Свой первый урок того, как следует жить негру, я получил, когда был еще совсем мальчишкой. Мы жили в Арканзасе. Наш дом стоял у полотна железной дороги. Убогий дворик был вымощен черным шлаком. В этом дворике никогда не росло никакой зелени. Единственная зеленая полоска, доступная нашему взгляду, находилась далеко по ту сторону полотна, там, где жили белые. Но я и шлаком был доволен вполне и никогда не тосковал о живой зеленой поросли. Во всяком случае, шлак служил превосходным оружием. Большие черные куски шлака были очень удобны, чтобы играть в войну. Стоило только наготовить добрый запас снарядов и спрятаться за кирпичным столбом дома — и первая же курчавая черная голова, выглянувшая из-за столба соседнего дома, служила мишенью. Нужно было прицелиться как можно метче, чтоб сбить ее оттуда. Это было очень весело.

Но однажды ватага, к которой я принадлежал, оказалась в состоянии войны с белыми мальчиками, жившими за полотном, и тут только мне открылись все прискорбные недостатки шлакового ландшафта. Как всегда, мы открыли заградительный огонь, рассчитывая, что шлаковые снаряды немедленно обратят белых мальчишек в бегство. Но они в ответ энергично бомбардировали нас битыми бутылками. Мы удвоили усилия, но они прятались за деревьями, изгородями и холмиками газонов. У нас таких прикрытий не было, и мы отступили назад, к дому. Во время отступления разбитая бутылка из-под молока угодила мне в голову и оставила глубокий порез, из которого полилась кровь. Вид крови, текущей по моей щеке, внес полное разложение в наши ряды. Мои боевые товарищи разбежались по домам, а я остался стоять как вкопанный, один посреди двора. Сердобольная соседка увидела меня и потащила к доктору, который тут же наложил мне три шва.

Я сидел, пригорюнившись, на своем крыльце, грел рану рукой и ждал, когда вернется с работы мать. Я чувствовал себя жертвой великой несправедливости. В том, что мы кидались кусками шлака, ничего дурного не было. От куска шлака у противника, в худшем случае, мог остаться синяк. Но битые бутылки были опасным оружием: они могли порезать, окровавить, и ты был против них беспомощен.

Когда стемнело, вернулась мать, работавшая поденно у белых. Я выбежал ей навстречу. Я как-то всем нутром чувствовал, что она должна понять. Я ждал от нее совета, как мне быть в другой раз. Я уцепился за ее руку и, захлебываясь, выложил ей всю историю. Она осмотрела мою рану, потом дала мне шлепка.

— А почему ты не спрятался? — спросила она. — Почему ты вечно лезешь в драку?

Я был оскорблен и озадачен. Сквозь слезы я объявил ей, что мне некуда было спрятаться, потому что у нас нет ни изгороди, ни деревьев. Нет ничего такого, что могло бы служить прикрытием. А если спрятаться за кирпичным столбом, так оттуда неудобно метать снаряды. Но она схватила валявшуюся во дворе бочарную доску, втащила меня в дом, раздела донага и отдубасила так, что меня в жар бросило. Она била меня доской по мягкой части, а между ударами дарила меня жемчужинами житейской мудрости в духе Джима Кроу. Я никогда больше не должен кидаться кусками шлака. Я не должен никогда больше затевать никаких войн. Я никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах не должен лезть в драку с белыми. А если меня треснули по голове бутылкой от молока, то так мне и надо. Разве я не знаю, что она с утра до вечера гнет спину в кухне у белых хозяев, чтобы заработать деньги на мое пропитание? Когда наконец я перестану быть непутевым мальчишкой? Только этого ей еще не хватало, о моих драках думать! В заключение она сказала, что я должен всю жизнь благодарить бога за то, что хоть остался жив.

Всю ночь я бредил и не мог уснуть. Стоило мне закрыть глаза, страшные белые рожи лезли с потолка и кривлялись передо мной.

С этого дня шлаковый дворик потерял для меня всю свою прелесть. Зеленые деревья, цветущие изгороди, подстриженные газоны приобрели новое значение, новый символический смысл.

Даже теперь, когда я думаю о белых людях, где-то в глубине моего сознания встают четкие, ясные очертания белых домиков, окруженных деревьями, изгородями, газонами. С годами они выросли в символ страха.

Прошло много времени, прежде чем мне опять пришлось близко столкнуться с белыми людьми. Мы переехали из Арканзаса в Миссисипи. На этот раз, к счастью, мы поселились не у железнодорожного полотна, и далеко от района, населенного белыми. Мы жили в самом центре местного Черного пояса. Там были черные церкви и черные проповедники; черные школы и черные учителя; черные лавки и черные продавцы. Все кругом было настолько сплошь черным, что долгое время белые люди существовали для меня только в далеких и смутных воспоминаниях. Но это не могло продолжаться вечно. Чем старше становишься, тем больше ешь. Тем дороже стоит твоя одежда. Как только я кончил школу, пришлось искать работу. Заработков матери уже не хватало на то, чтобы кормить и одевать меня.

Есть только одно место, где может найтись работа для мальчика-негра, не обученного никакому ремеслу. Это там, где дома и лица белые, где деревья, газоны и изгороди зеленые. Моя первая служба была в оптической мастерской в Джексоне, штат Миссисипи. Я пришел туда утром и долго стоял навытяжку перед хозяином, отвечая на все его вопросы короткими «да, сэр» и «нет, сэр». Я старался как можно отчетливее произносить слово «сэр», желая убедить его в том, что я вежлив, что я знаю, с кем говорю, и помню, что передо мной белый. Мне очень нужна была работа.

Он осматривал меня с ног до головы, как пуделя на собачьей выставке. Он расспрашивал меня подробно о моем прошлом учении, особенно интересуясь моими познаниями по математике. Он был, по-видимому, очень доволен, когда я сказал, что целых два года проходил алгебру.

— Скажи, мальчик, а ты хотел бы чему-нибудь поучиться? — спросил он меня.

— Очень бы хотел, — обрадованно сказал я. У меня были свои заветные мечты о том, чтобы «трудом выбиться в люди». Даже у негров бывают такие мечты.

— Ладно, — сказал он. — Иди за мной.

Я вошел вместе с ним в помещение мастерской.

— Пикс, — сказал он белому человеку лет тридцати пяти, — вот это Ричард. Он будет у нас работать.

Пикс посмотрел на меня и кивнул головой.

Потом меня подвели к белому пареньку лет семнадцати.

— Морри, вот это Ричард, он будет у нас работать.

— Ну, ты чего, — буркнул мне Морри.

— Я ничего, — ответил я.

Хозяин сказал, чтоб они помогали мне, показывали все, что нужно, давали мне работу и в свободное время учили меня ремеслу.

Жалованья мне положили пять долларов в неделю.

Я работал изо всех сил, стараясь угодить хозяину. Первый месяц все шло хорошо. И Пикс и Морри относились ко мне благосклонно. Не хватало только одного. И это одно все время не давало мне покоя. Я ничему не учился, и никто не изъявлял желания помочь мне. Я решил, что они просто забыли о том, что я должен познакомиться с техникой обтачивания линз, и однажды утром я попросил Морри дать мне первый урок. Он весь покраснел.

— Ты что это, черномазый, задаваться вздумал? — спросил он.

— Нет, я не вздумал задаваться, — сказал я.

— То-то же; я тебе не советую, для твоей же пользы.

Я был озадачен. Может быть, он просто не хочет мне помочь, думал я. Я пошел к Пиксу.

— Да ты что, спятил, черный ублюдок? — спросил меня Пикс, и его серые глаза сразу стали злыми.

Я робко напомнил ему, что хозяин пообещал дать мне возможность чему-нибудь научиться.

— Ты, видно, думаешь, что ты белый!

— Нет, сэр?

— А что-то похоже!

— Но, мистер Пикс, хозяин сказал…

Пикс потряс кулаком у самого моего носа.

— Тут работа только для белых людей, и ты не лезь, куда не просят.

С этого дня они оба переменились ко мне. Утром не здоровались со мной. Стоило мне чуть замешкаться с какой-нибудь работой, меня ругали черномазым лентяем, сукиным сыном.

Как-то мне пришло в голову, не рассказать ли обо всем этом хозяину. Но одна мысль о том, что со мной будет, если Пикс и Морри узнают о моем «фискальстве», отняла у меня охоту. Да и в конце концов хозяин ведь тоже белый. Что толку?

Развязка наступила в одно прекрасное летнее утро. Пикс подозвал меня к своему станку. Чтобы до него добраться, я должен был пролезть через узкий проход между двумя другими станками и стать спиной к стене.

— Да, сэр, — сказал я.

— Ричард, я хочу спросить тебя об одной вещи, — начал Пикс дружелюбным тоном, не поднимая глаз от работы.

— Да, сэр, — сказал я опять.

Подошел Морри и встал рядом, загородив узкий проход между станками. Он мрачно смотрел на меня, скрестив руки на груди.

Я переводил глаза с одного на другого, предчувствуя неладное.

— Да, сэр, — сказал я в третий раз.

Пикс поднял голову и заговорил, медленно и раздельно:

— Ричард, я слыхал от мистера Морри, что ты меня назвал Пикс.

Я оцепенел. У меня как будто что-то опустилось внутри. Я все понял.

Он говорил о том, что я будто бы забыл сказать «мистер Пикс». Я оглянулся на Морри. Он держал в руке стальной брусок. Я раскрыл рот, чтобы заговорить, чтобы протестовать, чтобы уверить Пикса, что я никогда не называл его просто Пикс, что мне даже в голову не приходило подобное, но тут Морри схватил меня за ворот и так тряхнул, что моя голова больно стукнулась о стену.

— Ты смотри, черномазый, — зарычал Морри, оскалив зубы. — Я слышал, как ты его назвал Пикс! А если ты говоришь, что не называл, значит, по-твоему, я вру? — Он угрожающе размахивал стальным бруском.

Если б я сказал: нет, сэр, мистер Пикс, я никогда не называл вас просто Пикс, то тем самым я обвинил бы Морри во лжи. А если б я сказал: да, сэр, мистер Пикс, я назвал вас просто Пикс, то я признал бы себя виновным в самом худшем оскорблении, которое на Юге негр может нанести белому. Я медлил, стараясь найти уклончивый ответ.

— Ричард, я тебя спрашиваю, — сказал Пикс. В голосе его уже слышалась угроза.

— Я не помню, чтобы я называл вас Пикс, мистер Пикс, — осторожно начал я. — А если даже и назвал, это вышло нечаянно.

— Ах ты, черная сволочь! Так, значит, ты назвал меня Пикс! — закричал он, брызжа слюной, и ударил меня так, что я упал на соседний станок. Морри навалился на меня и тоже закричал:

— Так ты не называл его Пикс? Попробуй только сказать, что нет. Я тебе сейчас кишки выпущу этим бруском, хитрая скотина! Это тебе так даром не пройдет, обезьяна черномазая! Назвать белого человека вруном!

Я весь съежился. Я умолял их не трогать меня. Я знал, что им нужно. Им нужно было, чтоб я ушел.

— Я уйду, — пообещал я. — Я уйду сейчас.

Они дали мне минуту сроку на то, чтобы убраться из мастерской. И предупредили, что, если я только покажусь опять или обмолвлюсь хоть словом хозяину, мне будет плохо.

Я ушел.

Когда я рассказал домашним о том, что случилось, меня назвали дураком. Мне сказали, что я никогда больше не должен пытаться выйти за положенные границы. Когда работаешь у белых, сказали мне, «нужно знать свое место», если дорожишь работой.

Мое воспитание в духе Джима Кроу продолжалось и на новой работе — в магазине готового платья, куда я устроился швейцаром. Однажды утром, когда я чистил медную ручку парадной двери, подкатил автомобиль, из него вышли хозяин и его двадцатилетний сын и наполовину втащили, наполовину втолкнули в магазин какую-то немолодую негритянку. Полисмен, стоявший на углу, спокойно смотрел на это, вертя в руках дубинку. Я тоже поглядывал уголком глаза, продолжая усердно тереть медную ручку куском замши. Прошло несколько минут, и я услышал пронзительные крики в глубине магазина. Потом на пороге показалась женщина, вся в крови, она плакала, спотыкалась, держалась за живот. Когда она дошла до угла, полисмен остановил ее и задержал, якобы за то, что она пьяна. Я молча наблюдал, как он вталкивал ее в подъехавшую полицейскую машину.

Когда я вошел в магазин, хозяин и его сын мыли под краном руки. Оба хихикали. На полу были пятна крови, валялись лохмотья, пучки волос. Вероятно, на моем лице отразился ужас, потому что хозяин одобрительно похлопал меня по спине.

— Вот, парень, видишь, что бывает с неграми, которые не платят по счетам, — сказал он, смеясь.

Сын посмотрел на меня и тоже осклабился.

— Хочешь папиросу? — сказал он.

Я не знал, что делать, и взял.

Он закурил сам и поднес мне огня. Это был жест великодушия, который должен был означать, что, хотя они избили бедную негритянку, меня они бить не будут, если у меня хватит ума держать язык за зубами.

— Да, сэр, — сказал я и не стал задавать вопросов.

Когда они ушли, я присел на край ящика и, пока тлела моя папироса, смотрел на кровавые пятна на полу. В тот же день, обедая в соседней закусочной, я рассказал обо всем этом другим черным швейцарам квартала. Никто не выказал удивления. Один, проглотив большой кусок, повернулся ко мне и спросил:

— И больше они ей ничего не сделали?

— По-твоему, этого мало? — спросил я.

— Хо! Да ей просто повезло, — сказал он, вгрызаясь зубами в сочный бифштекс. — Удивляться надо, как они еще не изнасиловали ее там же после всего.

Я постигал науку быстро, но все же недостаточно быстро. Однажды, когда я развозил заказы по окрестностям города, у моего велосипеда лопнула шина. Я брел пешком по раскаленной пыльной дороге и, обливаясь потом, тащил за собой велосипед.

Большая машина, поравнявшись со мной, замедлила ход.

— Что случилось, парень? — окликнул белый человек.

Я ему сказал, что у меня лопнула шина и я возвращаюсь в город пешком.

— Вот беда какая, — сказал он. — Ну, прыгай на подножку, подвезем.

Он затормозил. Крепко прижимая одной рукой велосипед, другой я ухватился за борт.

— Ну, устроился?

— Да, сэр, — ответил я. Машина покатила дальше.

В ней было полно молодых людей, белых. Они пили. Я смотрел, как фляжка переходит из рук в руки.

— Хочешь выпить, малый? — спросил один.

Я рассмеялся, ветер хлестал мне в лицо. Инстинктивно следуя еще свежим в моей памяти материнским наставлениям, я сказал:

— Ну, нет.

Я не успел договорить, как что-то холодное и твердое ударило меня между глаз. Это была пустая бутылка от виски. Искры посыпались у меня из глаз, и на полном ходу машины я упал навзничь в дорожную пыль, запутавшись ногами в стальных спицах велосипеда. Машина остановилась, белые высыпали из нее и окружили меня.

— Ты, что, черномазый, не в своем уме? — спросил тот, который меня ударил. — Не знаешь, что, когда обращаются к белому человеку, нужно говорить «сэр»?

Все еще ничего не видя, я с трудом поднялся на ноги. Локти и колени у меня были в крови. Белый, оттолкнув ногой велосипед, наступал на меня со сжатыми кулаками.

— Да ну, брось ты этого пащенка. Хватит с него, — сказал кто-то.

Они стояли и смотрели на меня. Я тер ногу, стараясь остановить кровь. Вероятно, они почувствовали что-то вроде презрительной жалости, потому что кто-то спросил: — Ну, подвезти тебя в город, негр? Теперь будешь знать, как вести себя?

— Я пойду пешком, — сказал я просто.

Может быть, это вышло смешно, они засмеялись.

— Ну и ступай пешком, черномазая сволочь!

На прощанье они меня утешили:

— Твое счастье, что ты на таких напал. Будь это кто-нибудь другой, он бы из тебя дух вышиб за твою дерзость.

Каждому негру, который живал на Юге, знакомо чувство страха, который испытываешь при мысли, что тебя могут вдруг поймать одного в квартале белых после захода солнца. Это простое обстоятельство служит яркой иллюстрацией положения негров в Америке. Всякий белый, даже если он чужой здесь, может спокойно проходить по улицам в любое время, его никто не тронет. Но к негру цвет его кожи сразу привлекает внимание, делает его подозрительным, превращает в беззащитную мишень для нападок.

Как-то в субботу вечером я задержался в квартале белых, развозя заказы. Я изо всех сил нажимал на педали своего велосипеда, спеша вернуться в магазин. Вдруг полицейская машина, выехав из-за угла, притиснула меня к тротуару.

— С велосипеда долой, руки вверх! — скомандовал полисмен.

Я повиновался. Они вылезли из машины и медленно пошли на меня, с нахмуренными лицами, с револьверами наготове.

— Стоять смирно! — раздалась новая команда.

Я вытянул руки еще выше. Они обшарили мои карманы, осмотрели все свертки. Они, видно, были очень огорчены, что не нашли ничего предосудительного. Наконец один из них сказал:

— Скажи твоему хозяину, чтобы больше не посылал тебя так поздно в квартал, где живут белые.

Я ответил, как всегда. — Да, сэр.

Следующим моим местом было место коридорного в гостинице. Здесь мое воспитание в духе Джима Кроу значительно подвинулось вперед. Когда у номерных бывало много работы, мне приходилось помогать им, отвечая на звонки. Большинство комнат в гостинице было занято проститутками, и меня то и дело посылали к ним с вином и папиросами. Чаще всего я заставал их голыми. Им не приходило в голову одеться, даже если они сами вызывали номерного. Входя в комнату, ты не должен был обращать никакого внимания на их наготу, как будто в ней не было ничего более необычного, чем в синей вазе или красном ковре. Ты не внушал ни малейшего стыда, потому что тебя просто не считали человеком. Если женщина была в комнате одна, можно было искоса поглядывать на нее украдкой. Но если у нее был гость, ты не смел даже виду подать. Помню как сейчас один случай. В одном из номеров на моем этаже появилась новая жилица, громадная блондинка с белоснежной кожей. Меня послали на ее звонок. Она лежала в кровати с каким-то толстяком. Оба были голые и не прикрыты даже одеялом. Она велела мне принести виски и, спрыгнув с кровати, вразвалку пошла к комоду достать деньги. Я смотрел на нее.

— Ты куда глаза пялишь, черномазый? — спросил толстяк, приподнимаясь на локте.

— Никуда, — ответил я, усердно разглядывая пустую стену. — Смотри себе под нос, если хочешь быть цел.

— Да, сэр, — сказал я.

Один из номерных этой же гостиницы дружил с горничной-негритянкой. Однажды ни с того ни с сего к нему явилась полиция и арестовала его по обвинению во внебрачной связи. Бедный парень клялся и божился, что ничего у него с девушкой не было. Тем не менее его заставили на ней жениться. Когда родился ребенок, цвет кожи у него оказался значительно светлее, чем у обоих предполагаемых родителей. Белые служащие гостиницы много потешались по этому поводу. Ходили остроты вроде того, что, мол, бедная девушка, когда была в положении, испугалась белой коровы. Если это говорилось при тебе, ты должен был тоже смеяться.

Одного номерного застали в постели с белой проституткой. Его кастрировали и выгнали вон из города. Сразу же после этого случая всех нас, номерных и коридорных, созвали и сделали нам строгое внушение. Нам дали понять, что «этой сволочи еще очень повезло». Нас предупредили, что, если подобный случай повторится, администрация гостиницы снимет с себя всякую ответственность за жизнь «негров, которые плохо ведут себя».

Как-то вечером, собираясь домой, я встретил одну из горничных-негритянок. Она жила недалеко от меня, и мы пошли вместе. Когда мы проходили мимо ночного сторожа, белого, он шлепнул девушку по заду. Я удивленно оглянулся. Сторож посмотрел на меня долгим, жестким, внушительным взглядом. Вдруг он выхватил револьвер и спросил:

— Что, черномазый, не нравится?

Я медлил с ответом.

— Я спрашиваю, тебе что, не нравится? — спросил он опять, делая шаг вперед.

— Да, сэр, — пробормотал я.

— Так и говори, что нравится.

— Да, да, сэр, — сказал я со всей искренностью, которую только мог изобразить.

Когда мы вышли за ворота, я пошел вперед, потому что мне стыдно было смотреть девушке в глаза. Она нагнала меня и сказала:

— Не дури, ты ничего не мог поделать.

Этот сторож любил похваляться, что убил двух негров «в состоянии самозащиты».

И все же, несмотря на все это, жизнь в гостинице протекала удивительно гладко и спокойно. Человеку со стороны невозможно было бы заметить что-либо. Горничные, коридорные и номерные всегда сияли, всегда улыбались. Это входило в их обязанности.

Я так хорошо усвоил науку Джима Кроу, что мне удалось продержаться на работе в гостинице, пока я не переехал из Джексона в Мемфис. Случилось так, что в Мемфисе мне пришлось обратиться насчет работы в отделение той же оптической фирмы, у которой я работал в Арканзасе. Меня наняли. И не знаю почему, но за все время, что я там пробыл, никто ни разу не помянул мою старую историю.

Здесь мое воспитание в духе Джима Кроу приняло новую форму. Мне пришлось познакомиться с жестокостью не грубой, а утонченной. Я научился лгать, красть, притворяться. Я научился вести ту двойную игру, которую должен вести каждый негр, если он хочет есть и жить.

Например, я почти не имел возможности доставать книги для чтения. Существовало мнение: раз негр уже проглотил ту убогую долю школьных знаний, которая ему отпущена государством, больше он в книге не нуждается. На работе я постоянно выпрашивал книги у кого только мог. Однажды я набрался храбрости и попросил одного служащего разрешить мне брать книги в библиотеке на его имя. Как ни странно, он согласился. Я думаю, это было потому, что он принадлежал к римско-католической церкви и, на себе испытав, что такое всеобщая ненависть, относился с каким-то смутным сочувствием к неграм. Вооружившись библиотечным абонементом, я придумал такой способ получать по нему книги: я писал библиотекарю записку, в которой говорилось: «Пожалуйста, дайте этому негру следующие книги для меня». Затем я подписывался именем моего белого знакомого.

Когда я приходил в библиотеку, я останавливался у прилавка с шапкой в руке и старался выглядеть как можно невежественнее. Получив нужные книги, я уносил их к себе домой. Если книг по списку не оказывалось на месте, я выскальзывал в коридор и мастерил новую фальшивку. Я никогда не пускался в разговоры с белым библиотекарем насчет того, какие книги могут заинтересовать моего фиктивного белого читателя. Не сомневаюсь, если бы кто-нибудь из белых заподозрил, что книги, которыми они наслаждаются, побывали в доме негра, они не потерпели бы этого ни одной минуты.

Штат служащих оптической фирмы в Мемфисе был гораздо многочисленнее, чем в Джексоне, и состоял из людей, более отесанных. Во всяком случае, все они любили поговорить и не гнушались привлекать в качестве собеседника и негра. Благодаря этому я узнал, что есть целый ряд вопросов, которые, с точки зрения белого человека, находятся под запретом. Среди тем, которые они не любили затрагивать в разговоре с неграми, были следующие: американские белые женщины; ку-клукс-клан; Франция и житье французских солдат-негров; француженки; Джек Джонсон; вся северная часть Соединенных Штатов; Гражданская война; Авраам Линкольн; Улисс Грант[2]; генерал Шерман[3]; католики; папа; евреи; республиканская партия; рабство; гражданское равноправие; коммунизм; социализм; 13-я и 14-я поправки к Конституции[4] — или любой другой вопрос, обсуждение которого потребовало бы от негра каких-либо положительных знаний или просто ощущения себя как человека. Самыми приемлемыми темами считались пол и религия.

Не раз бывали случаи, когда мне приходилось проявлять большую изобретательность, чтобы не попасть в беду. На Юге принято, что при входе в лифт мужчина снимает шляпу. Особенно неуклонно это правило должно соблюдаться неграми. Однажды я вошел в лифт, нагруженный свертками. Мне пришлось остаться в шляпе. Двое белых, находившихся в кабине, окинули меня холодным взглядом. Потом один из них очень любезно снял с меня шапку и положил ее поверх моих свертков. Для меня, как для негра, уместнее всего было бы после этого глянуть на белого исподлобья и ухмыльнуться. Если бы я сказал «спасибо», это бы означало, что я думаю, что он, белый человек, оказал мне услугу. За такую дерзость негров при мне не раз били по зубам. Первый выход казался мне противным: второй — опасным, и я нашел уловку, которая послужила мне благополучным третьим выходом. Я тут же, как только с меня сняли шапку, притворился, что мои свертки вот-вот рассыплются и что все мое внимание поглощено тем, как бы их удержать в руках. Это дало мне возможность уклониться от прямой благодарности за услугу и, несмотря на несчастное стечение обстоятельств, спасти какой-то лоскуток личного достоинства.

Как относятся сами негры к жизни, которую их вынуждают вести? Что они говорят по этому поводу, когда остаются одни? Мне кажется, на этот вопрос можно ответить одной фразой. Один мой приятель, лифтер, когда-то сказал мне:

— Господи боже! Да если 6 не полиция и не суд Линча, тут бы уже давно все полетело вверх тормашками.

В воздухе снова запахло войной. Нацисты начали наступление. Как быстро забыли мы первую мировую войну, четыре мучительных года умирания? Как быстро забыли тех, кого война выбросила из жизни, забыли слепых, безруких, безногих, людей с изуродованными лицами, припадочных, согнутых в три погибели калек! И тех, кто не был убит или ранен, война все равно не пощадила, изуродовав их души. Война, словно Минотавр, пожирала молодежь, превращая уцелевших в старых циников. Да, мы быстро забыли эту войну, принялись чуть ли не славить ее в популярных песенках.

Кое-кто утверждал что в известном смысле война принесла пользу: она, мол, дала толчок развитию промышленности, двинула вперед технику и дала людям работу. Что нам за дело до миллионов погибших, когда на бирже наживаются другие миллионы? В дни «бума» Артур Брисбэйн писал в херстовском «Экзаминере»: «Акции стальных корпораций подскочат до пятисот долларов». Но этого не случилось, и биржевые спекулянты стали выскакивать из окон небоскребов.

И вот на пороге новой войны я пытался писать сценарий для Полетт, но дело подвигалось плохо. Разве можно было заниматься описанием женских причуд, придумывать романтический сюжет и любовные эпизоды, когда это чудовище в человеческом облике, Адольф Гитлер, снова обрекал мир на безумие?

Еще в 1937 году Александр Корда посоветовал мне сделать фильм о Гитлере, построив сюжет на сходстве с ним другого человека (ведь у Гитлера были такие же усы, как у моего бродяги). Корда сказал, что я мог бы сыграть обе роли. Тогда я не придал значения его словам, но теперь эта тема стала актуальной. К тому же пора было наконец начать работать. И тут мне в голову пришла спасительная мысль. Ну конечно же! В роли Гитлера я мог заговорить, выступая с речами перед толпой и неся всякую тарабарщину, в роли бродяги по-прежнему оставаться молчаливым. Сценарий о Гитлере давал широкую возможность для бурлеска и пантомимы. В полном восторге я поспешил в Голливуд и принялся за сценарий. Работа над ним продолжалась два года.

Пролог в фильме начинался сценой сражения во время первой мировой войны. Сверхдальнобойное орудие — «Большую Берту», — которым немцы рассчитывали запугать союзников, наводят на Реймский собор, но снаряд летит мимо и разносит в щепы сортир на окраине города.

В разгар работы над «Диктатором» я стал получать от «Юнайтед артистс» тревожные вести. Меня предупреждали, что у фильма будут неприятности с цензурой. Английское агентство нашей кинокомпании также беспокоилось о судьбе антигитлеровской картины, полагая, что в Англии ее нельзя будет показать. Но я твердо решил продолжать работу: Гитлера необходимо высмеять. Конечно, если бы я знал тогда о подлинных ужасах немецких концлагерей, я не смог бы сделать «Диктатора», не смог бы смеяться над нацистами, над их чудовищной манией уничтожения. Я был полон желания высмеять бредовую идею чистокровной расы.

В те дни в Калифорнию заехал возвратившийся из России сэр Стаффорд Криппс. Он обедал у меня вместе с молодым человеком, только что окончившим Оксфордский университет. Имя юноши я забыл, но одна его фраза запомнилась на всю жизнь. «Судя по положению дел в Германии, да и во всем мире, — сказал он, — мне осталось жить не более пяти лет». Сэр Стаффорд ездил в Россию, чтобы ознакомиться со страной, и находился под глубоким впечатлением того, что увидел. Он описывал грандиозные планы русских и, разумеется, переживаемые ими трудности. По-видимому, он считал, что война неизбежна.

Нью-йоркская контора «Юнайтед артистс» умоляла меня отказаться от фильма, уверяя, что он никогда не будет показан ни в Англии, ни в Америке. Однако я твердо решил сделать его, даже если мне самому пришлось бы арендовать кинозалы для демонстрации.

Я еще не успел кончить «Диктатора», когда Англия объявила войну нацистам: эту тревожную новость я услышал по радио, отдыхая на своей яхте в Катлине. Поначалу на всех фронтах наблюдалось затишье. «Немцам никогда не удастся прорвать линию Мажино», — говорили мы. Затем разразилась катастрофа: вторжение нацистов в Бельгию, падение линии Мажино, ужас Дюнкерка — и Франция была оккупирована. Положение в Европе становилось все тревожнее, Англия отбивалась в одиночку. Теперь уже наша нью-йоркская контора бомбардировала меня телеграммами: «Торопитесь с фильмом, все его ждут!»

И тут Гитлер решил напасть на Россию. Это было прямым доказательством того, что он окончательно сошел с ума. Соединенные Штаты еще не вступили в войну, но и Англия, и Америка испытывали чувство облегчения.

Во время съемок «Диктатора» я начал получать угрожающие письма, а когда фильм был закончен, количество их резко возросло. Мне грозили, что в кинотеатры, где покажут фильм, будут кидать бомбы с удушливым газом и стрелять в экран. Сначала я думал обратиться в полицию, но потом решил, что это может отпугнуть зрителей. Кто-то из друзей посоветовал мне поговорить с Гарри Бриджесом, председателем союза портовых грузчиков, убежденным антинацистом.

При встрече я откровенно рассказал ему, что сделал антифашистскую комедию и теперь мне угрожают скандалом.

— Хорошо бы, — сказал я, — пригласить на премьеру человек двадцать-тридцать ваших грузчиков и рассадить их по всему залу, чтобы они могли вежливенько утихомирить фашистских молодчиков, если те вздумают буянить.

Бриджес рассмеялся.

— Не думаю, Чарли, чтобы дело дошло до этого. У вас и среди публики найдется достаточно защитников, которые сумеют справиться с хулиганьем. А если эти письма в самом деле писали фашисты, они в любом случае побоятся пойти в открытую.

Бриджес рассказал мне в тот вечер интересную историю о забастовке в Сан-Франциско, когда он фактически был хозяином города, потому что все снабжение находилось под его контролем. Только больницы и дети получали все необходимое.

— Когда борьба идет за справедливое дело, — сказал он, — убеждать не требуется. Достаточно лишь изложить факты, и люди сами принимают верное решение. Я предупредил своих; в случае забастовки им грозит много неприятностей, а кое-кто, может быть, даже не увидит ее результатов. Но какое бы решение они ни приняли, я ему подчинюсь. Если бастовать, я буду в первых рядах! — и все пять тысяч человек единогласно решили бастовать.

«Диктатора» должны были показывать в двух нью-йоркских кинотеатрах — в «Асторе» и «Капитолии». В «Асторе» мы устроили предварительный просмотр для прессы. В тот вечер у меня обедал главный советник Франклина Рузвельта Гарри Гопкинс. После обеда мы вместе отправились на просмотр, но успели только на половину картины.

Любой просмотр комедии, устраиваемый для прессы, отличается характерной чертой: зрители смеются словно против воли. И на этом просмотре смеялись так же нехотя.

— Великолепная картина, — сказал мне Гарри, когда мы покидали кинотеатр. — Ее нужно было непременно сделать, но успеха у зрителей она иметь не будет. Она принесет вам только убытки.

Слава богу Гопкинс ошибся. На премьере в «Капитолии» избранная публика была в полном восторге. Фильм демонстрировали в Нью-Йорке три месяца подряд в двух кинотеатрах.

Было странно слушать, как лощеные фашистские молодчики на Пятой авеню обращались с речами к кучкам слушателей. Один из этих ораторов заявил следующее:

— Философия Гитлера основана на глубоком и вдумчивом изучении нашего индустриального века, в котором не остается места для полукровок или евреев.

Какая-то женщина перебила его.

— Что это вы говорите? — вскричала она. — Здесь же Америка! Где вы, по-вашему, находитесь?

Красивый молодой оратор вежливо улыбнулся.

— Я нахожусь в Соединенных Штатах, и, кстати, я американский гражданин, — ответил он невозмутимо.

— Ну и что? Я тоже американская гражданка и еврейка, — добавила она. — Но если бы я была мужчиной, я набила бы тебе морду.

Несколько слушателей присоединились к ней, но большинство равнодушно молчало. Стоявший поблизости полицейский сделал женщине замечание. Я отошел пораженный, не веря своим ушам.

День или два спустя мне предстояло выступить в Вашингтоне и произнести по радио последнюю речь из «Диктатора». До выступления меня пригласили на прием к Рузвельту, которому по его просьбе мы заранее послали фильм в Белый дом. Когда я вошел в кабинет президента, он приветствовал меня следующими словами: «Садитесь, Чарли, ваша картина доставила нам массу хлопот в Аргентине». Это был его единственный отзыв о фильме. Один из моих друзей впоследствии так сформулировал результат этой встречи: «Вас приняли в Белом доме, но не заключили в объятия».

«Диктатор» пользовался большим успехом у американского зрителя, но он, безусловно, подогревал и тайную враждебность ко мне. Впервые я это почувствовал при встрече с представителями прессы, когда вернулся из Нью-Йорка в Беверли-Хилз. На застекленной веранде нашего дома сидели человек двадцать журналистов и зловеще молчали. Я предложил им выпить, они отказались — это было довольно необычно для репортеров.

— Чего вы добиваетесь, Чарли? — спросил один журналист, видимо уполномоченный говорить от имени всех.

— Всего лишь небольшой рекламы для «Диктатора», — пошутил я.

Затем я рассказал им о своей встрече с президентом и упомянул, что мой фильм доставляет немало хлопот американскому посольству в Аргентине, полагая, что это хороший материал для газет. Но они продолжали молчать.

— Что-то у нас ничего не получается, а? — улыбнулся я.

— Вот именно, — последовал ответ. — Вы скверно относитесь к нам — уехали и ничего не сообщили, а мы этого не любим.

Хотя я никогда не пользовался особыми симпатиями местных газет, эти слова все же удивили меня. Действительно, я уехал из Голливуда, не повидавшись с представителями прессы, так как опасался, что недружественно настроенные журналисты могут разругать фильм до того, как он будет показан в Нью-Йорке.

Я сказал репортерам, что у антифашистской картины есть могущественные враги даже в Америке и что во избежание риска я устроил просмотр для прессы в последний момент, перед самой премьерой.

Но мои слова не растопили лед враждебности. В газетах стали появляться всякие инсинуации. Однако, несмотря на враждебную кампанию, «Диктатор» продолжал побивать все рекорды сборов и в Англии, и в Америке.

Внезапно разнеслась трагическая весть о нападении японцев на Пирл-Харбор. Она ошеломила Америку, и вскоре уже немало американских дивизий оказалось за океаном. Русские сдерживали гитлеровские орды под Москвой и призывали к немедленному открытию второго фронта. Рузвельт благожелательно относился к этому призыву. Но хотя профашистские элементы в стране теперь притаились, воздух был отравлен их ядом. Чтобы поссорить нас с русскими союзниками, они использовали любые средства, распространяли самую злобную пропаганду. «Пусть и те и другие истекут кровью, а мы тогда подоспеем к разделу добычи», — говорили они. В ход шли всевозможные увертки, лишь бы предотвратить открытие второго фронта. Каждое утро приносило вести о страшных потерях русских. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, а нацисты все еще были под Москвой.

Комитет помощи России в войне в Сан-Франциско попросил меня выступить на митинге вместо заболевшего Джозефа Э. Девиса, бывшего американского посла в России. Я согласился, хотя меня предупредили буквально за несколько часов. Митинг был назначен на другой день, и я тотчас сел в вечерний поезд, прибывавший в Сан-Франциско в восемь утра.

Весь мой день был уже расписан комитетом по часам: здесь — завтрак, там — обед. Не оставалось даже времени, чтобы обдумать речь.

Зал, вмещавший десять тысяч зрителей, был переполнен. На ецене сидели американские адмиралы и генералы во главе с мэром города Росси. Речи были весьма сдержанными и уклончивыми. Мэр, в частности, сказал:

— Мы должны считаться с тем фактом, что русские — наши союзники. — Далее он всячески старался преуменьшить трудности, испытываемые русскими, избегал хвалить их доблесть и не упомянул о том, что они стоят насмерть, сдерживая натиск двухсот гитлеровских дивизий.

«Наши союзники — не больше чем случайные знакомые» — вот какое отношение к русским почувствовал я в тот вечер.

Председатель комитета просил меня, если возможно, говорить не менее часа. Я оторопел. Моего красноречия хватало самое большее на четыре минуты. Но, наслушавшись глупой, пустой болтовни, я возмутился. На карточке, где было обозначено мое место за обеденным столом, я набросал четыре пункта своей речи и в ожидании нервно расхаживал взад и вперед за кулисами. Наконец меня позвали.

Я вышел в смокинге и с черным галстуком. Раздались аплодисменты. Это позволило мне как-то собраться с мыслями. Когда шум поутих, я произнес лишь одно слово: «Товарищи!», и зал разразился хохотом. Выждав, пока прекратится смех, я подчеркнуто повторил:

— Именно так я и хотел сказать — товарищи!

Опять смех и аплодисменты. Я продолжал:

— Надеюсь, что сегодня в этом зале много русских, и, зная, как сражаются и умирают в эту минуту ваши соотечественники, я считаю за высокую честь для себя назвать вас товарищами.

Началась овация, многие встали.

— Я не коммунист, но я человек, и я знаю, что испытывает человек. Коммунисты не отличаются от других; когда теряют руку или ногу, им больно, как и нам, они страдают, как и мы, и умирают, как и мы. Мать коммуниста — такая же мать, как и другие. Когда она получает трагическое известие, что ее сын не вернется, она рыдает, как рыдают все матери. И не надо быть коммунистом, чтобы это понять. Надо быть человеком. Сейчас, в этот момент, русские матери рыдают, а их сыновья умирают…

Я говорил сорок минут, каждую секунду не зная, о чем буду говорить дальше. Я заставил моих слушателей смеяться и аплодировать, рассказывая им анекдоты о Рузвельте и про свою речь в связи с выпуском военного займа в первую мировую войну — все получалось как надо.

— А сейчас идет эта война, — продолжал я. — И мне хочется сказать о помощи русским в войне. — Сделав паузу, я повторил: — О помощи русским в войне. Им можно помочь деньгами, но им нужно нечто большее, чем деньги. Мне говорили, что у союзников на севере Ирландии томятся без дела два миллиона солдат, в то время как русские одни противостоят двумстам дивизиям нацистов.

В зале наступила напряженная тишина.

— А ведь русские, — подчеркнул я, — наши союзники, и они борются не только за свою страну, но и за нашу. Американцы же, насколько я их знаю, не любят перекладывать свою ношу на чужие плечи. Давайте немедленно откроем второй фронт!

Поднялся дикий шум, продолжавшийся минут семь. Я высказал вслух то, о чем думали, чего хотели сами слушатели. Они не давали мне больше говорить, аплодировали, топали ногами, кричали и бросали в воздух шляпы. Когда публика наконец успокоилась, я сказал:

— Если я вас правильно понял, каждый из вас не откажется послать телеграмму президенту? Будем надеяться, что завтра он получит десять тысяч требований об открытии второго фронта!

Несколько недель спустя меня попросили выступить по телефону на массовом митинге в Мэдисон-сквер. Я согласился, поскольку митинг созывался во имя той же цели всеми уважаемыми людьми и организациями. Я говорил четырнадцать минут, и впоследствии совет Конгресса производственных профсоюзов решил издать эту речь вместе с репортажем о митинге отдельной брошюрой. Привожу ее текст.

Толпы народа, предупрежденные о том, что оратора нельзя прерывать аплодисментами, молча и напряженно слушали каждое его слово.

Четырнадцать минут слушали они великого артиста Америки Чарлза Чаплина, который говорил с ними из Голливуда по телефону.

Ранним вечером 22 июля 1942 года шестьдесят тысяч членов профсоюзов, гражданских и церковных организаций, различных общин и братств, а также ветераны и другие лица собрались на митинг в нью-йоркском парке Мэдисон-сквер, чтобы поддержать призыв Франклина Д. Рузвельта о немедленном открытии второго фронта, который помог бы ускорить окончательную победу над Гитлером и странами «оси».

Погода была безоблачная. На трибуне рядом с американским флагом развевались флаги союзников, а над морем людей, забивших улицы вокруг парка, реяли плакаты с призывами поддержать предложение президента и немедленно открыть второй фронт.

Огромные толпы единодушно приветствовали каждое упоминание имени президента и наших героических союзников, храбрых воинов и народов Советского Союза, Англии, Китая. Затем последовало обращение Чарлза Чаплина, говорившего по междугородному телефону:

После митинга в Сан-Франциско прошло много месяцев, а русские продолжали тщетно призывать нас к открытию второго фронта. Однажды я получил приглашение из Нью-Йорка выступить в Карнеги-холл. Я посоветовался об этом с Джеком Уорнером[5]. Он загадочно покачал головой и сказал:

— Не ездите.

— Почему? — спросил я.

Ничего не объясняя, он лишь добавил:

— Позвольте мне вас предостеречь. Не ездите.

Его слова возымели на меня обратное действие. Мне был брошен вызов. В те дни уже не требовалось особого красноречия, чтобы привлечь симпатии американцев к открытию второго фронта: Россия только что одержала победу на Волге. И я уехал в Нью-Йорк, захватив с собой Тима Дьюрэнта.

В Карнеги-холл пришли Перл Бак, Рокуэлл Кент, Орсон Уэллес и многие другие знаменитости. Передо мной выступал Орсон Уэллес. Едва раздались выкрики оппозиции, как он, показалось мне, повел свое суденышко ближе к берегу. Он говорил о том, что не видит причин не выступить на этом собрании, поскольку дело идет о помощи русским в войне, а русские — наши союзники. Его речь была кашей без соли и только усилила мою решимость высказать всю правду. Я начал с упоминания о журналисте, обвинившем меня в том, что я хочу командовать в этой войне.

— Судя по ярости, с которой нападает на меня этот газетчик, — сказал я, — можно подумать, что ему просто завидно, так как он сам хочет командовать. Все горе в том, что мы с ним расходимся в вопросах стратегии — он не хочет открытия второго фронта в данный момент, а я хочу.

«На этом митинге между Чарли и его слушателями царила полная гармония», — писала «Дейли уоркер».

Разумеется, я испытывал удовлетворение, но вместе с тем меня мучили тревожные предчувствия. В результате выступлений за открытие второго фронта моя светская жизнь постепенно стала сходить на нет. Меня больше не приглашали проводить субботу и воскресенье в богатых загородных домах.

Я стал получать огромное количество писем с самыми разнообразными предложениями — читать лекции, вести дискуссии или выступать в защиту второго фронта.

Чувствуя, как меня засасывает мощный поток политической деятельности, я невольно задавал себе вопрос: что же меня к этому побудило? Говорил ли во мне актер, которого подстегивает возможность непосредственного общения с живым зрителем? Решился бы я на столь донкихотский подвиг, не сделав перед этим антифашистского фильма? Думаю, что налицо имелись все эти элементы. Но самым сильным из них была моя ненависть и презрение к фашизму.

В Беверли-Хилз я продолжал работать над экранизацией пьесы «Призрак и действительность». Как-то ко мне пришел Орсон Уэллес и рассказал, что собирается ставить серию документальных фильмов. Героем одного из них должен был стать знаменитый убийца-многоженец француз Ландрю. Уэллес считал, что это была бы прекрасная драматическая роль для меня.

Я заинтересовался его предложением — в конце концов, перемена после комедий, не надо самому писать, играть и ставить, как я это делал уже в продолжение многих лет, — и попросил показать мне сценарий.

— Он еще не написан, — сказал Уэллес. — Но достаточно взять отчеты о процессе Ландрю — и сценарий готов. Я полагал, может быть, вы захотите участвовать в его создании.

— Если надо еще помогать писать сценарий, тогда меня это не интересует, — разочарованно ответил я.

Но день или два спустя я вдруг подумал, что из истории Ландрю могла бы получиться великолепная комедия. Я тут же позвонил Уэллесу.

— Послушайте, мне пришла в голову мысль сделать на этом материале комедию. Она не будет иметь никакого отношения к вашему «документальному» Ландрю, но во избежание недоразумений я согласен уплатить вам пять тысяч долларов только за то, что вы подсказали идею.

Он начал мямлить и отнекиваться.

— Но ведь история Ландрю не выдумана вами или кем-нибудь другим, — сказал я. — Она доступна всем.

Поразмыслив, Уэллес согласился и попросил меня связаться с его адвокатом. Вскоре была заключена сделка: Уэллес получает пять тысяч долларов, а я освобождаюсь от каких бы то ни было обязательств. Уэллес принял условия лишь с одной оговоркой: он имеет право потребовать, чтоб я вставил в титры фильма надпись: «Сюжет подсказан Орсоном Уэллесом».

Увлеченный своим замыслом, я не задумался над оговоркой Уэллеса. Если бы я мог предвидеть, как он впоследствии станет этим злоупотреблять, то, конечно, настоял бы, чтобы никаких дополнений в титрах не было.

Отложив экранизацию пьесы, я начал писать сценарий «Месье Верду» и уже работал над ним около трех месяцев, когда в Беверли-Хилз вдруг появилась Джоан Берри. Я распорядился не принимать ее ни в коем случае.

Все, что затем последовало, было не только мерзко, но и опасно. Берри ворвалась в дом, била стекла, угрожала меня застрелить и требовала денег. В конце концов пришлось вызвать полицию. Во избежание скандала полиция не стала предъявлять ей обвинение в бродяжничестве, попросив меня оплатить Берри обратный проезд до Нью-Йорка. Ее предупредили, что если она снова появится в окрестностях Беверли-Хилз, то будет арестована за бродяжничество.

Как-то жаль, что самое счастливое событие в моей жизни произошло вслед за этим омерзительным эпизодом. Но ведь так и бывает в жизни: после ночного мрака занимается заря, и с зарей восходит солнце.

Несколько месяцев спустя мне однажды позвонила Минна Уоллис, голливудский агент по найму киноактеров, и сказала, что на днях из Нью-Йорка приехала актриса, которая, по ее мнению, может подойти для роли Бриджет, героини пьесы «Призрак и действительность», которую я собирался экранизировать. Сценарий «Месье Верду» шел у меня туго. В сообщении мисс Уоллис я усмотрел рекомендацию судьбы отложить работу над «Месье Верду» и вернуться к экранизации. Я расспросил поподробнее об актрисе. Мисс Уоллис сказала, что это — Уна О’Нил, дочь известного драматурга Юджина О’Нила. Лично я не был знаком с ним, но, вспомнив о мрачноватой серьезности его пьес, почему-то подумал, что дочь такого человека, вероятно, должна быть весьма унылым существом.

— А играть она умеет? — спросил я.

— Летом немного играла в театре на востоке, — ответила мисс Уоллис. — Снимите ее на пробу и посмотрите. Если же не хотите себя связывать, то приходите ко мне обедать, я приглашу ее.

Я приехал довольно рано и, войдя в гостиную, увидел молодую девушку, сидевшую у камина. Она была одна. Я представился, сказав, что, очевидно, имею честь говорить с мисс О’Нил. Она улыбнулась, и мои мрачные предчувствия сразу развеялись. Я был пленен ее сияющей прелестью и обаянием. В ожидании хозяйки дома мы непринужденно болтали.

Наконец появилась мисс Уоллис и представила нас друг другу. Обедали вчетвером: мисс Уоллис, мисс О’Нил, Тим Дьюрэнт и я. Хотя мы старались не говорить о делах, разговор все время вертелся вокруг них. Я упомянул, что героиня в «Призраке и действительности» очень молода, и мисс Уолисс как бы невзначай заметила, что мисс О’Нил немногим больше семнадцати. У меня упало сердце. Правда, роль требовала молодой исполнительницы, но образ был очень сложен, и я понимал, что тут нужна актриса постарше и поопытнее. С большой неохотой я отказался от мысли пригласить на эту роль мисс О’Нил.

Но когда несколько дней спустя мисс Уоллис позвонила мне, чтобы узнать, что я решил относительно актрисы, так как ею заинтересовалась кинокомпания «Фокс», я тотчас же подписал с мисс О’Нил контракт. Это положило начало тому полному счастью, которое длится уже двадцать лет и, надеюсь, продлится еще дольше.

Я закончил первый набросок сценария и уже готовился к съемкам. Если бы мне удалось передать в фильме редкостное обаяние Уны, «Призрак и действительность» имел бы огромный успех.

Как раз в этот момент в городе снова появилась Берри и заявила по телефону моему дворецкому, что она на третьем месяце беременности и осталась без средств — но ни словом не упомянула о предполагаемом отце ребенка. Поскольку меня это ни в коей мере не касалось, я сказал дворецкому, что, если она опять вздумает ворваться ко мне в дом, я вызову полицию, каким бы скандалом мне это ни грозило. Однако на следующий же день Берри с самым беззаботным видом начала прогуливаться возле моего дома. Очевидно, она действовала по заранее обдуманному плану. Впоследствии выяснилось, что какая-то журналистка, специализировавшаяся на статейках по вопросам морали, посоветовала ей устроить так, чтобы ее арестовали возле моего дома. Я вышел на улицу и предупредил Берри, что, если она немедленно не уйдет, я буду вынужден вызвать полицию. Но она только рассмеялась. Не желая дольше терпеть этот шантаж, я велел дворецкому позвонить в полицию.

Через несколько часов газеты уже пестрели крупными заголовками. Меня пригвоздили к позорному столбу и облили помоями: Чаплин, отец неродившегося ребенка, добился ареста матери, которую оставил без средств к существованию. Неделю спустя мне предъявили иск о признании отцовства. Я обратился к своему адвокату Лойду Райту, объяснив ему, что порвал всякие отношения с Берри более двух лет назад.

Зная о моем намерении приступить к съемкам «Призрака и действительности», Райт деликатно посоветовал мне отложить их, а Уну на время отослать в Нью-Йорк. Но мы не последовали его совету — поступать в зависимости от очередной клеветы газет было противно. Еще прежде я просил Уну стать моей женой, и теперь мы решили, что нам следует обвенчаться немедленно же.

Зарегистрировав наш брак в Керпинтерии, тихом маленьком селении в пятнадцати милях от Санта-Барбары, мы сняли неподалеку домик и прожили в нем два месяца.

В Лос-Анджелесе нас ждали неприятные известия от моего друга Мерфи, члена Верховного суда Соединенных Штатов. Он сообщил, что слышал за обедом, на котором присутствовали влиятельные лица, как кто-то из них сказал, что они «доберутся до Чаплина». «Если у вас будут неприятности, — писал Мерфи, — обратитесь лучше к малоизвестному скромному адвокату, только не к знаменитости».

Однако федеральные власти начали действовать лишь некоторое время спустя. Они встретили единодушную поддержку прессы, в глазах которой я был гнуснейшим злодеем.

А пока мы готовились к процессу. Поскольку он касался гражданского иска о признании отцовства, федеральные власти не имели к нему никакого отношения. Лойд Райт предложил мне потребовать проверки группы крови, которая могла бы неопровержимо доказать, что я не являюсь отцом ребенка Берри. Райт договорился с ее адвокатом о следующих условиях: если я дам Джоан Берри 25 000 долларов, она согласится на проверку групп крови и в случае благоприятного для меня результата анализа откажется от своего иска. Я ухватился за это предложение. Однако шансов на благоприятный результат было мало, потому что одна и та же группа встречается у очень многих людей.

Сразу после рождения ребенка Берри большое жюри[6] по инициативе федеральных властей начало расследование и допрашивало Берри с явным намерением привлечь меня к ответственности. Друзья посоветовали мне обратиться к Гизлеру, известному адвокату по уголовным делам, что я и сделал, вопреки совету Мерфи. Это было, конечно, ошибкой, так как могло показаться, что мне грозят серьезные неприятности. Лойд Райт договорился о встрече с Гизлером. Оба адвоката слышали, что меня собираются обвинить в нарушении закона Манна.

