив группу в развалинах мельницы, Шелестов отряхнул костюм и вышел на улицу осмотреться. Без документов в чужом городе, где еще и стоит пусть небольшой, но гарнизон немцев, гулять опасно. Но разведчики, наблюдая за городом с самой высокой точки, не заметили патрулей. Букин рассказал, что гарнизон располагается на старой ферме на южной окраине городка. Там какое-то подразделение связи. Костел, в котором назначена встреча со связником, находится в центре на площади. Там же, на площади, скорее всего, когда-то упала бомба, и теперь на месте засыпанной ямы красовалась рыхлая земля. Два дома развалились, у них не было крыш. Остались лишь стены и пустынные оконные проемы. Трудно представить, сколько людей живут в этом городке сейчас. На улицах были прохожие. Кто-то шел с сумкой из магазина или с рынка, плотник вез тачку со стругаными досками. Женщина вела двух детей за руки, пара пожилых людей не спеша прошла мимо костела. Из магазина вышел мужчина в белой куртке и стал протирать стекло витрины. Мужчин в городе было мало. Тем более на улицах. Если они и были, то сейчас заняты своими делами, на службе или в хозяйстве. Идти по улице мужчине средних лет в костюме, пусть пыльном и мятом, – означало сразу привлечь к себе внимание. Но вот через перекресток прошел мужчина с костылем. А на соседней улице еще один увечный, у которого пустой рукав пиджака был засунут в боковой карман. А вот женщина ведет под руку слепого, который постукивает перед собой по дороге палочкой. Война, и увечьем никого не удивишь. Скорее удивительно, что в городе появился здоровый незнакомый мужчина.

Шелестов вернулся на мельницу.

– Ну что? – спросил его Буторин и посмотрел на город. – Так и пойдешь без прикрытия?

– Если нас накроют немцы, то всех сразу. Зачем рисковать? Одному легче скрыться. Планировка города простая, развалины есть, так что через них можно с одной улицы попасть на другую, не перебегая через перекрестки. Да и времени мы уже потеряли много. Первый контакт должен состояться сегодня в семнадцать часов.

– Ну вот что, Виктор, – заговорил Шелестов. – Давай с тобой прикинем вот такой план действий. Судя по местности, в город можно войти с любой стороны, а не только по двум дорогам. На дорогах посты. Они в основном нужны, чтобы проверять грузовой и гужевой транспорт. У нас есть три маршрута отхода от костела. Это на случай нападения на меня. Через разрушенный дом сразу за костелом, слева через развалины и через заброшенный парк к карьеру с третьей стороны.

– Я делю группу на три пары и рассредоточиваю людей в этих местах. Если возникнет опасность, мы тебя прикрываем, – понял мысль Буторин. – Только тебе все равно нужно изменить внешность и стать немного похожим на… одним словом, не бросаться в глаза.

– Наоборот, бросаться, – усмехнулся Шелестов. – Вызывать жалость, а не подозрение. Совсем без ног я бы вызвал максимум жалости, а то и подаяние получил бы, но это уже перебор. Поэтому костыль, перевязанная рука и перевязанное горло, чтобы не возникало сомнений, что я не могу говорить.

Через сорок минут Шелестов вышел на площадь, одетый в старые солдатские бриджи. Завязки мотались на обычных кирзовых башмаках. Пиджак, располосованный надвое на спине, был надет на одну руку. Вторая рука, забинтованная, находилась под пиджаком. Где, собственно, прятался и автомат с двумя запасными обоймами. Он шел, опираясь на костыль, и сильно хромал. Одна щека была в саже, горло перехватывал грязный бинт. Православные церкви почти повсюду в Румынии были закрыты, но процентов пять населения исповедовали католицизм, и этот костел немцы не тронули, он продолжал действовать.

Шелестов подошел к костелу. Кто-то еще не ушел, кто-то пришел на вечернюю службу пораньше. Покрутившись у костела, Шелестов понял, что на него никто особого внимания не обращает. Пара калек сидела у входа, и им подавали милостыню. Правда, не деньги, а кусок хлеба, вареное яйцо, кусок сахара. Войдя в церковь, Максим остановился слева у стены. Прошло около десяти минут. Входили и выходили люди, пару раз мелькнул священник. И тут за спиной раздался мужской голос, произнесший пароль, перевиравший Священное Писание, как и было условлено:

– Да простятся нам грехи наши, кроме грехов, от которых мы не хотим избавляться.

– Нет людей безгрешных, – ответил условной фразой Шелестов, неумело перекрестившись. – Есть люди, которые сами себя считают безгрешными.

– Слева от вас за толстой портьерой низкая дверь, – снова заговорил человек. – Через три минуты войдете в нее, я буду вас там ждать.

Выждав условленное время, Шелестов отошел от стены, шагнул за колонну, приподнял портьеру и, пригнувшись, прошел в дверь. В комнате он увидел того самого плотника, который недавно проходил по улице с тачкой досок. Мужчина улыбнулся, пожал ему руку и сказал: «Идите за мной». Темным низким переходом они прошли через подвал церкви и в укромном месте вышли на улицу. Между забором и стеной мужчина провел Шелестова до следующего дома, своим ключом он открыл дверь черного хода, усмехнувшись, посмотрел, как Шелестов иногда пытается хромать, и кивнул на дверь, на которой виднелся след от таблички. Наверняка здесь когда-то жил врач со своей практикой или юрист.

– Привел, знакомьтесь, – сказал кому-то мужчина и исчез.

Отодвинулась занавеска, и в комнату вошел человек в форме вермахта и с погонами гауптмана. Он улыбнулся и протянул руку.

– Как добрались? – спросил он по-русски совсем без акцента. – Меня предупредили, что вы вряд ли успеете к первому оговоренному сроку. Меня можете называть Андрей, но себя не называйте. Это не обязательно. Хотя, кажется, я видел вас в Управлении… Но это не важно. Садитесь, сейчас попьем чаю, и я изложу вам суть вашего нового задания.

– Хорошо, спасибо, – кивнул Шелестов. – Но мне хотелось бы сначала узнать, насколько опасно в этом городе.

– Я понял вас, – помолчав и внимательно посмотрев на гостя, ответил мужчина. – Рисковый вы человек. Вы же не один, я так понимаю. Но не переживайте. Сегодня в церкви не было осведомителей. А если люди, прикрывающие сейчас вас, опытны и осторожны, то не опасно.

Они сидели за столом, накрытым старинной толстой скатертью, и пили чай из фарфоровых чашек. Андрей коротко рассказал об обстановке в Румынии и Югославии.

– Предыдущее ваше задание выполнят другие. О том, что самолет сбили, руководство узнало через три часа после его падения. Потом вас потеряли из виду, но вы каким-то чудом смогли попасть к партизанам и уговорить их разрешить воспользоваться радиостанцией.

– Не стоит это обсуждать. Сумели и сумели, – усмехнулся Шелестов. – Что за новое задание?

– Ну, если предварительно и в двух словах, то вашей группе надлежит отправиться в Югославию и предотвратить покушение на лидера югославского Сопротивления Иосипа Броз Тито.

– Ничего себе задание! – Шелестов уставился на разведчика. – Ни малейшего представления об обстановке, ни связи, ни какой-то элементарной подготовки – и сразу в дело? У нас что, все так плохо? Если он такой крупный лидер, то к нему не могли официально направить нашего человека, чтобы он занялся там его охраной?

– Все не так просто, дорогой товарищ, – грустно улыбнулся Андрей, закуривая. – Война войной, но есть еще и политика. Собственно, политика первична, а война всего лишь инструмент для продолжения политики.

– Поясните, – предложил Шелестов. – Я же должен иметь хоть какое-то представление об обстановке в стране.

– Обстановка такова. Гитлеровцами было создано в стране независимое государство Хорватия. Естественно, профашистское. Во главе югославского Сопротивления стоит Иосип Броз Тито. Очень талантливый руководитель, в том числе блещущий и военными талантами. Его партизанская армия самая большая и боеспособная в оккупированной немцами Европе. Более того, Тито еще и глава коммунистического движения в Югославии. Это один из самых важных факторов в международной политике. И он сумел договориться и с нами, и с Западом. Нашу страну Тито знает хорошо, он был в плену еще в прошлую войну, несколько лет жил в Советском Союзе, даже женился здесь.

– Немцы, очевидно, все это прекрасно знают и пытаются устранить Тито? – спросил Шелестов, отхлебывая из кружки чай.

– Немецкая разведка получила и другие сведения, – помолчав, добавил Андрей. – Наше внешнеполитическое ведомство долго пыталось договориться с союзниками. Поймите, Англии, Франции и тем более США невыгодно, чтобы наши войска вышли к Балканам, стали освобождать страны в этом регионе. Они понимают, что неизбежно освобожденные Красной Армией территории попадут в сферу коммунистического влияния. Мы тем самым расширим коммунистическую и лояльную нам зону. Но понимают союзники и другое – им самим с Германией не справиться. Да, Италия выходит из-под германского контроля, да, Финляндия перешла в наш лагерь, но от этого намного слабее Гитлер не стал. А союзники ограничиваются локальными армейскими операциями. На сегодняшний день у Советского Союза самая многочисленная, боеспособная, обученная армия. Самая сильная армия, потому что у нас за спиной тяжелейший опыт трехлетней войны, заметьте, современной войны. Это вам не Халхин-Гол. Мы сломали хребет фашизму и гоним его на запад в его логово. Вы заметили, что вермахт потерял инициативу и с лета сорок третьего года не смог спланировать и провести ни одной серьезной стратегической наступательной операции?

– Заметил, – кивнул Шелестов. – Заметил и то, что Запад любыми путями пытается не пустить Красную Армию в Европу.

– Пытается, – согласился Андрей. – И вот здесь идет торговля на самом высоком уровне. И немецкая разведка получила сведения, что Сталин договорился с Черчиллем. У нас есть козырь, которого Англия и США очень боятся. Мы можем пойти дальше Берлина, освобождать Европу. Теперь уже и немецкие политики из числа здравомыслящих, а не ближайшее окружение Гитлера, понимают, что война проиграна. Месяц, год, два. Не важно сколько, но все идет к тому. Их цель остановить нас здесь, дать возможность союзникам с Запада дойти до Берлина и остановить Красную Армию. Не пустить коммунизм в Европу. И вермахт, и абвер, и СД все сделают здесь, на Балканах, чтобы помешать нам.

– А у нас есть шанс двинуться на Европу? – спросил Шелестов.

– Есть. Наша разведка имеет сведения, что скоро удастся антифашистский переворот в Болгарии. Лидеры антифашистского движения в Болгарии рассчитывают на помощь советской разведки и Красной Армии. А взамен обещают участие повстанческих коммунистических сил вместе с нашей армией в освобождении Югославии. Помощь болгар и участие армии Югославии позволят нам уменьшить количество сил в ударной группировке на этом направлении и освободившиеся соединения использовать на других важных стратегических направлениях.

– Вы реально считаете, что все антифашистское движение в Югославии держится на личности Иосипа Тито? – спросил Шелестов.

– В большей мере, чем вы думаете, – улыбнулся Андрей. – Но не все антифашистское движение, а только сопротивление коммунистического толка. Остальные примкнут. Тито реальный претендент на власть в послевоенной Югославии, дружественной нашей стране. С его гибелью начнется борьба за власть, кровавая борьба, возможно, что и против нас. Тито держит все в руках, крепко держит. Понимаете, что поставлено на кон? И нынешнее положение, и послевоенное. У немцев уже разработана и фактически началась операция «Ход конем». Времени у нас очень мало.

– На кого мы можем опереться в Югославии? Есть там наши люди?

– Есть. Тито не был в восторге, когда мы присылали ему своих советников. Он хотел все сделать сам. Мы изменили тактику. Теперь в его окружении есть наши люди, но официальных советников там, можно сказать, нет. Я вам дам пароль к человеку, который в курсе событий, всех угроз и имеет определенный план спасения Тито. Вместе там, в Югославии, разберетесь и реализуете его, если опасность будет слишком велика. Существует даже вариант эвакуации Тито из Югославии в Советский Союз. Но мы надеемся обойтись без такого плана. Тито должен оставаться там, быть в безопасности, тогда боеспособность его войск будет велика. Командующий, который руководит с расстояния в несколько тысяч километров, теряет власть и вес в глазах соратников. Тито это понимает и не уедет. Локальный план в пределах Югославии согласован с Платовым. Запомните пароль…

Спать пришлось в лесу без горячего, перекусив сухим пайком и запив еду холодной водой. Разводить костер Шелестов запретил, потому что сомневался в том, что немцы ничего не знают о советском резиденте, группе Шелестова. Наверняка вокруг есть люди и подразделения, которые прочесывают местность, опрашивают людей и идут по следу советской группы с подбитого самолета.

Завернувшись в одеяла, разведчики улеглись на еловые лапы, сложенные на земле, и слушали рассказ Шелестова о ситуации в Югославии, целях и задачах группы. Пароль и условия встречи с резидентом в окружении Тито должны знать все. Кто-то мог просто не дойти, погибнуть по дороге. А приказ должен быть выполнен в любом случае. Даже если в живых останется только один человек.

Шелестов и Буторин лежали на опушке леса и с невысокого яра рассматривали железнодорожное полотно. Этот участок местности они выбрали еще утром. Судя по карте, здесь поезда шли южнее Белграда к морю. Если все верно, то можно добраться до Хорватии, где базировался штаб Тито, быстро и с относительным комфортом. Пути здесь делали крутой поворот, даже больше чем на девяносто градусов. И на этом большом участке поезда должны сбрасывать скорость. А это значит, что можно забраться на товарный состав и миновать множество немецких постов и гарнизонов.

– Днем не получится, – задумчиво сказал Шелестов, пожевывая травинку и разглядывая местность. – Из паровоза все видно на километр, он весь свой хвост оттуда видит на этом участке. А семерых на поезд быстро не посадишь.

– Значит, ночью, – спокойно согласился Буторин. – Делим группу на две части, залегаем по обе стороны от полотна и маскируемся. Сигнал к быстрой посадке на поезд даем фонариком под колесами. Главное, быстро определить подходящий вагон.

В сумерках группа разделилась и вышла к железнодорожному полотну. Пока еще было видно, что под ногами и где лучше лечь, стоило поспешить. Разведчики тащили с собой охапки сена из прошлогодней скирды на опушке леса. Укрывшись плащ-палатками и набросав на себя сено, разведчики замерли в ожидании состава. Около двенадцати ночи прошел состав с углем, и его пришлось пропустить. Еще через час прошел состав с цистернами в обратном направлении, в Румынию. Цистерны были пустыми, и состав шел легко. У Шелестова в голове мелькнула шальная мысль пустить какой-нибудь состав под откос. Километра через два будет подходящее место на прямом участке, где полотно поднято метра на три над местностью. И поезда там уже набирают скорость. Но он отогнал эту глупую мысль. В данном случае поговорка, что «с паршивой овцы хоть шерсти клок», не работала. Никаких взрывов и диверсий. Нужно срочно попасть в Хорватию. Это единственная сейчас задача.

– Товарный состав, – толкнул Шелестова локтем в бок Букин. – Кажется, с лесом.

Максим прижал к глазам бинокль, но в ночи оптика помогала мало. Каким образом старшина умудрился что-то разглядеть, было загадкой. Но когда поезд приблизился, то и в свете звезд стало видно, что большая часть состава – это платформы, на которых уложены и перевязаны толстой проволокой бревна, пачки досок, брус. В середине состава три товарных вагона. Над крышей одного вился дымок. Значит, там люди, печка, готовится пища. Но только над одним вагоном, третьим. А еще у этого вагона имелась тормозная площадка, и теперь было хорошо видно, что там стоит и курит солдат с винтовкой на ремне.

– Миша. – Шелестов повернул голову и позвал Сосновского. – На тормозной площадке часовой. Снимешь его! Мы садимся на платформы с бревнами.

– Вижу, – отозвался Сосновский. – Задачу понял.

Шелестов приготовил фонарик. Сейчас по другую сторону полотна замерли в ожидании Коган с Буториным и Митя Пряхин. Они ждут сигнала. Состав, с перестуком колес на стыках рельсов, с громким пыхтением парового котла, приближался. По рельсам бежал луч прожектора паровоза. Когда проехали платформы с лесом и с разведчиками поравнялся первый товарный вагон, Шелестов трижды подал сигнал фонариком, направляя свет вдоль земли на уровне рельсов. Это означало, что забираться надо на третий вагон или платформу, не считая этой.

Сосновский сбросил плащ-палатку и, оставив автомат Шелестову, бросился к железнодорожному полотну. Его в темноте почти не было видно. Но когда Михаил ловко запрыгнул на нижнюю подножку тормозной площадки, Шелестов его увидел на фоне неба и звезд. Вот взмах руки, и Сосновский, уже не особенно торопясь, поднялся на тормозную площадку, вытащил из шеи убитого солдата нож и принялся вытирать лезвие о шинель фрица. Разведчики с двух сторон бросились к первой после вагонов платформе с бревнами. Бросив наверх плащ-палатки и рюкзаки, он забрались сами и улеглись на бревна, замерев и прислушиваясь.

Дождавшись знака Сосновского, Шелестов, Буторин и Коган перебежали к нему по бревнам и забрались на площадку. Убитый лежал у стены, покачивая головой вместе с колышущимся вагоном. Выбрасывать тело нельзя. Раньше времени его могут заметить патрули, и тогда поднимется тревога.

– Миша, держи автомат, – протянул Сосновскому его оружие Шелестов. – Делимся опять на две группы. Судя по запаху, в первых двух товарных вагонах лошади. Сопровождающие солдаты в третьем вагоне, дверь приоткрыта. С лошадьми тоже могут быть люди, но не больше, чем по одному на вагон. Просто для того, чтобы присматривать за лошадьми. Но, скорее всего, там только лошади. Виктор, Борис, вы берете на себя третий вагон. Постарайтесь без шума. Мы с Михаилом вас подстрахуем, а потом проверим два вагона с лошадьми.

– Есть, – кивнул Буторин, проверяя пистолет в кобуре на ремне и финку в ножнах, насколько она легко выходит. – Там печка внутри горит, значит, кое-какое освещение есть. Справимся.

Сняв сапоги и оставив их на тормозной площадке, Буторин и Коган забрались на крышу. Это была не лишняя предосторожность. Стук сапог по крыше мог насторожить солдат в теплушке. Они могли взяться за оружие, и тогда внезапного нападения не получится. А стрелять не стоило. Выстрелы могли услышать на паровозе и сообщить на ближайшей станции об этом военному коменданту. Шелестов смотрел, как его разведчики добрались до середины вагона. Сосновский лег на живот и, свесив голову, посмотрел вниз. Поднявшись, он сделал знак скрещенными руками. Значит, откатная дверь теплушки открыта лишь с одной стороны. Зажав ножи зубами, разведчики стали спускаться по наружной стене вагона. Они остановились, держась за скобы по обе стороны от двери. Теперь и Сосновский с Шелестовым поднялись на крышу и легли на живот, готовые прийти на помощь товарищам, если в вагонах с лошадьми тоже окажутся солдаты. Тогда бой, шум. И придется уходить с поезда, даже если и удастся перебить всех.

Коган посмотрел на Буторина, держась за железную скобу на внешней стене вагона. Сейчас главное – общая готовность и решимость. Ну и взаимодействие во время схватки. Сложное дело, если нет определенных навыков. Надо и противника видеть, сколько бы его ни было, видеть все поле боя, и своего товарища тоже, и опасность, которая в какой-то момент будет грозить ему. Этому научить сложно. Тут, как говорится, либо дано, либо не дано.

Кивнув друг другу и мысленно посчитав до трех, они оттолкнулись ногами и запрыгнули через открытую дверь теплушки внутрь. Перед Коганом возник румынский солдат с вытаращенными глазами и тяжелым котелком в руках. Интуитивно понял, что враг не успеет выпустить котелок и поднять руки. Не останавливаясь, держа лезвие ножа горизонтально, Коган в развороте полоснул ножом румына по горлу и тут же бросился вправо, даже не поворачиваясь лицом к новому противнику. Разведчик ударил почти не глядя, всадив нож солдату между ребер. Выдергивать оружие было некогда, убитый румын падал на него. Нагнувшись и отступив в сторону, Коган свободной рукой подхватил с пола котелок и с размаху что есть силы ударил им по голове третьего солдата, который схватился за винтовку в «пирамиде» у стены. Румын ударился лицом о стену, но устоял. Коган размахнулся и еще дважды ударил его котелком по голове. Кровь залила и котелок, и стену.

Повернувшись назад и не выпуская котелка, который оказался удобным оружием, Коган посмотрел, не нужна ли помощь Буторину. Два румынских солдата корчились на полу, третьего Виктор душил полотенцем, сидя на его спине. Наконец хрип затих, и солдат обмяк. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что в теплушке было всего шестеро, разведчики подошли к самодельному столу из пустых ящиков, застеленному газетой, осмотрели посуду, потом «пирамиду» с винтовками. Их было шесть, хотя мест под винтовки было семь. На столе семь котелков и железных тарелок с кружками. Лежанок из досок тоже было семь. Седьмым был тот часовой на тормозной площадке.

Через две минуты в теплушке собралась вся группа. Тела убитых оттащили в угол и накрыли шинелями. Неприятное соседство, но придется терпеть. Выбрасывать на насыпь трупы нельзя.

Шелестов посмотрел на часы.

– Мы не знаем конечного пункта назначения этих лошадей. Но будем надеяться, что до утра у нас время есть. Учитывая скорость, с которой идет состав, у нас на пути не будет больших населенных пунктов. Сейчас всем подкрепиться и спать. Смена караула через каждые два часа. Если до утра не доберемся до Хорватии, будем прыгать на ходу и уходить в лес.

– Если все получится, мы сэкономили два или три дня, – сказал Буторин. – Про экономию физических сил я уж молчу. Но нам нужен определенный план действий, Максим. В Хорватию мы попадем. А дальше?.. У меня есть предложение!

– Говори, – кивнул Шелестов, выкладывая на ящики две банки тушенки и галеты.

В пять утра стало понятно, что поезд свернул на ветку, ведущую к Белграду. Федор Крылов, дежуривший в это время, разбудил Шелестова и указал на карту. Состав прошел развилку и свернул на север. Максим приказал срочно всех будить. Жаль, отдых был коротким, но что поделаешь, война. Резидент во время встречи рассказал, где располагается штаб Тито. Но нельзя туда явиться просто так и сказать, что мы из НКВД и надо делать то-то и то-то. А для того, чтобы встретиться с нужным человеком в окружении Тито, опять же, нужно попасть в его штаб.

После рассвета, когда группа экстренно покинула вагон, пройти без приключений удалось около двадцати километров. Рельеф был спокойный, еловый лес хорошо скрывал людей, и идти по опавшей хвое было удобно. После трехчасового перехода Шелестов остановил группу и велел сделать привал. Если кто и обнаружил в поезде трупы, то теперь догнать группу будет невозможно. Невозможно даже понять, в какую сторону двинулись диверсанты. Все складывалось хорошо, и даже бывшие партизаны, давно оторванные от Родины, от соотечественников, воспряли духом. Поверили, что операция пройдет успешно, и они вернутся домой, не будет на их именах позора плена, и снова они в рядах Красной Армии будут сражаться с ненавистным врагом. Но светлая полоса закончилась неожиданно.

– Товарищ подполковник! – громко зашептал подбежавший Букин.

Вся группа сразу замерла на месте. Таким встревоженным старшину давно никто не видел. А тут, в безлюдных местах, встревожить опытного солдата могло только что-то из ряда вон выходящее. Букин с Пряхиным находились в головном дозоре. Сейчас он вернулся один.

– Докладывайте, старшина, – как можно спокойнее приказал Шелестов.

– Парашюты, – вытирая взмокший от быстрого бега лоб, ответил Букин.

Разведчики собрались возле артиллериста, и тот стал докладывать:

– Там склон открытый и пологий, деревьев мало. И за крайними елями, прямо под лапами, парашюты. Они недавно появились. На них даже хвоя толком не успела нападать. И росы на них не было. Спрятаны небрежно.

– Сколько? – остановил старшину Буторин.

– Ну, мы как на два парашюта наткнулись, сразу остановились, дальше не пошли, не искали. Я оставил наблюдать Пряхина, а сам к вам. Предупредить.

– Немцы? – сказал задумчиво Буторин. – Или нет…

– Может, и союзники помощь партизанам сбросили, своего советника с охраной, – пожал плечами Сосновский.

– Смотреть надо, а не гадать, – проворчал Коган. – Операция «Ход конем» началась, так что немцы вполне могли и сюда свой десант сбросить.

– Так, стоп! – остановил всех Шелестов. – Фантазии в сторону. Большой десант для войсковой операции не стал бы прятать парашюты. После высадки сразу бросились бы в бой, чтобы не дать партизанам подтянуть к месту высадки войска. Тут бы стрельба уже началась, как на Курской дуге. Виктор, иди с ними, осмотритесь там, а мы пока займем круговую оборону и осмотримся здесь, чтобы не нарваться на засаду или немецкое боевое охранение.

Буторин махнул Букину рукой, сорвал с плеча автомат и побежал вперед. Букин догнал его и метров через пятьдесят молча взял за рукав. Буторин сразу остановился и посмотрел туда, куда старшина указывал пальцем. Митя Пряхин сидел, как и учили, на одном колене и, держа у плеча автомат, поводил им из стороны в сторону в поисках цели. Сидел молодой солдат правильно, да только вот со спины он был полностью открыт. Неудачную позицию для наблюдения выбрал Митя.

– Покажи, где парашюты, Василий Иванович! – тоже опускаясь на колено, попросил Буторин.

– Второе дерево вперед от того, где Пряхин сидит, – сказал артиллерист.

– Да, местечко удобное, – обведя взглядом ландшафт, согласился Буторин. – Садились на поляне, она на километр тянется, не промахнешься. А потом парашюты на скорую руку попрятали. Вон смотри, левее и дальше от Пряхина. Видишь? Еще белеет под елью. Тоже парашют.

– Эх, ешкин кот, – вдруг проворчал старшина и указал в левую сторону.

В каких-то двадцати метров от разведчиков под деревом, забросанный лапником, виднелся еще один парашют. А может, и не один. Ясно, что садились не разведчики, не какая-то маленькая группа диверсантов. Диверсанты так парашюты не прячут. И тут где-то впереди за поляной послышалась стрельба. Били и немецкие автоматы, и пулеметы. Несколько разрывов гранат и снова стрельба.

– А вот и Курская дуга, – зло бросил Буторин. – Давай к нашим! Пусть все идут сюда.

Отдав приказ, Виктор вскочил и побежал в сторону Пряхина. Солдат обернулся на звук и, к большому удовольствию разведчика, не навел на него оружие. Не паникует парень, молодец. Хорошо держится. Подбежав, Буторин схватил Пряхина за рукав и оттащил в сторону под прикрытие ели, потом сел рядом и осмотрелся.

– Ну, как обстановка, что еще видел?

– Еще в трех местах впереди разглядел парашюты под лапником. – Солдат указал рукой вперед. – Совсем не старались прятать. Так, затолкали под деревья и ушли. Кто это, товарищ майор?

– Это, Митя, немецкие десантники, – покачал Буторин головой, посчитав, что скрывать истинное положение дел от членов группы нет необходимости. – И судя по количеству парашютов, которые вы нашли, их тут несколько десятков. А не нашли вы, я думаю, раза в три больше, потому что лес большой. Взвод десантников при трех пулеметах! Слышишь, как полощут?

– А кого они там? Думаете, с партизанами?

– Думаю, что с партизанами, Митя. Я даже думаю, что парашютистов сюда не зря сбросили. Что тут есть важного у югославских повстанцев? А вот и наши бегут!

Увидев, как на опушке показался Шелестов, призывно махнувший рукой, Буторин толкнул Пряхина, и они побежали к лесу. Вся группа собралась возле командира, включая и бывших партизан. Коротко доложив обстановку, Буторин кивнул в сторону, откуда слышалась частая стрельба.

– Судя по звукам, кто-то держит оборону, а кто-то атакует, – сказал Буторин. – Кого-то немецкие парашютисты тут накрыли, наверное, какой-то югославский штаб. Надеюсь, не штаб Тито.

– Ну, в такой местности и без охраны Тито не стал бы держать штаб, – возразил Коган.

– Чужим монастырям наши уставы не писаны.

– Я тоже не думаю, что немцы такими силами легко накрыли Главный штаб национально-освободительной армии, – согласился Сосновский. Тут какая-то тактическая задача. Но думаю, что повторение мать учения. А если нам снова выкинуть тот же фортель, как и с румынами?

– Повторяться в нашем деле опасно, – проворчал Коган. – Как бы шаблон в голове не выработался.

– Шаблон – это плохо, – задумчиво отозвался Шелестов. – Но мы не шаблонами будем мыслить, а действовать в соответствии с создавшейся ситуацией, положением. А оно нам говорит что? Что немцы о нас не знают. Что, ударив опять немцам в спину, мы докажем югославам, что мы свои, и у нас появится шанс попасть в штаб к Тито. А там уже проще будет вести разговор. Да и нашего человека найдем.

– Ладно, спасать, так спасать, – пожал плечами Буторин и пригладил привычным движением свой седой ежик на голове. – Югославам уже туго, судя по звукам.

– А как вы определили? – удивился Пряхин.

– Да просто все, Митя, – вместо Буторина ответил Крылов. – Когда пулеметы садят без передышки – это значит, что пытаются подавить огневые точки и не дать обороне понять голову, значит, дело идет к ближнему бою, к захвату линии окопов. Или, когда ты в обороне, а враг атакует большими силами, тогда тоже патронов не жалеют, чтобы пехоту отсечь от танков или просто остановить. Пулеметы бьют немецкие и бьют короткими очередями. Потом момент, когда длинным. Это значит, немцы собираются, перебежками занимают позиции, и в это время они пытаются заткнуть важные огневые точки в обороне. А потом длинными, это значит, в атаку пошли. У югославов, видать, пулеметов нет.

– Вот все и объяснил нам пехотинец, – рассмеялся Шелестов, доставая из планшета карту. – Слушайте приказ! Разворачиваемся в цепь, интервал десять метров. Двигаемся от опушки в направлении на юго-запад. Тут есть какой-то поселок, деревушка на берегу. Наверное, сплавщики ее строили.

В своих оперативниках Шелестов был уверен. Ребята без приказа стрелять не начнут, что бы ни случилось. А вот бывшие партизаны могут и не выдержать. Но сейчас приходилось рисковать, и без помощи трех опытных солдат не обойтись. Шелестов бежал в середине цепи и внимательно смотрел вперед. Грохот боя заглушал топот ног небольшой группы. Немцы не дураки, тем более в чужом тылу они обязательно выставят боевое охранение. А если не выставят, если у них задача молниеносно уничтожить югославов и раствориться в лесу? Тогда у них каждый человек на счету. Да и разведка наверняка подсказала, что места почти безлюдные.

Неожиданно слева вырвавшийся вперед Буторин поднял руку и пригнулся, присел за деревом, а потом на полусогнутых ногах осторожно двинулся вперед. Другие разведчики уловили его движение, его сигнал и тоже сбавили темп передвижения, двинулись дальше осторожно. Шелестов увидел, как Буторин положил на траву автомат и вытянул из ножен финку. Он увидел жертву. Немецкий солдат в экипировке парашютиста стоял за деревом и, повернув голову, смотрел на развернувшийся неподалеку бой. «Вот и боевое охранение, – понял Шелестов. – Сейчас Виктор его снимет, а дальше будет проще. Главное, подойти на близкое расстояние, тогда от удара нашей группы с тыла у них начнется паника».

И тут кто-то закричал по-немецки. Из-за шума боя Шелестов не расслышал слов, но он услышал, как короткая очередь из «шмайсера» хлестнула рядом. Крылов, перепрыгнув через убитого десантника, пробежал несколько метров вперед, а затем бросился в сторону на землю. Буторин прыгнул вперед и свалил немецкого солдата на свой нож. Все, таиться было нечего. Нашумели! Больше на опушке никого из немцев не было. Остальные на открытом пространстве стягивались к нескольким деревянным строениям на берегу быстрой реки с каменистым руслом. Среди тел, разбросанных по каменистой равнине, трудно было так вот сразу выделить убитых и тех, кто еще идет в атаку. Из деревянных домов огрызались огнем нескольких автоматов. Шелестов насчитал всего шестерых автоматчиков, которые оборонялись на берегу.

Шестеро его бойцов, рассыпавшись на опушке, перебегали от дерева к дереву и точными очередями расстреливали немцев на открытой местности. Оборонявшиеся югославы оживились, когда брошенная Коганом граната заставила замолчать немецкий пулемет. Два других заткнули просто автоматным огнем. У группы Шелестова было преимущество – они атаковали врага, находящегося на открытой местности, да еще несколько ниже относительно рельефа. Укрыться десантникам было негде.

Сосновский скатился по траве вниз и пополз вперед, скользя ужом между камнями. Не поняв, что задумал Михаил, Шелестов стал прикрывать его огнем, свалил двух немецких автоматчиков. Сосновский приподнялся, а потом сильным броском преодолел открытое пространство и скрылся между двумя валунами. Шелестов хорошо видел, как дважды поднялась и опустилась рука Михаила.

У югославов ранеными оказались восемь человек. Четверо убиты. Предатель, выдавший немцам расположение группы, был убит, когда попытался перебежать к немцам.

Разведчики помогали перевязывать раненых, накладывать шины тем, у кого были повреждены кости. Раненый югославский командир, назвавшийся Милошем, горячо благодарил русских за помощь. Собственно, говорить можно было даже о спасении, потому что немцы могли всех перебить минут через пятнадцать.

Сосновский подвел связанного десантника, которого ему удалось взять живым. Шелестов и Милош смотрели на высокого худого парашютиста в немецкой клеенчатой куртке. Тонкая гусиная шея с выпуклым кадыком торчала из воротника кителя, как карандаш из стакана. Кадык то и дело нервно дергался вверх и вниз.

– Он не немец, – заявил Сосновский, поставив пленного перед командирами.

– Не немец? – удивился Шелестов. – А кто же?

– Хорват, наверное, – пожал Михаил плечами и ткнул кулаком пленного в поясницу. – Назови еще раз свое имя и фамилию!

– Тео Драганич, – судорожно сглотнув, ответил десантник.

– Драганич? Хорватская часть? Что это за подразделение было, какой части?

– Парашютно-десантный полк дивизии «Бранденбург», – тихо ответил пленный и опустил голову.

Шелестов и Милош переглянулись. Значит, немцы подтянули в Югославию и свою хорошо знакомую многим диверсионную часть. Это говорило о многом и Шелестову, и югославскому командиру, который сверлил взглядом пленного, потирая свою раненую руку. Теперь понятно, что участившиеся стычки с вермахтом – это уже начавшаяся операция по уничтожению югославского Сопротивления на Балканах.

– Какого черта вам здесь надо? Почему вас сюда выбросили? Почему вы атаковали нашу группу?