Федеральные власти иногда прибегали к такому «законному» шантажу, стремясь дискредитировать политического противника. Закон Манна запрещал перевозить публичных женщин из одного штата в другой с целью проституции. После запрещения публичных домов закон устарел, но им продолжают пользоваться для расправы с неугодными лицами. Если, например, разведенные супруги вместе переедут границу штата, а потом проведут вдвоем ночь, муж окажется повинным в нарушении закона Манна и может быть приговорен к тюремному заключению сроком до пяти лет. Именно опираясь на этот призрачный закон, правительство Соединенных Штатов предъявило мне обвинение.

Было состряпано и другое обвинение, которое основывалось уже на таком фантастически устарелом параграфе, что в конце концов правительство само от него отказалось. Райт с Гизлером согласились, что оба обвинения нелепы и что добиться моего оправдания будет нетрудно.

Большое жюри начало расследование. Я был уверен, что вся их затея провалится: ведь Берри, насколько мне было известно, ездила в Нью-Йорк и обратно в сопровождении своей матери. Однако несколько дней спустя ко мне явился Гизлер.

— Чарли, вам предъявлено обвинение по всем пунктам, — сказал он. — Обвинительный акт мы получим позднее. Я сообщу, когда будет назначен предварительный разбор дела.

То, что произошло в последующие недели, напоминало рассказ Кафки. Я изо всех сил боролся за свою свободу. Признание виновным по всем пунктам грозило мне двадцатью годами тюрьмы.

После предварительного слушания дела репортеры и фотографы развили бешеную деятельность. Они ворвались в кабинет федерального судебного исполнителя и, несмотря на мои протесты, сфотографировали меня в тот момент, когда у меня снимали отпечатки пальцев.

— Они имеют на это право? — спросил я.

— Нет, — ответил судебный исполнитель. — Но с ними невозможно справиться.

И это говорил правительственный чиновник.

Наконец врачи разрешили взять кровь на анализ у ребенка Берри. Взяли кровь у Берри и у меня.

Часа через два мне позвонил адвокат и радостно сообщил:

— Чарли, вы оправданы. Анализ показывает, что вы не могли быть отцом ребенка!

— Вот оно, возмездие! — сказал я с чувством.

Хотя результаты анализов крови поставили федеральные власти в затруднительное положение, дело прекращено не было. Приближался день суда, и мне приходилось проводить долгие, тоскливые вечера у Гизлера, вспоминая детали моих встреч с Джоан Берри. В это время я получил из Сан-Франциско очень важное письмо от одного католического священника, писавшего, что, по его сведениям, Берри является орудием фашистской организации и что он готов приехать в Лос-Анджелес, чтобы дать показания. Но Гизлер сказал, что это не имеет отношения к предъявляемым мне обвинениям.

Суд продолжался несколько дней. В качестве свидетелей вызвали Поля Гетти, приятеля Джоан Берри, двух молодых немцев и других ее поклонников. Поль Гетти признал, что в прошлом был в близких отношениях с Джоан Берри и давал ей деньги. Очень важное значение имели ее письма ко мне, в которых она просила прощения за все причиненные неприятности и благодарила меня за доброту и щедрость. Гизлер пытался приобщить письма к делу, но суд возражал против этого. Мне думается, Гизлер не проявил достаточной настойчивости.

Защитой были представлены доказательства того, что одну из ночей, предшествовавших вторжению Берри в мой дом, она провела в квартире свидетеля — молодого немца, который подтвердил это.

Наконец разбирательство закончилось. Обвинитель и защитник потребовали по два с половиной часа для выступления. Я не представлял себе, о чем они будут говорить так долго.

Присяжные совещались более трех часов. Без четверти пять раздался звонок, возвестивший, что они наконец договорились. У меня забилось сердце, но Гизлер, когда мы входили в зал, торопливо шепнул:

— Будьте сдержанны, каким бы ни был приговор.

Зал суда быстро наполнялся, напряжение росло. Не знаю почему, но я был почти спокоен, хотя сердце бешено колотилось.

Секретарь суда трижды стукнул молотком — это означало, что суд идет, и все встали. Вошли присяжные, и старшина протянул вердикт секретарю суда. Гизлер сидел, опустив голову, и нервно бормотал себе под нос:

— Если признали виновным — это будет самой большой судебной ошибкой, с какой мне когда-либо приходилось встречаться!

Секретарь прочитал обвинение, снова трижды постучал молотком и среди мертвой тишины объявил:

— Чарлз Чаплин, уголовное дело за номером 337068… По первому пункту обвинения… — последовала долгая пауза… — не виновен!

Публика охнула, и тотчас воцарилось напряженное молчание.

— По второму пункту обвинения… не виновен!

В зале началось настоящее столпотворение. Я даже не подозревал, что у меня так много друзей, кто-то, перепрыгнув через барьер, обнимал и целовал меня.

Тут ко мне обратился судья:

— Мистер Чаплин, вы можете покинуть зал суда. Вы свободны.

Он пожал мне руку и поздравил, то же самое сделал прокурор.

Дня через два Лион Фейхтвангер сказал мне шутя:

— Вы единственный актер, который войдет в историю Америки как человек, вызвавший политическую бурю в стране.

Занятый судебным процессом, я все это время уделял мало внимания делам «Юнайтед артистс». Мой адвокат сообщил мне, что дефицит компании достиг миллиона долларов. Акционеры «Юнайтед артистс» начали продавать свои акции компании, что почти исчерпало весь наш наличный капитал. Совершенно неожиданно для себя я вдруг оказался владельцем половины акций. Другая половина принадлежала Мэри Пикфорд. Она прислала мне тревожное письмо, сообщая, что все банки отказывают нам в кредитах. Меня это не слишком обеспокоило — нам и прежде случалось быть в долгу, но фильм, пользовавшийся успехом, всегда выводил компанию из затруднений. А я только что закончил «Месье Верду», который, по моим расчетам, должен был дать огромные сборы.

В Голливуде я устроил закрытый просмотр фильма для моих друзей. Когда картина кончилась, Томас Манн, Лион Фейхтвангер и многие другие встали и больше минуты стоя аплодировали.

Уверенный в успехе фильма, я поехал в Нью-Йорк. Но по приезде меня сразу атаковала газета «Дейли ньюс»:

«Чаплин прибыл на премьеру своего фильма. Пусть только этот „попутчик красных“ после всех своих подвигов посмеет устроить пресс-конференцию — уж мы зададим ему кое-какие неприятные вопросы».

Отдел рекламы «Юнайтед артистс» сомневался, нужно ли мне встречаться с представителями американской прессы. Я был возмущен гнусной заметкой, тем более что накануне меня очень тепло, даже восторженно приняли иностранные корреспонденты. К тому же я не из тех, кого можно запугать.

Наутро мы сняли в отеле зал для встречи с американскими журналистами. Я появился после того, как подали коктейли. Ощутив атмосферу недоброжелательства, я как можно веселее и непринужденнее сказал:

— Здравствуйте, уважаемые дамы и господа! Я готов сообщить вам все, что вам угодно будет узнать о моем фильме и планах на будущее.

В ответ — гробовое молчание.

— Только не все сразу, — сказал я с улыбкой.

Сидевшая впереди женщина-репортер спросила:

— Вы коммунист?

— Нет, — ответил я твердо. — Следующий вопрос, пожалуйста.

Послышался чей-то бормочущий голос. Я подумал было, что это мой «приятель» из «Дейли ньюс», однако он блистал своим отсутствием. Оратор оказался довольно неопрятным на вид субъектом, не потрудившимся даже снять пальто. Низко наклонившись, он читал вопрос по бумажке.

— Извините, — прервал я его, — вам придется все это прочитать еще раз: я не разобрал ни слова.

— Мы, католики, ветераны войны… — начал он.

Я снова перебил его.

— Не понимаю, при чем тут католики — ветераны войны. Здесь пресс-конференция.

— Почему вы не стали гражданином Соединенных Штатов? — раздался другой голос.

— Не вижу причин к тому, чтобы менять свое подданство. Я считаю себя гражданином мира.

Поднялся шум. Сразу заговорило несколько человек. Один перекричал остальных:

— Но деньги-то вы зарабатываете в Америке?

— Ну что ж, — сказал я, улыбаясь, — раз вы все переводите на коммерческую основу, давайте разберемся. Моя деятельность интернациональна. Семьдесят процентов моих доходов поступает из-за границы, а Соединенные Штаты взимают с них сто процентов налогов. Как видите, я довольно выгодный гость.

Тут опять забормотал представитель Католического легиона:

— Где бы вы ни зарабатывали свои деньги, здесь или за границей, мы, кто высаживался с десантом на берегах Франции, все равно возмущены тем, что вы не стали гражданином США!

— Не вы один высаживались на тех берегах, — сказал я. — Два моих сына тоже были в армии генерала Паттона и сражались на передовой, но они не похваляются и не спекулируют этим, как вы.

— Вы знакомы с Гансом Эйслером? — спросил один репортер.

— Да, он мне близкий друг и замечательный музыкант.

— Вы знаете, что он коммунист?

— Меня это не интересует. Наша дружба основана не на политике.

— Но вам, кажется, нравятся коммунисты?

— Никто не смеет мне указывать, кто мне должен нравиться, а кто нет. Мы еще до этого не дошли.

И вдруг в воинственно настроенной аудитории послышался голос:

— Что должен чувствовать художник, подаривший миру столько радости и обогативший его пониманием психологии маленького человека, когда этого художника подвергают оскорблениям и насмешкам так называемые представители американской печати?

Я настолько не ожидал услышать выражение какого бы то ни было сочувствия, что довольно резко ответил:

— Извините, я вас не понял. Повторите ваш вопрос…

Наш агент по рекламе, подтолкнув меня, шепнул:

— Он за вас, он замечательно сказал.

Это был Джим Эджи, американский поэт и романист, писавший в то время очерки и критические статьи для журнала «Тайм». Я растерялся.

— Простите, но я не расслышал. Будьте так добры, повторите, что вы сказали.

— Не знаю, сумею ли, — сказал он, смутившись, но повторил вопрос.

Я лишь покачал головой и сказал:

— Ничего не могу ответить… И благодарю вас.

Его дружеские слова лишили меня боевого задора.

— Извините, господа, — обратился я к аудитории, — мне казалось, что мы будем говорить о моем фильме, а вместо того началась политическая дискуссия, и я хотел бы кончить на этом.

После пресс-конференции мне стало не по себе — я отчетливо ощутил атмосферу враждебности.

И все-таки я не мог до конца этому поверить. Ведь столько чудесных писем прислали мне люди, посмотревшие «Диктатора». К тому же, как и весь персонал «Юнайтед артистс», я не сомневался в успехе «Месье Верду».

В Нью-Йорке фильм не сходил с экрана полтора месяца. Но вдруг сборы начали падать. Гред Сирс из «Юнайтед артистс» объяснил мне это следующим образом:

— Любой ваш фильм первый месяц будет давать большие сборы, пока его смотрит ваша старая публика. Потом приходит обычный зритель, и вот тут сказывается то, что печать уже лет десять непрерывно поносит вас, и сборы начинают падать.

— Но ведь обычный зритель тоже не лишен юмора? — сказал я.

— Смотрите! — он показал мне «Дейли ньюс» и херстовские газеты. — А это читают по всей стране!

На фотоснимке в одной из газет я увидел пикетчиков нью-джерсийского Католического легиона перед зданием кинотеатра, где показывали «Месье Верду». В руках они держали плакаты:

«Чаплин — „попутчик красных“!»

«Вон из нашей страны чужака!»

«Чаплин слишком загостился у нас!»

«Чаплин — неблагодарный! Он прихвостень коммунистов!»

«Выслать Чаплина в Россию!»

Подготовка к съемкам «Огней рампы» заняла полтора года.

Когда фильм был окончен, я волновался за него меньше, чем за прежние свои картины. Друзья, для которых мы устроили первый просмотр, встретили «Огни рампы» восторженно. Мы с женой начали подумывать о поездке в Европу — Уне очень хотелось, чтобы дети учились там, подальше от голливудского окружения.

Я подал прошение о выдаче мне обратной визы на въезд в Америку, но в течение трех месяцев не получил никакого ответа. Тем не менее я продолжал приводить в порядок финансовые дела, готовясь к отъезду. Все налоги были уплачены. Но когда налоговый департамент узнал, что я уезжаю в Европу, вдруг «обнаружилось», что я задолжал большую сумму. Мне поставили условие, чтобы я внес два миллиона долларов — в десять раз больше того, чем было необходимо. Я потребовал, чтобы дело немедленно передали в суд. В результате мы поладили на довольно скромной сумме. После этого я снова подал прошение о выдаче мне обратной визы и опять несколько недель напрасно ждал ответа. Тогда я послал письмо в Вашингтон, указывая, что уеду даже в том случае, если мне не дадут обратной визы.

Неделю спустя позвонил чиновник департамента иммиграции и попросил разрешения зайти ко мне, чтобы выяснить кое-какие вопросы.

— Пожалуйста, — ответил я.

Явились трое мужчин и женщина. У нее в руках была машинка для стенографической записи, а у мужчин — маленькие чемоданы, видимо, с магнитофонами. Старшим у них был высокий худой человек лет сорока, красивый и неглупый.

Я проводил их на веранду. Женщина поставила свою машинку на столик, мужчины уселись на диване. Старший вынул из портфеля объемистое досье и начал просматривать страницу за страницей.

— Чарлз Чаплин — это ваше настоящее имя? — спросил он. — Да.

— А говорят, что ваше настоящее имя… — он назвал замысловатую неанглийскую фамилию, — и что вы родом из Галиции.

— Нет. Меня зовут Чарлз Чаплин, так же, как и моего отца, и родился я в Лондоне, в Англии.

— Вы утверждаете, что никогда не были коммунистом?

— Никогда. Я ни разу в жизни не вступал в какую-либо политическую организацию.

— Но вы произнесли речь, в которой обратились к слушателям со словом «товарищи». Что вы хотели этим сказать?

— Именно то, что сказал. Загляните в словарь. У коммунистов нет монополии на это слово.

Он продолжал допрос в том же духе и вдруг неожиданно спросил:

— Вы когда-нибудь совершали прелюбодеяние?

— Послушайте, — ответил я, — если вы ищите формального повода, чтобы не пускать меня обратно, скажите прямо, — я вовсе не желаю оставаться где бы то ни было в качестве «персона нон грата».

— Что вы, что вы! — воскликнул он. — Просто мы всегда задаем этот вопрос при выдаче обратной визы.

— А как вы определяете слово «прелюбодеяние»? — спросил я.

Пришлось принести толковый словарь.

— Ну, скажем, «блуд с чужой женой», — уточнил он.

— Насколько мне известно, нет, — сказал я, подумав.

— Если бы наша страна подверглась нападению, вы пошли бы сражаться за нее?

— Конечно. Я люблю Америку, это мой дом, я прожил здесь сорок лет, — ответил я.

Допрос продолжался часа три. Неделю спустя меня пригласили в управление иммиграции. Мой адвокат настоял, что пойдет со мной — «на случай, если они захотят продолжить допрос».

Встретили меня как нельзя более сердечно. Глава управления, очень приветливый человек средних лет, сказал почти виноватым тоном:

— Мне очень жаль, что мы вас так задержали, мистер Чаплин. Но сейчас, после того как в Лос-Анджелесе создано отделение департамента иммиграции, мы сможем действовать гораздо быстрее — не нужно по каждому поводу сноситься с Вашингтоном. Нам остается выяснить только один вопрос, мистер Чаплин, как долго вы собираетесь пробыть за границей?

— Не более шести месяцев, — ответил я. — Мы едем просто отдохнуть.

— Но если вы задержитесь, вам придется просить о продлении визы.

Он положил на стол какой-то документ и вышел из комнаты. Адвокат успел заглянуть в бумагу.

— Это она, — сказал он. — Ваша виза!

Шеф управления вернулся с авторучкой.

— Подпишите, пожалуйста, мистер Чаплин. Разумеется, вам еще надо получить проездные документы.

После того как я расписался, он ласково похлопал меня по плечу:

— Вот ваша виза. Хорошенько отдохните, Чарли, и поскорее возвращайтесь домой!

Это произошло в субботу, а в воскресенье утром мы собирались уехать поездом в Нью-Йорк. На всякий случай я хотел дать Уне доверенность на доступ к сейфу, в котором хранилось почти все мое состояние, Уна все откладывала подписание нужных документов в банке.

— До закрытия банка осталось только десять минут, надо поторопиться, — сказал я.

Но именно такие дела Уна любила откладывать.

— А почему нельзя подождать, пока мы вернемся? — спросила она.

К счастью, я настоял на своем, иначе нам пришлось бы до конца жизни вести тяжбу, пытаясь выручить свое состояние.

На пароходе я почувствовал себя легко и спокойно. Необъятный простор Атлантики очищает душу. Я перестал быть легендой киномира, мишенью для злобных нападок и превратился в простого отца семейства, который едет отдыхать с женой и детьми.

На следующий день мы весело завтракали. Нашими гостями были Артур Рубинштейн с женой и Адольф Грин. Во время завтрака вдруг принесли радиограмму. Гарри Крокер, мой «пресс-атташе», хотел было положить ее в карман, но посыльный сказал: «Они ждут ответа по радио». Гарри молча прочел ее и сразу помрачнел. Извинившись, он вышел из-за стола.

Позднее, у себя в каюте, Гарри зачитал мне радиограмму. В ней говорилось, что въезд в Соединенные Штаты для меня закрыт, и прежде, чем я получу на него разрешение, мне предстоит ответить комиссии департамента иммиграции на ряд обвинений политического характера и на обвинение в моральной распущенности. «Юнайтед пресс» спрашивает, не желаю ли я выступить по этому поводу с каким-нибудь заявлением.

Мои нервы натянулись до предела. Мне было безразлично, вернусь ли я в эту злосчастную страну или нет. Я с удовольствием ответил бы им, что буду только рад не дышать больше этим воздухом, отравленным ненавистью, что я уже сыт по горло оскорблениями Америки и ее ханжеством и что вообще все это мне осточертело. Но все мое состояние оставалось в Штатах, и я с ужасом думал, что там сумеют найти какой-нибудь предлог его конфисковать. Теперь от них можно было ожидать любых, самых беззаконных действий. Учитывая это, я в напыщенной форме заявил, что, разумеется, вернусь и отвечу на все предъявленные мне обвинения и что обратная виза была, вероятно, не «клочком бумаги», а документом, с полным доверием выданным мне правительством Соединенных Штатов, — и так далее и тому подобное.

С этой минуты отдых кончился. Со всех концов мира газеты слали мне радиограммы, прося высказаться. В Шербуре на борт поднялось свыше ста репортеров европейских газет, требовавших интервью. Условились, что после завтрака я побеседую с ними час в ресторане. Хотя все были настроены сочувственно, пресс-конференция вымотала меня предельно.

Нам предстояло решить множество задач, и прежде всего — вывезти из Штатов деньги. Для этого Уне пришлось лететь в Калифорнию и забрать то, что находилось в нашем сейфе. Через десять дней она вернулась.

Друзья спрашивали меня, чем я вызвал неприязнь американцев. Самым страшным моим грехом, видимо, было и остается то, что я никогда не следовал и не следую господствующему мнению, а полагаюсь на собственное суждение. Хоть я и не коммунист, я отказывался солидаризироваться с теми, кто их ненавидел. Разумеется, это раздражало многих, включая и членов Американского легиона. Я ничего не имею против этой организации — вернее, против тех целей, во имя которых она создавалась: такие меры, как билль о правах военнослужащих и установление других преимуществ для отставных солдат и нуждающихся детей ветеранов войны, замечательны и гуманны. Но когда легионеры под флагом патриотизма используют свое влияние для посягательств на права других, они покушаются на самые основы американского строя. Такие «сверхпатриоты» могут образовать те ячейки, из которых в Америке вырастет фашистское государство.

Во-вторых, я выступал против комиссии по расследованию антиамериканской деятельности — само это название оскорбляло слух, давало возможность накинуть петлю на шею любого честного американца, если его мнение расходилось с официальным.

И, в-третьих, я не стал гражданином США. Однако многие американцы, работавшие в Англии, тоже не принимали британского подданства. Например, представитель фирмы «Метро—Голдвин—Майер» жил и работал в Англии больше тридцати пяти лет, не став британским подданным, и англичан это нисколько не волновало.

Мы начали порывать узы, еще связывавшие нас с Соединенными Штатами. Это заняло довольно много времени. Я поехал к американскому консулу и вручил ему свою обратную визу, заявив, что меняю местожительство.

— Вы не хотите возвращаться в Соединенные Штаты, Чарли?

— Нет, — ответил я почти сожалеющим тоном. — Я уже слишком стар, чтобы терпеть всю эту чепуху.

Он не стал спорить и лишь заметил:

— Ну что ж, если захотите, всегда сможете вернуться, получив обычную визу.

Улыбнувшись, я покачал головой:

— Я решил навсегда поселиться в Швейцарии.

Мы пожали друг другу руки и расстались.

Меня нередко спрашивают, скучаю ли я по Соединенным Штатам, по Нью-Йорку. Откровенно говоря — нет. Америка очень изменилась, а вместе с ней и Нью-Йорк. Гигантский размах промышленных предприятий, печати, телевидения и коммерческой рекламы сделал для меня неприемлемым американский образ жизни. Я предпочитаю простую тихую жизнь чванливым авеню с небоскребами, призванными служить вечным напоминанием о могуществе бизнеса.

— Нелсон! С вещами на выход! — раздался крик надзирателя в коридоре девятнадцатой линии тюрьмы Железного Города, где я находился с 26 июня 1952 года, с того самого дня, как судья Монтгомери приговорил меня к двадцати годам тюремного заключения за «подстрекательство к мятежу».

Я не мог понять, что произошло. Судья распорядился держать меня в тюрьме графства на время рассмотрения апелляции, пока велась борьба за мое освобождение под залог. А теперь, ровно через шесть недель, мне говорят: «На выход?».

Когда я пришел на контрольный пост, стражник с другой стороны зарешеченной двери крикнул:

— Один на выход?

Дверь растворилась, и я со всем своим имуществом — это были главным образом письма друзей, книги и немного белья — вошел в «клетку».

Затем обыск. Каждый мельчайший предмет тщательно исследован, каждая книга перелистана от корки до корки, все швы прощупаны, все вывернуто наизнанку.

Один из тюремщиков, внимательно рассматривавший иностранные марки на конвертах, сказал:

— Австралия? Гм! Страна за железным занавесом… Вот откуда твои сторонники пишут письма!

— Посмотрите внимательнее — марка-то австралийская.

— А я что говорю? Австралия. За железным занавесом.

Слишком многое происходило вокруг, чтобы вступать с ним в спор. Движение в обе стороны было прекращено. Начальник тюрьмы, крупный седой мужчина, бывший конный полицейский, который в начале тридцатых годов избивал забастовщиков и безработных, с важным видом «отдавал распоряжения»: нужно было показать присутствующим репортерам и фотокорреспондентам, как он обращается с «опасным преступником».

— Стой! — закричал он тюремщику, который собирался отпереть внутреннюю дверь и прийти к нему на помощь. — Дверь держать на запоре! Никого не впускать и не выпускать!

Затем он стер с лица пот и посмотрел на наружную дверь, где стоял шериф со своими помощниками. Наконец он подошел проверить документы, которые шериф вытащил из внутреннего кармана и положил на стойку. Покончив с проверкой документов, он пересек комнату и крикнул охранникам и помощникам шерифа:

— Все в порядке. Один на выход!

Помощники шерифа повторили:

— Все в порядке! Один на выход!

— Фамилия? — спросил часовой. Глупый вопрос, ведь со времени моего первого ареста, 31 августа 1950 года, я неоднократно попадал в эту тюрьму, где стражники уже называли меня просто по имени. Он повторил вопрос с циничной усмешкой.

— Нелсон, — ответил я.

— Полностью.

— Стив Нелсон.

— Все в порядке. Забирайте вашего человека, шериф.

Тут появились наручники: я уже было протянул руки, как вдруг помощник шерифа сунул их обратно в карман: главный помощник достал кожаный, скрепленный железными скобами ремень, шириной дюйма в четыре и толщиной в полдюйма, опоясал меня и защелкнул на запястьях наручники, висевшие на этом ремне. Смотритель и шериф сделали знак стражникам, стоявшим по обе стороны двери, и два огромных железных ключа заскрежетали в замках. Дверь открылась, и я с помощниками шерифа по сторонам спустился по гранитным ступеням на улицу как раз позади здания суда.

Сверкнули лампы. Защелкали затворы фотоаппаратов. Операторы телевидения включили свет, так как снаружи, перед тюрьмой Железного Города, было слишком темно для съемки. Десятки принадлежащих Меллону зданий нависали над судом графства, бросая вокруг свою тень.

У выхода на ступеньках собралась толпа, хотя обычно в этот час владельцы деловых контор и чиновники не показывались на улице. В том, что это за сборище, нельзя было ошибиться… Это были все те же, кого призывали судья Мусманно или Монтгомери, когда им надо было освистать меня или моих друзей, а то и банда, называющая себя «Американцы, борющиеся против коммунизма». Как это уже бывало, две старухи конторщицы из окружной налоговой канцелярии выкрикивали:

— Убирайся в Россию!

Я посмотрел на них в упор. Одна оглянулась, желая убедиться, видит ли ее хозяин, одобряет ли он ее поведение. Другая тоже подала голос:

— Коммунистическая собака, посмотрим, как тебе понравится в исправительной тюрьме. Это самое подходящее для тебя место!

Кричали и другие, но немногие. Я запомнил их, истериков в крахмальных рубашках, решивших, что это наилучший способ доказать свою лояльность и американизм. Другие растерянно переминались с ноги на ногу. Один из знакомых мне репортеров смотрел перед собой остекленевшими глазами.

Машина шерифа тронулась с места первой. Заработали кинокамеры. Поперечное движение уличного транспорта было перекрыто. Гранитная тюрьма на Росс-стрит оказалась позади: мы направлялись в исправительную тюрьму в Блоноксе.

После короткого молчания помощник шерифа произнес:

— Вы ведь живете где-то здесь неподалеку, Стив?

— Да, — ответил я. — Вон там, на холме. Мы только что проехали школу, в которую ходят мои дети.

— Да? Какой позор! — И он отвернулся.

— Не исключено, что в этот самый момент, — продолжал я, — учитель рассказывает им, что в Корее мы воюем за демократию и свободу ради того, чтобы без страха думать и говорить все, что пожелаем.

Помощник шерифа промолчал. Я еще раз обернулся, чтобы бросить взгляд на дом, где жили мои жена и дети. Он стоял чуть-чуть за холмом, как раз позади высоких зданий и деревьев. Рядом с нашим домом находятся водохранилище и старый железный флагшток. Я чуть не свернул себе шею, желая получше разглядеть его.

Вспомнилось, как однажды — не так давно это было — я сидел у водоема, наблюдая за Джози и Бобби, которые бегали наперегонки. После того как началась война в Корее, нам больше не пришлось там бывать. Так называемая Гражданская оборона подняла тревогу, как бы кто-нибудь не отравил водоем — в конце концов, надо же было внушить нам, что мы находимся «в состоянии войны»! В последний раз я видел водоем, когда уже был под судом. Но я еще не знал, что дорожка вокруг водохранилища стала «запретной зоной». Из маленькой сторожевой будки вышел человек и заорал на меня и детей:

— Эй вы, там! Стойте! Кто вы такие! Я могу забрать вас!

Мороз пробежал у меня по коже. Дети растерянно остановились: они знали этого человека, и он знал нас… Почему же и он тоже хотел «забрать меня»? Я и впрямь встревожился, поняв, как можно использовать эту ситуацию для того, чтобы быстро состряпать новое дело. Для этого надо было какой-нибудь газете или одному из столпов местной организации «Американцев, борющихся против коммунизма» заявить, что я был «замечен слоняющимся вблизи резервуара городского водопровода». И если бы хоть один свидетель присягнул, что в эту ночь «кое-что» было обнаружено в водоеме, немедленно поднялся бы вой: «Шпион! Саботажник!» И — электрический стул… Беда заключалась в том, что подобные вещи были вовсе не кошмаром, а реальной действительностью сегодняшней Америки…

В конце мая, в полночь, после дня, проведенного в суде, я ехал на машине из Питтсбурга в Филадельфию, чтобы выступить там на митинге, организованном друзьями с целью сбора средств, необходимых для ведения первого процесса по обвинению Онды, Долсена и меня в подстрекательстве к мятежу.

Приближаясь к Филадельфии, я заехал навестить одного приятеля, и затем мы двинулись дальше. Вдруг авария: у меня все завертелось в голове, лицо залило кровью. Когда я очнулся в больнице, молодые врачи-практиканты готовили меня к операции. Кроме перелома ноги и колена, оказались сломаны четыре ребра и вывихнута левая рука! Пальцы онемели, голова кружилась и гудела. Мне рассказали, что прокурор Льюис и его помощник изучают историю болезни и рентгеновские снимки и требуют, чтобы меня немедленно доставили в Питтсбург, — судебное разбирательство во что бы то ни стало должно продолжаться в понедельник, пусть я даже буду лежать на носилках. Эта настойчивость Льюиса и Мусманно скоро нашла свое объяснение: они были выдвинуты кандидатами на выборах, которые должны были состояться осенью. Мусманно баллотировался в Верховный суд штата, а Льюис — в суд графства. Они оба достигли своей цели, устраивая для этого процессы по обвинению в «подстрекательстве к мятежу», а также благодаря тому, что «охоту на ведьм» объявили девизом своей избирательной программы.

Проведя два месяца в больнице, я уже был в состоянии переехать в Филадельфию, в дом моего друга. Я должен был оставаться в Филадельфии до новой операции, которую сделал другой врач, применивший стальные гвозди, ввинчиваемые в кость, — они держали ногу на вытяжке. Колено же оперировали немедленно, чтобы не допустить окостенения. Нога требовала ежедневного наблюдения, что не давало мне возможности вернуться в Питтсбург, несмотря на неоднократные требования Льюиса, Мусманно, кровожадных членов союза «Американцев, борющихся против коммунизма» и их друзей в прессе, на телевидении и радио.

В августе в филадельфийских квартирах очень жарко. Я был один в доме. Мои друзья ушли на работу. Маргарет, перед тем как пойти за покупками, растворила окно настежь в надежде, что хоть легкий ветерок проникнет в душные комнаты. Она еще не вернулась, как кто-то постучал в дверь. Я пластом лежал в постели. Моя правая нога в металлической шине была подвешена так высоко, что я не мог двинуться. Натянув на себя простыню, я сказал:

— Войдите!

Дверь отворилась, и в сопровождении двух неизвестных мне рослых мужчин в комнату вошел — кто бы вы думали? — Мусманно собственной персоной! Оглядевшись, он увидел, что я один, и, ухмыляясь, подошел ко мне. У него хватило наглости спросить:

— Как себя чувствуете, Стив?

— Что вам здесь нужно? Какое право вы имели войти в этот дом?! — закричал я.

— Пришел выяснить, скоро ли вы явитесь в суд.

— Убирайтесь отсюда! — воскликнул я, пытаясь дотянуться до костылей.

Он выбежал из квартиры, даже не оглянувшись. Один из сопровождавших его людей остался в комнате.

— Я очень сожалею.

— О чем вы сожалеете и кто вы такой?

— Мне было приказано прийти сюда вместе с ним. Я городской сыщик, имею предписание всюду сопровождать его на время предвыборной кампании.

В этот момент началась гроза. Потоки дождя, подхваченного сильным ветром, заливали комнату. Видя мое беспомощное положение, сыщик произнес:

— Разрешите мне помочь вам закрыть окна… Поверьте, я действительно сожалею о случившемся.

Это потрясло меня: филадельфийский сыщик был смущен поведением члена Верховного суда штата! Шпик оказался порядочным человеком.

Надзор за моим филадельфийским местопребыванием был усилен. Агенты ФБР под разными предлогами появлялись у моих дверей. Мои друзья знали, что против меня затевается какая-то новая каверза. Но что им от меня нужно? Я все еще лежал почти без движения на спине, четырехдюймовые гвозди торчали из моих искалеченных ног. Я уже был обвинен в подстрекательстве к мятежу. Что же им еще надо?

Однажды утром двое довольно возбужденных молодых людей вошли в квартиру, когда я, пристроив сломанную ногу на столик, сидел и брился в ванной комнате. Без всяких предисловий один из них сунул мне под нос какую-то фотографию.

— Нелсон, вы знаете этого человека? — И пока я разглядывал карточку, он продолжал: — Это Джэксон, бежавший из заключения. Если вы знаете его местопребывание, значит, вы виновны в укрывательстве. Где он прячется?

— Вон отсюда, гады! Думаете, я с вами одной породы?

Должно быть, я кричал очень громко. Оба молодчика отступили из ванной и бежали, все же предварительно проверив, не скрывается ли кто-нибудь в стенном шкафу.

В тот же самый день в четыре часа сорок пять минут раздался стук в дверь. Мои друзья и Маргарет готовили обед, а я сидел в постели, дезинфицируя рану.

На этот раз шесть человек заполнили маленькую квартиру; все они держали руки в карманах, как гангстеры в кинофильмах. Один из них вытащил из кармана какую-то бумагу и сказал:

— Нелсон, вы арестованы по обвинению в нарушении закона Смита.

Они вывели меня через заднюю дверь. Пять машин с двадцатью агентами сорвались с места, увозя меня в канцелярию ФБР, расположенную неподалеку от здания муниципалитета.

Когда меня ввели в федеральное здание на Честнат-стрит, где судья должен был определить сумму залога, там уже были фэбеэровцы и Алесандрони — приятель Мусманно. Не моргнув глазом, судья определил «справедливый залог» — пятьдесят тысяч долларов, хотя до этого во время процесса, проводившегося на основе законов штата, залог уже был назначен в десять тысяч долларов.

Репортеры телевидения и газет вовсю щелкали своими камерами, пока я, опершись на костыли, стоял перед судьей.

Небольшого роста человек в шляпе техасского образца, в высоких сапогах подошел ко мне:

— Следуйте за мной, Нелсон. Я судебный исполнитель Соединенных Штатов. Мое имя Конвей. Я везу вас в Мэйомен-сингскую тюрьму.

В машине судебного исполнителя было включено радио. Обычная программа прерывалась сообщениями о моем аресте.

Когда мы подъехали к тюремному зданию в южной части Филадельфии, выстроенному в 1859 году, была уже ночь, и я не увидел никого, кроме тюремщиков. Меня привели в маленькую низкую камеру, где уже сидело двое; они молча глазели на незнакомца, потревожившего их сон. Потолок в камере был сводчатый, выложенный кирпичом, как в старинных винных погребах. Тускло светила маленькая электрическая лампа. Тюремщик принес одеяло и мешок соломы вместо подушки; бросив все это на соломенный тюфяк, он сказал:

— Увидимся утром, приятель.

Лежа без дела в грязной камере, я стал испытывать зуд от стальных гвоздей в ноге и испугался осложнений. К счастью, Маргарет и несколько друзей знали о моем бедственном положении.

Был подан протест, который возымел силу, и меня перевели в «больницу», где я провел еще целую неделю, пока друзьям не удалось вырвать меня из тюрьмы под залог.

Я должен был предстать перед судом в Питтсбурге 28 сентября, ровно через четыре месяца после автомобильной катастрофы.

Все попытки найти для меня защитника провалились. Жена и друзья посетили более восьмидесяти адвокатов в Питтсбурге, но все они отказывались: «Очень занят», «Не занимаюсь уголовными делами», «Не могу пойти на жертву»…

Вернувшись в Питтсбург, я сам посетил многих юристов — не менее двадцати пяти — и написал еще пятидесяти другим в Филадельфию, Нью-Йорк, Чикаго, Калифорнию, Вашингтон и в Западную Виргинию. Кто-то сказал мне об одном адвокате, который мог бы взяться за мое дело. Его контора помещалась во внушительном здании, неподалеку от суда. Хотя я предварительно созвонился с ним по телефону, мне пришлось долго ждать, пока он принял меня. Его библиотека состояла из тысяч законоведческих книг; стоявшие вдоль стен длинные полки были набиты до самого потолка. От нечего делать я порылся в книгах. Судя по пыли, которая их покрывала, они служили лишь для того, чтобы «производить впечатление на клиента». На стене висели портреты Линкольна, Эрскина, Джефферсона и нескольких местных судей, включая Мусманно. Тут была и медная плита с изречением: «Я могу не соглашаться с тем, что вы говорите, но буду бороться насмерть за ваше право говорить это». Но вот наконец меня пригласили в кабинет. Я вежливо приветствовал адвоката, с которым несколько раз случайно встречался, и замолк в ожидании, что он предложит мне сесть. Вместо этого он произнес:

— Нелсон, я знаю, чего вы хотите. Но не стоит об этом говорить. Я не могу помочь вам. Слишком занят. Кроме того, я не принесу вам никакой пользы.

— В таком случае… — на мгновение я растерялся. — В таком случае не можете ли вы указать, к кому мне обратиться?

— Нет, не могу. Никто не захочет рисковать своей головой ради вас… Вы же сами знаете положение вещей. Люди настроены против ваших взглядов. Возьмите любую дюжину мужчин и женщин, посадите их на скамью присяжных — и они повесят вас.

Я стоял перед его столом, опираясь на костыли и посматривал на свободный стул, но он так и не предложил мне сесть.

— А как же мои права? — спросил я. — Я не требую, чтобы вы соглашались со мной, но требую, чтобы мне было позволено верить в социализм и отстаивать свои взгляды, если я того пожелаю. Я не совершал никаких преступлений. И вы отлично знаете, что меня вообще не за что отдавать под суд. Но раз уж меня будут судить, я хочу осуществить эффективную защиту. Я хочу разоблачить моих преследователей. Хочу разоблачить судью и обвинителя, которые оболгали и оклеветали меня с целью добиться политической власти. Я не ищу такого защитника, который соглашался бы с моими взглядами. Я хочу найти человека, который защищал бы меня в духе вольтеровских слов, выгравированных на плите, висящей в вашей библиотеке.

— Нелсон, я ничем не могу помочь вам. Я не желаю загубить свою практику. Будьте благоразумны. Нельзя быть юристом в этом городе и идти на неприятности с судьями, которые настроены против вас и ваших друзей. Кроме того, я уже не юнец. Раньше я, бывало, лез на рожон, но теперь я уже не тот глупый идеалист, каким был когда-то.

— Значит, нет никакого смысла продолжать разговор? Не так ли?

— Сожалею, но это именно так. Ничем не могу помочь.

Шли дни. Я продолжал посещать адвокатов в Питтсбурге и писать в другие города. Вот содержание письма, которое я разослал в разные места:

Наступило 3 декабря, день начала процесса, а я все еще был без адвоката и все еще чувствовал себя больным, и голова у меня раскалывалась от боли.

Я рассказал об этом судье Монтгомери, хотя он и сам все знал, и попросил отложить слушание дела.

— И так уже было слишком много отсрочек, — отвечал маленький, кругленький судья. — Суд продолжается!

У судьи Монтгомери были свои веские основания для того, чтобы торопиться с процессом. Ему надо было успеть попасть в списки кандидатов в Верховный суд штата, а для этого он должен был закончить дело моим осуждением. Он только следовал примеру других официальных лиц, которые фигурировали в предыдущем моем процессе, таких, как судья Гантер, который стал членом высшей судебной инстанции; прокурор округа Рахаузер, ставший судьей графства; Лорин Льюис, который попал в судьи графства, а был обвинителем в моем первом процессе по обвинению в подстрекательстве к мятежу. Но прежде всего Монтгомери следовал примеру Мусманно, который лично участвовал в налетах на помещение коммунистической партии, сам назначил Монтгомери судьей по этому делу и добился своего избрания в Верховный суд штата Пенсильвания сроком на двадцать лет и с ежегодным окладом в 22 тысячи долларов! Этот мелкий политический выскочка не желал упустить СВОЕГО шанса.

Монтгомери твердо решил судить меня со всеми надлежащими атрибутами: двенадцать присяжных; Библия для принесения присяги осведомителями и шпиками; мрачный судебный зал с единственным для меня выходом — в тюрьму на весь остаток жизни! Зато никто не посмеет утверждать, что Нелсон не был судим, что американское правосудие не было равным и нелицеприятным «даже по отношению к коммунисту», как благоговейно заметила «Нью-Йорк таймс».

День был холодный и тоскливый. Питтсбург — некрасивый город. Когда мы прибыли, зал суда был почти пуст. Меня знобило, Маргарет тревожно поглядывала на меня. Я решил снова просить судью отсрочить суд и помочь мне найти защитника.

Но его ответ был прост:

— Никаких отсрочек.

И я сделал последний отчаянный шаг.

— Ваша честь, так как вы, очевидно, не верите тому, что я не могу найти себе защитника в этом городе, прошу вас дать мне список адвокатов, с которыми бы я мог обсудить свое дело и выбрать одного из них для моей защиты.

Судья колебался и смотрел на прокурора.

— Хорошо, я назову вам имена четырех юристов. Можете повидаться с ними сегодня же и подготовиться к суду, который будет продолжен завтра утром.

Я запротестовал:

— Какой адвокат возьмется выступать завтра по моему делу? Если он вообще достойный адвокат, у него должны быть другие обязательства, которые он и не подумает нарушать ради того, чтобы взяться за мою защиту. Кроме того, ему надо ознакомиться с материалами дела, не так ли?

Судья сделал нетерпеливое движение:

— Больше я ничего не могу сделать. Один из помощников прокурора передаст вам список.

Имена этих адвокатов передал мне Джон Льюис — человек, только и мечтавший сделать себе карьеру на моем процессе.

«Все же лучше какой-нибудь адвокат, чем никакого», — думал я. В этот вечер мне пришлось здорово поработать. Я посетил адвокатов, упомянутых в списке, но они дали мне один и тот же ответ. Я был в отчаянии. За пятнадцать минут до начала слушания дела мне удалось поймать в коридоре суда последнего адвоката из списка судьи. Это был человек лет тридцати, если не меньше, высокий, плотный, пахнущий помадой. Не успели мы поздороваться, как он спросил:

— Вы согласны платить пятьдесят долларов в день?

Я взглянул в его расчетливые глаза и вспомнил о его репутации. Он был хорошо известен в качестве «тюремного адвоката», который жил за счет отчаявшихся людей; паразит худшего сорта, он вымогал у заключенных любую сумму, начиная с десяти долларов, обещая добиться для них условнодосрочного освобождения. Но стоило ему только вырвать эти деньги, и он больше не показывался на глаза. Боксер Ник рассказывал мне, как этот тип выманил у него двести долларов, пообещав добиться для него досрочного освобождения, но только и сделал, что написал обычное заявление в комиссию, ведающую этими делами.

А теперь он хочет пятьдесят долларов в день!

Я спросил у него, приходилось ли ему когда-нибудь вести серьезные дела, читал ли он что-нибудь по обвинению в подстрекательстве к мятежу, знает ли он что-нибудь о законе, по которому меня собираются судить, и считает ли он необходимым ознакомиться с материалами предыдущего процесса надо мной? Он увильнул от ответа на эти вопросы и только заявил, что за пятнадцать минут вполне успеет просмотреть обвинительный акт, на основании которого сможет затем действовать. Я сказал ему, что обвинительный акт занимает четырнадцать больших листов, напечатанных на мимеографе через один интервал.

— А знаете ли вы, — спросил я, — что оно содержит более тридцати четырех длинных выдержек из книг? Не должны ли вы ознакомиться с этими книгами и цитатами, прежде чем дать согласие на ведение дела?

— Что поделаешь, — отвечал он, — судья обязательно хочет продолжать процесс сегодня же утром.

— Это он вам так сказал? — в упор спросил я.

На мгновение тот растерялся, поняв, что совершил промах.

— В состоянии ли вы платить мне пятьдесят долларов в день? — снова задал он тот же вопрос.

— У меня нет ни цента, — отвечал я. — Мои друзья собирают деньги, чтобы помочь мне, но будь я проклят, если заплачу за веревку, на которой меня хотят повесить!

Итак, мне предстояло быть своим собственным защитником. Всю прошлую ночь я знакомился со старыми судебными отчетами, пытаясь стать адвокатом до восхода солнца. Никогда ни один студент юридического факультета не зубрил так усиленно.

При моем последнем ходатайстве судья чуть не взорвался от ярости. Я потребовал, чтобы он отвел себя ввиду того, что не может разбирать мое дело: он слишком тесно связан с лицами, подстроившими мой арест и подготовившими мой процесс.

Я попросил судью рассказать, правда ли, что он один из основателей организации «Американцы, борющиеся против коммунизма», которая потребовала моего ареста и распространяла против меня различные вымыслы. Да, он признал, что является одним из должностных лиц этой организации, но «в настоящее время не находится при исполнении своих обязанностей» (он имел в виду время, когда находился в зале суда).

— Правильно ли, по-вашему, что вы ведете мое дело, несмотря на все указанные обстоятельства? — спросил я.

Он ответил, не моргнув глазом:

— Да, правильно. — И тут же благочестиво добавил, что сумеет судить меня по справедливости.

«Я пришел сюда не для того, чтобы убеждать вас. Я пришел, чтобы информировать вас. Не знаю, поймете ли вы меня. В конце концов, мне это безразлично. Я пришел сюда не для того, чтоб просить вас сделать что-то для облегчения участи негров или что-то сделать для меня лично. Я просто хочу, чтобы вы поняли, что происходит в нашей стране.

По моему убеждению, проблема номер один, которая угрожает Америке, — это не проблема загрязнения воздуха, а проблема морального загрязнения. Давайте будем честными, хоть в этой аудитории, и признаемся, что Америка — расистская страна номер один. Не народ американский, а Америка, с ее социальным устройством, с ее официальной идеологией и официальной моралью. Эта расистская идеология и буржуазная мораль определяют и формируют американский образ жизни. Этот образ жизни привычен как воздух для одних и является повседневным кошмаром для других. Чтобы понять это, вам было бы полезно быть вместе со мной в те дни, когда на глубоком юге страны мы боролись за допуск негритянских детей в белые школы.

Белые родители угрожали:

— Пусть только появятся эти черные около наших школ!

Нужно было преодолеть страх, показать, что мы не боимся. В конце концов, когда ты уговорил негритянскую семью отправить с тобой их ребенка в белую школу, ты считаешь это победой. Ты берешь шестилетнего малыша за руку, сажаешь его в машину и везешь к школе. Как ведут себя дети, когда они впервые едут в школу? Болтают о своих играх и приятелях? А ты? Ты думаешь о том, что, может быть, через полчаса ты умрешь на глазах у этого малыша.

У школы тебя останавливает полицейский:

— Куда ты прешь, ниггер?

Ты отвечаешь, что везешь ребенка в школу.

— Здесь нельзя останавливаться. Проваливай! — говорит полицейский.

И ты останавливаешь машину в нескольких кварталах и идешь к толпе белых, которая молча ждет тебя у школы. О, какой это длинный путь! Как тяжело даются эти последние метры, потому что чувствуешь, как в твоей ладони дрожит рука примолкшего шестилетнего малыша. Ты чувствуешь, как потеет твоя ладонь, потому что ты видишь лица ждущих тебя людей, и ты уже знаешь, что сейчас произойдет.

Но первый удар наносят тебе не из толпы. Тебя бьют полицейские. Ты летишь от удара на асфальт, чувствуешь тяжесть ноги полицейского на твоей груди, видишь дуло карабина и слышишь шипение:

— Куда ты прешь, ниггер! Я выколочу мозги из твоей черной головы?

И тебе становится страшно. Да, тебе становится страшно.

Но через мгновение ты понимаешь, что это лишь всего-навсего твой черед умирать, и ты перестаешь бояться и даже успеваешь увидеть агента ФБР, делающего фотоснимки (которые никогда никому не понадобятся, вы знаете это так же хорошо, как и я). Ты перестаешь бояться смерти, но пугаешься еще сильнее от того, что не ощущаешь больше в своей ладони маленькой доверчивой руки шестилетнего малыша. Ты поворачиваешь голову в поисках своего маленького друга как раз вовремя, чтобы увидеть, как обломок кирпича бьет его по лицу.

Не обижайтесь на меня, мои юные друзья в этой аудитории, если я скажу вам, что вы не знаете, что такое жизнь. Ваши головы полны историческими фактами и научными данными, но вы не узнаете, что такое жизнь, пока не увидите, как обломок кирпича, попавший в лицо шестилетнему ребенку, опрокидывает его на землю. Вам нужно видеть это, чтоб хоть что-нибудь понять. Вскочив на ноги, малыш бросается к толпе. Это его первая и естественная реакция. Он бежит под защиту взрослых. Но в ужасе отшатывается от них, когда они начинают кричать и плевать в его окровавленное лицо. И последнее, что вы успеваете увидеть перед тем, как вас бросят в полицейский фургон, — это белую женщину, мать, которая с искаженным от ненависти лицом бьет зонтиком обезумевшего от ужаса шестилетнего негритянского ребенка.

Вот, господа, через что прошли и что впитали в себя Стокли Кармайкл и Рэп Браун в то время, как вы безмятежно и счастливо сидели в своих лилейно-белых классах. Если бы вы прошли через все это, я уверен, что половина из вас покончила бы жизнь самоубийством, а другая половина вышла бы на улицы, чтобы перевернуть эту страну вверх дном и сжечь ее дотла…

Теперь я расскажу вам о прогрессе.

Да, о прогрессе, которым так любят хвалиться наши политиканы. У меня дома шестеро маленьких ребятишек. И каждый раз, когда мы ожидали прибавления семейства, я думал о прогрессе моего народа. Ведь еще сто лет тому назад негритянская женщина, почувствовавшая, что она носит под сердцем новую жизнь, становилась перед распятием Христа на колени и молила бога, чтобы ее ребенок родился калекой или уродом. Рядом с ней на колени становился ее муж, и они вместе страстно молились:

— Всемогущий бог, сделай так, чтобы наш сын родился хромым или горбатым. Ведь если он родится здоровым, сильным и красивым, его отберут у нас и продадут другому хозяину.

Милые девушки, сидящие в этой аудитории, будущие матери, если у вас есть воображение, помолитесь вот так хоть раз только для того, чтобы понять, о чем я говорю.

А когда негритянская женщина становилась матерью, ее первыми словами, первыми счастливыми словами, обращенными к отцу ее ребенка, были:

— Любимый, посмотри, всевышний внял нашим молитвам. Тебе не кажется, что у нашей малютки какая-то странная голова?

И они оба плакали от счастья, что их ребенок не будет продан в рабство чужому хозяину.

Так вот я сказал, что у нас шестеро детей, и мы с женой ни разу не возносили молитв, чтобы они родились уродами или калеками. Вот и весь прогресс за последние сто лет!

Впрочем, я не прав. Есть прогресс и в других областях. Вы, наверное, читали в газетах, что автомобильный король Генри Форд недавно принял на работу шесть тысяч негров. Принял без обычных экзаменов. Вы знаете об этих экзаменах. В течение полувека социологи всего мира писали, что благодаря этим хитрым экзаменам Форд держит негритянских рабочих вдали от своих станков. И вдруг Форд отменяет экзамены! Почему? Да потому, что пламя негритянских мятежей лизнуло стены его завода.

Вы говорите о том, что мятежи — это ужасно. Но послушайте, в течение 25 лет американские либералы безуспешно боролись за отмену позорных дискриминационных экзаменов у Форда. Мятеж в Детройте длился всего лишь шесть дней. По тысяче рабочих мест для негров на каждый день мятежа. Десятки убитых и тысячи раненых для того, чтобы были приняты на работу шесть тысяч негров. Это ли не прогресс!

Если говорить об Америке в целом, она представляется мне в целом в виде бездушного испорченного автомата. Он, этот автомат, забирает вашу жизнь, но ничего не выдает вам взамен. С автоматом у вас не может быть никаких душевных общений. Вы можете просить его о чем-нибудь, умолять, стоять перед ним на коленях, но он вас не слышит, не видит вас и не отвечает вам. Он остается автоматом, и ничем больше.

Представьте себе, что вы в аэропорту ждете посадки на самолет. Вам хочется курить. Вы подходите к автомату, опускаете в него 40 центов, но он отказывается выдать вам сигареты. Вы идете к билетной кассе и жалуетесь:

— Послушайте, я опустил деньги в автомат, но он, оказывается, испорчен.

— Я ничем не могу вам помочь, — отвечает кассирша, — я ведь только продаю билеты.

— Что же мне делать? — спрашиваете вы.

— Там на автомате написано, куда вам следует обратиться, — отвечает девушка.

Вы возвращаетесь к автомату и читаете: „Приветствуем вас в нашем чудесном городе! Чувствуйте здесь себя как дома! Если у вас возникли проблемы с автоматом, обратитесь в компанию „Гиддингс Джонс“, город Канзас-Сити, штат Миссури“.

В это время вы слышите, как объявляют посадку на ваш самолет. Что вам остается делать с проклятым автоматом, который нагло ограбил вас? Только пнуть его ногой. Деньги он вам все равно не возвратит, но хоть какое-то удовлетворение от того, что вы пнули его, у вас появится.

Но теперь представьте себе, что это не вы пнули автомат, а он вас. И деньги забрал и ударил вас железной ногой в живот. Тогда вам уже никуда не захочется лететь. У вас появится желание выволочь эту машину на улицу и разбить ее на мелкие кусочки.

Так вот я вам говорю, что Америка — бездушный испорченный автомат. Мы бросили в него не 40 центов. О нет! Мы бросили в него несколько веков нашей жизни, а взамен получили нескончаемые удары железной автоматической ноги. Мы тысячи раз обращались в кассу, жаловались на бездушие автомата, а нас то и дело отсылали к таинственной фирме „Гиддингс Джонс“ в далеком городе Канзас-Сити.

Теперь нашему терпению пришел конец. Мы никуда не хотим лететь. Мы собираемся вытащить этот проклятый автомат на улицу и разбить его на мелкие куски. Вот что мы собираемся сделать! И это будет прогрессом. Поверьте мне, это будет прогрессом!»

После смерти Мартина[7] в Мемфисе и того необычайного дня в Атланте что-то во мне переменилось, что-то исчезло. Возможно, даже больше, чем сама его смерть, то, как он умер, принудило меня вынести человеческой жизни и людям приговор, которого я прежде не желал выносить. И я отдаю себе отчет, что мой жизненный стиль, как его видят лица осведомленные, во многом определялся именно этим нежеланием. Увы, неоспоримо, что большинство людей, когда доходит до дела, стоят немногого, и тем не менее каждый человек — это неповторимое чудо. И пробуешь относиться к ним, как того заслуживает чудо, и в то же время уберечь себя от этого живого воплощения беды и несчастья. Тут можно заметить сходство с той действенной верой, которой требовали все эти походы и петиции, когда Мартин был еще жив. Казалось, американцы уже не способны были ввести тебя в заблуждение, и ты уже не осмеливался ничего ожидать от огромной, необъятной безликой обобщенности. И тем не менее ты был вынужден требовать от американцев — в конечном счете ради них самих же — душевной щедрости, ясности мысли и благородства, каких им в голову не приходило требовать от самих себя. В одном отношении ошибка оказалась непоправимой, так как походы и петиции предполагали существование некоего единства, которое так и не удалось обнаружить, то есть, другими словами, американского народа пока еще нет. Но к этой мысли (или тоскливой надежде) мы еще вернемся. Однако мораль всего этого (и надежда мира), быть может, заключается в том, чего ты требуешь не от других, а от себя. Как бы то ни было, поражение и предательство навеки занесены в книгу судеб, обличая и покрывая непреходящим позоррм тех потомков варварской Европы, которые самовольно и надменно присваивают себе право называться американцами.

Когда Мартин был убит, я находился в Голливуде, где работал, — работал, собственно говоря, над сценарием для экранизации «Автобиографии» Малькольма Экса[8]. Писалось мне нелегко — ведь я лично знал Малькольма, спорил с ним, работал с ним и питал к нему то величайшее уважение, которое почти, а то и вовсе неотличимо от любви. (Мое голливудское сидение ни к чему не привело, так как я не захотел стать соучастником вторичного убийства, но в Голливуд мы еще вернемся.)

Незадолго до гибели Мартина я выступал с ним в Нью-Йорке в Карнеги-холле. Я так долго пробыл на Тихоокеанском побережье, что для Карнеги-холла мне нечего было надеть, а потому я кинулся в магазин, выбрал темный костюм, его подогнали, и я выступил. Через полмесяца я в этом костюме присутствовал на похоронах Мартина, затем вернулся в Голливуд и тут же должен был по делам снова съездить на Восток. Как-то вечером я встретил Леонарда Лайонса[9] и сказал ему, что никогда больше не смогу надеть этот костюм. Леонард упомянул об этом в своей колонке.

Эту колонку прочли жена, а может, кто-то из родственников одного моего старого школьного приятеля и узнали, что у меня есть костюм, который я не ношу, а мы же с этим приятелем как раз одного роста.

В моих глазах этот костюм был пропитан кровью всех преступлений, совершавшихся в нашей стране. И если я сказал Леонарду, что больше никогда не смогу его носить, то, несмотря на возможную высокопарность этих слов, я тем не менее говорил искренне. Ведь я не мог бы надеть его или просто увидеть, не вспомнив о Мартине, и о смерти Мартина, и о том, чем он был для меня и для стольких других. Я не мог бы его надеть, не подумав о будущем с холодным беспросветным унынием. Короче говоря, это одеяние было для меня слишком тяжелым. Но с другой стороны… это ведь был просто костюм, почти неношенный. Не слишком дорогой, но мой приятель купить себе такой не мог. Ему было не по карману держать в платяном шкафу костюм, который он не носит, ему было не по карману выбрасывать новые костюмы — короче говоря, ему было не по карману мое изысканное отчаяние. Мартин умер, но он-то еще жив, ему нужен костюм, и… и я одного с ним роста. Он пригласил меня пообедать у них вечером, и я сказал, что привезу ему костюм.

Положение вещей в Америке и характер подавляющего большинства американских шоферов такси привели к тому, что мне было строжайше запрещено подвергать себя огромному риску, сопряженному с попыткой остановить такси на улице, и я был вынужден пользоваться заказными машинами. Конечно же, в этот вечер нечистой совести мне прислали «кадиллак» квартала в семьдесят три длиной, и, конечно же, шофер был белый. И ему никак не хотелось везти черного через Гарлем в Бронкс. Но американская демократия всегда была прислужницей доллара, и какие бы чувства ни вызывала у шофера такая поездка, терять свой кусок хлеба он не собирался. И вот мы — перепуганный белый и я — мчимся в брюхе этого чудища под ожесточенными взглядами местного населения. Но насмешливое презрение в глазах местного населения адресовалось не шоферу.

Я знал, как они относятся к черным в лимузинах — за исключением, конечно, кумиров дня, — и не осуждал их, и понимал, что ничего объяснить не смог бы. Мы подъехали к нужному дому, и я с костюмом на руке поднялся по знакомой лестнице.

Я уже не был тем человеком, которого знали и любили мой друг и его близкие, я стал чужаком, остро сознавал это и изо всех сил старался держаться, так сказать, нормально. Но что может быть нормальным в подобной ситуации? Когда-то они знали меня и любили, но теперь их нельзя было винить за подспудную мысль: «Он считает, что мы ему — не компания». Нет, я этого вовсе не считал, но между ними и мной не осталось ничего общего: того робкого пучеглазого подростка, которого любила и бранила мать моего друга, больше не существовало. Я перестал быть прежним мной, а они остались теми же, как будто их навсегда законсервировали в том временном моменте. Они словно бы ни на день не постарели — мой друг и его мать — и встретили меня так, как встречали в то давнее время, хотя мне уже перевалило за сорок и я ощущал каждый из прожитых мною часов. Мы с моим другом оставались похожими только в одном — ни он, ни я не растолстели. Его лицо было по-прежнему мальчишеским, как и его голос, и только легкая седина на висках выдавала, что мы уже не ученики средней школы № 139. И в их маленькие, темные, нестерпимо респектабельные комнатушки, завоеванные немыслимым трудом, моя жизнь ворвалась, как взрыв шампанского и запах адской серы. Они все еще верили в Господа, но я рассорился с Ним, и оскорбил Его, и ушел из Его дома. Они не курили, но им было известно (они видели меня по телевизору), что я курю, и из уважения ко мне расставили повсюду в комнате эти мерзейшие пепельнички, которые вмещают ровно по одному окурку. А на столе красовалась бутылка виски, и они спросили, что я предпочту — бифштекс или курицу, ведь я столько путешествовал и мог утратить вкус к жареной курице. Испытывая большое облегчение от того, что могу сказать правду, я предпочел курицу. Я отдал моему другу костюм. Он не был способнейшим мальчиком в мире, да таких и не существует, но он был энергичным, подвижным, веселым, играл в гандбол и беззаботно подчинялся моей тирании вплоть до того, что преклонил колени пред алтарем и обрел спасение души, не выдержав моих настойчивых требований. Я помнил его старшего брата, который погиб в Сицилии в битве за свободный мир, — Сицилию он едва успел увидать, и, безусловно, свободного мира он не видел никогда. Я помнил тот день, когда он пришел ко мне сказать, что умерла его сестра, которая была тяжело больна. Мы сидели на лестнице трущобного дома, и он сказал мне это, чертя пальцем кружок на деревянной ступеньке там, куда капали его слезы. Мы тогда были детьми — его сестра только немногим старше; он был младшим, а теперь и единственным ребенком.

О да! Нас всех тогда связывала любовь, и я питал большое почтение к моему другу, который был более красив, чем я, и более ловок, и более популярен, и брал надо мной верх в любой игре, когда я по глупости пытался у него выиграть. Потом я пошел своим путем, и жизнь совершила свои неумолимые математические действия — и в конечном счете я был теперь всего лишь стареющим, неустроенным, политически неприемлемым, возмутительно неуравновешенным чудаком. А кем был теперь он? Он работал на почте и строил дом рядом с домом матери — на Лонг-Айленде, если не ошибаюсь. Следовательно, и они достигли всего. Но я не понимал одного: каким образом его ничто не коснулось? Мы переживаем, как выражается наша церковь, «последние, полные зла дни» среди войн и слухов о войнах, если не сказать большего. Он, например, должен был бы что-то знать о программе борьбы с бедностью, хотя бы потому, что его жена имела к этому какое-то касательство. Он должен был бы что-то знать о бушевавшей тогда битве за образование, хотя бы потому, что его падчерица была учащейся. Но нет. Казалось, катаклизмы в его собственном доме и повсюду вокруг трогали его не больше, чем почта, которая ежедневно проходила через его руки. Это представлялось мне невероятным и — из-за моего характера и нашей прежней дружбы — выводило меня из себя. Мы сцепились из-за войны во Вьетнаме. Вероятно, мне все-таки не следовало бы этого допускать, но тут не обошлось без подзуживания падчерицы. И я был поражен, что мой друг начал защищать именно это расистское безумие. Ради чего? Ради своей работы на почте? И я немедленно получил ответ — увы, да. Ради его работы на почте. Я сказал ему, что американцам там делать нечего, а уж черным и тем более незачем помогать рабовладельцу обращать в рабство новые миллионы людей с темной кожей и делать себя соучастниками преступлений белой Америки — нам, черным, понадобятся союзники, так как американцы, как ни странно это звучит в настоящее время, скоро лишатся своих союзников, всех до единого. Нетрудно понять, сказал я, почему черный парень без будущего, околачивающийся на углу, решает пойти в армию, и нетрудно угадать, почему рабовладелец надеется, что этот парень останется лежать в чужой земле, а не вернется домой с винтовкой, но зачем же защищать это и оправдывать? То есть защищать и оправдывать собственное убийство и собственных убийц?

— Погоди, — сказал он. — Дай я объясню тебе, чего, по-моему, мы пытаемся там добиться.

— Мы? — крикнул я. — Какие еще, мать-перемать, мы? А ну, встань, сукин ты сын, я тебе…

Он стоял и смотрел на меня. Его мать недвусмысленно показала (ведь только богу известно, какую боль я ей причинил), что не желает терпеть подобных выражений у себя в доме и что прежде я никогда не позволял себе ничего и отдаленно на это похожего. А я всегда любил ее. И никак не хотел ее оскорбить. Я смотрел на моего друга, на моего школьного друга, и чувствовал, что на нас смотрят миллионы людей. Я попытался свести все к шутке. Но было поздно. Их взгляды не оставляли сомнений, что я выдал свою истинную сущность. И тут больно стало мне. Уж они могли бы знать меня лучше — или хотя бы настолько, чтобы понимать, что я говорил искренне. Ну что ж. Тогда говорить не о чем. Конец дружескому обеду с курицей. Конец полному любви прошлому. Я смотрел, как его мать смотрит на меня, не понимая, что произошло с ее милым Джимми, и отказывается от меня, ибо подтвердились самые печальные ее предположения. С великой горечью я налил себе еще одну большую рюмку, уже бесповоротно осужденный, и закурил еще одну сигарету, а они смотрели на меня, выискивая симптомы рака, и у моих ног разверзалась пропасть.

Ибо этот проклятый кровавый костюм принадлежал им, был куплен для них, и даже был куплен ими — они сотворили Мартина, а не он сотворил их, и кровь, от которой заскорузла ткань костюма, была их кровью. Расстояние между нами — я как-то не думал об этом прежде — возникло потому, что они этого не знали, и теперь я имел мужество понять, что люблю их больше, чем они любили меня. Я не хочу сказать, что моя любовь была больше: кто посмеет судить, в какую невыразимую цену обходится другому человеку его жизнь? Кому известно, кто и как его любит и что вдруг будет призвана совершить эта любовь? Нет, карты выпали так, что я вынужден был знать о них больше, чем они знали обо мне, я знал их квартирную плату, а моя была им неизвестна, и волей-неволей я смущал и раздражал их. Ибо, с другой стороны, их, несомненно, прельщала та свобода, которой я, по их мнению, располагал: этот ужасающий лимузин, например, или возможность отдать новый костюм, или мои все более и более жуткие трансатлантические путешествия. Как объяснить, что свобода берется, а не дается, и что никто не свободен, пока все не свободны?

Мой друг примерил костюм — он сидел на нем как сшитый по мерке, и все они ахали, и я отправился домой.

Я вернулся в Нью-Йорк в 1952 году, после четырехлетнего отсутствия, и попал в самый разгар сводившей всю страну судороги маккартизма. Эта судорога меня не удивила — вероятно, американцы уже ничем не могли меня удивить, но во многих отношениях и по многим причинам она внушала страх. В частности, я прекрасно отдавал себе отчет, что от прямого, а точнее, публичного внимания американских инквизиторов меня спасли только цвет моей кожи, неизвестность и относительная молодость, то есть, другими словами, полное отсутствие у них воображения. Я был чуть-чуть слишком юн, чтобы обзавестись юридически признаваемым политическим прошлым. Тринадцатилетний мальчишка — несовершеннолетний, а если к тому же он черный и живет в черном гетто, то, по мнению нашей республики, ему с рождения предназначено быть на посылках. На самом же деле в тринадцать лет я был убежденным «попутчиком». Я принимал участие в первомайской демонстрации — мы несли знамена и скандировали: «Ист-сайд, Вест-сайд, с нами пойте. Эй, домовладельцы, трущобы стройте!» О коммунизме я тогда не знал ничего, зато о трущобах — очень много.

Пятидесятые годы были грустным, подлым временем — мое презрение к большинству американских интеллигентов и (или) либералов восходит к моим тогдашним впечатлениям от их немужественности. Я сказал «к большинству», а не ко всем, но эти исключения составляют величественнейший пантеон, и особенно те, кто погиб на костре, в который были брошены их жизни и репутации. Я вернулся домой, в город, где почти каждый, отбросив какое бы то ни было чувство достоинства, спешил спрятаться, где друзья швыряли друзей на съедение волкам и оправдывали свое предательство высокоучеными лекциями (и толстенными томами) о предательстве Коминтерна[10]. Кое-что из написанного в те годы — например, оправдание казни Розенбергов[11] или распятие Олджера Хисса (а также канонизация Уиттэйкера Чэмберса)[12] — показало мне всю меру безответственности и трусости либеральной общественности, и этого я не забуду до конца моей жизни. Проявленное ими тогда искусство поведения, даже больше той смеси невежества и высокомерия, с помощью которых эти либералы всегда отгораживались от всего, чем были чреваты страдания черных, убедило меня, что блеск без страсти всегда бесплоден. Все-таки необходимо помнить, что я-то был знаком с этими людьми задолго до того, как они начали знакомиться со мной, — ведь до этого я много лет доставлял им пакеты, и выносил их мусорные ведра, и получал их чаевые (на чаевые они скупы). А то, что они на моих глазах в эпоху Маккарти проделывали друг с другом, было в некоторых отношениях куда хуже того, что пришлось вытерпеть от них мне, так как я по крайней мере никогда не был настолько безрассуден, чтобы рассчитывать на их принципиальность.

Мне представляется ясным как день, что, объясняя свои побуждения, они лгут, шантажируемые своей собственной виной, что на самом деле, если копнуть поглубже, они всего лишь добропорядочные потомки всевозможных иммигрантов и отчаянно пытаются удержать и сохранить обретенные ими блага. Ибо, на мой взгляд, интеллектуальная деятельность всегда бескорыстна и может быть только такой, истина — действительно обоюдоострый меч, и если ты не готов подставить собственную грудь этому мечу даже с риском умереть на нем, тогда вся твоя интеллектуальная деятельность — только духовный онанизм, только гнусный и опасный обман.

Я делал что мог, чтобы понять происходящее и удержаться на плаву. Но я отсутствовал слишком долго. И не только не мог заново приспособиться к жизни в Нью-Йорке, но и не хотел — я не собирался опять превращаться в черномазого на побегушках. Однако мне предстояло убедиться, что у мира есть много способов оставлять тебя в черномазых. Если рука ослабеет тут, она крепче сожмется там, и вот мне с чрезвычайной любезностью предложили вступить в клуб. Мне уже приходилось завтракать в модных бистро и обедать в аристократических клубах. Я пытался смотреть без предубеждения на озабоченность моих соотечественников судьбой такой трудной личности, как я, и моих непокорных собратьев — я с полной искренностью старался быть терпимым, хотя не без недоумения, а позже и не без злости. Мне становилось все более не по себе. Я испытывал тягостную тревогу, мучительно боялся, что сбиваюсь с пути. Я не вполне понимал то, что слышал. Я не доверял тому, что слышал из собственных уст. Самые мои основы, мои инстинкты начали колебаться так же нервно, как сигаретный дым, завивавшийся вокруг моей головы. Я вовсе не цеплялся за мои невзгоды. Наоборот, если моя бедность наконец уходила в прошлое — тем лучше, да и давно пора! И все же мне становилось холоднее и холоднее, как будто всю остальную жизнь мне предстояло прожить в молчании.

Возможно, я начал подозревать в бессилии и нарциссизме людей, чьи имена привык уважать, именно из-за своей одержимости маккартизмом. Случая судить об этих людях, так сказать, с близкого расстояния у меня не было. Просто для меня Маккарти был трусом и погромщиком без чести и без права на какое-либо иное к себе отношение; с моей точки зрения, у этой сомнительной медали не было и не могло быть другой стороны, а вредоносность и опасность его зловещего воздействия были самоочевидны. А они могли часами спорить, враг ли Маккарти внутренних свобод или нет. Я только недоумевал, какие еще доказательства им требуются! И тем не менее этот ученый, цивилизованный, интеллектуально-либеральный спор продолжал оживленно бушевать в своем вакууме, а каждый час приносил все больше горя, смятения — и бесчестия — стране, которую они якобы любили. Предлогом для всего этого, разумеется, была необходимость «сдерживать» коммунизм, который, как они, не краснея, втолковывали мне, был угрозой «свободному» миру. Я не объяснял в ответ, какой угрозой был этот свободный мир для меня и для миллионов таких, как я. Но я спрашивал себя, каким образом оправдание наглой и бессмысленной тирании на любом уровне может послужить свободе, и я спрашивал себя, какие внутренние, не выражаемые в словах потребности этих людей делали для них необходимой столь малопривлекательный самообман. Я спрашивал себя, а как они на самом деле относятся к реальной человеческой жизни — ведь они до такой степени были набиты всяческими формулами, что, казалось, полностью утратили всякую связь с ней.

Все они — во всяком случае, какое-то время — очень мной гордились, то есть гордились тем, что я сумел всползти до их уровня и «стал своим». И в полуночный час они не терзались вопросами о том, что я-то думаю об их уровне и каково мне чувствовать себя «своим» или во что мне это обходится. И я спрашивал себя: а способно хоть что-нибудь лишить их сна? Ведь они ходили по тем же улицам, что и я, ездили в той же подземке, несомненно, видели тех же самых отчаявшихся, озлобленных мальчишек и девчонок. Да, конечно, даже те, кто преподавал в Колумбийском университете, ни разу в жизни не видели Гарлема[13], но, с другой стороны, все, чем Нью-Йорк стал в 1970 году, уже зримо и стремительно начиналось в 1952 году — достаточно было сесть в автобус и проехать через город, чтобы увидеть, как он темнеет и становится все хуже, как растут человеческая растерянность и враждебность, как слабеют и рвутся человеческие связи. Конечно, в отличие от меня, эти либералы не мозолили глаза полиции в «не тех» районах, а потому не знали на собственном опыте, с каким упоением полицейский претворяет в дело полученный сверху приказ. Но вот права не знать этого у них не было — если они этого не знали, они не знали ничего и не имели права разглагольствовать так, словно в их обществе им принадлежала ведущая роль. Их пособничество тогдашним «патриотам» означало, что полицейский действует во исполнение и их приказов.

Нет, я не мог этого переварить. Когда мой первый роман был наконец продан, я забрал аванс, отправился прямо в пароходную контору и снова купил билет во Францию.

В октябре 1947 года комиссия конгресса по расследованию антиамериканской деятельности обвинила десять голливудских сценаристов и режиссеров в неуважении к конгрессу. В первые дни ведущие газеты резко критиковали цели и методы комиссии, и те из нас, кому было предъявлено обвинение, черпали ободрение и уверенность в такой широкой общественной поддержке.

Но примерно через неделю конгресс, стоявший на позициях «холодной войны», подавляющим числом голосов поддержал это обвинение. И тон газет начал стремительно меняться. Недавние негодующие защитники первой поправки к конституции уже не посвящали случившемуся редакционных статей, ограничиваясь «объективным репортажем».

За годы, протекшие с тех пор, о «голливудской десятке», как нас называли, было написано без малого два десятка книг. В первых из них мы чаще фигурировали в качестве эдакой помеси злодеев и дураков или — в лучшем случае — выглядели чудаками, людьми, не сумевшими найти свое место в обществе. Позднее, для ученых нового поколения, мы стали предметом более серьезных исследований. Но и у них были свои политические предубеждения и пристрастия, определявшие — порой завуалированно, иногда с полной очевидностью — трактовку материала. И хотя некоторые из этих книг были написаны умело и правдиво, представляли они взгляд со стороны. Эти историки и журналисты не могли знать доподлинно, что думали и чувствовали те, кто последовательно боролся против обвинений комиссии вплоть до Верховного суда и после трех лет борьбы подвергся тюремному заключению. Они, сторонние, были неспособны приобщить читателя к конфликтам, которые нам довелось пережить, — конфликтам с друзьями, с близкими, с самими собой, — пока мы отстаивали свои принципы и убеждения, еще не вполне сознавая, какие страдания, унижения, душевные муки и кары ждут нас впереди.

В «Голливудском красном» рассказывается о том, как следовал своим принципам и убеждениям автор этих строк. При взгляде со стороны невозможно по-настоящему оценить радость побед в такой борьбе, дружбу и верность, которые она помогает узнать — равно как и сопряженные с ней неудачи, предательства, разочарования в былых товарищах, подчас и в самом себе. Я старался рассказать обо всем этом откровенно, останавливаясь не только на победах, но и на поражениях.

Март 1932 года. В полном разгаре невиданная депрессия, сковавшая экономическую жизнь страны. Десять миллионов людей внезапно оказались без работы. Во всех больших и малых городах страны измученные голодом мужчины, женщины, дети стоят в бесконечных очередях за миской благотворительного супа, сотни тысяч людей выброшены на улицы, потому что им нечем было платить за квартиру. Сам я еще не провалился в эту черную пропасть, но оказался уже на самом ее краю, когда мне неожиданно улыбнулась удача. Моя вторая пьеса наделала такого шума, что три голливудские кинокомпании предложили мне работу по контракту. Я выбрал «Парамаунт» — двести пятьдесят долларов в неделю в течение пяти лет с прибавкой в пятьдесят долларов каждые полгода. Правда, в контракте была статья, дававшая им — но не мне! — право его расторгнуть, но тогда я еще не знал, чем может обернуться подобное неравенство.

На Центральном вокзале в Нью-Йорке мои друзья обнимали меня на прощание, а я заверял их, что презираю кино. Театр — моя единственная любовь, я вернусь на премьеру своей пьесы, а потом напишу еще одну, и еще одну, и еще…

Утром я проснулся в Чикаго, где мне предстояла пересадка на трансконтинентальный экспресс. И вот я стою на перроне перед составом из двенадцати сверкающих вагонов. До отправления остается пятнадцать минут, а кругом — ни души. Это меня смутило. Может быть, я ошибся? Однако проводник заверил меня, что все в полном порядке.

— Но где же пассажиры? — спросил я с недоумением.

— Уже в своих купе. Оба, — ответил он и добавил: — А вы — все остальные пассажиры.

Знаменитый экспресс повезет на запад страны только троих пассажиров! Но я знал, что отправляемся туда не только мы трое. Сотни тысяч людей с жалкими узелками на спине брели из никуда в никуда по дорогам и железнодорожным путям, надеясь найти хоть какую-то работу. Бездомные мужчины, женщины, дети просили милостыню или крали, чтобы не умереть с голоду. А я мчусь в купе люкс. И вдруг я словно услышал голос своего отца, шестнадцатилетним пареньком эмигрировавшего в Америку из маленького местечка под Варшавой. Казалось, он и поздравляет, и предостерегает меня: «Знай, сынок, удача выпадает, может быть, один раз на миллион, но не на долю рабочих. А потому помни: сколько бы тебе ни платили за твой труд, это всегда будет меньше, чем ты заработал. Разница и есть прибыль — та часть твоего труда, которую присваивает хозяин».

Словно и не прошли эти двадцать лет, и я слушаю, как он объясняет своим друзьям на скамейке в парке, что такое марксизм, или же, стоя на ящике из-под мыла у станции надземки, агитирует выходящих из поезда рабочих, призывает их объединяться, организовывать профсоюзы, быть людьми, а не рабами. А для этого на выборах нью-йоркского мэра надо голосовать за кандидата социалистов. Меня особенно поражало, что он продолжал говорить, даже если возле его ящика останавливались двое-трое, а то и один человек.

В киностудии любезный редактор сценарного отдела показал мне мой кабинет в «сценарном корпусе» и посоветовал освоиться с обстановкой, пока мне не подберут задание. Оно оказалось очень легким: один эпизод в фильме о чудаковатом миллионере, который перед смертью решает раздать все свои деньги — по миллиону — самым разным, наугад выбранным людям. Мне был поручен эпизод с персонажем, обвиненным в убийстве. Чек на миллион долларов он получает накануне казни. Уж не помню, что произошло дальше.

Эпизод был одобрен и снова потянулось ожидание. Но вот удача, в которую трудно было поверить. Меня пригласил режиссер Барни Глейзер и сказал, что ему предстоит снимать самый престижный фильм студии в этом году и он убежден, что сценарий следует поручить мне. Он видел ленту с моим эпизодом и почувствовал в нем то «нечто», что видится ему в авторе нового сценария. И с улыбкой протянул мне книгу, которую предстояло экранизировать. «Прощай, оружие!» Хемингуэя! Я онемел, а он ободряюще улыбнулся.

— Но только, Коул, пусть это будет между нами. Ни слова никому. Наверное, вы уже заметили, что сценаристы — народ своеобразный. Зависть, интриги, подножки — ну, вы, понимаете.

Такое задание — и новичку! Так что никому ни слова, даже близким друзьям.

Я обещал. И поблагодарил его за доверие. А потом побежал к себе и принялся перечитывать книгу. Почти сразу же позвонил Глейзер:

— Я забыл вас предупредить. Сначала представьте мне развернутый проспект страниц на пятьдесят-шестьдесят. Основные эпизоды и прикидка диалога. Ну, вы понимаете.

Я не понимал, но отправился в библиотеку, взял несколько развернутых проспектов и прочел их. Технически несложно, но как претворить литературную прозу в зрительные образы? Работал круглые сутки, целиком поглощенный этой задачей. Когда страниц двадцать было готово, в самый разгар творческой лихорадки ко мне постучали. Вошел высокий худой человек, которого я не раз видел в столовой, — сдержанный, замкнутый, редко улыбающийся.

— Лестер Коул? — Я кивнул, и он протянул мне руку. — Я Джо Марч.

Джозеф Монкер Марч! Теперь он, возможно, забыт, но в двадцатые годы его иронические стихи пользовались большой известностью. Неужели он зашел ко мне просто познакомиться? Я был польщен, но вскоре выяснилось, что привела его сюда другая причина.

— А я знаю, над чем вы работаете!

Растерявшись, я пробормотал что-то невнятное. Как он мог узнать?

— И Глейзер просил вас свято хранить все в тайне, верно?

— Откуда вы знаете? — выпалил я, растерявшись.

— А он и меня просил о том же самом. — Марч усмехнулся. — Да, мне дано то же задание. И учтите, это вовсе не конкурс между нами на лучший вариант. Что бы мы с вами ни написали, он наши проспекты даже читать не станет. Вам знакомо слово «бизнес»? Глейзер не хуже и не лучше остальных. Честных продюсеров в кинопромышленности можно пересчитать по пальцам одной руки. А подоплека нашей с вами ситуации такова: на главную роль приглашен Гарри Купер, деньги ему уже выплачивают, а он простаивает, и контора требует от Глейзера рабочий сценарий. Чтобы продемонстрировать свое рвение, он привлек не одного, а сразу двух сценаристов и заставляет их потеть день и ночь. На самом же деле — тянет время, пока не освободится тот, кому он действительно намерен поручить сценарий. А тогда и вы и я будем сразу же от этой работы отстранены.

— Так зачем же мы сейчас надрываемся? — растерянно спросил я.

— Ну, я-то отнюдь не надрываюсь, а работаю над собственной книгой. Советую и вам заняться чем-нибудь своим. — Он улыбнулся и ушел.

Я не знал, что делать. Обличить Глейзера? Но он отопрется. И еще жаловался на подножки, интриги! Подлость и подлость. Вся кинопромышленность прогнила насквозь. Я тяжело переживал свое унизительное положение. Но вскоре мне пришлось узнать, каким унижениям подвергается большинство сценаристов. То, что проделали со мной, было по сравнению с этим сущими пустяками.

Не следует забывать, что тогда в Голливуде был только один большой профсоюз — Международная ассоциация рабочих сцены. Возник он, разумеется, в театрах Нью-Йорка, но затем соприкоснулся и с кинопромышленностью, принимая в свои члены киномехаников. Это был влиятельный профсоюз, но его руководство, затем попавшее в руки мафии, уже давно продалось предпринимателям, соглашаясь на кабальные контракты для своих членов и получая за это солидный куш.

В январе 1933 года кинокомпании объявили о значительном понижении заработной платы всем своим служащим. Тут члены Ассоциации впервые пошли против своего руководства и проголосовали против понижения. Победа осталась за ними. Тогда же во всех студиях были созваны совещания сценаристов, актеров и режиссеров. Перед нами выступил представитель администрации и, взяв доверительный тон, сразу воззвал к нашим лучшим чувствам. Кинопромышленность, которую мы все так любим, находится в тяжелейшем положении, депрессия углубляется, и, хотя кассовые сборы пока катастрофически не понизились, надо, чтобы мы все, творцы и художники, были к этому готовы. Американский народ ждет от своих художников жертвы. Но жертва эта была бы не столь велика, если бы не чужеродный элемент в киностудиях — если бы не Ассоциация. Поскольку ее члены навязали администрации свой контракт, у администрации нет иного выхода, и она просит нас, своих творческих работников, в интересах страны согласиться на немедленное пятидесятипроцентное сокращение сумм, обозначенных в наших контрактах.

Мы расходились ошеломленные, негодующие. Брайен Марлоу, еще один сценарист из Нью-Йорка, с которым я подружился, поглядел на меня с улыбкой:

— Ну и дурак! Он же сам подсказал нам, что делать, правда?

— Разжевал и в рот положил, — кивнул я и вспомнил отца: настал мой черед влезть на ящик из-под мыла — здесь, в Голливуде!

До конца вечера и добрую часть ночи мы обзванивали всех, кого могли, и зачитывали им предварительное заявление. В конце концов его подписали десять сценаристов. На другой день мы встретились, окончательно отредактировали текст, размножили его на мимеографе и разослали по студиям. В нем мы предлагали организовать Гильдию кинодраматургов и категорически отвергали «рекомендованное» администрацией сокращение нашего жалованья на пятьдесят процентов.

Наш документ произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Такой протест потряс администрацию, и его инициаторов, конечно, тут же объявили коммунистами, большевиками, которые стремятся подорвать кинопромышленность.

Однако настроение подавляющего большинства сценаристов было таким, что эти ярлычки никого не испугали — во всяком случае, тогда. «Преступления» нашей первой «голливудской десятки» были именно теми, которые инкриминировались второй «десятке» четырнадцать лет спустя. Мы организовали творческий профсоюз — акция поистине «революционная», а позднее некоторые из нас принимали активное участие в деятельности антифашистских организаций и проводили по всей стране сбор средств для Интернациональной бригады, в помощь испанскому народу, сражавшемуся против Франко, Гитлера и Муссолини. Но среди членов этой первой «десятки» не было ни одного коммуниста, как не было их тогда среди наших знакомых. Председателем Гильдии мы единодушно выбрали Джона Говарда Лоусона. Это произошло в 1933 году, а в коммунистическую партию он вступил только в 1936 году.

На первом собрании нашей Гильдии присутствовало около трехсот человек, и в Гильдию вступили сто два из них. Десять месяцев спустя в ней состояло уже триста сорок три члена.

А на исходе 1934 года, когда моя активная деятельность в Гильдии принесла мне некоторую известность, меня навестили два члена коммунистической партии и пригласили принять участие в занятиях кружка по изучению марксизма, считая, что, познакомившись с философией Маркса и Энгельса, я обязательно захочу вступить в партию.

Это было время прихода Гитлера к власти, время пожара рейхстага и позорного суда над Димитровым по сфабрикованным обвинениям. Призыв Димитрова к организации всемирного фронта борьбы с фашизмом вызвал у меня глубочайшее сочувствие.

Происходили перемены и внутри страны. Некоторые продюсеры обнаружили, что доходными могут быть не только глупые сказочки, уводящие от действительности. Как ни пугали их идеи и социальная реальность, заложенные в новой кинотематике, соблазн завоевания новой сферы получения прибылей был настолько велик, что превозмогал все опасения. Однако показ нищеты, безработицы, голода и бездомности не только привлекал миллионы зрителей, видевших на экране самих себя, но — как и боялись кинопромышленники — будил в них сознательность, воспитывал чувство собственного достоинства, учил простых людей мужеству и борьбе.

В 1937 году вышел подлинно революционный фильм — «Жизнь Золя» с Полем Муни в главной роли. Власти и военная элита разоблачались в нем с полной беспощадностью как преступные тираны, не останавливающиеся ни перед чем, лишь бы сохранить привилегии правящего класса, обрисованного столь же беспощадно. Затем последовали снятый по сценарию Лоусона фильм «Блокада» — о войне испанского народа против Франко — и «Хуарес», с глубоким реализмом изображавший революцию, покончившую в прошлом веке с европейским колониальным господством в Мексике.

Однако было бы большим заблуждением полагать, будто такие разоблачения власть имущих как-либо влияли на людей, выпускавших эти фильмы!

Были и другие признаки того, что действительно наступило «наше время». На выборах калифорнийского губернатора в 1938 году мы были в числе тех, кто поддерживал Калберта Олсена, либерального кандидата, заручившись его обещанием освободить Тома Муни и Уоррена Биллингса, двух активных профсоюзных деятелей в Сан-Франциско, которые в 1917 году были приговорены к пожизненному заключению по сфабрикованному обвинению.

Двадцать два года безвинно в тюрьме — это такая вопиющая несправедливость, такой возмутительный произвол, что дело Тома Муни давно стало для нас в один ряд с юридическим убийством Сакко и Ванцетти и расправой над восемью черными юношами в Скоттсборо.

В тот день, когда Олсен был приведен к присяге, как губернатор он исполнил свое обещание, и на следующее утро мы — все те, кто принимал активное участие в работе «комитета по освобождению Муни и Биллингса», — поехали в тюрьму Сан-Квентин. Нас впустили во двор, и мы столпились у двери, из которой должен был выйти Муни. Минуты напряженного ожидания — и вот на пороге появился Том Муни и раздались оглушительные радостные крики приветствий. Десятки людей кинулись обнимать его и пожимать ему руку. Но к ощущению победы примешивалась грусть — таким постаревшим и больным он выглядел. (Действительно через несколько месяцев он умер, не дождавшись освобождения своего товарища Биллингса.) И все же он не утратил способности улыбаться, принимать и дарить дружеское тепло и даже смеяться — после двадцати двух лет тюрьмы за преступление, которого он не совершал! Это производило необычайное впечатление, укрепляло мою решимость не прекращать борьбы за изменение системы, столь преступно нарушающей самые священные принципы правосудия.

Тогда же, в 1938 году, обострившееся положение в автопромышленности, беспорядки, сидячие забастовки и экономические трудности — более десяти миллионов безработных — привели к победе республиканцев в конгрессе и к созданию комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, председателем которой стал честолюбивый техасец Мартин Дайс, заклятый реакционер. Объектом для первого своего нападения он избрал Голливуд — ему нужны были аршинные газетные заголовки. Многим наиболее влиятельным людям в сфере кино с самого начала стало ясно, что Дайс, хотя ему полагалось расследовать любую «антиамериканскую деятельность», не намерен заниматься растущими фашистскими организациями вроде ку-клукс-клана или Американского христианского крестового похода, а потому в кинопромышленности он столкнулся с таким единодушным отпором, что не нашел поддержки даже у продюсеров, несмотря на потуги зарождающихся правых группок, которые в недалеком будущем образовали голливудский Союз защиты американских идеалов.

День двадцать второго июня 1941 года был для всех американцев профашистских правых великим праздником. Наконец-то господь внял их молитвам и Гитлер бросил свои орды на Советский Союз. Тут же многие западные генералы и государственные мужи с плохо скрытым злорадством принялись предсказывать, что эти русские крестьяне и двух месяцев не продержатся против могучей машины вермахта, а после такой достославной победы у нас можно будет вышвырнуть вон президентскую прокоммунистическую шайку и всерьез взяться за полное очищение страны от всяких нежелательных лиц.

Но непонятно, каким образом эти «тупые мужики» не сдались, а шесть месяцев спустя бомбы обрушились на Пирл-Харбор, и мы вступили в войну, причем — господи помилуй! — как союзники этих самых безбожных коммунистов!

Теперь руководители кинопромышленности вдруг обнаружили, что русские героически сражаются против гитлеровских полчищ. Надо спешно браться за работу, надо показать истинную природу общего врага. А кому поручить это, как не антифашистам, которые, пусть «преждевременно», но хорошо изучили его природу?

Мы, еще недавно лишенные работы, были теперь нарасхват — ведь патриотический порыв вновь сулил киноворотилам прибыль.

На протяжении следующего года было снято по меньшей мере полдесятка первых просоветских военных фильмов. В «Метро-Голдвин-Мейер», специализировавшейся прежде на антисоветской стряпне вроде «Ниночки», шла работа над сценарием «Песни о России», Джек Уорнер по просьбе президента Рузвельта с удовольствием взялся за экранизацию нашумевшей книги американского посла в СССР «Миссия в Москву», и даже «Парамаунт», заразившись этим новым духом, приобрела права на экранизацию сборника рассказов немецкого писателя-эмигранта о борьбе чешского Сопротивления против нацистских оккупантов.

Сценарий пригласили писать меня — это был первый из трех моих киносценариев о войне. Когда я приехал в студию, продюсер Бадди Де Сильва встретил меня очень приветливо. Он сказал, что режиссером будет Фрэнк Татл, ставивший в «Парамаунт» комедии и мелодрамы еще с дней немого кино. Я знал, что Фрэнк Татл был членом компартии, и решил, что найду в нем союзника, если у меня с Де Сильвой возникнут разногласия по каким-нибудь политическим проблемам. В помощники мне дали Фрэнка Батлера, одного из опытнейших сценаристов студии, очень милого человека, но совершенно далекого от политики.

Мы взялись за работу. Опыт Батлера, бесспорно, сыграл большую роль при разрешении сложной задачи, которую ставила компоновка стройного сюжета и разработка характеров действующих лиц при объединении восьми рассказов в единое целое. Месяца через два мы подготовили черновой вариант сценария и передали его Де Сильве.

На следующий же день он пригласил нас к себе и рассыпался в похвалах и поздравлениях. Сценарий просто великолепен, сказал он, и не требует никаких доработок, кроме одной второстепенной детали — ну, сущей мелочи, с которой мы, конечно, без малейших затруднений справимся при окончательной шлифовке. Сигел, помощник Де Сильвы, энергично закивал, но Татл отвел глаза, и я почувствовал, что дело неладно.

Де Сильва поспешил сообщить нам приятную новость — на главную женскую роль приглашена Луиза Райнер. Она только что получила «Оскара», и кассовый успех обеспечен. Затем он перешел к распределению остальных ролей, а я сидел как на иголках, гадая, в чем заключается подвох. Но только под самый конец, словно вдруг вспомнив о каком-то вылетевшем из головы пустяке, Де Сильва сказал:

— Ах да. Маленькая переделка. Значит, так. Луиза Райнер у вас — дочка богатого чешского промышленника, который сотрудничает с нацистами, верно?

Я выжидательно кивнул.

— Ну, папаша ее устраивает у вас званый вечер для нацистской сволочи. По-вашему, она их ненавидит. Для нее они убийцы, негодяи, последние преступники. Ей даже говорить с ними противно. Так?

— Так, — хором ответили Татл, Батлер и Сигел, а я кивнул, полный самых дурных предчувствий.

— Поэтому на следующий день она у вас тайно нащупывает связи с подпольем. Сперва ей не доверяют, но она доказывает свою верность. И, сотрудничая с ними, влюбляется в одного из подпольщиков. Верно?

Вновь дружное подтверждение, а у меня защемило сердце.

— Так вот, ребята, что надо переделать. Совсем простенько. На этот званый вечер — мы его, конечно, сохраним, — является красавец, сукин сын, коллаборационист, как ее папаша, то есть нам так кажется. А она в политике не разбирается, плевать ей на политику, и он для нее просто мужчина. Да такой, что у нее коленки подкашиваются. Она тут же прыгает с ним в постель, ну и он совсем ее покоряет. И только тогда мы узнаем, что он притворяется коллаборационистом, а сам работает в подполье. Здорово? Ей на политику плевать, но она в него врезалась. Понятно? Тут вам все — и любовь, и секс, и политика. В подполье она пошла из-за любви, а не из-за этой интеллигентской политической чепухи. Вот и все. Единственная поправочка. А все остальное — прекрасно. Ну как?

— Вполне приемлемо, — сказал Фрэнк Батлер. Для него так оно и было.

Я посмотрел на Татла. Он выжидательно глядел на меня. Черт, подумал я, неужели он боится рот раскрыть? А ведь он у них больше двадцати лет числится в ведущих режиссерах!

— Бадди! — сказал я, стараясь выглядеть спокойно. (Думаю, мне это удалось.) — Фильма это не испортит, но, извините меня, полностью его перечеркнет. Видите ли, я пытаюсь показать, что не только мужчины, но и женщины способны найти в себе силы, чтобы восстать против жестокости и несправедливости. И у нас будет такая героиня, Бадди, а не просто еще одна похотливая бабенка.

Де Сильва сказал терпеливым тоном:

— Спустились бы вы с облаков на землю, малыш. Бабы — они все такие. У бабы — и принципы! Даже разговаривать об этом не стоит.

Я знал, что теряю эту работу, но слишком уж непристойной, слишком гнусной была такая «поправочка».

— Нет. Я категорически не согласен.

Он искренне удивился.

— Неужто вы все бросите из-за такого пустяка?

— Да, Бадди. Вы превращаете сценарий в избитую ремесленную поделку.

Татл смотрел в сторону, и я пошел к двери, но Де Сильва меня остановил.

— Погодите. Я знаю, вы в этот текст душу вложили, малыш.

Договоримся так: может, я не прав, может, не правы вы — давайте подумаем до завтра и уж тогда решим.

Я ушам своим не поверил. И был даже тронут.

— Спасибо, Бадди. Это разумно. Давайте оба подумаем.

— Отлично! — Он встал и протянул мне руку.

Мы ушли все втроем, и Батлер объявил, что ничего подобного еще ни разу не слышал, а Татл поздравил меня и сказал, что теперь будет поддерживать меня до конца.

Телефон на следующий день позвонил только после обеда. Я нервно снял трубку. Это был Де Сильва.

— Ну, решили? Впрочем, не отвечайте. Мы сделаем по-вашему. Так что беритесь с Фрэнком Батлером за дело и недельки через две представьте мне рабочий сценарий.

— Спасибо, Бадди! Сто раз спасибо. Это чудесно.

Татл и Батлер меня поздравили, а Татл сказал:

— Извините меня, Фрэнк, но тут Лестер в своей стихии, и Бадди это знает.

— Ия знаю, — великодушно ответил Батлер.

Работая буквально круглые сутки, мы сдали сценарий через три недели. Из студии я летел домой прямо как по воздуху. Победа, говорил я себе. Вот пример, чего можно добиться, если занять твердую принципиальную позицию, невзирая на риск потерять работу!

Несколько недель спустя я встретил Фрэнка Татла на каком-то собрании. Он явно смутился, торопливо поздоровался со мной и поспешил отойти.

Поняв, что совесть у него нечиста, я пошел за ним:

— В чем дело?

Он что-то забормотал, но я сказал, уже догадываясь, что произошло:

— Не виляйте! Что вы сделали со сценарием?

— Не я, Лестер! Я тут ни при чем, честное слово! Это Де Сильва. Он вас обвел вокруг пальца, но я тогда ничего не знал. Ему было нужно, чтобы вы докончили сценарий, а потом он просто велел Батлеру переписать эти два эпизода на его лад.

— И вы позволили?

— Но что я мог сделать? — искренне взмолился он.

— Я сказал, что лучше откажусь от работы. И вы могли бы…

— Да, конечно! — Он преисполнился праведного негодования. — Вы-то пришли со стороны, и вам это обошлось бы в трёхнедельный заработок. А у меня контракт! Есть маленькая разница!

Не такая уж она была маленькая. Я по опыту знал, насколько денежные соображения управляют всеми нами. Но время показало, что для одних из нас существовал какой-то предел, зато другие готовы были пасть как угодно низко, лишь бы не поступиться материальным благополучием.

— Но ведь контракт, — сказал я, — предоставляет вам право, как любому режиссеру или сценаристу, отказаться от задания, если вы считаете, что оно для вас не подходит.

В ответ он пробормотал что-то нечленораздельное:

— Да… однако… только… может быть…

— Только, может быть, — не выдержал я, — вы трус и лизоблюд?

Как и следовало ожидать, несколько лет спустя Фрэнк Татл, хотя он вполне обеспечен и почти уже ушел на покой, при самом легком нажиме включился в хор птичек, усердствовавших перед комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, и я был одним из главных мотивов его песенки.

Ленинградцы выдержали нацистскую блокаду с несравненным мужеством, вызвавшим восхищение во всем мире. Блистательно завершилась битва за Сталинград. В конце концов последовала высадка союзников в Нормандии. Все сильнее росло ощущение, что победа близка. Повсюду восхищались русскими — подавляющее число американцев считало их доблестными союзниками, и кое-какие продюсеры уже предвкушали прибыли от наших победных фильмов.

Но мини-война против нас в Голливуде не утихала. Нашими врагами были не только продюсеры, но и Международная ассоциация рабочих сцены, приобретшая в кинопромышленности большое влияние. Ее руководители завоевали любовь правых листков, пообещав вести «беспощадную борьбу с коммунизмом и подрывными элементами в Голливуде». Однако газеты обходили молчанием историю о том, как эти руководители принимали взятки от продюсеров. Началась она еще в 1932 году в Чикаго, когда двое владельцев местных кинотеатров испугались возможности забастовки и откупились двадцатью тысячами долларов, вручив их руководству профсоюза киномехаников, который входил в Ассоциацию. Два года спустя этот профсоюз прибрал к рукам Аль Капоне, знаменитый чикагский гангстер.

Газетам следовало бы кричать о коррупции и засилии гангстеров в кинопромышленности, но они не сочли эту историю достойной расследования, а сосредоточились на усилиях «по борьбе с подрывной деятельностью в Голливуде». Активистов в нашей Гильдии мазали дегтем, и «Голливуд рипортер» начал печатать личные выпады против людей, известных своими прогрессивными взглядами. Херстовские газеты присоединились к этой травле, как только надежда на быструю победу нацистов над Советским Союзом рассеялась.

Весной 1945 года умер Рузвельт, и политические ветры быстро превратились в холодные, а вскоре и в леденящие. Под давлением реакционных сил, чье влияние в конгрессе становилось все ощутимее, Трумэн подписал распоряжение о «клятве в лояльности», которое формально касалось только государственных служащих, но вскоре было распространено на промышленность и на все учебные заведения.

Двадцать третьего сентября 1947 года, когда я зашел постричься в парикмахерскую студии, мне позвонил туда Эдди Мэнникс, администратор фильма, над сценарием которого я как раз начал работать. Его явно что-то очень развеселило.

— Лестер? У меня в кабинете судебный исполнитель с повесткой для тебя. — Он засмеялся. — Если хочешь улизнуть, я его задержу!

Хотя я из года в год ждал, что комиссия по расследованию антиамериканской деятельности наконец доберется и до меня, все равно к этому сообщению я не был готов.

— Улизнуть? Куда? — Я не сдержал истерического смешка. — Скажи ему, что я в парикмахерской, в третьем кресле от двери. Веди его сюда.

— Ты в своем уме? Надо сохранить это в тайне. Он подождет тебя здесь.

Внешне все прошло очень по-деловому: я назвал себя, и исполнитель вручил мне повестку. Я вернулся к себе в кабинет и позвонил Джеку Лоусону. Ему принесли повестку домой час назад.

— Кому еще? — спросил я.

— Не знаю.

К вечеру в стране не нашлось бы газеты, которая так или иначе не оповестила бы своих читателей о случившемся. Заголовки варьировались — от злобных воплей «Красные вовремя обезоружены: им не дали захватить Голливуд!» до более спокойных, оповещавших только о начинающихся слушаниях и называвших фамилии девятнадцати «враждебных» свидетелей, вызванных для дачи показаний перед комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. (Среди этих девятнадцати были Альва Бесси, Бертольт Брехт, Ринг Ларднер Младший, Альберт Мальц и Дальтон Трамбо.)

Трудно описать страх, хаос, растерянность, охватившие нас. Моя жена была возмущена и очень боялась за меня. Майкла и Джефри, моих сыновей, перепугали сообщения по радио. Думаю, то же самое происходило в семьях остальных девятнадцати. Я отчаянно пытался представить все в розовом свете и уверял своих домашних, что все это просто газетная шумиха, но, видимо, голос выдавал мою тревогу. Яростные нападки радиокомментаторов, жуткие намеки на сенсационные преступления, предсказания длительных сроков тюремного заключения… Мне становилось нехорошо при мысли о том, что на следующий день придется перенести мальчикам в школе!

В семь часов вечера мы собрались в доме режиссера Льюиса Майлстоуна, тоже получившего повестку. Надо было встретиться с адвокатами, согласившимися представлять нас, и выработать линию поведения. Но какую? По сути, речь шла о продолжении репрессий, начатых в 1940 году «законом Смита», запрещавшим деятельность коммунистической партии как «агента иностранной державы». Партия тогда ушла в подполье — вплоть до того момента, когда СССР стал нашим военным союзником. Теперь же реакционное отребье вроде ку-клукс-клана и правые элементы среди и демократов и республиканцев узрели возможность пробиться к власти на выборах 1948 года, сделав ставку на антикоммунизм — выигрышную карту в своей игре.

Я тихонько поглядывал на товарищей. Знаком я был со всеми, с некоторыми меня связывала давняя дружба. Многие из них были членами компартии, с другими я встречался только в студиях. По меньшей мере трое в партии никогда не состояли.