Несколько раненых и здоровых югославов замолчали и повернули головы в сторону командира, который с русскими допрашивал пленного. Молодая женщина с густыми волосами, уложенными косами вокруг головы, тоже замерла с бинтом в руках.

– Нам сообщили, – угрюмо глядя под ноги, заговорил пленный, – что здесь, в одной из групп партизан, находится жена Тито. Мы должны были захватить ее.

– Это правда? – удивился Шелестов, посмотрев на Милоша, а потом на женщину, возившуюся с ранеными бойцами.

– Ах ты негодяй! – Женщина поднялась и стала расстегивать кобуру с пистолетом, висевшую на ремне, опоясывающем ее талию поверх куртки. – Вы все негодяи, вы гоняетесь за женщинами, за детьми. Вы не умеете драться, вы не хотите драться с мужчинами, вы воюете с женщинами!

– Марта! – строго окликнул женщину Милош.

Один из партизан перехватил ее руку, не давая вытащить оружие, а Милош уже тише добавил:

– Это Марта, она подруга жены Тито. Теперь я понимаю, почему нас срочно послали привезти ее в штаб. Необходимости в этом не было. Нас ждала засада.

– Значит, все обошлось, – похлопал Шелестов по руке югослава. – Мы подоспели вовремя, немцев перебили.

– Какое, к черту, «вовремя», – процедил югославский командир сквозь зубы. – Мы еще только направляемся туда. Мы получили приказ не Марту доставить, а Пелагею Брозович – жену маршала Броз Тито. И если немцы об этом знали, то эта засада имеет цель уничтожить нашу группу, потому что в горном госпитале всего лишь небольшая охрана. И если туда тоже сейчас высадится человек тридцать десантников, там останутся лишь трупы. Мы шли в госпиталь за Пелагеей!

– Твою ж мать! – взорвался Коган, еле сдержавшись, чтобы не схватить Милоша за грудки и не встряхнуть как следует. – Соображай, командир, быстро соображай. Они вас тут прижали к реке, потому что перепутали Марту с Пелагеей? Они ошиблись? Или они решили вас перебить, не пустить к госпиталю, потому что другая группа накроет госпиталь, находящийся почти без охраны? И тогда они захватят Пелагею!

– Где это? – Шелестов достал карту и развернул ее перед югославским командиром. – Показывай!

– Вот здесь, – посмотрев на карту, уверенно ткнул пальцем раненый. – Тут до войны был ведомственный санаторий «Рула». Теперь его восстановили немного и устроили госпиталь для раненых. Дорога туда хорошая ведет, еще довоенная.

– В горах? – с сомнением произнес Сосновский. – Для раненых?

– Да какие там горы, высота всего восемьсот метров.

– Вот что, Милош, – сворачивая карту, сказал Шелестов. – Людей не прошу. У тебя и так тут много раненых. Если вон через ту седловину пойдем, часа через два мы будем в госпитале. Ну а там посмотрим. Связь есть у них с кем-нибудь?

– Откуда там связь? – нахмурился югослав, поглаживая раненую руку. – Если приказы, то нарочным доставляют. Рапорта от медиков тоже передают с нарочными. Слушайте, я всегда знал, что русские сумасшедшие и очень храбрые. Но вас всего семь человек!

– Были другие группы? – Коган подошел к пленному вплотную. – Ну?

– Формировались две группы парашютистов по двадцать человек, – помолчав, все же заговорил десантник. – Время вылета и задачу второй группы я не знаю. Задачу знал только командир. На аэродроме мы были вместе. Наша группа вылетела первой.

– Все, Милош. – Шелестов жестом приказал своей группе подниматься. – Берегите раненых, отправьте гонца к своим, чтоб вам помогли, а мы поспешим. Все. Группа, бегом!

Через минуту к разведчикам присоединился один из югославов. Он догнал группу и на бегу коротко пояснил Шелестову:

– Милош приказал с вами идти. Вам в госпитале могут не поверить, а меня там знают.

Через час югослав увидел внизу грузовик, взбиравшийся по серпантину. Если успеть перехватить машину, то до госпиталя можно добраться за пятнадцать минут. Разведчики бросились вниз на следующем повороте. Скатывались по траве, падали, съезжали по камням. Одежда не выдерживала, трещала по швам, но группа спешила. И когда машина вывернула из-за поворота, навстречу ей бросился югослав, размахивая руками. Разведчикам повезло, что рядом с водителем сидел солдат из охраны госпиталя, который знал подбегавшего бойца Милоша. Ничего объяснять не стали. Русские просто забрались в кузов машины и велели как можно быстрее ехать в госпиталь.

По пути, рассматривая карту и глядя по сторонам, разведчики решили, что к госпиталю можно подобраться с трех направлений. Конечно же, по дороге со стороны долины, откуда они сейчас и ехали на машине. Второй путь тот, по которому группа намеревалась подойти к госпиталю через горный кряж. Третий путь по речной долине одноименной речки Рула. Через пятнадцать минут машина остановилась возле главного входа в госпиталь. А еще через пять минут в кабинете начальника госпиталя Бориса Кристо собрались, кроме него самого, командир взвода охраны Хачко и Шелестов с югославским бойцом Матковичем из группы Милоша.

Грузный Кристо с копной непослушных волос, в белом халате сидел за столом, сжав пальцы волосатых рук, и хмуро смотрел на папку с бумагами. Русским повезло, что начальник госпиталя учился в свое время в Советском Союзе и неплохо говорил по-русски. Последней по просьбе начальника госпиталя пришла коренастая светловолосая красивая женщина Пелагея Брозович.

– Почему Милош не пришел? – спросил Кристо, когда Шелестов закончил свой рассказ о последних событиях и возможной угрозе нападения немецкого десанта на госпиталь.

– Милош ранен! – начал горячиться Маткович, защищая своего командира.

– Тем более, – проворчал начальник госпиталя. – Я не хоровод его зову водить, а лечиться.

– Подождите, товарищи, – перебила всех Пелагея. – Что мы обсуждаем! Если стоит такая угроза для раненых бойцов, для сотен беспомощных людей, то я считаю, решение нужно принимать кардинальное… Борис, что ты молчишь, при чем тут Милош? Если немцы охотятся за мной, то мне просто нужно уйти отсюда, чтобы не случилось трагедии.

– Но немцы об этом не узнают, уважаемая Пелагея, – возразил Шелестов. – Я ценю ваше мужество и самопожертвование, но ваш уход ничего не изменит. Если вас схватят по дороге, это будет ударом по Сопротивлению, даст немцам возможность шантажировать вашего мужа. Но они не узнают, что вы ушли, и все равно нападут на госпиталь. Так что единственное решение, которое мы можем сейчас обсуждать, – решение, как нам оборонять госпиталь, как нам защитить раненых.

– Надо срочно отправлять надежного человека за подмогой! – немного нервно перебил Кристо командир взвода охраны Горан Хачко. – У меня двадцать четыре бойца с винтовками и по пятьсот патронов на винтовку. И половина из них необстрелянные повстанцы.

– Пулеметы, гранаты? Что еще есть в арсенале? – быстро спросил Шелестов.

– В арсенале три пистолета, включая личное оружие, положенное начальнику госпиталя, – недовольно ответил Хачко. – И десяток гранат, которые почему-то оказались в оружейной комнате. О каких вы пулеметах говорите!

– Какие гранаты? – Шелестов пропустил мимо ушей нервный возглас командира.

– Гранаты… я не знаю точно, – нахмурился Хачко. – Круглые!

– Ну вот что. – Шелестов повысил голос. – Давайте заканчивать гадать на кофейной гуще. Среди вас я единственный опытный в таких делах человек, к тому же в звании подполковника. Поэтому как ваш надежный союзник, как представитель армии и народа, который взвалил на свои плечи основную тяжесть борьбы с гитлеровским нацизмом, я принимаю командование на себя. Вы, Пелагея, организуйте перевод всех тяжело раненных и неходящих бойцов в подвалы. Я видел, что эти корпуса старинные и у них глубокие и надежные подвалы. Дайте людям теплую одежду, дополнительные одеяла. В подвалах холодно. Вы, Кристо, как начальник госпиталя прикажите спустить в подвалы воду и сухой паек для раненых из расчета на пару дней. Заодно определите, кто из раненых уже может сражаться, если получит оружие от убитых наших бойцов или трофейное от убитых немцев. У нас каждый боец на счету.

– Вы хотите устроить из госпиталя крепость? – с сомнением спросил Хачко.

– Госпитальные корпуса – это уже вторая линия обороны, – покачал Шелестов головой. – Нужно собрать все мешки, все наволочки, рубахи, у которых можно завязать рукава и насыпать туда песок или рыхлую землю. Этими мешками нужно заложить окна первого этажа. Дайте мне пять ваших солдат, я своими силами подготовлю позиции первой линии обороны у забора госпиталя и за его пределами.

– Вы знаете, откуда нападут немцы? – удивленно спросила Пелагея.

– Это горы, – ответил Шелестов. – Здесь мало дорог и еще меньше мест, куда можно сбросить парашютистов, чтобы они не переломали себе ноги и шеи.

Работа закипела. Легко раненные, выздоравливающие бойцы активно помогали. Через час почти все было сделано. Разобраны, спущены в подвалы и снова собраны железные солдатские кровати, перемещены лежащие раненые, спущены большие молочные фляги, заполненные питьевой водой. Заканчивались работы по устройству позиций обороняющихся. Всего Шелестов располагал, включая самого себя, восемью автоматчиками с ограниченным количеством патронов. Из числа охраны госпиталя – двадцать три стрелка с карабинами. Еще около сорока человек он мог отправить в бой, если у тех появится оружие. Но это если удастся захватить его у немцев или погибнет кто-то из своих. Получилась не такая уж и плохая оборонительная линия. Есть где маневрировать и куда отступать. И если группа парашютистов насчитывает всего двадцать человек, как предположил Драганич, то продержаться можно. Были бы поопытнее бойцы взвода охраны, тогда вообще можно было окружить и перебить немцев. Но Шелестов пока не склонен был недооценивать силы врага. И не склонен был верить пленному.

– Миша. – Шелестов подозвал Сосновского. – Миша, возьми кого-нибудь из наших бывших партизан. Нам нужно боевое охранение в горах. Если немцы неожиданно свалятся нам на голову оттуда, нам всем конец. Мы не знаем, сколько их, – явно не двадцать человек. Они не захотят упустить такую добычу, как жена Тито.

– Все понял, командир, – усмехнулся Сосновский. – Я возьму Митю Пряхина.

– Митю? – удивился Шелестов. – Букин и Крылов гораздо опытнее в бою…

– Митя моложе, и он быстрее бегает, – усмехнулся Сосновский. – Если десантники появятся со стороны гор, то вдвоем их не удержать, кого бы я ни взял. А вот вовремя вас предупредить он сумеет. А я уж там как-нибудь и один их помотаю.

Шелестов посмотрел в насмешливые глаза Сосновского, бывшего разведчика, проработавшего до войны не один год в Германии. Пожалуй, Михаил прав. Он снова сумел выделить самое главное в ситуации. Не боевой заслон там нужен. На него людей не хватит. Нужно время предупредить и отвлечь десантников. А уж мы сумеем здесь внизу сманеврировать имеющимися силами и не дать застигнуть себя врасплох. Можно с уверенностью сказать, что у немцев не хватит сил на атаку сразу с трех направлений. Одно или два будут главными, а уж третье, или сколько их там еще будет, отвлекающее.

Как ни странно, но первый удар немецкие десантники нанесли со стороны подъездной дороги. Они где-то захватили три грузовика и попытались попасть на территорию госпиталя открыто, воспользовавшись фактором неожиданности и неготовности охраны к нападению. Но теперь охрана была готова. Немцы никак не предполагали, что их встретит еще кто-то, кроме неопытных бойцов с карабинами, которых удастся быстро разогнать автоматным и пулеметным огнем.

Две сложенные уступами каменные баррикады не позволяли проехать машинам, не сбавляя скорости. Им пришлось бы, замедлив движение, делать зигзаг. Солдат на скале чуть выше баррикады видел машины в бинокль еще за поворотом, как те останавливались, как водители доливали воду в радиаторы, чтобы на последнем важном этапе двигатели не подвели, не закипели. Это был опытный солдат, каких во взводе было мало. Он крикнул сверху, что это немцы, и взялся за карабин. Хороший стрелок. Если повезет, то от него во время боя с его позиции наверху будет много пользы.

– Огонь, – коротко приказал Букин, когда, по его замерам, до машин было всего 150 метров.

По дороге хлестнули винтовочные выстрелы. Задача была на первом этапе остановить машины, заставить немцев атаковать дальше без прикрытия, по голой дороге, где нет никакого укрытия. Из-за камней хорошо было видно, как пули били в борта, прошивали брезент кузова и тонкий металл кабины. Вторая машина вдруг резко осела на правое колесо. Пуля угодила в покрышку, и колесо спустило, машина еще немного проехала, скрежеща диском по камням, и остановилась. В передней машине вдруг из-под капота вырвался столб перегретого пара. Наверняка пуля угодила в радиатор.

Немецкие десантники стали прыгать на дорогу и разбегаться в разные стороны, рассредоточиваясь на местности. Большинство залегли и открыли огонь по каменным баррикадам. Пули запели над головами защитников госпиталя, они стали бить в камни, высекая искры и обдавая людей мелкими осколками. Огонь из карабинов сразу ослаб. Бойцы взвода охраны начали пригибаться, прятать головы. Здесь под командованием Букина было всего восемь солдат. Восемь карабинов и его автомат.

Немцы мгновенно поняли, что стрельба стала мене эффективной, и поднялись в атаку. Старшина ждал этого момента, он уже понял, кто у десантников в этой группе командир. Положив ствол автомата на камень, Букин прицелился и короткой очередью свалил немецкого командира, а потом, поводя стволом, разрядил в немцев всю обойму. Командир десантников повалился на камни, выронив автомат. Еще трое немцев растянулись на дороге перед машинами. Воспрянувшие духом югославы снова открыли шквальный огонь из карабинов и свалили еще троих. То ли убив, то ли ранив их. Всего за несколько секунд эта группа, пытавшаяся пройти по дороге к госпиталю, потеряла больше половины своих людей и стала откатываться за машины. Им удалось укрыться ценой потери еще троих. Букин опустил ствол и осмотрел поле боя. Он посчитал бездыханно лежавших и корчившихся немцев. Пятнадцать. А их всего было не больше двадцати. Интересно, это вторая группа, о который говорил пленный Драганич? В любом случае ее остановили. Но тут вверху за поворотом у самого госпиталя началась стрельба.

Шелестов создал на подходах к госпиталю, помимо линии обороны на дороге, еще два узла обороны. На одном из них он сосредоточил маленький, но все же резерв из пяти бойцов, включив туда и опытного пехотинца Федора Крылова, и Когана в качестве командира. Шелестов и Буторин должны были не подпустить немцев к госпиталю. И если кому-то пришлось бы отходить, то резерв должен был вмешаться и выправить положение фланговым ударом. Ну а если десантники попытаются прорваться через горы, если Сосновский подаст сигнал оттуда, тогда резерв – это все, чем Шелестов располагал для отражения атаки с четвертого направления. Максим очень надеялся, что у немцев не будет столько сил, чтобы равноценно атаковать с четырех направлений. Наверняка они рассчитывали на внезапность и скрытность действий, а не на фронтовую операцию усиленного батальона.

Бой внизу на дороге начался неожиданно, но так же неожиданно и стих. Шелестов прислушался. Нет, если бы немцы прорвались, выстрелы бы еще раздавались. Хоть немного, но еще стреляли бы оставшиеся в живых. Значит, атаку отбили. Теперь ждать.

Но долго ждать не пришлось. У западной части ограды вдруг хлестнул винтовочный выстрел, потом сразу два выстрела и тишина. Шелестов побежал туда, где стреляли, и упал возле Буторина за мешками с землей.

– Что случилось, Виктор?

– Да поспешили югославы, – проворчал разведчик. – Не разглядели точно и давай палить, хотя строго-настрого приказал без команды не стрелять. Отчитал я их, да только что толку. Все равно не понять, был там кто или нет. Может, на разведку сползать?

– Я тебе сползаю! – отрезал Шелестов. – Сиди и не высовывайся! Нам силы беречь надо до подхода помощи.

– Если она будет, – проворчал Буторин.

– Это мы с тобой можем сомневаться, Виктор Алексеевич, – ответил Шелестов. – А вот новобранцы должны верить и надеяться. Только намекни, что можем не дождаться. И тогда половина наших бойцов в панику ударится. Рассказать тебе, что такое паника в бою?

– Не надо, сам знаю, – недовольно ответил Буторин, а потом сразу же прикрикнул на солдата: – Башку пригни, дура! Дырку получишь!

– Ладно, смотри тут, – вздохнул Шелестов. – Я вниз на дорогу. Там, кажется, обошлось. А потом к Когану…

И тут над головами, где-то в горах, вдруг прозвучала далекая автоматная очередь. Короткая, экономичная, а потом сразу еще две таких же коротких. И следом, как с цепи сорвались, стали бить сухие очереди немецких «шмайсеров».

– Вот тебе и маловероятное направление! – рявкнул Шелестов и, не пригибаясь, побежал через госпитальный двор к заднему корпусу, где засел его резерв.

Сосновский шел по лесу, успевая посматривать по сторонам, прислушиваться и инструктировать Митю Пряхина. Молодой солдат шел рядом, кивал и улыбался. Михаила подмывало спросить Митю: «А чего это ты, мил человек, лыбишься, как начищенный самовар, сияешь?» Но говорить этого он не стал. Незачем отбивать охоту улыбаться у парня. Жизнь еще постарается, она еще попытается отбить эту охоту. Тут помощники не нужны. И теперь Сосновский перешел к главному.

– Запоминай, Митя! Как только столкнемся с немцами, как только я открою огонь, мы с тобой отходим на северо-восток. Общим направлением вон на ту вершину в форме головы лошади. Отходим уступом, как я тебя и учил. Я стреляю, ты отходишь и занимаешь позицию. Прикрываешь меня, и я отхожу за твою спину. Но самое главное, Митя! Как только я скажу тебе уходить, ты должен скрытно покинуть место боя и отправиться к подполковнику Шелестову с докладом о сложившейся здесь ситуации.

– А вы? – сразу же спросил Пряхин и перестал улыбаться.

– Что я? – начал сердиться Сосновский. – Детский сад! Ты понимаешь, что это война? Что здесь беспрекословно выполняют приказы, что здесь существует только один закон – закон целесообразности.

– А вы бы ушли? – с прищуром спросил Митя. – Бросили бы меня и ушли?

– Конечно! – уверенно ответил Михаил.

– А я вот вас не брошу! – заявил Пряхин.

– Ну и дурак, – парировал Сосновский. – Ты не хочешь бросать меня. В результате мы с тобой погибнем, потому что немцев слишком много. Командир, не зная их сил и направления движения, не смог организовать оборону, погибнет еще множество людей, но зато ты весь в белых ангельских перьях и нимб над твоей головой светится ясным светом. Понимаешь последствия? Одному мне легче уйти, легче увести за собой врага, протянуть время, дать возможность товарищам подготовиться к нападению с этой стороны. Ты пойми, что отсюда немцев мы не ждали. Очень маловероятно, что они придут с этой стороны.

– Если маловероятно, тогда чего мы копья ломаем, товарищ майор? – снова заулыбался Пряхин.

– Тьфу, – с досады сплюнул Сосновский. – Я так чувствую, что боевую задачу мне с тобой не выполнить.

– Нет, ну если вы приказываете, тогда конечно, – как-то немного разочарованно пробормотал Митя.

– А я тебе о чем битый час толкую? – Сосновский вытер вспотевший лоб и пошел дальше. – Запоминай еще вот что.

Но договорить он не успел. Они обогнули большой выступ скалы, поросший мхом и травой. Сосновский шел первым, поэтому немцев он увидел первым. Трое десантников сидели на одном колене у скалы с автоматами на изготовку и прислушивались. Пряхин шел сзади в двух шагах. Он споткнулся о камень, поэтому отстал на один шаг, и это спасло их обоих. Решение пришло в голову мгновенно. Главным было не дать немцам выстрелить первыми. А они готовы были стрелять, палец каждого лежал на спусковом крючке автомата. И Сосновский сделал единственное, что можно сделать в его положении. Он сделал строгое лицо и резко выкрикнул по-немецки: «Оставить! Не стрелять!»

Буквально секунда выигранного времени, секундное замешательство немцев, услышавших чистейшую немецкую речь, и Сосновский отшатнулся назад за выступ скалы. Высунув ствол автомата и направив его, не глядя, в сторону немцев, Сосновский дал три короткие очереди, поводя стволом из стороны в сторону, пытаясь поразить большое пространство. Кто-то закричал, кто-то дал ответную очередь, которая прошла мимо. А Сосновский уже гнал Пряхина назад за ближайшие камни. Солдат и без помощи Сосновского бежал, как молодой олень, поняв, что произошло. Сосновский, не глядя, дал еще одну очередь назад, и они упали за камни, прокатились по траве и снова вскочили, но теперь уже надежно прикрытые каменной стеной.

Сосновский выглянул на миг и оценил ситуацию. Немцы растягивались цепью и не спешили в погоню. Они не могли понять, сколько русских им противостоит, да и русские ли это. Стреляли немцы неприцельно, скорее просто на всякий случай. Палили в подозрительные места. Сосновский снова встал рядом с Пряхиным и сменил магазин в автомате. Самое большое – это три минуты, и немцы будут возле этих камней. Нужно принимать решение.

– Все, уходишь! – коротко приказал Сосновский. – Сначала ты бежишь десять метров вправо и оттуда стреляешь. Потом бегу я и стреляю. Длинными очередями, а ты за это время бежишь к спуску и дуешь в госпиталь к Шелестову. Скажешь, что немцев человек пятнадцать, может, чуть больше. Я их увожу на северо-восток. А черт!

Сосновский отчетливо услышал автоматные очереди снизу, со стороны госпиталя. Ну вот и вляпались! И жену Тито не спасли, и сами по уши в дерьме. Рявкнув на Пряхина, чтобы тот бежал к камням, Сосновский выставил ствол автомата и дал две короткие очереди. С удовлетворением отметил, что в одного десантника попал. Пули веером прошли над головой, зацепили камни. Глянув влево, Михаил увидел, как Митя грамотно бежит через камни и падает за укрытие.

Когана Шелестов увидел стоявшим у края стены. Тот пожевывал задумчиво травинку и прислушивался к звукам боя в горах. А через минуту и со стороны позиций, где командовал Буторин, вдруг тоже раздалась стрельба. Отчетливо были слышны очереди немецкого ручного пулемета. Две пули пропели низко над головой, и Шелестов поспешно юркнул за угол здания.

– Что там? – коротко спросил Коган.

– Как слышишь, – со злостью ответил Шелестов, – Виктора тоже атаковали.

– Слышу, – спокойно отозвался Коган, выплевывая травинку. – Что внизу на дороге?

– Старшина отбил атаку. Они хотели схитрить, на машинах под видом своих проехать сюда. Ну, они там положили их почти всех на открытой дороге. Виктор тоже справится, не впервой, а вот что там творится у Михаила, я бы хотел знать.

– Выберется, – уверенно сказал Коган. – Мишка калач тертый. Тем более ему не обязательно воевать. Ему имитировать надо и бежать оттуда сломя голову. Он свое дело сделал – дал нам знать. Ты лучше скажи, Букин там на дороге не пробовал подобрать оружие убитых немцев?

– Пробовал, но немцы не ушли, оставшиеся в живых залегли и не подпускают югославов к своим убитым. Лупят из автоматов вовсю… Ладно, слушай тут, а я спущусь к раненым, успокою врачей…

В подвале было спокойно. Санитарки ходили между кроватями, то подавая кому-то воды, то поправляя спустившееся одеяло кому-то из раненых. Легкораненые и выздоравливающие сгрудились возле окон и у двери. Курили, прислушивались, обсуждали положение. Когда вошел Шелестов, к нему сразу бросились с расспросами. Максим улыбался, кивал и говорил, что все хорошо, немцев отбили. Помощь скоро придет. Если будет оружие, если возникнет необходимость, то он обязательно позовет тех, кто может держать оружие в руках. Когда он подошел к начальнику госпиталя, тот внимательно посмотрел русскому в глаза и спросил:

– А она будет, эта помощь?

– Не знаю, Борис, – покачал Шелестов головой. – Милош должен был отправить людей, чтобы сообщить о немецком десанте и его целях. Но отправил ли, дошел ли человек, я сказать не могу. Будем надеяться на лучшее.

Когда Кристо отошел к больным, Шелестов поискал глазами Пелагею. Женщина помогала медсестрам сворачивать в рулоны выстиранные бинты. Медикаментов не хватало, и приходилось экономить, стирать использованные бинты. Увидев подошедшего русского офицера, Пелагея отложила бинт и подошла к Шелестову. Они стояли у подвального окна и прислушивались к звукам боя.

– Вы полагаете, что все это из-за меня? – спросила женщина.

– Да, вы важный козырь в политической борьбе, – пожал плечами Шелестов. – Захватив вас, немцы будут шантажировать вашего мужа, пытаясь заставить его сложить оружие, прекратить сопротивление.

– Он не сделает этого! – уверенно заявила Пелагея.

– Для него это будет нелегкий выбор, – вздохнул Шелестов и спросил, чтобы сменить тему разговора: – Вы русская, как вы познакомились с Иосипом? Где вас свела судьба?

– В тысяча девятьсот двадцатом году в Омске. Иосип какое-то время жил в Советском Союзе, после того как во время войны попал в плен, лечился в нашем госпитале. Мне тогда было пятнадцать лет. У нас родилось пятеро детей, но выжил только один. Сын Жарко.

– А почему вы здесь, а не с ним, не с мужем?

– Потому что он мне не муж, – тихо ответила женщина. – В партии об этом знают, но предпочитают не афишировать. Мы развелись еще в тридцать шестом. А в сороковом Иосип женился на Герте Хаас. Она с ним. Не понимаю, почему немцы такое внимание обращают на меня. Неужели они думают, что я еще что-то значу в его жизни?

– Они просто хотят использовать все шансы, чтобы ослабить влияние Иосипа. Возможно, кто-то думает, что он женился на Хаас для отвода глаз, чтобы обезопасить вас. Вы встречаетесь с бывшим мужем?

– Да, мы видимся. Он добр ко мне. Нас слишком многое связывает в этой жизни. А все эти… женщины. Ну, такой вот он человек. Не может без увлечений другими женщинами. Наверное, я осталась для него самым надежным другом, человеком, который понимает его лучше других.

– А где ваш сын, Пелагея Денисовна?

– Он воюет в Красной Армии. Я даже знаю, что его наградили орденом Отечественной войны 2-й степени. Я уехала сюда… вы, наверное, не знаете почему. Меня бы там арестовали, а я хочу бороться с фашизмом. Здесь я вступила вместе с Иосипом в Коммунистическую партию, здесь я была с ним на подпольной работе. Здесь меня знают многие товарищи. Здесь я принесу больше пользы в борьбе с фашизмом.

Дождавшись, когда Пряхин добежит до камней, Сосновский приготовился к перебежке и ждал только, когда Митя начнет стрелять, прикрывая его. Две короткие очереди, потом еще две. Молодой солдат стрелял хорошо, не торопился. А потом дал длинную очередь, чтобы заставить немцев укрыться, отвлечься, не дать им прицельно стрелять по майору. Сосновский бросился бежать. Он бежал зигзагами, бросаясь то в одну сторону, то в другую. Прятался за деревом и тут же выскакивал и бежал дальше. Пули свистели, били в стволы деревьев возле него.

«Все, – отдышавшись, подумал Михаил, – еще одна перебежка, и надо отправлять Митю к нашим вниз». Приготовив полный магазин, Сосновский выставил ствол поверх камней и дал длинную очередь в сторону немцев, которые пытались обойти Пряхина. Он снова попал, немцы бросились за камни. Митя опять выскочил и побежал. Сосновский разрядил очередной магазин и вставил новый. Но тут его сердце сжалось от боли. Он увидел, как Пряхин на бегу вдруг будто споткнулся, его бросило влево на ствол дерева. Митя стоял, держась за него руками, и медленно сползал вниз, Сосновский хотел закричать, но тут на его глазах, разрывая ткань куртки, в спину напарника ударили несколько пуль. Куртка тут же стала пропитываться кровью, а Митя повалился на землю и остался лежать, раскинув руки.

И Сосновский сделал то, чего ему делать никак не следовало. Он бросился к телу Пряхина на глазах у десантников. Он пробежал эти тридцать метров под пулями, и чудом ни одна из пуль его не задела. Они свистели возле головы, взрывали землю фонтанчиками у его ног, рикошетили от камней, били в стволы деревьев. Сосновский подбежал и упал на колени возле молодого солдата, он схватил его за руки и оттащил под защиту камней. И только потом приложил пальцы к шее Мити, пытаясь найти пульс, биение аорты. Но бесполезно. Пряхин лежал с открытыми глазами и смотрел куда-то мимо майора в голубое югославское небо. «Так он и не увидел снова своего родного русского неба», – подумал Сосновский и вздохнул.

Он посмотрел в сторону немцев. Ах, вы сволочи. Еще один хороший парень умер, от вашей руки погиб. Не прощу, никогда не прощу вам этих смертей: наших парней и девчонок, матерей наших и наших солдат, которые мужественно встали в едином строю, заступили дорогу врагу, бьют его там, где видят. «Все сдохнете, всех вас в землю втопчем», – зло подумал Сосновский. Ему не было горько и обидно, что немцы теперь уже отрезали ему путь в сторону вершины «конская голова». Не увести ему их от госпиталя в ту сторону. Но есть еще одна лазейка. «Ну-ка, кто из вас рискнет повторить мой маневр?»

Прошептав: «Прощай, Митя», Сосновский вытащил из его подсумка два последних полных магазина. Там, слева от его укрытия, был небольшой спуск. Довольно крутой, а под ним карниз, которого совсем не видно сверху. Они с Митей прошли его, когда поднимались сюда. Гитлеровцы думают, что окружили его. Хрен вам! Сосновский поднялся в полный рост и длинной очередью свалил двух десантников, находившихся ближе всего к нему. Их было еще много, слишком много. Больше двух десятков человек. Кто-то был за камнями, кто-то шел открыто, чьи-то головы он едва видел за деревьями. И когда все они обернулись на его выстрелы, Михаил пробежал несколько метров, остановился, а потом прыгнул вниз на склон.

Он катился, пытаясь не выпустить из рук автомат и защитить голову. Ударившись боком, зашипел от боли, потом ободрал локоть и скулу, мир вертелся перед его глазами: виднелись то ели, то камни, то голубое небо, и тут же внутри мелькнул животный страх – а если он пролетит мимо тропы? Но тут он сильно ударился, спина уперлась в мягкий мох и траву, и круговерть перед глазами прекратилась. Правда, в голове еще шумело, но Сосновский понял главное – он лежал на твердой земле, а не летел в пропасть, не висел на краю, был цел и относительно невредим. Ничего не сломал и может встать… наверное.

Голоса были слышны вверху, его искали. Перекатившись по тропе к самой скале, Сосновский отдышался, проверил, целы ли ребра и ноги с руками. Все было цело, хотя и побаливало. Теперь встать и бежать туда, в противоположную сторону. Сосновский поднялся и, держа оружие наготове, пошел боком по тропе, прижимаясь спиной к скале. Нужно отойти подальше, пусть пока ищут. Скоро увидимся!

Метров через пятьдесят карниз закончился, но выступы скалы были здесь довольно крупными, и Сосновский, закинув автомат за спину, полез по скале вверх. Лезть было удобно, некрутой подъем, но довольно затяжной. Замирая и прислушиваясь к звукам, он поднимался минут пятнадцать и, когда оказался у самого верха, снова замер и чуть высунул голову. Немцы ушли далеко вперед. Они растянулись по лесу, ища какие-то следы или пытаясь понять, сколько здесь еще врагов и чего им ждать. А может, они заблудились? А может, они с Митей убили проводника? Это было бы забавно. Такая толпа без проводника и не знающая, сколько врагов ей противостоит.

«А вот поиграем теперь. – Сосновский выбрался наверх и лег на живот. – Так, осмотреться. Здесь, выше этого обрыва, рельеф относительно ровный, изменения плавные, только много больших камней, выходов скал среди деревьев и большие сосны и ели. Дистанция прямой видимости зачастую метров десять. Путь вниз я им искать не дам. Они будут ловить меня. Как там у Киплинга: «И началась самая увлекательная из охот – охота на человека»?»

Сосновский сумел около двадцати минут следовать за гитлеровцами, поняв, что они ищут спуск. Ну что же, если он нападет на них сейчас, они решат, что спуск есть и он в другой стороне. Ведь куда-то же исчезли нападавшие и откуда-то взялись снова. Это должно подействовать. И Сосновский старательно, даже с каким-то злорадством положив ствол автомата на камень на уровне лица, прицелился и дал очередь. Двое немцев упали. Десантники бросились искать укрытие, а Михаил продолжал целиться и бить точными очередями. Опустошив магазин, он пригнулся и бросился за камни. Он заранее продумал пути отхода с этой позиции. Бросив пустой магазин, он на ходу вставил полный в автомат и, забежав за большую раскидистую ель, остановился и стал смотреть назад. Немцы послушно преследовали его. Изредка они стреляли, но никто из них сейчас противника не видел. Даже близко ни одной пули не пролетело. «Это непорядок, – подумал Сосновский. – Так они меня, еще чего доброго, потеряют и повернут обратно. Нет, ребята, вы пойдете за мной!»

Михаил поднял автомат, прицелился и короткой очередью свалил переднего немца. Тот, получив несколько пуль в грудь, опрокинулся на спину, а его автомат полетел по камням вниз. Десантники сразу повернулись на звуки выстрелов и обрушили на ель шквал пуль. Но Сосновского за ней уже не было. Он бросился в промоину между камнями и отполз в сторону метров на двадцать. Там, поднявшись, полюбовался, как немцы пытаются окружить ель, за которой он недавно прятался, а потом, подняв автомат, дал длинную очередь.

Прошло около двух часов. У Сосновского стали кончаться патроны. И он, сделав крюк, снова вывел немцев на прежнее место. Но здесь ему удалось поднять с земли три полных магазина возле тел убитых десантников, и отсюда он мог наконец двинуться по тому маршруту, какой планировал, – в сторону вершины «голова лошади». Но немцы не пошли за ним. Точнее, за ним пошли всего человек десять, а другая часть группы, человек пять или шесть, осталась искать спуск. Это в планы Сосновского не входило. И он, рискуя, все же под носом у гитлеровцев подобрался к склону и разрядил магазин в немцев.