Размышлять о том, почему и они угодили в сеть, времени не было. Адвокаты рекомендовали, чтобы мы отказывались отвечать на вопросы, ссылаясь на конституцию, и в частности на первую поправку к ней. Свобода слова подразумевает и свободу молчать, сказали они и объяснили подоплеку одного из правил, введенных комиссией: если, подтвердив свою личность (от чего уклоняться не следовало), свидетель затем ответит хотя бы еще на один вопрос, это накладывает на него обязательство отвечать на все остальные. Отказ в таком случае рассматривается как неуважение к конгрессу со всеми проистекающими отсюда последствиями. Но имеется даже худшая возможность: какой-нибудь член комиссии спросит, состояли ли вы когда-нибудь членом коммунистической партии, и вы честно ответите «нет», вас затем спросят, знакомы ли вы с людьми, в ней состоящими, вы опять ответите «нет», а они тогда предъявят свидетеля, который покажет, что вы были знакомы с членами компартии, после чего вас привлекут к ответственности за дачу ложных показаний. А допрашивать этого свидетеля вашим адвокатам не разрешат. Совершенно в духе средневековой инквизиции!

Затем почти внезапно выяснилось, что нас не оставили в беде. Чуть ли не сразу в нашу поддержку был организован Комитет в защиту первой поправки к конституции, в который вошли многие самые знаменитые актеры, режиссеры и сценаристы. А также некоторые сенаторы, Газетные издатели и известные общественные деятели. Они выступали с резкими протестами и собрали достаточные суммы для организации двух радиопередач на всю страну. Легко понять, насколько нас ободрило, что у нас нашлись такие единомышленники. Радуясь, я как-то не заметил, что среди них блистают своим отсутствием кое-какие левые либералы на словах — и в частности, Рональд Рейган (или Риган, как он тогда произносил свою фамилию).

Уж не помню почему, меня попросили заехать к Ронни Рейгану домой и пригласить его на заседание Комитета в защиту первой поправки. Было еще рано, но мне открыла его тогдашняя жена Джейн Уаймен и явно смутилась, когда я объяснил цель моего визита. Она сказала, что Рейган прихворнул и только прилег, но она его спросит. Через минуту-другую она вернулась и еще более смущенно попросила меня передать комитету, что он нездоров, но серьезно думает о том, чтобы присоединиться к ним. Свой ответ он сообщит на следующий день.

Ответа от него так и не последовало. С этого времени он начал стремительно праветь, развелся с Джейн Уаймен, женился на богатой Нэнси Дэвис, стал председателем Гильдии киноактеров и начал свое восхождение по политической лестнице. Его прошлое как либерала с левыми симпатиями было надежно погребено и забыто.

Сейчас, в 1981 году, несколько месяцев спустя после того, как он стал президентом США, Голливуд уже посмеивается (сардонически?) над его недавним заявлением, будто в Голливуде никогда никаких черных списков не существовало. Сразу же появилось много статей, написанных теми, кто был тогда там, с разоблачением этой фальшивки и перечислением эпизодов, в которых он принимал личное участие. В «Лос-Анджелес тайме» Фил Керби, член редколлегии, рассказал, в частности, как к Рейгану в те дни, когда он был председателем Гильдии киноактеров, пришла молоденькая актриса по имени Нэнси Дэвис и попросила о помощи: ее занесли в черный список, потому что ее фамилия значится в списке «красных». Но есть другая Нэнси Дэвис, и красная — это та, другая. Так, может быть, Ронни поможет покончить с этим недоразумением? Он помог, между ними начался роман, и они поженились. И вот теперь, почти тридцать лет спустя, Керби задает вопрос, а где же «красная» Нэнси Дэвис? Никаких ее следов обнаружить не удалось. Существовала ли она на самом деле? Если же нет и супруга президента — та самая Нэнси, то, с тревогой осведомляется Керби, не находится ли внутренняя безопасность нашей страны даже под еще большей угрозой, чем прежде?

Слушания должны были начаться 20 октября с опроса «дружественных» свидетелей, «добровольцев», тщательно отобранных комиссией. Но мы не собирались допустить, чтобы предубеждения этих «свидетелей», а может быть, и просто корыстолюбие безнаказанно сошли им с рук. Гордон Кан, один из нас, опубликовавший год спустя «Голливуд под судом» — единственную книгу, в которой верно излагалось, что происходило на слушаниях, побывал на самом первом из них и поделился с нами своими впечатлениями о председателе комиссии Парнелле Томасе, который был очень невысок ростом, но зато весьма широк. Когда он занял свое место на предназначенном для комиссии возвышении, то почти исчез из виду — над столом маячила только розовая лысина. Пришлось прибегнуть к двум телефонным книгам и подушке, чтобы кроме лысины зал мог созерцать и круглое багровое лицо. Забавная сцена — но почему-то никому из нас не было смешно.

Затем наши адвокаты сообщили нам о своих переговорах с Эриком Джонсоном, председателем Ассоциации кинопродюсеров, который на пресс-конференции дал понять журналистам, что продюсеры согласились создать черные списки, охватывающие всю кинопромышленность. Джонсон негодующе заявил:

— Абсолютная чушь! Пока я жив, я никогда не окажусь причастным ни к чему столь антиамериканскому, как черные списки, и любой намек, будто я согласился на введение черных списков, — это клевета на меня как на истинного американца! А ребятам передайте, чтобы они не беспокоились, — заверил он адвокатов, — мы не станем разыгрывать деспотов, чтобы угодить комиссии!

Слушания начались на следующее утро, 20 октября. Нас и наших адвокатов, как «приглашенных гостей», посадили в первых рядах неподалеку от других «приглашенных гостей» — «дружественных свидетелей». Среди них я узнал киномагната Джека Уорнера, кинозвезду Роберта Тейлора, самозваную экспертшу по «советскому коммунизму» Эйн Рэнд и еще многих других. Незнакомая пожилая дама оказалась матерью кинозвезды Джинджер Роджерс.

Комиссия решила начать с Джека Уорнера. В мае они провели с ним предварительную беседу в Голливуде и, по-видимому, считали, что он может задать нужный тон. Вначале Уорнер, явно посоветовавшийся с компетентными людьми, попробовал пойти на попятный, но ему этого не позволили, и он повторил ложь, будто Говард Кок (один из «враждебных девятнадцати») пытался ввести подрывной материал в сценарий «Миссии в Москву». При этом Уорнер опускал все, что полностью опровергло бы это утверждение, если бы его могли допросить наши адвокаты. Ведь не только Уорнер экранизировал эту книгу по просьбе президента Рузвельта, но ее автор, бывший американский посол в Советском Союзе, постоянно бывал в студии, санкционируя буквально каждую строчку сценария! Затем Джек разохотился и, назвав пять-шесть предполагаемых коммунистов, заговорил о пьесе Артура Миллера «Все мои сыновья», которую видел на Бродвее. По его мнению, Миллер был явно коммунистическим писателем, а уж режиссер Элиа Казан и подавно коммунист! Он так разошелся, что комиссии лишь с трудом удалось предоставить слово следующему свидетелю.

Эйн Рэнд показала, что фильм «Метро-Голдвин-Мейер» «Песнь о России» был явной коммунистической пропагандой. Один из доводов: актеры, игравшие в нем русских, часто улыбались.

— В России же, — заявила она, сияя своей улыбкой, — никто не улыбается.

Настал черед маменьки Джинджер Роджерс.

— Я знаю, что Далтон Трамбо — коммунист, потому что в сценарии, который он написал, моей дочери пришлось произнести фразу: «Делись, и делись поровну — это и есть демократия».

Действительно, каких еще доказательств им было нужно?

Л. Б. Мейер выступил в защиту своей студии. Да, они сняли «Песнь о России», но ведь Россия была военным союзником! И он поспешил сослаться на довоенные антисоветские фильмы «Ниночка» и «Товарищ Икс». Он признал, что двое сценаристов, работающие для него по контракту, — Лестер Коул и Далтон Трамбо — являются коммунистами, а может быть, и Дональд Огден Стюарт.

Затем давал показания Роберт Тейлор. Ему явно не хотелось касаться «Песни о России», в которой он играл главную роль. По-видимому, на секретной беседе весной он объяснил, будто его принудили играть в этом фильме, но теперь смягчил свое утверждение: он возражал, но его убедили, что это часть «военных усилий». На вопрос, будет ли он работать с коммунистами, он ответил категорическим «нет!». (А ведь Тейлор совсем недавно сказал Мейеру, что роль в сценарии «Высокая стена», соавтором которого был я, лучшая, какую ему предлагали за последние десять лет!) Но Томас тут же спросил его, знает ли он каких-нибудь коммунистов, и, помявшись, он признался, что, кажется, сценарист Далтон Трамбо — коммунист, а также еще один сценарист — Лестер Коул.

«Высокая стена» вышла на экраны в декабре 1947 года и имела большой успех. В рецензии на нее одна из нью-йоркских газет писала: «Это лучший фильм, в котором выпало счастье играть Роберту Тейлору, и самый интересный из всех, какие „Метро-Голдвин-Мейер“ выпускала за последние годы, — прекрасный сценарий, прекрасная режиссура и прекрасная постановка. Из глубочайшей лояльности по отношению к комиссии конгресса по расследованию антиамериканской деятельности „Метро“ решила забыть свои запечатленные в контракте обязательства по отношению к Лестеру Коулу, соавтору сценария, и в одностороннем порядке расторгнуть контракт».

Рецензент не знал, что Тейлор не только был вполне согласен с ним в оценке сценария, но, едва прочитав его, потребовал у Л. Б. Мейера, чтобы сценарии всех его дальнейших фильмов обязательно писал я!

Четыре дня усердствующие «патриоты» чернили нас как могли. Но ни единого слова не было сказано в подтверждение первоначального обвинения в том, что на экране появлялся «подрывной материал». Не было сказано потому, что сказать было нечего. Это обвинение тут же оказалось забытым: совершенно явно целью слушаний являлось вовсе не оно.

Наконец вызвали Эрика Джонсона. После его заверений мы преисполнились оптимизма. Он начал с декларации:

— Большинство нас, американцев, — маленькие люди, а беспочвенные обвинения наносят маленьким людям тяжкий вред. Они могут отнять у человека все — его заработок и его достоинство!

Прекрасные слова! Но они не устроили Парнелла Томаса. Нет, не своей красивостью — он и сам пускал в ход такой стиль. К полному нашему ошеломлению, быстро выяснилось, что подоплека была совсем иной. Под нажимом Томаса Джонсон, этот защитник маленького человека, назвавший черные списки антиамериканскими по духу, вынужден был признать, что прошлой весной он согласился с Томасом по поводу необходимости введения черных списков. И даже обещал убедить в этом продюсеров!

Вот Томаса и возмутило, что мистер Джонсон подвел его! Сдержи он свое обещание, в нынешних слушаниях отпала бы всякая надобность! Тут разъярился мистер Джонсон. Он не лгал Томасу и не подводил его! Он убеждал продюсеров «в необходимости черных списков», как и обещал, но они сочли это слишком рискованным.

Мистер Томас не мог более сомневаться в искренности мистера Джонсона, который даже вспотел от негодования, и удовлетворенно закивал, словно учитель, одобряющий ответ прилежного ученика.

На следующее утро Парнелл Томас на своем насесте громко ударил молотком. Настал наш черед давать показания. Первым вызвали Джона Лоусона, но прежде наши адвокаты вновь потребовали права допросить ранее выступавших свидетелей. Им вновь было отказано.

— Здесь не суд, — сказал Парнелл Томас.

— Еще бы! — крикнул кто-то из зала. — Конечно, не суд, а чистейшая инквизиция!

Кричавшего вывели, а Лоусон попросил разрешения огласить приготовленное им заявление. Его передали Томасу, и он сказал:

— Я прочел первую фразу. В просьбе отказано.

Лоусон вышел из себя, хотя ничего другого ждать не приходилось: его заявление было красноречивым и исчерпывающим разоблачением комиссии и ее целей. Он ответил, повысив голос:

— Жаль, что мне пришлось проделать такой путь, чтобы научить вас, что значит быть настоящим американцем.

Тут же под удар председательского молотка Лоусону предложили покинуть трибуну. Члены комиссии переглянулись, закивали, и Лоусон был обвинен в неуважении к конгрессу.

Для некоторого разнообразия Томас разрешил Альберту Мальцу, который был вызван пятым, огласить свое заявление, но члены комиссии его попросту не слушали. Когда он кончил, ему задали все тот же вопрос: «Состоите ли вы теперь или состояли когда-либо в коммунистической партии?» Он попытался ответить на него по-своему, указав, что вопрос этот и не относится к делу, и незаконен. Тогда его, как и остальных, попросили покинуть трибуну. Неуважение к конгрессу. Так оно и шло: нам не разрешили оглашать наши заявления, задавался навязший в зубах вопрос, мы, ссылаясь на первую поправку к конституции, отказывались отвечать только «да» или «нет» и тут же обвинялись в неуважении к конгрессу.

С радостью вспоминаю, как Томас Манн, один из крупнейших писателей XX века, публично выступил в поддержку наших принципов. Вот текст его незабываемого заявления, переданного по радио на всю страну:

Парнелл Томас все глубже и глубже проваливался в им же выкопанную яму, так ничего и не достигнув, а потому для завершения слушаний ему требовалась бомба всецело в духе «холодной войны». И вот, после того как нас кончили допрашивать и мы покинули зал, он вызвал своего последнего свидетеля, некоего Луиса Рассела, бывшего агента ФБР, чьи показания были направлены против Роберта Оппенгеймера, бывшего в годы войны директором атомного центра в Лос-Аламосе. Нас же десятерых приплели сюда просто с помощью газетных заголовков вроде: «Допрос кинокрасных раскрывает шпионский заговор вокруг атомной бомбы!»

Вслед за этим победоносным «изобличением» Томас объявил о временном прекращении слушаний. Он утверждал, будто не только доказал, что мы протаскивали пропаганду в фильмы, но и что мы были сообщниками шпионов.

Вечером перед отъездом из Вашингтона домой мы поужинали вместе в ресторане. О том, сколь неусыпно за нами следили, свидетельствует следующее небольшое происшествие. За ужином Герберт Бибермен отпустил саркастическое замечание по адресу Эдгара Гувера, директора ФБР. Несколько недель спустя к нему домой явились два агента ФБР и предупредили его, что еще одна такая шуточка — и сверх года за неуважение к конгрессу он получит еще десять за клевету.

Неделю спустя продюсеры встретились в Нью-Йорке с финансировавшими их банкирами. Присутствовали все главы киностудий, в том числе Эрик Джонсон, который заверял нас, что, пока он жив, никаких черных списков не будет. Однако он, вполне живой и здоровый, способствовал превращению поражения Томаса в победу, поставив свою подпись под следующим документом:

Под этим документом, переданным радиостанциями и напечатанным по всей стране, стояли фамилии глав всех киностудий — не было там фамилий нью-йоркских и бостонских финансистов, которые настояли на нем.

На следующий же день Далтон Трамбо, Дональд Огден Стюарт и я были уволены компаниями «Метро-Голдвин-Мейер», а Ринг Ларднер — «20-й век — Фокс». В тот момент только мы трое из всех десятерых непосредственно работали для киностудий.

В начале 1948 года мы вернулись в Вашингтон, явились в окружной суд и без всякой процедуры, автоматически были признаны виновными и приговорены к уплате штрафа в тысячу долларов и году тюрьмы — максимальное наказание, предусмотренное за такого рода нарушение закона.

В тюрьму нас с Рингом Ларднером везли на поезде под стражей, сковав наручниками. Сопровождавший нас полицейский любезно посоветовал нам бросить на цепь пиджак, чтобы она не так бросалась в глаза. Правда, казалось, будто мы держимся за руки, точно дети, но мы все-таки решили последовать его совету.

В тюрьму мы прибыли под вечер. С нас сняли наручники, раздели, поставили под душ, подвергли обязательной процедуре «обезвшивливания», выдали тюремное белье и одежду, сняли отпечатки пальцев, повесили нам на грудь номера и сфотографировали. Ринг стал номером 8016, а я — 8017.

Затем нас с Рингом развели по разным комнатам, и скучающий тюремный чин объяснил мне тюремные правила и в заключение присовокупил:

— Наказание за любые попытки насильственных действий очень сурово: одиночное заключение и перевод в тюрьму максимально строгого режима. Вы поняли? И еще хочу предупредить вас, что вы будете находиться под постоянным наблюдением и при малейшем признаке того, что вы замышляете насильственные…

— Погодите! Я же здесь за неуважение к конгрессу, а не за какие-то насильственные действия!

— Нам сообщили, — возразил он, — что вы с Ларднером намерены мстить с применением насилия, если это сойдет вам с рук.

Выйдя на свободу, я начал работать официантом и продолжал писать пьесу, задуманную в тюрьме. Потом меня повысили в повара закусочной.

Однажды мне позвонил Алан Макс, в то время редактор «Дейли уоркер». Он пытался написать пьесу, но был недоволен тем, что у него получалось, и попросил меня прочесть ее. Мои советы так ему понравились, что он пригласил меня в соавторы. Я знал, что эту пьесу, направленную против расистских бесчинств на Юге, может поставить только левый театр, но в 1951 году левые театры ушли в область воспоминаний о менее неразумных временах. Тогда у меня возникла идея послать ее Бертольту Брехту. Он ответил, что она ему понравилась, и, к нашему восторгу, пьеса была поставлена в его театре и отлично принята прессой и зрителями ГДР.

Другой писатель, который покинул Голливуд до того, как комиссия по антиамериканской деятельности возобновила охоту на ведьм, и работал на телевидении редактором, раза два давал мне работу — переделку рассказов в короткометражные сценарии (под псевдонимом). Но потом он тоже стал жертвой травли и был сам уволен.

Навеки врезался в мою память сорок девятый день моего рождения–19 июня 1952 года. Это был день, когда на закате предстояла казнь супругов Розенберг. Я бродил в одиночестве по пустынному берегу Кейп-Код и смотрел туда, где за спокойными водами бухты лежала нью-йоркская тюрьма Синг-Синг. У меня сжималось сердце: вот сейчас солнце закатится за горизонт здесь, закатится за горизонт там, и будет включен электрический ток… Мысль о их твердости преисполняла меня горем и гордостью. Их отказ признать себя виновными, хотя любая малодушная просьба о помиловании могла бы спасти жизнь одному из них или им обоим, заставляла меня остро осознавать, как по сравнению с этим ничтожны испытания, доставшиеся на мою долю.

Сомкнулся мрак, а с ним перестали существовать Юлиус и Этель Розенберги. Их мужество было столь же велико, как справедливость их дела, и я поклялся себе, что тоже никогда не предам его.

Еще один друг пришел мне на помощь, устроив меня на склад итальянской фирмы, импортировавшей мраморные крышки для столиков. Восемьдесят пять долларов в неделю, восьмичасовой рабочий день — и время по вечерам, чтобы писать.

А в Голливуде лился и лился поток помоев. Более шестидесяти усердствовавших осведомителей выступило перед комиссией, прежде чем он иссяк четыре года спустя.

Наша Гильдия стала теперь называться Гильдией писателей Америки — но, меняя ее название, руководство с большими основаниями могло бы наречь ее «Гильдией писателей комиссии по расследованию антиамериканской деятельности». В черные списки мы попали не только по милости кинопромышленности — теперь мы были занесены в них нашей собственной Гильдией, которую многие из нас активно помогали создавать.

Честность, принципиальность, совесть — все было забыто или глубоко запрятано. Жалкие людишки, стоявшие теперь во главе, явно боялись, что и их зачислят в коммунисты или попутчики, если они откажутся целовать сенатору Маккарти… ну, скажем, руку.

Огромное впечатление на меня произвело в те дни выступление перед комиссией Поля Робсона. На вопрос, является ли он членом коммунистической партии, Робсон ответил вопросом: «Что вы имеете в виду, говоря о коммунистической партии? Насколько известно мне, это не менее законная партия, чем республиканская или демократическая. Вы имеете в виду… партию людей, жертвовавших всем ради моего народа, всех простых американцев, всех рабочих, чтобы они могли жить достойно? Вы имеете в виду эту партию?»

В полную силу своего великолепного голоса он гневно объявил, что сама комиссия состоит из «неамериканцев» и «непатриотов».

Это была не только его личная большая победа. Его выступление вдохнуло мужество в тех, кого вызывали после, — среди них больше не нашлось ни одного «дружественного» свидетеля.

Теперь, когда я был вынужден работать под чужими именами, перемены в Гильдии имели для меня особое значение: вслед за антикоммунистической поправкой к конституции ее руководство в 1954 году ввело хитрую систему, препятствовавшую авторам, работавшим под псевдонимами, становиться ее членами. Продюсер, нанимавший такого сценариста, ставил под угрозу собственную карьеру, если бы об этом пронюхали сторожевые псы Гильдии. Экономически для автора, попавшего в черный список, это означало катастрофу: поскольку его псевдоним официально не признавался, он не мог получать гонорары за фильмы, показывающиеся по телевидению, и не мог платить взносы на социальное обеспечение. В результате между шестьюдесятью и шестьюдесятью пятью годами — наиболее важными для получения пенсии — я был лишен возможности делать эти взносы, а в результате позднее пенсия мне была начислена самая минимальная.

В начале пятидесятых годов мне неожиданно позвонил Боб Кемпнер, с которым я подружился в Нью-Йорке. Из Чехословакии приехала знакомая его жены, ее интересовали новые пьесы, которые подошли бы для чешских театров. Он читал мою пьесу «Цветы и корни» и советует немедленно прислать ее: если Мирославе Грегоровой она понравится так же, как ему, она переведет ее и предложит для постановки. Несколько месяцев спустя Мирослава написала, что пьеса пойдет летом по меньшей мере в двух театрах. Была весна 1959 года.

Меня и мою жену пригласили присутствовать на премьере в качестве почетных гостей. И тут же кто-то посоветовал, чтобы мы обязательно постарались попасть из Праги в Москву на Первый международный кинофестиваль. «Стараться» нам не пришлось: к тому времени мы как раз получили приглашение на фестиваль от советского консульства в Вашингтоне. В Москве нас встретила действительность, непрерывно нас поражавшая. Более приветливых и гостеприимных людей, чем я увидел там, трудно и представить себе…

Домой я вернулся буквально переполненный чувствами восхищения и радости от встречи с новым миром.

Сейчас, на пороге семьдесят седьмого года моей жизни, мне кажется, я не просто копчу небо. У меня еще хватает душевных и физических сил не оставаться в стороне от борьбы. Повторяю, на своему веку я видел примеры героического самопожертвования и рассчитанного коварства, мне улыбалась удача, меня преследовали беды, я наблюдал неколебимую стойкость и предательства, приобретал друзей, которых нельзя забыть, и врагов, которым нельзя простить.

Когда оглядываешься на свое прошлое, к самым счастливым воспоминаниям неизбежно примешиваются сожаления — некоторые очень горькие и редко свободные от сознания собственных ошибок. Но ведь не зря писал Фридрих Энгельс о том, что до утверждения повсеместно социализма человечество будет оставаться на стадии предыстории.

Дух мой укрепляет сознание, что я всегда оставался верным среде тружеников, из которой вышел. Верность их делу и идеалам я сохраню до конца дней.

Бостоном сегодня правит дух своры линчевателей. Узаконенные нормы отбрасываются, они не более чем уступки внешнему миру и уже ничего не значат.

Штат Массачусетс, по крайней мере его буржуазная часть, корчится в тисках страха, жажды крови, ярой ненависти — причудливой смеси возбуждения и массовой психопатии, именуемой «комплексом линчевания». Штат Массачусетс решил уничтожить Сакко и Ванцетти.

Тон задает шайка ку-клукс-клана, во главе ее — внешне вполне цивилизованные и респектабельные личности во фраках, снедаемые неутолимой яростью: губернатор штата, судьи, ректор Гарварда. Заодно с ними, из того же клана, чиновничья знать, духовные пастыри и коммерсанты — заправилы Торговой палаты.

Большой город потерял голову. Его колотит лихорадка возбуждения и страха. Он вскакивает, как испуганный кот при малейшем шорохе. Вдоль всей Вашингтон-стрит перед газетными стендами с последними новостями не убывают толпы. Читают выпускаемые каждый час бюллетени о деле Сакко и Ванцетти. Перешептываются, ерзают, поглядывают с тревогой друг на друга. Точно в дни войны, когда квалифицированные лжецы Джорджа Крили[26] запугивали всех и каждого информацией, будто самолеты кайзера скоро начнут бомбить Нью-Йорк, Бостон и Чикаго.

Пройдите сквозь эти толпы — вы не услышите ни слова сочувствия Сакко и Ванцетти. Сочувствующие запуганы, подобно чудаку-северянину, оказавшемуся среди южан, линчующих какого-нибудь несчастного негра.

Все, что вы слышите, — это приглушенный шепот, невнятное бормотание, злобный рокот безликой толпы.

«Убить их! Мы не желаем, чтобы такие люди правили нашей страной!» — слышу я возле одного из стендов голос с хрипотцой молодого питомца Гарварда, бывшего футболиста университета.

Я работал прежде в одной из газет Бостона и отыскал в городе некоторых старых друзей, которые все еще пишут репортажи и редакционные статьи для одной из газет. Они сказали мне, что никогда прежде не видели этот медлительный, провинциальный, умеренный город в таком состоянии. Все настолько взвинчены, что может случиться что угодно, говорили журналисты. «Если бы это происходило на Юге, благопристойная свора взяла бы штурмом тюрьму в Чарльзтауне, чтобы линчевать двух рабочих-итальянцев».

Пусть никого не обманет новый «законный» поворот этого дела. Верховный суд штата Массачусетс, скорее всего, освятит своим авторитетом законность и респектабельность этого линчевания. Опасность так же серьезна, как и на прошлой неделе. Наших товарищей ожидает казнь. Так постановил штат Массачусетс. Только энергичные массовые демонстрации могут спасти Сакко и Ванцетти.

Я только что получил письмо из отделения ку-клукс-клана в Бруклине. Конверт с открыто обозначенной угрозой (на нем красуется наклейка с надписью: «Мы следим за тобой. — К.К.К.») спокойно проделал свой путь по государственной почте.

Я не передал это письмо полиции для расследования, хотя сомнений о намерениях авторов текст его не оставляет. Почему не передал? Да потому, что я уверен — это было бы совершенно бесполезно; полиция у нас существует для того, чтобы защищать лишь одних капиталистов, когда те получают письма с угрозами.

Я, однако, провел свое собственное расследование и могу указать без риска ошибиться, кем именно оно послано. Мне бы хотелось сказать пожелавшим остаться анонимными джентльменам из К.К.К.: если уж они следят за мной, то и я, а вместе со мной несколько сотен тысяч других жителей Нью-Йорка тоже следим за ними. И следим внимательно.

Неужели анонимные джентльмены в самом деле полагают, что смогут запугать нас? Неужели они думают, что способны застращать, к примеру, миллионы безработных Нью-Йорка до такой степени, чтобы заглушить их вопль: «Мы хотим есть!»? Вся капиталистическая система уже опустилась ниже той отметки, когда шайка ее прислужников способна терроризировать народ. Когда люди голодают, они вынуждены бороться.

Мужество отчаяния — вот истоки радикального движения в Америке. И все боссы, даже вкупе с нанятыми ими в К.К.К. головорезами, не смогут заглушить требование: «Хлеба!» — которое отчетливо слышит вся страна.

Я полагаю, что мой долг — обнародовать содержание полученного послания, во всем его фашистском «великолепии», и проанализировать для читателей нашей газеты. Вот это послание:

Ну, разве это не прелестно? И разве это не показывает вполне отчетливо образ мышления автора?

Быть может, автор послания и «ветеран», но он отнюдь не представляет сотни тысяч парней из рабочих и фермерских семей, которые служили в американской армии во Франции. Они страдали, истекали кровью в окопах, эти сотни тысяч, а теперь эти же парни бродят по улицам голодные и безработные. Их требование о пособии потому-то и звучит с такой силой, потому-то и пропитано такой горечью, что ветераны находятся в отчаянном положении. Но «ветеран» К.К.К., тот самый, что подписал присланное мне письмо, конечно же, не из их числа. Он, по сути дела, враг массы ветеранов. Ведь большая их часть числится в списках тех, кто нуждается в пособии, именно тех, кто, как пишет «ветеран», «хочет, чтоб ему помогали, а он бы ни черта не делал».

Ни один настоящий американец, который любит своих соотечественников хотя бы чуточку больше, чем доллары, не станет издеваться над безработными. Может быть, он сам и работает, но знает, что завтра может потерять работу. Не вина безработных в том, что у нас в стране безработица. Это вина богатых нанимателей, тех, кто заправляет страной при существующей системе.

К.К.К. начал свою, с позволения сказать, деятельность как гангстерская банда. Она зарабатывала на жизнь неистовым, безумным шовинизмом. Она проводила кампанию ненависти против негров, евреев и католиков-ирландцев. А позже К.К.К. ринулся на борьбу с рабочими союзами, но его методы были такими кровавыми и грубыми, а его вожаки — столь откровенно продажными, что организация распалась[27].

Остатки ее кое-где сохранились. Я изучил письмо К.К.К., которое полно нападок на безработных и некоренных американцев, и узнал кое-что интересное от Ричарда Салливана, прежнего секретаря Совета безработных. Он рассказал мне, что в Браунсвилле несколько лет назад проходили забастовки против домовладельцев и он этими забастовками руководил.

Многие домовладельцы были богачами евреями. Их отношение к своим единоверцам не отличалось, однако, избытком любви. И они, должно быть, наняли местный К.К.К., чтобы бороться со своими бастующими квартиросъемщиками, которые нередко тоже были евреями.

Сомнительные типы проносились на автомобилях там, где собирались уличные митинги, мимо линий пикетчиков — бастующих жильцов. И эти типы разбрасывали листки с угрозами, очень похожие на письмо, которое получил и я. На всех них стояла подпись «К.К.К.».

Мы познакомились с Эндрю, когда он был еще молодым человеком лет около тридцати и работал электромонтером. Это было за четыре-пять лет до того, как он обратился к нам с просьбой купить для него дом. Мы познакомились, когда он пришел что-то починить или сделать электропроводку в помещении одной из общественных организаций, с которой мы были тогда связаны. Потом мы встречались с ним время от времени на некоторых — а они, вообще-то, были немногочисленными — совместных собраниях белых и негров в Луисвилле. Несколько раз мы виделись и с его родителями, главным образом на собраниях, которые иногда устраивались в домах наших друзей. Следует, однако, оговориться, что такого рода встречи характеризуют скорее нашу с Карлом жизнь, чем образ жизни, принятый в Луисвилле.

— Дорогая, — сказал Карл, — нам предстоит купить дом. Эндрю хочет, чтобы мы на свое имя купили дом и передали ему. Само собой, деньги он выкладывает тотчас же.

Эндрю Уэйд — негр. Мы — белые. Луисвилл — город, в котором глубоко укоренилась сегрегация, город, в котором ограничительные оговорки к законам негласно сохранялись долгое время после того, как Верховный суд Соединенных Штатов объявил их недействительными.

— Так за чем же дело стало? — спросила я. Ответ был ясен, и вопрос мой поэтому носил скорее риторический характер.

— Он уже несколько месяцев ищет себе дом, — сказал Карл. — У него дочурка двух лет, как раз ровесница нашему Джимми, и беременная жена. Они снимали небольшую квартиру, но теперь она для них тесновата. Он обегал все районы, отведенные под поселение неграм. Но там не продается ни одного нового дома. Для негров у нас ведь их почти не строили после войны. Он мог бы купить старый дом. Но это не то, что ему хочется. И, кроме того, в уплату за эти старые дома требуют слишком большую сумму наличными, таких денег у него не наберется. Его жена спит и видит маленький домик вроде ранчо где-нибудь в пригороде. Таких повсюду понастроили теперь сотни, сама знаешь. Он сунулся было туда, но каждый раз, как только выяснялось, что дом хочет купить негр, о сделке не хотели и слышать. Задача ему действительно выпала не из легких.

Эндрю Уэйд Четвертый играет в этой истории важную роль не только как личность, но и как представитель одной из общественных групп, существующих в сегодняшней Америке. Вопросы, с которыми он столкнулся, имеют значение для всей страны. А те ответы, которые он получил, касаются очень многих.

Обращаясь к нам с просьбой купить для него дом, он так и сказал: раз не удается самому приобрести дом, который подходит и будет по карману, остается только одно — открыто объявить войну сегрегации. Он не только обегал весь Луисвилл, но искал дом еще и в двух пригородах по ту сторону Огайо, в Южной Индиане. Но и там, как и в предместьях Луисвилла в Кентукки, он еще раз убедился, что новые дома неграм не продаются.

Ему просто до зарезу нужен был новый дом, и это был единственный способ купить его.

И все-таки наряду с материальной необходимостью стимулом для Эндрю была еще другая, духовная. Это была внутренняя потребность пробить брешь в стене отчуждения. Если ему был нужен дом с лужайкой, где дети его смогут растянуться на траве под солнцем, на свежем воздухе, то не меньше он жаждал и другого: обрести мир, где он и его семья смогут расправить плечи и вздохнуть свободно. Утверждение собственного достоинства необходимо человеку так же, как пища и крыша над головой.

В тот день, когда Эндрю пришел к нам и попросил купить дом, он знал о нас не больше, чем мы о нем. Но ему было известно, что мы принимаем активное участие в кампаниях против сегрегации в школах, больницах, общественных местах. Ему известна была наша репутация противников сегрегации. Впоследствии Эндрю рассказывал, что прежде, чем просить нас, он обращался с подобной просьбой к другим белым семьям, нередко к людям, с которыми был знаком ближе, чем с нами. Все они под тем или иным предлогом ему отказали. Тогда он и пришел к нам в надежде, что слово у нас не расходится с делом.

Карл вырос в Луисвилле, городе, где прочно укоренилась сегрегация. Но сам он не вкусил горьких плодов, которые приносят расовые предрассудки. Детям в доме Брейденов всегда внушали, что все люди равны и относиться к ним надо с уважением. И каждый выросший в этом доме хорошо помнит, как сердились родители, если дети иногда пренебрежительно отзывались о неграх. Частично в этом сказывались социалистические взгляды отца, а частично и то обстоятельство, что отец вырос в одном из тех сельских районов Кентукки, где отношения между бедняками белыми и неграми были дружественными и строились на взаимном уважении. Это не забылось и в городе, в условиях жестокой сегрегации.

Совсем иначе обстояло дело со мной. Я тоже родилась в Луисвилле, в 1924 году, то есть через десять лет после рождения Карла. Семья моя принадлежала к «сливкам» общества и селилась только в лучших районах города. Конечно, всем окружающим не отказывалось в признании их людьми, но я рано усвоила — ведь подобные вещи легко откладываются в сознании ребенка, не нуждаясь в определении их словами, — что принадлежу к лучшим представителям рода человеческого, более привилегированным, чем все остальные, потому что мои родители происходят из «господ». Так уж, стало быть, рассудил сам всевышний: он поставил одних выше, других ниже.

Прежде всего он вознес белых над черными.

В таких семьях, как наша, ребенку внушали чуть ли не до того, как он начинал говорить, — внушали делами, которые говорят громче всяких слов: негры всегда в кухне, белые — в комнатах. Многое говорилось без обиняков. Помню, как-то, мне тогда было не больше четырех-пяти лет, я сказала маме что-то о некоей «цветной даме».

— Никогда не называй цветных женщин дамами, Энн Гэмбрелл, — как сейчас слышу голос матери. — Говори о цветных — «женщина», а о белых — «дама». И чтобы я больше не слышала «цветная дама».

Это походило на ту самую песню, что нескончаемо звучит в ушах негритянских детей: «Не ходи туда… Здесь место для белых… Тебе здесь нечего делать». И белые дети тоже наслушались: «Не называй цветных женщин дамами. Не называй цветного мужчину „мистер“… В театре наше место в партере, их — на галерке… Ты пьешь из одного крана, негры — из другого… Мы едим в столовой, негры — в кухне… Поселок для цветных, наши улицы… Школы для белых, школы для цветных… Берегись негров на улицах, гляди за ними в оба… Не приближайся к негритянской части города, когда стемнело… Садись в передней части автобуса, их место — на задних сиденьях. Место для тебя, место для них… Твой мир, их мир…» Но голоса, твердившие эти нерушимые заповеди южного «общества», никогда не произносили слово «негр». В наши дни многие даже из числа наиболее твердолобых поборников сегрегации на Юге выучились, правда не без некоторого усилия, выговаривать это слово. Когда я была ребенком, это казалось неслыханным. Даже самые образованные люди в тех кругах, где я росла, выговаривали это слово как «ниггер» — черномазый, хотя обычно о неграх говорилось «цветной». Чуть ли не в двенадцать лет я впервые узнала правильное произношение этого слова.

Когда мне было лет около двадцати, у меня произошел незабываемый разговор с одним другом нашей семьи, человеком много старше меня. Это был южанин, один из самых добрых людей, каких мне доводилось встречать. Для друга он не пожалел бы ничего. Он занимал видное место в церковной общине и пользовался авторитетом как общественный деятель. Человек в нужде — будь то друг или первый встречный, черный или белый — никогда не встречал у него отказа. И тем не менее он был глубоко убежден в необходимости сегрегации. Мы с ним говорили о том, нужен ли федеральный закон против суда Линча. Обсуждение этого законопроекта волновало тогда все умы. Я ратовала за этот закон, а мой старший друг просто из себя выходил от того, что я, южанка, и притом «благородного происхождения», могу высказывать подобные мысли. Неожиданно в пылу спора у него вырвалось:

— Одно-другое хорошее линчевание время от времени просто необходимо, чтобы держать черных в узде.

Я онемела, просто не поверила своим ушам. До самой смерти, вероятно, я не забуду этих слов убийцы в устах одного из благороднейших людей, каких я только встречала! Через мгновение он уже опомнился и пожалел о сказанном. До сих пор не верю, что этот человек был сам способен кого-нибудь линчевать. Но слова, которые у него вырвались, были выражением почти подсознательного, глубоко скрытого убеждения. Стоило ему выйти из себя — а мои взгляды привели его в ярость, — как эти слова явились сами собой. Мягкий, культурный человек, в помыслах своих он в ту минуту уже совершал убийство. До чего же должна доводить сегрегация негров, если она так исковеркала этого белого? Вот что я подумала тогда, и с тех пор то и дело возвращалась к этой мысли.

Окончив колледж, я вернулась в Алабаму и начала работать в газете. Затем переехала в более крупный город — Бирмингем. Я вела репортаж из полицейских участков в Эннистоне и из суда в Бирмингаме. Там мне волей-неволей пришлось выйти за пределы того узкоограниченного мира, в котором я выросла. Пришлось сбросить шоры, которые большинству людей моего круга всю жизнь не давали оглянуться по сторонам. Хотя и с другого конца, я входила в соприкосновение с тем же миром, который узнал Карл, работая полицейским репортером, — с миром, превращавшим людей в «пьяниц, циников либо в сторонников преобразований».

В особенности я с каждым днем все острее сознавала, что нужно уничтожить проклятие сегрегации. Работая хроникером в бирмингамском суде, я довольно быстро уяснила себе, что существуют два правосудия: одно — для белых, другое — для негров. Если негр убивал белого, это рассматривалось как уголовное преступление и каралось смертью; если же белый убивал негра, то, хотя не всегда следовало полное оправдание, в подавляющем большинстве случаев находились «смягчающие обстоятельства». Если негр убивал негра, это было «просто убийство черномазого», наказуемое самое большее годом тюрьмы. Если белый насиловал негритянку, дело никогда и не доходило до суда. Но стоило негру только посмотреть на белую женщину так, что взгляд казался ей недостаточно почтительным, это уже рассматривалось как «нападение с целью изнасилования». Особенно запомнилось мне дело одного молодого негра, приговоренного к тюремному заключению по такому обвинению. Белая женщина заявила, что, проходя по другой стороне улицы, этот негр бросил на нее «оскорбительный» взгляд… На дверях бирмингамского суда начертаны слова Томаса Джефферсона: «Правосудие, равное и беспристрастное для всякого, невзирая на его положение и убеждения». Я читала эти слова каждое утро, приходя на работу. Кончилось тем, что, входя в суд, я должна была отводить глаза — читать эту надпись у меня больше не было сил. Последней каплей было одно событие в канцелярии шерифа, чуть не лишившее меня рассудка.

Сотрудники канцелярии гордились рекордным числом раскрытых преступлений. Не думаю, что они действительно поставили такой рекорд, но хвастались этим на каждом шагу. Как-то раз, когда я от нечего делать болтала с помощниками шерифа, один из них сказал:

— А знаете ли вы, что за последние два года у нас в графстве было только одно убийство, которое так и осталось не раскрытым?

— Что же это за случай? — спросила я.

— Идемте, покажу, — сказал он, повел меня в другую комнату, открыл ящик стола и вынул из него череп. — Вот, — сказал он, кладя череп на стол. — Оно никогда не будет раскрыто, это убийство: убили черномазого, и сделал это белый.

Я взглянула на него. В глазах его вспыхивали искорки смеха, и не оттого, что он шутил, а потому, что говорил о тайном сговоре, который очень ему нравился. Он, очевидно, не сомневался, что и я тоже приду в восторг. Я посмотрела на череп. Он стал расти у меня на глазах. Он заполнил собой комнату, весь мир. Он стал как бы символом смерти, бесчинствующей на Юге. В ужасе я молча вышла.

Я сама принадлежала к тому миру белых, в котором жизнь негра не ставилась ни в грош. Раз я не выступала против этого мира, значит, была с ним заодно и несла ответственность за его пороки. Компромисс невозможен. Тот, кто не старается изменить существующий порядок вещей, тем самым укрепляет его, в результате щупальца спрута оплетают его душу, уродуют и ожесточают ее, делают черствой. Эти щупальца обвивались и вокруг меня. Я чувствовала, что задыхаюсь, точно в детстве, когда смотрела на маленькую негритянку в моем старом, не сходящемся на груди платье. Мне не хватало воздуха. Я рвалась на волю.

Вскоре мне представилась возможность уехать в Луисвилл, работать там в «Луисвилл тайме», и я покинула Бирмингам. Уезжая, я сознавала, что это бегство, и оправдывала свой отъезд тем, что это необходимо для моей журналистской карьеры. Но втайне я понимала: уезжаю потому, что не могу больше жить в Бирмингаме, потому, что иначе мне не уйти от тлетворного влияния окружающей среды, от смерти, которую олицетворял череп на столе в канцелярии шерифа, от спрута, протянувшего ко мне свои щупальца.

Когда Эндрю Уэйд попросил купить для него дом, я не сочла это особо серьезным делом и не предвидела тех осложнений, которые последовали. Я объясняла всем, что мы делаем это, чтобы помочь другу. Так оно и было. Я уже говорила, что мы не могли поступить иначе, потому что ни разу еще не отказывали в поддержке неграм, выступавшим против сегрегации и обращавшимся к нам за помощью. Я была убеждена в том, что моя белая кожа лишает меня права ответить хотя бы одному из негров: «Еще не время…» Я не отказывала, когда друзья-негры просили меня помочь им в борьбе за уничтожение сегрегации в школах и больницах, я не могла отказать в помощи при покупке дома. Вот как все это произошло.

Но может ли хоть кто-нибудь из нас с полной уверенностью сказать, какие именно побуждения руководили его поступком подсознательно? Разве я вправе решительно утверждать, что эта покупка не отвечала и другому моему заветному желанию — бросить смелый вызов общине, которая, по-моему, раскачивалась слишком медленно, и обществу, которое слишком закоснело в своих пороках? Я хотела, чтобы этот вызов прозвучал как ответ человеку, с которым я много лет назад спорила о линчевании, ответ полицейскому, хладнокровно доставшему из ящика череп убитого негра, ответ на муки моей собственной совести, пережитые в те дни, когда щупальца страшного мира белых расистов все туже сжимали мою душу. Мне хотелось бросить этот вызов как полное веры пророчество о новом, грядущем мире, пока еще смутно различимом вдали, о мире, в котором не будет стен отчуждения.

Сожжение креста произошло 15 мая в ночь на воскресенье, в ту самую исполненную ужаса ночь в доме Уэйда, которая завершила двое суток непрерывных угроз со стороны обитателей Роун-корт; 14 мая, в пятницу, на другой день после того как толпа явилась в наш дом, на рассвете раздался звонок. Я встала с кровати и взяла трубку. Незнакомый женский голос произнес: «Заставьте этих черномазых убраться вон из этого дома. Мы не потерпим, чтобы они тут жили. Вы их здесь поселили, вы и заставьте их уехать. Даем вам сорок восемь часов или за последствия не отвечаем».

Я попыталась уговорить ее, но она повесила трубку. Звонок телефона разбудил детей, и я пошла к Аните, чтобы сменить пеленку. Едва я успела расстегнуть на пеленке первую застежку, как снова зазвонил телефон. На этот раз в трубке послышался мужской голос: «Даем вам сорок восемь часов. Заставьте этих черномазых убраться вон из этого дома».

С этой минуты звонки уже не прекращались — порой они следовали друг за другом, через каждые четыре-пять минут. Иногда мне приходилось выслушивать целую речь, иногда — краткие заявления вроде: «Берегитесь!» или «Долой Уэйдов из Роун-корт!». Я боялась не отвечать на звонки или просто снять трубку с рычажка, так как думала, что могут позвонить Уэйды или кто-нибудь еще, если случится что-нибудь важное. Поэтому я продолжала подходить к телефону, а в промежутках между звонками готовила завтрак детям и устраивала Джимми во дворе в ящике с песком, а Аниту — в ее загородочке. Когда проснулся Карл — он всегда вставал позже остальных, потому что работал по ночам, — мы стали отвечать на звонки по очереди. Иногда звонили женщины, иногда — мужчины. Но, судя по голосам, мне казалось, что звонило не очень много людей. Человек пять — не больше. В перерыве между звонками, если мне это удавалось, я сама звонила людям, которые, по моему мнению, могли поддержать Уэйдов.

В доме Эндрю в Роун-корт тогда еще не было телефона, и эта компания принялась звонить к нему на работу. Он оставался спокойным. Он собирался в пятницу перевезти в дом остальную мебель и не стал менять свое намерение.

Вечером в пятницу вся мебель была перевезена, но Эндрю и его семья не остались ночевать в новом доме. На следующее утро наш телефон зазвонил очень рано, в семь часов утра. Нам заявили: «Брейден, берегись. В двенадцать часов что-то произойдет».

Звонки с перерывами продолжались все утро. К полудню они участились. «Брейден, остался один час». «Брейден, пятьдесят минут».

Без четверти двенадцать телефон звонил каждую минуту. «Брейден, берегись!», «Брейден, пятнадцать минут!». В конце концов я сняла трубку с рычажка.

К вечеру Эндрю и Шарлотта отправились в Роун-корт, чтобы в первый раз переночевать в новом доме. Из-за угроз они решили оставить свою двухлетнюю дочь Роузмэри у родителей Эндрю, но с ними пошел их молодой друг Карлос Лайнс. Подъехав к дому, они увидели, что одно из окон фасада разбито. В комнате на полу валялся камень. Он был завернут в бумагу, на которой было написано: «Убирайся вон, чернокожий!». Эндрю и Карлос осмотрели дом снаружи. Больше никаких повреждений не было, и только решетка на одной из отдушин под домом была сломана. Это была та самая отдушина, куда шесть недель спустя был заложен динамит.

Семья Уэйд и Лайнс весь вечер расставляли мебель в доме. Около десяти часов они услышали снаружи какой-то шум. Эндрю вышел на боковую террасу и увидел, что на соседнем поле пылает крест. Возле него плясали какие-то пять фигур. Он разобрал, что это были взрослые мужчины, но рассмотреть их лиц не смог. Один из них закричал:

— Убирайся вон, пока еще жив!

У Эндрю в кармане был револьвер. Он вытащил его, но затем засунул обратно.

— Значит, вы хотите сжечь свой собственный американский флаг? — крикнул Эндрю в ответ. Через несколько минут они ушли.

Около двух часов ночи их разбудили звуки ружейных выстрелов. Стреляли примерно раз десять. Раздался звон разбитого стекла. Лайнс услышал, как около его уха просвистела пуля. Он бросился на пол. Эндрю и Шарлотта вскочили с кровати и выбежали в коридор. Эндрю толкнул Шарлотту на пол, а сам пополз в кухню. Выглянув в окно, он увидел футах в двухстах от дома отъезжающую машину. Стекло в кухонной двери было разбито. Пули впились в деревянную стенку чулана. Все было тихо. Слышался лишь шум мотора удаляющейся машины.

Уэйды и Лайнс не ложились до утра, ожидая рассвета, чтобы можно было добраться до телефона. Но остальная часть ночи прошла спокойно.

События в Роун-корт взбудоражили сонный, благодушный Луисвилл.

Атмосфера оставалась накаленной, Неведомые люди продолжали звонить Уэйду на работу, а после установки у него домашнего телефона — и на квартиру; иногда люди, проезжавшие мимо его дома на машинах, выкрикивали угрозы; то и дело возникали новые слухи: одна негритянка рассказала Уэйду о том, что слышала в магазине, как один белый грозился, что дом Уэйдов взлетит на воздух; один человек рассказал другу Эндрю, что слышал, как какие-то двое в баре говорили, что надо бы взорвать дом Уэйда; одна женщина позвонила нам и сообщила, что в Шивли в магазине она слышала, как какие-то женщины говорили: «Когда полиция уйдет, мы вытащим их из дома и убьем». А когда отец Эндрю и еще несколько человек заменяли разбитые стекла в большом окне фасада, мимо проехала машина с молодыми людьми и один из них крикнул:

— Незачем вставлять это стекло, мы его сегодня вечером снова разобьем.

Рабочий с «Дженерал электрик» сказал одному из друзей Уэйда, Льюису Лубка:

— Вот что, Лью, предупреди Уэйдов: они уже купили динамит.

Уэйды свыклись с этими слухами и постепенно перестали обращать на них внимание. Шарлотта спокойно продолжала обставлять дом и шить занавески, Эндрю скосил траву и сорняки на заднем дворе и посадил перед домом цветы. Около середины июня полиция сообщила Эндрю, что, по их мнению, опасность миновала, и они снимают дневную охрану. Уэйды и Комитет защиты Уэйдов требовали, чтобы охрана была оставлена, но ее все-таки сняли. Однако по ночам полиция продолжала дежурить у дома. Кроме того, добровольная охрана — в основном негры, но и некоторые белые тоже — продолжала оставаться в доме на ночь; но даже это начинало все больше принимать характер вечеринок. Часовые просиживали всю ночь в кухне, разговаривали, смеялись, шутили, а иногда засыпали. Наблюдение за подходами к дому велось все менее бдительно. К концу июня стали стихать даже угрожающие слухи.

Жизнь в нашем доме стала спокойнее, хотя с середины мая до середины июня наш телефон, казалось, звонил не переставая. Те же голоса, те же угрозы — настойчивые, непрерывные: «Берегитесь?», «Вам достанется так же, как Уэйдам!», «Заставьте этих черномазых убраться вон!» Иногда по ночам неизвестные автомобили ездили взад и вперед перед нашим домом, объезжали квартал и снова возвращались. Так продолжалось до рассвета. Однажды нам позвонила женщина и сообщила, что какие-то мужчины в Шивли грозились как-нибудь ночью прийти к нам, вытащить на улицу и линчевать.

Эндрю Уэйд и другие наши друзья с самого начала уговаривали меня завести револьвер. Они считали, что эта предосторожность просто необходима, так как я оставалась одна с детьми, когда Карл работал ночью.

Я знала, разумеется, что у Уэйдов в доме в Роун-корт было оружие. Я знала, что и у хозяев дома, Роунов, тоже было оружие: в воскресенье после сожжения креста я видела, как жена Роуна, забрав несколько ружей из грузовичка, несла их в дом. Уэйдам приходилось думать о самозащите. Я знала, что они не будут стрелять до тех пор, пока их к этому не принудят, да и тогда сделают все возможное, чтобы никого не убить.

Конечно, я не осуждала их за это, а просто знала, что сама я ни за что не буду стрелять. Поэтому я наотрез отказалась от револьвера.

Но я изменила свое решение в тот июньский день, когда Карл, захватив Джимми, поехал по какому-то делу к Уэйдам. На обратном пути, едва они отъехали от дома Уэйдов, за ними последовал автомобиль с двумя молодыми женщинами. На шоссе он обогнал машину Карла и преградил ей путь. Карл остановился. Одна из женщин крикнула ему:

— Будь поосторожнее!

— Я в няньках не нуждаюсь, — ответил Карл.

— Тогда побереги-ка своего ребенка — как бы с ним чего-нибудь не случилось! — крикнула женщина. Затем машина умчалась.

Когда Карл, вернувшись домой, рассказал мне об этом, я решилась. В тот же день я позвонила Эндрю и попросила его принести револьвер, который он мне предлагал.

Позднее наши противники пытались обвинить нас в том, что оружие, которое Уэйды отвезли к себе в Роун-корт, они получили от нас. На самом деле все было как раз наоборот. Эндрю принес мне маленький револьвер. Все лето он каждую ночь лежал на книжном шкафу, стоящем у входной двери, или рядом с моим стулом, когда я сидела во дворе. Мне ни разу не пришлось им воспользоваться, но тем не менее револьвер у меня был.

В субботу 26 июня я решила как следует выспаться. Угрожающих телефонных звонков не было уже больше недели. Все, казалось, успокоилось. Можно было предположить, что самое худшее уже давно позади и скоро все окончательно придет в порядок. Уэйды решили не опротестовывать иска о лишении права выкупа закладной, поданного ассоциацией ссудных касс, а попытаться достать еще денег на дом. Срок апелляции истекал в первую неделю июля, и мы вместо апелляции намеревались внести необходимую сумму. Уэйд, его друзья и Комитет защиты на протяжении последних недель искали заимодавца, который бы согласился дать денег под закладную. Конечно, ни один из банков, владельцами которых были белые, не пошел на это. Но на той же неделе негритянская страховая компания фактически согласилась быть поручителем по большей части закладной и назначила на 28 июня заседание правления для принятия окончательного решения. Казалось, выход из положения был найден, и тогда же об этом было публично заявлено на заседании Комитета защиты. Никому не пришло в голову, насколько опасно ставить обитателей Шивли в известность о том, что усилия суда лишить Уэйдов их дома оказались тщетными. Как раз в эту роковую субботу нам позвонил Эндрю и сообщил, что несколько человек обещали дать ему недостающие деньги — вместе с займом, предоставляемым страховой компанией, этого было совершенно достаточно, чтобы выкупить закладную. Впервые за долгое время казалось, что все мы можем наконец отдохнуть.

Меня разбудил телефонный звонок. Не знаю, сколько времени ему пришлось звонить, прежде чем я проснулась. Не совсем очнувшись от сна, я прошла в соседнюю комнату и сняла трубку.

— Энн… — это звонил Эндрю. Он на мгновение умолк, словно не решаясь продолжать, и я, помню, успела подумать: который теперь час и почему он звонит мне ночью.

— Все кончилось благополучно, — продолжал он.

Странно, как быстро работает мозг в такие минуты. Эндрю не сделал паузы, и все-таки я успела подумать, что он, возможно, собирается сообщить мне, что страховая компания окончательно согласилась дать деньги. В моем полусонном состоянии мне не показалось странным, почему он выбрал такой поздний час, чтобы сообщить об этом, не удивило меня и то, откуда он в ночь на воскресенье успел получить эти сведения: ведь мы разговаривали с ним вечером.

И тут он докончил:

— …но они только что взорвали дом.

Я мгновенно очнулась.

— Когда? Как это случилось? Вы ранены?

— Двадцать минут назад. Никто не пострадал. Нас только немного оглушило. — Его голос был ровным и спокойным.

— А Роузмэри?.. — спросила я.

— Ее комната разрушена, но ее там не было. Мы отвезли ее к маме, чтобы она могла пойти утром в воскресную школу, — ответил он.

Я помню еще его слова, что дом наполовину разрушен — одна половина совершенно уничтожена взрывом. Я сказала ему, что Карл все еще на работе, но, вернувшись домой, он, возможно, поедет к ним в Роун-корт.

— По-моему, этого делать не стоит, — ответил Эндрю. — Они могут попытаться сделать что-нибудь и с вашим домом. Внимательно осмотрите все кругом.

Я согласилась с ним и повесила трубку. Затем пошла посмотреть на часы — еще не было и часа ночи. Я проверила, как спят дети, затем взяла с книжного шкафа свой револьвер и вышла во двор. Газон перед нашим домом обычно ярко освещался соседним уличным фонарем — теперь этот фонарь был разбит, хотя он горел, когда я ложилась спать. Светя себе карманным фонариком и крепко сжимая револьвер, я обошла вокруг дома. Все выглядело нормально. Я вернулась к входной двери и села на ступеньки, не выпуская револьвер из рук. Так я просидела до тех пор, пока Карл не вернулся с работы. Я рассказала ему обо всем, что случилось, и мы с ним в эту ночь совсем не ложились.

На следующий день после взрыва Эндрю Уэйд сообщил репортерам:

— Несмотря ни на что, мы останемся здесь, хотя бы нам пришлось жить в палатке.

Он не собирался отступать. Дом был теперь только знаменем и символом. Он перестал быть родным очагом, о котором они мечтали.

Я оказалась вторым свидетелем, вызванным по делу о взрыве (первым давал показания полицейский, дежуривший в ту ночь, когда был взорван дом). Пока я не вошла в комнату, где заседал суд, мне и в голову не приходило, что произойдет дальше.

— Существует два мнения относительно этого взрыва — объявил прокурор Скотт Гамилтон. — Одни полагают, что он произведен белыми — соседями или, скорее всего, приезжими, — для того чтобы запугать Уэйдов и выжить их из дома. Другие же, напротив, считают, что взрыв подстроили сами Уэйды или кто-нибудь из их друзей, чтобы поднять вокруг этого дела шумиху и вызвать беспорядки. Скажу вам больше, ходят слухи, что взрыв был инспирирован коммунистами… Потому-то я и счел себя обязанным напомнить вам о вашем праве отклонять вопросы, ответы на которые могут, по вашему мнению, повредить вам.

Прервав мой рассказ о событиях, случившихся после покупки дома для Уэйда, Гамилтон начал расспрашивать о Комитете защиты Уэйда. Кто его создал? Зачем он был организован? Кто бывал на его собраниях? Затем последовали вопросы о моем отношении к «расовым проблемам». Почему они меня интересуют? Предпринимала ли я и раньше какие-либо действия, направленные против сегрегации? Какие именно? А затем:

— Миссис Брейден, не состояли ли вы здесь, в Луисвилле, в какой-либо организации, в которой белые… общаются с цветными?

Не давая мне ответить, Гамилтон снова задает вопрос:

— А скажите, миссис Брейден, не состояли ли вы когда-нибудь в прогрессивной партии?

Вопрос за вопросом, со скоростью беглого огня направленные на меня. Не была ли я когда-нибудь связана с Конгрессом гражданских прав? Не являлась ли членом Рабочего комитета по борьбе за права негров? Входила ли в Лигу американских писателей? Не состояла ли в коммунистической партии? Читаю ли коммунистическую газету «Дейли уоркер»? Подписана ли на нее?

Немало доводилось мне читать и слышать о допросах, подобных тому, что учинило мне тогда Большое жюри. Я знала, что за последние годы при конгрессе было создано несколько комиссий, их главное назначение состояло в том, чтобы посылать своих представителей в поездки по всей стране и задавать людям вопросы такого же характера, как те, которыми бомбардировал меня прокурор. Я была принципиально против подобных расследований, считая, что они попирают основные принципы американской демократии: ведь во что бы человек ни веровал, в каких бы организациях он ни состоял — это его личное дело, в котором судьями ему могут быть только собственная совесть да всевышний. Но могла ли я когда-нибудь всерьез предполагать, что в один прекрасный день мне самой придется быть ответчиком в такого рода дознании?

Наша с Карлом общественная деятельность до покупки дома для Уэйда, хотя кое-кто и заносил ее в рубрику «подрывной», казалась нам слишком незначительной и мелкой, чтобы кого-нибудь заинтересовать. Кому могла прийти охота в ней копаться? Но теперь, когда такое все-таки случилось, я сразу воспротивилась этому всем своим существом. Иначе я поступить не могла: эти люди не имеют права задавать мне подобные вопросы. Какое им дело? Я не стану, говорила я себе, рассказывать им ничего. Не стану отвечать ни на один вопрос…

О некоторых из упомянутых Гамилтоном организациях я никогда и не слышала. О других слышала, но никогда к ним не примыкала. В третьих я состояла или поддерживала их деньгами. Но независимо от того, знала я что-нибудь или нет, я наотрез отказалась отвечать на подобные вопросы. Я сказала судьям, что, на мой взгляд, все это не имеет никакого отношения к взрыву дома Эндрю Уэйда.

Хотя во время всего опроса свидетелей они настойчиво ссылались на «заявления», которые полиция собирала у соседей Уэйда сейчас же после взрыва, ни один из полицейских чиновников не был вызван в суд и допрошен относительно содержания этих заявлений. Более того, присяжные не проявляли ни малейшего желания разобраться в том более чем странном обстоятельстве, что в ночь взрыва ни в одном доме по всему району Роун-корт не зажигали света. Они не обратили внимания и на то, что перед самым взрывом поблизости от дома трижды вспыхнул и погас свет. Такое невнимание к фактам кажется особенно подозрительным, если иметь в виду, что о них говорили многие свидетели.

Редактор выходящей в Шивли «Ньюсуик» Джон Хитт побывал в ту ночь в Роун-корт. Он по собственной инициативе заявил об этом чуть ли не с первых же слов, едва переступив порог зала суда. Он объяснял свое ночное появление на месте взрыва тем, что часто заезжал в Роун-корт в поисках новостей. Но полицейский, дежуривший в ту ночь, не был опрошен ни об этом странном посещении, ни о том разговоре, который он имел с Хиттом незадолго до взрыва, когда Хитт спросил, «неужели до сих пор в доме Уэйда так и не случилось ничего особенного?». Никто из присяжных не проявил интереса к заявлению того же полицейского, который показал, что оглушительный взрыв почему-то не разбудил ни одного из соседей Уэйдов.

Уэйд вручил Гамилтону список лиц, которых имел основания считать подозрительными: это были соседи, настроенные к нему враждебно, люди, постоянно разъезжавшие перед его домом и выкрикивавшие угрозы. Фамилии этих лиц он установил по номерам их машин. Кое-кого из владельцев машин вызывали в суд, но лишь очень немногих. Соседей же вообще не вызывали.

Все те, чьи машины были названы Уэйдом, решительно утверждали, что нога их никогда не ступала по соседству с его домом. Эти заявления были незамедлительно приняты на веру. Некоторые объясняли появление своих машин тем, что ими постоянно пользуются их взрослые сыновья. Но ни одного из этих сыновей ни разу не вызвали для показаний.

Наиболее примечательной из числа акций, не предпринятых Большим жюри, была следующая: суд так и не предъявил официального обвинения трем молодчикам, которые задолго до заседания признались, что участвовали в сожжении креста в первую же ночь после переезда Уэйда в новый дом. Их звали Бастер Роун, Лоуренс Райнхардт и Стенли Уилт. Все трое сказали, что сжигали крест, чтобы Уэйд понял: его присутствие соседям не по душе. В штате Кентукки сожжение креста с целью запугивания считается преступлением. Тем не менее ни одному из этих молодчиков обвинение предъявлено не было.

В отношении Бастера Роуна, Лоуренса Райнхардта, Стенли Уилта и других лиц, названных Эндрю, суд ограничился только беглым опросом. У них осведомились, что они знают о взрыве и случалось ли им покупать или взрывать динамит. Когда они ответили отрицательно, их отпустили с миром, и на этом дело кончилось.

Большая часть восьмитомного протокола заседаний Большого жюри посвящена бесконечным расспросам об Уэйде и его друзьях. В начале расследования нападки на Эндрю и его друзей-негров, с одной стороны, и его белых приверженцев — с другой, распределялись почти поровну. Чем дальше шло следствие, тем больше они сосредоточивались на белых.

Следует заметить, что весь протокол заседаний жюри не содержит ни единого доказательства того, что хоть кто-нибудь из допрошенных действительно был, как это внушал присяжным Гамилтон, коммунистом. Нет в протоколе и никаких данных о хотя бы косвенной причастности кого-нибудь из нас к взрыву. Всему этому можно дать только одно объяснение: присяжные и представители обвинения заранее договорились, что именно им думать об этом деле.

Как-то в начале следующей недели Карл вернулся с работы и сел за ужин.

— Вот что, — сказал он спокойно. — Встретил одного приятеля. Сейчас он работает в суде. Последнее время у них там ходят слухи, будто Гамилтон выкопал один допотопный закон о подготовке государственного переворота, когда-то действовавший в нашем штате, и хочет подвести нас под этот закон.

— Закон о государственном перевороте? — спросила я недоверчиво. — А разве такой существует в Кентукки?

— Да, хотя он почти никому не известен. Он был принят в начале двадцатых годов как потенциальное оружие против социалистической партии, в тот период, когда в ней состоял отец, — сказал Карл с усмешкой. — Впрочем, до сих пор к этому закону еще ни разу не прибегали.

— Государственный переворот! Но как ему удастся обвинить нас в подстрекательстве к нему?

— Очень просто, — сказал он. — Гамилтон утверждает, что покупка дома для Эндрю и взрыв — звенья одного коммунистического заговора с целью разжечь расовые беспорядки, поднять бунт, начать восстание и привести к свержению правительства.

Сейчас проснусь, подумала я, и все это окажется сном…

— Чем это карается? — спросила я.

— Двадцатью одним годом тюремного заключения и 10 000 долларов штрафа.

В последний день судебного расследования, 1 октября, нас с Карлом вызвали на заседание Большого жюри. Когда мы вошли в зал, он был полон. Расследование вызвало в городе невиданную сенсацию, и любопытные слетелись к месту действия, как саранча. Большинство толпились небольшими группками, негромко переговариваясь, то и дело бросая на нас враждебные взгляды.

В последние дни судебное расследование фактически превратилось в охоту на коммунистов. О взрыве в этой суматохе, кажется, совершенно забыли.

Обвинение в подстрекательстве к государственному перевороту не инкриминировало нам ничего конкретного. В нем просто приводился текст закона и говорилось, что мы «пропагандировали подстрекательство к перевороту», или, как заметил позднее один комментатор по нашему делу, нас обвиняли в «подстрекательстве к подстрекательству к перевороту». Но у общественности Луисвилла не возникало сомнений в том, какое именно преступление нам вменялось в вину.

На следующем заседании Большого жюри, происходившем через месяц, обвинение отличалось несколько большей определенностью: нас обвиняли в том, что мы тайно сговорились взорвать дом Уэйда, чтобы вызвать беспорядки и смуту.

Отказ отвечать на вопросы присяжных расценивался как признание вины. Обвинение, очевидно, основывалось на следующем соображении: легко доказать, что те, кто не хотят отвечать, — коммунисты, и подкрепить обвинение утверждением, что белые, выступающие против сегрегации, не могут не быть коммунистами.

Если бы, зная то, что мы знаем теперь, мы могли снова пережить весну 1954 года, сказали бы мы по-прежнему «да», если бы Эндрю Уэйд снова попросил нас купить дом? Зная, что для нас и нашей семьи это означает смертельную опасность и оскорбления, обвинение в уголовных преступлениях, возможность долгих лет тюремного заключения и длительную борьбу за свободу, поступили бы мы так же снова? Рассматривая этот вопрос в более широком плане, чем некоторые из тех, кто задавал нам его, — поступили бы мы так же снова, зная, что во многом наш поступок окажется бесполезным, зная, что белые соседи не позволят Эндрю и его семье жить счастливо в Роун-корт, зная, что пребывание там могло окончиться смертью Эндрю, его жены и детей?

Я взвесила все это, не забыв и о том, какое влияние дело Уэйдов оказало на жизнь нашей семьи. И, вспомнив обо всем, я только лишний раз обрадовалась тому, что нам не дано предугадывать последствия наших поступков. К счастью, будущее нам неизвестно. Поэтому мы можем поступать так, как считаем в данный момент правильным. И, если это приводит к плохим результатам, мы ищем выхода из тяжелого положения, когда попадаем в него, и откуда-то у нас находятся нужные силы. Могу сказать только одно: хочу надеяться, что эгоистическое опасение за свое личное благополучие не остановило бы меня, даже если бы было по-иному, если бы в 1954 году в тот весенний день, когда Эндрю пришел к нам в первый раз, мы могли предвидеть все, что за этим последует. А что было бы на самом деле — не знаю.

Что же касается других сторон этого вопроса: что бы мы стали делать, если бы предвидели, какой опасности будет подвергаться Эндрю и его семья, а также имели бы в виду возможный урон для так называемых «отношений между расами», мне кажется, ответить на него можно только с точки зренйя самих Эндрю и Шарлотты Уэйд.

Если бы мы обладали даром сверхъестественного предвидения и могли бы точно предсказать все то, что последует за нашей продажей дома Уэйдам, я думаю, моим долгом было бы сразу сообщить Эндрю, что его ожидает. Но, если бы он, зная обо всем, все-таки продолжал упорствовать в своих намерениях, я считаю, мы были бы обязаны поступить так, как поступили.

Попранными оказались права Эндрю и Шарлотты. Это их лишили дома. Если бы они могли предвидеть будущее и все еще надеялись, что, несмотря на риск, смогут преодолеть предстоящие трудности и сопротивление, если бы они желали попытать счастья, мы не должны были бы отговаривать их. Мы — белые, мы обязаны бороться против системы сегрегации, мы убеждены, что сегрегация калечит нашу собственную жизнь не меньше, чем жизнь негров. Но именно негры являются прямыми жертвами сегрегации. Именно им решать, когда и как бороться против сегрегации. Раз мы с Карлом согласны с этим, то наша обязанность помогать всем, чем можно, когда они просят помощи. Но не нам решать вопрос о сроках. И, если бы мы сказали Эндрю Уэйду, что, по нашему мнению, в 1954 году еще не время переезжать в Роун-корт, это значило бы, что мы устанавливаем какие-то сроки.

Именно поэтому мы не могли сделать того, в чем обвинял нас прокурор, — другими словами, не могли пойти к Эндрю и сказать, что, поскольку надо бороться против сегрегации в жилищном вопросе, ему следовало бы пойти наперекор традициям, что мы купим дом и, если он согласен, перепродадим ему. Это также значило бы самим устанавливать сроки. Но раз он сделал выбор, наши дальнейшие действия были предрешены.

24 ноября — через два дня после смерти Кеннеди и спустя день после того, как полиция Далласа заявила, что дело об убийстве президента «закрыто» и больше выяснять нечего, некий гангстер застрелил Освальда в Главном управлении полиции. Он совершил преступление на глазах полицейских, не сделавших даже попытки остановить его; это событие было донесено телевизионной камерой до рекордного числа телезрителей. И начиная с этого момента все обстоятельства дела приобрели совершенно иной облик.

Тем, кто готов был поверить, что Освальд — коммунист, нельзя было внушить, что Руби — патриот. Объяснялось это очень просто. Среднему американцу не часто встречались субъекты типа Освальда — мрачные, замкнутые, сосредоточенные на самих себе, от которых и слова не дождешься. Трудно сказать, на что был способен Освальд. Но таких, как Джек Руби, знали предостаточно. В любом городе можно найти его двойников, готовых на все, что угодно, занимающихся всем на свете — лишь бы это не было дозволено законом. Вы хотите сделать ставку на скачках? В Америке это разрешается только на ипподромах, но такой человек, как Руби, может без особого труда помочь вам обойти закон. Вам надо только заглянуть за угол направо — в вестибюль при бассейне или кегельбане, разыскать там парня по имени Майк и шепнуть ему, что Тони сказал «о’кей». А быть может, вам нравятся порнографические фильмы? Или вы предпочитаете не фильм, а «натуру»? Что ж, отправляйтесь по такому-то адресу и скажите, что вас прислал Тони. Не хотите ли вы наркотика — марихуаны? Тони знает, где все это можно раздобыть. А если вы поставили свою машину рядом с пожарным краном, Тони просто-напросто уничтожит квитанцию на штраф. Дружков в полиции у Тони хоть отбавляй. В его деле без них не обойтись. Это все равно что платить налог. И таких, как Тони или Джек Руби, — тысячи.

Кое-кому по душе люди, подобные Руби, другие их боятся, но многие ими пользуются, как пользуются проститутками, которыми эти темные личности торгуют. Однако никто не верит такому типу, когда он заявляет, что убил мнимого убийцу президента в порыве патриотического чувства, чтобы отомстить за вдову павшего лидера и избавить ее от мучительных переживаний, связанных с «бесполезным процессом».

Когда люди, подобные Руби, живущие в мире наемных убийц, совершают убийство, они делают это совсем по другим причинам. А в том преступном мире, где Руби вращался с детских лет, принят такой «закон»: если убивают свидетеля, который вскоре должен дать показания на суде, то убивают с одной-единственной целью — помешать ему сознаться и выдать соучастников.

Следовательно, Руби так или иначе был связан с человеком, которого он убил. Но никому на свете не придет в голову, что Руби — коммунист. Преступление — а его миллионы людей могли видеть своими глазами, сидя в собственной гостиной, — никак не вязалось ни с одной из версий, приводившихся полицией Далласа в связи с покушением на Кеннеди.

Таков был первый вывод, к которому пришла широкая публика. Отсюда вытекало и второе заключение: те, кто сначала склонен был говорить, что Освальд совершил свое преступление в одиночку, без посторонней помощи, никак не могли принять на веру, что Руби — виновник второго преступления — не имел пособников. Руби — один из самых известных в Далласе гангстеров, его уже привлекали к судебной ответственности за незаконное хранение оружия. При любых обстоятельствах и в любое время было бы недопустимо позволить такому человеку проникнуть в Главное полицейское управление, да еще с заряженным пистолетом, — это ничем не могло быть оправдано. Но что именно в ту минуту, когда в полицейское управление будет доставлен самый важный из всех арестантов в США (на которого, как уже дважды настоятельно предупреждала федеральная полиция, готовится покушение), что именно в ту минуту туда же пройдет незамеченным сквозь ряды полицейских хорошо известный полиции гангстер (тогда как было строжайше приказано не допускать посторонних) и выстрелит без всякой помехи — такую ситуацию не могла бы породить самая необузданная фантазия. Между тем все произошло именно так на глазах всей страны, видевшей это убийство на экранах телевизоров, и почти вся нация сделала напрашивающийся сам собой вывод.

Некоторые американцы, не веря объяснениям Руби, все же были очень довольны, что от его руки «коммунистический убийца» получил по заслугам. Так рассуждали люди, которые при известных обстоятельствах присоединились бы к толпе линчевателей, хотя сами, возможно, и не были бы застрельщиками. Они не составляли большинства — я бы сказал, что они составляли примерно треть населения. Ибо всюду, где есть люди типа Руби, находятся и такие, кто пользуется их услугами. Последние не любят задавать вопросов. Если они хотят, чтобы девушка провела с ними ночь или помогла им заполучить контракт от своего клиента, они подходят к телефону и набирают определенный номер. Если им нужно подкупить профсоюзного чиновника, чтобы предотвратить забастовку, набирают другой. Меньше всего они думают о том, кто оказывает им эти противозаконные услуги или извлекает из них выгоду. Они, разумеется, не дали себе труда подумать, что и Руби, которого они приветствовали, и столь ненавистный им Освальд, возможно, играли за одну и ту же команду.

Но в большей своей части американцы отвергли Руби как символ их образа жизни, хотя в качестве символа образа смерти он был бы идеален. Много уже писалось о зловещем характере дапласовских затей Руби, служивших прикрытием для более серьезной деятельности, — о звезде стриптиза Тамми Трю из его «Карусели», предлагавшей зрителям проверить собственноручно, что их не надули; и о «любительских» сеансах, на которых, по словам одного репортера, зрительницы «боролись» друг с другом за «лучший» стриптиз. Все это несущественно. Но большинство американцев не могло простить рекорд непристойности: человек, который в течение двух дней околачивался среди репортеров и с игривой улыбкой раздавал свои черно-розовые визитные карточки — «под цвет белья его звезд», — неожиданно провозгласил себя защитником молодой вдовы Кеннеди, называя ее только по имени…

Многие репортеры, сохранившие чувство ответственности, стали подвергать сомнению прежние версии, хотя до того принимали их на веру. К вящему своему смущению, они обнаружили, что и полиция, и пресса явно не выполнили своего долга, не обеспечив Освальда физической и моральной защитой, на которую он имел право по закону.

На другой день после второго убийства в Далласе газета «Нью-Йорк таймс» заявила: «Далласские власти, поощряемые и вдохновляемые прессой, телевидением и радио, растоптали в прах все принципы справедливости своим отношением к Ли Освальду. Их прямая обязанность — ограждать интересы общества, предоставляя любому обвиняемому полную возможность для своей защиты перед судом, назначенным должным образом… Вопреки этому — еще до рассмотрения предъявленного обвинения и представления доказательств — и не обращая внимания на то, что арестованный упорно отрицал свою вину, начальник полиции и окружной прокурор объявили о виновности Освальда. „В основном дело закончено“, — сказал начальник полиции… После того как на протяжении двух суток распространялась версия о виновности Освальда — в атмосфере, насыщенной электричеством, — перевод Освальда в тюрьму состоялся в самый полдень, и об этом широко оповестили заранее. Каковы бы ни были просьбы репортеров и операторов телевидения, полиция вопиющим образом нарушила свой долг, организовав публичный перевод Освальда в тюрьму в обстановке, в которой он так легко мог пасть жертвой покушения».

По англосаксонскому законодательству всякий заподозренный в преступлении имеет право не только на обеспечение физической безопасности, но и на определенную юридическую процедуру, которая в данном случае не была соблюдена; он считается невиновным, пока суд не признает его вину. «Нью-Йорк таймс» проявила немалое достоинство и мужество, когда в номере от 27 ноября поместила заявление, подписанное редактором Тернером Кэтледжем, признавшим, что «редакция допустила ошибку» в заголовке на первой полосе, назвав без каких-либо оговорок Освальда «убийцей президента».

«В соответствии с американской системой судопроизводства, — писал Кэтледж, — он невиновен, пока его виновность не будет доказана. В дальнейшем в наших статьях и заголовках будет учитываться это обстоятельство».

Как только на таком уровне была взята под сомнение первоначальная официальная версия об убийстве Кеннеди, начал подвергаться сомнению и тезис о коммунистическом заговоре. Он не исчез совершенно — он попросту поблек. Было подчеркнуто, что никто не утверждал, будто у Освальда есть соучастники, напротив, полиция стала настаивать, что таких соучастников не было и в помине. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер заявил, что нет оснований полагать, будто американские коммунисты каким-либо образом замешаны в заговоре Освальда.

Но как же можно было объяснить это разноречие, если из дела не были изъяты ни одно доказательство, ни одна улика — из множества накопленных далласской полицией и впоследствии признанных следователями федеральной полиции окончательным подтверждением виновности Освальда? Ведь едва ли могло казаться правдоподобным, что сторонник коммунистов убил президента США, не посоветовавшись с какой-либо левой группой или отдельным деятелем, и сделал это без всякого мотива, который те могли бы одобрить: ныне большинство наблюдателей в США согласны с тем, — кстати, иностранная пресса утверждала это с самого начала, — что акт Освальда нанес коммунистам явный вред. Короче говоря, чего ради стоило коммунисту действовать как антикоммунисту?

Но тогда напрашивается другое объяснение: так мог поступить только сумасшедший. И вот с каждым днем все более настойчиво навязывается версия: Освальд был фанатиком, страдавшим психическим расстройством. И столь же чудесным образом было признано, что и Руби находился в состоянии помешательства — разумеется, временного. Предполагалось, что, как только суд признает его невиновным, он вновь обретет желаемое здоровье — так же неожиданно, как утратил. Его адвокаты заявили: столь громко превозносившийся патриотический порыв, что охватил Руби, когда он стрелял в Освальда, был всего лишь кратковременным приступом помешательства — неприятным инцидентом, о котором стрелявший ничего не помнит.

Таким образом, вторая версия объяснения этого двойного убийства свелась к тому, что ни у одного из преступников не оказалось серьезных побудительных мотивов. Речь уже не шла о том, что патриотически настроенный гражданин убил коммунистического убийцу, чтобы отомстить за вдову президента, — просто один безумец застрелил другого.

Тем американским гражданам, что по своей простоте и наивности верят побасенкам Джека Руби, я могу лишь посоветовать обратиться к чтению юмористических фельетонов, ибо история покажется им скучной. Нам же, однако, предстоит обратиться к истории, ибо все, кто считает Освальда сумасшедшим, подкрепляют свои доводы ссылкой на то, что во всех случаях убийств президентов, имевших место в Соединенных Штатах, преступником оказывался безумец.

Не было представлено никаких медицинских доказательств, что подозреваемый Освальд страдал какой-либо душевной болезнью, толкнувшей его на преступление. Единственный факт, имеющий отношение к этому, звучит до смешного неубедительно — речь идет о сообщении, будто Освальда еще в годы учебы в школе обследовал психиатр и нашел тревожные симптомы «недостаточной приспособляемости». Когда Освальд стал взрослым, в особенности во время его трехлетней военной службы, любые признаки психического заболевания были бы, несомненно, сразу же обнаружены. Журнал «Тайм» от 29 ноября писал: «Многочисленные соседи Освальда по прежним и по нынешней квартире отзываются о нем как о человеке достаточно разумном, но настолько неразговорчивом, что его молчаливость казалась выражением высокомерия». Помощник пастора Первой унитарной церкви в Далласе преподобный Берд Хеллигас заявил 1 декабря репортеру газеты «Вашингтон пост», что Освальд был человеком «спокойным» и не обнаруживал признаков какого-либо расстройства. Рой С. Трюли, у которого Освальд работал в последнее время, говорил: «Он производил впечатление простого нормального парня». Поведение Освальда после ареста, по наблюдениям репортеров, казалось также вполне нормальным, даже после того, как в течение двух дней он находился в состоянии чрезвычайного эмоционального и физического напряжения. А далласский окружной прокурор Генри Уэйд в ответ на вопрос, заданный ему, когда Освальд был еще жив, нет ли подозрения, что тот психически болен, категорически отверг это предположение.

В некоторых случаях при предыдущих убийствах президентов США адвокаты делали намеки, что их подопечный психически болен, а один из обвиняемых своим поведением в зале суда старался придать правдоподобность этим доводам защитника. Но и он был казнен, как и другие убийцы. В случаях убийства президента ссылки на то, что убийство могло произойти при отсутствии разумных побудительных мотивов, никогда не встречали доверия и не принимались в расчет, если не было доказательств, что и в прошлом обвиняемый проявлял признаки душевного расстройства.

Один только факт приятия таких политических убеждений, какие большинство окружающих людей отвергает, не является, разумеется, признаком невменяемости, классическое определение которой на юридическом языке выражается следующей формулой: неспособность понимать последствия своих поступков. Во всех предыдущих случаях убийства президентов считалось, что убийца отдает себе полный отчет в своих действиях — он располагал не мнимым, а реальным поводом для недовольства президентом, рассчитывал, что совершенное преступление пойдет на пользу той группе, к которой он принадлежал, кроме того, во всех этих случаях убийца был членом партии, до фанатизма враждебной политике, осуществлявшейся президентом.

Следует помнить, что в обстановке ожесточенных гражданских конфликтов и разногласий внутри нации некоторые люди считают, что ради интересов страны необходимо заставить умолкнуть лидеров оппозиции.

Зачастую история отражает суждения победителей, а с их точки зрения, естественно, безумной нередко была жертва, но не убийца. Таково, например, всеобщее мнение о Калигуле — двадцати пяти лет от роду став императором Рима, он в течение первых восьми месяцев правления славился добротой и справедливостью. Однако после перенесенной болезни Калигула резко переменился. В последующие три года в стране воцарился режим террора. Сам Калигула наслаждался зрелищем пыток, провозгласил себя богом, построил в свою честь храм, присвоил своему коню Инцитатусу звание консула. В конце концов Калигула был убит офицерами личной охраны. В наши дни ни один суд не признал бы убийц Калигулы психически ненормальными.

А что сказать о Цезаре и о Бруте? И тот и другой имели сторонников, искренне веривших, что противник потерял рассудок на почве честолюбия и жажды власти. Споры на эту тему ведутся и поныне.

Джон Уилкс Бут — человек, первым убивший президента Соединенных Штатов, — считал Линкольна тираном, достойным смерти, подобно тому как и Брут видел деспота в Цезаре. Первые слова, произнесенные Бутом после совершения террористического акта, — это те самые слова, которые, по преданию, произнес Брут после убийства Цезаря — «Sic semper tyrannis» («Пусть всегда так погибают тираны»). Впрочем, слова эти в устах Бута обретали двойной смысл, поскольку именно таким был девиз Виргинии, оплота Конфедерации, к сторонникам которой принадлежал Бут.

Бута, как и следовало ожидать, многие сочли сумасшедшим. Когда преступление обрело известность, стали ходить слухи об отдельных особенностях характера Бута, придававшие версии о его безумии некоторую долю правдоподобия. Так, рассказывали, что он подвержен внезапным приступам гнева, совершенно несоразмерного с той обидой, которая якобы была ему нанесена. Однажды, обсуждая в кругу семьи вопросы политики, Бут вскочил с места и схватил за горло мужа своей сестры, пытаясь его задушить. Повышенную чувствительность в характере Бута объясняли зачастую тем, что он являлся последним и наименее удачливым отпрыском самого прославленного в Америке актерского рода. Его отец Юний Брут Бут в 1821 году приехал в Соединенные Штаты из Англии, где пользовался репутацией одного из наиболее одаренных актеров того времени, талантливейшего исполнителя шекспировских ролей. Старший сын Юния, Эдвин Томас Бут, добился признания и в Англии и в Соединенных Штатах главным образом своим исполнением роли Гамлета. Карьеру младшего сына Юния — Джона Уилкса Бута, разумеется, затмила слава отца и брата, но совершенно неверно думать, будто это неизвестный и бездарный актер, не нашедший себе места на подмостках. Он был весьма популярен, и его часто приглашали в театральные труппы, этим Бут обязан был не только громкому имени, но и привлекательной внешности, романтической страстности своей натуры.

Надо признать, что в том, как Бут совершил преступление, было больше элементов мелодрамы, нежели приемов расчетливого и хладнокровного убийцы. Он застрелил Линкольна, когда тот в ложе вашингтонского театра смотрел спектакль. За пять дней до этого события Гражданская война пришла к завершению, армия южан под командованием Ли капитулировала. После того как Бут выстрелил и пуля попала в голову Линкольна, убийца замешкался на месте происшествия, хотя мог быстро и незаметно скрыться из театра, где все ходы и выходы были ему хорошо знакомы. Не сделал Бут и другого — не выстрелил в единственного человека, который оказался в состоянии его задержать. Вместо этого он нанес ему удар ножом в кисть руки. Затем он пробежал мимо умирающего президента; за Бутом следовали раненный им офицер и две перепуганные женщины. Опираясь левой рукой на перила ложи, он спрыгнул вниз, на сцену, где продолжался спектакль. Это был прыжок с изрядной высоты, но не больше, чем с той скалы, с какой так часто прыгал стройный молодой актер, появляясь на подмостках в сцене встречи Макбета с ведьмами. Такой прыжок был ему вполне под силу, и он, очевидно, рассчитывал, что все сойдет гладко. Но в момент прыжка шпора сапога Бута зацепилась за флаг, драпировавший ложу президента, — флаг Союза (столь ненавистный Буту). Бут подвернул ногу и упал на нее. Как впоследствии выяснилось, нога была сломана, однако Бут немедля встал и обратился к зрителям (многие из них узнали его и подумали, что прыжок имеет непосредственное отношение к комедии, которую они смотрели); подняв окровавленный нож, он крикнул: «Sic semper tyrannis». И тут же быстрой, хромающей походкой он прошел через сцену и скрылся. Два-три человека, услышав шум в президентской ложе, оставили свои места и побежали за Бутом. Но Бут дошел до выхода, вскочил на ожидавшую его лошадь и ускакал прежде, чем началась погоня. Лишь через одиннадцать дней его обнаружили в Боулинг-Грин, в штате Виргиния, где он скрывался на ферме, расположенной за линией действия южных войск. На предложение сдаться Бут ответил отказом, и солдат выстрелил в него. Три часа спустя Бут умер.

Был ли он безумен? Разумеется, не подлежит сомнению, что в Джоне Уилксе Буте можно обнаружить больше признаков психической неуравновешенности, чем в тех двух людях, имена которых пока связаны в нашем понимании с убийством Кеннеди. И если Бут осуществил бы план убийства и бегства в одиночку, тогда, пожалуй, было бы можно отнестись более серьезно к той версии, что явилась первым откликом в народе на убийство Линкольна: «Это мог сделать только сумасшедший».

Но действовал ли Бут в одиночку? Ведь гипотеза о безумии убийцы рушится сразу же, как только выясняется, что он не совершил и не мог совершить свое преступление без помощи соучастника. Заговор всегда подразумевает наличие побудительных мотивов. Трудно представить, что двое сумасшедших убийц сговорились убить президента Соединенных Штатов. И уж совсем невозможно предположение, что в заговоре участвовали трое или даже больше безумцев.

Все это, конечно, не исключает, что какой-нибудь сумасшедший или слабоумный мог быть использован для совершения преступления. Предположим — хотя это менее вероятно, — такому человеку отвели роль убийцы. Однако в заговоре, руководимом Джоном Уилксом Бутом, сам предводитель предпочел сделать роковой выстрел, хотя у него было двое помощников — их, вероятно, признали бы психически неполноценными, если бы подвергли исследованию современными методами диагностики.

Уже одного того, что Буту, несмотря на травму ноги, удалось скрываться от посланных в погоню отрядов в течение одиннадцати дней, достаточно, чтобы предположить, что Бут действовал не в одиночку. Он имел соучастников и пособников. Однако у него не было необходимости пережидать эти одиннадцать дней. Широкие масштабы заговора стали ясны сразу. Линкольн не являлся единственной мишенью убийц в тот вечер 14 апреля 1865 года. Три главных руководителя правительства должны были стать жертвой покушения, назначенного на одно и то же время. Для устранения каждого из них был выделен особый убийца.

В Линкольна стреляли немногим позже 10 часов вечера. За два часа до этого человек, убивший президента, передал своему соучастнику маленький, завернутый в бумагу пакет. Оба заговорщика сверили часы. И как раз в тот момент, когда Бут входил в театр, его соучастник скакал к дому государственного секретаря в правительстве Линкольна.

Молодого всадника звали Льюис Торнтон Поуэлл. Уроженец южного штата Флорида, он одно время сражался в армии южан. (Сам Бут никогда не нюхал пороха, хотя достиг призывного возраста и на здоровье не жаловался. Несмотря на свою пылкую приверженность делу южан, он продолжал выступать в театре.) Поуэлл взял себе имя Пейн. Человек исключительной физической силы и вместе с тем психически неполноценный, он являл собой, таким образом, подходящее орудие для любого жестокого преступления, не требовавшего от преступника умственных усилий. План его действий был разработан Бутом, который в течение некоторого времени объяснял Поузллу, что тому надлежит делать. Сам Поуэлл был бы не способен выработать такой план — и если бы ему пришлось проявлять собственную инициативу, то по своему психическому складу он оказался бы не в состоянии правильно реагировать на обстоятельства, не предусмотренные заранее тем, от кого он получал указания.

Поведение Поуэлла в этом смысле весьма поучительно. Напрашивается вывод, что любая попытка убийства, предпринятая в одиночку психически ненормальным человеком, встретила бы такие же, если не более серьезные, препятствия: Поуэлл располагал большим преимуществом — с самого начала он должен был лишь следовать определенному плану, весьма хитроумному и тонкому, разработанному человеком коварным, но вполне разумным. Сумасшедший, действующий в одиночку, таким преимуществом не обладал бы.

Уильям Сиворд, государственный секретарь Соединенных Штатов и вторая по значению после Линкольна фигура в правительстве, лежал в постели, когда Поуэлл подъехал к дверям его дома. За несколько дней до этого карета, в которой ехал Сиворд, опрокинулась, и при падении он повредил себе правую руку и челюсть. Бут знал об этом обстоятельстве и рассчитывал им воспользоваться. Следуя его инструкциям, Поуэлл соскочил с лошади и вбежал в дом. Под мышкой он держал пакет, который вручил ему Бут. Стоявшему в дверях слуге он сказал, что принес лекарство от врача, лечившего Сиворда. Когда слуга вызвался отнести лекарство, «курьер» ответил, что дело не терпит отлагательства и что ему поручено передать лекарство сиделке в руки.

Поуэлл чуть ли не силой прорвался в дом, взбежал по лестнице. Пререкаясь с Поуэллом, слуга не отставал от неожиданного «курьера». Голоса спорящих привлекли внимание сына государственного секретаря, и тот вышел в коридор выяснить, в чем дело. Фредерик У. Сиворд и сам был видным государственным чиновником — он занимал пост помощника государственного секретаря. Он сказал, что лично передаст пакет отцу. Поуэлл не был подготовлен к такому вмешательству со стороны члена семьи — преподанные ему наставления годились только для разговора со слугой. На мгновение Поуэлл задумался. Затем он выхватил пистолет и в слепой ярости ринулся на того, кто пытался ему помешать. Он спустил курок, но произошла осечка, и Поуэлл стал наносить удары пистолетом по голове своей жертвы; и Поуэлл и младший Сиворд ввалились через открытую дверь в комнату государственного секретаря. Фредерик Сиворд упал на пол без сознания и не приходил в себя в течение нескольких недель.

В комнате у постели больного находились его дочь и санитар из медицинского корпуса армии. Поуэлл оттолкнул их, ударил санитара ножом, а затем принялся наносить удары по предназначенной ему жертве. Он нанес Сиворду три глубокие раны в щеку и затылок. Пытаясь защититься от ударов, Сиворд упал на кровать к стенке. Санитар тем временем с трудом поднялся на ноги и, схватив убийцу сзади, хотел оттащить его от кровати Сиворда. Повернувшись к санитару, Поуэлл нанес ему еще два ножевых удара в плечо. Между тем другой сын Сиворда — полковник Огастас, услыхав крики сестры, вбежал в комнату, схватил Поуэлла и, хотя тоже был серьезно ранен в голову и лицо, сумел вытолкнуть его из спальни. Поуэлл пустился бежать. Его пытался остановить другой слуга Сиворда. Но Поуэлл тяжело ранил и его. Не получив ни единой царапины, выбежал из дома, вскочил на лошадь, оставленную, как и для Бута, у ворот дома, и ускакал, надеясь укрыться в безопасном месте. Он нашел прибежище в лесах вблизи Вашингтона, казалось, ему ничто уже не грозило, но без наставлений Бута он чувствовал себя до того беспомощным, что через два дня вернулся в маленький городок Сурратсвилль (в Мэриленде), чтобы получить там дополнительные распоряжения. Именно в это время полиция допрашивала владелицу таверны, где, как предполагали, встречались Бут и другие заговорщики. Вдова Мэри Суррат происходила из семьи, по-видимому пользовавшейся влиянием в Сурратсвилле, но дела ее пришли в упадок, от былого богатства не осталось и следа, и ей пришлось содержать пансион и таверну — занятие, которым она явно гнушалась. Когда полицейские спросили Поуэлла, знает ли он Мэри Суррат, тот ответил, что работает у нее. Вдова, не подозревая о его ответе и опасаясь, что он во всем уже сознался, подняла правую руку и тоном благочестивой южной аристократки торжественно произнесла: «Клянусь богом, я его не знаю, никогда не видела и не нанимала». Эта потрясающая ложь была правильно истолкована как подтверждение того, что ей известна тайна убийства президента, и 7 мая 1865 года Мэри Суррат и Поуэлл были повешены как соучастники Бута. Следствие показало, что хозяйка таверны играла отнюдь не пассивную роль в заговоре: она не только предоставляла убежище заговорщикам, но и участвовала в подготовке убийства и с помощью своего сына и нанятого ею человека, который обслуживал таверну, снабдила Бута оружием[28].

Итак, распространенное в народе мнение, что убийца Линкольна — сумасшедший, осуществивший свой преступный замысел в одиночку, оказалось неверным. Бут не только имел соучастников, эти соучастники занимали гораздо более высокое положение, чем он сам. Они-то и остались безнаказанными. А избежали они виселицы благодаря тому, что единственного человека, который мог их назвать, заставили замолчать. Этим человеком был Джон Уилкс Бут, и, подобно Ли Освальду, он был убит в то время, когда уже находился в распоряжении своих преследователей.

Смерть Бута явилась поистине даром судьбы тем, кого он мог выдать. Во время суда над второстепенными участниками заговора правительственные адвокаты ясно доказали их подчиненную роль. Главные заговорщики остались непойманными, и первым среди них был не кто иной, как Джефферсон Дэвис, президент Конфедерации, за поимку которого была назначена награда в 100 000 долларов.

Даже несмотря на отсутствие главного свидетеля, прокуратура Соединенных Штатов смогла доказать, что убийство в театре Форда вовсе не было, как думали вначале, стихийной вспышкой, порожденной жаждой мести после капитуляции генерала Ли. Заговор существовал никак не меньше года и по первоначальному замыслу должен был вылиться в военную операцию, а не в изолированный террористический акт. Бут рассчитывал не на убийство президента, а на захват его живым. Затем он предполагал с помощью своей группы и других пособников южан доставить президента в расположение южных войск и передать правительству Конфедерации. Бут даже выезжал в Канаду и там обсуждал этот план с агентами конфедератов, в том числе — на последнем этапе переговоров — с Джекобом Томпсоном, личным эмиссаром Джефферсона Дэвиса и, по-видимому, самым видным представителем правительства Конфедерации в Канаде, которая на всем протяжении войны была главным центром интриг агентов Конфедерации и изменников из числа северян. Предложение Бута произвело столь большое впечатление на Томпсона, занимавшего пост министра внутренних дел в расположенном к южанам правительстве президента Бьюкенена — предшественника Линкольна, что Томпсон перевел крупную сумму на текущий счет Бута в банке Онтарио, в Канаде. Соответствующий чек, закрепивший эту финансовую операцию, был предъявлен судебным адвокатом Джоном Бингхемом военной комиссии, которая судила участников заговора. Заручившись официальным одобрением Джекоба Томпсона и ощутимыми доказательствами поддержки со стороны правительства конфедератов, Бут возвратился в Соединенные Штаты вербовать помощников для выполнения своего замысла. Мимо друзей Бута не прошел незамеченным тот факт, что никогда еще у него не было столько денег, как во второй половине 1864 года. Он объяснял это тем, что нажился на спекуляциях нефтяными акциями, однако на суде маклер Бута показал, что Бут не получил ни пенса из этого источника, напротив, спекулируя на бирже, он едва не разорился.

Когда армии южан были разгромлены и возникла опасность капитуляции, группа, организованная Бутом для похищения президента, пришла к выводу, что от этого плана следует отказаться. Найти возможность захвата Линкольна оказалось нелегким делом: его слишком хорошо охраняли. Теперь, казалось, уже чересчур поздно думать о похищении, и один из заговорщиков высказал эту точку зрения Буту в письме, написанном за 18 дней до убийства президента. Он посоветовал Буту, прежде чем предпринимать дальнейшие действия, «отправиться в Ричмонд и выяснить, как там относятся к его планам». Намеки, содержащиеся в этом письме, и другие свидетельские показания говорили о том, что Бут при посредстве агентов, засылавшихся в расположение северян для встречи с ним, осведомил столицу южан о своей деятельности. Так же очевидно, что он не только не был единственным инициатором заговора, но и являлся всего лишь подчиненным, выполнявшим приказы заговорщиков, которые стояли выше его; их авторитет был для него непререкаем вплоть до того момента, когда падение Конфедерации освободило Бута от всяких обязательств по отношению к его хозяевам. Если ставший завершением заговора террористический акт был осуществлен Бутом по собственному почину, что кажется наиболее вероятным, то ответственность за первоначальный план заговора падает на гораздо более высокопоставленных лиц и таких почетных и знатных людей, как Джекоб Томпсон, а тем самым — непосредственно на столицу Конфедерации и ее правителей.

Кажется ясным, что убийство Линкольна рассматривалось южными штатами как реальная цель — высшие руководители этих штатов распорядились тщательно изучить планы и, если они окажутся основательными, поощрить и поддержать заговорщиков денежной субсидией. Можно считать также установленным, что несколько групп, подобных группе Бута, действовали на Севере независимо друг от друга; если бы члены одной из них при попытке осуществить свой план были бы арестованы, то южные штаты, по-видимому, отреклись бы от них, как это бывает всегда при провале шпиона или саботажника.

Но как только убийца сам был убит, ни одно из этих обвинений не могло быть доказано с достаточной, не оставляющей места для сомнения убедительностью. Все нити между правительством мятежников и убийством Линкольна проходили через Бута — а Бута заставили замолчать навсегда.

Лица, представшие перед судом по обвинению в убийстве Линкольна, были всего лишь простыми исполнителями, а инициаторы заговора, за исключением самого Бута, ушли от возмездия.

Дэвис, впрочем, в конце концов был арестован.

Однако арест еще не означал признания виновности. Дэвиса даже не привлекли к ответственности за участие в заговоре с целью убийства президента. Со смертью Линкольна атмосфера в стране быстро менялась. Те самые люди, которые всего лишь несколько лет назад боролись против собственной родины, были возвращены к власти. Несколько человек из числа свидетелей, доказывавших в своих показаниях непосредственную связь между Джефферсоном Дэвисом и заговором Бута, спустя год решили, что гораздо разумнее отказаться от прежних показаний. Дэвис, проведший два года в одной из тюрем Юга в весьма приличных условиях, в конце концов был признан виновным по статье об измене. Его дело слушалось в суде Ричмонда, столицы Конфедерации, однако виргинские судьи не сумели договориться между собой и прийти к единому решению. Тогда дело передали в Верховный суд США. Пока тянулось следствие, президент Соединенных Штатов южанин Джонсон (в момент убийства Линкольна он занимал пост вице-президента) объявил амнистию всем заключенным в тюрьмах Юга; кстати, именно Джонсон был единственным из трех руководителей государства, вышедшим невредимым из замышлявшегося тройного убийства. В первые месяцы после смерти Линкольна Джонсон был среди тех, кто громче всего требовал возмездия, впоследствии, однако, его пыл поугас. Джонсон настолько тесно связал себя с южанами, выступавшими против политики реконструкции, что в сенате было даже проведено голосование по поводу предъявленного новому президенту прямого обвинения в государственном преступлении. Ничего подобного не случалось за всю историю Соединенных Штатов. Тридцать пять голосов было подано за признание президента виновным и девятнадцать голосов — в его поддержку, но поскольку при решении такого рода вопросов требуется большинство в две трети голосов, не хватило только одного голоса, чтобы лишить его власти. И вот, когда уже был выбран новый президент, когда оставались считанные дни до его вступления в должность, Джонсон по случаю рождества 1868 года провозгласил «безоговорочно и без всяких ограничений, всем и каждому, кто прямо или косвенно участвовал в недавнем восстании или бунте, полное прощение и амнистию, если преступление заключалось в измене Соединенным Штатам или в принадлежности к стану их врагов в годы Гражданской войны, с восстановлением всех прав, привилегий и неприкосновенности, предусматриваемых конституцией и законами, введенными в ее развитие».

К тому времени Дэвис был освобожден под залог, большую часть которого внес один из самых богатых в стране людей — Корнелиус Вандербильт, миллионер с Севера. «Бизнес — как обычно» — таков был общий лозунг; решение вопроса об ответственности за смерть Авраама Линкольна казалось теперь предпочтительнее всего предоставить на усмотрение историкам — считалось, что «не может послужить никакой доброй цели» постановка вопросов, могущих ввергнуть в смущение южан, помощь которых так необходима для реконструкции.

После амнистии все обвинения против Дэвиса были сняты. Он прожил еще двадцать один год и умер в 1889 году, почти четверть века спустя после смерти Линкольна.

В какой мере первый случай убийства президента Соединенных Штатов мог быть объяснен помешательством в том смысле, как этот термин понимается в нынешних судебных инстанциях? Ни в какой. В группе, которую сколотил Бут, двое характеризовались столь низким уровнем интеллекта, что их можно было отнести к слабоумным. Однако ни один из них не мог бы выполнить самостоятельно даже своей доли участия в заговоре. Люди подобного типа могут использоваться в качестве орудий убийства, но не способны организовать его.

Это, однако, не означает, что убийство президента не может быть осуществлено неполноценным человеком более высокого умственного развития, но судебные инстанции Соединенных Штатов всегда придерживались мнения, что помешательство такого рода должно носить характер, распознаваемый медициной. Прецедент был установлен в ходе разбирательства дела Чарльза Дж. Гито, казненного за убийство Джеймса А. Гарфилда, второго президента Соединенных Штатов, которому суждено было погибнуть от пули убийцы. В Гарфилда стреляли 2 июля 1881 года, всего через несколько месяцев после его вступления на президентский пост. Стрелявший был тотчас же арестован и сразу признал себя полностью виновным, хотя признание его было аннулировано несколько месяцев спустя, когда адвокат обратился в суд с заявлением о помешательстве подзащитного, что могло послужить основанием к отмене наказания.