И снова бег по горам, снова ноги скользят на склонах по влажной траве, снова он спотыкается и падает, сбивая колени и локти. Скоро стемнеет. Наверное, можно заканчивать эту игру. Шелестов достаточно наслушался стрельбы, чтобы понять, что здесь не немецкий дозор и не разведчики, а ударная группа. Он приготовился. Там, за кряжем, куда шел Сосновский, удобный спуск, там дорога на все четыре стороны. Да и патронов осталось всего штук шесть в последнем магазине. И пистолет с четырьмя обоймами. И финка в ножнах на ремне. Вот и весь арсенал. Это в позитиве. А что в негативе? Ноги, которые уже не идут, остатки сил, которые позволяют только лишь заползти в какую-нибудь нору и там притихнуть. И желудок сводит от голода до потемнения в глазах.

Немцев он больше не видел и не слышал. Надо отдохнуть. Хоть один час, чтобы снова мог подняться и идти. Теперь ответ на главный вопрос: «А что дальше?» Шелестов наверняка защитил госпиталь, наверняка пришла помощь, за которой послал Милош. Не мог не послать, ведь речь идет о жене Тито. Значит, группа двинется куда? В сторону главного штаба Народно-освободительной армии Югославии. Это где-то в районе Боснийской Краины. Шелестов называл местечко Дрвар. Значит, надо идти не за Шелестовым, не догонять его, а напрямик двигать к Дрвару.

Михаил заполз под лапы большой ели, нагреб большую кучу старой хвои и мелких опавших веточек. Засунув руки в рукава куртки, он улегся на это ложе и мгновенно уснул. Этот сон нельзя было назвать обычным сном. Сосновский спал и не спал. Он отключился полностью, но мозг продолжал воспринимать звуки и запахи, глаза сквозь закрытые веки реагировали на опускающееся к горизонту солнце. И в то же время, слыша каждый шорох, Сосновский спал и во сне он видел себя бегущим, он видел погибшего Митю Пряхина, который непослушно твердил свое, что он не бросит майора. И во сне Сосновский снова и снова видел, как Митя падает, сраженный пулями, как его тело соскальзывает по стволу сосны и падает навзничь, раскинув руки.

Белград встретил оберста Герхарда пасмурной ветреной погодой. Пилоты сомневались, что из-за грозового фронта им вообще удастся сесть в Белграде. Но все обошлось. Здесь на назначенном совещании предстояло решить участь югославского Сопротивления и судьбу самого популярного в Югославии лидера Иосипа Броза, известного под партийным псевдонимом Тито. На этом совещании будут даже представители СД и Берлина.

Герхард был собран, мозг работал четко. Здоровую злость на неудачные действия предшественников он направил на разработку нового плана действий. На Балканах решалось многое. И не только в лагере союзников Третьего рейха, но и в лагере антигитлеровской коалиции. Разведка докладывала, что разногласия между Черчиллем и Сталиным были значительные.

Совещание началось по-немецки точно, минута в минуту в соответствии с назначенным временем. Герхард после вступительного слова представителя Ставки взял указку.

– Господа, я сообщу сведения, которые вам могли быть еще неизвестны. Мы получили их буквально в последние два часа. Наши подразделения радиоконтроля засекли место выхода в эфир радиостанции Верховного штаба югославских партизан. Действиями нашей разведки удалось вбить клин между коммунистами и так называемыми четниками. Еще в сорок первом году между этими силами была достигнута договоренность не только о совместных действиях, но и об общем командовании. Теперь эти силы разобщены и влияние Тито ослаблено в лагере союзников. Мы стянули в Белград основные силы радиоразведки. Сейчас здесь дислоцирована радиоразведывательная рота 4-го радиоразведывательного батальона. Контроль за радиоэфиром полный. Нами установлено место расположения штаба Тито в Дрваре, мы имеем сведения о расположении всех его основных сил в этом районе.

Герхард обвел указкой район на карте. И тут же услышал негромкие комментарии, что район охвата для операции слишком мал. Действиями на подобной территории не удастся разбить все силы югославских повстанцев. Опять все закончится шумом, стрельбой, а результата не будет.

– Господа, я прошу не спешить с выводами, – продолжил оберст. – Я еще не закончил своего доклада. Итак, нами спланирована комбинированная воздушно-десантная и сухопутная наступательная операция с привлечением войск 2-й танковой армии вермахта, а также 500-го парашютно-десантного батальона СС, части 15-го горного армейского корпуса и 5-го горного корпуса СС. Место проведения, как вы видите, Западная Босния в районе: Бугойно – Яйце – Баня-Лука – Приедор – Бихач – Книн. Операцию необходимо провести в сжатые сроки. На активный период мы отводим двенадцать дней. Основная цель операции – уничтожение Верховного штаба Народно-освободительной армии Югославии в городе Дрвар, а также находящихся при нем учреждений народно-освободительного движения Югославии. Второстепенная задача операции: возвращение стратегической инициативы, утраченной после капитуляции Италии в сентябре сорок третьего года.

– Позвольте вопрос, герр оберст, – раздался голос одного из присутствующих. – Я хорошо знаком с предыдущими операциями и их результатами. Я вижу, что вы предлагаете какой-то усеченный вариант. Он не кажется мне перспективным. Вы многое потеряли в масштабности, вы не находите это?

– Я понимаю вас, – кивнул Герхард. – Вы напоминаете нам о масштабных операциях, разработанных нашими предшественниками и проведенных в первой половине прошлого года. Я имею в виду операции «Вайс» и «Шварц». Позвольте узнать, что дала масштабность тех операций, какие цели были достигнуты? Я не хочу и не буду заниматься здесь критикой. Я солдат и буду говорить лишь языком тактики. У нас нет возможности, а самое главное, нет времени на подготовку больших армейских и специальных сил. Проведение масштабной операции потребует несколько недель и месяцев. Этого времени нам никто не даст. Балканская диспозиция будет решена через три-четыре недели, хотим мы того или нет. Подчеркиваю, особенность нашей операции не в ее масштабности. Расчет строится на нанесении неожиданного, быстрого и хирургически точного удара ограниченными силами. Условное название операции «Ход конем».

Сосновский больше не был похож на мужчину из приличного общества, одетого в двубортный костюм, фетровую шляпу и с видневшимся из нагрудного кармана пиджака кончиком платка. Сейчас на нем были старые разношенные сапоги, тонкий свитер и брезентовый плащ, под которым так удобно прятать «шмайсер». Удобную для пешего путешествия по горам одежду Михаил выменял в одном из селений на армейский карабин и сотню патронов к нему. Своя одежда пришла в такую негодность после боя в горах выше военного госпиталя, что появляться в ней где-то означало привлекать к себе лишнее внимание. Штанина на колене была разодрана, пиджак на спине по шву лопнул, рукав порван.

Места начались людные, и Михаилу приходилось выбирать маршрут. Не хотелось лишний раз попадаться людям на глаза. Сосновский намеревался добраться до расположения частей югославской повстанческой армии, а там понаблюдать. Высшие штабы всюду и во все времена отличало одно – дороговизна мундиров офицерского состава, техническое оснащение, ну и количество старших и высших офицеров. Пока же ему попадались лишь какие-то отдельные разрозненные подразделения, где и солдаты выглядели не очень презентабельно, да и офицеры своей формой не особенно отличались от солдат. Автотранспорт встречался не очень часто. Преобладал гужевой транспорт и, как ни странно, велосипеды.

Стоило перекусить, потому что впереди был довольно сложный участок местности, который предстояло пройти незамеченным. А это значит, большая часть пути пройдет в темное время суток. Надо отдохнуть, подкрепиться. Сосновский встряхнул брезентовый рюкзак за спиной, в котором лежало его походное имущество, включая шерстяное одеяло, солдатский котелок и немного еды. Постояв за деревом на опушке и осмотревшись, Михаил снова вернулся в лес и пошел на северо-запад, по направлению к городку Дрвар. До него оставалось не так уж и много.

Резкий оклик за спиной заставил Сосновского остановиться и чертыхнуться. Обидно! Столько пройти, удачно миновать все патрули и подозрительных лиц, и на тебе. У самой цели на кого-то нарвался. Он не понимал, что ему говорят, но, судя по интонации, угрожали в случае неповиновения. Остановившись, Сосновский медленно развел руки в стороны, показывая, что он безоружен. Правда, в этот момент он прикидывал возможность быстро выхватить из-под плаща автомат или на худой конец пистолет, засунутый за брючный ремень.

Четверо югославов с автоматами на изготовку окружили Сосновского. Один из них крикнул что-то в сторону леса, и из кустарника выползли две телеги, в которые были запряжены крепкие откормленные лошади. Что там было на возах, Михаил не рассмотрел. Они были накрыты брезентом. Но вооруженных людей вокруг себя он увидел слишком много, чтобы пытаться оказывать сопротивление. Его что-то спросили, видимо, по-хорватски. Потом его спросили по-немецки, кто он такой, есть ли у него документы. «Ага, – подумал Сосновский, – сейчас я вам с радостью продемонстрирую, что знаю немецкий, и жить мне тогда пару минут». И он снова развел руками, показывая, что не понимает. Солдаты удивились и стали обыскивать его. Увидев, что незнакомец имел при себе арсенал, югославы удивились еще больше и решили даже связать ему руки за спиной. «Пусть так, но меня отведут к начальству, а уж там как-нибудь договоримся», – решил Сосновский и позволил вести себя из леса в сторону города.

Они шли больше часа по опушке, потом по пыльной дороге, пока не добрались до окраины какого-то городка. Ни указателей, ни каких-то вывесок на стенах домов Сосновский так и не увидел. Ничто ему не подсказало названия населенного пункта. Явно это был еще не Дрвар. Но армейский гарнизон в городе имелся. Повозки подкатили к длинному одноэтажному зданию казенного вида. Его конвоиры поговорили с каким-то офицером, и Михаила завели внутрь. Удивительно, но комната с деревянными нарами и зарешеченным окном в здании нашлась. Гауптвахта или тюрьма?

Сосновский с наслаждением размял руки, затекшие от веревки, а потом растянулся на лежанке. Ноги гудели и требовали отдыха. Минут через пятнадцать хмурый мужчина с длинными седыми усами открыл камеру и кивнул в сторону выхода. За его спиной стоял солдат с автоматом на шее. По длинному коридору пленника привели в светлое помещение с недавно побеленными стенами и усадили на табурет посреди комнаты. И снова стали задавать те же самые вопросы по-сербски, по-хорватски. Даже по-румынски, насколько Михаил мог судить. Наконец какой-то умник снова стал задавать вопросы по-немецки. «Неужели я так похож на немца?» – подумал Сосновский и решил больше не тянуть время. Он заговорил по-русски.

– Мне нужно попасть в ваш штаб в город Дрвар, – сказал Сосновский, стараясь выговаривать слова четко и внятно. Потом он потыкал себя пальцем в грудь и добавил: – Я русский. Советский Союз. СССР.

Двое мужчин и охранник переглянулись, а потом один из них что-то быстро проговорил и, глянув в окно, выбежал из кабинета. «Интересно, – подумал Сосновский, – куда он так поспешно побежал? Что-то я не вижу на их лицах ни радости в связи с тем, что я советский человек, ни огорчения. Не поверили, что ли? Глупо с их стороны. Надеюсь, что поверили и скоро меня накормят и отправят куда надо». Однако радоваться было рано. Убежавший офицер вернулся, и с ним вместе в комнату вошла девушка в юбке и армейском кителе, перетянутом в талии ремнем с кобурой. На голове военная мягкая фуражка. Она внимательно посмотрела на задержанного, что-то спросила у офицеров. Сосновский тоже внимательно смотрел на девушку. Что-то в ее лице было знакомым. Может быть, просто на кого-то похожа? На кого?

– Вы говорите по-русски? – наконец, повернувшись к Сосновскому, спросила девушка на чистом русском языке.

– Да говорю, – ответил Михаил. – Я русский, я советский офицер. Я прошу вас срочно переправить меня в ваш штаб в Дрвар.

– Почему в Дрвар? – Девушка удивленно вскинула брови. – Почему не в Белград или сразу в Москву? Кто вы такой? У вас есть какие-нибудь документы?

– Я же сказал, – Сосновский постарался обаятельно улыбнуться, – я советский офицер. Естественно, документов у меня с собой нет, ведь я шел по вражеской территории…

– Вы наш враг? – усмехнулась девушка. – Вы шли по территории, контролируемой Национально-освободительной армией Югославии. Это свободная Югославия, а вы назвали ее вражеской территорией. Мне кажется, вы диверсант, засланный к нам с враждебной целью.

– Послушайте, девушка… – начал было возмущаться Сосновский, но его снова прервали.

– Я вам не девушка! Отвечайте четко и быстро: кто вы такой, куда и с какой целью вы шли с оружием. Ну?

– Повторить вам, что я советский офицер? – усмехнулся Сосновский, с разочарованным видом покачав головой. Его вариант с русской речью провалился, не достигнув успеха. – Я не могу вам здесь рассказать о целях своего прибытия. Я расскажу старшим офицерам в Дрваре. Там уже находятся мои товарищи, и они вам подтвердят мою личность.

– А что это вы так рветесь в Дрвар? – как-то зловеще улыбнулась девушка. – И откуда вы знаете, что там есть какие-то старшие офицеры? Сведения собираете? Вы, видимо, служите в дивизии «Бранденбург». Мы таких тут навидались. Но заканчивали они всегда одинаково – мы их расстреливали.

– Я знаю об этом, потому что нас послали вам на помощь, – упрямо проговорил Сосновский. – Немцы хотели захватить Пелагею Брозович. Они выбросили десант в районе госпиталя Рула. Мы сражались там вместе с группой Милоша, обороняли госпиталь вместе со взводом охраны лейтенанта Горана Хачко. Вы этого не знаете? Вы не знаете, что мы спасли Пелагею? Так выясните это, и то, что группа русских сражалась с югославами плечом к плечу.

– Как это низко, – поморщилась девушка. – Низко прикрываться святыми для югославского народа словами, светлыми поступками. Вы или диверсант, или провокатор, или дезертир. Имейте мужество умереть по-человечески, как мужчина. И передайте от меня привет лейтенанту Кирхнеру. Скажите, что я все равно жива, хоть мне и пришлось прыгать в горную реку.

– Что? – Сосновский опешил. – Вы что, не станете даже проверять такие серьезные факты?

– Расстреляйте его, – поморщившись, сказала девушка офицерам и пошла к выходу.

– Есть расстрелять, – коротко отозвался один из офицеров.

Судя по его готовности выполнить приказ, эта девушка имела право приказывать, она имела здесь определенный вес, а может, и звание. Но вот так умереть просто из-за капризов этой девчонки, пусть и русской? Это было бы верхом глупости. Руки свободны, и надо приложить все усилия, сделать последний бросок и бежать. Ведь шлепнут же по приказу это самовлюбленной глупой девчонки. Какого черта она у них тут делает?

Два офицера и два автоматчика вывели Сосновского на улицу и повели вдоль дома. Он смотрел по сторонам, прикидывая, что ему предпринять. Вокруг были люди. Немного, но были, и они равнодушно скользили взглядами по автоматчикам и пленному, которого поставили к стенке у дальнего края стены здания. Девушка стояла метрах в десяти и с брезгливым выражением лица что-то говорила офицеру. И тут Сосновский вспомнил! Он вспомнил, где видел это лицо, этот легкий прищур глаз, когда она сердилась, это движение губами. И он крикнул вслед девушке, боясь, что она уйдет и не услышит его последних слов.

– Постойте! А хотите стихи? Детские!

Ничего не изменилось, его крика никто не услышал или не стал слушать, но тогда Сосновский громко стал читать на память по-русски:

Реакция превзошла все ожидания Михаила, и он почувствовал, как напряжение внутри немного ослабло. Совсем немного, потому что он получил надежду. И холод кирпичной стены, который он чувствовал лопатками, уже не казался ему могильным холодом. Она узнала эти стишки, она их вспомнила! Они из ее детства, далекого, счастливого, довоенного. Девушка что-то сказала автоматчикам, и те опустили оружие, повернулись к ней. Сосновский смотрел, как она идет к нему, покусывая губу и всматриваясь в его лицо. «Как ты можешь узнать, – с горечью думал Сосновский, – ведь прошло столько лет, а люди имеют обыкновение меняться. Тем более за годы войны».

– Откуда вы знаете этот стишок? – наконец спросила девушка, не переставая вглядываться в лицо арестованного. – Кто вы такой, черт возьми?

– Вы зациклились на одном и том же вопросе и не слышите моих ответов, – недовольно дернул плечом Сосновский. – Тогда постарайтесь сами ответить на свои вопросы. Кто еще знает этот стишок, кто его слышал?

– Никто! Его знает только моя семья, мой папа. Это семейное…

– Конечно, – усмехнулся Сосновский. – Никто, кроме папы и приятеля Мишки, сына друга отца, который тоже работал в МИДе.

То, что произошло с лицом девушки, достойно было кисти выдающегося художника. Сколько сразу мыслей, сомнений, воспоминаний отразилось на нем, мелькнуло бурей, полыхнуло жаром из далекого счастливого детства. Она махнула рукой и приказала оставить ее наедине с арестованным. Автоматчики и офицер отошли на несколько шагов и остановились, делая вид, что не смотрят и не слушают. Хотя Сосновский хорошо видел, точнее, чувствовал, насколько югославы настороже и готовы сразу же вмешаться, помочь, если этой девушке понадобится помощь. И самое главное, он услышал, как югославы называли девушку Марией. И он решил не давать ей времени на раздумье, нужно атаковать, смутить ее, заставить сомневаться. Он догадался о том, что происходит. Анализ всего происходящего, возможные причины. Все вдруг стало в его голове на свои места.

– Они назвали вас Марией, но это не ваше имя, – заявил он спокойно. – Почему вы выдаете себя за Марию? Вы ведь всем говорите, что вы Мария – дочь Виктора Андреевича Плотникова, который служил полномочным представителем СССР в Югославии перед самой войной? Почему?

Девушка молчала и сверлила Сосновского странным взглядом. В голове Михаила снова промелькнула мысль, что его могут опять приказать расстрелять из-за того, что он узнал тайну. Ну не сумасшедшая же она, она же… Но ответа он так и не дождался. Окликнув югославов, девушка повернулась и ушла. А Михаила снова повели в здание. «Хорошо, значит, расстрел откладывается», – грустно усмехнулся Сосновский. Правда, в истории полно случаев, когда неугодных свидетелей убирали тихо в подвалах, или душили подушками в спальнях, или травили за обедом синильной кислотой, цианистым калием. Кстати, его провели мимо его камеры. В конце коридора охранники стали спускаться вместе с задержанным по ступеням вниз. Как раз в подвал…

Удар по позициям армии был страшным. Много оборонительных укреплений разрушено, есть убитые и раненые. Сообщения с постов воздушного наблюдения были до боли одинаковыми. Удар нанесла союзная авиация. На крыльях и фюзеляжах самолетов была британская символика. Так называемая кокарда в виде цветных концентрических кругов. И большие латинские буквы кодового обозначения принадлежности к той или иной части, соединению. На двух британских офицеров, недавно прибывших в штаб Тито в составе военной миссии союзников, было страшно смотреть. И Иосип не смотрел. Он прошел мимо и стал снова распоряжаться быстрой отправкой раненых. Каким-то чудом его задержала непогода, и он прибыл на позиции на полчаса позже расчетного времени. Совещание пришлось перенести на более позднее время и в другое место.

Машины с ранеными ушли в город. Тела убитых лежали на краю дороги. Мрачный Иосип увидел среди них нескольких женщин в военной форме. Невдалеке остановился «виллис», и из него выскочил полковник Готал. Как всегда, подтянутый, тщательно выбритый, высокие ботинки со шнуровкой были начищены.

– Ну что? – спросил Тито своего любимчика.

– Я думаю, что на самом деле все так и было, – торопливо заговорил полковник. – Союзники назвали координаты, полученные для бомбометания. И это координаты наших позиций. Координаты они получили из штаба четников. Просто кто-то не захотел проверять и отдал приказ. Союзники разводят руками и приносят извинения.

– Да, Ведран. – Иосип опустил голову и шумно вздохнул. – Всего три года назад, когда мы собирались сообща сражаться с нацистами и защищать свою Родину, все мы независимо от политических убеждений договорились, что политика будет потом, когда мы сообща победим. Мы договорились, что у всех одна цель: и у тех, кто хочет возвращения к монархии, и у коммунистов. Все! И что мы имеем теперь? Фактически гражданскую войну.

– Народ им этого не простит, маршал, – покачал с сожалением головой Готал.

– Эта война и эта победа, которая будет за нами, Ведран, еще не самое тяжелое время. А вот когда уйдет в небытие кровавый враг, тогда и начнется настоящая борьба, беспощадная и беспринципная. Мне нужна большая и сильная страна Югославия, тебе нужна. А вот Черчиллю, всему богатому Западу она не нужна. Нас будут ссорить: сербов с хорватами, боснийцев с македонцами, словенцев с черногорцами. Мы всем нужны разрозненные, нищие и жалкие, с протянутой рукой и заискивающим взглядом. Помяни мое слово, полковник.

– Мы все равно будем бороться! – гордо заявил Готал.

– Будем, – кивнул Тито, и взгляд его потеплел. – А где Мария? Ты давно ее видел?

– Она с товарищами уехала на восток. Я отправил ее с медикаментами в наши госпитали. Мы получили американский пенициллин. Но она должна была уже вернуться.

Шелестов сам сидел за рулем грузовика. Когда атака была отбита, когда к госпиталю подошел батальон югославской штурмовой бригады, он предложил Пелагее сразу же уехать в штаб Тито. Назревали тяжелые дни, немцы готовили какую-то операцию, и бывшей жене маршала лучше быть в безопасности при штабе. И когда они садились в машину, так и не дождавшись Сосновского и Пряхина, Шелестов попросил задержаться Буторина и Когана.

– Ребята, я не знаю, как нас примут там в окружении Тито. Возможно, что с распростертыми объятиями, а возможно, что и с сильными подозрениями. Я отвезу Пелагею. Букин и Крылов останутся со мной. Они все-таки язык знают. А вас я высажу, не доезжая города. Побудьте пока в лесу неподалеку. Нужны будете, я вас позову, ну а если что со мной не так, вы выполните задание.

Он остановил машину в нескольких километрах от Дрвара. Убедившись, что его оперативники благополучно скрылись в лесу и не привлекли к себе ничьего внимания, он снова тронул с места автомобиль. Пелагея сидела рядом с ним в кабине, задумчиво глядя на дорогу.

– Что вы будете делать, когда закончится война? – спросил Шелестов.

– Не знаю, – тихо ответила женщина. – Я так далеко уже не загадываю. Наверное, я очень устала от жизни. Я потеряла своих детей. Последний мой сын воюет на фронте, и я не знаю, что с ним и где он. Я очень боюсь в один прекрасный день получить горькое известие. Я знаю, что здесь у меня счастья не будет. Тут у меня была борьба. Борьба в партии, борьба за мужа, которого я все равно потеряла. Он великий человек, но он, простите, бабник, которого ничем не исправить.

– А вернуться на Родину?

– Если мой сын жив и вернется с фронта, я вернусь. Но кроме него, я там никому не нужна. Есть и еще один неприятный факт. Я не знаю, как вам об этом сказать, ведь вы, наверное, служите в НКВД?

– Вы мне можете рассказать все, и вам это никак не повредит, даже если я служу уличным регулировщиком в Нижнем Тагиле, – рассмеялся Шелестов.

– Хорошо, – кивнула женщина, улыбнувшись. – Мне все равно понадобится ваш совет. Я уехала в Югославию не только потому, что здесь у меня товарищи по партии и здесь я могу сражаться с фашизмом. Там, в Советском Союзе, меня, скорее всего, арестовали бы. Я знаю о нескольких доносах. Кто-то пытается выслужиться в карательных органах, а на моем имени, на моей связи с Иосипом Брозом можно сделать карьеру на шумном уголовном деле об измене Родине. Тем более что Иосип об этом не узнает и не вмешается.

– Я думаю, что вам можно будет вернуться. Сейчас уже таких служак в НКВД осталось мало. Органы основательно подчистили, избавились от подонков и прохиндеев, которые хотят только выслужиться. Мы по возвращении тоже напишем рапорт, в котором будет фигурировать ваша характеристика и будет отражена ваша роль в этой операции. И к тому же ваш сын – герой. Кто же посмеет вас тронуть с таким сыном?

На въезде в городок машину остановили у шлагбаума. Пелагея сразу вышла, показала свои документы и что-то стала с жаром объяснять. Старший наряда ушел в будку, с кем-то связался по телефону и принялся тоже что-то объяснять. Наконец все закончилось, и женщина вернулась в кабину.

– Сейчас нас проводят до штаба. Туда уже позвонили и сообщили о моем возвращении. Иосипа, правда, на месте нет, но это не важно. Он вернется к вечеру.

На подножку машины заскочил солдат и махнул рукой. Через полчаса плутания по разрушенному городку среди расчищенных от битого кирпича улиц Шелестову велели остановить машину возле двухэтажного здания, во дворе которого стояли несколько военных автомашин. Пелагея осталась в кабине, а русским велели покинуть автомобиль и идти в здание.

Невысокий плотный офицер с внимательными глазами за толстыми линзами очков посмотрел на гостей, а потом сказал:

– Сейчас вас проводят в одну комнату. Это казарма. Там есть кровати, туда вам принесут еду, там есть кран, где вы сможете умыться. Когда из главного штаба за вами приедут, я сообщу.

– Хорошо, – кивнул Шелестов и повернулся к двери, но офицер его остановил.

– Прошу прощения, товарищи, но оружие вам придется пока сдать.

– Это в каком же смысле? Мы арестованы? – хмуро поинтересовался Шелестов, когда Букин перевел ему слова офицера.

– Нет, просто не положено в расположении нашей части ходить с оружием. Когда вас вызовут и вы соберетесь уезжать, то вам вернут оружие. Простите, товарищи, но у нас такие правила.

«Ну, вот чего-то в этом роде я и ожидал, – подумал Максим. – И не арест, и не гостиница. И не жаркие объятия с благодарностью, и не камера с решеткой. Хотя решетка на окне вполне может оказаться».

– Вот и помогай им после этого, – проворчал Крылов.

– Ничего, ребята, – ответил Шелестов. – Давайте сдадим оружие. Все равно скоро все разъяснится. Хоть покормят, и то хорошо.

Капитан Бекль буквально вырвал трубку полевого телефона из руки связиста. Он ждал, когда Герхард вернется в штаб и с ним можно будет говорить. Такой случай упускать было нельзя, а решение все же должен был принимать именно Герхард. Черт бы побрал эту субординацию и это недоверие. Как отвечать, так ты, а как получать награды – это уже твое начальство.

– Герхард на связи, – послышался знакомый голос с еле заметной аристократической ленцой. – Что за срочность, Бекль?

– Последние самые свежие новости, герр оберст, – стараясь скрыть нотки нетерпения в голосе, заговорил капитан. – Я только что получил сообщение от своего агента в штабе Тито.

– Докладывайте, – сухо приказал Герхард.

– Тито с представителями своего штаба сейчас находится в районе местечка Лукицы. Если сместить направление удара южнее, то у нас есть шанс отрезать Тито с его ближайшими помощниками от основных сил. Уверен, герр оберст, что удар даже одного танкового батальона будет неожиданным для югославов. Мы прорвем их оборону, а восточнее надо сбросить подразделение десантников. Такого случая нам больше не представится.

– Наполеоновские планы, капитан, – ответил Герхард, не дослушав доклад до конца. – Под Лукицами у югославов уже полгода как установлены минные поля. Сбросить десант восточнее Лукиц – значит просто погубить людей. Там сильно пересеченная местность, там глубокие речные долины и камни. Если вы ничего не смыслите в тактике, капитан, то не надо об этом и думать. Вам поручена агентурная и диверсионная работа. И я до сих пор не вижу ее результатов. У вас есть еще что доложить мне, более существенное, чем необдуманные проекты? Вижу, что вы не готовы к докладу. Жду вас завтра утром с подробным отчетом.

Бекль опустил трубку и посмотрел на Кирхнера. Лейтенант стоял бледный, с красными от недосыпа глазами. Бекль только отрицательно покачал головой. Когда офицеры спустились на траву из машины радиосвязи, где-то неподалеку послышался гулкий и частый стук. Недалеко дятел долбил ствол дерева, и ему не было дела до войны. Лес жил своей жизнью, его не тревожили взрывы, здесь не ревела моторами тяжелая техника, не лязгали гусеницы танков. Этот район война пощадила, не коснулась его.

– Берите машину, Кирхнер, и срочно отправляйтесь на аэродром. – Бекль снял фуражку и носовым платком протер внутреннюю сторону, мокрую от пота.

– Без согласования? – прищурился лейтенант.

– Я считаю, что это лишь потеря времени. А если нам все удастся, тогда мы будем правы. Уверяю вас, Герхард даже доложит в Берлин, что это была его идея и его личный приказ. А мы с вами так, простые исполнители… Пленные готовы?

– Да, они сидят на аэродроме под охраной. Британская форма парашютистов для них готова. Я не приказывал их переодевать, чтобы раньше времени информация не просочилась еще куда-то.

– Пакет?

– Пакет готов. Он лежит в моем сейфе в кабинете. Саперы еще раз все проверили. Он не взорвется от удара при падении. Химический запал сработает лишь при вскрытии пакета. Если он попадет в руки Тито, тот обречен. На пакете написано на хорватском и английском языках «Передать лично в руки маршалу Тито, особо важно».

– Хорошо, Кирхнер, начинайте операцию. Я сегодня вечером выезжаю к Герхарду с отчетом. Ничего хорошего я от этого визита не жду. Но если у нас все получится с парашютистами, Железные кресты нам обеспечены из рук фюрера.

Бекль ушел, а лейтенант еще долго смотрел ему вслед со смешанным чувством горечи и какого-то злорадства. Да, не так давно Бекль на совещании у Герхарда сам отчитывал лейтенанта. И тогда было принято решение подчинить группу Кирхнера Беклю. Кажется, ситуация повторяется. Капитан Бекль хороший специалист, но и он не смог исправить ситуацию. Но это все эмоции и гордыня. Кирхнеру важнее было дело, его участие в нем, его успехи. А наградами помериться можно будет и потом, когда все закончится.

Кирхнер не ошибся. На следующее утро в штабе группировки оберст Герхард разносил капитана Бекля за отсутствие результатов, безынициативность и неспособность переиграть югославскую контрразведку. Диверсионные операции против Народно-освободительной армии Югославии не дали нужного результата. Покушения на самого маршала Броза не увенчались успехом.

Сдерживая негодование, Бекль стоял перед Герхардом и слушал приказ о том, что командование разведывательно-диверсионной группой передается майору Бенешу. Оберст приказал в кратчайшие сроки увеличить группы до размеров батальона в составе пяти оперативных групп, который будет действовать в полосе наступления армейских частей и частей СС. Группе присвоили оперативное название «Отряд Вильдшюц». Майору Бенешу рекомендовано в самые кратчайшие сроки максимально расширить сотрудничество с командованием четников и ориентироваться на разведывательно-диверсионную деятельность на территории Боснийской Краины.

– Смотри, парашюты! – Буторин схватил Когана за плечо и удержал его за деревом, не давая выйти из леса.

Борис задрал голову и стал смотреть в небо. Оно было пасмурное, нехорошее, но за последнюю пару часов облачность поднялась, перестала висеть на вершинах гор. И сейчас из-под самой пелены высоких серых туч появились два белых купола. Самолета видно не было, лишь слышался его далекий гул.

– Это что за фокусы? – помолчав, наконец спросил Коган. – Я так думаю, что их сбросили с высоты не менее двух тысяч метров. Им что, плевать на людей и на поставленную задачу, главное, чтобы самолет, что ли, никто не увидел? Лучшей мишени я в жизни не видел.

– Они к нам летят, их ветром сюда сносит, к лесу, – не отрывая бинокля от глаз, прокомментировал Буторин.

Разведчики стояли на опушке на склоне горы и наблюдали, как два купола то сходились, то расходились и медленно опускались на открытый склон. Местность, конечно, не очень малолюдная, но югославы точно стерегут небо, и посты воздушного наблюдения у них есть. Тем более где-то здесь недалеко штаб Сопротивления. Шелестов предполагал, что в Лукицах, а до этого местечка отсюда всего километра три. Правда, дорог с этой стороны почти нет, только проселочные. Поэтому и военные колонны тут не попадаются.

– Сейчас в реку угодит, – проворчал Буторин, продолжая наблюдать в бинокль за парашютистами. – Лопух, потяни стропы с левой стороны! В тыл таких неумех забрасывают? У них точно кадровый голод. Не понял!

Последний возглас заставил Когана обернуться и удивленно посмотреть на напарника. Буторин проводил взглядом приземлившегося парашютиста, потом опустил бинокль.

– Он как мешок свалился. Может, это чучело? А у-ка побежали, пока никто вперед нас не успел!

Пока разведчики бежали, на землю опустился и второй парашютист. Но он был дальше первого. Пробежав около четырехсот метров, Буторин убедился, что впереди все же не чучело, а человек. Виктор опустился на колени перед телом, когда рядом очутился Коган.

– Мертвый, – констатировал Коган и указал пальцами на комбинезон парашютиста. – Смотри, четыре попадания. И все в грудь.

– Мы с тобой выстрелов не слышали, а в них могли стрелять долго, прежде чем попали на такой-то высоте.

– А ты подумай, почему мы не слышали выстрелов, – угрюмо сказал Борис. – Не понимаешь? Ты посмотри на пятна крови на его одежде возле пулевых отверстий. Ну, криминалист?

– Точно, – кивнул Буторин. – Их убили пару часов назад. Кровь на одежде начала сворачиваться. То-то он упал как мешок и даже ноги не согнул. И второй, между прочим, не шевелится. Пошли, того посмотрим.

Второй парашютист тоже оказался мертвым и с теми же признаками смертельного ранения. Разведчики переглянулись. Кому и, самое главное, зачем понадобилось сбрасывать на парашютах трупы? Трупы людей, незадолго до полета расстрелянных в этой же форме английских парашютистов. Хотели продемонстрировать, что их застрелили в воздухе во время посадки?

– Если так, – Коган назидательно поднял вверх палец, – тогда важно, чтобы в руки югославов попадали не люди, а еще что-то. Это только способ доставки и привлечения внимания.

– Ага, и британская форма для создания атмосферы доверия, – согласился Буторин. – Давай обыскивать тела!

Первое, что бросилось в глаза, – это летный планшет. Отстегнув его и отложив пока в сторону, Буторин принялся обыскивать тело. Кобура с пистолетом, в карманах перочинный нож, плоский фонарик. Две пачки сигарет «Бристоль», одна распечатанная. Зажигалка британского производства «Барфорд». На руке часы «Ватерпруф».

– Ну, что скажешь? – бросая зажигалку на грудь убитому парашютисту, спросил Коган. – Экипированы достоверно. Давай посмотрим, что там в планшете. Может быть, карта, и тогда по сделанным пометкам догадаемся о цели заброски.

– А если нет пометок? – раскрывая планшет, поинтересовался Буторин. – Если они всю необходимую информацию запоминали?