Сам Гито был адвокатом — или по меньшей мере претендовал на такое звание — и, подобно многим людям этой профессии, рассчитывал на политическую карьеру. В выборах 1880 года планы Гито потерпели крах. Он делал ставку не на то крыло своей партии, и, хотя республиканцы получили большинство, лавры достались тем, кто поддерживал Гарфилда в борьбе за выдвижение его кандидатом на последнем съезде республиканской партии. Фракция Гито — из числа ньюйоркцев, известных под кличкой «стойкие», — составляла главную оппозицию Гарфилду. Тридцатидевятилетний Гито все еще оставался скромной политической фигурой и неудачливым адвокатом. Едва ли и тот кандидат, которому он оказывал поддержку, предоставил бы ему желаемое — скромный дипломатический пост во Франции. На это и не пошел Гарфилд, у которого Гито непрестанно домогался аудиенции. Гарфилд, будучи в то время осаждаем другими претендентами на посты, игнорировал просьбы Гито. Наконец в приступе гнева и отчаяния Гито, взяв пистолет, отправился на железнодорожный вокзал, откуда президент — один из самых мягких и самых интеллигентных людей, когда-либо занимавших этот пост, — намеревался покинуть Вашингтон, направляясь с коротким визитом в университет, в котором когда-то учился. Разъяренный адвокат окликнул его и, подняв пистолет, дважды выстрелил в Гарфилда. Первая пуля скользнула по плечу Гарфилда и слегка ранила его, зато вторая прошла вглубь, в область позоночника. Президента в тяжелом состоянии перевезли в больницу. Все лето Гарфилд боролся за жизнь, а 19 сентября скончался от последствий ранения.

У Гито были свои мотивы для подобной акции. Это не преступление безумца, который слепо наносит удар своей жертве без всякого к тому основания. Гито ненавидел Гарфилда, он был уверен, что президент обошел привилегиями его и других ему подобных, хотя они имели право на вознаграждение за свои услуги партии. В предвыборной кампании, рассуждал Гито, Гарфилд пользовался их поддержкой, но, попав в Белый дом, на все административные должности назначил исключительно политиков противоположного «стойким» лагеря, тогда как по традиции они предназначались тем, кто больше всего приложил стараний для победы своей партии. Обладая здравым рассудком, Гито был преисполнен злобы и жажды мщения. Если бы все убийцы, движимые подобными мотивами, объявлялись сумасшедшими, то наказание за убийство стало бы редчайшим явлением.

Сумасшедший, обуреваемый манией преследования, наверняка мотивировал бы свой акт мщения совершенной в отношении него несправедливостью. Гито сформулировал свои мотивы значительно сложнее. Это типично для людей вполне здравых, когда они совершают акт, который даже им самим показался бы невыносимо мелочным или неблагородным, если бы они решились признаться в этом. Они, как правило, изобретают мотив более благородный и обманывают самих себя верой в то, что они действовали якобы от лица некоей группы, с которой обошлись несправедливо, а вовсе не во имя самих себя. Так и Гито, выпустив пули в Гарфилда, провозгласил, что после смерти Гарфилда президентом станет вице-президент Честер А. Артур, а он был из группы «стойких».

Здесь не было и признаков бреда сумасшедшего. Убийство Гарфилда действительно способствовало приходу к власти группы единомышленников Гито. Добившись выдвижения в кандидаты на пост президента в жесточайшей борьбе, Гарфилд пытался внести мир в ряды своей партии, предоставив побежденной фракции выдвинуть в вице-президенты собственного кандидата. Таким образом, как это часто случается в США, два первых лица в государстве представляли прямо противоположные воззрения. Так было и с Эндрью Джонсоном при Линкольне, а по мнению многих, это в какой-то мере относится и к Линдону Джонсону при Кеннеди. В трех из четырех случаев убийства президента Соединенных Штатов его преемником становился человек, выдвинутый оппозицией справа. В четвертом, как мы покажем ниже, президент Маккинли, хотя и сам являлся представителем крайне правых, все же оказался впоследствии смененным еще более правым экстремистом.

Просчет Гито заключался в том — и это свидетельствует всего-навсего, что он был лишь никудышным политиком, а отнюдь не каким-то психически неполноценным человеком, — что он воображал, будто совершенный им акт будет на руку «стойким», если он, Гитсу, открыто провозгласит свою приверженность к этой группе. Он был готов рискнуть собственной жизнью, принеся в жертву жизнь Гарфилда, во имя того, что сам он называл «политической необходимостью», которая «сплотит партию». В письме, написанном до убийства и предъявленном самим Гито в момент ареста, он обращался к лидерам группировки «стойких» с просьбой обеспечить его защиту. Он называл самого себя «стойким из стойких», перечисляя свои заслуги перед кандидатами этой группы во время предвыборной кампании.

По предположениям Гито, смерть Гарфилда должна была произвести тот же эффект, что в свое время и смерть Линкольна.

И в известной степени так оно и было. Изо всех тех, кого Гарфилд выбрал в состав своего кабинета — людей, в руках которых сосредоточивалась бы вся власть в стране на последующие четыре года, — лишь один остался незамеченным Артуром. Этим исключением был человек, которого он не посмел тронуть, — сын Линкольна. Впрочем, с другой стороны, новый президент порвал и со «стойкими». Открытое признание, что убийца действовал как их агент, возымело действие, обратное тому, на что рассчитывал Гито. Мужество, с которым Гарфилд боролся за свою жизнь, привлекло к нему симпатии всего народа, всеобщая же ненависть к «стойким» привела к устранению их ставленников с занимаемых должностей.

Акция Гито, разумеется, была осуждена «стойкими» точно так же, как в свое время преступление Бута было осуждено Югом после первой реакции стихийного ликования, о которой говорил Дэвис. Однако в общественном сознании политический характер преступления Гито был широко признан: подлинной причиной преступления считались поджигательские выпады против Гарфилда со стороны людей, которые не могли ссылаться на «психическую неполноценность». Газета «Нью-Йорк ивнинг телеграф» в день покушения писала, что, «говоря попросту», акт, совершенный Гито, был «естественным исходом грязной и разлагающей политической игры, жертвой которой с самого окончания войны является вся страна».

Пока Гито в тюрьме дожидался суда, у него была возможность поразмыслить над опрометчивостью своего поступка. Он мог понять теперь, как сильно он просчитался. «Стойкие», на одобрение которых он рассчитывал, оказались не в состоянии защитить его. Он был предоставлен самому себе, и когда Гарфилд умер, то для него уже не просто тюрьма, а смертный приговор стал реальностью.

Он не мог отрицать свою виновность в преступлении, которое, подобно Джеку Руби, совершил публично. Ему надо было подобрать иной способ защиты — и для этого существовала лишь одна возможность.

С самого начала, как уже отмечалось, Гито отказался от версии, будто он действовал из личных соображений, из мелкой злобы. Он нашел мотив более благородный, попытавшись связать свои личные обиды с обидой всех претендентов от «стойких» на выгодные посты в правительственном аппарате. Поскольку теперь оказалось, что этого недостаточно, он решил искать оправдания своих действий в болёе высоких сферах — у самого господа бога. Ведь оставался один путь к спасению жизни — и это превосходно понимал сам Гито с его познаниями в области права: можно объявить себя сумасшедшим и своим поведением убедить в этом суд.

В медицинских кругах уже тогда предпринимались первые попытки опротестовывать приговоры к тюремному заключению, вынесенные в отношении сумасшедших, поскольку, по мнению врачей, такого рода преступников надо отправлять в психиатрические лечебницы. Использовав увлечение этой теорией в Америке, Гито (под руководством своего зятя, Джорджа Сковилля, своего официального защитника) ухитрился превратить зал судебных заседаний на протяжении всех десяти недель, пока шел процесс, в поразительное зрелище: суд порою напоминал сумасшедший дом. Гито вскакивал и, прерывая свидетелей обвинения и прокурора, произносил длинные и несвязные речи, он утверждал, будто Иегова внушил ему нанести удар по Гарфилду, а в заключение обращался к суду с просьбой: «Пусть ваше решение подтвердит, что это акт божий, а не мой».

Судья, председательствовавший на фантастическом процессе-спектакле, подвергся резкой критике за то, что он предоставил Гито полную возможность демонстрировать свое помешательство, будь оно подлинным или симуляцией. В связи с этим еженедельник «Нейшн», выходивший и в то время, заявил: «Словом, надо задуматься, не следует ли, невзирая на использование обвиняемым ссылки на помешательство в качестве защиты, обращаться с ним в зале суда как со здравомыслящим и ответственным лицом, настойчиво требуя от него такого поведения, которое давало бы понять, что вся его защита есть не что иное, как обман».

Итак, Гито была предоставлена полная возможность продемонстрировать, что он полоумен. После того как присяжным рассказали немало историй о его прежних эксцентрических выходках и они терпеливо выдержали целую серию диких взрывов со стороны подсудимого, дело наконец было закончено — после часового обсуждения присяжные вернулись с определением: «В своем уме, виновен». Гито казнили. Теория помешательства «ad hoc», или «внезапного и временного помешательства, длящегося ровно столько, чтобы выполнить определенный противозаконный акт, получила, пожалуй, самый серьезный удар, какой ей когда-либо наносился».

Суд над Гито в отличие от предыдущих процессов, последовавших за убийством Линкольна, происходил в современную эпоху — при толковании закона, по которому помешательству давалось современное определение. Он послужил бы явным прецедентом при суде над Ли Освальдом, если бы защитник Освальда объявил своего клиента невменяемым. Совершенно очевидно, что уж если такой неврастеник, как Гито, мог рассматриваться как человек, ответственный за свои поступки перед законами Соединенных Штатов, то убийца Кеннеди, притом, несомненно, в значительно большей степени, ответствен за свое преступление. Что же касается Руби, то приведенный выше отрывок из «Нейшн» превосходно формулирует доводы в пользу того, чтобы отвергнуть ссылки на «временное помешательство, длящееся ровно столько, чтобы выполнить определенный противозаконный акт».

Джон Уилкс Бут был убийцей со стороны правых. «Стойких»

Чарльза Гито, хотя им трудно дать какое-либо четкое определение, можно было бы считать правым крылом этой партии. Но Ли Харви Освальд, обвиняемый в убийстве Кеннеди, назван сумасшедшим левым — примечательно, что и в прошлом уже имел место прецедент подобного обвинения.

В этой связи поучительно было бы разобрать обстоятельства убийства Маккинли. В истории Соединенных Штатов не существовало президента, чья внешняя и внутренняя политика была бы столь ненавистной для левых, как политика республиканца Маккинли, впервые избранного в 1896 году и переизбранного четыре года спустя.

Если искать современного двойника Маккинли, то на ум приходит имя Джона Фостера Даллеса. Президент Маккинли находился в Белом доме, когда выявились два фактора огромного значения: США стали показывать себя империалистической державой с притязаниями на мировое господство, а с другой стороны — окончательно утвердился контроль крупных корпораций и финансовых учреждений над американской экономикой. Именно в период президентства Маккинли была спровоцирована и выиграна война с Испанией — почти без всякого сопротивления со стороны испанцев, но при упорном и мужественном сопротивлении народов, населявших испанские колонии, только что захваченные Соединенными Штатами. После окончания войны США произвели своего рода оккупацию этих колоний — либо косвенную, как это было в случае с Кубой, которой американцы навязали долгосрочный договор, утверждавший их экономическое господство над островом, либо прямую, как это было с новыми колониями — Пуэрто-Рико. Гуамом, Гавайями и Филиппинами.

В оправдание своих действий у Маккинли всегда находились веские моральные доводы. В войне с Испанией президент отказывался внимать своим советникам — сторонникам еще более крайних действий, заявлявшим, что движение за независимость Кубы несет угрозу американским капиталовложениям на этом острове (сахар, железо, табак), и требовавшим ввода войск США на Кубу для охраны этих ценностей и без разрешения на то испанского правительства.

Это противоречило тактике Маккинли. Он предпочел направить в Гавану линкор с заданием обеспечить безопасность жизни и собственности американцев, находящихся на Кубе, если там произойдет революция. Через три недели после прибытия линкора в порт Гаваны он был взорван и потоплен. Испания, отдававшая себе отчет в том, что она беззащитна, и предпринимавшая отчаянные попытки избежать войны, торжественно заверяла мир, что она не несет ответственности за этот взрыв. Несмотря ни на что, Маккинли толкнул жаждавшую возмездия страну на объявление войны Испании, чтобы, как он утверждал, отомстить за потопленный ею линкор.

Это была самая недостойная война из всех, в которых когда-либо приходилось участвовать великим державам. Ни одного дюйма захваченной земли не приходилось завоевывать, ни один солдат американской армии не был взят в плен; потери, понесенные американской стороной, почти исключительно объяснялись либо малярией, либо смертельными отравлениями консервами, которые спекулянты сбывали армии США.

Что касается аннексии Филиппин, Маккинли сказал, что, дескать, ему открылось — такова воля самого господа бога. В беседе с группой духовных лиц президент Соединенных Штатов заявил, что он обратился к всевышнему за советом, как надлежит поступить с этими островами. По словам Маккинли, чудодейственный ответ, ниспосланный ему, гласил: Америка должна отправить туда свои войска с целью поднять, цивилизовать население, распространяя христианство, «поскольку эти темнокожие существа являются нашими собратьями: Христос отдал свою жизнь также и за них».

Президент известил духовенство, что, когда бог ниспослал ему такое откровение, он вызвал официального картографа и дал ему указание впредь на всех выпускаемых картах отмечать Филиппины как собственность Соединенных Штатов. Но покорение этих островов оказалось делом не таким простым, как рассчитывал президент. Среди местного населения, боровшегося за свою независимость, погибло 600 тысяч человек, потери американской армии составляли 4300 человек. Когда американцы — противники империализма — задавали вопрос, какие права их страна предполагает предоставить филиппинскому народу, Маккинли отвечал: «Сейчас неподходящий момент для освободителей выдвигать важные вопросы, касающиеся свободы и правительства для освобождаемых, поскольку последние заняты истреблением своих избавителей».

Внутри страны Маккинли следовал политике мультимиллионера Маркуса А. Ханны, который еще в начале политической карьеры Маккинли предоставил ему большую денежную ссуду для уплаты долга, после чего стал его главным «советником».

Много воды утекло в Америке со времен Линкольна. Гражданская война была вызвана причинами более сложными, чем те, которые приводятся обычно; с точки зрения экономической — это был союз независимого фермера Среднего Запада с предпринимателями и работниками Севера против крупных владельцев плантаций на Юге и тех, кто от них зависел. Союз между Севером и Средним Западом, сложившийся в период Гражданской войны, уже распадался во время правления Гарфилда, бывшего генерал-майора линкольновской армии, которого поддерживали фермеры с Запада в борьбе с богатыми ньюйоркцами за право держать в своих руках партию, некогда избравшую Линкольна. В годы, последовавшие за убийством Гарфилда, финансовый капитал, открыто помогавший «стойким», полностью овладел контролем над Соединенными Штатами. К тому моменту, когда Маккинли был выдвинут кандидатом от республиканцев, они уже являлись главной силой и в сфере политической. Антитрестовский закон Шермана, имевший своей целью защиту мелких предпринимателей от монополий, был принят в 1890 году, но в 1896 году президентом избрали Маккинли, и при его правлении тресты с многомиллионными капиталами, созданные вопреки этому закону, не подвергались ни малейшим ограничениям. Одним из таких трестов была сталелитейная компания «Ю. С. стил», располагавшая уже тогда миллиардом долларов.

Президент, прибывший в Буффало 5 сентября 1901 года на грандиозную выставку, открывшуюся в этом городе с целью прославить превращение Соединенных Штатов в мировую державу, был, таким образом, деятелем не совсем обычного типа. Маккинли проехал по «триумфальной дороге», произнес речь, затем осмотрел выставку, выпил кофе в пуэрто-риканском павильоне и в тот же вечер полюбовался фейерверком — огненным изображением в небе двадцати двух боевых кораблей. На следующий день он вновь посетил выставку, чтобы еще раз осмотреть ее экспонаты. К вечеру, по заведенному обычаю, он направился пожать руки своим почитателям в толпе посетителей выставки. Их выстроили в ряд. Маккинли шел вдоль шеренги, пожимая руки, пока не остановился возле какого-то человека, который не подал ему руки, а вместо этого выстрелил сначала в грудь, потом в живот президента.

Убийцу Маккинли сбили с ног, его волокли по земле и избивали, хотя он не оказывал никакого сопротивления. Как выяснилось, это был рабочий по имени Леон Чолгош, 28 лет, сын польских иммигрантов. Когда его спросили о мотивах убийства, Чолгош тихо ответил: «Я убил президента, потому что он — враг честных трудовых людей. Я не раскаиваюсь в своем преступлении».

Убийство президента Соединенных Штатов во имя честных трудовых людей расценено было в Америке как неопровержимое доказательство невменяемости Чолгоша. Когда на допросе он сообщил, что в свое время посещал митинги социалистов и анархистов, это первое предположение укрепилось. А когда он заявил своим адвокатам, что знает, какой конец его ждет, и не намерен помогать назначенным судом юристам готовить выступления в его защиту, люди окончательно убедились в том, что он сумасшедший.

По мнению американцев, голосовавших за Маккинли, лишь обезумевшие заговорщики либо вступившие в заговор безумцы могли воспринимать анархизм как философское направление, а марксизм как экономическую доктрину.

О жизни Чолгоша мало что публиковалось, да и то, что известно, окрашено субъективным отношением его биографов.

Отец Чолгоша, простой чернорабочий, приехал в Соединенные Штаты из Польши. Леон Чолгош родился уже в Соединенных Штатах. Когда он достаточно подрос и мог начать работать, его приняли на кливлендский завод по производству проволоки. Сохраняя репутацию честного и знающего свое дело рабочего, ему удалось остаться на работе и в годы кризиса, когда многие другие ее потеряли.

В Кливленде он увлекался чтением. Многие из его знакомых считали его «необщительным», «тихоней», но в остальном его поведение было вполне нормальным. Молодой рабочий интересовался теоретическими дискуссиями, касавшимися взаимоотношений капитала и труда, он посещал лекции на эту тему. Из всех рассмотренных им доктрин его больше всего привлекали убеждения анархистов.

Когда 29 июля 1900 года итальянский король Умберто I был убит анархистом, который незадолго до этого жил в Нью-Джерси, Чолгош вырезал из газеты сообщение об убийстве короля и постоянно перечитывал его. Как говорили, он неоднократно пытался вступить в анархистские организации в Кливленде и в Чикаго, но в то время анархистов подвергали таким тяжелым репрессиям, что они с недоверием относились к любому незнакомому человеку, опасаясь, что это агент, подосланный полицией с заданием следить за ними. Представления Чолгоша об анархизме были весьма наивными и ультрарадикальными. Это усугубляло подозрения, и орган американских анархистов «Свободное общество» в выпуске, опубликованном за пять дней до убийства Маккинли, особо предостерегал своих читателей, что Чолгош, несомненно, является провокатором и следует пресекать всякую его деятельность среди анархистов.

Невзирая на это, считалось, что все анархисты Соединенных Штатов несут коллективную ответственность за убийство Маккинли. Сотни из них были схвачены, арестованы и заключены в тюрьмы. Пытались утверждать, что среди них Чолгош имел сообщников, хотя и не нашлось улик, подтверждавших подобное подозрение. При всем этом можно с полной определенностью утверждать — и здесь обвинения основываются на более твердой почве и заслуживают большего внимания, — что при определенных обстоятельствах и в известные периоды анархисты других стран замышляли и осуществляли аналогичные убийства Несомненно, преступление Чолгоша было продиктовано исключительно его философской позицией, которую он, во всяком случае, определял как анархистскую.

Как мы могли убедиться, все три убийства были продиктованы политическими мотивами. Но при убийстве Маккинли — что является случаем из ряда вон выходящим — отсутствовало какое бы то ни было стремление убийцы к славе или мести.

Бут прыгнул на сцену, чтобы удостовериться в том, видела ли толпа человека, который нашел в себе мужество выстрелить в Линкольна, а когда впоследствии Бут прочитал в газетах сообщение о своем преступлении, он записал в дневнике: «Я нанес удар отважно, а не так, как об этом сообщают газеты. Я твердым шагом направился к нему сквозь тысячи его друзей, меня останавливали, но я упорно пробивался вперед. Возле него находился полковник. Прежде чем грянул выстрел, я воскликнул: „Пусть так всегда погибают тираны“.

Прыгая, я сломал себе ногу. Я прорвался через все заграждения. В эту ночь я проскакал шестьдесят миль с переломом кости, и при каждом толчке кость вонзалась в мякоть ноги. Я покинут всеми, на мне лежит печать Каина, хотя, если бы мир знал, что происходит у меня в душе, одно это сразу сделало бы меня великим».

Гито вручил схватившим его письмо, содержащее его собственную, не лишенную преувеличений биографию, а Чолгош, когда полиция спросила его имя, ответил: «Nieman» — «Никто». Он ни разу не проявил чувств личной обиды. Сидя в тюремной камере, когда от него требовали признания в тайных мотивах убийства, Чолгош твердил только одно: «Я думал, что это будет на пользу родине».

Сообщникам Бута было дано право обжаловать приговор в течение нескольких месяцев, так же поступили и с Гито. Процесс над Чолгошом был проведен скоропалительно, всего за восемь часов; суд признал его виновным, посовещавшись ровно 34 минуты. Затем он был казнен на электрическом стуле. Палачи не сразу выдали его тело семье, сначала они обильно полили останки карболовой кислотой. Этот последний жест — возмездие трупу «безумного» убийцы — очевидно, казался сторонникам Маккинли вполне нормальным.

Убийство Маккинли попросту привело к переходу власти в руки человека, который, хотя и проявлял меньшее раболепие перед монополиями внутри страны, в своей внешней политике придерживался более империалистического курса. Сам по себе Маккинли не был той движущей силой, которая направляла экспансионистскую политику США. Он являлся лишь одним из выразителей интересов монополий. Находилось немало и других, вроде сенатора из Индианы Бевериджа, которому принадлежит следующее изречение: «Господь сделал нас руководителями и организаторами мира, призванными внести порядок и систему в царство хаоса… Он выделил американский народ как избранную им нацию, которой суждено возглавить возрождение мира. Такова священная миссия Америки». И даже такой здравомыслящий человек, как Уильям Аллен Уайт, один из известнейших американских редакторов и советников Белого дома, заявил: «Судьба явно предназначила англосаксам роль завоевателей мира».

После убийства Маккинли в Белом доме воцарился Теодор Рузвельт, самый оголтелый из всех империалистов, считавший политику Маккинли слишком умеренной. Однажды, разгневанный затяжкой нападения на Кубу, он заявил, что президент Маккинли, пытавшийся искать какие-либо моральные оправдания войне, «был не тверже шоколадного крема»[29].

В отличие от двух предыдущих убийств, убийство Маккинли не изменило политических позиций прежнего правительства — напротив, лишь укрепило уже намеченный курс. Поэтому можно усомниться в действенности террористических актов даже с точки зрения тех, кто замышляет и осуществляет их.

Никаких убедительных объективных доказательств безумия Чолгоша никогда не было представлено. Ни один суд не признал его невменяемым. Вся эта версия строится на весьма поверхностном доводе — о приверженности его к определенной идеологии, которая-де сама по себе уже является свидетельством невменяемости. И в то же время не известно ни одного высказывания, приписываемого Чолгошу, которое по своему безумию могло бы сравниться с заявлением Теодора Рузвельта, сделанным перед началом военных действий на Кубе: по мнению последнего, именно потому, что так много людей жаждет мира, должна начаться война. «Шумиха, поднятая кликой, ратующей за мир, убедила меня в том, что нашей стране нужна война… Я бы предпочел, чтобы она началась как можно скорее».

Этот исторический обзор предыдущих убийств позволяет дать оценку тому заявлению, которое так часто повторяется на страницах газет и журналов, откуда большинство американцев черпает факты и на основании их делает свои выводы, — заявлению, что все президенты Соединенных Штатов, павшие от пули убийц, были жертвами сумасшедших, у которых не было ни сообщников, ни определенных политических целей. Следует еще раз отметить, что подобная официальная версия выдвигалась не раз.

Поначалу утверждали, что Освальд — агент мирового коммунистического революционного движения, а Руби — разгневанный патриот, взявший на себя миссию отомстить за мученически погибшего президента и его отважную молодую вдову. И лишь после того, как доводы Руби были подвергнуты сомнению во всем мире, на смену этой версии преступления появилась новая.

И Освальд, и Руби были представлены как безумцы, действовавшие в одиночку и незнакомые друг с другом. А поскольку не существует конкретных доказательств невменяемости Освальда, новая версия основывается исключительно на беспрестанных заверениях в том, что исторически это являлось единственным объяснением всех предыдущих убийств, поскольку убийства политического характера никогда в Соединенных Штатах, дескать, не происходили.

Была весна 1967 года, и над страной кричали ястребы. Была весна, и увешанный орденами генерал Уильям Уэстморленд прибыл домой с полей сражения, скорбя, что его храбрые солдаты «приходят в отчаяние, как и я сам», из-за недавних непатриотичных выступлений у нас здесь, на родине; была весна, и «патриоты», устроившие парад в Нью-Йорке, вымазали дегтем и вываляли в перьях человека, который посмел с ними не согласиться. Это была странная, печальная весна, когда голубям подстригли крылья. И во время этой печальной весны 1967 года громче всех протестовала молодежь. Теперь в стране живет страх, что эта война, четвертая из крупнейших войн в ее истории, окажется самой дорогой из них. И не потому, что она уже оплачена жизнью пятнадцати тысяч американских мальчиков, не потому, что только один ее год обошелся в 30 миллиардов долларов, не потому, что из-за нее засохла на корню программа обеспечения гражданских прав и сошла на нет крупнейшая программа социального обеспечения, когда-либо принимавшаяся в масштабах всей страны.

Но если будет доказано, что эта война не была нужна, что в конечном итоге нас вовсе не заботили интересы народа Южного Вьетнама, вот тогда наше преступление по своей чудовищности превзойДет все другие, которые знает современная история, — кроме одного.

Я поехал во Вьетнам, чтобы найти какое-то объяснение войне, которая издали казалась унылой, грязной, а часто и нелепой. Меня интересовали наши солдаты там — что делают они и что делает с ними война; и не меньше меня интересовали вьетнамцы — что мы делаем с ними и что мы делаем для них. Возможно, я уезжал во Вьетнам с голубиными иллюзиями, но моя цель была проста: рассказать все как есть.

Впечатления. Первые дни в Сайгоне — ничего, кроме прямых впечатлений. Никаких ответов, только вопросы. Но если есть нить, объединяющая первые впечатления от Вьетнама, то она определяется характером американского присутствия там.

А характер этого присутствия, несомненно, окрашен насилием. Двадцатилетний Том Чэмпьон, уроженец Сан-Франциско, отсчитывающий последние шестнадцать дней своей службы во Вьетнаме, говорил, сидя в вестибюле «Каравеллы», наименее плохого из сайгонских отелей: «Это грязная война. Если бы кто-нибудь раньше сказал мне, что я буду стрелять в женщин и детей, я назвал бы его лжецом. Но тут в тебя стреляют женщины и дети, так что же делать?»

Чэмпьон — лучший стрелок в своем взводе. Его оружие — «М–16». «Можно сделать двадцать выстрелов за полторы секунды, просто держа палец на спусковом крючке. Пули не толстые, но длинные и оставляют порядочные дыры. Иной раз видишь — лежит Чарли с малюсенькой дырочкой в груди, а перевернуть его — рану в спине и каской не закроешь. Один мой приятель как-то стрелял и попал женщине сзади под коленку, так ей почти начисто оторвало ногу.

Да, это грязная война. Главное то, что не знаешь, кто тут враг, а кто друг. Некоторые офицеры говорят просто — валяйте стреляйте, не разбирайтесь. Тут все зависит от того, какой офицер».

Другие впечатления — денежные впечатления, впечатления от экономического присутствия американцев. Сайгон, быть может, первая крупная жертва войны, и причина тому — не бомбы, которые порой бросают террористы, а всемогущая зеленая долларовая бумажка.

Города, который когда-то называли жемчужиной Востока, — этого города больше нет. Остается только труп, в котором копошатся черви в человеческом облике — безногие нищие, еще донашивающие заплатанную форму южновьетнамской армии, детишки, аккуратно вылущивающие вшей из волос дряхлых стариков, беженцы, варящие жидкий суп на тротуарах… В этом городе много улиц, на которых можно продать и купить что угодно.

«Желаете разменять деньги, сэр? Нет? Двести пиастров за доллар? Нет? Не хотите ли порнографическую книжку? Или фотографии — не простые фотографии, а… вроде этих? Нет? Но, может быть, у вас есть аппарат и вы сами хотите поснимать что-нибудь такое? Ах, так вам просто нужна первоклассная девушка?»

А если не девушка, так две девушки… гуталин… флакончик для зажигалки… сигареты… черные очки… краденые часы… и наконец (последнее предложение) — белая женщина?

Влияние американского доллара приводит не только к инфляции, хотя инфляция колоссальна и продолжает расти. Это влияние приводит еще и к необычайной переоценке ценностей. Закон спроса и предложения действует тут так же, как и везде, и американские деньги идут не на жалованье университетским преподавателям, юристам или врачам — кроме, конечно, тех врачей, которые специализируются по венерическим болезням. Эти новые деньги попадают в карманы владельцев баров и публичных домов.

В этой стране продается все, кроме, пожалуй, хорошего отношения людей. В Сайгоне, где большая часть денег попадает в руки немногих, это отсутствие хорошего отношения можно заметить на каждом шагу. Лица прохожих враждебно замкнуты и недоверчивы, каждую ночь происходят драки между нашими солдатами и вьетнамцами, даже жестоко цензурируемые газеты, выходящие на вьетнамском языке, отражают глубочайшие антиамериканские настроения.

И наконец, впечатления от деятельности высокого военного начальства. Военные советники и штабисты в Сайгоне днем работают в кабинетах с кондиционированным воздухом, под охраной вооруженных винтовками военных полицейских, которые стоят за вездесущими заграждениями из мешков с песком. По вечерам советников и штабистов можно увидеть в сайгонских ресторанах: они сидят за изящными решетками, которые должны предохранять их от ручных гранат, рисуют на скатертях карты Вьетнама, останавливаются, чтобы показать особенно уязвимые места на Севере, а также места, где можно было бы с наибольшим эффектом применить тактическое ядерное оружие, и так далее.

Военные аспекты войны приезжим журналистам объясняли офицеры, которые провели значительное время в районах боевых действий. Полковник Макклюр с седеющими, коротко подстриженными волосами, ветеран военно-морской пехоты с образованием психолога, объяснял ситуацию несколько часов подряд.

Он объяснил, что вьетконговцы — хорошие солдаты. Он объяснил, что вьетконговцы контролируют сельские местности («Они установили по всему Южному Вьетнаму свою власгь — в деревнях, селениях, округах, провинциях»). Он объяснил, что у сайгонского правительства не ладится дело с управлением («Этому правительству чрезвычайно трудно хоть что-нибудь наладить»).

Полковник Макклюр объяснил, что, несмотря на все это, Вьетконгу приходится плохо («Их потери еще никогда не были так велики. За март они составили девять тысяч пятнадцать человек убитыми. В целом с начала войны мы убили свыше ста девяноста тысяч человек»).

Полковника Макклюра спросили, относится ли эта цифра к военным или к гражданским лицам.

— К врагам, — ответил он. — Но нам еще остается много сделать. Враг еще никогда не был так силен.

Он заговорил о проблеме беженцев, возникшей из-за того, что мы ведем военные действия в демилитаризованной зоне:

— Нам пришлось очистить эту зону от населения. Примерно двенадцать тысяч человек превратились в беженцев, но теперь у нас там обстановка, которая нам нужна. Если хоть что-то шелохнется к югу от демилитаризованной зоны, мы сразу стреляем.

Мы спросили лейтенанта, не могут ли пострадать невинные люди.

— В этом районе, — сказал он, — они все вьетконговцы.

Ну, если они еще не были вьетконговцами утром, то к вечеру, вероятно, уже стали ими. Прочие результаты операции оценить было труднее. Мы уничтожили несколько рисовых полей гусеницами наших танков. Мы сожгли напалмом несколько красивых рощ. Мы бомбили деревни и разнесли в клочья несколько свиней. И не встретили никакого сопротивления. Точно били молотками по золотым рыбкам.

Нелепость всего этого поразила врача, наблюдавшего операцию «Аризона» с самого начала.

— Победа осталась за нами, — сказал он.

Уничтожение листвы было в шутку определено как «война против враждебной растительности». В идее уничтожения листвы для меня кроется что-то неуловимо гнетущее. Может быть, тот факт, что деревья — даже деревья! — можно делить на «дружеские» и «враждебные». А может быть, и ничего столь философского — а просто как-то не укладывается в голове, что рис поливают отравляющими веществами. Однако в Сайгоне, где уничтожение листвы считается существеннейшей частью наших военных операций, меня попытались успокоить. Мне сказали, что уничтожение листвы не так уж отличается… впрочем, нет, вовсе не отличается от уничтожения сорняков на газоне перед пригородным домом.

К несчастью, я наблюдал операцию уничтожения листвы — и это не совсем то же, что уничтожение сорняков на газоне перед пригородным домом. Мы прилетели в лучах утреннего солнца и убили небольшой лес. Нет, это совсем другое!

Но сначала было объяснение, официальное объяснение уничтожения листвы. Как правило, подобные программы объясняются высокопоставленными офицерами, обладающими личным опытом. Обычно перед этим офицер пониже чином сообщает вам некоторые требования.

— Давайте уточним несколько моментов, — сказал молодой капитан. — Вы можете ссылаться на «осведомленные источники».

— Без фамилий?

— Без фамилий, — сказал он. — Просто «осведомленные источники».

— А могу я написать — «осведомленные источники, тесно связанные с программой уничтожения листвы»?

— Безусловно, нет, — сказал он.

— А можно указать, что «осведомленные источники» носят чин полковника?

— Вряд ли, — сказал он. — Но я это уточню.

Такие предосторожности выглядели чуточку странными. Но возможно, что человек, о котором идет речь, этот Осведомленный Источник, не хотел, чтобы его имя тесно связывалось с программой уничтожения листвы. Разве можно его за это упрекнуть?

— В этой программе нет ничего особенного, — сказал в диктофон Осведомленный Источник. — Мы используем три сорта гербицидов, и это все коммерческие гербициды, какими вы пользуетесь дома, в Штатах. Они не вредны ни для кого, кроме растений, — растения они убивают, но таково их назначение.

Все это весьма успокаивало, хотя и не вполне соответствовало истине.

Вот несколько предупреждений, которыми компания «Доу кемикл» снабжает те же самые гербициды, когда продает их в Штатах.

«Не загрязняйте ирригационные сооружения и воду, предназначенную для домашнего использования. Предостережение: может вызвать кожную сыпь. Остерегайтесь попадания в глаза, на кожу и на одежду. Запирайте от детей».

«Вызывает раздражение кожи и глаз… При попадании в глаза промывайте их не менее 15 минут и обратитесь к врачу; кожу мойте мылом с большим количеством воды. Одежду снимите и выстирайте».

«Не допускайте соприкосновения… с полезными растениями… следите, чтобы распыляемую взвесь не отнесло к ним, так как даже самое малое количество ее может оказать крайне неблагоприятное воздействие и в период роста, и в период покоя… Распыление с самолета, машинами или вручную должно производиться так, чтобы не возникла опасность относа взвеси… Удойных коров выпускайте на обработанные участки не ранее, чем через семь дней (во избежании порчи молока)».

Осведомленный Источник желал сделать абсолютно ясным одно: уничтожение листвы не было американской программой.

Он не мог взять в толк, почему столько людей находится в заблуждении и считает, будто это — американская программа. Летчики — американские, и самолеты — американские, и химикалии куплены на американские деньги и производятся компаниями, вроде «Доу кемикл», но не следует думать, будто программа — американская. На самом деле это программа правительства Южного Вьетнама.

Главная цель программы уничтожения листвы, сказал Осведомленный Источник, заключается в увеличении видимости, что затруднит противнику устройство засад и позволит нашим воздушным разведчикам обнаруживать все те силы противника, которые решат остаться в обработанном районе месяца на три, пока листья на деревьях не побуреют и не облетят. Однако этим ее назначение не исчерпывается.

— Нам сообщают, — сказал Осведомленный Источник, — что солдаты в этих обработанных районах, где образуется много сухого подлеска, лучше могут расслышать шаги, чем в районах, обработке не подвергавшихся.

Третья цель (ее поклонники программы обычно не подчеркивают) заключается в уничтожении недружественного риса. По приблизительной оценке, в этом году были сделаны бесплодными 450 000 акров обрабатываемых полей — более пяти процентов всей обрабатываемой земли Южного Вьетнама.

— Но вы должны помнить, что это вьетнамская программа, а не американская. Вы убедитесь, что в тех случаях, когда самолеты вылетают опрыскивать поля, на самолетах вьетнамские опознавательные знаки и в каждом самолете — не менее одного вьетнамца. Обычно при уничтожении листвы мы этого не делаем — например, когда вылетаем покончить с десятком-другим деревьев. Но когда дело идет о полях, ну… это весьма щекотливая программа вьетнамского правительства.

Но довольно официальных объяснений. Небольшой уголок воздушной базы в Бьен-Хоа, в двадцати милях севернее Сайгона, занимают самолеты, снабженные тысячегаллонными баками для гербицидов. За рядами самолетов стоят тысячи бочек с гербицидами. Подполковник Робеот Деннис, как и Осведомленный Источник, поспешил объяснить, что это — вьетнамский проект.

— За перевозку и выгрузку здесь химикалий отвечает вьетнамское правительство. Это нелегкая работа — каждая бочка весит шестьсот сорок фунтов.

Эта склонность снимать с себя ответственность наводит на интригующие вопросы. Если в уничтожении листвы нет ничего сомнительного, то почему мы с таким жаром настаиваем, что явно американская программа на самом деле якобы принадлежит вьетнамскому правительству? Если во всем этом нет ничего постыдного, то почему мы помещаем вьетнамские опознавательные знаки и наблюдателей на самолеты, уничтожающие поля? Непонятно. Непонятно.

Деннис, командир звена и пилот самолета, на котором летим мы, сообщил, что полеты производятся семь раз в неделю. Больше пяти раз подряд никто не летает, но и реже — тоже почти никто.

Пока мы шли к самолету, Деннис сообщил, что вовсе не считает свою деятельность разрушительной. Наоборот. Ему кажется, что в некоем отдаленном и счастливом будущем эта работа даст плоды, весьма благотворные для вьетнамского народа. «Мне нравится думать, как в один прекрасный день окажется, что мы превратили джунгли в готовые для обработки поля. Благодаря гигантским затратам нашего правительства мы облегчили и удешевили для кого-то расчистку всей этой земли. Даже и сейчас мы уже видим некоторые полезные результаты — в некоторых районах, где мы побывали, сухие деревья используются для выжигания древесного угля».

Он сказал одну весьма верную вещь — затраты поистине колоссальны. В апреле 1967 года было сообщено, что гербициды практически исчезли с внутреннего рынка США. Позже сообщалось, что военно-воздушные силы только в этом году закупили гербицидов на 57 690 000 долларов — примерно 6,5 миллиона галлонов.

Взлетели мы не слишком гладко: возможно, из-за груза, прикрепленного снизу к фюзеляжу, — сине-черной цистерны с гербицидами весом одиннадцать тысяч фунтов. Облака вскоре разошлись, и земля внизу выглядела ослепительно и сочнозеленой. Возможно, при виде ее у наших летчиков начинали чесаться руки. Не знаю. Деннис изучал местность опытным взглядом человека, живущего близко к природе. Он указал на распаханные поля внизу — скоро начнется сев. Один раз он снизился, чтобы мы могли посмотреть на бой. Подлетали бомбардировщики и сбрасывали бомбы, вертолеты порхали вокруг, как стрекозы.

Затем он начал указывать на работу своих ребят — многомильные бурые пространства джунглей, лишенных листвы. Бывали минуты, когда в поле нашего зрения не оказывалось ничего, кроме тусклой, безжизненной, бурой пустыни.

Размах нашей программы уничтожения листвы поистине колоссален — колоссален и засекречен. Никто не говорит, какие площади джунглей и риса уже уничтожены, и приходится пока ограничиваться примерными оценками.

Над целью самолеты резко нырнули вниз, к самым древесным вершинам, после чего пошли точно по рельефу крон. Приближаясь к холму или к особенно высокому дереву, наш самолет резко взмывал вверх и так же резко уходил вниз, и хотя такой полет продолжался всего четыре минуты, он показался мне куда более долгим. Мысль о вражеских снайперах была совсем вытеснена опасением, что мы можем напороться на какое-нибудь внезапно вставшее перед нами дерево. В этом была бы своего рода высокая справедливость — дерево сбивает самолет, уничтожающий листву.

— Кто-нибудь разбился о дерево?

— Пока еще нет, — сказал Деннис.

Из-под хвоста каждого самолета теперь тянулась полоса голубоватого дымка. Она казалась совсем безобидной, но была достаточно сильной — достаточно сильной для того, чтобы уже через неделю воздушные разведчики заметили первые признаки осени, сотворенной человеком. А через три месяца здесь образуется сухая, хрустящая пустыня.

Все это заняло четыре минуты. Понадобилось ровно четыре минуты, чтобы каждый самолет убил триста акров леса. Ощущения смерти не возникало. Ни стонов, ни воплей, ни взрывов — ничего, кроме бесшумного маслянистого дождя, падающего на ветки и листья внизу…

— А вы никогда не ошибаетесь? — спросили мы у Денниса. — Не бывает случаев, чтобы вы поражали не ту цель?

— Конечно, ошибки случаются, — сказал он. — Но в этих случаях правительство Соединенных Штатов возмещает убытки.

Бернард Фолл сообщил в «Рэмпартс» (декабрь 1965 года) о некоторых из этих ошибок:

«Бен-Кэт, большая плантация вблизи Сайгона, была почти полностью уничтожена из-за несчастной случайности… Деревня Хонай на шоссе № 1 была опрыскана по ошибке. Все фруктовые деревья в ней погибли. Самолеты военно-воздушных сил США уничтожали листву вдоль шоссе № 1, но ветер переменился и понес гербицидную взвесь на деревню. И вот теперь, точно издеваясь, джунгли встают на заднем плане сочной зеленой стеной, а деревни опустошены. Когда я был там, жители рубили свои сады. У них осталась только одна возможность не умереть от голода — продать высохшие фруктовые деревья в Сайгоне на дрова».

Уничтожение листвы — всего лишь второстепенный аспект этой войны, но весьма мало приятный ее аспект. Людей можно убивать прямо, а можно обречь на голодную смерть, если они не уйдут из родных мест, превращенных в пустыню, — результат, грубо говоря, получается один и тот же.

Способ, каким мы спасаем селения от грозного Вьетконга, весьма и весьма сложен. Он включает сбрасывание на них бомб и напалма, а нередко и сжигание их дотла. Но сначала… сначала мы сбрасываем листовки. Листовки объясняют жителям, что именно мы собираемся сделать с их домами. Кроме того, листовки приглашают всех дружественных вьетнамцев смело выступить вперед и пополнить собой ряды беженцев. Наш военный интерес во всем этом исчерпывается созданием «зоны свободного огня», обширных областей, в которых мы могли бы чувствовать себя свободными стрелять по всему, что движется.

Нередко заявляют, что мы ведем самую гуманную войну в истории. Самый факт, что во Вьетнаме у нас столько беженцев — почти два миллиона — живет в неописуемых условиях, некоторые рассматривают, как доказательство нашей гуманности. Ведь что ни говори, а беженцы — это люди, которых мы спасли от Вьетконга и от нашего собственного напалма. Но какую цену они за это заплатили! Пожалуй… пожалуй, генерал Шерман был прав, когда сказал: «Война — жестокая вещь, и ее нельзя облагородить».

Уехать от войны оказалось не так-то просто. Путь спасения был выбран с большой тщательностью: остановка в Дананге — на этот раз, чтобы провести день на одном из лучших пляжей мира, затем последняя краткая остановка в Сайгоне, а дальше — Гонолулу, Сан-Франциско, озеро Тахо или любое другое место, где люди радуются жизни.

Трудности начались уже во время полета в Дананг. Мой сосед назвал себя — сержант Пристли из Филадельфии. Он сказал, что служит в морской пехоте в должности гробовщика.

— Но что вы делали в Сайгоне!

— Там была конференция, — сказал он. — Конференция военных гробовщиков. Вы бы поразились, сколько их там было! Но, правда, все больше армейские. Съехались со всей страны.

Сержант Пристли объяснил, что конференция собралась для обсуждения проблем, общих для всех военных гробовщиков, а потом пригласил меня посетить его морг в Дананге.

— Впрочем, может, вы обождете до первого числа, — сказал он. — Для меня строят новый морг — просто чудо. А в настоящее время нам никогда не хватает места в хранилище.

Молодой человек, завтракавший в кафе «Маленький брильянт», никогда не пил кофе. Он предпочитал имбирное пиво. Три таблетки аспирина, холодное имбирное пиво и одна за другой несколько сигарет «Пэл-Мэл» — таков был, по его мнению, «правильный закусон». Прихлебывая пиво и затягиваясь дымом, он изучал карту Мексики, которую расстелил перед собой на стойке, но никак не мог сосредоточиться, потому что ждал друга, а друг запаздывал. Он посмотрел в окно на тихую улицу маленького городка, улицу, которую впервые в жизни увидел вчера. Дика все еще нет. Впрочем, прийти-то он придет: ведь они встречаются тут по плану Дика, это была его «идея». А после, когда дело будет сделано, — Мексика. Карта была потрепана и от частого употребления стала словно замшевой. В гостинице за углом, в его номере лежали сотни таких потрепанных карт — все штаты США, все провинции Канады, все латиноамериканские страны: этот молодой человек любил заранее планировать путешествия и уже успел побывать на Аляске, на Гавайях, в Японии, в Гонконге. Теперь благодаря письму, приглашавшему его участвовать в деле, он очутился здесь со всеми своими пожитками: фибровым чемоданом, гитарой и двумя большими сундуками, набитыми книгами, картами, песенниками, стихами и старыми письмами, общим весом в четверть тонны. (Ну и рожу скорчил Дик, когда увидел это имущество! «Черт, Перри, ты что, всюду таскаешь этот хлам?» А Перри ответил: «Какой хлам? Одна из этих книг обошлась мне в тридцать долларов».) Да, он здесь, в Опейте, штат Канзас. А вообще-то смешно, если подумать хорошенько: он в Канзасе, хоть всего четыре месяца назад обещал сначала комиссии по условному освобождению, а затем и себе, что его ноги больше не будет в этом штате. Ну да ничего страшного — долго он здесь не задержится.

Обведенные чернилами названия теснились на карте: КОСУМЕЛЬ, остров близ побережья Юкатана, где, как пишут в журнале для мужчин, можно «скинуть одежду, улыбаться, жить, как индийский раджа, и иметь столько женщин, сколько душе угодно, — и все это за пятьдесят долларов в месяц!». В этой же статье он заучил и другие заманчивые места: «Косумель — это последний бастион, устоявший против социального, экономического и политического натиска. На этом острове у чиновника нет власти над частным лицом, и каждый новый год сюда с материка прилетают попугаи, чтобы выводить птенцов». Акапулько означало рыбную ловлю, казино и томящихся от скуки богатых дам, Сьерра-Мадре обещало золото — фильм «Сокровища Сьерра-Мадре» он смотрел восемь раз. (Это была лучшая картина Богарта, а старик, который играл золотоискателя, напоминавшего Перри его отца, был просто классный. Перри сказал Дику сущую правду: он действительно знал все тонкости старательского дела — ведь его научил этому отец, профессиональный старатель. Так почему бы им не купить пару вьючных лошадей и не попытать счастья в Сьерра-Мадре? Но Дик, практичный Дик, ответил: «Тише, детка, тише… Я это кино видел. Там под конец все с ума посходили. Из-за жары, мошкары, клещей, и вообще труба была. А когда они нашли золото, помнишь, поднялась буря, и все полетело к черту»). Перри сложил карту. Он заплатил за имбирное пиво и встал. Сидя, он казался высоким богатырем с плечами, руками и мускулистым торсом штангиста. Он и правда увлекался штангой. Но Перри был сложен непропорционально. Его малюсенькие ножки, обутые в короткие черные сапожки со стальными пряжками, легко влезли бы в бальную туфельку; стоя, он был не выше двенадцатилетнего мальчика. Мелко семеня короткими ногами, которые никак не вязались с фигурой взрослого мужчины, он становился похожим на бывшего жокея с гипертрофированной мускулатурой.

Выйдя из кафе, Перри остановился, греясь на солнце. Было без четверти девять, и Дик опаздывал на полчаса; ожидание не тяготило Перри, у него были разные способы коротать время — например, смотреться в зеркало. Дик как-то сказал: «Стоит тебе увидеть зеркало, и ты обалдеваешь. Вроде как увидел потрясающую бабу. И как тебе не надоест?»

А ему не надоедало. Собственное лицо завораживало его. Его мать была чистокровной индианкой из племени чероки, от нее он унаследовал медную кожу, темные, влажные глаза, черные блестящие волосы, такие густые, что их хватало и на пряди над ушами, и на челку. Черты отца, рыжего веснушчатого ирландца, проявились менее четко. Казалось, индейская кровь возобладала над кельтской. Однако о наличии этой последней свидетельствовали розовые губы и курносый нос, а также оживляющая индейскую маску ирландская нагловатость, которая была особенно заметна, когда Перри играл на гитаре и пел. Петь или представлять, как ты выступаешь перед публикой, — так тоже можно убивать время. Он всегда рисовал в своем воображении одну и ту же сцену — ночной клуб в Лас-Вегасе, его родном городе. Роскошный зал, набитый знаменитостями, которые не могут оторвать глаз от новой звезды, и он исполняет под аккомпанемент скрипок «Я тебя увижу», а на бис поет балладу собственного сочинения «Поющие попугаи». (Дик, впервые услышав эту песню, сказал: «Попугаи не поют. Ну, может, говорят. Вопят. Только, черт подери, не поют». Дик все понимает буквально — он ничего не смыслит ни в музыке, ни в стихах, и все-таки, если разобраться, именно этот буквализм Дика, его прагматизм и привлекали Перри, так как в сравнении с ним Дик казался по-настоящему закаленным, несгибаемым, «стопроцентным мужчиной».)

Но какой бы сладостной ни была эта мечта о Лас-Вегасе, она бледнела перед другой. Ему исполнился тридцать один год, и уже более пятнадцати лет он систематически выписывал книги («Состояние на подводном плавании! Тренируйтесь дома в свободное время. Брошюры бесплатно…») и отвечал на рекламные объявления («Потонувшие сокровища! Пятьдесят достоверных карт! Поразительное предложение…»), которые питали его ненасытную жажду приключений. Снова и снова рисовались его воображению картины: вот он опускается сквозь таинственные незнакомые воды, ныряет вглубь, в зеленый сумрак, скользит мимо чешуйчатых и свирепых стражей утонувшего корабля, корма которого вырисовывается впереди, — это испанский галион, затонувший с грузом алмазов и жемчуга, — и вот уже выкатывает на дно бочонки с золотом.

Утром 6 августа 1945 года, ровно в восемь часов пятнадцать минут по японскому времени, когда над Хиросимой взорвалась атомная бомба, доктор Масаказу Фудзии, закинув ногу на ногу, устраивался поудобнее, чтобы почитать осакскую газету «Асахи» на крыльце своего частного госпиталя, нависавшего над одним из семи рукавов реки Оты, в дельте которой расположена Хиросима. Хацуе Накамура, вдова портного, стояла у окна кухни и наблюдала, как сосед ломает свой дом, подлежавший сносу по плану противовоздушной обороны для создания в городе противопожарных коридоров. Доктор Тэруфуми Сасаки, молодой врач-хирург большого современного госпиталя Красного Креста, шел по длинному коридору и нес пробирку с кровью на реакцию Вассермана. А преподобный Киёси Танимото, пастор методистской церкви Хиросимы, отдыхал у дверей дома богатого фабриканта в Кои, на западной окраине города, и собирался разгружать ручную тележку с различными вещами, вывезенными из города на случай массированных налетов «Б–29», которым, как все полагали, должна была подвергнуться Хиросима. Сто тысяч человек погибли при взрыве атомной бомбы, а эти четверо были среди тех, кто остался жить. Они до сих пор удивляются, почему именно они остались живы, когда так много людей погибло. Каждый припоминает самые незначительные подробности игры случая или провидения, которые спасли ему жизнь, — один вовремя сделал шаг, другой решил войти в дом, третий поехал в этом, а не в следующем трамвае.

В тот день преподобный Танимото встал в пять часов утра. Он был дома один, так как жена с годовалым ребенком уже несколько дней уезжала ночевать к подруге в местечко Усида, к северу от Хиросимы. Только два из основных городов Японии — Киото и Хиросима — не подвергались пока массированным налетам Би-сан, «господина Би», как японцы со смешанным чувством опасения и невеселой фамильярности называли самолеты «Б–29». Танимото, как и все его друзья и соседи, совсем извелся. Он слышал страшные подробности о массированных налетах на Курэ, Ивакуни, Токуяму и другие близлежащие города; он не сомневался, что скоро наступит черед Хиросимы. Танимото плохо спал в эту ночь, так как несколько раз объявляли воздушные тревоги. Уже несколько недель воздушные тревоги в городе объявлялись чуть ли не каждую ночь: в этот период самолеты «Б–29» использовали озеро Бива, к северо-востоку от Хиросимы, в качестве ориентира, и независимо от того, какой город американцы собирались бомбить, летающие крепости выходили на побережье Японских островов в районе Хиросимы. Частые воздушные тревоги, никогда не завершавшиеся бомбардировкой, нервировали жителей города, прошел слух, что американцы готовят для Хиросимы что-то особенное.

Около шести утра преподобный Танимото пошел к дому Мацуо. Там он увидел груз, который им предстояло перевезти, — тансу, большой японский шкаф с одеждой и другими домашними вещами. Двое мужчин отправились в путь. На небе не было ни облачка, жаркое утро предвещало очень душный день. Они шли всего несколько минут, как вдруг загудела сирена — непрерывный сигнал звучал одну минуту, предупреждая о приближении самолетов, но жители Хиросимы не воспринимали его как сигнал серьезной опасности — каждое утро в это время пролетал американский метеорологический самолет и гудела сирена. Танимото и Мацуо продолжали везти тележку по улицам города. На карте Хиросима напоминала веер: основная часть города была расположена на шести островах, образованных семью рукавами реки Оты; здесь, в центре города, в основных торговых и жилых районах, занимавших по площади примерно четыре квадратные мили, было сосредоточено три четверти всего населения, которое в результате нескольких эвакуационных кампаний сократилось с трехсот восьмидесяти (пик военного времени) до двухсот сорока пяти тысяч. Промышленные зоны и пригородные жилые районы располагались компактно по краям города. Южная его часть, где находились доки и аэропорт, выходит к заливу Внутреннего Японского моря, усеянному многочисленными островами. Кольцо гор охватывает три другие стороны дельты. Путь Танимото и Мацуо лежал через городской торговый центр, уже запруженный народом, через два моста к крутым улицам Кои, вверх по этим улочкам, за город, к подножию гор. Сигнал «отбой воздушной тревоги» прозвучал, когда они выбрались наконец из тесного лабиринта городских улиц. (Японские операторы радиолокатора, обнаружив только три самолета, решили, что это самолеты-разведчики.) Перевозка вещей на ручной тачке была очень утомительным занятием, и когда Танимото и Мацуо добрались до места и по асфальтированной дорожке подогнали свой груз к крыльцу, они остановились, чтобы немного передохнуть, прежде чем внести свою кладь в дом. Они стояли у флигеля, закрывавшего от них город. Как и большинство домов в этой части Японии, дом имел деревянный каркас и деревянные же стены, которые поддерживали тяжелую черепичную крышу. Передняя комната, забитая тюками с постельным бельем и одеждой, походила на прохладную пещеру с мягкими подушками. Справа от входа начинался большой и очень красивый японский сад. Танимото и Мацуо не слышали шума самолетов. Утро стояло мирное, и здесь, за городом, было прохладно и хорошо.

Вдруг яркая вспышка света прорезала небо. Она метнулась с востока на запад, от города по направлению к горам, и казалась куском солнца. И Танимото, и Мацуо очень испугались — и у них было время испугаться (они находились на расстоянии 3500 ярдов, или двух миль, от эпицентра взрыва). Мацуо бросился в дом по ступенькам крыльца, нырнул под тюки с постельным бельем и затаился между ними. Танимото кинулся в сторону и бросился на землю между двух больших камней в японском саду, крепко прижавшись животом к одному из них. Танимото уткнулся лицом в камень и не видел, что происходило вокруг. Вдруг его что-то сдавило, а в следующий момент на него посыпались обломки досок и куски черепицы. Никакого грохота он не слышал. (Почти никто в Хиросиме не припоминает какого-либо шума от взрыва бомбы. Но рыбак, находившийся в своей сампанной лодке во Внутреннем море недалеко от Цузу — в доме этого рыбака жили теща и золовка Танимото, — видел вспышку и слышал оглушительный взрыв; этот человек находился в двадцати милях от Хиросимы, но грохот был сильнее, чем в тот раз, когда «Б–29» бомбили Ивакуни всего в пяти милях от него.) Когда Танимото решился поднять голову, он увидел, что дом хозяина шелковой фабрики рухнул. Танимото подумал, что бомба попала прямо в этот дом. Огромные тучи пыли поднимались в небо, и казалось — начинает смеркаться. В панике, забыв о Мацуо, оставшемся под развалинами, он выскочил на улицу. Пробегая мимо ограды, Танимото заметил, что бетонная стена, окружавшая дом, рухнула по большей части внутрь здания. Выбежав на улицу, он прежде всего увидел группу солдат. Эти солдаты работали на противоположной стороне улицы, на склоне горы, они рыли одну из тысяч траншей, в которых японцы, по-видимому, намеревались в случае вторжения драться за каждый холм не на жизнь, а на смерть. Солдаты выбирались из траншеи, в которой они должны были быть вне опасности, их головы, грудь и спины были в крови. Они молчали, на их лицах было недоумение.

В дни непосредственно перед бомбардировкой преуспевающий врач Масаказу Фудзии был не очень занят работой и поэтому позволял себе роскошь спать до девяти — половины десятого. Но, к счастью, именно в то утро, когда была сброшена бомба, он должен был встать рано, чтобы проводить на поезд своего гостя. Он поднялся в шесть часов утра и через полчаса проводил друга на вокзал, который находился недалеко от его дома — нужно было перейти через два моста.

К семи, как раз к тому времени, когда загудела непрерывная сирена, он уже вернулся домой. Д-р Фудзии позавтракал и, так как было очень жарко, разделся до нижнего белья и вышел на заднее крыльцо почитать газету.

Закинув ногу на ногу, доктор Фудзии уселся в нижнем белье на чистую циновку, расстеленную на крыльце, надел очки и принялся читать осакскую газету «Асахи». Ему нравилось читать осакскую газету, потому что в Осаке была его жена. Вспышку он видел. Поскольку он сидел спиной к центру города и смотрел на газету, свет показался ему бриллиантово-желтым. Совершенно ошеломленный, он начал подниматься. В этот момент (он находился в 1550 ярдах от эпицентра) дом за его спиной накренился и со страшным грохотом свалился в реку. Доктора, пытавшегося встать на ноги, швырнуло вперед, закрутило и перекувырнуло, затем его что-то ударило и сжало. Все это произошло с такой молниеносной быстротой, что он никак не мог понять, что случилось. Он очутился в воде. У д-ра Фудзии едва ли было время подумать о смерти, прежде чем он понял, что жив. Он был крепко стиснут двумя длинными досками в виде латинской буквы «V» и напоминал кусочек, схваченный двумя огромными палочками для еды, поднятыми вертикально вверх, так что он не мог двигаться, голова его каким-то чудом торчала над поверхностью, а тело и ноги были погружены в воду. Обломки госпиталя плавали вокруг него. Левое плечо невыносимо болело. Очки исчезли.

Д-р Тэруфуми Сасаки добрался до госпиталя в семь сорок и доложил о приходе на работу главному врачу. Спустя несколько минут он пошел в палату на втором этаже и взял кровь у больного на реакцию Вассермана. Лаборатория, в которой находился термостат, была на четвертом этаже. Держа пробирку с кровью в левой руке, он шел по главному коридору к лестнице, все еще испытывая какую-то рассеянность, которая не покидала его с самого утра. Он был на расстоянии одного шага от открытого окна, когда в коридоре, словно гигантская фотовспышка, отразился свет от взрыва бомбы. Д-р Сасаки опустился на одно колено и сказал сам себе, как может сказать только японец: «Сасаки, гамбарэ!» («Сасаки, смелей!») И тотчас же (здание находилось В 1650 ярдах от эпицентра) взрывная волна ударила в госпиталь. У доктора слетели очки, пробирка с кровью разбилась о стену; его японские туфли выскользнули из-под ног, но ничего другого с ним не случилось благодаря тому, что он стоял именно в том месте.

Д-р Сасаки позвал главного врача, повернулся и бросился в его кабинет. Главный врач был весь изранен битым стеклом. Госпиталь являл собой ужасное зрелище: тяжелые перегородки и потолки упали на больных, кровати были перевернуты, стекла вылетели и поранили людей, пол и стены были забрызганы кровью, всюду валялись медицинские инструменты, и многие больные с криками бегали по госпиталю, но большинство были мертвы (работавший в лаборатории врач, к которому шел д-р Сасаки, погиб; больной д-ра Сасаки, которого он только что оставил и который так боялся, что у него сифилис, тоже был мертв). Д-р Сасаки оказался единственным непострадавшим врачом. Полагая, что бомба попала в здание госпиталя, он схватил бинты и принялся перевязывать тех немногих, кто был в здании. А за стенами госпиталя со всей Хиросимы нетвердыми шагами уже шли к госпиталю Красного Креста искалеченные и умирающие люди. Их было столько, что д-р Сасаки надолго забыл о своем ночном кошмаре.

Сразу же после взрыва, выбежав в панике из сада Мацуо и оторопело взглянув на окровавленных солдат у входа в недокопанную траншею, Киёси Танимото стал помогать незнакомой пожилой женщине. Она шла по улице, ничего не видя перед собой, держась левой рукой за голову, а правой поддерживая на спине трех-четырехлетнего мальчугана. «Я ранена. Я ранена. Я ранена», — без конца причитала она. Преподобный Танимото взял ребенка себе на спину и в неожиданно наступивших сумерках повел женщину за руку. Казалось, всю улицу окутало облако пыли. Танимото отвел раненую в расположенную поблизости среднюю школу, которая в случае налета должна была использоваться как временный госпиталь. Эта забота о других людях помогла Танимото сразу же избавиться от страха. В школе его чрезвычайно поразило, что весь пол засыпан битым стеклом, и уже пятьдесят или шестьдесят человек ожидают медицинской помощи. Он подумал, что, хотя и прозвучал сигнал «отбой воздушной тревоги» и он не слышал гула самолетов, очевидно, было сброшено несколько бомб. Танимото вспомнил, что в саду хозяина шелковой фабрики есть небольшой пригорок, с которого хорошо виден весь район Кои — вернее, вся Хиросима, и он побежал обратно в сад.

Когда Танимото взошел на пригорок, перед его глазами открылось потрясающее зрелище. Не в одном маленьком районе Кои, как он ожидал, а во всех частях Хиросимы, которые он только мог разглядеть в сгущавшихся сумерках, в небо поднимались густые жуткие испарения. Клубы дыма начали уже пробиваться то там, то здесь сквозь эту пелену испарений. Танимото не мог понять, как такие колоссальные разрушения можно причинить бесшумно — ведь гул даже небольшого числа самолетов, пусть и на большой высоте, был бы слышен. Кругом горели дома, и когда начали падать крупные капли воды — величиной с большую бусину, — у него мелькнула мысль, что это вода из шлангов пожарных, боровшихся с огнем. (На самом деле это были капли конденсированной влаги, выпадавшие из вихря пыли, пара и частиц распада, который уже поднялся на несколько миль в небо над Хиросимой.)

Танимото оторвался от этого страшного зрелища, услышав голос Мацуо, который спрашивал, жив ли он. Танимото едва ответил ему. Он подумал о жене и ребенке, о своей церкви, о доме, о своих прихожанах — все они были там, в этом жутком мраке. И он опять в панике побежал — теперь по направлению к городу.

Больницы д-ра Масаказу Фудзии уже не было на берегу реки Киё, она была в самой реке. После своего сальто-мортале д-р Фудзии был настолько ошеломлен, и доски так крепко сдавливали его грудь, что сначала он не мог даже шевельнуться и минут двадцать висел так в сгущавшихся сумерках. Затем мысль о том, что скоро должен начаться прилив и его с головой накроет вода, заставила его сделать отчаянную попытку освободиться из плена; он извивался, вертелся и напрягал все силы (хотя его левая рука из-за боли в плече бездействовала) и очень скоро освободился от тисков. Немного передохнув, д-р Фудзии взобрался на груду досок и, приметив одну довольно длинную, конец которой лежал на берегу, превозмогая боль, выбрался на берег.

Белье д-ра Фудзии насквозь промокло и было вымазано в грязи. Его нижняя рубашка порвана, и на нее из порезов на спине и на подбородке стекала кровь. В таком растерзанном виде д-р Фудзии подошел к мосту Киё, у которого стояла его больница. Мост не был разрушен. Без очков д-р Фудзии видел все вокруг очень смутно, но все же достаточно, чтобы ужаснуться колоссальному количеству разрушенных домов. На мосту он встретил своего друга, д-ра Мачии, и недоуменно спросил его: «Как вы думаете, что это было?»

Д-р Мачии сказал: «Я думаю, это кассетная зажигательная бомба.»

Сначала д-р Фудзии видел только два пожара: один — на другой стороне реки, напротив того места, где стояла его больница, второй — далеко в южной части города. Но в то же самое время он и его коллега наблюдали явление, которое они не могли объяснить, хотя как врачи сразу обратили на него внимание: пожаров было еще очень мало, однако по мосту бесконечным потоком двигались изувеченные люди, на лицах и руках которых были видны жуткие ожоги.

Рано утром, когда д-р Фудзии провожал на станцию своего друга, не было даже легкого ветерка, а теперь повсюду дул сильный ветер самых разных направлений; здесь, на мосту, дул восточный ветер. Повсюду возникали новые пожары, огонь быстро распространялся, и скоро на мосту стало невозможно стоять из-за сильных порывов горячего воздуха и дождя искр. Д-р Мачии перебежал по мосту на другой берег реки, на улицу, еще не охваченную огнем. А д-р Фудзии спустился в воду под мостом, где уже нашли убежище десятка два людей. Среди них он увидел своих служащих, которым удалось выбраться из-под развалин больницы. Из-под моста д-р Фудзии увидел, как, зацепившись ногами за балку его больницы, висит вниз головой одна из медицинских сестер, а еще одна медицинская сестра крепко прижата другой балкой поперек груди. Д-р Фудзии попросил людей, укрывавшихся под мостом, помочь ему и спас обеих медсестер. В какой-то момент ему показалось, что он слышит голос своей племянницы, но найти ее он не мог; он больше никогда не видел ее. Погибли также остальные четыре медицинские сестры и обе больные. Д-р Фудзии вернулся под мост, вошел в воду и стал ждать, когда стихнет огонь.

Все, что случилось с докторами Фудзии и Мачии сразу же после взрыва, — а судьба их была типичной, — все, что случилось с большинством гражданских и военных врачей Хиросимы (их больницы и госпитали были разрушены, оборудование разбросано, а сами они в той или иной степени выведены из строя), объясняет, почему так много пострадавших жителей города не получили никакой медицинской помощи и почему так много людей, которых можно было спасти, погибли. Из ста пятидесяти врачей города шестьдесят пять к этому времени уже погибли, а большинство оставшихся в живых получили ранения. Из 1780 медицинских сестер 1654 были убиты или тяжело ранены, и не могли работать.

Преподобный Танимото с ужасом подумал о своей семье и о своей церкви и сначала бросился домой кратчайшей дорогой, по шоссе Кои. Он был единственным человеком, который шел в город, навстречу ему, из города, шли сотни людей, и среди них не было ни одного непострадавшего. У одних были выжжены брови и кожа свисала клочьями на лице и на руках. Другие, чтобы пересилить боль, держали руки над головой, как будто несли что-то на вытянутых руках. Третьих все время рвало. На многих болтались какие-то лоскутья вместо одежды, а на других вообще ничего не было. Ожоги оставили на обожженных телах следы лямок и подтяжек, а на коже некоторых женщин отпечатались цветы их кимоно (это произошло потому, что белый цвет отталкивал тепловое излучение, а черный поглощал его и притягивал к коже). Многие люди, пострадавшие сами, поддерживали своих родственников, которые пострадали еще сильнее. Почти все они шли, низко опустив голову, смотрели себе под ноги, молчали и ни на что не реагировали.

Перейдя через мосты Кои и Каннон (все это время Танимото бежал бегом) и почти достигнув центра города, он увидел, что все дома разрушены и многие горят. Деревья здесь стояли голые, стволы их обуглились. В нескольких местах Танимото пытался пройти через завалы, но каждый раз огонь останавливал его. Из-под развалин раздавались крики, но никто не приходил на помощь. Вообще в тот день люди, спасшиеся после взрыва, помогали только своим родным или ближайшим соседям, они не могли понять масштабов бедствия, и их сочувствия не хватало на всех. Раненые шли прихрамывая, не обращая внимания на стоны, и Танимото тоже бежал мимо. Он сочувствовал людям, заваленным обломками, и ему было немного стыдно, что он цел и невредим, когда так много его соотечественников пострадало, и он молился: «Боже, помоги им и отведи от них огонь».

Тонимото надеялся обойти огонь слева. Поэтому он вернулся к мосту Каннон и пошел вдоль берега реки. Он несколько раз пробовал свернуть в одну из поперечных улиц, но его останавливал огонь, поэтому он взял резко влево и побежал по направлению к Иокогаве, станции на линии окружной железной дороги, которая широким полукругом опоясывала город; по рельсам он дошел до горящего поезда. Теперь размеры разрушения представлялись Танимото такими грандиозными, что он повернул назад и пробежал еще две мили на север, прочь от центра города, к местечку Гион, расположенному у подножия гор. Он все время обгонял сильно обожженных и искалеченных людей. Танимото по-прежнему чувствовал какую-то вину и время от времени поворачивался то налево, то направо и извинялся: «Простите, простите…»

Весь день в парк Асано тянулись люди. Этот частный парк был расположен довольно далеко от места взрыва, поэтому его бамбуковые деревья, сосны, лавры и клены еще не погибли; этот зеленый уголок манил к себе людей. Люди думали, что, если американские самолеты вернутся, они будут бомбить только дома; кроме того, листва деревьев казалась олицетворением прохлады и жизни, а прекрасные декоративные сады с тихими прудами и горбатыми мостиками выглядели такими японскими, такими привычными и безопасными. И еще (как говорили многие бывшие там) людей влекло какое-то древнее неодолимое чувство, заставлявшее искать убежище под деревьями. Вдова Накамура с детьми пришла одной из первых. Они расположились в бамбуковой рощице у реки. Их мучила жажда, и они напились из реки. Их сразу же начало мутить, потом рвать и тошнило весь день. Других тоже рвало. Все считали (возможно, из-за сильной ионизации воздуха, возникшей в результате взрыва атомной бомбы), что их тошнит, потому что американцы сбросили химическую бомбу.

Когда преподобный Танимото со своим ковшиком в руках добрался до парка, парк был уже переполнен, и трудно было отличить мертвых от живых, потому что большинство людей лежали неподвижно, с широко раскрытыми глазами.

Преподобный Танимото решил сделать еще одну попытку пройти к своей церкви.

Он пошел через район Нобори но ему не удалось пройти далеко — сильный огонь снова заставил его вернуться. Тогда Танимото пошел по берегу реки, надеясь найти какую-нибудь лодку, чтобы перевезти через реку тяжелораненых и спасти их от надвигавшегося огня. Скоро он нашел довольно большую прогулочную плоскодонку, вытащенную на берег. Но она являла собой ужасное зрелище: пять мертвецов, полуобнаженных, с жуткими ожогами. Эти люди, очевидно, погибли одновременно, поскольку их позы говорили о том, что все они вместе пытались столкнуть свою лодку в воду. Танимото оттащил их от плоскодонки. При этом он вдруг испытал внезапный испуг, оттого что он нарушает покой мертвецов и мешает им отправиться в своей ладье в мир теней. И он сказал вслух: «Простите меня, но лодка нужна живым». Плоскодонка была тяжелой, но ему все-таки удалось столкнуть ее в воду. Весел не было, однако Танимото повезло — он нашел толстый бамбуковый шест. Он поплыл вверх по течению реки, подвел лодку к самому переполненному участку парка и начал перевозить раненых. Каждый раз ему удавалось взять десять – двенадцать человек, но посредине реки шест уже не доставал до дна, и Танимото приходилось грести шестом, поэтому каждая поездка занимала очень много времени. Он проработал так несколько часов.

После полудня огонь достиг парка Асано. Танимото понял это, когда, возвращаясь со своей лодкой, увидел, что люди перебрались к самой воде. Причалив к берегу, он поднялся наверх посмотреть, где огонь, и, увидев его совсем близко, закричал: «Все молодые люди, которые ранены легко, ко мне».

Послышался шум приближающихся самолетов. Кто-то закричал: «Американцы хотят расстрелять нас из пулеметов!» Пекарь Накасимо поднялся и скомандовал: «Снимите все белые вещи!» Вдова Накамура сняла с детей рубашки, раскрыла зонт и велела им забраться под него. Многие, в том числе и сильно обожженные, отползли в кусты и оставались там, пока не замер окончательно шум винтов разведывательного или метеорологического самолета.

Пошел дождь. Вдова Накамура не разрешала детям вылезать из-под зонта. Капли дождя становились все крупнее и крупнее, и кто-то закричал: «Американцы сбрасывают бензин. Они хотят нас сжечь!» (Эта новая паника подогревалась домыслами людей о причинах пожара, уничтожившего значительную часть Хиросимы: говорили, что один самолет сбросил на город большое количество бензина, а другой каким-то образом поджег этот бензин.) Но капли были явно водяные, дождь продолжался, и ветер становился все сильнее и сильнее, и вдруг — очевидно, в результате конвекции огромной силы, порожденной пылавшим городом, — вихрь пронесся по парку.

Ураган валил огромные деревья, а небольшие вырывал с корнем и подбрасывал вверх. И еще выше в воронке смерча неслись в бешеном хороводе куски железных крыш, дверей, бумаги и обрывки циновок.

Танимото снова стал перевозить раненых через реку.

Лодка, которую он вел, медленно двигалась вверх по течению, вдруг раздались слабые крики о помощи. Среди них выделялся женский голос: «Здесь тонут люди! Помогите! Вода поднимается!» Крики доносились с одной из отмелей. С лодки в отраженном свете все еще продолжавшихся пожаров были видны раненые, лежавшие у самой воды. Прилив уже частично покрывал их. Танимото хотел им помочь, но лодка была тяжело перегружена.

Ночь была душной, и духота казалась еще невыносимей из-за зарева пожаров. Но какая-то маленькая девочка все жаловалась и жаловалась, что ей холодно. Ее укрыли. Они со старшей сестрой пробыли в соленой воде около двух часов, прежде чем их спасли. Кожа на теле младшей девочки была прожжена до мяса, и соленая вода причиняла ей страшные мучения. Ее всю трясло, и она снова пожаловалась, что ей холодно. Отец Клейнзорге попросил у кого-то из сидевших поблизости людей одеяло и укрыл девочку, но ее знобило все больше и больше, она без конца твердила, что ей холодно, а потом вдруг затихла и умерла.

На отмели Танимото нашел человек двадцать мужчин и женщин. Он подвел свою лодку к отмели и предложил им садиться. Никто не двинулся с места, и Танимото понял, что все они слишком слабы, чтобы подняться. Тогда он перегнулся через борт и взял за руки одну из женщин, но ее кожа соскользнула, как перчатки, огромными кусками. Танимото при этом стало дурно, и ему пришлось на минуту присесть. Затем он вылез в воду и, хотя был не очень силен физически, поднял и перенес в лодку нескольких мужчин и женщин. Все они были обнажены. Спина и грудь у них были скользкими, и его передернуло от воспоминания об ожогах, которые он видел в течение дня, — сначала ожоги были желтыми, потом красными и вздувшимися с лопнувшей кожей и, наконец, вечером, загноившимися и зловонными. Из-за наступившего прилива шест уже не доставал дна, и Танимото пришлось большую часть пути грести. На другой стороне реки, отыскав отмель повыше, Танимото взял на руки легкие тела и положил их на берегу вне зоны действия прилива.

К тому времени, когда стемнело, уже десять тысяч жертв взрыва скопилось в госпитале Красного Креста, и д-р Сасаки, совершенно измотанный, бесцельно и тупо бродил по душным коридорам с кипами бинтов и бутылочками дезинфицирующего средства; на нем все еще были очки, которые он одолжил у раненой медсестры; он перевязывал сильные порезы. Другие врачи накладывали компрессы с физиологическим раствором на самые серьезные ожоги. Ничего другого они сделать не могли. С наступлением темноты врачи продолжали работать при свете городских пожаров и свечей, которые держали для них девять оставшихся сестер. Весь день д-р Сасаки не выходил из госпиталя; все, что происходило в стенах госпиталя, было так ужасно, что ему даже не приходило в голову задавать какие-либо вопросы о том, что же произошло за дверями и окнами госпиталя. Потолки и перегородки рухнули; повсюду — штукатурка, пыль, кровь, блевотина. Больные умирали сотнями, но некому было убирать трупы. Кое-кто из медицинского персонала раздавал сухари и рисовые котлеты, но запах мертвецкой был так силен, что мало кто мог есть. К трем часам ночи, после девятнадцати часов непрерывной нечеловеческой работы, д-р Сасаки уже не мог бинтовать раны. Он и еще несколько оставшихся в живых врачей и сестер взяли соломенные матрацы и вышли из здания — тысячи больных и сотни мертвых заполняли двор и улицу, — врачи обогнули здание госпиталя и прилегли в укромном месте, чтобы подкрепиться сном. Но раненые отыскали их меньше чем через час: «Врачи! Помогите нам! Как вы можете спать?» Д-р Сасаки встал и снова принялся за работу. Рано утром он в первый раз подумал о матери. Она была за городом, в Мукаихаре, в тридцати милях от Хиросимы. Обычно он приезжал домой каждый вечер. Д-р Сасаки беспокоился, что мать сочтет его мертвым.

В парке никто из семьи Накамура не мог заснуть; хотя дети чувствовали себя очень плохо, их интересовало все происходившее вокруг. Они были в восторге, когда взорвалось, выбросив гигантский язык пламени, одно из городских газохранилищ. Танимото после долгого бега и многих часов спасательных работ забылся тяжелым сном. Когда он проснулся с первыми лучами солнца и посмотрел на противоположный берег реки, он увидел, что вечером накануне положил гниющие тела пострадавших недостаточно высоко. Прилив затопил их, и у них не было сил отползти; должно быть, они все погибли; он увидел несколько трупов в реке.

Рано утром 7 августа японское радио передало в первый раз очень краткое заявление, которое услышали лишь немногие из тех, кого оно непосредственно касалось, — пережившие бомбардировку жители Хиросимы (если вообще кто-нибудь из них слышал эту передачу). «Несколько самолетов „Б–29“ произвели бомбардировку города Хиросима и причинили значительные разрушения. Полагают, что был применен новый тип бомбы. Подробности уточняются». И уж вряд ли кто-либо из переживших бомбардировку настроился на волну коротковолновой станции передававшей чрезвычайное заявление президента Соединенных Штатов Америки, в котором новая бомба называлась атомной: «Мощность этой бомбы более двадцати тысяч тонн тринитротолуола. Ее взрывная сила в две тысячи раз больше взрывной силы английской бомбы „Грэнд слэм“, которая считается самой мощной бомбой, примененной в истории человечества». Те жертвы атомной бомбардировки, которые вообще могли еще думать о том, что же произошло, говорили об этом в более примитивных, почти детских выражениях — может быть, бензин, разбрызганный с самолета, или какой-нибудь легковоспламеняющийся газ, или большая кассета зажигательных бомб, или же дело рук парашютистов; но даже если бы они и узнали правду, большинство из них было слишком поглощено собой, слишком обессилено или слишком изувечено, чтобы думать о том, что они явились объектом первого великого эксперимента по использованию атомной энергии, который (как о том кричали голоса коротковолновой станции) не могла бы произвести ни одна держава, кроме Соединенных Штатов, имевших столь высокий уровень технических знаний и не поколебавшихся поставить два миллиарда золотых долларов на эту позорную карту.

Утром 9 августа, в две минуты двенадцатого, была сброшена вторая атомная бомба — на Нагасаки. Прошло еще несколько дней, прежде чем люди, пережившие атомную бомбардировку Хиросимы, узнали, что у них теперь есть товарищи по несчастью, поскольку японское радио и газеты очень осторожно говорили о новом странном оружии.

Примерно через неделю после того, как была сброшена бомба, до Хиросимы дошли неопределенные и непонятные слухи о том, что город был уничтожен энергией, которая высвобождается, когда атомы каким-то образом расщепляются надвое. В этих слухах бомба именовалась генси бакудан — эти слова можно перевести как «атомная бомба». Никто не понимал, в чем суть, и никто не придавал этим слухам большого значения, как и слухам о порошкообразном магнии и прочих подобных вещах. Из других городов в Хиросиму доставляли газеты, но они по-прежнему ограничивались очень общими заявлениями. Вот, например, что писала газета «Домен» 12 августа: «Нам ничего не остается, как только признать колоссальную мощь этой бесчеловечной бомбы». Японские физики уже прибыли в город с электроскопом Лаурицена и счетчиком Гейгера: ученые, к сожалению, очень ясно понимали суть всего происшедшего.

Д-р Сасаки, вернувшись в госпиталь после отдыха, попытался классифицировать своих пациентов (больные и раненые по-прежнему лежали по всему госпиталю, даже на лестницах). Работники госпиталя постепенно убирали обломки и мусор. Медицинские сестры и служители начали убирать трупы. Похороны — кремация и установка урны в алтаре — больший моральный долг для японцев, чем надлежащая забота о живых. Родственники опознали большинство погибших в госпитале и около госпиталя в первый день. Начиная со второго дня всем умирающим прикрепляли к одежде клочок бумаги, на котором писали имя. Санитары относили трупы на небольшую площадку поблизости от госпиталя и, положив на поленницу, сложенную из деревянных обломков соседних домов, сжигали. Горстку пепла они вкладывали в конверты из-под засвеченных рентгеновских пластинок, надписывали на конвертах имена покойных и складывали эти пакеты аккуратно и уважительно в штабеля в конторе госпиталя. Уже через несколько дней эти конверты заняли целую стену импровизированного алтаря.

Утром 15 августа в Кабэ десятилетний мальчик Тосио Накамура услышал высоко в небе гул моторов. Он выбежал на улицу и наметанным глазом определил, что летит «Б–29». «Би-сан, Би-сан!» — закричал он.

«Ты еще не нагляделся на них?» — отозвался один из родственников Тосио. И слова эти прозвучали символически…

За долгие годы жизни я побывал во многих странах. В Америке я живу в Нью-Йорке, бываю наездами в Чикаго и Сан-Франциско. Но Нью-Йорк не Америка, так же как Париж не Франция и Лондон не Англия. И вот я вдруг обнаружил, что не знаю собственной страны. Я — американский писатель, пишущий об Америке, — работаю, полагаясь только на память, а память и в лучшем-то случае источник ненадежный, того и гляди получится перекос. Я давно не слышал говора Америки, не вдыхал запаха ее трав, деревьев, ее сточных вод, не видел ее холмов, рек и озер, ее красок, ее теней и света. О переменах, которые произошли в ней, мне известно только из книг и газет. Но мало того, за последние двадцать пять лет у меня исчезло ощущение, какая она, эта страна. Короче говоря, я писал о том, о чем не имел понятия, а, по-моему, для так называемых писателей в подобной практике есть нечто преступное. Разрыв в двадцать пять лет сделал свое дело — воспоминания мои порядком оскудели.

Когда-то я путешествовал в хлебном фургоне — допотопном рыдване с двустворчатой дверью, с матрасом на полу. Я останавливался там, где останавливались или собирались люди, слушал, смотрел, старался все почувствовать, и в результате у меня возникала картина нашей страны, — точности ее могли помешать только мои собственные несовершенства.

И я задумал снова все увидеть своими глазами и попытаться открыть заново эту огромную страну. Только так, казалось мне, можно нащупать истину в каждом отдельном случае и поставить диагнозы, которые лягут в основу истины большого охвата.

Среди всех разнообразных характеристик, приложимых к Соединенным Штатам, возможна и такая: это страна, где живут люди, по счастью довольные собственной жизнью, и люди, по праву недовольные существующим порядком вещей. Из этого исходил я, когда решил провести целое лето, в разъездах и наблюдениях, надеясь, что встречи с различными людьми на их родной почве помогут мне разобраться в причинах такого довольства и недовольства.

Когда все время колесишь по стране, переезжая с места на место, это дает простор наблюдениям — меняется климат, меняются люди вокруг, видишь этих людей и за делом, и на досуге, что позволяет судить о многом. Но в положении странствующего наблюдателя есть и оборотная сторона: ведь несколько часов, пусть даже несколько дней — срок слишком ничтожный, чтобы как следует узнать человека, сойтись с ним на короткую ногу.

Конечно, картина современной жизни США, в ее социальном, экономическом, политическом, нравственном аспектах, складывается в такой поездке из личных впечатлений наблюдателя и не свободна от обычных человеческих пристрастий. Но каждый, кому приходилось путешествовать по Америке, знает, как много нового, неожиданного встречаешь всякий раз наряду со свидетельствами цепкости пережитков старины; а ведь то, что сам видел или слышал, куда убедительней любых философских или моралистических умозаключений.

Мне не в новинку путешествовать по родной стране; за полстолетия я во всех направлениях изъездил Америку на автобусах, легковых машинах, поездах и самолетах. Раз начав эти странствия с юга на север и с запада на восток, я повторял их ежегодно, а иногда и по нескольку раз в год.

Вполне естественно — особенно если речь идет о стране, находящейся, как Америка, постоянно в процессе перемен, — что самое последнее путешествие всегда самое памятное. И сейчас, когда я отсюда, с гор, высящихся над долиной Рим-Вэлли, мысленно возвращаюсь назад, мне кажется, что лучше всего будет собрать кое-какие разрозненные мысли и впечатления и рассказать о них по порядку.

У людей, которые всегда курсируют по улицам, зарабатывая на хлеб, свое отношение к дорогам. Они убеждены, что дороги принадлежат им. И когда эти люди, будь то водители такси или те, кто вообще работает на транспорте, начинают бастовать, у властей есть все основания ожидать на улицах и дорогах рожденную возмущением пиротехнику, в полном объеме. И пусть дубинка полисмена бьет от зари до полуночи, вышибить веру из голов людей ей не под силу. Мэр города может поочередно то исходить лестью, то буйствовать с рассвета до сумерек, но те, кто трудится на улицах, все равно останутся на улицах. Они — хозяева всей улицы, а не только сточных канав на ее обочинах.

Сочный жаргон нью-йоркских таксистов рожден отчасти бытом трущоб, отчасти их вынужденным общением с типами, которыми населена ночная жизнь большого города, и, наконец, странными до причудливости условиями их ремесла. Так вот, на своем жаргоне они говорят: «Что?! Они, падаль, суки, велят нам уматывать с улиц? Начхать на них! Попробуй убери меня с улицы, крыса!»

Стачка шоферов такси Нью-Йорка — явление уникальное в истории американского рабочего движения. На сегодняшний день это самая крупная стачка во всех отраслях промышленности, и ее значение, ее последствия для всех тружеников Америки очень важны. Сорок тысяч водителей оставили свои машины ради того, чтобы организовать независимый, настоящий союз, ради того, чтобы вырваться из смирительной рубашки профсоюза компании. Они наиболее наглядно и ярко символизируют протест американских рабочих, 700 000 которых втянуты в силки профсоюзов компаний. Протест против демагогии и обмана организаций, «представляющих интересы служащих».

…Трио полисменов расположилось бивуаком по ту сторону улицы. Рассвет застал их, когда они с хрустом ломали деревянные планки и кормили ими полыхавший костер. Три «фараона» с красными лицами — три «хари» — делали вид, что им нет никакого дела до таксистов, которые пикетировали гараж Папмели на углу 23-й стрит и Одиннадцатой авеню. Один из полицейских подобрал валявшуюся морковку и кормил ею покрытую попоной лошадь. Он демонстративно повернулся спиной к забастовщикам. По другую сторону улицы таксист Луи Чезнар с сандвичем из плакатов, хлопавших его по груди и спине, искоса поглядывал на полисмена. «Семнадцать лет у меня вымогали деньги, — сказал мне Луи. — Никогда раньше не видел такой стачки. Самое красивое и интересное в ней, парень, — это то, что мы делаем историю для всего света. Глаза целого мира смотрят на нас, на шоферов Нью-Йорка».

Он шагал взад и вперед по тротуару, в кепке таксиста и видавшем виды пальтишке. Каждый раз, проходя мимо ворот гаража, он заглядывал внутрь. «Что за картина! Что за вид! Нет, ты только взгляни на них, парень, ты только взгляни на них! Двести и еще пятьдесят машин, и все они толпятся у стен».

Блестящие, глянцевитые, сияющие чистотой автомобили, ряд за рядом, выстроились от стены до стены гаража. Фаланги великолепных машин словно замерли в каком-то жутком, противоестественном бездействии.

Переходя от одного гаража к другому, мы с Луи обошли в то утро весь Нижний Манхэттен. По очереди сами стояли в пикетах и проверяли, как идут дела у забастовщиков. Полицейские машины с радиоустановками проносились вверх и вниз по Уэст-стрит. За бульваром призывно трубили из гавани океанские лайнеры. Первые грузовики уже громыхали, направляясь куда-то своей дорогой, но ни одно такси не катилось по улицам. «Посмотри на эту авеню, — радовался таксист Чезнар, — она чистая, будто ее вымыли».

Нью-йоркский таксист — человек, издавна преисполненный мятежного духа. Ярость его зрела исподволь. Каждый полисмен имеет право в любой момент распорядиться его машиной, привлечь для полицейской службы — и без выплаты компенсации. Городские власти повышают его налоги, плату за лицензию, заставляют шофера вывешивать свое фото в машине, приклеивая ему ярлык полууголовника, личности, связанной с преступным миром. Задиристый и независимый по своей натуре, он негодует и возмущается необходимостью жить на чаевые — ведь это всегда несет в себе привкус нищенства. Он нигде не находит заступников — ни у прессы, ни у правительства; и для чего же в таком случае они избирали в мэры Фиорелла[39], который сам себя объявил «другом» шоферов?

Водители такси, если их рассердить, злые люди. Как и все рабочие, которым пришлось долго терпеть, они не отличаются особой изысканностью в обращении со скэбами или собственностью компании. В ходе этой забастовки они выработали свои правила действий. «Воспитательный комитет» («учителя получше, чем профессора из Йельского университета») — это линия пикетчиков, хорошо приспособленных к ведению забастовки такого рода в условиях большого города.

Шоферов-скэбов останавливает красный свет, и тут-то они зачастую и встречаются с целым комитетом «профессоров», которые их поджидали. Кроме звучных обращений, вроде «Крыса!» или «Падаль!», скэб может получить более серьезное наказание, сорванную дверцу, например, или даже увидеть свою машину в языках пламени — этот фокус проделывает зажженная спичка, брошенная в мотор под кожух.

На одном из митингов я стал свидетелем того, как выступал таксист-негр от имени забастовщиков Гарлема.

«Парни, — сказал он, — когда вы говорите, что вы с нами, поймите: это должно быть честно. Поймите это всем сердцем!

Нас обманывали и обжуливали с тысяча восемьсот шестьдесят первого года. Поэтому докажите нам: ведь мы из Миссури[40] Если вы покажете ребятам там, в Гарлеме, что говорите честно и понимаете, что значат ваши слова, то рядом с вами станет самая лучшая в мире боевая команда; ребята, что водят такси там, в Гарлеме, смогут кое-что сделать — они смогут бороться!»

В воздух полетели кепки. Шофер-негр показал рукой, что просит тишины. «Когда мы боремся вместе, когда мы — черные и белые — вместе, люди, да они никогда не смогут остановить нас!..»

После этих слов вспыхнула овация; овацию устроили рабочие, лишь недавно политически неграмотные, и она была бурной. Она означала для меня вот что: упорно вносимые в пролетарскую среду предрассудки, внедряемая в нее ненависть могут исчезнуть за один вечер, когда общая борьба потребует солидарности.

Вернувшись после митинга в штаб забастовщиков (необходимо было поднять перчатку, брошенную шеренгами «синих мундиров», всадниками, автомобилями с радиопередатчиками и ревущими грузовиками), таксист Чезнар обессиленный рухнул на скамью. «Э-эх, прикорнуть бы на пару часиков, — простонал он. — Я уже трое суток на ногах».

Здоровый курносый парень-ирландец — его называли Пондзи — рассказывал о приеме, который встретили таксисты у делегатов окружной конференции коммунистов в Колизее прошлым вечером: «Мы вошли, и коммунисты будто взорвались. Они встали — и много же их там собралось — и начали петь. Мы поднялись на площадку, и они направили на нас прожектор». Толпа вокруг Пондзи слушала его внимательно. «Потом, когда они дошли до припева, они сделали нам коммунистический салют». Его левый кулак — а на него стоило взглянуть — взлетел вверх; движение напоминало стремительный аперкот. «Знаете, что у них за салют? — спросил он, оглядывая помещение. — Хук слева»[41]. И он показывает его снова и снова. Другие в комнате смотрели на него и тоже пытались повторить его движение. Я заметил, как юноша с веточкой вербы на лацкане пиджака (было вербное воскресенье) делал «хук слева». «И потом, — закончил Пондзи свой рассказ, — они стали собирать деньги. Люди, они нагребли столько монет… Почти три сотни целковых дали нам эти красные».

У парня с веточкой вербы удивленно поднялись брови. «Три сотни целковых! — Он сделал несколько „хуков слева“ в воздух. — Если коммунисты с нами, то и я с ними. Левый удар!» — кричал он. Другие подхватили хором: «Левый удар… Левый удар…»

Когда печатаются эти строки, владельцы таксомоторных парков действуют через свои профсоюзы, требуют ареста Орнера и Джильберта[42] по обвинению в подстрекательстве к мятежу. Им грозит смерть, и все сорок тысяч водителей такси добровольно стали их телохранителями. Арестовано сто забастовщиков, многих шоферов избили почти до потери сознания, другие — в больницах… Это открытая классовая война на улицах нашего семимиллионного города.

Недавно я побывал у себя на родине, в штате Пенсильвания. В городе моего детства встретились выпускники нашей средней школы. Я получил несколько писем с приглашением провести вечер со школьными товарищами, с теми, кто были моими одноклассниками четверть века назад. Много времени прошло с тех пор, как мы незаметно исчезли из жизни друг друга, и в первые минуты встречи все испытывали какую-то неловкость и выглядели смущенно. Эти первые минуты прошли в нелегких усилиях распознать своих когда-то юных однокашников в почтенных мужчинах, у которых как-то нелепо и смешно раздалась вширь талия или напрочь исчезла копна волос. Мы изумленно глазели один на другого, с трудом прикрывая по-дружески грубоватым смехом унылый испуг перед неумолимым временем.

Я разглядывал их, моих дорогих однокашников, людей моего поколения. Сентиментальный момент в биографии, но, что касается меня, я всегда отдавал должное сентиментальности.

Что предложила жизнь нам, полным надежд юнцам шумного и велеречивого времени Вудро Вильсона? Я размышлял над жизненным путем, который мы прошли: от президентства Гардинга через годы правления Кулиджа до принесшей стране опустошительное разорение эры Гувера, которого когда-то величали «Великим строителем» А затем «великая депрессия», эра Франклина Делано Рузвельта, вторая мировая война и, наконец, тревожный 1948 год.

Мы устроились в маленькой таверне; в ней, если верить хорошо знакомой с детства мемориальной доске, когда-то ночевал сам Джордж Вашингтон. Заказали виски с содовой и льдом — то, что обычно подают в высоких бокалах. И мой старый друг, чокаясь с нами под мелодичный перезвон тонкого стекла, запел «Добрые старые времена».

Чуть позже он наклонился над столом:

— Послушай, это правда, Джо? Мне сказали, что ты работаешь в коммунистической газете.

— Работаю, Джордж, — ответил я.

— Но ведь это значит, что ты коммунист. Неужели правда?

— Правда, — сказал я.

Он откинулся назад и какое-то время рассматривал меня. В его взгляде сквозили озадаченность и вместе с тем насмешливое любопытство.

— Ты был довольно шустрым и ловким парнем двадцать пять лет назад. Что же, скажи на милость, заставило тебя пойти такой дорогой?

И тут началась беседа, которую лишь на рассвете прервало закрытие ресторана.

— Я решительный противник коммунизма, — предупредил Джордж. — Хотя, — добавил он великодушно, — готов признать, что многого в нем не знаю или не понимаю.

Прежде всего ему хотелось знать, почему же я стал коммунистом.

— У тебя были такие же шансы, что и у меня. Мой отец работал на паровозостроительном заводе. И твой тоже. Ты хорошо учился. И я тоже. Оба окончили колледж. Меня вполне устраивают порядки в нашей стране. Мне нравится моя страна. Мне по душе ее система. И я не могу считать себя неудачником. Получаю жалованье без малого пять тысяч долларов в год. Построил уютный и чистенький домик в пригороде, обзавелся изумительной женой, автомобилем, двумя здоровыми парнишками. Теперь они ходят в колледж. Ты мог бы иметь то же самое. Может, так оно и есть. Но скажи мне бога ради, почему ты коммунист?

Мы снова заказали виски с содовой, и Джордж наклонился над столом, извиняясь.

— Прости, если я, ну как бы сказать, слишком влезаю в душу… Я не за тем. Я просто хочу узнать. Ты меня понял?

— Прежде всего хочу сказать вот что, — начал я свою ответную речь. — Не верь россказням, будто коммунист не любит свою страну. Нет ничего «чужого», «иностранного» в вере в социализм. Разве не близки его идеи тем идеям, что сидели в головах американцев еще сто лет назад? Известно ли тебе, Джордж, что коммунисты в нашей стране были задолго до создания республиканской партии?

Он посмотрел на меня недоверчиво и скептически, а потом расхохотался. Я повторил свои слова.

— Ну что ж, это новость для меня, — сказал он. — Я никогда не слышал такого. Никогда прежде.

Я от души порекомендовал ему книгу, где все об этом хорошо написано: Филипп Фонер, «История рабочего движения в Соединенных Штатах»[43], и сказал, что, если книга его интересует, я могу прислать ее. Он поколебался минуту-другую, а потом согласился.

Я подробно рассказал Джорджу, как глубоки корни социализма в американской почве. Я говорил о Роберте Оуэне, социалисте-утописте, который дважды в 1825 году выступал в палате представителей. Президент Монро и избранный, но еще не вступивший в должность президента Куинси Адамс специально приходили послушать человека, который мечтал о мире, где народ будет контролировать производительные силы общества.

— Самые светлые умы тех дней были сторонниками нового образа жизни, — сказал я. — Такие люди, как Ральф Уолдо Эмерсон, Натаниел Хоторн, Джон Гринлиф Уитьер[44] и многие другие.

Я рассказал Джорджу об Иосифе Вейдемейере, друге Карла Маркса, который вступил в федеральную армию, в ряды северян, и получил свои офицерские эполеты от президента Линкольна. Вейдемейер, коммунист, приехал сюда из Германии в то же самое время, что и семья, из которой вышел Уэнделл Уилки, кандидат на пост президента в сороковом году, соперник Рузвельта.

Я рассказывал о коммунистических клубах, которые были основаны в 1857 году в Нью-Йорке и распространились по всей стране. Об истоках американского социализма — нашем рабочем движении, о Юджине Дебсе, о миллионе голосов избирателей, которые он получил в 1912 году.

— Так что, Джордж, ты видишь — есть множество оснований стать коммунистом в Америке. И в этом нет ничего нового, ничего антиамериканского. В конце концов, как ты думаешь, что мы, коммунисты, защищаем?

— Это ты мне объяснишь, — произнес Джордж.

— Если говорить совсем кратко, в нескольких словах, то это звучит так: общественная собственность на основные ресурсы страны и ведущие отрасли промышленности. Управление ими по плану в интересах народа и для его блага. И что же в этом такого плохого?

Он пожал плечами.

— Итак, Джордж, ты видишь, что были американцы, которые верили в социализм, верили в коммунизм за три четверти века до возникновения Советского Союза. Миллионы людей в Соединенных Штатах жили и умирали с мечтой о том, что наступит день, когда никто не сможет больше копить и тайно хранить огромные богатства. И очень многие не будут больше страдать от нечеловеческой бедности из-за кучки таких, как Джон Пирпонт Морган, Дюпон, владельцы «Дженерал моторс».

Джордж поморщился.

— Нечеловеческая бедность! — воскликнул Джордж. — Большинство у нас не умирает от голода. У нас самый высокий в мире жизненный уровень. Мы живем лучше, одеваемся лучше, чем кто-либо другой в мире. Верно? Я признаю, у нас есть бедные люди, и, конечно, больше, чем их должно быть. Бог тому свидетель. И я могу понять, если кто-то из них интересуется коммунизмом. Но ты? Ты не рабочий. У тебя есть специальность, высшее образование. Как и у меня. У нас уйма возможностей. Почему же ты против нашей системы? Как это случилось? Что сделало тебя коммунистом?

— Это долгая история, — ответил я. — Великий марксист сказал однажды, что каждый человек приходит к коммунизму своей собственной дорогой. Да, прежде всего это — участие в борьбе рабочего класса, но коммунист беспокоится о всем человечестве, о всех рабочих людях, людях-созидателях, независимо от цвета кожи, их убеждений, их происхождения или того места, где они трудятся.

Да, по существу, это — движение рабочего класса, потому что он теперь восходящий класс, каким были когда-то и капиталисты. Теперь капитализм отжил свое, он бесполезен для человека. Сегодня он рождает в мире отчаянную бедность, депрессию и застой, ты знаешь, как приходит депрессия. Он рождает фашизм и войну.

— Как ты стал верить во все эти вещи? — упорствовал Джордж.

И я рассказал ему свою историю.

— В ней нет ничего необычного, многие американцы стали коммунистами по тем же причинам. Ты помнишь, Джордж, я родом из рабочей семьи, и все свои школьные годы я работал. Летом — на судоверфи, потом — на текстильной фабрике. Как и ты, Джордж.

Он кивнул в знак согласия.

— Итак, я знал кое-что о рабочих. Я не мог забыть, что мой отец умер в тридцать восемь лет; он работал в цехе, где производили кислоту. Я до сих пор слышу шаги отца, в резиновых сапогах до самых бедер, помню, как он поднимал тяжелые бочки, которые надломили его здоровье. Я обычно приносил ему судок с обедом и видел своими глазами, как он шлепал по лужам смертоносной кислоты. Я не забыл и не забуду этого. Я помню очереди за благотворительным супом в девятьсот двенадцатом и тринадцатом, как раз перед первой мировой войной.

— Давно это было, — сказал Джордж.

— Погоди, — ответил я. — Это еще не все.

Я напомнил Джорджу о большом буме 20-х годов. О’кей. Новая эра: процветание, «просперити» навсегда. Гувер обещал каждому из нас автомобиль в гараже и курицу в супе. Только храни веру в свободное частное предпринимательство, в Уоллстрит — и мир превратится в лучший из возможных миров.

— Что ж, — продолжал я, — начнем с веры в Уолл-стрит? Так получилось, что мне после колледжа пришлось год поработать на Уолл-стрит. Случайно я получил место в конторе Кун-Леба. Как там говорили, «начинал с самого начала».

Довольно скоро я понял: Уолл-стрит — это огромный игорный стол, игорное заведение с громким именем. Там играют вашей жизнью, вашим будущим, страной.

Год на Уолл-стрит стал для меня хорошим уроком. Но это был лишь первый урок.

Я продержался на этом, с позволения сказать, «высоком» окладе — восемнадцать долларов в неделю — только один год. А потом пошел работать в ежедневную газету. Ты знаешь.

— Как же, читал твои статьи, — сказал Джордж.

— Что ж… Я пришел в журналистику, желая посвятить себя делу, которое требует преданности и самоотверженности. Да, настоящего служения. Так представляли себе работу газетчика многие выпускники колледжа. Я хотел писать правду, и ничего кроме правды.

Уже через несколько месяцев эту «дурь» вышибли из моей головы, когда я описывал забастовку и попытался встать на сторону стачечников. Как репортер, я довольно быстро открыл для себя в нашей муниципальной системе грязь, коррупцию, взятки. «Позор городов» — называл такие вещи Линкольн Стеффенс[45]. Я сам лично видел, как издатель газеты, мэр города и важные шишки из «великой старой партии» — партии республиканцев — каждый субботний вечер делили добычу: взятки от торговцев контрабандным спиртом, от «бутлеггеров» и владельцев веселых заведений с красным фонарем над входом. И дележ происходил за красивым полированным столом в оффисе самого богатого человека в городе.