– Они? – спросил Коган. – Трупы? Юмор у тебя, Витя, стал в последнее время какой-то своеобразный.

И тут Коган замолчал, увидев, как изменилось лицо напарника, когда тот раскрыл планшет. Буторин несколько секунд смотрел на что-то, шевеля губами, будто читал незнакомый текст, потом присвистнул и осторожно вытащил не очень толстый пакет, прошитый нитками и опечатанный сургучной печатью.

– Насколько я могу читать по-английски, тут написано, что пакет особой важности и подлежит вручению лично маршалу Иосипу Брозу.

– Ничего себе загадочки, – нахмурился Коган, глядя, как Буторин осторожно положил пакет на тело и проверил содержимое планшета. Там, кроме карты этой местности, где они находились, больше ничего не было, не считая двух остро отточенных карандашей компаса и линейки-треугольника.

Где-то невдалеке взревел автомобильный мотор. Разведчики обернулись на звук и увидели, что на подъеме остановился грузовик. Из кузова прыгали на траву югославские солдаты и бежали туда, где на ветру развевались парашюты. Переглянувшись, разведчики молча пришли к соглашению, что пытаться скрыться уже поздновато. Лучше всего в этой ситуации выказывать дружелюбие. Тем более что все произошедшее очень смахивало на провокацию. Буторин положил автомат на траву, встал в полный рост и стал призывно махать руками, подзывая солдат к себе.

Подбежавшие солдаты удивленно посмотрели на тела парашютистов, на разложенные личные вещи, на пакет. Офицер настороженно окинул взглядом двух неизвестных, которые, судя по всему, только что обыскивали погибших. Он задал вопрос, которого разведчики не поняли. Потом офицер посмотрел на пакет и взял его.

– Эй, парень, осторожнее! – Коган шагнул было к югославу, но солдаты навели на него винтовки, и Коган снова сделал шаг назад. – С этим надо обращаться очень осторожно.

Сказав это еще раз по-русски и не надеясь, что его кто-то поймет, Борис изобразил руками взрыв.

– Бух!

На окнах опустили плотные черные занавески затемнения. Адъютанты забегали с посудой, прибежала подавальщица из офицерской столовой и стала накрывать на стол. Иосип Броз, властный, широкоплечий, прошел по коридору следом за комендантом, вошел в комнату, приготовленную для него. Следом два адъютанта внесли чемодан, походный радиоприемник. Две девушки в передниках принесли большой медный таз, кувшин с теплой водой и чистое полотенце.

Умывшись с дороги, маршал надел чистую нательную рубаху и снова накинул китель. В дверь постучали.

– Войдите, – разрешил Иосип, причесываясь у большого зеркала на стене. И увидев вошедшую невысокую девушку в военном кителе, перетянутом ремнем с кобурой, широко улыбнулся. – Мария!

Он обнял ее по-отечески, потрепал по светлым чуть вьющимся волосам, потом отстранил от себя, с улыбкой глядя в лицо.

– Я очень волновалась, – сказала Мария. – Нам рассказали, что авиационный удар был нанесен как раз там, где были вы со своим штабом.

– Да, но только мы приехали намного позже, когда самолеты уже улетели, – ответил Иосип. – Ты поужинаешь со мной, Маша? Мне о многом хотелось бы с тобой поговорить, узнать твое мнение. Пойдем, там уже накрыли стол. Ты знаешь, что Ведран приехал со мной?

Девушка смутилась и отвела глаза. Иосип заметил, как ее щеки порозовели. Мария сразу перевела разговор на другую тему. Она стала расспрашивать, как дела у Греты Хаас, жены Иосипа, которой чудом удалось выбраться из немецкого плена. Немцы так и не догадались, кто был в их руках. Хорошо, что в партийных рядах и в штабе Тито не принято было обсуждать личную жизнь своего лидера. Но Иосип знал, что Мария была дружна с его предыдущей женой Пелагеей, которая находилась в Югославии даже после их официального развода.

Они сидели за большим деревенским столом, который сейчас служил им обеденным, а завтра станет столом для совещаний. Говорили неспешно, по большей части о том, что будет после войны, когда народы Европы покончат с немецким нацизмом. Иосип рассказывал о своих планах строительства социализма по-югославски и смеялся, предлагая Марии связаться со своим отцом-дипломатом, предложив приехать в Югославию после войны в отпуск на курорт на Адриатическом море.

– А полковника Ведрана Готала я назначу командующим военным округом на побережье Адриатики, – засмеялся Иосип, глядя девушке в глаза. – Хотя почему полковника? Генерала. Он вполне заслужил перед своей Родиной генеральский чин. Ведран станет генералом Готалом.

Потом они говорили о медицине, о госпиталях. О том, что немцы стали активно засылать диверсионные группы и охотятся на штаб югославской армии.

– Мне прислали по радио сообщение из Лондона, девочка, – улыбнулся Иосип. – Наше югославское правительство в изгнании признает меня верховным главнокомандующим армией Югославии. И всем частям и подразделениям Сопротивления предлагается перейти в мое подчинение. Это успех, Маша, политический успех. Четники, не присоединяясь к нам и враждуя с нами, становятся врагами народа, Родины, понимаешь? Кстати, как Пелагея? Она здесь?

– Да, она приехала из госпиталя после той истории с нападением на них немецких парашютистов.

– Расскажи мне об этих русских, которые помогли им в горах. Что ты о них думаешь? Они правда русские, правда помогли или это умелые диверсанты, которые пытаются втереться к нам в доверие?

– Я не знаю, что ответить, Иосип, – нахмурилась девушка. – Может быть, они агенты нацистов. Я не могу ничего сказать. Я не знаю, как допрашивать, у меня нет такого опыта. А ваша служба разведки сделает это лучше.

– Конечно, но мне хотелось бы узнать что-то от тебя, от русской девушки. Они ведь твои земляки, они такие же русские или ты сомневаешься? Да, нацисты давно за мной охотятся, они давно пытаются обезглавить все наше движение. Поэтому я и спрашиваю тебя.

И тут распахнулась дверь и в комнату вошла Пелагея. Ее держал за руку Готал, пытаясь удержать, но женщина вырывала руку и отмахивалась.

– Перестань, Ведран, мне нужно поговорить с ним. Это важно. Ты ничего не понимаешь, Ведран, оставь меня!

– Ведран. – Иосип махнул рукой из-за стола. – Оставь, пусть говорит. Что ты хочешь, Поля?

– Я хочу, чтобы ты поверил русским! – резко сказала женщина.

Пелагея подошла к столу и села на свободный стул, сложив натруженные руки на скатерти. Ее маленький рот был упрямо сжат. Покрутив в руках стакан, Иосип кивнул:

– Говори, говори. Я же слушаю.

– Я скажу, – решительно кивнула женщина. – И ты мне скажи. Много ли русских, сражающихся в рядах твоей армии, предали тебя, обманули? Ну, скажи! Знаешь ты такие случаи?

– Не знаю таких случаев, – чуть улыбнулся горячности бывшей жены Иосип. – Почему ты об этом спрашиваешь?

– Да потому что я русская, вот она, эта девочка, русская. Те русские, с которыми ты жил в Советском Союзе, когда попал в плен. Они к тебе плохо относились? Неужели ты не можешь понять, что русские патриоты не предают. Эти русские, которые пришли к нам в госпиталь Рула. Они сначала спасли группу Милоша, а потом поспешили к нам, потому что узнали о готовящемся нападении на госпиталь. Из-за меня, между прочим. Я видела, как они сражались. Они защищали нас так, как будто мы их родные и близкие люди. И между прочим, Иосип, они потеряли двух своих ребят. Я знаю, я слышала сомнения. Мне говорили, а может, они специально подоспели слишком «поздно», может, они вовремя втерлись к нам в доверие, чтобы попасть сюда, в твой штаб. Тогда я тебе скажу, я с тобой на партийной работе не один год и здесь, и дома. Я знаю, как люди честно сражаются и умирают! Я видела. Если ты не веришь мне, то поговори с парнем из отряда Милоша. Он тоже там был, и он провел русских через горы к госпиталю. Поэтому они и успели.

– Хорошо, позови его, – серьезно сказал маршал. – Разбираться так разбираться.

Анте Маткович вошел, придерживая раненую руку, которая была на перевязи. Он щелкнул каблуками и вытянулся перед командующим. Иосип поднялся, подошел к парню и пожал ему руку. Похлопав по плечу, сказал:

– А я тебя помню, солдат! Когда Милош получал приказ, ты стоял в строю и улыбался. Я тогда еще подумал, что солдаты, которые уходят на серьезное, почти смертельное задание и улыбаются, они непобедимы. Так и есть?

– Так и есть, – улыбнулся Маткович.

– Расскажи, кто эти русские, с которыми вы защищали госпиталь Рула.

– Это очень умелые бойцы. И очень храбрые. Мы не переставали удивляться, почему они ради нас идут на смерть. Когда мы потеряли больше половины своей группы, они пришли на помощь и перебили немцев, атаковав их сзади. Они не знали нас, мы им были чужие, а они из-за нас ввязались в бой и убили всех фашистов. И когда Милош понял, что немецкие десантники могут охотиться за Пелагеей, он послал меня, чтобы я провел русских по дороге через горы напрямик. И мы успели, и они спасли госпиталь и раненых. А потом пришла помощь.

– Ты уверен, что эти люди не переодетые немецкие диверсанты, которые хотели выдать себя за своих?

Маткович посмотрел на маршала непонимающе, а потом в его глазах мелькнули веселые искорки.

– Я еще ни разу не видел таких немецких диверсантов, которые убивали бы немецких солдат в таком количестве, чтобы мы им поверили!

– Хорошо, иди, солдат! Выздоравливай скорее, потому что нам очень скоро будет нужен каждый штык, каждое преданное Родине сердце. И передай Милошу, чтобы выздоравливал. Я скоро навещу его в госпитале.

Солдат ушел, а Иосип прошелся по комнате и остановился у окна, глядя через стекло на ночную улицу.

– Мы пойдем, – тихо сказала Пелагея, и Иосип только молча кивнул.

Женщины ушли, а маршал думал о своем. Этот эпизод, возможно, и не стоил его внимания как главнокомандующего. Вся война состоит из мелких и крупных эпизодов. Но то, что появилась группа русских, хорошо подготовленная, опытная, и появилась как раз вовремя, это стоило заметить и обдумать. «Они появились не зря и скоро попросят аудиенции, захотят со мной встретиться. Да, у нас не всегда и не во всем было взаимное понимание со Сталиным. Но он мудрый вождь, хотя и бескомпромиссный. Сейчас назревают такие события, что о многом придется договариваться. Время такое. И возможно, что ко мне прислали людей не по официальным каналам, чтобы это сразу бросилось в глаза всем, даже представителям западной военной миссии. А именно вот так, через Пелагею, через госпиталь, на который готовилось нападение. Они могли и не отреагировать на эту информацию, но они ввязались в бой, спасли Пелагею. Значит, они хотят, чтобы я им поверил».

Дверь открылась. Сосновский повернул голову и увидел охранника с керосиновой лампой в руке, который спустился на несколько ступеней и поставил зажженную лампу на каменную полку. Следом за ним вошла та самая девушка, которую здесь называли Марией. Она молча подошла, села за стол напротив на пыльную лавку и внимательно посмотрела Сосновскому в глаза.

– Ну? – спросила она.

– Этот стишок придумала Маша Плотникова в детстве, – усмехнулся Сосновский. – Я знал ее еще с тех лет, потому что наши отцы дружили и я бывал в их доме. Я не думаю, что вы самозванка, которая подослана к Иосипу Брозу, чтобы убить его. Вы бы давно это сделали при вашем положении и имея тот вес в его окружении, который, как я догадался, вы имеете. Но вы усиленно выдаете себя за Машу Плотникову.

– Вы Михаил, да? – Девушка продолжала разглядывать лицо мужчины. – Теперь я вас вспомнила. Вы еще так красиво фехтовали, хотя и дурачились. А еще вы любили декламировать стихи.

– Кажется, я и сейчас это недурно делаю, – усмехнулся Сосновский. – Поэтому я и запомнил тот детский стишок. Значит, вы Лиза, подруга Маши? Так что случилось, Лиза, как вы здесь очутились, да еще в таком качестве?

– Теперь это все вспоминается, – тихо заговорила девушка, – как детский, давно забытый сон. Все как будто из другой, чужой жизни. Все было как будто не с нами. Знаете, как в детской сказке, которую рассказывали наши бабушки. Пришел злой черный богатырь и разрубил все черным мечом. Вот и у нас так. Черный след от меча, который рассек все на две части. И та часть осталась в другом мире, в светлом детстве, в мечтах, в стремлениях.

– Да, я чувствую, что в вашей душе, в вашем сердце этот черный след глубоко отпечатался, – покачал Сосновский головой. – Вы вот и меня чуть не расстреляли.

– А потому, что я никому не верю, потому что черные силы крутятся вокруг маршала. А он сражается, как будто один, все тянет на своих плечах. Вы знаете, сколько покушений на него было, сколько всяких диверсий, сколько заслано было убийц? Никому нельзя верить! У немцев есть одна дивизия, она сплошь собрана из мерзавцев, предателей! И все говорят по-русски, все русские, а копнешь поглубже, там одна гниль. Сколько мы их уже расстреляли…

– «Бранденбург»! – кивнул Сосновский. – Да, я знаю про эту диверсионную часть. Они еще двадцать второго июня сорок первого года отличились. В самом начале войны убивали в спину, рвали провода связи, жгли людей.

Лиза молчала, глядя куда-то в темноту подвала. И Сосновский видел, сколько боли было в глазах девушки. Боли и решимости. Он протянул руку и накрыл своей ладонью ее пальцы. Но Лиза, казалось, этого даже не заметила. Она снова заговорила. Медленно, как будто с трудом вытягивала из памяти одну картину воспоминаний за другой.

– Еще до войны, когда Виктор Андреевич был послом в Югославии, я упросила Машу, чтобы она поговорила с отцом. Я тогда училась на предпоследнем курсе, и мне нужно было стажироваться как журналисту-международнику. Мне было не важно, кем, хоть поваром, хоть официанткой в посольстве, хоть уборщицей. Главное, чтобы я могла делать репортажи, писать статьи, аналитикой заниматься. У меня было много энергии и желания, я бы все успевала делать.

– И Виктор Андреевич согласился?

– Да. Удивительно, но он, наверное, верил в меня как в будущего журналиста. Я приехала с кем-то из сотрудников в дипломатическом вагоне. Это было сделано не специально, просто так было проще и быстрее. И я стала работать, а свои репортажи отправляла с диппочтой. Мою работу оценили, и мне даже обещали работу в одном издании с перспективой потом перевода в штат ТАСС.

– А потом?

– А потом началась война…

Лиза закрыла лицо руками. Сосновскому показалось, что девушка сейчас расплачется, но Лиза потерла ладонями щеки, глаза, и когда она оторвала руки от своего лица, он увидел, что в нем не горе, а решимость и готовность бороться.

– Знаете, помог случай, – с шумом выдохнула девушка. – В общем-то, нелепый случай, который перевернул всю мою жизнь. Это было как-то зимой, когда мы с Машей катались на коньках на территории посольства. Она тогда приехала на неделю к отцу. Там готовился торжественный прием, и он хотел, чтобы Маша на нем присутствовала. Хотел вывести ее в свет, представить некоторым видным деятелям. Маша готовилась к работе во Внешторге. Она упала на катке и угодила лицом в сугроб, а там ледышки. Маша ободрала скулу, висок, и у нее заплыл глаз. Ужасно! И никакими кремами и пудрой этого не замаскируешь. Тем более глаз. Как тогда Виктор Андреевич рассердился на нас! Накричал и ушел, хлопнув дверью. Я его таким никогда не видела. А потом вечером, уже перед сном, он пришел в нашу комнату, посмеялся над Машей, извинился, что не сдержался. И сказал мне, что я Машку разрисовала таким образом, теперь мне за нее и отдуваться придется. Он сказал, что нельзя без дочери. И что я буду вместо нее. А через год никто не вспомнит, кто именно стоял с ним рядом на приеме. Никто из местной и международной прессы Машу в лицо не знал. Да и мы с ней были немного похожи. Только цвет волос разный.

– Ваши волосы покрасили, и вы стояли рядом с Плотниковым, – продолжил Сосновский. – И именно это фото и попало к журналистам, а потом и еще кое-кому. Так? Но почему вы остались в Югославии, что стряслось?

– Война, эвакуация. Начались беспорядки, где-то взрывали, где-то горело. На посольство пытались напасть. А Югославия почти сразу вступила в войну против Германии. Во время беспорядков меня сбили с ног, я чуть не попала под колеса. Полиция и солдаты затолкали сотрудников посольства в машины и вывезли. Потом, наверное, поездом всех отправили. Отец Маши меня, наверное, пытался найти по своим каналам, только откуда ему было знать, что я без сознания валяюсь в доме какой-то женщины-кухарки. Она меня выходила, я смогла ходить, когда в стране уже были фашисты. Правда, большую часть страны контролировали повстанцы. А потом кто-то узнал во мне дочь советского посла, и об этом доложили Иосипу Брозу. И он взял меня под свою защиту, опекал и много раз хотел помочь перебраться на Родину.

– А вы?

– А я была ему так благодарна. Ему, всем этим людям, которые спасли меня, заботились, выходили. Они бы рисковали собой, спасая меня, чтобы переправить в Советский Союз, зачем, ведь врага можно бить всюду. Всюду можно сражаться с фашизмом. Гитлеровец, убитый здесь, никогда не ступит на советскую землю. Вот так я думала. А еще думала, поверят ли мне, что я случайно, по трагической случайности осталась в Югославии, а не умышленно, не была завербована гестапо, а потом не гестапо ли меня отправило в Советский Союз, чтобы я работала против своей Родины. А когда поняла, что ничего такого со мной не произойдет, я просто решила, что здесь мое место, что я тоже солдат-интернационалист. Как наши ребята до войны сражались в Испании против фашистов. Ну вот и я так же. Так и нашла себя и свое место на войне.

– Ну, что я могу сказать. Вы, Лиза, просто молодец. И Виктор Андреевич может гордиться своей «названой дочерью».

– Ну, вот это моя история, – грустно улыбнулась Лиза. – А вас как сюда занесло? Вы оказались в партизанах?

– Нет, не в партизанах. Именно сюда мы шли целенаправленно. Нас отправили для помощи вашему маршалу. Пойми, что я не могу тебе всего раскрыть. Такая уж у нас секретная работа. Но ты мне сможешь помочь. Дело в том, что мне нужно найти в штабе Броза одного человека…

Лиза опустила голову, и волосы на миг закрыли ее лицо. Сосновский снова подумал, что девушка заплакала, но Лиза подняла голову, откинула волосы назад, и в ее глазах мелькнули озорные огоньки.

– Вы хотели спросить у этого человека, где здесь можно купить лошадей? – спросила Лиза и чуть наклонила голову набок, пристально глядя в глаза Михаила. – Тогда я спрошу, а где же ваши лошади, на которых вы добрались сюда в пятницу?

– Мы добрались не в пятницу, а в субботу, – машинально сказал Сосновский пароль. – Но в субботу у вас ярмарка, и наших лошадей украли цыгане.

– Ну, здравствуйте. – Девушка протянула свою ладонь. – Вот и познакомились. Теперь вы знаете и еще одну причину, почему я не уезжаю на Родину.

– Здравствуйте, Лиза, – улыбнулся в ответ Сосновский. – Я рад, что мы наконец встретились. Времени у нас, насколько мне известно, очень мало. Брозу грозит серьезная опасность. Немцы разработали какой-то хитрый план. В его окружении предатель. Но я очень сомневаюсь, что он нам поверит. Вы здесь свой человек, вам виднее, как нам спасти лидера югославского Сопротивления. Для Красной Армии боеспособность его частей очень важна, как и его командование своей армией. Ставка очень на это рассчитывает при освобождении Балкан.

– Поверит! – уверенно ответила девушка. – Иосип умный человек, он хороший стратег. Он сегодня так внимательно выслушал всех, кто мог дать характеристику событиям в районе госпиталя Рула. Вы потеряли там двоих товарищей, это правда?

– Одного товарища, – вздохнул Михаил. – Хорошего парня. Второй – это я, но я вырвался.

– Пошли, раз нет времени, то и не будем его тратить, – решительно поднялась Лиза. – Только называйте меня по-прежнему Марией, а то я опасаюсь, что Броз и мне перестанет верить. Как у нас говорят? Доверие теряют только раз?

Лиза вывела Сосновского из подвала и пошла рядом с ним, раздавая приказы и задавая вопросы. Она заявила, что этот человек свой и он свободен. Потом Лиза стала расспрашивать про какого-то полковника Готала, но ей ответили, что он, кажется, уехал. Потом они шли по улице, и она снова что-то спрашивала у встречных офицеров. Сосновский терпеливо ждал, и тут Лиза в ответ на чьи-то слова вдруг расплылась до ушей.

– Михаил, ваши ребята нашлись!

– Какие, кто? – забеспокоился Сосновский.

– Ну, трое привезли из госпиталя Пелагею Брозович. Она очень горячо вас защищала и говорила, что вам надо верить. А сегодня утром еще двоих ваших привезли. Они нашли британских убитых парашютистов, и сейчас они в штабе. Пошли туда!

Они свернули к штабу, где стояла машина с опущенными бортами. В кузове виднелись скомканные парашюты. Махнув Сосновскому рукой, девушка взбежала по ступеням и столкнулась на пороге с комендантом.

– Где русские? – с ходу выпалила она. – Русские, которые нашли парашютистов!

– Они русские? – удивился комендант.

– Русские, русские, – рассмеялась девушка и похлопала офицера по плечу. – Они специально прибыли к нам, и им можно доверять. Где они?

– Их там допрашивают. А тела мы положили в коридоре…

– Пошли скорее! – приказала Лиза и поспешила внутрь.

Буторин и Коган вскочили, когда увидели ворвавшуюся в комнату девушку и следом живого и здорового Сосновского. Они обхватили его руками, не веря своим глазам.

– Миша, живой! – вскричал Коган. – Мы уж и не знали, что думать. Мы там снизу слышали такую стрельбу. Думали, не вырваться вам. Митька где?

– Погиб Митя, – опустил голову Сосновский. – Не сберег паренька. А вы-то как?

– Мы все здесь, насколько я понял, – ответил Буторин и подозрительно посмотрел на девушку. – Только вот не верят нам, а мы им подарок нашли.

Буторин и Коган стали рассказывать югославам о том, что успели понять, прибежав к месту высадки парашютистов. Лиза переводила и хмурилась, понимая, что это какая-то провокация. Потом пришел врач, который согласился провести вскрытие тел парашютистов.

– Нужно срочно доложить маршалу, – пыталась Лиза уговорить офицеров контрразведки. – Где полковник Готал? Это очень важно, товарищи, очень важно. И пакет нельзя трогать. Его нужно передать специалистам. Там взрывчатка.

Неожиданно в комнату вошел комендант. Он отвел Лизу в сторону и стал ей что-то негромко говорить. Сосновский насторожился и подошел к девушке.

– Под Дрваром немцы прорвались с танками, – взволнованно заговорила Лиза. – Маршал уехал туда. Готал тоже с ним там. Обстановка очень серьезная, есть случаи удара в тылах немецких парашютистов.

– Это вошла в активную фазу немецкая операция «Ход конем», – пояснил Сосновский. – Надо собирать верных людей и ехать туда. Цель этой операции не просто нанести урон вашей армии. Ее главная цель – уничтожение самого Тито и его штаба. Он этого не знает, он будет выстраивать оборону, а они в тылу накроют его в самый неожиданный момент. Даже мы не знаем всех подробностей этого фашистского плана. Но цель его ясна.

Когда к зданию подъехали два грузовика, Шелестов с бывшими партизанами был уже с группой. Офицеры выбегали из здания, каждый по своим подразделениям. И тут комендант опомнился, увидев на столе пакет с надписью маршалу Брозу, который забрали из планшета убитого парашютиста.

– Куда вы? А пакет! – крикнул он, бросаясь к столу. – Передать маршалу срочно…

– Не трогать! – что есть силы гаркнул Коган, но никто не понял его слов, произнесенных по-русски.

Югославы, кто еще оставался в комнате, обернулись, а Сосновский закрыл собой Лизу, прижав ее к стене. Вспышка на миг осветила комнату, заставив всех зажмуриться, с потолка посыпался мусор между досок, погас свет, и только провод с разбитой лампочкой продолжал раскачиваться под потолком.

Кашляя и отряхиваясь, люди стали осматриваться по сторонам. Кто-то поднимался с пола, морщась от сильной кислой вони. Один из офицеров лежал на полу и стонал, сжимая окровавленную голову. Второй сидел у стены, держась за руку. Комендант с обезображенным лицом лежал на полу возле дымящегося стола. Его лицо представляло собой одну кровавую обожженную маску. Лиза высунулась из-за плеча Сосновского, а потом беспомощно уткнулась ему лицом в грудь и застонала.

– Ну зачем, зачем?

– Ну, все, все, – прошептал Михаил, поглаживая Лизу по голове. – Успокойся, все могло быть гораздо хуже.

И тут на улице вдруг забегали люди, послышались команды, пробежало подразделение автоматчиков. И громом среди ясного неба возле самого штаба вдруг кто-то закричал властным уверенным голосом:

– Tenkovi! Njemački tenkovi![3]

– На улицу! – приказал Шелестов. И, уже выбегая, спросил Лизу: – Где дорога на Дрвар?

Девушка посмотрела на подполковника, нахмурилась и указала рукой на северо-запад. Как раз туда, куда бежали солдаты, куда лошади на всем скаку протащили три противотанковые пушки. Два грузовика и десяток солдат, которые должны были сопровождать русских, стояли прямо за зданием штаба.

– Машины здесь, а группа за мной! – крикнул Шелестов и побежал за югославами на окраину поселка. Но увидев, что Лиза бежит следом, он остановился и грозно посмотрел на девушку. – Оставить! Назад, к машинам! Ждать нас там!

– Там танки! – возмутилась Лиза. – Немцы прорвались. Там каждый человек на счету.

– Я сказал, к машинам и ждать! – повысил голос Максим, но потом положил руку девушке на плечо и сказал уже мягче: – Лиза, пойми, что ты сейчас самый ценный человек. Случись что с тобой, и мы не сможем спасти Броза. Он тебе верит, а значит, поверит и нам. Если ты погибнешь, то все полетит прахом. Мы не выполним приказ! Назад, девочка, жди нас. Мы разберемся в обстановке и вернемся. Пожалуйста.

Лиза смотрела на Шелестова, потом перевела взгляд на улыбающегося Сосновского, других членов группы, которые стояли и смотрели на нее. Она слышала много криков, приказов. Армия – это не то место, где в минуту большой опасности, в критические минуты мужчины стесняются в выражениях. Но сейчас с ней говорили так, что она опешила. И не югославы, а свои. Так с ней говорили русские офицеры, которые прошли десятки и сотни километров, чтобы выполнить приказ командования, которые десятки раз могли погибнуть, но выжили. Люди, которые не боятся смерти и привыкли убивать, которые умеют воевать и доказали это уже много раз, даже при выполнении этого задания. А сколько еще о них не знала Лиза. И эти люди стояли и просили ее, убеждали и спокойно ждали, когда до нее дойдет, хотя где-то на окраине уже ревели моторы, лязгали гусеницы и били танковые пушки фашистов. Лизе вдруг стало стыдно, но и спокойно. Так бывает, когда наконец оказываешься среди сильных, уверенных людей и вдруг понимаешь, что тебе уже не надо принимать решения.

Сдержав улыбку, Лиза ловко поднесла руку к форменной мягкой фуражке, коротко ответила «есть» и, повернувшись, побежала к грузовикам. Она строго посмотрела на водителей, которые топтались возле машин, и приказала:

– Быстро за руль! Ждать приказа!

Прорыва танков с этого направления никто не ждал. Видимо, танковая группа с мотопехотой в последний момент изменили направление и рванули к Луковицам. Значит, немцы знали, что Тито был здесь, только вот опоздали всего на два с половиной часа. «Только бы маршал прорвался, только бы он проскочил в сторону Дрвара», – думал Шелестов, глядя в бинокль.

Он насчитал двенадцать танков и десяток бронетранспортеров с пехотой, которые выкатывались из-за холма и разворачивались в атакующую цепь. Танковые пушки уже открыли огонь и били по окраинам поселка, разнося по бревнышкам подозрительные дома и сараи, разметывая взрывами стога сена в поле на своем пути. С бронетранспортеров почти беспрерывно били пулеметы.

– Не проскочить! – пытаясь перекричать шум начавшегося боя, крикнул Шелестов Буторину. – Можно попробовать отойти назад и поискать дорогу на восток, а потом снова повернуть на северо-запад.

– Я боюсь, что они не просто в лоб пошли, – покачал Виктор головой. – Я бы на их месте сгруппировался за этим холмом и ударил с двух сторон. И отсюда, и вон с той стороны, из-за лесочка. А сил у югославов тут не очень много. Видел только три противотанковых орудия.

Три орудия югославы вытащили на окраину поселка, успев замаскировать их. Подпустив фашистов на восемьсот метров, артиллеристы открыли огонь. Букин, наблюдавший вместе со всеми за боем, похвалил повстанцев:

– Молодцы, пушкари! О, два уже подожгли!

Но долго хвалить не пришлось, ответным огнем немцы почти сразу уничтожили одно орудие. Взрыв – и в рассеивающемся дыму стало видно опрокинутое орудие, вращающееся колесо, дымящуюся воронку и разбросанные тела артиллеристов. Один отползал, протягивая вперед руку. За ним по земле тащилась полуоторванная нога. Девушка в белой косынке бросилась к раненому, но тут уже угодила под пулеметную очередь. Она упала возле солдата и замерла. Солдат тоже уже не шевелился. Орудия били не переставая. Теперь уже пять танков замерли перед поселком. Фашистские бронированные машины сбавили скорость, пропуская вперед бронетранспортеры. Открыв задние борта, те стали высаживать пехоту. Солдаты в серых мундирах выскакивали и сразу разбегались в разные стороны, вытягиваясь в цепь. Они на ходу открыли огонь из карабинов. С окраины недружно отвечали автоматы и два пулемета югославов. Танки стали бить, изменив прицел. Снаряды рвались за спинами обороняющихся, загорелись несколько домов, все вокруг стало застилать дымом.

Справа пронеслась упряжка, тащившая еще одно орудие, но тут же перед ней взорвался снаряд. Одна лошадь упала и стала истошно ржать, дергая окровавленными ногами. Вторая лошадь, порвав постромки, унеслась назад за дома. Четверо артиллеристов были убиты и ранены. Букин выругался и вскочил было на ноги. Но потом оглянулся на Шелестова и снова лег рядом на землю, в бешенстве кусая губы. Максим мгновенно принял решение.

– Старшина! Командуй! Ставьте орудие на колеса, Борис, беги назад к штабу, гони сюда грузовик.

– Вон туда, – указал рукой обрадовавшийся Букин. – За дымом проскочим за домами вправо. Там овражек неглубокий, а через него дорога плавно уходит вниз. Там поставим пушку, и как в окопчике будем. И машину спрячем в балке ниже…

– Годится! – согласился Шелестов. – Действуй, Василий Иванович!

Грузовик подъехал задом с опущенным бортом. Пока одни пытались прицепить пушку, чтобы взять ее на буксир, другие составляли в кузов ящики со снарядами. Букин подбежал к Шелестову и козырнул:

– Готово, товарищ подполковник, орудие готово!

– Вперед, старшина! На позицию, и сразу огонь. Мы будем прикрывать от вражеской пехоты и подносить снаряды.

Когда все забрались в кузов, а Букин сел в кабину рядом с водителем-югославом, машина тронулась и полетела по улице вдоль домов на север. Туда, где начиналась балка, уходящая своими крыльями к речушке. Оттуда танков ждать не стоило, не пройдут они там. Немцы выбрали самый простой и легкий путь. И самый быстрый. Через несколько минут Шелестов понял, что старшина изменил план. И сделал это вовремя. Слишком открытое место, и машина, которая тащит за собой пушку, сразу бросится немцам в глаза. Разведчики даже не успеют ее отсоединить, как попадут под огонь танков.

Букин остановил машину за крайним домом и велел развернуться. Он выскочил из кабины и крикнул: «К машине! Все к орудию!» Отцепив пушку, Букин с Крыловым уперлись руками в щиток, Буторин и Коган подхватили станины и покатили пушку к началу овражка. Сосновский с Шелестовым взяли на плечо по ящику со снарядами и побежали за товарищами. Глазомер не подвел старшину. Они развернули пушку поперек дороги как раз в том месте, где над краем балки виднелся только ее щиток. Ствол орудия находился близко к земле. Бойцы застопорили станины, а Букин уже припал к наглазнику прицела и начал бешено вращать рукоятки.

– Заряжай бронебойным!

Крылов тут же подбежал со снарядом. Все присели и стали ждать. И вот раздался возглас Букина «выстрел!», и противотанковое орудие рявкнуло. Крылов тут же поспешил с новым снарядом. Шелестов увидел, как пыхнуло огнем на боковой поверхности башни переднего танка. Тут же вспучился сизый шар дыма, и машина стала останавливаться. Языки пламени стали выбиваться из-под люка из пробоины в борту. Второй выстрел, и снаряд угодил другому танку в моторный отсек. Тут же взметнулись языки пламени. Открылись люки, и танкисты стали поспешно покидать подбитую машину. Разведчики схватились за автоматы. Несколько очередей, и один танкист повис, по пояс высунувшись из люка. Второй упал возле гусениц танка. Третий, извиваясь ужом, заполз куда-то за машину и исчез и вида.

В поле уже горели восемь танков. Оставшиеся четыре медленно, огрызаясь выстрелами из пушек, отползали назад к холму. Перед позициями югославов шла перестрелка. Немцы перебежками приближались, бронетранспортеры поливали пулеметным огнем позиции обороняющихся. Оставшиеся два орудия подбили уже три бронетранспортера.

– Осколочный! – нетерпеливо крикнул Букин.

Федор Крылов, больше других понимавший в маркировке снарядов, зарядил осколочным. Снова крик «выстрел!», и орудие рявкнуло, выплевывая смертоносный снаряд.

С грохотом ударилась в броневой щиток орудия пулеметная очередь.

Букин пригнулся у прицела. Разведчики открыли огонь из автоматов, увидев, что два бронетранспортера повернули в их сторону. Несколько десятков солдат, прикрываясь броней, двинулись на позицию. Пули били в землю рядом с бойцами, свистели над головами. Группа отстреливалась, едва успевая прятаться за естественным бруствером – краем овражка. Рядом взметнулась земля и опрокинула Шелестова на спину. Земля набилась в рот, дышать было нечем. Максим пытался подняться, нашаривая рукой автомат.

Он поднял голову и первое, что увидел – это задранный в небо ствол орудия. И почему-то в воздухе торчала и одна станина. Мимо пробежал Коган и упал на землю, отстреливаясь из автомата, поворачивая ствол то вправо, то влево. Буторин приподнялся и швырнул куда-то вперед гранату и тут же пригнулся, прячась за разбитой пушкой. Слух постепенно возвратился, и вместе с ним в голову ворвались шум боя, крики, рев моторов. Все было каким-то усиленным, искаженным и отдавалось в голове страшной болью. Земля сотрясалась, подбрасывая беспомощное тело вверх.

А потом все сразу затихло. Появилось лицо Сосновского. Он улыбнулся и приложил к губам фляжку. Живительная влага потекла по губам, попала в рот. Она была вкусная, как божественный нектар, она давала силы, промывала горло, и хотелось пить, пить и пить эту воду. Но Сосновский отобрал фляжку и завинтил крышку.

– Ну, присосался, как теленок к матке. Крепко тебя тряхнуло!

– Что? Что происходит? – спросил Шелестов.

– Нормально все, отбились. Югославы связались по радио с гаубичной батареей, и та по координатам с закрытых позиций нанесла удар по немцам. Ты отрубился, не видел. Короче, тут груды железа и горы трупов. Югославам тоже, конечно, досталось, но атаку отбили и немцев разгромили.

– Наши все целы?

– Старшина, – опустив голову, тихо сказал Сосновский. – Жалко мужика, толковый боец был, если бы не он, югославы не продержались бы до удара батареи гаубиц.

Шелестову помогли подняться. Опираясь на плечо Сосновского, он подошел к разбитому орудию. Букина положили рядом, накрыли плащ-палаткой. Шелестов подошел к телу, откинул брезент и посмотрел на спокойное тело убитого артиллериста. Положив руку на его плечо, он тихо прошептал:

– Спасибо, старшина! Не забуду того, что ты для нас сделал. Судьба свела нас вместе, и вместе прошли мы с тобой пусть короткий, но важный путь. Спасибо! Пусть югославская земля станет тебе пухом. И югославские дети буду приносить на твою могилу цветы. Прощай, солдат!

Группа собралась возле машины. Лиза увидела, что разведчиков стало меньше, все поняла и сжала тонкие губы. Она не стала ничего спрашивать, поняв все и без объяснений. Шелестов с перевязанной головой, морщась от резких движений, достал из планшета карту. Разведчики окружили его.

– Смотрите, вот дорога на Дрвар, – показал Максим пальцем дорогу на карте. – Немцы прорвались вот отсюда. Вполне возможно, что дорога перерезана. Эта группа, которая атаковала городок, могла быть передовой, частью больших сил. Сведений у местного командира пока нет, но давайте исходить из худших предположений.

– Вот здесь, южнее можно попробовать проскочить на машинах, – указал на точку на карте Буторин. – Небольшой склон, речушка, которую пройдем вброд на колесах, а потом краем леса и выйдем у самого Дрвара.

– Рискованно. – Коган постучал ногтем по карте. – Речку-то мы перейдем, а вот мост может быть или взорван, или в руках немцев. А нам его никак не миновать. Мы эти места не знаем. Может, водителей югославских спросить. Если они местные…

– Я знаю, – вдруг подала голос Лиза. – Я несколько дней назад там была. Вот здесь надо еще южнее взять. Мы обойдем мост и спокойно переправимся через речку в другом месте. Там под колесами мелкий галечник, мелкие перекаты. Чуть дольше ехать, но, наверное, безопаснее. Я думаю, что машины свободно и без дорог там проедут.

– Хорошо, попробуем, – кивнул Шелестов. – Лиза, ты сядешь со мной в кабину. Будешь дорогу показывать.

– А вы как? Вас же контузило?

– Нормально. Голова болит, конечно, но это не смертельно, – через силу улыбнулся Максим. – Пройдет со временем.

После такой атаки проблем с оружием и боеприпасами у группы не было. Шелестов всех вооружил трофейными автоматами и нагрузил машины патронами к «шмайсерам». Получилось почти по два десятка магазинов на каждого человека. Кроме того, с подбитых бронетранспортеров сняли два пулемета и тоже погрузили в машины.

– Крылов! – позвал Шелестов пехотинца. Тот подбежал и, несмотря на гражданский костюм, вытянулся по стойке смирно. – Ты, Федор, самый опытный боец. Даже югославам не снилось, что проходит наша пехота на переднем крае. Десять бойцов тебе в машину, и ты у них будешь командиром. Пойдешь за головной машиной как прикрытие. Действуй по обстановке. Мне учить тебя нечему.

– Есть, товарищ подполковник! – козырнул невозмутимый пехотинец.

– Потеряли мы твоих ребят, друзей твоих. Вы с ними столько вместе хлебнули. Жаль, думал вернуться с ними домой.

– Война, Максим Андреевич, – просто ответил Крылов.

– Война, – согласился Шелестов и пожал солдату руку. – Ну, действуй, командир!

Машины тронулись. В кузове каждого грузовика стоял боец с пулеметом, установив сошки на крышу кабины. Лиза хорошо ориентировалась на местности. Она призналась, что часто отправлялась с поручениями от штаба в различные населенные пункты и подразделения Народно-освободительной армии Югославии. Она не возила секретные пакеты, но всегда была порученцем для особых заданий. Ее хорошо знали почти везде и воспринимали как представителя Главного штаба, чуть ли не личного представителя маршала Броза. Все знали, что отношение главнокомандующего к этой русской девушке особое, как к собственной дочери.

– Нет, здесь мы не проедем! – Лиза взяла водителя за локоть, и тот сразу же притормозил, а затем остановил машину.

Шелестов посмотрел в боковое зеркало заднего вида. Молодец Федор, правильно реагирует. Держит дистанцию, остановился в тридцати метрах за нами. Это была уже третья непредвиденная остановка. Путь оказался не настолько простым, как утверждала Лиза. Открытые пространства, ровные и чистые от камней, как она утверждала, оказывались труднопроходимыми даже для грузовиков. Наверняка девушка видела эти участки издалека и решила, что по ним можно проехать.

Максим встал на подножку машины и приложил к глазам бинокль. Сверху Буторин тоже рассматривал окрестности. Он уже предлагал Шелестову рискнуть и пойти напрямик к мосту. Если мост цел и если там не идут бои, то в Дрваре они будут через два часа, двигаясь по хорошему шоссе. Опустив бинокль, Шелестов спросил:

– Может быть, через мост, Лиза?

– Я не уверена, – начала говорить девушка, но тут Буторин схватил сверху Шелестова за плечо:

– Слышишь? Нет? Ты прислушайся!

Шелестов прислушался. Действительно, откуда-то севернее, возможно, со стороны моста, слышалась стрельба. «Да, направление как раз на мост. Ну, вот и отпадает этот вариант. Значит, и там немцы прорвались. Все дороги перекрыты. Получалось, что в Лукицах немцы хотели заблокировать и уничтожить Броза. Кто-то сообщил, что он находится здесь. И просто чудо, что он успел уехать! А если… А если эта Лиза все же работает и на немцев? Или хотя бы на четников, на англичан? Маршалу удалось уйти отсюда до атаки немцев. Но о нас она знает, о цели нашего прибытия тоже. Она даже ждала нас, зная пароль, только настоящей цели не знала. Получается, что она нас сдала и нас блокировали в этом районе. Стоп, спокойнее, – осадил сам себя Максим. – У тебя нет ни доказательств, ни оснований так думать о девушке. Просто помни, что сейчас и здесь верить нельзя никому. Значит, нужно нестандартное решение».

– Михаил! – позвал Шелестов и спрыгнул с подножки.

Сосновский ловко перемахнул через борт грузовика и приземлился возле командира. Максим посмотрел на него с неодобрением и покачал головой.

– Ты никак не избавишься от лихачества! Неужели на тебя присутствие молодой симпатичной женщины так влияет?.. Слушай, Михаил! Я чувствую, нам не вырваться из кольца. Искать выход будем долго, а за это время с их командующим может случиться что угодно.

– Ну, если от нас этого и ждут, тогда надо сделать то, чего не ждут. Ты думаешь, что кто-то пронюхал о цели нашего прибытия? Давай через мост!

– Вот и я об этом подумал. Там, судя по всему, идет бой. Ты у нас один в совершенстве знаешь немецкий язык. Тебя хоть на несколько минут, хоть на несколько секунд, а примут за своего.

– Идея мне понятна. – Сосновский внимательно посмотрел на Шелестова. – Мне непонятно, почему ты секретничаешь со мной наедине. Кому ты не веришь? Елизавете?

– А ты ей веришь на все сто процентов? – вопросом на вопрос ответил Шелестов. И, не дождавшись ответа, продолжил: – Вот то-то и оно! При ней мне говорить не хочется, собирать всех и совещаться у нее на глазах, но не посвящая ее в наши планы, тоже не хочется.

– Ладно, согласен, – кивнул Сосновский. – С Елизаветой не все понятно. Но она на связи с Платовым, а это что-то значит. Но нам сейчас лучше не рисковать. Предлагаю такой вариант. Я на второй машине с югославами выезжаю вперед и провожу разведку. Если встретим югославское подразделение, мы для них свои. Если немцев – попробую выдать себя за немца, за командира разведывательного подразделения, а там дальше будем действовать по обстоятельствам.

– Давай, Миша! – кивнул Шелестов. – И не рискуй особенно.

Когда вторая машина уехала вперед, Максим запрыгнул на подножку своей машины. Ни Коган, ни Буторин не стали задавать вопросов. Очевидным было, что машина ушла на разведку. Приказав водителю двигаться следом за ушедшей машиной и держать дистанцию метров в двести, Шелестов уселся на сиденье. Рискованное занятие, но риск того стоил. Без него нельзя на войне, но цена риска должна быть разумной.

Шелестов приказал водителю остановиться, когда увидел впереди дорогу, ведущую к мосту, а на ней открытую легковую машину и грузовик. В бинокль он рассмотрел офицерскую фуражку человека, сидевшего рядом с водителем в легковушке, и с десяток солдат в кузове грузовика под тентом. Сосновский не останавливался. Мимо проезжали машины, бронетранспортеры, а Сосновский упорно ехал со своими югославами к машине с офицером. Черт, что он задумал? Так, понятно! Шелестов перевел бинокль и посмотрел, что происходит в кузове грузовика Сосновского. Восемь солдат в форме югославской армии сейчас сидели и лежали на полу с видом людей, у которых за спиной связаны руки. Крылов стоял у пулемета, поставив его сошками на крышу кабины, двое югославов с автоматами изображали конвой, державший на прицеле «пленных». То, что конвой тоже был одет в югославскую форму, сейчас было не так важно. «И то, что на самом Сосновском и Крылове обычная, хоть и потрепанная гражданская одежда, может сработать, – подумал Шелестов. – И других немецких машин на дороге больше не видно».

– Давай медленнее, – приказал Максим водителю, продолжая внимательно наблюдать за действиями Сосновского.

А Михаил сразу понял, что это шанс обмануть фашистов. Немцы захватили мост и переправили на эту сторону какие-то силы. И югославы отступили на восток, где заняли оборону. Сейчас это тыловая зона у немцев.

– Кто-нибудь знает хорошо немецкий язык? – спросил Крылов у югославов.

– Я знаю, – ответил молодой боец. – Я учился в немецкой школе.

– Молодец! Как только командир выйдет из машины, прыгаешь следом и торчишь рядом с ним как верный помощник, охранник или порученец. Понял?

Немецкий майор обернулся в сторону подъезжающей машины, посмотрел на уверенное и откровенно скучающее лицо человека с пулеметом на крыше, который на майора и его солдат не обращал внимания, а больше озирался по сторонам. Это было правдоподобно. А потом машина остановилась, и из кабины выпрыгнул молодцеватый, подтянутый мужчина в гражданском костюме и со «шмайсером» в опущенной руке. Он приветственно махнул рукой, поздоровавшись по-немецки с хорошим берлинским выговором. К нему тут же присоединился солдат, правда, в югославской форме, но лицо у него было каменное и холодное. Успел майор подумать, что это разведгруппа или нет, Сосновский не знал, да и не хотел он давать немецкому офицеру время на раздумья. Главное, сразу подбросить информацию, заставить поверить в очевидное и не дать поводов для сомнений.

– Майор Клюге, – представился он. – Командир разведывательной группы «Вайс» дивизии «Бранденбург».

– Майор Шольц, – ответил офицер и машинально пожал протянутую руку. – Я не знал, что группа «Вайс» действует на этом направлении.

– Сейчас около трехсот человек работают на нескольких направлениях, – устало отмахнулся Сосновский. – Послушайте, Шольц, вы, я вижу, направляетесь на запад? У меня пленные и важные оперативные сведения. Не могли бы вы сопроводить меня до штаба вашей дивизии? Там я свяжусь со своим начальством. Поверьте, сведения срочные.

– Сведения? – повторил майор.

Он посмотрел на своего водителя, у которого под рукой был автомат, на двух солдат и водителя своего грузовика, которые с оружием в руках смотрели на своего командира и незнакомца. Ничего угрожающего со стороны этого Клюге. Естественно, находясь в разведке, он мог быть одет во что угодно. И естественно, у него сейчас никаких документов при себе нет. Наверняка какой-нибудь пароль, который знают в штабе. Шольц не спеша подошел к машине разведчиков. Двое его солдат, повинуясь молчаливому взгляду майора, пошли за ним следом. Шольц поставил ногу на колесо, ухватился за борт и, приподнявшись, заглянул в кузов. Несколько угрюмых пленников лежали и сидели на полу со связанными за спиной руками. Двое разведчиков, злобно выпятив челюсти, держали их на мушке. «Ну и рожи у этих диверсантов», – подумал Шольц и спрыгнул на землю.

– Если вы не против, майор, я поеду в вашей машине и расскажу вам много любопытного о югославах, – сказал Сосновский. – А вы в знак благодарности угостите меня хорошими сигаретами. Вы просто не представляете, какую гадость нам приходится курить вот уже шестой день.

Сосновский повернулся к своему водителю. И тот достал из-под сиденья бутылку и ловко бросил ее командиру. Сосновской поймал ее на лету и, повесив автомат на плечо, пошел рядом с майором, демонстрируя ему бутылку.

– А я вас, в свою очередь, угощу настоящей хорватской ракией. Это крепкий напиток из разряда бренди. Это фруктовые напитки. Сделан на основе сливы и называется именно «сливовица». Вечером, в кресле у камина, с жареным мясом, овощами! Уверяю вас, вы забудете на время, что идет война! Хотите совет человека, который это пробовал? – засмеялся Сосновский. – Обязательно на столе держите мягкий хорватский сыр. Закусывая им, вы не так быстро захмелеете и растянете удовольствие от вечера.

Заболтать Шольца удалось. Когда тронулась легковая машина, за ней следом поехала машина с немецкими солдатами. Следом двинулась машина с пленными. Сосновский болтал, югослав с автоматом сидел рядом с каменным лицом. Иногда Сосновский обращался к тому с каким-то вопросом, и тогда югослав отвечал коротко, односложно, как исправный немецкий служака. Наверняка перед мостом и за ним оборудованы пулеметные гнезда. И там несут службу несколько солдат. Обычное дело. Обернувшись на повороте дороги, Сосновский увидел машину Шелестова, которая держалась на расстоянии. Значит, Максим оценил ситуацию и понял, как будет действовать Сосновский, и уже знает, как будет действовать сам. До моста еще далеко, надо успеть все сделать здесь, на пустынном участке дороги.

Сосновский встал в полный рост в машине, придерживаясь за плечо югослава, а потом снова сел. Его бойцы из замыкающей машины увидели этот знак и приготовились. Шольц удивленно обернулся к Сосновскому и собрался спросить, что не так, но дуло «шмайсера» буквально уперлось ему в нос.

– Не шевелиться! – рявкнул Сосновский. – Если оба хотите жить, ехать прямо и не делать резких движений.

И в этот момент его солдат повернулся назад, вскинул автомат и разрядил магазин прямо в лобовое стекло следующего за ними грузовика с солдатами. Разлетелось стекло. Убитый водитель уткнулся лицом в руль. Сидевший рядом ефрейтор с окровавленным лицом сползал по сиденью на пол. И тут же с задней машины Крылов открыл огонь из пулемета с расстояния в тридцать метров по кузову с солдатами. Раздались крики, люди заметались, но деться им из крытого брезентом кузова было некуда. Не зря наши бойцы называли немецкий пулемет за его скорострельность «косторезом».

За несколько секунд все было кончено. Пока Сосновский держал на мушке майора и его водителя, заставляя ехать прямо с постоянной скоростью, югослав соскочил на дорогу, а потом на ходу запрыгнул на подножку потерявшего управления грузовика. Через опущенное стекло он стал выворачивать руль и сворачивать с дороги. Еще несколько секунд, и боец спрыгнул на асфальт, грузовик, клюнув носом на неровностях кювета, завис над обрывом, а потом перевалился набок и полетел вниз по крутому склону с тридцатиметровой высоты. Через минуту машина Шелестова догнала маленькую колонну, возглавляемую легковой автомашиной, в которой сидел бледный как мел немецкий майор.

У моста стрельбу наверняка слышали. Но стреляли, не переставая, то в одном месте, то в другом. Звуки стрельбы доносилась постоянно. Вряд ли это насторожит охрану у моста. Сейчас самым важным было, чтобы майор и его водитель не выкинули какой-нибудь фортель. И Сосновский плотнее прижал автомат к шее Шольца и напомнил, что в случае чего он и его водитель умрут первыми. Вот и прямой участок перед мостом. Если остановят, придется стрелять. У югослава рядом есть граната. Она полетит в пулеметное гнездо, а потом с максимальной скоростью вперед через мост. Мост длинный, метров триста, и придется сразу давить огнем пулемета огневую точку на той стороне. Иначе не прорваться.

Шелестов убрал в планшет карту и взял автомат. Сейчас все решится. Если Сосновский в чем-то ошибся, группа окажется на мосту как на ладони. Если он все рассчитал правильно, то сразу после моста надо будет свернуть с дороги налево. У немцев здесь просто не может быть сплошной линии обороны. Это тактическая операция, в нее введено ограниченное количество сил. Значит, надо просто проскочить между подразделениями. Основная часть их сейчас там, за мостом, сражается с югославами. А здесь тыловые части и подкрепление, которое идет вперед, во второй эшелон. Шелестов, прикусив губу, ждал, что произойдет. Немцы смотрят на приближающуюся к мосту колонну из трех машин. Один даже привстал. Кажется, унтер-офицер. Палец разведчика лег на спусковой крючок. Вот рука немца поднялась и… унтер отдал проезжающему майору честь. Наверное, в этот момент Сосновский довольно сильно ткнул немца между лопатками дулом автомата, потому что майор как-то поспешно вскинул руку, отвечая на приветствие.

Всё, на мосту! Теперь препятствий быть не должно. Могли не пустить на мост, но раз въехали, значит, подозрений нет. Но Шелестов не успел снять палец со спускового крючка. Неожиданно на выезде с моста появился немецкий бронетранспортер. Он остановился почти на проезжей части. «Перекрывает дорогу колонне? Черт! Миша, не подведи! Мы же в мышеловке». Легковушка с майором и разведчиками шла с прежней скоростью. Сейчас немецкий шофер в легковушке может со страху наделать глупостей, которые нам всем выйдут боком. Зря его оставили, надо было югослава посадить за руль, самому сесть. Сейчас все зависело от Сосновского и его помощника на заднем сиденье легковушки. Вот навстречу колонне вышел какой-то офицер и поднял руку в кожаной перчатке.

Шелестов увидел, как легковушка вильнула, объезжая офицера. Тот отскочил в сторону удивленный и схватился за кобуру на ремне. Два немецких солдата, стоявшие в полный рост возле пулеметной точки, мгновенно исчезли за насыпью. Сейчас оттуда раздастся пулеметная очередь, развернется бронетранспортер… И тогда…

– Вперед, сволочь, убью, – рявкнул Сосновский, и водитель с бледным лицом надавил на педаль газа.

Вверх взметнулась рука, и внутрь бронетранспортера полетела граната. Сосновский оказался на ногах в полный рост. Он что-то закричал, ударил немецкого майора по голове, а потом развернулся и дал длинную очередь по немцам, засевшим с пулеметом за насыпью. И тут же с крыши грузовика ударил пулемет Крылова. Он опустошил половину ленты сверху по немцам, которых под таким углом почти в упор насыпь не защищала. Югославы в кузове машины выскочили и добили всех, кто был поблизости, включая и немецкого офицера. Грузовики проскочили опасный участок, все же протиснувшись без проблем между насыпью и дымящим бронетранспортером.

– Влево! – закричал Шелестов, и водитель послушно свернул с шоссе на грунтовую каменистую дорогу.

Сосновский из передней машины увидел, что колонна сворачивает. Легковушка остановилась. Разведчик за шиворот перетащил на заднее сиденье немецкого шофера, а югослав прыгнул на его место за руль. Майор сидел, безвольно свесившись на одну сторону, видимо, был все еще без сознания. Оба грузовика уже катили через лес, когда их догнала машина Сосновского. Остановившись, югославы быстро затащили в кузов пленного немца, и три машины снова двинулись в путь.

Теперь машина Шелестова возглавляла колонну. Сосновский в легковушке поспешно надевал китель майора и его фуражку, чтобы хоть по пояс походить на настоящего немца. Сверяясь с картой, он командовал, куда ехать. Елизавета притихла, потрясенная действиями разведчиков, которые без подготовки, почти не сговариваясь, так дружно и слаженно провели операцию прорыва через мост. И прорвались без потерь. Такого боя она еще не видела.

– Там река, – показала она на карте точку. – Там мелко. Я переходила ее вброд, здесь по колено.

– Хорошо, рискнем свернуть, – согласился Шелестов.

Место и правда было удобное. Редколесье, небольшой плавный уклон, по которому машины легко спустятся к реке, а там, вброд преодолев поток, снова углубятся в лес. Немцев там не должно быть. Им просто незачем сидеть в том лесу, где нет войск, нет дорог, нет югославских гарнизонов и штабов.

Грузовики выкатились из-за леса, и впереди заискрилась на солнце неглубокая, с каменистыми перекатами и мелями река. Ширина ее была всего метров двадцать, и преодолеть грузовикам ее ничего не стоило. Но увиденное рядом с рекой заставило Шелестова чертыхнутся. На относительно ровной лужайке стояли четыре машины, судя по конструкции, имевшие отношение к радиосвязи. А между машинами была установлена мачта антенны радиорелейной связи. Две большие брезентовые палатки могли вместить в общей сложности около тридцати человек. Но скорее всего, в этом небольшом лагере было не больше двадцати немцев. Эти мысли и расчеты пронеслись в голове Шелестова мгновенно. А связисты уже увидели колонну. И впереди шла не легковушка, в которой Сосновский мог выдать себя за немца.

Подать команду «огонь!» было очень просто. Шелестов высунул наружу ствол автомата и дал три короткие очереди по немцам. Связисты в панике стали разбегаться. Из крайней палатки выбежали два офицера. Один был без кителя, в майке и с лицом с нанесенной на него пеной для бритья. И тут с обоих грузовиков ударили пулеметы. Автоматчики открыли огонь со всех бортов. Шелестов чуть не оглох от шума стрельбы и стал опасаться, что они слишком хорошая мишень для немцев. Жаль, если подобьют хоть одну машину, еще хуже, если две, и тогда придется идти пешком или угонять машины связи, но они слишком заметные на дорогах.

Кто-то из немцев пытался стрелять, один залег за палаткой, второй открыл огонь из-под колес машины. Но разведчики вместе с югославами за минуту перебили всех, кто был в лагере. Даже троих солдат, которые пытались убежать под прикрытие деревьев. Машины пронеслись по лагерю и въехали в реку. Пулеметчики переместили свое оружие на задние борта на случай, если кто-то из немцев еще остался в живых и начнет стрелять вслед. Но в лагере живых не оставалось. Когда машины отъехали метров на пятьсот, а потом еще и свернули за лес, Шелестов облегченно вздохнул. До Дрвара оставалось не более тридцати километров.

Броз сам вышел встречать запыленные машины с пробитыми бортами. Шелестов выпустил из кабины Лизу, и та бросилась к маршалу. Он обнял девушку, прижал к себе, а потом повернулся к русским и своим солдатам, которые сопровождали разведчиков.

– Я думал, вам оттуда не выбраться. Немцы начисто отрезали от основных сил Луковицы. А это кто такой?

Маршал уставился на немецкого майора, которого солдаты осторожно спустили из кузова на землю. Немец с перевязанной головой и в одной рубашке вздрогнул, увидев главу югославского командования, и опустил голову. Явно не рассчитывал бравый майор попасть в такую переделку. Сосновский, на ходу снимая немецкий китель, набросил его на плечи пленного.

– Вот, прихватили по пути, – пояснил он. – Хорошее оказалось прикрытие для прорыва через немецкие части. Ну и как «язык», мы думаем, пригодится.

После допроса немецкого майора и его шофера, прежде чем Броз собрал совещание со своими ближайшими помощниками, он отвел Шелестова в сторону. Они стояли у окна, глядя на улицу, по которой мальчишки гоняли рваный резиновый мяч, набив его всяким тряпьем.

– Значит, вы убеждены, что в моем штабе есть предатель, немецкий агент? – спросил маршал.

– Убежден. И показания немецкого майора тому подтверждение. Немцы знали о том, что вы находитесь в Луковицах. Их удар был направлен не столько на захват городка, сколько на блокировку его, они пытались отрезать вас от своего штаба, зажать там, а потом уничтожить, подтянув большие силы. Но вы уехали оттуда раньше. Немцы об этом тоже узнали и не стали развивать направление атаки в том направлении. Тактически это было уже бессмысленно. Луковицы были направлением главного удара, иначе зачем бы там базировался радиоретранслятор, который мы уничтожили.

– В таком виде, в каком вы излагаете, это кажется логичным, – согласился маршал.

– Немцы знают, что ваш Главный штаб в Дрваре.

– Видимо, знают. Но и я кое-что знаю об их намерениях. Этот майор подтвердил некоторые мои предположения. Немцы решили не проводить крупномасштабную военную операцию, потому что мы бы о ней все равно узнали. У нас своя разведка, и работает она хорошо. Немцы не стали рисковать и ограничились точечными ударами, рассчитывая, что один из них угодит в цель и они уничтожат и меня, и мой штаб, оставив армию без руководства.

– Да, вместо этого они решили устроить комбинированную операцию, – кивнул Шелестов. – Использование комбинации быстрого сухопутного удара и одновременного выброса парашютного десанта. Для этого нас и прислали. Советское командование очень ценит вас, маршал, Советский Союз оценивает вашу армию как одну из самых сильных на этом театре военных действий и решил вам помочь. Мы с вами союзники по антигитлеровской коалиции. Это наш долг.

– Ваша разведка получила сведения о подготовке немцами операции? – спросил Броз.

– Да, – подтвердил Шелестов. – Я вам сообщу даже больше, маршал: четники, знающие эти места, передали немцам примерный маршрут вашего отхода со штабом. Я имею в виду ваш отход под натиском десантников. Принимайте решение, маршал! Нужно выводить штаб, держа все в строжайшем секрете.

– Нет, я не верю. – Броз, стиснув зубы, замотал головой, его скуластое лицо налилось кровью. – Кто, кто? Неужели меня могли предать? Люди, с которыми столько прошли, те, кто из-за меня рисковал жизнью, из-за кого я рисковал. Мы же… Я сейчас смотрю на каждого человека, и мне кажется, что вы правы. Но такого не может быть! Так же можно перестать совсем верить людям. А как тогда жить, как бороться, воевать, как потом строить послевоенное государство, когда ты не веришь никому, ни единому человеку? Я ведь даже вас начну подозревать!

– С нами все просто, – улыбнулся Шелестов. – Мы получили приказ вас спасти и не имеем права оставить вас. Хотите вы или не хотите, но моя группа останется при вас до конца. Или победим вместе, или вместе погибнем. Третьего нам не дано.

– Хорошо. – Броз молча смотрел в окно, о чем-то напряженно размышляя. Потом повернулся и серьезно посмотрел в глаза Шелестова. – Хорошо, ваше предложение?

– Отдайте приказ об эвакуации Главного штаба из Дрвара. Обычным порядком, как у вас заведено. Приказ должен пройти обычную процедуру.

– Пусть будет по-вашему, подполковник. Я отдаю приказ, он проходит процедуру, регистрируется и подшивается в секретном отделе. Мы сегодня же уходим из этого города. Даже не просто сегодня, я уйду с первыми машинами через два часа. Эвакуацией штаба будет руководить полковник Готал.

– Вы меня не поняли, маршал. – Шелестов чуть улыбнулся. – Штаб начинает эвакуацию как можно быстрее, но вы никуда не едете.

– Даже так?

…Первыми отъезжали машины с хозяйственными службами, которые вывозили имущество, архивы, пишущие машинки, службу делопроизводства, финансовый отдел. Все, что необходимо для начала работы штаба на новом месте. Две роты батальона охраны уже грузились в машины, чтобы принять под охрану новый объект. Готал несколько раз прибегал, чтобы узнать, когда и на какой машине поедет Мария. Девушка по просьбе Шелестова отвечала, что поедет со следующей партией, чтобы начать готовить пищеблок и помещение под медицинский блок. Полковник Готал, оглянувшись по сторонам, вдруг взял Лизу за руки.

– Мария, мне будет спокойнее, если ты уедешь вместе с Иосипом. Правда. У него и охрана надежнее, и для него все готово будет в любом месте. Ты с ним не пропадаешь. Да и войска к нему фашистов близко даже не подпустят. Прошу тебя, уезжай вместе с командующим!

Лиза смутилась и опустила глаза. Он смотрела на свои руки, еще ощущавшие тепло рук Ведрана. В голове все спуталось. И эти ощущения от прикосновений мужчины, который ей так нравится, и сладкая нега от понимания, что она нравится ему, и чувство долга и предупреждения Шелестова. А ведь Максим Андреевич для нее был символом далекой Родины, символом ее борьбы с фашистами. Он хоть и не был ее начальником, но она его таким воспринимала: начальником, старшим товарищем, человеком, достойным подражания. Эти люди, эти разведчики, что пришли с ним. Они такие чудеса отваги и мужества показывали. Они так сражались, они, не задумываясь, бросались в бой и побеждали, сколько бы врагов против них ни было.

– Да, конечно, – кивнула Лиза. – Я постараюсь, Ведран.

Буторин подошел к Шелестову, когда увидел, что первая колонна машин с охраной отъехала от штабного барака.

– Ну, может, обойдется? Успеем?

– Я бы не стал расслабляться, – покачал головой Шелестов и кивнул на Сосновского. – Михаил вон пытается разобраться в своей подруге детства, но я думаю, это бесполезно. Ничего он в ней не поймет. А мне не очень хочется ей верить. Не хочу я идти ее маршрутом, понимаешь? Уже один раз попробовали. И Броз молчит. Не верю, что у него нет запасного варианта действий. Не верит он нам.

– Верит, – возразил Буторин. – Он же послушался твоего совета, издал официальный приказ о переводе штаба в другое место.

Подошедший Коган, с сосредоточенным видом вытирая испачканные в оружейной смазке руки, спросил:

– Чего вы такие хмурые? Когда уходим? У меня все готово. Я тут немного переговорил с помощью Крылова с их оружейником. Короче, у нас есть небольшой запасец патронов и гранат. Думаю, не помешает, учитывая некоторую неопределенность положения.

– Для тебя оно тоже неопределенное? – усмехнулся Шелестов. – Тут вообще не знаешь, кому верить, а кому нет.

– Что-то вы, ребята, в тоску и печаль окунулись, – с укором сказал Коган и бросил тряпку. – Броз слушается, принял нашу помощь, по-прежнему считает СССР своим союзником. Ему тут рассказали, как мы пробивались, так он, говорят, аж глаза вытаращил. Сказал, ему бы батальон таких ребят, как мы, он бы немцам показал, где раки зимуют.

– Не ври, – хмуро возразил Буторин. – Не мог он так сказать, это русская поговорка.

– Ну, я просто его так понял. Так Федор перевел. А если вы сомневаетесь в этой Елизавете-Марии, то напрасно. Она нас очень ждала, хоть и скрывает это. Я глаза ее видел, когда Михаил спросил ее, поедет она домой с нами или нет. Вы уж поверьте старому опытному следователю: не врет она, домой хочет. Враг, предатель не стремился бы назад, а она спит и видит себя дома. А теперь сделайте простой вывод. Броз любит ее как свою родную дочь, она много раз доказывала свою храбрость и верность. И он прислушивается к ее советам и ее мнению. Все нормально, ребята, все идет по плану!

И тут вдруг откуда-то из-за холмов стали раздаваться взрывы. Гулкие, частые. Чувствовалось, что рвались снаряды большого калибра. Наверняка били с закрытых позиций немецкие гаубицы.

– Или не все, – пробормотал Коган, прислушиваясь. – Или не по плану.

Из штабного барака вышел маршал и стал смотреть в ту сторону, где слышались разрывы. В этот момент откуда-то прибежал Готал. Увидев Броза, он замер, опешивший, с недоумением переводя взгляд с маршала на русских, на Елизавету.

– Вы? – удивленно выдавил он из себя. – Вы не ушли с колонной?

– Почему ты спрашиваешь, Ведран? – поинтересовался командующий, продолжая прислушиваться к канонаде.

– На колонну совершен артиллерийский налет, – угрюмо ответил полковник. – Большие потери.

– Отправляй вторую колонну, Ведран, и срочно возвращайся сюда! Хотя нет, начальника колонны ко мне! И батальон охраны сюда.

– Есть, – козырнул Готал и убежал.

Несколько офицеров штаба вышли к маршалу. Тот приказал собирать документы, которые представляют ценность, и уходить со второй колонной. Оставшиеся документы бросить в пустую бочку из-под бензина и сжечь.

Заполыхал огонь, пары бензина хорошо загорелись, и скоро из бочки вверх полетели черные хлопья сгорающей бумаги. Разведчики сложили рядом свои вещмешки, в которые было собрано все самое необходимое для перехода. Патроны, гранаты, немного провизии. Броз подошел к Шелестову и тихо сказал ему:

– Вы правы, подполковник, немцы хорошо подготовились в этот раз. Но и я кое-чему научился за годы войны. Был еще один приказ, который я, скажем так, не успел издать письменно.

– Что вы хотите этим сказать? – не понял Максим.

– По моему личному устному приказу три дня назад был развернут временный полевой штаб на железнодорожной станции Потоци. Это мой резервный командный пункт. Оттуда есть телефонная линия связи со штабами 1-го Пролетарского и 5-го ударного корпусов. Я предвидел, что это будут самые уязвимые участки фронта. Немцы будут давить здесь сильнее всего, чтобы прорваться к Главному штабу.

– Мне нравится, маршал, как вы подходите к решению проблемы, – улыбнулся Шелестов. – Но теперь нам нужно срочно уходить самим.

– Я вижу, вы готовы? – кивнул Броз. – Сейчас подойдет мой батальон, и мы двинемся.

Но вместо батальона из-за крайнего дома показался полковник Готал с двумя автоматчиками. Теперь уже стало слышно, что, кроме артиллерийской канонады, раздается и стрельба из пулеметов и автоматов. Совсем близко кипел стрелковый бой.

– Скорее, маршал, нужно уходить, – с ходу закричал Готал. – Колонна готова, я за вами!

– Нет, Ведран, – усмехнулся Броз. – Пусть колонна уходит. Мы уйдем другим маршрутом. Где мой батальон охраны?

– Батальон в бою, он не может вырываться, – торопливо заговорил Готал. – Немцы совсем рядом. Идемте же скорее, а русские останутся и прикроют вас.

Последние слова полковника заглушили громкие пулеметные очереди, которые стали раздаваться совсем рядом. Несколько пуль просвистели в воздухе. Еще одна очередь пронеслась совсем рядом. И деревянный барак вдруг задымился, сухое дерево загорелось. Кто-то стрелял зажигательными пулями и совсем рядом. Шелестов непроизвольно встал рядом с Брозом.

– Уходим, нас тут перебьют!

– Сюда, Иосип! – Лиза схватила маршала за рукав и указала на глубокий грот в скале неподалеку. Заросшая растительностью трещина в скале была совсем не видна. Разведчики не догадались бы о ее существовании, если бы не Лиза. Она знала, что это не просто пещера, а убежище, оборудованное всем необходимым.

– Да, сюда, – согласился маршал, – нам нужно дождаться нашу охрану. Без нее нам выходить опасно. Наверняка немецкий десант.

Подхватив свои вещмешки, разведчики побежали вместе с девушкой и Брозом к пещере. Коган поднял свой вещмешок последним, все еще прислушиваясь к шуму близкого боя. Он побежал догонять своих товарищей, но в самый последний момент обернулся. Интуитивно, просто на каком-то животном уровне почувствовав опасность. А может быть, ему не совсем понравился взгляд кого-то из югославов. Ситуация была и без того накалена до предела, немцы в третий раз за эти два дня вплотную подбираются к командующему, и спасает того просто чудо. И вот сейчас, обернувшись, Коган мгновенно выпустил из руки вещмешок и, падая на бок, дал длинную очередь по Готалу и двум его солдатам. Со злостью Борис понял, что опоздал всего на долю секунды, потому что Готал успел тоже выстрелить. Но стрелял он странно, согнувшись, как-то скособочившись на одну сторону, держа автомат одной рукой. Один из солдат сразу растянулся на траве, сраженный насмерть, второй, пригнувшись, не глядя, выстрелил назад короткой очередью, бросившись бежать. Не уйдешь! Коган, так же лежа, поднял автомат и еще одной короткой очередью свалил убегавшего югослава. И только теперь он понял, что за доли секунды оценил живого солдата как наиболее опасного. Тот мог привести за собой врагов, рассказав куда и зачем пошел маршал и русские. А полковник стоит, выронив автомат, и держится рукой за плечо. И между пальцами у него сочится кровь. И только теперь Коган обернулся к своим товарищам.

Лиза помогала Брозу снять шинель, у того на рукаве расплывалось темное пятно чуть выше локтя. Шелестов, Буторин и Сосновский закрывали маршала с трех сторон, но смотрели только на Готала. Бой был близко. Шелестов что-то сказал девушке и маршалу, те кивнули и побежали в сторону грота, но потом Лиза остановилась и вернулась к полковнику, возле которого уже стоял Коган. Девушка вытащила из кобуры пистолет.

– Подожди, – с недовольным видом сказал Борис. – Его надо допросить.

– Допросить? – вдруг переспросила Лиза таким тоном, что у Когана холодок пробежал по коже. Такой ненависти на лице человека он давненько не видел. – А что он сможет нам сказать? Что был предан командующему, народу? Скажет, что меня любил. Что может рассказать этот человек, который продался врагам, который поднял руку на человека, которого народ боготворит? Он будет лепетать и молить о пощаде.

– Лиза… – не очень уверенно попытался остановить девушку Коган.

– Лиза? – удивленно повторил Готал. Он замотал головой, пытаясь посмотреть на Броза, на русских. Сразу стало видно смятение и страх на лице этого человека, который вдруг перед смертью почувствовал себя одураченным.

Лиза выстрелила ему в сердце. Ноги полковника подкосились, и он рухнул на бок, но был еще жив. Югослав лежал на боку, царапая пальцами камни. В его глазах был страх. Изо рта ручьем лилась кровь, а он смотрел на русского, на девушку с пистолетом. Коган поморщился. Он видел не раскаяние в глазах умирающего человека, а страх. «Чего он боится? Адских мук, что его имя останется в памяти народа, как и имя Иуды? Или надеялся, что я сейчас схвачу Лизу за руку и не дам еще раз выстрелить? Нет, – с усмешкой подумал Коган. – Это война, и никого я за руку хватать не буду. Ты просто получил то, что заслужил, а у нее есть право убивать таких, как ты. Вот и вся логика».

Второй выстрел заставил Готала откинуться на спину и замереть. Лиза, не глядя, сунула пистолет в кобуру и пошла к каменному гроту, где ее ждали товарищи и Броз. Коган еще раз посмотрел на человека с дыркой в середине лба, потом глянул по сторонам. Грохот выстрелов был совсем рядом.

Лиза сидела на деревянном полу, обхватив руками колени, и смотрела перед собой. В углу с каменной стены звонко капала вода. Где-то наверху был родник, и вода просачивалась внутрь. Сзади за спиной была устроена каменная чаша со стоком, в которую набиралась вода, а здесь она просто капала на пол. Странно, но грохот стрельбы не заглушал этой капели. Буторин перевязал руку Брозу, и тот снова натянул китель. Рана была неопасной, задела руку почти вскользь. Но маршал страдал не столько от раны, сколько из-за предательства Готала. Полковник был его любимчиком, и он хотел даже после войны выдать за него Марию. А может, он страдал больше из-за девушки, из-за того, что ей пришлось вынести такое предательство? Говорить с Брозом на эти темы никто не решался, да и не хотел.

– Виктор, Михаил. – Шелестов кивнул в сторону выхода из грота. – На разведку. И не геройствуйте там. Только наблюдать, только выяснить обстановку.

– Есть, – кивнули разведчики.

Остановившись у входа, Буторин присел на корточки, аккуратно и неторопливо раздвинул ветви кустарника. Низкий лаз позволял выбраться из грота только на четвереньках. Поросшая кустарником и низкорослыми кривыми деревьями площадка перед гротом хорошо скрывала людей. Тот, кто не знал о существовании этого запасного убежища в скале, увидеть его не мог.

Выбравшись наружу, Буторин сразу же лег на живот и стал осматриваться и прислушиваться. Бой шел неподалеку. Деревянный барак, где некогда размещался штаб, полыхал высоким пламенем, и даже здесь, наверху возле грота, ощущался жар. Шальные пули довольно часто свистели в воздухе, но немцев пока видно не было. Буторин отполз подальше от входа, туда, где был получше обзор. Михаил выбрался следом и лег в трех метрах от напарника.

И тут совсем близко послышался рев моторов, треск мотоциклетных двигателей. Не прошло и минуты, как на площадку возле горевшего барака выкатился немецкий полугусеничный бронетранспортер и десяток мотоциклов. Рядом с пулеметчиком над броневым щитком показалась голова в офицерской фуражке. Немец что-то прокричал своим солдатам, и мотоциклисты объехали вокруг пожарища, несколько человек соскочили с мотоциклов и принялись осматривать местность. Один мотоцикл подъехал к телам полковника Готала и двух диверсантов.

Мотоциклисты долго осматривали кустарник, скалы. Офицер подошел к телам и присел на корточки. Буторин покусывал травинку, наблюдая за немцами. Какие они сделают выводы? Возможно, о том, что Готал работал на немцев, знали только отдельные люди в немецком штабе, но не каждый офицер в линейных подразделениях. Но вполне очевидно для любого опытного солдата, что Готал погиб не в бою, его просто пристрелили.

Офицер вернулся в бронетранспортер, и через минуту Буторин увидел, как тот, приложив к голове наушник, что-то принялся говорить в микрофон. Ясно, докладывает о ситуации начальству. Хорошо, теперь руководство знает, что штаба на месте нет и местонахождение Броза неизвестно. Ушли две колонны, и Броз мог быть в любой из них. Маршал схитрил, и Готал получил сообщение, которое не совсем соответствовало действительности. Он предполагал, что на колонну совершится нападение, и не стал подвергать опасности своих солдат и тем более офицеров Главного штаба. Вместо колонны пошли пустые машины, крытые брезентом, и два офицерских автобуса. Как только колонну накрыл шквал артиллерийского огня, водители бросили машины и скрылись. Вторая колонна вообще ушла по маршруту, о котором заранее никто не знал. Его получил начальник колонны перед самым выходом. Немцы могут предполагать все, что угодно, даже то, что Броз пропал без вести во время артиллерийского налета. Порой мощный снаряд не оставляет от человека ничего, подлежащего идентификации.

Бронетранспортер и группа мотоциклистов обошли скалы слева и исчезли. Буторин прополз еще несколько десятков метров, прикрываясь кустарником и скалами. То, что он увидел, ему совсем не понравилось. Не меньше роты фашистов расположились всего в пятидесяти метрах от тропы, по которой разведчики намеревались выйти из этого района в горы. И тропа была открытой, просматривалась на многих участках довольно хорошо. Буторин решил пройти еще дальше, но в какой-то момент задел куст.

То, что немцы пристально наблюдали за горами, сразу стало понятно. Кто-то выкрикнул команду, развернулся ствол пулемета, и несколько коротких очередей обрушились на камни вокруг Буторина. Каким-то чудом Виктору удалось вжаться в скалу, найти подходящую нишу, в которой поместилось его крупное тело. Пули свистели так близко, что разведчик чувствовал движение воздуха. Удары пуль в камни, мелкие осколки летели ему на голову, на спину. Несколько пуль сбили ветки куста неподалеку.

Постепенно все улеглось. Немцы не сдвинулись с места. Ясно, значит, им дан приказ перекрыть тропу огнем. Прорыва больших сил югославской армии они тут не ждут, значит, линия фронта находится где-то в другом месте, где югославы отбивают атаки эсэсовцев. Пятиться было еще труднее – больше опасности снова задеть какой-то куст или сдвинуть с места камень, который полетит по склону вниз. Во второй раз может так не повезти, не найдется под рукой подходящей ямки, в которую можно будет спрятаться. Прошло не менее получаса, прежде чем Буторин все же добрался без приключений до входа в грот.

Внутри Шелестов ждал доклада. Броз доверился русским разведчикам и не мешал им работать. Он подсел к Марии, не зная ее настоящего имени, еще не зная, что девушка выдавала себя не за ту. Положив широкую сильную ладонь Лизе на плечо, маршал чуть сжал его. Лиза повернула голову и с благодарностью посмотрела мужчине в лицо.

– Я понимаю тебя, – сказал Броз. – Это всегда неприятно, когда ты знаешь, что тебя предают. Особенно когда предают те, кому ты доверял больше всего, в ком даже и не сомневался. Но тут ведь надо злиться не на этих людей, а на себя самого. Вот почему я спокоен и почему призываю к спокойствию тебя. Готал? Ты любила его, или он тебе просто нравится как мужчина. Я понимаю, он умел нравиться. Но мы с тобой не раскусили его, не поняли, слишком доверились ему, и в этом виноваты только мы.

– Но от этого все равно сердце болит. Кого ни вини, а болит у тебя самого, твое собственное сердце. Больно, когда тебя предают. Еще больнее, когда ты понимаешь, что тебя намеревались предать с самого начала, заранее. В тебе сразу видели жертву, тебя сразу списали со счетов. Мне не жаль его. За эти годы мне приходилось убивать врагов много раз. Я уже не знаю, что такое жалость к врагам. У меня к ним только холодая ненависть. Или ты их, или они тебя. На войне все просто. Но вот так мгновенно увидеть в друге врага, это новое ощущение. И я смогла убить его. Что-то сломалось во мне, Иосип! Понимаете?

– Понимаю, девочка. И я проходил через это, и тысячи, сотни тысяч людей в жизни проходят через это. Жизнь очень жестокая штука. Но есть на свете люди, которые берут всю заботу на себя, заботу о простых людях, чтобы они не проходили через это, не знали ненависти, боли, отчаяния. Чтобы люди жили спокойно и счастливо, а такие, как мы, должны защищать их, заботиться о них. Вот в чем я вижу мою роль, вот почему я хочу прийти к власти в этой стране и создать такое государство, которое не будет входить ни в какие политические блоки, группы. Оно будет самостоятельным и сильным, и все народы в нем будут жить дружно, как братья.

– Кто может сказать, маршал, – пожал плечами Коган, кипятивший чай рядом на маленьком очаге, – кто может сказать точно, что народу не стоит знать обо всех тех трудностях, с которыми борется его правительство на международной арене, да и внутри страны тоже. Не будет ли излишнее спокойствие своего народа вредным, разлагающим? Может быть, весь народ должен знать правду и в едином строю бороться за свое счастье. Но вы правы, все это очень непросто.

Зашевелились кусты, и Шелестов положил руку на автомат. Появилась голова Буторина. Он на четвереньках забрался внутрь и вытер пыльной рукой лоб.

– Немцы вокруг. Тропа перекрыта, они меня обстреляли. Я оставил Сосновского наблюдать.

– Немцы тебя видели? – насторожился Шелестов.

– Сомневаюсь. Скорее, стреляли на всякий случай. Куст шевельнулся, вот и начали палить.

– Дальше будет только хуже, – констатировал Броз.

– Но немцы не знают, где вы, – улыбнулся Коган. – А это сейчас главное! Вся их хитро спланированная точечная операция провалилась. Армия держит позиции, десант, сброшенный в тыл, не дает результата…

– Осталось только выбраться отсюда, – закончил его мысль маршал. – И сделать это нужно как можно скорее. Думаю, немцы понимают, что наиболее вероятное место моего нахождения недалеко от штаба. Я вполне мог не успеть далеко уйти. Жалко, что нет под рукой моего батальона охраны. Сволочь Готал. Куда он его отправил!

– Лучше всего нам дождаться ночи, – предложил Шелестов, но его перебила Лиза:

– К ночи немцы, если их отсюда не выбьют, начнут с собаками прочесывать местность.

– Жаль, мы отпустили Федора с машиной с пленными, – напомнил Коган. – Лишний ствол нам бы не помешал. А сейчас мы вроде как в мышеловке. Хорошо оборудованная такая, но все же с одним входом и выходом.

– Нет! – вдруг обрадованно воскликнула Лиза и вскочила. – Нет, не с одним! Я же видела, как этот грот оборудовали. Специально для Главного штаба. Я придумала! Там под полом же есть канал для отвода ливневых вод. Он в водопад ведет.

– Канал? – оживился Броз. – И большой?

– Нет, маленький, но человек пролезет. Он вот такой ширины. – Лиза показала руками. – Правда, метра два шириной. А глубина чуть больше человеческого роста.

– Давайте вскрывать полы. – Буторин взял топор, стоявший у стены, и, вогнав его в шов между досками, начал их раскачивать.

Наверное, каждый подумал об одном и том же. Если под ними водопад, то его шум слышен был бы даже сейчас. Но большого шума он не издавал. Может быть, Лиза ошиблась? Но через полчаса работы удалось вытащить одну половую доску. Все бросились заглядывать в прореху.

Темный канал в скале был виден, и где-то внизу ощущался свет. Шум воды был, но он раздавался как будто издалека. Буторин ловко вытащил еще пару досок, и в полу образовалось отверстие достаточное, чтобы в него пролез человек любой комплекции. Под столом нашелся моток парашютных строп, которыми пользовались строители этого укрытия, когда поднимали сюда материалы или сами спускались вниз. Сложив несколько досок одна на другую, Буторин завязал на низ конец стропы, как на балке, а другой конец бросил вниз. Посмотрев на Шелестова и увидев, что тот в знак одобрения кивнул, он надел ремень автомата на шею и полез вниз. Протиснувшись в лаз, стал перебирать руками, спускаясь все ниже. Потом встал на ноги, нагнулся и исчез.

То, что Буторин увидел перед собой, обнадеживало. Эта дыра в скале, которая находилась под полом грота, соединялась с небольшой пещерой. Видимо, в период обильных дождей или таяния снега в горах здесь и правда все заливает потоками воды. Следы потоков видны на стенах. Сейчас же, в это время года, водопад не такой большой. Он шумит где-то правее, куда ведет пещера. Здесь относительно светло, потому что свет попадает через две большие щели, промытые в скале водными потоками. В пещере надо было идти, пригибаясь. Ее высота колебалась где-то от 170 сантиметров до двух с половиной метров.

Осторожно наступая на мелкие камни под ногами, Буторин прошел метров восемь по пещере и очутился у большого отверстия. Большого, как гаражные ворота. Но сверху стекала вода, и этой водной пеленой она закрывала вход в пещеру. Место очень неудобное, к водопаду снаружи не подойти. И напротив него почти отвесные скалы с бедной растительностью. Налево уходила узкая речная долина, в которой сейчас не было бурного потока, а только сеть ручейков билась и пенилась между камнями. Справа долина сужалась, зажатая скалами, но, кажется, подняться можно было без труда. Куда выведет этот путь? Наверное, в положении группы это было уже не важно.

Вернувшись, Буторин поднялся по стропам наверх и, положив локти на край пролома в полу, рассказал об увиденном.

– Куда мы выйдем, если пойдем не вниз по долине, а вверх, туда, где сходятся горы?

Шелестов разложил карту, и Броз уверенно указал пальцем на нужный участок.

– Отсюда мы можем подняться на гребень Градины. Немцы, судя по всему, атакуют с двух сторон, пытаясь отжать нас к скалам. Бои идут вот здесь и здесь, южнее, по другую сторону кряжа, куда вывел нас грот. За гребнем Градины немцев быть не должно. Если спуститься по руслу реки, берущей начало от водопада, то спустимся как раз к городку, где идет бой. А каково там положение, мы не знаем. Можем нарваться на немецких десантников, а можем и попасть к своим. Рисковать не стоит – если там нарвемся на немцев, то подняться назад мы уже под их огнем не сможем. Там все открыто.

– Значит, спускаемся и потом поднимаемся на гребень, – убирая карту, принял решение Шелестов. – Придется спуститься со склона вниз, пройти всего около тридцати километров до железной дороги, а там и до станции Потоци недалеко. Лишь бы немцы не перекрыли железную дорогу.

– Тогда надо торопиться, товарищи, – согласился Броз.

Когда Сосновского позвали вернуться в грот, он с большим удивлением воспринял информацию о том, что есть еще один выход. Михаил предложил всем уходить, а он еще с полчаса побудет снаружи, чтобы убедиться, что немцы не пошли по следу. Еще лучше было бы снова заложить полы досками. Но Шелестов помотал головой.

– Нет, Миша. Про грот, тем более про ход внизу, никто толком не знает. А вот впереди у нас может оказаться много сюрпризов. Давай-ка ты опять вперед и будешь вести нас и вовремя со знанием немецкого языка будешь снимать проблемы.

Сосновский спустился следом за Буториным в нижнюю пещеру и принялся наблюдать, пока Виктор помогал спускаться всем остальным. Убедившись, что вокруг ни души, Сосновский снова выскользнул из пещеры и, прикрываясь водопадом, пошел вдоль стены к краю площадки. Вытерев мокрое от брызг лицо, он спрыгнул вниз с карниза, пробежал по камням несколько метров и занял позицию. Ниже его по руслу реки никого, выше просто невозможно укрыться. Перебежав еще метров сорок, он остановился у дальней стены каньона, прижался спиной к скалам и махнул рукой. Теперь Буторин преодолел весь его путь, но уже не задерживаясь. Когда, обменявшись мнениями, оба согласились, что немцев поблизости нет, Буторин дал знак, и тогда через мелкую каменистую речушку один за другим перебежали Броз, Лиза, Шелестов и Коган.

– Ну, самое сложное впереди, – посмотрев наверх, сказал с улыбкой Михаил. – Советую переобуться, кто промочил ноги в водопаде. Если нога в обуви будет скользить, то недалеко и до переломов.

И началось восхождение. Метр за метром, хватаясь за уступы, за камни, люди поднимались и лезли по скалам вверх. Участок, который выбрали для подъема, все-таки был относительно пологим. И падения вниз, если у кого-то сорвется нога или рука, можно было не бояться. Но все равно подниматься было тяжело. С вещмешками, набитыми боеприпасами, с маршалом, раненным в руку, дело двигалось не очень быстро. Понявшись метров на шестьдесят, все обессиленно улеглись на жиденькой траве, выбрав для этого небольшую площадку.

– Птицы! – вдруг сказала Лиза. – Слышите? Там внизу их не было, а здесь они поют, щебечут! Как будто нет войны.

– Будем надеяться, что это признак того, что впереди нет людей, – сказал Коган.

– Может, я теперь вперед пойду? – предложил Буторин.

– Но-но! – строго сказал Сосновский. – Приказ командира – закон для подчиненного. Сказано идти мне впереди, значит, мне. А ну, поднимайтесь!

И снова дорога вверх. Снова первым шел Сосновский, прислушиваясь, внимательно глядя по сторонам и вперед. Важно как можно раньше заметить врага, тогда есть шанс что-то предпринять. Хуже, когда ты его «проворонил» и враг уже открывает по тебе огонь. Вот тогда конец. Буторин шел сзади Михаила. Чуть ниже Броз и Лиза, которая старалась хоть как-то помочь раненому маршалу. Шелестов и Коган замыкали шествие и больше посматривали назад на водопад и речную долину, уходившую вниз к самому городку и туда, где кипел бой. Прошло еще два часа, и группа в очередной раз упала без сил, но уже на верху каменной гряды. Шелестов, не в силах произнести ни слова пересохшим горлом, только махал рукой, призывая спуститься ниже, еще немного пройти вперед к спуску, чтобы укрыться за первыми деревьями, а не лежать на лысой гряде среди камней.

В тени деревьев решили воспользоваться сухим пайком, запивая еду холодной водой из фляжек. Для отдыха Шелестов отвел целый час. После таких нагрузок ведь надо было, если придется, еще и воевать. А какой из тебя боец, если руки и ноги трясутся, а сердце того и гляди выскочит из груди. Небольшой обед занял минут пятнадцать. Никакой голод не мог отбить желания хоть на тридцать минут закрыть глаза, растянувшись на траве. Хорошо было лежать и чувствовать себя в безопасности, верить, что еще немного пройти, пусть и тяжелой дорогой, зато потом будут свои, станция и можно будет не спеша перейти к следующему этапу операции.

– Все, теперь меняем положение в колонне. – Шелестов поднялся, надевая на плечи лямки вещевого мешка. – Виктор, Михаил, вы по-прежнему в голове, затем в десяти метрах я и Борис. Вы, маршал, с… Марией замыкаете.

Сосновский улыбнулся и опустил лицо, чтобы его усмешки не увидели другие, в том числе и Броз. После стольких слов о доверии, о вреде лжи, и брякнуть сейчас, что девушка Маша, оказывается, вовсе и не Маша и уже не первый год обманывает командующего, откровенно врет ему в глаза, что она дочь советского дипломата… Да, этого делать не следовало. Вытащив из вещевого мешка две ручные гранаты, Михаил переложил их в карманы пиджака. Что-то подсказывало ему, что ситуация может меняться очень быстро.

Спуск был удобным. Невысокая трава и много пробивавшихся через нее камней позволяли не скользить вниз, а идти почти как по ступеням. Несколько валунов, поросших мхом, стволы елей и снова спуск. Пологий и неутомительный. Буторин то отставал, то шел почти рядом. Они не разговаривали, а только внимательно осматривались. Где-то там, далеко, пару раз мелькнула железная дорога. Добраться бы до нее, а потом уже совершить последний бросок до станции.

Сосновский всего на миг отвлекся на мелькнувшее между деревьями железнодорожное полотно далеко внизу и тут же понял, что они в опасности. Что-то округлое двинулось вдоль кромки большого валуна и снова замерло. Что-то очень знакомое.

– Витя, стой! – грозно шепнул Сосновский. – Прикроешь!

Михаил уже понял, что его заметили, остановиться означало выдать себя. Это округлое, что он заметил, была каска немецкого десантника. Они тут же попадут под огонь. А так еще оставался шанс спасти если не себя, то ребят. И убедившись, что Буторин отстал и замер за стволом дерева, Сосновский сунул руку в карман, вытащил гранату и, разведя усики чеки, зацепил кольцо пальцем левой руки. Он шел так, придерживая руки под автоматом, чтобы немцы не сразу поняли, что он сделал. Он считал шаги. «Еще тридцать шагов и, если не окликнут, бросаю гранату, – думал он. – Еще двадцать, десять, мать вашу…»

Сосновский уловил еле заметное движение, когда из-за камня чуть выдвинулся ствол автомата. Самый кончик с мушкой. «Не торопись», – сказал Михаил сам себе и потянул кольцо на гранате. Он ощутил напряжение, которое, казалось, повисло в воздухе среди тех, кто сейчас прятался за большими, в рост человека, валунами. А их там могло быть и пять человек, и десять. Главное, чтобы его услышали и замешкались. И он буквально шестым чувством уловил этот миг, когда палец немецкого десантника готов был нажать на спусковой крючок.

– Не стрелять, я свой! – крикнул он по-немецки и добавил уже из своей последней роли: – Капитан Клюге, группа «Вайс».

Выстрелов не последовало, внутри Сосновского все всколыхнулось от испытанного восторга от удачи, своей маленькой победы. Снова судьба качнула его на своих качелях между жизнью и смертью, и снова он удержался. Взмах руки, и граната полетела по короткой дуге за камни. Если кто-то и понял, что произошло, то две секунды никого не спасли. Но никто не понял, не раздался крик «граната!». Сосновский бросился в сторону. И зная, что не успеет добежать до камней и расстрелять в упор тех, кто остался жив, он выхватил вторую гранату, рванул кольцо и швырнул ее за камни. «Вот теперь успею!» – подумал он, когда впереди полыхнуло, когда взлетела земля и сизый дым вспух рваным облаком там, где были немцы. Кто-то закричал от боли, а разведчик уже бежал к камням, второй взрыв ударил в ноздри кислым запахом сгоревшей взрывчатки. В последний миг мелькнула мысль, что он делает глупость, всего в десятке шагов могли оказаться и другие немцы, которых осколки гранаты не достанут. Но приподнятое настроение и лихость, вскипевшую в груди, уже было не остановить. Михаил запрыгнул на камни и, глянув вниз, дал три длинные очереди по тем, кто еще стоял, кто корчился от боли, и тем, кто валялся, раскинув руки и ноги на земле. Он успел насчитать восьмерых, когда спрыгнул вниз и прилег за камень.

Сделал это Сосновский вовремя, потому что по камням хлестнула автоматная очередь, потом еще одна. Немцы были рядом, кто-то выкрикивал команды: кому-то велел прикрыть огнем, а кому-то атаковать, выяснить, что там произошло и кто атаковал. Очереди раздались и из-за спины. Это группа ответила огнем и спешила к Михаилу, поняв, что произошло.

Но тут откуда-то справа вдруг начал бить немецкий пулемет. Наверное, молодой пулеметчик, не очень опытный, стал бить длинными очередями, но большинство пуль попадали в деревья, в камни. Слишком ограниченное пространство для такой стрельбы. Шелестов что-то крикнул Когану. Буторин, стреляя, велел кому-то пригнуться ниже, еще ниже. Автоматы стреляли не переставая. Сменив магазин, Сосновский отполз влево прямо по трупам, пачкаясь в крови. Он, лежа на боку, высунул голову и увидел трех автоматчиков, бегущих зигзагами к камням, где он сейчас находился. Выждав, когда все трое окажутся между ним и деревьями, когда перед немцами не будет уже естественного укрытия, Михаил дал длинную очередь, поводя стволом автомата, видя, как падает один десантник, потом второй, как третий упал и откатился, чтобы открыть ответный огонь, но несколько последних пуль из патронов в магазине достали и его.

Откатившись еще дальше влево, Сосновский вскочил и в прыжке бросился за другую груду камней. Опыт подсказывал, что немцы не будут лезть как дураки напролом. И точно, в воздух взлетела граната с длинной ручкой, потом еще одна, потом третья. Там, где он только что находился, раздался взрыв. Сосновский зажал голову руками, зажмурился. Земля вздрогнула еще один раз, потом третий.

Коган едва расслышал Шелестова. Он его понял, наверное, потому, что сам догадался, что они сейчас нарвутся на пулемет. И он упал прежде, чем снизу стали хлестать пулеметные очереди. «Немцы в неудобном положении, они ниже нас», – со злорадством подумал Борис, ложась на спину и вынимая из кармана две гранаты-«лимонки». Выдернув одно кольцо, потом другое, прислушался, поняв, куда бьют пули, выпускаемые пулеметом. «Меня он не видит или думает, что убил», – решил Коган и перевернулся опять на живот, держа гранаты в обеих руках. Он приподнял голову, засек позицию пулеметчика, увидев бьющийся огонь в естественной амбразуре между стволом сосны и большим камнем. Не поднимаясь, он швырнул гранату, а потом сразу еще одну. Схватив автомат, Коган несколько раз перекатился еще дальше вправо и только потом поднялся за деревом на одно колено.

Есть! Полыхнуло огнем, взметнулся столб серого дыма, потом еще один. Все заволокло этим маревом. И пока никто ничего не понял, он в несколько прыжков преодолел расстояние до замолчавшей пулеметной точки. Он возник как черт из дыма, увидев мертвого первого номера и корчившегося на земле, сжимавшего голову руками второго номера расчета. Короткой очередью он добил раненого и упал на землю, сразу протянув руки к пулемету. «Цел, паскудник, не повредил я его», – обрадовался Коган, быстро осматривая трофейное оружие, определив, что лента почти полна. Взявшись поудобнее за пистолетную рукоятку пулемета, Коган рывком повернул оружие и лег на бок. Он стал бить лежа короткими очередями по немцам, которые собирались за деревьями метрах в ста от него. «Не нравится, да? А вот вам еще, а вот получите. Прячьтесь, сволочи, у меня еще полная лента!»

Броз вообще не ожидал того, что группа столкнется с немцами, да еще в таком тесном контакте. Он предполагал, что стычка, если она и будет возможна, начнется с перестрелки, что они залягут и начнут отвечать врагу очередями. Но все произошло не так, все произошло мгновенно и без всяких предисловий. Маршал успел увидеть, как Сосновский, который шел первым, просто бросил одну за другой две гранаты куда-то вперед, а потом вскочил в полный рост на камни и разрядил магазин автомата куда-то вниз.

Все сразу упали на землю. Броз нащупал пальцами руку Марии и потащил девушку в сторону за камни, старясь прикрыть ее собой, он видел, как Шелестов и Буторин стояли за деревьями и выборочно стреляли короткими очередями куда-то вперед и вниз. Немцы находились ниже по склону, и теперь югослав их тоже видел. Он поднял автомат и начал стрелять. Но справа заговорил немецкий пулемет, и тут же прогремели два взрыва, потом в дыму мелькнула чья-то фигура. Кажется, это был Коган. И скоро пулемет начал стрелять снова, но теперь в немцев.

– Их здесь много! – раздался крик Шелестова. – Отходим назад! Борис, прикрывай!

Броз понял, куда нужно отходить. Опытный взгляд сразу определил выгодную позицию. Как раз те камни, за которые он заставил спрятаться Марию. Вскочив, он добежал до камней и, положив ствол автомата на камень, стал стрелять короткими очередями. Броз хорошо видел немцев, видел, как они обходят Шелестова слева, и методично прикрывал его огнем. Один магазин, второй, третий. Патроны кончались очень быстро, а немцы все появлялись и появлялись среди деревьев.

– Маша, патроны! – крикнул Броз, чуть повернув голову назад. – Скорее!

Первым прибежал Коган, со стуком уложивший на камень трофейный пулемет. Он снял с плеч вещмешок и бросил его на землю. «Патроны», – крикнул он Брозу и снова прижал приклад пулемета к плечу. Коган стрелял короткими точными очередями, поворачивая ствол пулемета чуть ли не на 180 градусов. Стоило только кому-то из немцев подняться, как он тут же переносил свой огонь туда. Кто-то стрелял в разведчиков, отходивших к скалам, и снова пулемет гасил огневую точку.

Буторин с оцарапанными лбом упал за камни спиной вперед, перекатился и с шумом выдохнул: «О, гады, навалились!» Шелестов забежал, споткнулся о камень, выругался и сразу же положил ствол автомата на камни, прикрывая огнем Сосновского.

– Миша, бегом! Чего копаешься?! – заорал Шелестов.

– Слева, смотри слева! – послышался крик Сосновского.

Коган первым повернул голову налево. Немцев было немного, всего около десятка, но разведчики были перед ними как на ладони, потому что немцы были выше на склоне. Камни не закрывали их от вражеского огня. Борис сразу повернул пулемет в эту сторону и стал бить длинными очередями.

– Назад, отходите дальше назад! – кричал он. – У меня патроны кончаются.

Разведчики вскочили и, отстреливаясь, стали отбегать дальше к скалам. И тут до Броза дошло, что он не видит Машу. За камнями вместе со всеми ее не было. Маршал замешкался, и тут же Шелестов закрыл его собой и стал бить длинными очередями в сторону немцев, оттесняя югослава к новому укрытию.

– Вы что! – закричал Максим. – Отходите назад, назад!

– Маша пропала! – почти в ухо крикнул ему Броз, послушно отходя на новую позицию.

Шелестов бросился за ним, споткнулся и рухнул в траву лицом вниз. Чьи-то сильные руки втащили его в укрытие. Знакомые голоса стали слышнее. Стрельба поутихла. Сидя в укрытии, разведчики шумно дышали, отплевывались, вытирали со лба пот и проверяли оставшиеся в магазинах патроны.

– Товарищи, – снова подал голос Броз. – Где Мария? Мария пропала. Ее нет здесь.

– Как нет? – удивился Шелестов. – Кто ее видел в последний раз?

– Она же с маршалом здесь оставалась, когда мы в перестрелку ввязались, – нахмурился Сосновский, приподнимаясь и озираясь по сторонам.

– Не видно. – Буторин выглянул из-за камней, но тут же автоматная очередь ударила в камни, и он поспешно спрятался. – Нет ее тела. Она или убита, или ранена, или оглушена. В какой момент это все произошло?

– Не знаю! – со злостью бросил Броз и ударил себя кулаком по колену. – Она все время была со мной, за моей спиной. Я даже сюда ее толкал сам. А потом она как будто просто исчезла!

– Ничего не поделаешь. Мы не можем сейчас искать ее, – проворчал Шелестов и строго посмотрел на югослава. – Что бы ни случилось с каждым из нас, остальные выполняют приказ, доводят операцию до конца. Будет информация, узнаем, тогда и будем принимать решение. А пока…

Пулеметная очередь прошла над головой, и от ударов пуль в дерево на всех посыпалась хвоя. Немцы поднялись, накопив силы, снова пошли в атаку, передвигаясь перебежками между камнями, прячась за стволами деревьев. Теперь силы уравнялись, теперь никто не находился выше или ниже относительно рельефа местности. Выше было не подняться по отвесной скале. Наступать снизу – самоубийство. И узкая полоса наступления давала разведчикам шанс отбиться. Но что дальше? Патроны уже кончаются. Еще час или два, и все, отбиваться придется камнями. А стоит подпустить врага ближе чем на тридцать метров, и сюда полетят гранаты. Чтобы держать его на расстоянии, чтобы наносить урон, нужно автоматическое оружие и запас патронов к нему.

Разведчики снова дружно открыли огонь, держа десантников на расстоянии, не давая им подойти. Немцы действовали умело, передвигались перебежками, часто меняли позиции и активно прикрывали продвижение друг друга огнем автоматов и пулеметов. Хотя нет, пулемет был только один. Это Шелестов определил точно. Пулеметчик был слева. Наверняка хотел подняться выше и ударить сверху, но не смог.

– А, черт! – вскрикнул вдруг Буторин, и Шелестов сразу бросился к нему.

– Виктор?! Ранен?!

Буторин держал ладонь на шее, но кровь между пальцами не просачивалась. Шелестов оторвал руку друга от шеи и заметил там красную глубокую царапину. Улыбнувшись, он похлопал Виктора по плечу.

– Осколок камня! – пояснил он. – Понимаю, самому не хотелось бы пулю получить, когда и так каждый человек на счету.

Максим схватился за автомат и снова открыл огонь. Он боковым зрением заметил, что Коган перестал стрелять и роется в вещевом мешке. Борис вытащил что-то и уставился на находку.

– Это как сюда попало?

– Что у тебя?

– Дымовая шашка!

– Что? – Буторин повернул голову. – А это кстати! Идея есть, командир.

Шелестов стрелял, экономя патроны, и слушал Буторина. Дикость, но сейчас каждая выходка, какой бы она нелепой ни выглядела, могла помочь. У каждого осталось по несколько магазинов к автоматам. Этого не хватит и на полчаса серьезной атаки. Немцы были и так уже слишком близко, и особого выхода не было. Надо рисковать.

– Дым, командир. За дымом подобраться к их позиции, собрать патроны, гранаты. А вы прикроете, если что!

– Нельзя, – крикнул Сосновский, услышавший предложение Буторина. – Ветра нет, полосы дыма не получится, да и не добросить ее до немцев так, чтобы к ним подойти. Надо за дымом отходить еще дальше. Наверх надо возвращаться, на гряду.

– Не пройти здесь, – возразил Коган. – У немцев под носом? За спиной скала. Ее обойти можно только снизу.

– Правильно, Борис! – обрадовался Шелестов. – Гениально! Мы совсем вниз уйдем за дымом. Они даже не поймут, куда мы делись. Не поверят, что мы вниз ушли.

– Маршалу плохо, – кивнул на Броза Буторин.

Шелестов обернулся и посмотрел на бледного югослава, у которого на лбу появились капельки пота. Да, все-таки ранение, хоть и неопасное. Но вниз все же легче, чем вверх. На гряду они его точно не поднимут. Покрутив головой, Максим все же уловил щекой направление пусть слабого, но все же ветерочка. Он дул вдоль склона. Теплый воздух натыкался на горную гряду и немного поднимался по ее склону.

– Приготовились, Виктор, Борис! Помогаете маршалу. Ориентир – скальный зуб внизу склона у самой дороги. Там есть ниша. Я бросаю шашку, а ты, Михаил, прикрываешь. Вести особо активный огонь, когда пойдет дым. Не додумался бы кто из десантников за дымом проскочить. Внимание, я пошел, всем огонь, и как только столб дыма закроет нас от немцев, быстро вниз!

Сосновский посмотрел на Броза и покачал головой. А ведь больно маршалу знать, что где-то здесь мы бросили девчонку. Ладно, если убитую. А если раненую? Если она лежит сейчас и шепчет «помогите»? Наверняка ведь именно такая картина сейчас в его голове. «Держись, солдат, – подумал Михаил. – Тебе не привыкать терять близких людей. Война, она такая. Сейчас важнее твоя жизнь, важнее для Югославии. Мы уже потеряли Митю Пряхина, Букина. А скольких еще потеряем?»

Автоматные очереди звучали не умолкая. Разведчики не давали немцам поднять головы, и в этот момент Шелестов проскочил чуть ниже по склону, упал за камень и поджег дымовую шашку. Сейчас немцы догадаются, что к чему, а он лежит, открытый со всех сторон. Эта мысль мелькнула в голове лишь на миг. Толстый хвост дыма начал бить из шашки, и, повинуясь интуиции, Максим бросил ее вперед так, чтобы шашка упала между камнями и не скатилась вниз. Получилось!

Стрельба еще грохотала вокруг, несколько пуль ударились в землю возле Шелестова, но он начал уже сползать по склону вниз. Вот и Буторин с Коганом, придерживая Броза, стали спускаться. Сосновский отчаянно палил в сторону немцев, поводя стволом автомата из стороны в сторону. Отсоединил магазин и вставил новый. И снова огонь по немцам прямо через дым. Со стороны немцев огонь тоже усилился. Сосновский уже бросился, пригибаясь за камнями, вниз по склону. Шелестов еще немного проехал на боку по траве вниз, а потом тоже вскочил и побежал.

Дым стелился, затягивая весь склон. Немцы не переставали стрелять наверху. А потом Шелестов увидел внизу возле дороги каких-то людей, которые смотрели на дым, задрав головы. «Только бы нас не заметили», – подумал он и посмотрел на своих друзей. Буторин и Коган уже скрылись за камнями. Сосновский тоже заметил, что внизу появились люди. Но за деревьями было ничего не разобрать. «Кажется, мы попались», – подумал с горечью Шелестов.

Немцев дым все же не остановил. А может, и, наоборот, насторожил. Десантники бросились в дым, бешено стреляя, и, когда они проскочили дымное облако, то перед ними никого не оказалось, и только внизу двое быстро спускались к дороге. Шелестов и Сосновский посмотрели вверх и залегли. Ну теперь надо просто держаться. Иного не дано. Пусть ребята уводят маршала куда угодно, сейчас главное вырваться. Патронов кот наплакал, но пока они есть, надо сдерживать немцев хоть пять минут. Сосновский поменял позицию, но споткнулся и покатился по склону вниз. Шелестов стиснул зубы – неужели убили Мишу?

Он хотел подняться и броситься на помощь другу, но тот пошевелился и снова поднял автомат. Они спустились уже к самой дороге, стреляя то вправо, то влево. Немцы окружали двух разведчиков. Не было времени посмотреть, что там с маршалом, что делают ребята, ушли ли. И было ли им куда уходить? Последний магазин! Шелестов нащупал в кармане пиджака гранату. Тоже последняя. «Ну, значит, на ней и закончим! И всех, кого смогу, заберу с собой!» Немцы спустились со склона и уже прижимали двух разведчиков к скалам. Скоро некуда будет отступать. И тут раздалась стрельба, ударили винтовки, автоматы. Кажется, даже пулемет. Десантники заметались. Они падали один за другим на открытом участке местности, а мимо бежали югославы в форме своей армии. Несколько человек сцепились врукопашную с немцами, покатились по земле. Шелестов обернулся и увидел, как к нему бежал Броз, а за ним спешили Буторин и Коган. И тут он увидел, куда спешили его товарищи. Между югославами появилась невысокая аккуратная фигурка девушки в военном кителе, перетянутом ремнем в талии. Лиза!

Девушка с разбегу бросилась обнимать маршала, он прижал ее к себе и стал гладить по волосам. Потом среди югославов Шелестов увидел Крылова, тот метался, искал своих и, увидев их, сразу подбежал к Шелестову.

– Товарищ подполковник, уходить надо. Там много немцев!

– Как вы здесь оказались, откуда?

– Так девка эта ваша. Мария или Лиза, не знаю уж как называть ее. Примчалась на мотоцикле на станцию. Я тоже туда приехал с пленным майором. Она шумит, что спасать надо, что предал там какой-то полковник, что увел батальон охраны. Ну, я вмешался, подтвердил, что вы там возле этого штабного барака остались. На машины и сюда! Уходить надо, там немцев много. Мы еле прорвались, машины все потеряли.

Отступать пришлось через брошенный сгоревший хутор. Хорошо еще, что часть строений была сложена из плиточного материала, собранного у подножия кряжа. Лиза уводила Броза, а разведчики вместе с югославами, цепляясь за каждую кочку, за каждый валун, за разрушенную стену дома, отступали, отбиваясь очередями, гранатами. Вот и сгоревшая машина. Еще одна. А это подбитый югославами бронетранспортер. Труп немца свесился через борт.

Убитых немцев было много, судя по петлицам, какая-то мобильная эсэсовская часть. Разведчики поднимали с земли оружие, забирали с убитых немцев магазины к автоматам и снова стреляли. Дальше было открытое пространство, и югославы залегли на окраине брошенного хутора. Бой шел около часа. Теряли людей, много раненых относили в сторону. Перевязывать было нечем, и тогда снимали кители, рвали подолы и рукава своих рубашек. Шелестов потерял счет времени. А потом он услышал звук моторов. Со стороны станции шла колонна автомашин, а впереди на предельной скорости несся легкий танк, кажется, чешского производства, но с эмблемой Народно-освободительной армии Югославии. И в кузове грузовиков он теперь хорошо видел солдат в мягких фуражках – «титовках», как их называли в армии.

Выстрелила пушка танка, и сразу возле позиций немцев взметнулся фонтан земли. Забили пулеметы и с танка, и грузовиков, которые были уже близко. Немцы стали подниматься и отходить под прикрытие скал. Затем они просто побежали.

…Бой заканчивался вдали у скал. Шелестов сидел в кузове грузовика, который вез их к станции Потоци. Броз что-то втолковывал немолодому офицеру, сидевшему с ним рядом. Разведчики молчали, прикрыв усталые глаза. Только Сосновский и Лиза болтали без умолку. Кажется, она рассказывала ему, как ей удалось угнать у немцев мотоцикл, как за ней гнались, но не догнали. А на станции ее саму чуть не застрелила охрана с вышки. Оказывается, она проскочила полосу обороны, но в нее стрелять не стали. Ее узнал кто-то из командиров. Потом ей не поверили, что маршал здесь недалеко и почему-то остался без охраны. Потом вмешался Крылов. Убедили сообща, и группа добровольцев бросилась на помощь, а командование стало собирать ударную группу, чтобы отправить следом. Вот так и получилось. Шелестов открыл глаза и увидел улыбающуюся Лизу. Он подмигнул ей и снова закрыл глаза.

На станции Броз сразу ушел в штаб на пункт связи отдавать приказы и знакомиться с обстановкой. Ему сделали два укола, и командующий снова чувствовал себя бодро. Лиза осталась с разведчиками, которых отвели в столовую, но есть никто не хотел. Пережитое, смертельная усталость сказывались. Но есть себя пришлось заставлять. Силы надо восстанавливать. Впереди еще неизвестно, что ждет. Немцы теперь знают, где Броз. Но дело даже не в этом. Маршала ждут в Москве. Генеральный штаб планирует наступление на Балканы, и многое нужно согласовать с командующим югославской армией.

– Почему ты нам не сказала, что задумала прорваться к станции? – недовольно спросил Буторин. – Мы там в такой панике были, с ног сбились, не зная, что и думать.

– Не сказала, – грустно ответила девушка, а потом улыбнулась. – А если бы сказала, вы бы меня отпустили?

– Конечно, не отпустили бы, – за всех сказал Шелестов. – Но раз все так удачно получилось, то не могла бы ты, Лиза, раздобыть для нас бутылочку сливовицы? Аппетит у ребят сразу поднимется.

Крылов догнал Шелестова возле двухэтажного здания штаба. Сегодня опять было неспокойно. Зенитные автоматические пушки медленно поворачивались, как будто спаренными стволами осматривали небо. Где-то снова немецкие самолеты пытались прорваться и бомбить станцию, но их отогнали советские истребители. Красная Армия уже близко. И группа должна спешить, медлить нельзя ни дня.

– Разрешите обратиться, товарищ подполковник. – Солдат вскинул руку к фуражке-титовке.

– Слушаю, Федор, – остановился Шелестов.

– Я хотел узнать. Вы как, назад будете пробиваться, к нашим?

– Вы? – повторил за ним Шелестов. – Не вы, а мы. Ты, Федор, у нас уже не первый день как член особой оперативной группы. Так что… Или ты хочешь остаться в Югославии, сражаться в армии Тито?

– Никак нет! – сдержал довольную улыбку пехотинец. – Моя цель вернуться на Родину и продолжать сражаться с фашистами в составе регулярной Красной Армии. Я с вами!

– Ну, вот и отлично. Честно говоря, я и не сомневался, что ты примешь такое решение. Жаль, Митя с Василием Ивановичем не дожили… Через час быть у нас в комнате, рядовой Крылов. Для постановки группе боевой задачи.

Шелестов вошел в штаб, а сам думал о бывших советских военнопленных. Через что пришлось пройти ребятам, а не сломались. И ведь знают, что дома ждет их проверка, серьезная проверка. Чаще всего штрафбат, если нет доказательств, что не по своей вине в плен угодил, если нет подтверждения, что сражался за Родину на территории других государств, то можно и в лагеря залететь. Это не система, конечно, все зависит от обстоятельств и следователя. Но большинство возвращаются и становятся в строй, и товарищи не стыдятся с ними рядом спать под одной шинелью, есть из одного котелка, сражаться и умирать рядом. Ладно, за этих троих мы заступимся, не дадим замарать их честные имена, а сколько других!

Маршал сидел на улице под раскидистой березой и что-то быстро писал в блокноте. Увидев девушку, он закрыл блокнот и с улыбкой поманил ее к себе.

– Ну, что ты решила, Маша?

– Я решила, что вернусь на Родину, Иосип, – ответила девушка и, вдруг погрустнев, опустила голову.

– Грустно, да? – спросил маршал. – Я понимаю тебя. Здесь у тебя много друзей, здесь тебя все любят и уважают как мужественного бойца. А там к тебе кто-то может отнестись с недоверием. Готова ли ты к таким испытаниям?

– Нет, я не думаю, – помотала головой Лиза, и ее волосы смешно затрепетали. – Подполковник Шелестов замолвит за меня словечко, да и их начальство имеет вес. Меня не дадут в обиду, и я снова смогу сражаться, как сражалась здесь. Может быть, пойду на курсы радистов или медсестер. Не знаю, как получится!

– Подумай еще раз, Маша, – серьезно ответил Броз. – Шелестов может улететь на новое сложное задание, с группой может случиться все, что угодно. Ты не смотри на меня так, я же просто напоминаю тебе, что идет война. А нужно ли будет их начальнику рисковать репутацией, защищая тебя? А здесь ты всегда будешь при мне. Закончится война, и близкие мне люди, мои боевые товарищи, которым я верю, как самому себе, будут строить со мной новую жизнь. И ты мне будешь нужна здесь в мирное время.

– Простите меня, Иосип. – Лиза задумчиво посмотрела на горы. – Я много думала обо всем этом. И додумалась вот до чего. Сейчас война, и мы воюем с общим врагом, врагом всего человечества. И сейчас не важно, где, в какой точке земного шара ты воюешь. Но потом закончится война, мы победим фашизм, непременно победим, и тогда будет важно, где ты, а где твоя Родина. Спасибо вам за все, но я возвращаюсь домой!

– Ну что же, ты умная взрослая девочка. Ты можешь сама решать, – кивнул маршал. – Мы полетим с тобой вместе. Но сейчас, пока мы одни, я хочу сказать тебе, чтобы ты не разучилась верить людям. Один негодяй, один предатель Родины еще не делают весь мир черным. Таких единицы, они как грязь под ногами иногда после дождя. Я желаю тебе идти по жизни с верой в людей, в чистые и светлые их помыслы. Тогда ты сможешь строить новый послевоенный мир. И еще помни, девочка, что ты мне почти как родная дочка. Если тебе будет нужна помощь, добрый совет или просто поговорить по душам, я всегда рад тебя видеть.

– Иосип. – Лиза замолчала, снова засомневавшись, что сейчас время признаваться, что она не совсем та, за кого себя выдавала. Точнее, совсем не так. Лиза поняла, что запуталась, и перевела разговор на другую тему. – Иосип, я тоже хочу сказать вам, что я благодарна вам за все, что вы для меня сделали, за доверие, за добро и отеческое тепло. Я хочу вас попросить…

– Проси, – улыбнулся Броз.

– Я знаю, что и после войны на вашем пути будут большие трудности, но вы их все преодолеете, потому что вы солдат. Вы, конечно, маршал, но вы солдат. Наверное, руководить государством трудно, труднее, чем наладить жизнь в своей семье или работу в каком-то небольшом хозяйстве. Международная политика – это постоянная борьба, я знаю, слышала, мне говорил… не важно кто… Пообещайте, что, как бы ни сложилась ваша жизнь, если вы станете во главе государства, вы не отречетесь от коммунистических идей в угоду богатству, каких-то других благ. Коммунистическая идея стоит того, чтобы за нее отдать все и пожертвовать всем. Как это делает наша страна. Останьтесь другом Советского Союза. Я знаю, что вы летите к нам для встречи с товарищем Сталиным. Поверьте, он не предложит вам ничего плохого или предосудительного. Все, что предложит товарищ Сталин, – будет на благо и нашего, и вашего народов. Будем друзьями, ладно?

– Будем, девочка, обязательно будем. – Улыбнувшись, Броз обнял Лизу и поцеловал ее в лоб.

– Вот и попрощались, – со слезами на глазах улыбнулась девушка. – Не знаю, удастся ли нам еще попрощаться, может, и времени на это не останется. Так вот мы заранее. На всякий случай!

«Дуглас» был тщательно проверен и заправлен. Самолет стоял на краю поля в ангаре, старательно замаскированном срубленными молодыми деревцами, которые меняли каждые три дня, чтобы засыхающая листва не выдавала замаскированный объект. Шелестов не находил себе места. Их перелет в Румынию был еще свеж в памяти. Этот способ сейчас и так близко от линии фронта был очень уязвим. Да, лететь недалеко и недолго. Долететь до Румынии и совершить посадку в районе города Бакэу. Там будет ждать конвой в составе усиленной танковой роты и роты автоматчиков. Охрана доставит Броза на военный аэродром, откуда его самолетом под охраной звена истребителей доставят уже в Москву.

Вечером Шелестов собрал группу, зажег керосиновую лампу и тщательно занавесил окна плотными шторами. Разведчики переглянулись, заинтригованные такими предосторожностями. Закончив приготовления, Максим достал карту и расстелил на столе. Он собрал всех, кто должен был лететь с Брозом в самолете и сопровождать его до аэродрома в Тушино. Кроме основной группы, здесь сидели и Лиза, и Федор Крылов.

– Завтра на рассвете «дуглас» должен взлететь и доставить нас вместе с Иосипом Брозом на советский прифронтовой аэродром. Это уже территория, контролируемая войсками Красной Армии, это наша территория. И на этом закончатся все самые опасные этапы операции.

– Но это же хорошо? – спросила Лиза, но, посмотрев на товарищей, поняла, что риторические вопросы здесь неуместны.

– Мы в этом самолете не полетим, – добавил Шелестов, проигнорировав замечание девушки.

– Я так понимаю, что на нем не полетит и Иосип Броз, – вставил Сосновский. – Фокусы с липовыми колоннами продолжаются? Что на этот раз, есть сведения?

– Есть здравое рассуждение, – возразил Шелестов. – Немцы для уничтожения лично Иосипа Броз Тито организовали уникальную и довольно замысловатую и во многом успешную тактическую операцию. Агентурная осведомленность, как показали результаты этой операции, у них высокая. Что спасло Броза? Немцы ошиблись? Опростоволосились? Нет, его спасла случайность. Ну, может, еще наш опыт и наше умение не совсем стандартно мыслить в таких условиях. Поняв, что Броз ушел из расставленных капканов, они бросят все и утрутся? Ничего подобного. Они будут стараться достигнуть своей цели до конца. До тех пор, пока будут реальные предпосылки достичь ее. Насколько сложно сбить транспортный самолет в прифронтовой полосе? При хорошо организованной схеме нападения и при условии, что немцы знают, когда и откуда взлетит «дуглас», шансов долететь у самолета нет. Мы можем дать гарантию, что здесь на станции Потоци среди югославов нет немецкого агента? Не можем.

– Согласен, – поддержал Шелестова Буторин, – прорваться сюда трем-четырем истребителям типа «фокке-вульфов», имеющих не только пулеметное, но и пушечное вооружение, пара пустяков. Три будут отвлекать, а один из-под туч в нужный момент, я бы сказал миг, спикирует и собьет неуклюжий и неповоротливый транспортник.

– Ваше решение, теоретики? – нетерпеливо вставил Коган.

– Самолет взлетает в назначенное время, мы уходим верхом на лошадях через Карпаты, – стал рассказывать Шелестов. – Броз в курсе, и он со мной согласен. Семь лошадей с верховыми седлами и две лошади с вьючными готовы и ждут нас. На рассвете самолет взлетает, а мы уходим в составе каравана. Людей, которые в курсе этой подмены, минимум. Только доверенные люди и люди, которые представления не имеют, что это и для чего.

– Одежда? – осведомился Сосновский, разглядывая свою ногу, ботинок на которой уже два дня как «просил каши».

– Лошадь, одежда, провизия и оружие приготовлены и ждут в пяти километрах отсюда в доме лесника. Утром, пока еще не рассвело, выезжаем отсюда на трофейном «додже». Машина сюда не вернется.

– Значит, это новая идея, а не наш запасной вариант? – спросил Коган. – Значит, готовиться надо к тому, что за нами будет погоня. Рано или поздно. Маршрут-то хоть никто не знает?

– С маршрутом мы сейчас с вами разберемся сами, – улыбнулся Шелестов. – У нас в запасе пять дней. Учитывая, что лошади у нас не отборные, а просто хорошие и здоровые, а идти нам придется в том числе и через горы, то в день мы сможем проходить километров семьдесят – восемьдесят. Наш маршрут и контрольные точки я укажу в радиограмме. Сегодня ночью отправлю шифровку для Платова. Он обещал, что нас по пути подхватят и переправят. Они готовят несколько разведгрупп со знанием местности и языков.

– Нельзя сразу было собрать такую группу, – проворчал Коган. – Со знанием языка, местности…

– Не ворчи, Борис, – рассмеялся Шелестов. – Ты же знаешь, что тогда был цейтнот и Броза надо было срочно выводить. Мы и так чуть не опоздали. Немцы успели начать свою операцию «Ход конем». Давайте займемся планированием маршрута. А потом придумаем пароль. Может получиться, что группа, которая выйдет на нас, застанет… э-э не всех. Поэтому пароль должны знать все члены.

Утро было темным и пасмурным. На затянутом пеленой небе не было ни звездочки. Дождь прекратился еще в полночь. Облачность, как и обещали синоптики, увеличилась. Можно было взлетать. Самолет стоял на взлетной полосе у края поляны. В ангаре два пилота и штурман сидели на пустых ящиках и курили в рукав. Шелестов и Броз вошли в ангар как привидения, в брезентовых плащах, накинув на головы капюшоны. Командир экипажа подозрительно посмотрел на незнакомцев, но, когда Броз сбросил с головы капюшон, пилот подскочил и вытянулся, отдавая маршалу честь. Броз остановил его доклад, осмотрелся в полумраке ангара и подвинул ближе к летчикам еще один ящик. Он сел и предложил командиру тоже садиться.

– Вот что, товарищи, – заговорил маршал. – Боевая задача у вас будет необычная. Я даже не хочу вам приказывать. Но если вы откажетесь лететь, то я пойму и никаких последствий для вас из-за отказа не будет.

– Мы не понимаем, – заговорил пилот. – У нас есть приказ, и мы его должны выполнить. К чему эти разговоры, товарищ маршал?

– К тому, что самолет полетит пустым, – ответил Броз, терпеливо выслушав летчика. – Ни я, никто другой на нем не полетит. И скорее всего, вас по дороге атакуют немецкие истребители и попытаются сбить.

– Приманка, значит, – засмеялся второй пилот, блеснув в темноте белыми зубами. – Кошки-мышки. Они за вами охотятся? Думаете, что фашисты пронюхали про этот рейс?

– Не исключено.

– Нечего тут обсуждать, товарищ маршал! – Командир экипажа строго посмотрел на своих подчиненных. – Приказ получен, вы взлетаем. На войне в воздухе случается, что вражеские истребители нападают на наши самолеты.

– Хорошо, спасибо, товарищи! – кивнул Броз. – Слушайте еще приказ. Штурману заранее определить на всем протяжении маршрута возможные места, подходящие для вынужденной посадки. Это первое. Второе, если вас атакуют истребители, вам нужно продержаться всего одну их атаку. Маневрируйте, выполняйте все виражи, которые у вас предусмотрены на такой случай. Но только одну атаку! Потом, если даже в самолет не попало ни одной пули, ни одного снаряда, вы уходите на вынужденную посадку. Садитесь, включаете радиомаяк и уходите подальше от самолета. Пробирайтесь в сторону наших частей или партизан. Приказ ясен?

– Так точно, товарищ маршал. – Командир экипажа поднялся. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте, товарищи! – Броз пожал руки каждому члену экипажа, продолжая повторять: – Бросаете самолет и уходите. Самолет это всего лишь техника, железо. Вы дороже этого железа, ваша жизнь важнее. Только сымитировать вынужденную посадку и сразу уходить.

Пилоты ушли, и вскоре в поле заработали моторы самолета. Шелестов и Броз продолжали стоять в ангаре, глядя на темнеющий невдалеке самолет. Шелестов посмотрел на часы, но маршал сказал ему:

– Не спешите, успеем. Пусть взлетят, мне хочется пожелать пилотам успеха. Они рискуют жизнью только из-за меня. Это самый неприятный приказ, который мне приходилось отдавать на войне.

– Давайте смотреть на вещи шире, товарищ маршал, – возразил Шелестов. – Вы – это сейчас самое важное, что есть у Югославии. Вы – это ее сила. Вы – это ее армия и доверие к вам народов, населяющих Югославию, это доверие лидеров других стран. Случись что с вами, и вся эта работа пойдет прахом. И новый человек, не имеющий вашего опыта, без вашего ума не сможет сделать и десятой доли того, что удалось сделать вам. Так что эти пилоты сейчас не вас лично спасают, не из-за одного человека рискуют головой, а ради будущего Югославии, ради победы Югославии над фашизмом вместе с другими странами. Такое объяснение ситуации вам больше нравится? Мне – да!

Пока была возможность, командир вел «дуглас» под самой кромкой облаков. Рассвет ударил в глаза, когда солнце поднялось над Карпатами. Здесь уже в облаках не спрячешься. Облачность таяла буквально на глазах, как сахар в стакане горячего чая. А потом появились истребители. Надеяться, что это советские самолеты, хотелось, но расстояние от советского фронта до этих мест было предельное для русских истребителей.

Пилот задрал нос самолета и повел его вверх, выжимая из моторов все, на что они были способны. Еще немного потянуть вверх тихоходную машину. Истребители пронеслись мимо, мелькнули кресты на фюзеляже и хвосте.

– Атаковать с хвоста не будут, – крикнул второй пилот. – Их солнце слепит так же, как и нас!

Командир увидел, что самолеты заходят сбоку под углом. Еще немного держать по курсу машину, пусть они начнут стрелять. Еще минута, еще полминуты. И вот он увидел дымные трассы, протянувшиеся к его машине, и резко подал штурвал вперед. «Дуглас» ухнул вниз и пошел, пошел, все набирая скорость, воя моторами.

– Есть попадание! – крикнул сзади штурман. – Пробоины в области хвоста!

Командир стиснул зубы, сердце, казалось, поднялось к самому горлу вместе с желудком. Под таким углом снижаться очень опасно. Еще немного, лес уже близко. «Помогай!» – прохрипел он. И второй пилот стал вместе с командиром тянуть рукоятку на себя. Еще! И самолет начал выравниваться.

– Штурман, сколько до площадки?

– Курс восемьдесят пять, три с половиной, командир!

– Понял, идем на вынужденную…

Меняя высоту, делая резкие повороты, насколько это вообще можно было желать на транспортном «дугласе», экипаж выдержал еще две атаки. Левый мотор задымил, когда они вышли к ровной площадке, на которую могли сесть.

– Левый встал, командир!

– Внимание, сажаю!

Увеличивая угол подкрылков, летчики сумели удержать машину, но посадка все равно получилась жесткой. Удар! Снаружи хрустнули ветки кустарника или молодые деревца. Самолет подпрыгнул и снова ударился шасси о землю. Его несло на стену деревьев. Сто метров, двести метров, триста…

– Тормози!

Самолет клюнул носом и встал прямо, когда ветки деревьев все же разбили передние стекла. Второй пилот вытер рукавом комбинезона с лица пот вместе с кровью. Ему рассекло лоб осколками. Летчики поспешно отстегивали ремни, потом открыли люк и спрыгнули на землю. Последним штурман выбросил аварийный запас и спрыгнул сам.

Они бежали по лесу, посматривая вверх. Истребители не уходили. То и дело над самолетом проносились крылья с крестами и стучал пулемет. Каждый понимал, что опасения маршала были обоснованны. Значит, если бы он полетел с ними, все было бы так же или еще хуже. Через час летчики остановились в лесу у ручья и с жадностью стали пить чистую ледяную воду. Над головой прошли два немецких бомбардировщика. Их проводили глазами, а потом гул усилился.

– Встали в круг? – прокомментировал командир. – Бомбить будут. Так это они наш «дуглас» сейчас будут бомбить!

– Пусть. – Второй пилот сидел и терпеливо ждал, когда штурман забинтует ему лицо. – Нашим на передовой меньше бомб достанется.

– Бомбы бомбами, – проговорил командир. – А вот не дождаться бы нам карателей с собаками. Если они думают, что командующий летел с нами, то обязательно постараются это проверить. Поднимайтесь и бегом по ручью. Из воды ни на шаг!

Первые сутки прошли спокойно. Лошади мерно, шаг за шагом преодолевали расстояние, неся на себе и груз, и людей. Шелестов почти сутки не отрывался от карты и от бинокля. Маршрут слишком приблизительный, составлен по словам тех, кто знал эти проходимые тропы через карпатские перевалы. Дальше, на территории Румынии, можно было надеяться на Крылова. Федор полгода воевал в составе румынского партизанского отряда и во многих местах побывал сам. Сейчас самым главным было обходить населенные пункты, даже маленькие. Но в предгорьях, да и там, выше в Карпатах, населенные пункты всегда тяготели к рекам. Поэтому Шелестов старался быть внимательным именно тогда, когда они приближались к рекам.

На ночлег встали на небольшой поляне в глубине леса, откуда не будет виден огонь костра. Лошадей расседлали, осмотрели спины, ноги, особенно копыта. Не слетела ли где подкова, нет ли потертостей. Буторин, как главный специалист по устройству быта в походных условиях, тут же выкопал под раскидистым деревом ямку, в которой развел костер. Он называл такой костер «индейским». Огонь такого костра не виден издалека, а дым распадается в кроне дерева и не выдает людей, не поднимается над лесом.

Лиза, насыпав в котелок крупу, залив ее водой, смотрела, как Буторин вешает котелок над огнем.

– Виктор Алексеевич, а сколько вы вообще знаете видов костров? Вы все делаете как заядлый путешественник. Вы геологом не работали в тайге?

– Нет, не работал, – усмехнулся Буторин. – Война многому учит. Да и учителя были хорошие. Если я живой, значит, был хорошим учеником. Просто мне часто приходилось пользоваться этими навыками… э-э по роду службы. А сколько видов костров я знаю? Ну, на разные основные случаи жизни знаю все. Вот этот потайной костер. Костер, чтобы обогреть нескольких человек, жаркий костер. Есть еще костер, который позволяет сушить большое количество обуви и одежды. Есть костер, с которым тепло спать, когда он тебя греет с обеих сторон. Но это уже два костра.

– А когда ветер?

– А когда ветер, то лучше всего разводить костер под названием «камин». Забиваешь с той стороны, откуда ветер, два колышка чуть под наклоном. И укладываешь одно на другое полешки. Получается стенка. Она и от ветра огонь защищает, не сдувает пламя из-под котелка, и дрова сами в костер скатываются. Знай себе только сверху свежее полешко подкладывай на стенку.

– Эх, с вами после войны было бы здорово в поход сходить. И чтобы звезды и песни у костра под гитару и никаких фашистов, погонь и тайн.

– Ты еще картошку в золе вспомни, – рассмеялся Буторин и посмотрел на Броза. Маршал снова сидел и что-то писал в своем блокноте, изредка отрываясь и задумчиво глядя вдаль. – Наверное, он сейчас видит светлое будущее.

– И я вижу! – вдруг горячо проговорила Лиза. – Вы только вспомните, как все было! Праздничные демонстрации, счастливые лица людей, гудки заводов, новые улицы, новые свершения. Девочки с белыми бантами первого сентября идут в школу, студенты с портфелями. Я помню лекции в университете и мысли о том, как я выйду из стен вуза и стану работать для своей страны, и аж дух захватывало! А у вас?

– У меня. – Буторин задумчиво посмотрел вдаль и как-то не очень весело улыбнулся. – У меня дух от другого захватывало. Или вон у Михаила Сосновского. Он тогда в Германии работал несколько лет, видел, как зарождается нацизм, как Гитлер к власти приходит. Демонстрации, говоришь, музыка, духовой оркестр в Парке культуры и отдыха, вышка в бассейне… Это вы, девочки с бантами, просто не знали в то время про Халхин-Гол, про озеро Ханка. Про то, как у нас не было иного выхода, видя, как сгущаются тучи вокруг Родины, отодвигать государственную границу от Ленинграда. Потому что Финляндия откровенно поддерживала Гитлера. Мы воевали в болотах Карелии, мы воевали в Испании, потому что нацизм и там поднял голову, а республика хотела жить и не знать коричневой чумы.

Буторин замолчал, понимая, что продолжать не стоит. Не стоит вспоминать и рассказывать этой девочке еще и про аресты, про камеру и допросы, про угрозу высшей меры наказания, о том, как это – сидеть в камере и знать, что на тебя собирают материал, чтобы обвинить в измене Родине. А ты не виноват, ты хочешь бороться, сражаться. Зачем ей знать, что и группу собрал Платов именно из таких вот отчаявшихся, но опытных и умелых людей. И железной волей Берии следствие в отношении их четверых приостановили и отправили выполнять сложные задания. И каждый знал, что, оступись, не выполни очередной приказ, и ты снова окажешься в камере. И приговор, пусть и незаслуженный, будет приведен в исполнение. Прошло несколько лет. Нет уже и приговоров. Члены группы полностью оправданы, даже им возвращены звания и награды, а все равно иногда тягостно бывает на душе. Зачем об этом знать этой светлой девочке. Не дай ей бог хлебнуть такого же на Родине после возвращения…

Утром, затушив костер, забросав его землей и заложив кострище дерном, группа проверила, что не оставила после себя заметных следов, снова двинулась в путь. Режим движения с учетом ухода за лошадьми выработался простой: две остановки за день на отдых лошадям, дать им попастись. Третья остановка уже на ночлег.

– Там мосток есть. – Коган опустил бинокль и посмотрел вниз с дерева на товарищей. – Населенных пунктов не видать, дороги тоже. Наверное, просто самое удобное место для переправы. Лошади пройдут, а машина или повозка нет.

– Хорошо, спускайся, – махнул рукой Шелестов. – Подойдем поближе, осмотримся. А там видно будет. Эй, Борис, ты там гнездо вить собрался? Спускайся!

И тут все замолчали, потому что Коган, сидя почти на самой верхушке большой старой березы, смотрел в бинокль не в сторону мостка, а в противоположном направлении. Смотрел и молчал. Наконец он принялся спускаться, причем с заметной поспешностью. Спрыгнув и отряхивая руки, он подошел к товарищам.

– Парашютисты. Больше десяти. В воздухе видел восемь, но купола уже были на земле. И два планера на моих глазах сели. Большие, десантные.

– Расстояние? – тут же спросил Шелестов, доставая карту.

Карты этой местности были не совсем подходящего масштаба. Крупномасштабных карт взять было неоткуда, поэтому приходилось пользоваться теми, что есть. Но общее представление о местности все же получить было можно.

– Километров пять, не больше, – ответил Коган и посмотрел на карту. Подумав, ткнул пальцем. – Наверное, вот здесь. Тут открытое пространство. Удобное для приземления десанта.

– Значит, они понимают, куда и каким маршрутом мы идем, – сказал Броз.

– Скорее всего, это направление одно из нескольких, которые они проверяют, – добавил Сосновский. – Если там среди десантников есть опытные горные егеря, они увидят наши следы. Следы костров, следы лошадей, конский навоз.

– Надо спешить, – заявил Броз. – Пока мы верхом, они нас догнать не смогут. По крайней мере, им будет трудно это сделать.

– Но у них наверняка рация, – хмуро заметил Шелестов, пряча карту в планшет, – и они, если убедятся, что нашли наши следы, могут вызвать подкрепление. Причем высадить его чуть ли не нам на головы.

– От лошадей надо избавляться, – подвел итог Буторин. – Перейти мост и от моста избавиться тоже.

Группа двинулась напрямик через лес к реке. До моста не больше километра, и добраться туда надо как можно скорее. Коней торопили и подстегивали. Когда до моста оставалось всего около сотни метров, Шелестов отметил, что никакой дороги к мосту нет. Значит, пользуются им редко. Может быть, раньше пользовались чаще, но теперь война, не до поездок. Многие населенные пункты опустели. А следы от колес каких-то повозок и следы лошадей были на траве еле видны. Неделю, может быть, месяц тут никто не проезжал. А может, и не проходил даже.

Шелестов остановился и поднял руку. Группа замерла на опушке под прикрытием деревьев. Коган слез с лошади и подошел к командиру. Они осторожно приблизились к мосточку, и Коган подтвердил, что именно его видел с дерева.

– Хорошо выстелен досками, опорные балки крепкие, – задумчиво сказал Шелестов. – С лошадьми пройдем. А потом подожжем его? Получится, что сами выдали себя этим. Немцы все поймут. Просто так никто жечь мост не станет. И дым им подскажет, куда идти.

– Ну а если не поджечь, они нас через сутки все равно догонят, – покачал Коган головой. – Мы просто решение будем откладывать. Все равно бой принимать. Хоть так, хоть эдак. Надо их как-то обмануть, заставить направиться в другое место.

– Точно, за лошадьми! – обрадовался Шелестов. – Это может сработать. Глядишь, сутки или двое выиграем. А нам, чем ближе Румыния, чем ближе партизанские районы, тем лучше.

Вернувшись к группе, Шелестов велел Буторину ждать сигнала. Перевести группу через мост и уйти дальше за деревья, чтобы не было видно лошадей. Разведчики приготовились к бою, а Шелестов быстро перебежал по мосту на другую сторону. Вода бушевала и кипела внизу под мостом. До воды было метров десять. Не так-то просто будет переправиться в этом месте без моста. А найти более удобное место потребует времени. Махнув рукой, он велел переходить Когану. Оставив Бориса у моста, за десять минут Шелестов обежал весь лес возле переправы, так и не заметив ничего подозрительного. Вернувшись, он велел переправляться всем.

– Будь здесь, ты замыкающий, а я покажу всем, где оставить лошадей, – приказал подполковник.

Они прошли около ста метров, когда лес стал более густым. Вдоль русла реки, врезавшегося в скалы, лес был реже. Когда все спешились, Максим рассказал о своем плане.

– Ну, вот и кончилось наше комфортное путешествие. Федор, ты же вырос в деревне, с лошадьми справишься?

– Так точно, – кивнул солдат. – Чего ж не справиться. Лошадки у нас умные, послушные.

– Тогда план такой. Снимаем часть груза с лошадей. Берем только самое необходимое, без чего мы не сможем обойтись четыре-пять дней. Самое главное – это патроны и гранаты. Федор уводит лошадей в сторону, оставляет побольше следов. Задача увести десантников в сторону километров на двадцать – тридцать. Затем он возвращается вот в эту точку. Смотри, Федор. Видишь на карте этот поселок с водяной мельницей? Запомни ориентиры. Встречаемся на мельнице. Мы раньше будем там, значит, мы ждем. Если ты первый дойдешь, тогда ты нас ждешь. Если нас два дня нет, уходи к линии фронта. Требуй связи с Платовым. Он о тебе знает.

– Вы меня тоже лишнее время не ждите, товарищ подполковник, – кивнул Крылов. – У вас важное задание, а я как-нибудь выкручусь. Румыния мне знакома. Не пропаду.

– Хорошо… Виктор, вам с Борисом сжечь мост, мы с Михаилом уводим группу подальше. Пойдем самыми глухими местами. Догоняйте!

Буторин вместе с Коганом вернулись на мост, оставив в нескольких метрах свое оружие и вещевые мешки. Коган посмотрел на мост, присел на корточки и заглянул под настил, на опорные балки в начале и конце моста. Средняя его часть висела в воздухе.

– Ну, опытный диверсант, – спросил он у Буторина. – Есть идеи, как уничтожить это гениальное творение рук человеческих? Взрывать будем или как? А если взрывать, то в каком месте?

– Нам шуметь нельзя, – покачал Буторин головой. – Жечь надо. Придется пожертвовать четыре гранаты. Дерево сухое, думаю, займется быстро, да так, что не потушить. Давай-ка вот здесь, где горизонтальная часть опирается на столбы. Прогорит, так весь настил все равно в реку упадет. Одним концом он же не удержится.

Вывернув взрыватель, Буторин стал сыпать порох на настил моста. Коган сбегал к лесу и набрал пару охапок сухого хвороста. Через несколько минут Буторин поджег пучок сухого мха, подождал, когда тот разгорится, а потом бросил на порох. Вспышка света заставила обоих отвернуться, а потом жарко заискрился огонь, занялся хворост. Пришлось отойти подальше. Горело хорошо, но пламя было слишком маленькое, хотя настил и занялся так, что не потушить. Разведчики снова сходили в лес и принесли еще по две охапки хвороста. Дело пошло быстрее, и скоро начало моста полыхало пламенем в рост человека.

– Подождем, – предложил Буторин. – Если кто с той стороны кинется через мост, то еще можно сдуру хворост разбросать и пробежать. Если что, встретим огнем, а минут через пятнадцать тут так будет гореть, что и пожарная машина не поможет.

Разгоралось и правда очень хорошо. Сухое дерево почти не давало дыма, и была надежда, что десантники с расстояния в несколько километров не заметят огня. А вот то, что они могли знать о существовании моста, разведчики предполагали. Наверняка командование отправило их на задание, снабдив крупномасштабными картами местности, где предполагалось действовать.

– Немцы, – толкнул Буторин Когана в бок локтем, и оба опустились за кустарник, приготовив оружие.

– Вот тебе и пять километров, – проворчал Борис. – Откуда они здесь взялись?

– Хорошо, что тушить не бросились, – ответил Буторин. Но они теперь знают, что мы рядом, что они нас догнали. Хотя я думаю, что это не вся выброшенная с парашютами группа. И не те, кто приземлился на планерах. Скорее всего, это какая-то первая группа, которая должна была прикрывать высаживаемую основную группу, или это те, кто, например, вчера тут появился на пути нашего следования.

– Мост им уже не потушить, ишь как горит! – с довольным видом прошептал Коган. – Надо сделать так, чтобы они пошли по следам копыт, чтобы за Федором отправились.

– Ну, это просто, – рассмеялся Буторин и дернул затвор «шмайсера». – Начинаем концерт. Занимайте места в партере согласно купленным билетам в кассах Госконцерта и у распространителей.

Первая точная очередь, и один десантник на опушке рухнул в траву. Второй повалился рядом и стал отползать, держась за бедро. Коган выстрелил куда-то правее, и сверху полетели сбитые ветки дерева. В ответ сразу стали отвечать автоматы. Засуетились, прячась за камнями и за деревьями, фигуры в одинаковых десантных непромокаемых клеенчатых куртках. Пули засвистели так близко, что разведчикам пришлось отползать назад на опушку. Здесь они разделились и стали отходить, отстреливаясь короткими очередями. Затем, когда от реки их уже невозможно было разглядеть, они подхватили вещевые мешки и побежали к своей группе.

– С кем вы там? – удивленно спросил Шелестов. – Все получилось?

– Наверное, другая группа десантников, – ответил Буторин, отдышавшись. – Разглядели их отлично, но по мосту им уже не пройти. Горит хорошо, на зависть! Немножко постреляли. Троих, кажется, вывели из строя. А дальше уж как они сами решат. Или брод искать будут, или переправу станут наводить. Ну, мы обозначились, что здесь находимся, а дальше, как Федор следы оставит. Желательно, чтобы заметные.

– Заметные, – кивнул Шелестов. – Хорошие следы. Девять лошадей – это вам не ишак с поклажей, подковы траву выворачивают. Все, уходим!

До конца дня, выбиваясь из сил, группа шла на восток. То поднимаясь выше в горы, то спускаясь. Почти все выбились из сил. У Броза снова открылась рана на руке. Разведчики рассчитывали, что им удалось оторваться от немцев, что десантники пошли по следам лошадей. Если это так, если Крылов увел их километров на тридцать в сторону, то снова найти небольшую группу людей будет очень сложно. Тем более что теперь они шли по каменистой почве, где почти не остается следов. Солнце уже начинало садиться за спиной, когда Сосновский, шедший во главе группы, вдруг поднял руку, потом махнул, приказывая всем лечь и замереть, а сам пополз вперед.

Шелестов приложил палец к губам и знаком велел занять круговую оборону. Лиза сидела возле маршала, держа автомат наготове. Сосновского не было минут двадцать. Потом он вернулся и сел возле товарищей, вытирая пот. Выглядел Михаил встревоженным.

– Что там? – спросил Шелестов. – Немцы?

– Да, – кивнул Сосновский. – Десантники. Не очень много, но, возможно, и остальные неподалеку. Черт, откуда они здесь? За полдня мы могли оторваться, а они опять впереди.

– Это другие, – возразил Буторин. – Горы, тут путей не так много. Вот они и пытаются перекрыть основные направления и основные перевалы.

– Надо затаиться, – предложил Броз. – В темноте идти опасно, да и бесполезно. Может быть, они остановились на привал и скоро уйдут. Или уйдут утром. Ввязываться в бой опасно, мы выдадим свое местоположение.

– Так, спокойно, – поднял руку Шелестов. – Во-первых, их тут не может быть очень много. Не батальон же немцы сбросили. Ну, две, ну, три группы на основных предполагаемых направлениях. Три группы человек по десять – пятнадцать. Не думаю, что их больше. А вот если у них в каждой группе рация, тогда каждый наш шаг будут знать все группы.

– Смотрите, – указала Лиза рукой, – там, кажется, пещера. Может, спрячемся в ней?

– Ох уж эти пещеры, – проворчал Коган. – Я сейчас проверю.

В тишине разведчики просидели около получаса. Немцы готовили еду, и по лесу потянуло запахом мясной каши. Это могло означать, что они не предполагали нахождения рядом противника. Наверное, ждали сообщения. А если они не противника ждали, а дополнительные силы?

Коган вернулся улыбающийся и потрепал девушку по плечу. Все посмотрели на Бориса с недоумением и надеждой. Интересно, что он там такого нашел?

– Вот глаза у девчонки, – улыбнулся Коган. – Это не пещера, это трещина в скале. Сквозная. Не очень высокая, наклонная, а в середине случился какой-то обвал, и там не пролезть. Дыра только под потолком и то такая, что кошка не пролезет.

– Выбора нет, пошли туда, – принял решение Шелестов. – Спрячемся там. Вход замаскируем. Вон молодые осинки. Их можно срезать у комлевой части ножами. Без стука топоров обойдемся. Утром немцы, возможно, уйдут. Брезентом закроем вход изнутри, и тогда можно даже развести костер. Брозу нужно горячее питье, ему нужно восстанавливать силы. Нам только воспаления не хватало. Обработаем рану.

Разведчики по одному перебрались в пещеру. Сосновский и Коган принялись срезать тонкие стволы осинок и выставлять, закрывая вход в пещеру. Он был узкий, меньше метра, и деревьев понадобилось не очень много. Закрепить кусок брезента изнутри тоже удалось без проблем. Сосновский остался по другую сторону брезента в боевом охранении, остальные расположились лагерем внутри. Шелестов, подсвечивая фонариком, осмотрел с Коганом завал в середине.

– В принципе, разобрать завал можно за полчаса, – предположил Максим. – Только шум будет, если эта гора камня вдруг полезет вниз, осыплется. Или если сверху еще начнет падать.

– Слушай, – вдруг серьезно заявил Коган. – Проход ведет на другую сторону гряды. Через верх немцам туда добраться непросто. Понадобится не один час, а может, и альпинистское снаряжение. Место очень хорошее, острые скалы. Ты только представь. Утром, если немцы не уйдут, и тем более если к ним подойдет подкрепление, они ведь могут начать обыскивать тут все вокруг, решат, что нас еще нет, и станут занимать позицию. Точно нас найдут. А если мы сами, первыми утром нападем на них?

– И что дальше? – не понял Шелестов.

– Двое завязывают бой. Двое под этот шум в пещере разбрасывают завал. Очистив проход, они вступают с немцами в бой. В это время Лиза с маршалом уходят на ту сторону гряды и идут к месту рандеву. Двое суток они продержатся без нас. А мы в это время потреплем немцев и уведем их за собой назад. Оторвемся и тоже к месту встречи.

– А если не оторвемся?

– А если Луна на Землю упадет? – ехидно ответил Коган. – Гадать будем? Чего это мы не оторвемся? Двумя парами будем действовать. Двое, когда включатся в бой, могут атаковать с фланга. Нанесут урон, и первая пара уйдет. Немцы пойдут за второй парой, если будет кому, их атакует первая пара. Мы что, так никогда не делали?

– В принципе, согласен, – подумав, ответил Шелестов. Он вытащил из кучи камня плоскую плиту расслоившейся породы весом килограммов десять и положил рядом. Еще один такой же кусок. Отряхнув руки, кивнул: – Если всю ночь работать, то можно и без шума, если с шумом, до за полчаса раскидаем. А то и быстрее. Можно же просто наверху лаз расширить, чтобы человек пролез. А если ночью работать – нужен свет, а костры жечь всю ночь здесь не получится. Они нас сразу заметят… Ладно, Боря, хорошо придумал. Пошли к ребятам.

Объяснив группе свой план, Шелестов приказал всем отдыхать. Буторин отправился сменить Сосновского у входа, чтобы тот мог поесть. Выслушав план и уминая тушенку из банки ножом, Сосновский смотрел больше всего на Лизу. Девушка выглядела подавленной. Михаил отозвал ее в сторону, посмотрел в глаза при свете костра и спросил:

– В чем дело?

– Я боюсь, – тихо ответила Лиза и опустила голову.

– Что я слышу? – уставился на нее Сосновский. – И это мне говорит та самая отчаянная девчонка, которая приказала меня расстрелять, которая рванула прямо через занятую немцами территорию на станцию за подмогой, та, которая с самого начала войны воюет в Югославии, да так, что ее уважает сам лидер югославских коммунистов? Я сплю или брежу?

– Перестань, Михаил, – отмахнулась Лиза и закрыла лицо руками. Оторвав руки, она посмотрела разведчику в глаза. – Неужели ты не понимаешь, о чем я говорю, чего я боюсь. Я не струсила, я боюсь, что не справлюсь с таким заданием. Вместе с вами я готова сражаться и даже умереть. А вот в одиночку вывести раненого Иосипа, защитить его, довести до нужного места по незнакомой местности… Я могу не справиться.

– Ты справишься, – улыбнулся Сосновский. – Ты чего запаниковала? Иосип нормально себя чувствует, у него не поднялась температура, его не лихорадит. Это значит, что нет заражения, что с раной все нормально, просто она у него открылась. У него просто слабость. Мы ему рану промыли, продезинфицировали. Дали лекарство. К утру он будет как огурчик и сам тебя доведет куда надо. Он же боец, солдат! Ты нужна для того, чтобы было кому прикрыть спину, чтобы было с кем посоветоваться, да просто помочь с какой-то мелочью, подежурить, когда он ляжет хоть немного поспать.

…Ночь прошла спокойно. Разведчики по очереди несли караул у входа. Из пещеры не было видно, что происходит у немцев, но выходить в ночь наружу Шелестов запретил. И только на рассвете, когда наступила его очередь охранять вход, он выбрался и прошел около сотни метров в сторону лагеря десантников. Первым делом он увидел часового. Круглая каска, подшлемник и автомат в руках. Парашютист внимательно смотрел по сторонам, прислушивался. Ясно, что он не один в карауле. Есть еще солдаты, которые охраняют лагерь. Но ясно, что десантники здесь, никуда не ушли. Вот цели их непонятны, а это плохо. Шелестов долго наблюдал за немецким лагерем. А посчитать количество фашистов он точно не смог. Подходить ближе было опасно. Парашютисты – это опытные бойцы, хорошо обученные. С этими шутки плохи. Поняв, что больше ничего не увидит и не узнает, Максим вернулся в пещеру.

– Ну, что там? – сразу же поднялся Буторин.

– На месте. Спят, охрана бодрствует. Пересчитать не смог, но видел человек восемь. Думаю, их не меньше десяти или пятнадцати. Если удастся удачно атаковать, то любые потери для них будут существенными. И если они посчитают, что нас много, то тоже будут вести себя осторожно.

– Кого возьмешь с собой? Может, я начну?

– Ты мне здесь нужен, Витя, – покачал Шелестов головой. – Ты с завалом разберешься, а как проводишь Тито с Лизой и к нам на помощь придешь, откуда ударить, сообразишь лучше других.

– Михаила возьми. Он шустрый, стреляет лучше других. Опять же речь немецкую услышит и поймет, о чем разговор. Они ведь с перепугу начнут кричать, команды отдавать.

– Ты прав. Поднимай людей.

Через полчаса все были готовы. Шелестов переглянулся с Сосновским. Тот кивнул, подтверждая, что готов. Максим пополз вперед до намеченного рубежа с камнем почти в его рост. Оттуда будет виден весь лагерь, только действовать придется интуитивно и соображать мгновенно. За камнем Шелестов выложил четыре гранаты, развел немного усики предохранительной чеки, чтобы легче было вытаскивать, и поднял руку. Через несколько секунд короткая автоматная очередь прорезала лесную тишину. Немецкий часовой рухнул, не издав ни звука. Второго часового на дальнем конце площадки достать не удалось, потому что он моментально юркнул в укрытие. Зато в лагере все повскакали с мест, и тогда туда из-за камня полетели одна за другой гранаты. Шелестов схватился за автомат, когда раздался первый взрыв, послышались вопли раненых, Сосновский стрелял и стрелял, поводя стволом автомата, выбирая цели наверняка. В него тоже начали стрелять, но он пока даже не скрывался. И когда четверо парашютистов бросились за деревья и стали его обходить, Сосновский спрятался за камни и перебежал на следующую позицию.

Шелестов сделал несколько очередей, опустошил обойму и тоже сменил позицию. Они с Сосновским постепенно смещались вправо, вытягивая немцев за собой, чтобы Буторин и Коган атаковали их с фланга или даже с тыла. Это для врага будет шоком. Сейчас они с Сосновским убили и ранили шесть или семь человек. В лагере оказалось около двадцати немцев, и пока фашисты были опасны, они могли запросто и в таком количестве перебить всю группу.

Снова высунувшись, Шелестов открыл огонь. Но теперь он не видел целей. Десантники попрятались, умело применяясь к местности. И они явно пытались обойти их с Сосновским с флангов. В воздухе что-то мелькнуло, и Максим сразу понял, что это граната. Он прыгнул за камни вправо, упал на живот, сильно ударившись коленом, и тут же перекатился дальше за камни. Ударило взрывной волной, нос забило пылью и гарью. Шелестов стал отползать, когда услышал невдалеке крики немцев. Кто-то активно командовал, и фашисты были совсем рядом.

«Я даже не успею встать», – подумал Максим и выставил автомат перед собой. И тут воздух прорезали новые автоматные очереди. Два взрыва один за другим заставили замолчать автоматы. И тогда Шелестов рискнул подняться, не высовывая головы над камнями. Первое, что он увидел, это раненого десантника, который лежал в пяти метрах от него и зажимал окровавленный бок. Увидев Шелестова, он вытаращил глаза и стал что-то нащупывать рукой возле себя. Максим хладнокровно добил немца короткой очередью и бросился вправо.

Немцы отходили, Шелестов успел увидеть длинную антенну рации на спине десантника, а потом сбоку раздался протяжный свист. Обернувшись, Шелестов увидел Буторина, который показывал поднятый вверх большой палец. Значит, Иосип и Лиза ушли. Максим побежал, спускаясь вниз с камней. Справа спускался Сосновский. Когда группа отошла от места боя метров на четыреста, Шелестов еще раз спросил:

– Все чисто? Десантники за ними не пойдут?

– Да мы успели там сверху опять камней набросать, – усмехнулся Буторин. – Да и после такой стрельбы им сейчас не по пещерам лазить, а нас догонять, красавцев. Мы же половину перебили. Они теперь как псы в нас вцепятся.

– Тогда бегом, ребята! – скомандовал Шелестов.

Разведчики побежали по каменистой земле между деревьями, и каждый думал о своем. У каждого свои ассоциации с этими горами, с этим лесом. Кто-то вспоминает отдых в Крыму до войны, кто-то финскую кампанию, а кто-то просто запах хвои. И не обязательно летом. Может быть, в преддверии Нового года, может быть, даже в далеком детстве.

– Немцы! – заорал Коган и, мешком повалившись на землю, открыл огонь из автомата, почти не целясь. Он откатился с тропы, продолжая стрелять. Разведчики бросились в разные стороны, хотя врага почти никто не увидел.

– Сюда, вправо! – позвал Шелестов, забегая за скалу. Там виднелась открытая почва почти без камней, и этот участок вился, как загадочная сказочная тропа, что вела к замку гномов.

Буторин и Сосновский бросились следом, забежали за скалу и остановились, но Шелестов снова прикрикнул на них:

– Вперед, вперед! Уходите. Мы догоним.

И снова бег, и снова Коган каким-то чудом сумел добраться до камней, когда пули уже били в камни вокруг него. «Заговоренный, что ли!» – облегченно подумал Шелестов, когда Борис пробежал мимо него целый и невредимый. По всем законам физики и баллистики он не должен был уцелеть, но он уцелел. Всех предупредил, первым открыл огонь и уцелел, выбрался.

– Рация! – хрипло дыша, крикнул на бегу Буторин. – Они нам дорогу перекрывают. Уводить надо!

«Долго мы так не продержимся, – подумал Шелестов. – Рано или поздно они загонят нас в ловушку. Нужна река. И она где-то северо-западнее. Объяснять некогда, останавливаться нельзя. Только скорость и время».

– Ребята поднажали. За мной…

И они побежали следом, не спрашивая ни о чем. Пару раз группа оказывалась в пределах прямой видимости, и тогда немцы открывали огонь, что называется, «на удачу». Триста метров для «шмайсера» – это слишком много. Но пули свистели рядом, попадали в камни и деревья. А потом Шелестова как будто окунуло в горячее молоко. От радости бросило в жар. Река, вот она! Поток мощный, бурный. Да, с камнями. Но это сейчас не самое страшное. Главное, что она унесет их от немцев. И нужно преодолеть последний открытый участок.

– Прыгаем! – заорал Шелестов. – Всем прыгать! Хоть километр проплыть, прыгаем…

Они прыгнули. Без раздумья, без расчета и даже толком не видя куда. Прыгнули в последний момент, когда воздух рассекали автоматные очереди. Шелестов подбежал к высокому берегу последним. Он увидел головы Буторина и Когана. Сосновский замешкался на берегу, чуть согнувшись. То ли шнурок завязывал, то ли что-то обронил. Максим недолго думая столкнул Сосновского в воду и полетел с ним вместе.

Ледяная вода обхватила, сковала по рукам и ногам и поволокла. Шелестов вынырнул и не увидел Сосновского. Он закрутил головой, откашливаясь и отплевываясь. Вот мелькнула голова и скрылась под водой. Из последних сил Шелестов стал грести, пытался зацепиться за мокрые камни, чтобы замедлить свое движение, помочь Михаилу. Ну, еще!

Он схватил его руку, какую-то уже безвольную, накинул ее себе на шею и оттолкнулся, чтобы оказаться на поверхности. Максим хватал ртом воздух, и снова его тащило под воду, и он снова умудрялся всплыть и сделать глоток воздуха, поднять голову Михаила над водой.

– Устала? – спросил Иосип, когда Лиза обессиленно опустилась на пенек.

Маршал присел возле нее и взял ее ступню, погладил. Лиза отрицательно покачала головой. Нет, не болит, но идти сил уже нет. Все это было в ее взгляде. И тогда Броз поднял ее на руки, сдержал стон от боли в раненой руке и понес к крайнему дому. Невзрачный деревенский домишко, бедный, с покосившимся забором, плетенным из длинных жердей и хвороста. Во дворе ни скотины, ни птицы. Только бурьян и какие-то палки от развалившейся телеги.

– Бабушка, можно к вам? – спросил Броз по-румынски.

– А вы кто ж такие будете? – посмотрела подслеповато женщина, вытирая руки о грязный передник. – Дочка, что ли, твоя? А ты солдат?

– Дочка, бабушка, дочка. Она ногу подвернула и не может идти. Ей отдых нужен и глоток воды.

– Воды не жалко, а другого нет у меня для вас. Ничего нет. Все забрала у меня война. Детей забрала, жизнь забрала. Помирать мне надо, а не гостей потчевать.

Броз опустил Лизу на лавку и выпрямился, потирая рану на плече. Он посмотрел в глаза старой женщине и догадался, что ей нет еще и шестидесяти, но выглядела она как старуха, глаза были пусты и серы. Без блеска, без мысли, без желаний. Равнодушные и безжизненные глаза.

Женщина ушла в дом, оставив дверь открытой нараспашку. И вскоре вернулась с глиняной кружкой, полной воды. Она смотрела, как пила девушка, одетая в военную форму, как пил мужчина, тоже в военной шинели и фуражке.

– Все ходите, убиваете друг друга, – прошелестел ее сдавленный голос. – А зачем? Зачем вы отнимаете у матерей сыновей, у жен мужей?

– Мы защищаем свою страну, свой народ, свои семьи, бабушка, – твердо ответил Броз, возвращая кружку. – Враг пришел, и мы должны его изгнать с нашей земли.

– Это вам только так кажется, что вы за что-то бьетесь, с кем-то бьетесь. А бьетесь вы сами с собой, это ваше желание. Никто вас не заставляет. Мои сыновья тоже за что-то бились с русскими. И ни один не вернулся.

– Русские защищали свою землю, они не приходили к вам с войной, – попытался доказать свою правоту Броз. Он понял, что женщина говорит о прошлой войне, которая прошла уже давно, десятилетия назад. А эта женщина все страдает. Потому что осталась одна на всем белом свете. И она вправе ненавидеть весь свет.

– Нет у меня зла на русских, – покачала женщина головой и вытерла слезящиеся глаза уголком головного платка… – Ни на кого нет зла. Мне просто больно смотреть, как вы убиваете друг друга. Что ж ты пришел с больной девочкой? Так войди в дом. Он стоит на дороге. Я дам вам поесть.

– У вас у самой, наверное, мало еды, бабушка, – сказала Лиза, но женщина уже встала и пошла к дому.

– Люди приносят, люди помогают. Так должно быть везде, но я знаю, что так только у нас в деревне.

В доме было чисто и как-то пусто. Женщина поставила на стол крынку кислого молока, дала кусок сыра и ломоть хлеба. Она села на лавку у окна и стала просто смотреть, как путники едят.

Крылов хорошо видел из мельницы, как к дому на краю деревни вышли Броз и Лиза. Они были живы, но никого с ними из группы разведчиков не было. Приказ был ждать, и Федор решил ждать. Тем более что лучше понаблюдать пока за домом. Кто знает, вдруг по следу югослава идут немцы. Прошло несколько часов. Крылов не находил себе места. Самые страшные мысли вертелись в его голове. Неужели все погибли? Он двое суток сидел на мельнице и ждал, и вот появился только югославский маршал. Значит, что? Теперь ему дальше действовать за подполковника Шелестова? Наверное, лучше выйти и идти к дому, расспросить. Нет, приказ был ждать.

Когда солнце садилось, Крылов увидел на дороге, которая выходила из леса, человека с автоматом на шее. Тот постоял, озираясь, потом махнул рукой, и к нему подошел, прихрамывая, человек с перевязанной бинтами рукой. Рука, как белый кокон, висела у него на перевязи, и он придерживал ее рукой. Еще одного человека, поддерживая, вели двое. Тот волочил одну ногу, и его голова безвольно моталась при каждом шаге. Федор хотел вскочить, броситься вниз по шаткой лестнице, бежать навстречу разведчикам. Но приказ удерживал его на месте. Место встречи – мельница.

И только когда последний разведчик вошел в дверь заброшенной мельницы и опустился на старое ведро, Крылов вышел и доложил, еле сдерживая эмоции:

– Товарищ подполковник, ваше приказание выполнено! Лошадей увел и немцев за собой. Прибыл, как и приказано, на старую мельницу. Ожидаю двое суток.

– Молодец, Федор, – улыбнулся сухими потрескавшимися губами Максим и обнял солдата. – Мы вот тоже, как видишь. Потрепало нас немного, но вроде живые и даже движемся.

– Разрешите доложить, товарищ подполковник, – срывающимся голосом продолжил солдат. – Товарищи… Маршал Броз здесь, в деревне. И девушка ваша Лиза с ним.

– Да ладно? – Коган поднял голову. – Неужели чудеса бывают в жизни?

– Бывают, Боря, если в них верить, – усмехнулся Буторин.

Немцев в деревне не было. Их никто не видел уже неделю. Раненых перевязали чистыми тряпками, накормили. А утром две телеги, запряженные старыми волами, потащились проселком через запущенное поле на восток. Броза провожали несколько женщин, Лизе совали тряпицы с хлебом и пирогами. Шелестов шел рядом с передней телегой и думал о том, куда свернуть, где переждать. Нужно оставить раненых и маршала в безопасном месте и выяснить обстановку на фронте. Понять, что тут вообще делается. Но прийти к какому-то выводу он не успел, неожиданно над полем поднялось пыльное облако, а потом послышался лязг гусениц. Старики, управлявшие волами, натянули вожжи и, приложив ладони к глазам, пытались разглядеть, что там за напасть впереди.

Шелестов уже знал, что там впереди. Он не мог спутать этот лязг гусениц ни с каким другим звуком. Это были шумные, запыленные, но такие родные «тридцатьчетверки». Колонна шла полевой дорогой к деревне, и из люка в башне головной машины на телеги смотрел танкист.

– Кто такие? – крикнул танкист из люка, глядя с подозрением на небритых, в рваной одежде, перевязанных и с немецкими автоматами на груди людей. Он спрыгнул на землю и подошел.

– Подполковник Шелестов, – представился Максим. – Командир разведгруппы Главного управления НКВД.

– Эх, куда вас занесло, – усмехнулся танкист. – А я думал, ваш брат по кабинетам сидит и в карты глядит… Командир танкового корпуса майор Филин. Что там в деревне? Мне приказано занять ее.

– Нет там никого, майор. Только женщины и дети. Давно никого нет. Мне нужна связь, майор. Срочно.

– Ну, я так понял, что и машина вам не помешает. Дам вам машину и охрану. В десятке километров отсюда найдете представителя штаба армии. Ему доложите. А мне двигаться вперед!

Самолет пробежал по мокрому от дождя бетону и остановился. Шелестов посмотрел в иллюминатор. Встречающих было человек двадцать. Он узнал Платова и Берию. Они о чем-то совещались, наклоняясь друг к другу и придерживая руками шляпы, которые готов был сорвать ветер, поднятый винтами самолета. Увидел он и военного в югославской форме.

– Ну, вот и все. Наша миссия закончена. Теперь уж вы сами, товарищи дипломаты и официальные представители.

– Что, ты мне? – переспросил Буторин, не расслышав из-за шума винтов, что сказал командир.

Шелестов только покачал головой. К самолету ехали две машины «Скорой помощи». Увидев машины, увидев, как встречающие двинулись навстречу маршалу Брозу, он только махнул своим ребятам рукой. Не спешите! Когда маршал уже садился в машину, Шелестов спустился по железной лесенке на бетон. Платов подошел, протянул руку, крепко пожал ее, а потом порывисто обнял Шелестова.

– Виноват, мы, кажется, сильно выбились из графика. Опоздали?

– Я думал, что вы вообще не выберетесь, – серьезно ответил Платов, оглянувшись на машины «Скорой помощи».

– Мы тоже в последний момент так думали, товарищ комиссар госбезопасности. Но у нас был приказ. Пришлось выбираться.

– Да, вот за это я вас и ценю, что вы всегда выбираетесь. И задание выполняете, и выбираетесь.

Платов повернулся и стал смотреть на самолет. Шелестов повернул голову и увидел, как Лиза стоит на краю люка и глубоко вдыхает воздух. Воздух Родины!

Че́тники – собирательное наименование членов нелегальных военизированных отрядов (чет) балканских партизан, повстанцев и ополченцев на Балканах во время Второй мировой войны, как правило, ирредентистского, патриотического, монархического толка. Открыто враждовали с Народно-освободительной армией Югославии.

Ко мне! Все ко мне! (нем.)

Танки! Немецкие танки! (хорват.)