Как ты знаешь, то же самое происходит в каждом городе нашей страны. Может быть, не всюду так открыто, но, по сути дела, всюду одно и то же. Теперь-то эти вещи давно всем известны, Джордж, но ты прожил вместе с ними так долго, что считаешь их само собой разумеющимися. Будто так всегда и должно быть. И ничего другого быть не может.

И еще один урок, самый серьезный. Катастрофа двадцать девятого года. Я тогда готовил серию статей и объехал всю страну, Джордж. Я видел города. От Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. Я видел американских ребятишек с ввалившимися щеками и мужчин, которые ничего не ели долгие дни. На одной ферме в Индиане я видел фермера — он разрезал свой «форд» на две половины, чтобы сделать экипаж, который бы везла его лошадь. У фермера не было денег, чтобы купить бензин. А в больших городах — в Дулуте, в Чикаго — я писал о матерях, которым пришлось убить своих любимых собак, чтобы накормить мясом голодных детей.

Джордж показал жестом, что не верит сказанному.

— Я видел это, Джордж. В Америке, в те годы — тридцатом, тридцать первом, тридцать втором. Ты, может, не помнишь всех тех событий. Но я видел все это своими глазами. И когда наступит следующая депрессия, неужели нам придется вновь пережить весь этот чудовищный, жестокий хаос?

Я видел, как в Калифорнии сваливали в мусорные кучи апельсины. Как в Айове жгли пшеницу. Как жирный, упитанный скот бродил по полям, когда дети умирали от голода. Да, в самой богатой стране мира.

И кого же все это тревожило? Кто действовал в те годы? Ты действовал, Джордж?

Были в Америке люди, которые действовали. Повсюду в стране, от океана до океана, я встречал группы бедняков; они называли себя «советами безработных». Они вносили мебель своих соседей обратно в маленькие домики, откуда их вместе с детишками выгоняли прямо на тротуары, и им некуда было идти, для них не было места в мире.

А кто же входил в «советы безработных?» Где бы я ни сталкивался с ними, всюду в самом ядре, в самой сердцевине этих групп я находил коммунистов.

Я видел Америку голодных, Джордж, и я видел, что богатым и респектабельным на нее в высшей степени наплевать. Да, в самом деле. Они-то сами ели регулярно.

И, Джордж, оттого, что я любил Америку, любил наш народ, я полюбил и тех, кто делал что-то реальное для Америки. Я полюбил коммунистов. Я пошел к ним, попросил их книги, их программу. Я видел их в действии, в деле; я хотел познакомиться с их идеями. А увидев их в действии, я решил — наплевать на весь вздор нашей прессы и радио, разглагольствующих о «подрывных элементах», «агентах иностранной державы» и тому подобной чепухе. Для меня коммунисты были американцами, которые отказывались мириться с нищетой, бесчеловечностью и искали способ покончить со всем этим. Я читал, я учился, и я стал коммунистом.

Мы не говорим тебе «прощай», дорогой «Уоркер». Мы передаем тебя в надежные руки, в руки нашей новой газеты «Дейли уорлд». Ваша встреча произойдет во время, полное борьбы и надежд. И у «Дейли уорлд» впереди — большая работа.

Дорогой «Уоркер», ты всегда делал все возможное, чтобы помочь народу, когда он боролся со злом. А сегодня наш народ сопротивляется угнетению с решимостью большей, чем когда-либо за все время после окончания второй мировой войны.

Бастуют рабочие. Чтобы добиться более сносного жизненного уровня. Чтобы завоевать уверенность в завтрашнем дне, очистить будущее от призрака безработицы.

Идут в гневных колоннах участники походов бедняков. Они требуют работы, крова и хлеба.

Восстают против второсортного гражданства и бесчеловечных негритянских гетто американцы с темным цветом кожи.

Отказываются надевать военную форму, уезжать на преступную войну во Вьетнам наши молодые парни.

Сегодня сотни тысяч американцев участвуют в движении за мир. Мира хотят массы американцев. И протест их обрел такую силу, что под его мощным, свежим порывом не устоял и глава нашего правительства, один из главных зачинщиков войны: мистер президент решил освободить от своего присутствия Белый дом и вернуться в Техас[46].

Массы американцев размышляют о своем будущем, дорогой «Уоркер». Идеи социализма весенним разливом растекаются по всей планете. И будущее принадлежит народу, как ты его понимаешь, — тем людям, кто зарабатывает себе на жизнь честным трудом.

Рабочий класс и ты, его газета, как верные союзники, сражались плечом к плечу во многих битвах, дорогой «Уоркер» И память уносит меня в те дни, когда ты только родился.

Вначале ты был всего лишь еженедельной газетой. Но все новые и новые друзья собирались вокруг тебя, и после окончания первой мировой войны ты вырос в ежедневную газету. Произошло это в Чикаго.

Большой город, обдуваемый ветрами с Великих озер, в то время по праву называли «мировой скотобойней». Но город был также резиденцией короля преступного мира Аль-Капоне, который сдавал напрокат своих головорезов предпринимателям, стремящимся загнать профсоюзы в угол. То были мрачные, страшные дни для рабочего класса Америки. Голод, «клаб» — дубинка полисмена и пуля гангстера — все это, казалось, сокрушило профсоюзы Американской федерации труда. Но ты сражался в боевых рядах рабочего класса на передовой, дорогой «Уоркер». Гангстеры охотились за тобой. И я отлично помню, как они едва-едва не расправились с начальником твоего отдела распространения молодым парнем Джеком Маккарти…

Гангстеры действовали заодно и в союзе с «Чикого трибюн» реакционера Паттерсона и с херстовскими изданиями. Они отнюдь не желали видеть поблизости «Уоркер», рабочую газету. И как только Джек вошел в бюро, где собирались распространители газет Чикаго, грохнул выстрел: высказался револьвер, спрятанный в кармане одного из «джентльменов удачи». Пуля, свистя, рассекла воздух рядом с Джеком, который прыжком бросился к лестнице, ведущей вниз.

Ты был с рабочими в доброй тысяче линий пикетчиков, дорогой «Уоркер», с тех пор как впервые стал слышен твой голос. И в каждой стачке, которую мне довелось наблюдать, у тебя было огромное и неоспоримое преимущество над твоими соперниками — газетами капиталистов. Рабочие всегда знали: ты на их стороне. В обычное, ничем не примечательное время рабочего порою может сбить с толку пропаганда его врагов. Но он всегда неминуемо обращается к тебе, когда борется с боссом.

Я видел своими глазами, как рабочие приветствовали тебя в эпоху голодных походов «великой депрессии». Я видел, как рабочие приветствовали тебя во время кампаний за создание Национального союза моряков, Объединенного союза рабочих-сталелитейщиков и других производственных профсоюзов. И я вновь увидел это прошлой зимой во время забастовки рабочих медных рудников.

Я гордился тобой, дорогой «Уоркер». И я довольно скоро понял: самое лучшее, когда приходишь в новый отряд пикетчиков, — без промедления вручить рабочим свои журналистские верительные грамоты: удостоверение редакции «Уоркер», их газеты.

Я осознал это впервые туманным, пасмурным утром в «шоколадном городе» Херши, штат Пенсильвания. Пикеты вначале приняли меня довольно враждебно. Они по ошибке полагали, что я репортер из «Гаррисбург пэтриот», антирабочей газеты, которая палила по стачечникам клеветой. Но как только узнали, что я из «Уоркер», немедленно пригласили меня в свою рабочую столовую позавтракать с ними. Они хорошо знали, кто их друзья, хотя прежде никогда не бастовали.

Я отчетливо помню, как обожгли меня холодные и пристальные взгляды, когда несколько лет спустя после этой стачки я вошел в негритянское похоронное бюро в Монро, штат Джорджия. В комнате толпилось человек сорок — мужчин и женщин, разгневанных и убитых горем одновременно. Они пришли оплакивать двоих издольщиков и их жен, которых линчевали за день до этого. Воздух, казалось, пропитывала настороженная напряженность, и ситуация была не из легких. Но атмосфера изменилась словно по взмаху волшебной палочки, когда я произнес: «Я из „Дейли уоркер“», — и юноша-негр сказал людям: «Он наш друг».

Ты, конечно, имел и врагов, дорогой «Уоркер». Их было немало среди эксплуататоров чужого труда и их агентов, разбросанных в народе. Они никогда не прекращали попыток избавиться от тебя. И работники твоей редакции не раз оказывались под шквальным огнем.

Однажды я видел, как враги избивали редактора Кларенса Хатауэя в Мэдисон-сквер-гарден. Они размахивали стульями, как полисмены — дубинками, когда напали на твоего редактора во время массового митинга протеста против австрийских фашистов.

Многие погибли в борьбе с фашизмом. Одного из работников твоей редакции, Джона Скотта, сразила в Испании фашистская пуля, когда он боролся против франкистов в рядах бригады Авраама Линкольна. Другой журналист из «Уоркер», Джо Норт, твой корреспондент на передовой, остался в живых после наступления на реке Эбро. Но твой корреспондент едва избежал расстрела карательным отрядом франкистов в мадридской темнице.

Нужна была немалая смелость и для того, чтобы сражаться на внутреннем фронте, здесь, в Америке, в пору, когда буйствовал фашист Маккарти. Я думаю о таких людях, как Джим Дольсен и Билли Аллен, твоих корреспондентах в Филадельфии и Детройте.

Ты помнишь, когда Джим много лет назад вернулся из-за границы, он обратился с необычной просьбой. «Пожалуйста, пошлите меня в самый трудный район», — сказал он.

В ответ ему тогда назвали Питтсбург, город, где всем ворочали стальные тресты и миллиарды семьи Меллон. Джим не только освещал для печати ход классовой борьбы в городе металлистов. Он помогал строить организацию твоей партии в этом городе и помогал заложить основу для создания профсоюза сталелитейщиков.

А как твои враги ненавидели Билли Аллена?

Билли никогда не покидал рабочих в беде. Его любовью к белым и черным строителям автомобилей и к их водителям согрето все написанное для тебя, «Уоркер».

Боссы отомстили Билли, приговорив его к пяти годам тюрьмы по фашистскому закону Смита. Но заговор врагов сорвался. Длительная кампания протестов убедила на этот раз Верховный суд взглянуть в глаза истине. И приговоры Джиму, Билли и многим другим друзьям «Уоркер» были отменены.

Америка в большом долгу перед тобой и твоими друзьями, дорогой «Уоркер». Твоя роль стала решающей в организации массовых профсоюзов. Ты подарил немало демократических завоеваний нашей стране. Ты многое сделал, стараясь изменить ход истории Америки.

Враги никогда не оставляли тебя в покое, никогда не забывали о тебе. Пять лет они держали в тюрьме твоего издателя Бенджамина Дэвиса, негритянского лидера-коммуниста, вместе с другими руководителями партии. И они нанесли тебе новый удар 27 марта 1956 года, после того как товарищ Дэвис вышел на свободу.

Удар на этот раз нанесли люди министра финансов Диллона, реакционера и банкира с Уолл-стрит. Пиратским рейдом налетела саранча на редацию «Уоркер». Она захватила и опечатала все имущество редакции. До тех пор пока мы не уплатим подоходные налоги на получаемые «доходы».

У нас не было никаких «доходов». И пираты из министерства финансов отлично знали это. Твой ежегодный платежный дефицит покрывали пожертвования твоих читателей, белых и негров. Налетчики просто-напросто пытались задушить тебя. Они, впрочем, и не скрывали этого: «С вами покончено, вы больше не сможете выпустить ни одного номера».

Но тебя нельзя было сокрушить. Мы нашли новые пути, чтобы продолжать нашу работу. Мы не прервали издание нашей газеты ни на один номер. Администрацию Эйзенхауэра бомбардировали протестами. И налетчики вскоре очистили редакцию, оставив после себя пестрящие пятнами папки для так и неначатых судебных дел.

Не всегда, однако, удары врагов били мимо цели. На время им удавалось кое-чего добиться.

В 1958 году «Уоркер» снова стал еженедельной газетой. Но массы опять начали пробуждаться. Росло стачечное движение.

Движение за мир пускало корни во всех частях страны. Борьба темнокожих американцев волновала весь мир. Именно в это время ты вновь проявил свою жизнестойкость.

С шестьдесят первого года накал борьбы народа за свои права все более нарастал. И положение дел в мире стало куда серьезнее. Газета авангарда рабочего движения больше не может справиться со своими задачами, выходя дважды в неделю. Наша газета вновь расправляет крылья — она становится ежедневной. Это будет единственная ежедневная рабочая газета на английском языке в Западном полушарии. И первые номера «Дейли уорлд», которые выйдут вслед за этим прощальным номером «Уоркера», превратятся в бесценные экспонаты в музеях Социалистического Будущего.

Мистер Линдсей, мэр Нью-Йорка, очень занят. Он бьет на эффект. Он организует еще один крестовый поход против торговли телом на улицах. Мне пришлось наблюдать десятки таких крестовых походов с тех пор, как много лет назад я писал о заседаниях и приговорах суда, разбиравшего дела проституток. Всегда жертвами оказывались на поверку сами женщины-рабыни, а не их хозяева, оптовые торговцы сексом, рабовладельцы нашего времени. И движение по магистрали секса вскоре вновь шло полным ходом.

Нынешний крестовый поход строго ограничен территорией определенного района. Это — центральный район Нью-Йорка, Таймс-сквер, он вырождается, по словам полицейского Патрика Мэрфи, в «распущенный город, гниющий из-за проституции».

Здесь, в этом районе, видишь сотни женщин — и с темным, и с белым цветом кожи, — которых бедность и вездесущие торговцы наркотиками довели до цепких объятий сводников.

Их можно увидеть перед любой витриной на Таймс-сквер, в цветастых блузках и забористого покроя брючках. К лицам их приклеены фальшивые улыбки, но они не в силах скрыть всю безысходность жалкого положения этих несчастных. «Нью-Йорк таймс» поместила моментальный снимок типичной секс-рабыни — движимой собственности сводников — в тот момент, когда она бродила по Таймс-сквер вместе с другими участниками парада обнаженной плоти. А ведь фотокамера могла щелкать и на 43-й Уэст-стрит, той самой, где издается газета Артура Сульцбергера[47]. Там тоже находится торговый центр такого рода, рынок, на котором торгуют человеческой плотью.

«Нью-Йорк таймс» надеется привести в порядок свой фасад, но отнюдь не надеется покончить с проституцией. Она полагает, что все попытки пресечь то, что она называет «древнейшей профессией нашего мира», тщетны и бесцельны. И «Нью-Йорк таймс» 13 июля в редакционной статье посоветовала городу Нью-Йорку «изучить преимущества легализованной проституции», воспользовавшись при этом опытом штата Невада.

Какого же рода примеры дают узаконенные публичные дома Невады, мистер Сульцбергер? О каких «преимуществах» идет речь? Мы предлагаем вам почитать «Уорлд мэгэзин», приложение к нашей газете. Вы узнаете из его материалов, что должностные лица в Неваде, которым поручено заботиться о благосостоянии населения штата, заниматься вопросами его быта, рекомендуют женщинам из бедных семей торговать своим телом, чтобы оплатить счета. Все это вполне законно, утверждают подобные сводники и поставщики живой плоти, состоящие на официальной службе.

Редакционная статья в «Нью-Йорк таймс» — постыдная капитуляция. Она ясно показывает, в какие тупики зашла мораль и этика капитализма на его последней, загнивающей стадии — стадии империализма. Но за спиной организаторов нынешнего крестового похода стоит бизнес, а не мораль и этика. И район Таймс-сквер был избран объектом крестового похода отнюдь не случайно. Дело в том, что он, по словам мэра, «уникальный международный центр туризма и бизнеса».

Проституция сама по себе — большой бизнес. На нем жиреют сводники, короли индустрии порока, политиканы и полисмены. Но бизнес в других отраслях страдает в «распущенном городе, гниющем из-за проституции». И судья Морис Л. Швальб издает воинствующий клич — призыв к крестоносцам выступить в поход. Он заявил в уголовном суде:

«Они (проститутки) подвергают риску и ставят под удар бизнес — капиталовложения в театры, рестораны и отели». Судья добавил, что «число пораженных венерическими болезнями достигло угрожающих размеров». И чтобы придать больший вес своим словам, показать, что он не тратит слов попусту, он держал за решеткой двух молодых женщин и не выпускал их на поруки — явно пренебрегая восьмой поправкой к конституции Соединенных Штатов.

К сожалению, и газеты, и судьи, и полиция молчат о причинах оживленного движения по магистрали секса. Полицейский Мэрфи признает, что «проституция неуклонно растет». Но он утаивает тот факт, что она растет наряду с безработицей и инфляцией военного времени.

Я вспоминаю о первом судье, с которым я, тогда еще молодой репортер, столкнулся много лет назад. Я вел хронику западной части Нижнего Манхэттена. В моем районе на Шестой авеню находилось старинное здание из красного кирпича. Это был суд, где разбирались дела проституток. Уличных женщин судили здесь без присяжных. И во время моего первого визита судья Херберт пригласил меня в свою судейскую камеру. Херберт, человек почтенного возраста, старался говорить со мной в отеческом тоне. Я напомнил судье о его собственной юности, когда он пришел в город, имея всего лишь тридцать долларов в кармане. Он сказал: «Вы преуспеете в жизни, как преуспел я, если будете усердно трудиться и избегать женщин и спиртного». Затем он сказал, что хочет сообщить мне честно и откровенно все о тех женщинах, которых он отправил в тюрьму. Чтобы я правильно понял, кто они такие. «Вы можете прочесть, что они — жертвы бедности. Это не так. Они просто порочные, развращенные создания».

Я не мог согласиться с этим. Я читал и перечитывал шедевр Виктора Гюго «Отверженные». Меня тронула история Фантины, оставшейся без места фабричной работницы, которая торговала собой, чтобы накормить своего ребенка. И я понял обжегшие сознание слова Гюго: «Говорят, что рабство упразднено европейской цивилизацией. Это заблуждение. Оно все еще существует, но теперь его тяжесть падает только на женщину, и имя его — п реституция».

Я увидел такое рабство в Нью-Йорке. Надсмотрщиками над рабынями были сводники, те, кто околачивался в коридорах храма правосудия. Они никогда не попадали под арест. Ни разу не побывала под арестом и ни одна «мадам» в тот год, когда я вел судебную хронику. Рабовладельцы были боссами, королями индустрии порока. Они пользовались правом неприкосновенности.

Я никогда не слыхал, чтобы судья спросил заключенную, что довело ее до такой жизни. Не заставлял он ее и назвать имя сводника, который завлек ее в ловушку. В этом судьи не были заинтересованы. Судьи и детективы из дежурных полицейских нарядов, вылавливавших проституток, со скучающим видом проводили так называемые «судебные разбирательства». Но порою та или иная женщина словно взрывалась. Я помню, как молодая девушка-ирландка по имени Лаура начала пронзительно кричать на Херберта, когда ее уже собирались увести. Это была бледная и очень стройная, тоненькая девушка, с золотистыми локонами. На вид ей было лет девятнадцать или двадцать. Судья сопроводил свои «90 дней!» традиционным советом. «Будь доброй, благонравной девушкой, Лаура, когда ты выйдешь отсюда». Совет был дан в обычной манере, с утомленным видом. Девушка не смогла примириться с лицемерием судьи и закричала в ответ: «Как же я смогу быть доброй и благонравной, если на те центы, что платят в магазине, не проживешь?»

«Она еще новенькая в нашем бизнесе», — сообщила позже хозяйка заведения.

Когда я позвонил в газету и передал изложение этой истории, то в ответ услышал от редактора хроники ночных происшествий: «То, что говорит потаскуха, не может стать информацией на нашей полосе. Подождите, пока появятся солидные, стоящие посетители». Прошло немного времени, и я смог получить такой материал. Это произошло, когда в суд прибыли две дочери президента Вудро Вильсона. Они были одеты словно собрались на вечер с благотворительными целями и, устроившись по обе стороны от судьи, смотрели на своих несчастных сестер.

Как-то после обильного возлияния адвокат сводника разговорился со мной и Биллом Болджером — тоже репортером. Адвокат любил говорить о своей юности, проведенной на ферме в Айове. «Какие счастливые деньки были у меня до того, как я связался со всем этим», — была его привычная фраза. Но на сей раз он напился куда сильнее, чем обычно, и соответственно разоткровенничался больше, чем обычно. «Мне до чертиков надоел этот бизнес», — сказал адвокат во время перерыва судебного заседания. «Почему же вы не бросите его?» — спросил я. «Я не могу. Они купили меня», — ответил он. Адвокат не объяснил, как «они» приобрели его, но начал оправдываться. «Я знаю, как вы все это понимаете, — сказал он. — А между тем вы тоже не в силах справиться со сводниками. И я сам их не люблю, но они — не самые худшие люди в нашем мире». «А кто же хуже?» — спросил Билли. «Люди из наряда, вылавливающего проституток, — ответил адвокат. Они гребут деньги. Они и есть настоящие сукины дети».

И здесь пора вспомнить Джонса, дородного верзилу шести футов роста, крикливо, но безвкусно одетого, с бриллиантами в галстуке и на пальцах. Джонс был довольно активен в наряде по борьбе с проституцией, который подчинялся полицейскому инспектору. Он каждый месяц доставлял десятки бедных женщин. Я был рад позабыть о Джонсе, когда перестал вести хронику этого района и покинул его. Но десять лет спустя произошло следующее. Лишь только моя жена и я устроились в комнатах, которые мы сняли в Коламбиа-хайтс в Бруклине, как за квартирной платой явилась знакомая фигура. Это был Джонс — на тридцать фунтов массивнее, чем прежде. «Купил два дома», — сказал он. Я вспомнил, что другие полисмены называли Джонса «добытчиком», то есть тем полисменом в наряде, кому инспектор поручает все расчеты. Мы быстро переехали в новое место.

Джек, молодой полисмен с заливающим лицо румянцем, тоже из наряда по борьбе с проституцией, производил арестов больше, чем кто-либо другой. Ночь за ночью он патрулировал одни и те же участки на Бродвее. Когда я спросил, почему его не опознают — ведь он бывает в одних и тех же местах, Джек ответил: «Девочки постоянно меняются. Каждые шесть месяцев можно собирать новый урожай». Когда же я поинтересовался, что происходит с ними, он ответил улыбаясь: «На кладбище Гринвуд-семитри столько новых могил…»

Полицейские из нарядов по борьбе с проституцией всегда давали показания, что арестованные приставали к ним на улице. Я сомневался в этом и как-то спросил Тони, высокого, костлявого детектива, не пристает ли на улице он сам. «Конечно, — ответил он, — но я не могу сказать об этом в суде. В первый раз я так и сделал, и тогда судья послал меня к черту, задал головомойку, а ее освободил».

Заключить я хочу вот чем. Есть на земле страны, где вовсе нет нарядов по борьбе с проституцией, нет публичных домов и нет уличных женщин. Я видел такие страны — Советский Союз, другие социалистические государства. И в Соединенных Штатах мораль возродится, когда у народа здесь будет полная занятость, будет социальное обеспечение в любом возрасте — от колыбели до смертного часа. Когда народ будет владеть тем богатством, которое создает своими руками.

В 1915 году перерезали ленточку, вылетела, хлопнув, пробка из шампанского — родился Майами-Бич. Скромный островной поселок стал городом. Остров — на девять десятых тропические заросли — тянулся вдоль побережья, от молодого в ту пору города Майами его отделяла бухта Бискейн. В 1868 году, когда Генри Лам впервые увидел остров с борта шхуны, место здесь было самое дикое; кокосовые пальмы на песке, у воды мангровые заросли на болотах, карликовые пальмы в трех метрах от берега.

Но к 1915 году остров уже стал золотым дном. Джон С. Коллинз, садовод из Нью-Джерси (его именем названа одна из улиц), создал плантации бобовых и авокадо; некто Карл Фишер, миллионер из Индианы (изобретатель престолита), купил у Коллинза большие участки, доставил машины, рабочих и даже двух слонов, расчистил заросли, засыпал болота, слепил островки для жилья из поднятых со дна залива камней и песка, а естественные островки, побольше и поближе к главному острову, благоустроил: замостил улицы, построил тротуары и прочее. Так что в 1968 году, через сто лет после того, как Лам увидел берег, значительная часть береговой полосы спряталась под асфальтом и белыми домами — роскошными белыми отелями и оштукатуренными белыми «клоповниками». Сперва сотни, а затем и тысячи акров бывших зарослей превратились в улицы — землю скрыли мостовые, белые тротуары, белые дома. Словно изо дня в день в течение полсотни лет слой за слоем наклеивали клейкую ленту на буйную шевелюру. И наследие выкорчеванных, некогда буйных зарослей нависло над городом Майами-Бич ядовитой влажной жарой. Призраки загубленной растительности испускали под асфальтом беззвучные стоны, и они поднимались вверх проклятием тропиков — свинцовой невидимой испариной, которая исходила от самой земли, просачиваясь сквозь спекшийся асфальт, и вместе с горячим воздухом заползала в легкие, словно рука в резиновую перчатку…

От автора

Эта книга — отнюдь не научный обзор. И она вовсе не является попыткой сделать исчерпывающие выводы — радостные или печальные — относительно Чикаго или какого-нибудь другого американского города. Она не содержит ни оптимистических восторгов, ни пессимистического скепсиса. Просто один человек, вооруженный магнитофоном и гонимый бесом любопытства, целый год бродил по городу то там, то тут, пытаясь узнать мысли ничем не примечательных людей — их мысли о себе, о прошлом и настоящем, о городе, об обществе и о мире в целом.

Насколько я себя помню, мое отношение к Чикаго всегда было двойственным. (Мне было десять лет, когда я приехал сюда, а сейчас мне пятьдесят четыре.)

Я бродил в поисках обнаженной мысли города, не пользуясь каким-либо определенным методом или приемом. Я знал, что мой поиск приведет меня и в пригороды, и в центр города, и на окраины, сведет с людьми богатыми, бедными, среднего достатка. Каждому есть что сказать о городской жизни в двадцатом веке. Это относится и к мойщику окон, совсем недавно попавшему в класс обеспеченных, и к двум агентам рекламного агентства, один из которых так же горячо любит свою работу, как другой ее ненавидит; и к замученному маляру-домовладельцу, который видит залог своей респектабельности в том, что в его районе может поселиться не всякий, и к жене бывшего юрисконсульта с Уолл-стрит, которая рискует своей респектабельностью, добиваясь интеграции своего района; к существующей на пособие матери-одиночке, которая ищет красоту жизни, и к хорошо зарабатывающему сталевару, для которого красота жизни потеряна; к шоферу такси, который в поисках утраченной мужественности вступает в общество Джона Берча, и к школьной учительнице, сохранившей свою человечность; к супружеской паре из Аппалачей, которая чего-то добилась в большом городе, и к мастеру с завода автомобильных кузовов, который ничего не желает добиваться; к слепой женщине, которая видит, и к зрячей девушке, которая не видит; к тем, кто плывет по течению, и к тем, кто плывет против него.

Живет в одном из муниципальных домов Роберта Брукса на Ниэр-вест-сайд. Квартира прилично обставлена, в духовке пеклись пироги, повсюду лежали книги.

Не нравятся мне все эти пособия. Я ни от кого и цента не взяла бы. И не собираюсь растить своих детей на пособие. С какой стати? В Америке хватит денег, чтобы я могла заработать на их воспитание. Сейчас сыну семнадцать, а дочке двадцать один год. И я никогда никаких этих подачек не принимала. Как бы я тогда научила своих ребят понимать, какое это удовольствие — чего-то добиться? Вы знаете, что будет, если я сяду на это пособие? Каждый мой расход будет уже наперед оговорен — мы даже не сможем, к примеру, поехать в зоопарк, потому что надо платить за проезд.

Вот сейчас мы заработали какие деньги, приносим их домой и говорим:

— Ладно, этой получкой будет распоряжаться Мелвин, а следующей — Корина.

— А что мы на этот раз сделаем? Кажется, надо платить за квартиру? — спрашивают они.

— Нет, — говорю я, — на этот раз платить не будем.

— Ну так пойдем посмотрим какое-нибудь ревю?

А я скажу:

— Да, пожалуй, в этот раз можно и сходить. Встретимся в городе, когда я кончу работу.

А после работы я забегу в магазин, куплю фунт какой-нибудь дешевой карамельной смеси. И встречусь с ними у входа. Значит, из этой получки истрачено пять долларов с лишним. Мы можем себе это позволить раз в два-три месяца. Или еще роже. У меня есть корзинка, посуда и все прочее для пикников. Все это очень нужно — чтобы дети бывали повсюду и видели, что проиходит на свете.

Я проработала в больнице Уэсли около одиннадцати лет санитаркой в кабинете физиотерапии. Работала неполный рабочий день, а вечером училась в школе медицинских сестер. Там одна женщина очень хорошо ко мне относилась. Она все говорила: «Люси, почему бы тебе не получать пособие, пока не кончишь школу? Брось ты эту свою гордость». Может быть, я и не совсем еще понимала, про какую гордость она говорила, но только я бросила учиться. Знаете, ведь сколько накручено вокруг этого — вот, наверное, почему бросила… Уж больно много шуму, а эти разговоры о деградации негров… понимаете?

Черт, мы и впрямь бедны, как церковные крысы. Каждый день считаем гроши, только не переживаем из-за этого. Когда я получаю деньги, мы в точности знаем, чем будем питаться следующие две недели. Я покупаю то, что идет по распродаже. Вот сегодня, к примеру, у нас на обед свиные ребра. И прекрасно. Свиные ребра с кислой капустой.

Больница, где я работала, очень модная. Там лечатся те, у кого есть деньги. Мне было очень интересно. Как одеваются! Я для развлечения представляла, как бы я выглядела в такой роли. Ну, конечно, я продолжала читать, так сказать, для самообразования…

Все называют тебя только по имени — студенты… ну абсолютно все. Видите ли, в этом есть своя линия, чтобы негры знали свое место. Но я из тех негров, которые научились противоречить, потому что я читаю такие вещи, как «Американская дилемма», и повсюду хожу с какой-нибудь книгой. Я им по-всякому шла наперекор. Я их почти терроризировала.

Знаете, стоило мне войти в лифт, и начиналось: «Что ты читаешь? Что ты читаешь? Что ты читаешь?» (Смеется.) И мне это начало нравиться. Я страшно веселилась. Прямо ужас на них наводила.

Чего же они боятся?

Ясное дело — вы же им разбиваете эти, как его, стерео… типы вроде того, что все негры невежественны, что они, мол, не хотят читать — не хотят делать того, не хотят делать сего, палец о палец ради себя не ударят. А когда они видят, что ты вот хочешь и делаешь… Понимаете? Их ведь не негры заботят, они за себя боятся. А когда я по-настоящему хочу доконать их, знаете, что я делаю? Я просто уставлюсь на них и глаз не отвожу. Они так и корчатся от страха. (Смеется.)

Я теперь убедилась, что негритянка может сделать все, что захочет, если у нее хватит выдержки.

Чего я больше всего жду? Чтобы дочь родила ребенка. Это будет ее первый. Замуж она вышла неудачно. Я хочу, чтобы она кончила колледж. Ей это будет нужно, чтобы помочь своему ребенку, чтобы воспитать его. Мне только и остается один интерес — чтобы был внук, чтобы я ему помогала. Разве не здорово? Знаете, я смогу сделать так, чтобы он захотел заниматься живописью, музыкой, литературой — всем тем, что освободит его душу.

Что ж, деваться некуда. Сейчас больше всего нужны знания. И чувства. Видите ли, есть такая вещь, как настрой чувств. Дружелюбный или враждебный. И если у тебя этого нет, детка, то все — ты мертв.

Работает в редакции журнала, популярного у молодежи, далекой от политики. Работа легкая и хорошо оплачивается. Она из рабочей семьи и изредка навещает мать и двух младших братьев. Снимает квартиру в новых домах на Ниэр-норт-сайд, где квартирная плата довольно высока. Помолвлена со Стивеном, студентом-медиком.

Я не замечаю, что творится в мире. Мне все это давно надоело. Я даже не знаю, что я чувствую. Я всегда вежлива и приветлива, но люди что-то во мне замечают. Не знаю, может быть, они мне не нравятся. Может быть, я считаю себя выше их. Не могу сказать, что есть кто-то, кого бы я любила или уважала. Происходящие в мире события меня не волнуют. Мне просто неинтересно. Мне безразлично. Конечно, я должна бы интересоваться — это просто ужасно. (Смеется.)

Вьетнам? Нехорошо, правда? (Негромко смеется.) Я видела фильм про Вьетнам, там показывали настоящие бои. Все выглядело очень нелепо — какое-то сборище детей. Было как-то неловко смотреть — люди по-настоящему стреляли, кричали. Я видела Вьетнам — один раз посмотрела на карте. Вьетнам будет меня беспокоить, если моего брата призовут в армию. А больше никак.

Мой интерес в жизни — это я сама. Нехорошо, конечно. Но читать газеты мне не хочется. Если я что-нибудь узнаю, то только от других людей.

Я надеюсь, что смогу добиться того, чего хочу. Выйти эамуж за преуспевающего человека. Хайленд-парк[56], двое детей. Хотя не могу сказать, что очень люблю детей. Сидишь в комнате, и вдруг вбегают пятеро ребятишек, и все бросаются к какой-нибудь другой женщине, а не ко мне. И собаки тоже.

Ближайшие два-три года меня очень беспокоят. Вот я трачу столько времени и чувств на мои отношения со Стивеном — и вдруг из этого ничего не выйдет! Это было бы ужасно! Просто не знаю, как я тогда буду жить. Скорее всего, найду кого-нибудь еще и буду так же счастлива.

Меня ничто не трогает. Удивляюсь, почему мне все безразлично. Атомная бомба меня не беспокоит. Газет я не читаю. От меня ведь ничего не зависит, вот я и не беспокоюсь! Сейчас самое главное — это Стивен и я. Весь остальной мир пусть хоть провалится в тартарары.

На месте бога я бы создала мир, где было бы много таких, как я. (Смеется.) Нет, нет, я бы оставила его таким, какой он есть. Без войны не обойтись — войны были во все века, по-видимому, из них все извлекают какое-то удовольствие.

Если бы у человечества отняли войны, было бы скучно. Все стало бы однообразным.

Мне нравится дом, в котором я живу. Очень нравится. Когда я езжу навещать мать, то от людей в автобусе меня тошнит. Людей на Мичиган-стрит[57] я уважаю больше. Родной дом вызывает у меня отвращение.

Конечно, очень жалко, что я не нравлюсь неграм и не нравлюсь детям и что собаки никогда ко мне не ластятся.

Он стоял около своей сосисочной на одной из улиц Норт-сайда. Он глядел в небо. «Думаете, будет дождь?» — спросил я. «Да нет, смотрю вон на те многоэтажные дома, — ответил он, — были бы они моими!» Во время разговора угостил меня тремя пятидесятицентовыми сигарами.

Люди вроде меня — это самое ядро улицы. А те, кто поселился тут недавно, — все эти «новоиспеченные Джонни» — не знают ни района, ни чем он дышит. Я прожил в Чикаго всю свою жизнь, здесь родился и здесь вырос. Мой отец играл на бирже, иногда успешно, а большей частью нет. А я бывший профессиональный боксер.

Школу я не кончил и считаю, что ничего не потерял. В школе ничему не научишься. Если чего и наберешься, то только на стороне. Вот парень ходит в школу, кем он хочет стать? Врачом? Юристом? А это самые крупные воры в нашем обществе. Один законно крадет, а другой законно убивает. Дерут сколько хотят, а дядю Сэма обжуливают и не выплачивают, что ему положено[58]. Таких, как я, они хотели бы упрятать за решетку. Потому что я из принципа посвятил себя одному занятию: отбирать деньги у неквалифицированных дилетантов, которые зарабатывают их с помощью блата. Вот этим я и занимаюсь, и тут я специалист. Я не тружусь в поте лица. И поклялся никогда больше не вкалывать. На улице целый миллион людей, которые только и ждут, чтобы их обобрали, — их и следует обирать, и их обязательно оберут.

У меня и у моих братьев одинаковая философия. Мы ставим капкан и хватаем тех, кто в него попадется. Это все люди биологически либо физически не приспособленные. Они верят тому, что читают в газетах, и все они читают романы, и все напуганы. Мы продаем две вещи: мы продаем страх, и мы даем им уверенность, какой они никогда в жизни не знали. И забираем у них то, что они имеют. И они отдают с охотой и готовностью.

Откуда у них эти деньги? Унаследовали? Женились на дочке босса? Какие у них для этого качества? Сейчас в Америке только полпроцента обладают нужными качествами. Вот, например, вы приходите в большой универсальный магазин и говорите, что желаете обменять шляпу. Вам говорят, подождите минутку, мы направим вас к такому-то. Такой-то посылает вас на второй этаж, а у него нет права решать. Пока вы обменяете шляпу, пройдет весь день. У кого сейчас право решать? Кого бы вы могли назвать? Некого назвать.

Во время депрессии, когда я был мальчишкой и развивал бешеную деятельность: продавал газеты, чистил ботинки, расставлял кегли, воровал пустые бутылки из-под лимонада за Лейк-шор-драйв, — вот тогда кто-то всем заправлял. А теперь таких не существует. Не хватает нужных качеств.

Мой отец работал на общественных работах. Мы жили на пособие. Я помню, как мы с братишкой ходили получать ботинки по государственным купонам. Помню, как я воровал еду — таскал домой апельсины и картошку. Для таких, как я, ничего лучше и быть не могло. То есть я хочу сказать, что мне это очень нравилось. Именно это и требует система — тут-то ты понимаешь, что требуется и как взяться за дело. Без денег ты — бродяга в парке, ты — ничто. Кто ты такой? Что является мерилом в нашей системе? Он — человек с деньгами, уважай его. А бродяга? На его долю — «с наилучшими пожеланиями…» А если это женщина? Она предлагает тебе свой товар. Если у тебя есть деньги, ты ей дашь что-нибудь сверх необходимого. А тот лоботряс, который все получил от своего папочки, черт бы его побрал? Отбери у него. Не мытьем, так катаньем, не червями, так трефами — мы должны ощипать этого парня, забрать у него деньги… Но упаси бог тронуть его пальцем.

Как я выживаю? Я живу в Белден-страт-форде, каждый год покупаю новую машину, трижды в неделю хожу в турецкую баню, делаю маникюр, педикюр. Откуда я беру деньги? Я закона не нарушаю. Если ты воруешь, то попадешь в тюрьму, раз-два — и ты за решеткой. А на улице полно людей, у которых есть деньги, и они не знают, что с ними делать. Как я отбираю деньги у таких людей? Я применяю теорию Фрейда, дай ему бог здоровья.

Моя репутация — это что-то удивительное. Люди говорят, ты ну прямо Железный Том или Пит Пистолет. В газетах про меня писали и хорошо — как про боксера — и плохо. Люди верят тому, что они читают. Ну и не мешайте им думать так, как они думают. Мой брат недавно попал в одну переделку. Его фотография была на первых страницах всех газет. Его показывали по телевидению. Он насмерть перепугался. Я ему говорю: «Дурак, ты на этом заработаешь черт знает сколько». Через неделю он приходит и говорит: «А знаешь, я сделал четырнадцать тысяч». «Так удвой их. Люди хотят кому-нибудь помогать, особенно железным ребятам. Ты им нужен. Они верят тому, что читают. Мы-то знаем, что ты не виновен, но давай брать от них что можно». И мы взяли. Он был знаменитостью. Железный Том и Пит Пистолет. Это их кумиры. А кто еще? Актеришка-гомосексуалист, который пудрит свою рожу? Какие у него на это права? Сейчас вся страна руководствуется физиономиями. Если у тебя вывеска привлекательная, она откроет тебе дверь. А мне входа нет. На что я могу рассчитывать? На свои руки. Я ими и пользуюсь.

Все насмерть напуганы, потому что смотрят по телевизору всю эту чепуху. Железных ребят и в помине нет. Все переумерли. Ну а эти люди все равно приходят, скажем в Старый город, где я провожу время по вечерам, когда закрываю это свое заведение. Мы слывем железными ребятами, хотя на самом-то деле это не так. Только им об этом знать незачем. Раз верят, пусть верят. Потому что мы хотим забрать их деньги — и не грабить их, нет, а только помочь им добиться своего. Скажем, этот парень, который покончил с собой в Аризоне, ну Макдональд из Зенита. Почему мне не попался кто-нибудь вроде него! Мы часто про это говорили. У него не было чувства уверенности. Психиатры не могли его вылечить, но мы бы уж его вылечили. Мы бы его слегка закалили. Придали бы ему мужества, которого у него никогда не было. У него был комплекс неполноценности — как там у Фрейда? Распавшаяся семья. Мы бы уж ему объяснили, что сделать с такими деньгами.

Почему, собственно, нам и не забирать у них деньги? Вполне законно — с помощью полусилы. Полусила — великая вещь, если уметь ею пользоваться, но, конечно, она тебя и убить может. Ты внушаешь им страх, который идет им на пользу. Я работаю по контрактам, как деловые люди. Только это устный контракт. Если они хотят заключить со мной контракт, значит, у них какая-то неприятность. Если надо действовать мне самому, я действую. Если нет, я передоверяю кому-нибудь еще. Пример. Обычно они запутываются в долгах. Или им кто-нибудь должен. Или они слишком увлекаются женщинами. Кто-то отбивает их девчонку. Изменяет жена. Самые разные случаи. Они боятся, все напуганы. Я даю им уверенность, безопасность. Если там какие-то денежные расчеты, кто-то его преследует, я того отгоняю. Понятно? В результате этот парень у меня в долгу. Самая большая ошибка его жизни. Ему было бы лучше расплатиться, потому что теперь он у меня на крючке до конца своих дней. Я постоянно буду его пощипывать. И уж не оставлю его. Вы представления не имеете, сколько у нас в стране ни в чем не уверенных людей. Все кого-нибудь боятся. Один — одного, а другой — другого.

А вы боитесь чего-нибудь?

Абсолютно ничего не боюсь. А ведь наше общество — опасное общество. Людям нравится причинять боль себе подобным. Почему в Индианаполисе[59] на автогонки съезжается двести-триста тысяч человек? Поглядеть, как какие-то людишки гоняют автомобили? Черта с два, конечно, нет. Они едут смотреть, как люди погибают. Если человеческий мозг может поднять в небо самолет, почему он не может вас убить? Так им и пользуются, чтобы убивать. Вот они все разгуливают по улицам: убийцы, педерасты, эксгибиционисты, несовершеннолетние хулиганы, — их всех надо гнать бейсбольной битой. Мы и гоним — люди вроде меня. Мы считаем, что нравственность надо оберегать. Мы гоним эту братию.

Мы не хотим, чтобы они толклись здесь. Они нам не нравятся. Я должен оградить от них моих племянниц и племянников. Закон лишен нужных качеств. Закон охраняет всех этих дилетантов и дегенератов.

Если бы я был диктатором, я бы истребил всех дегенератов. Я бы их резал. Возьмите большинство так называемых образованных людей. На что они пригодны? Оставьте их на три четверти часа в Линкольн-парке, и придется посылать мальчишку-бойскаута, чтобы вывести их оттуда. Сами они не сумеют найти дорогу обратно. Как человек выживает при капиталистической системе? Скажем, вы проработали двенадцать лет на одном месте, а потом вас выгнали. Что вы будете делать? А такие, как я, выживают. Если, не дай бог, будет пожар, потоп, атомная бомба, мы-то выживем.

Каким образом?

Дворняжка и породистая собака. Породистая собака, перебегая улицу, попадает под машину, разве не так? А дворняжка — нет. У нее хватит ума увернуться от машины.

Собака? Дворняжка?

Ладно, можете считать меня собакой… Мы должны смотреть правде в глаза, такие, как я. Как Сэм Джианкана Момо[60]. Его посадили. Отняли у него права. Это несправедливо. Не соответствует американской системе. Просто возмутительно, как его посадили без всякой причины. Он из тех же, что и я. Многие из них мне не слишком по вкусу, потому что они пристрастны к своим землякам. Все то же величие и падение Римской империи. Улица с односторонним движением не может выжить. Он справедлив в денежных расчетах. И не забывал своих. Тем, кто выходил из тюрьмы, он помогал, добывал для них деньги, устраивал. Вот у него были все необходимые качества. Его убрал Мартин Лютер Кинг. А какой от него самого толк?

Негр в Америке теперь не только имеет все — теперь он подбирается к нашим белым женщинам. Нынешних женщин как будто тянет на темную кожу. У меня две племянницы. Вот я и тревожусь. Вот какой-нибудь цветной… — а ведь я человек без предрассудков, — приедет такой парень в большой город, выпрямит себе волосы. Плечи у них широкие, костюмы прекрасные, и вид образованный. Большинство девчонок, которые предпочитают темную кожу, они не из больших городов. А так — из Огайо, Айовы, Индианы, из каких-нибудь там городишек.

Небось к ветеранам войны, к инвалидам, валяющимся по госпиталям, они не пойдут, не приласкают их, не поблагодарят Чепуха! А как насчет американского солдата, который уехал за океан воевать? Который вернулся и не может найти работу из-за автоматизации? Ему ничего не положено. Он бездельник. А как насчет простого человека, который трудился не покладая рук, без всякого образования и вот вырастил детей, послал своих ребят воевать? Он уже доживает последние годы. Цена его дома поднимается до тридцати пяти тысяч долларов, он ложится спать, уверенный в будущем. А утром рядом поселяется негр, и дом его уже стоит только семнадцать тысяч. Они губят все, где бы они ни появились. В воздухе пахнет беспорядками, разрешите мне вам сказать. Когда и как они произойдут, я не знаю. Кто их организует… но они непременно будут.

Самые лучшие соседи — это японцы. Никогда не повышают голоса. Их дома безукоризненны. Покажите мне японца на улице после десяти часов вечера. Вы когда-нибудь видели, чтобы японца арестовали? А пьяного японца вы видели? А беременную незамужнюю японку? Нет, конечно. У них любовь у семейного очага. Ну, а негры — это животные. Никакой любви у семейного очага. Ему мало вытеснить белого, он еще хочет и тут быть с ним на равных. Они задумали план дальнего прицела — через смешанные браки просветлить свою кожу.

Мне казалось, что вы восхищаетесь агрессивностью?

Да, но со мной вы силой ничего не сделаете. Я капиталист, им придется со мной драться, а оставаться побежденным я не собираюсь. Таких, как я, уважающих закон, немало. Правда, моя система, возможно, устарела. В начале века я мог бы выйти в большие люди. А сейчас со всеми этими законами и постановлениями Верховного суда у меня нет никаких шансов. Родись я на сорок лет раньше, я наверняка стал бы мультимиллионером. Я бы выстрелил, как выстрелил Рокфеллер[61], когда у его конкурента забил нефтяной фонтан. Он сажал их за решетку. Обо всех них написано в истории. А Джон Астор[62] с его ловушками, с его мехами? Он не церемонился. Вот так работает система. А что остается? Новые законы только не дают человеку развернуться, уничтожают инициативу. Наши враги называют нас капиталистами, но мы не капиталисты.

Капитализм в идеале — это когда любой бездомный бродяга может придумать что-то такое или просто силой отвоевать себе место под солнцем, подняться на любую, какую он хочет, ступень, вплоть до самого верха.

Даже если ему придется наступать на других?

Он должен наступать. А что ему еще делать? В нашем обществе иначе нельзя. Другого пути нет. Люди вас задавят, убьют.

Для меня самое главное — помогать тем, кому нужна помощь. Деньгами, если они у меня есть, или любым другим путем. И я помогаю. Перед богом и судом клянусь, это так.

Вы верите в бога?

На самом деле нет. Я убежденный агностик. Кем был Иисус Христос? Он был отличный, я бы сказал, аферист. Он научился в Индии гипнозу. Когда он смотался из Израиля, они хотели ему вставить перо, потому что из-за него началась вся эта чепуха и беспорядки. Он говорил, что он сын божий. Теперь его бы не убили. Его поместили бы под психиатрический надзор, потому что бедняжке это было просто необходимо. Когда он накормил толпу рыбой, он просто загипнотизировал с десяток людей. Они и начали про это рассказывать. Кого он накормил? Кого он вылечил от проказы? Он гипнотизировал людей. Они вставали и шли. И добился того, что в тридцать два года его прикончили. Не мог держать свою пасть закрытой. Вы знаете, что Понтий Пилат предложил ему удобный выход? Он сказал ему: «Послушай, Иисус, ты прекрасный парень. Удалился бы ты в пустыню, бросил бы эту чепуху и жил бы себе потихоньку. Хватит тебе устраивать беспорядки». Но этот человек хотел, чтобы его убили. Ну Пилат ему и сказал: «Раз ты хочешь, чтоб тебя убили, то мне требуется вздернуть двух преступников. Да будет так». Ударил рукой по столу, и они его вздернули. Он был подстрекатель.

То же и с Мартином Лютером Кингом. Спросили мнение нашего великого президента Гарри Трумэна, и он сказал, что этот человек — чистой воды возмутитель спокойствия. Точка. Я всегда считал, что Трумэн замечательный человек. Потому что он в капиталистической системе политики поднялся от нуля до гиганта. Так действует и наша система. Начиная от Дейли, который сейчас у власти, от Келли и Нэша, которые были до него, от двух ирландцев Хинки Динка и Банного Джона[63] — это были гиганты, создавшие города. Они создали нашу страну. Они выбирают президентов. Все эти ребята проложили себе дорогу локтями. Вот какие ребята нужны нашей стране. Кому нужны образованные бездельники?..

Следовательно, вы восхищаетесь Гарри Трумэном и Момо Джианканой?

И Дейли — это самый замечательный мэр в истории Чикаго[64], человек, посвятивший себя городу. Он берет свое жалованье и сидит дома, обдумывая, как что-нибудь сделать для города. Он был ловок, да и умен, а к тому же ему везло — хотя все нужные качества у него есть. Большинство его конкурентов поумирали, и он знал, когда следует захватить власть. Я за него на все сто процентов. Когда у меня восемь лет назад умерла мать, я получил от него телеграмму с соболезнованием. Это вот настоящее смирение. Мэр второго крупнейшего города величайшей страны в мире посылает телеграмму соболезнования бывшему боксеру, человеку, не окончившему средней школы, и с таким занятием, как мое, — черт побери, это вещь!

Он был знаком с вами или с вашей матерью?

Конечно, нет. Наверно, эту мысль ему подал мой друг Терри Бойл. Во всяком случае, я в душе демократ. Я выбираю меньшее из двух зол. Посмотрите на Чикаго. Новые многоэтажные дома, новые дороги и так далее. Знающие люди мне говорили, что эту реконструкцию города контролирует небольшая группа владельцев недвижимости. Я верю в уничтожение трущоб, но это не тот способ. Из всех этих улучшений они извлекут для себя прибыль и поделят ее между собой. Они предназначают на снос только то, что им выгодно, и строят вот эти многоэтажные дома. Они все делают законным путем. Хотел бы я быть на их месте.

У меня есть одна любимая песенка. Я никогда ее не забываю: «Человек, имеющий мечту, сильный человек. Потому что мечта создает человека, делает его тем, кем он хочет стать». В этом мире вы можете стать кем угодно, только мечтайте долго и упрямо.

Старший сталевар мартена «Юнайтед Стейтс стил компани». Работа высококвалифицированная. Зарабатывает примерно 10 000 долларов в год и вскоре должен получить оплаченный отпуск в размере тринадцати недель. Во время прежних отпусков ездил к родственникам в Мексику и побывал в городе, где родился. «Я помнил его как очень большой город, а когда я два года назад заехал туда, оказалось, что это совсем крохотное селение. Голое место, жалкие домишки — смотреть тяжело. Такая нищета и убожество, просто невероятно, чтобы люди могли так жить. Целые толпы ребятишек стоят вот так, с протянутой рукой».

Его детство прошло в Джолиет и в Южном Чикаго среди поляков, венгров и мексиканцев. «Тогда это была глушь. У нас были великолепные бои». В школе он учился прекрасно и без труда. Однако не воспользовался возможностью поступить в колледж, стремясь скорее начать зарабатывать.

Прежде он был непоседой, имел много друзей, множество интересов — театр, литература, политика. А сейчас они с женой — жена у него английского происхождения — живут в пригороде, где селятся люди со скромным доходом, к юго-западу от города. Их единственный ребенок — девочка — умерла во время одной из их поездок в Мексику. Он убежден, что ее неправильно лечили.

Он немного выпил.

Я разбиваю машины одну за другой. Вон там «корвер», видите? Весь разбит, еще не был в ремонте. «Хадсон» сейчас в гараже, какие-то неполадки с коробкой передач. И там же приводят в порядок мой «понтиак» 1964 года, его я заберу в субботу.

Здесь живут разные люди. Полное смешение. Соседи — поляки. Вон там, кажется, живет немец, а рядом с ним еще один поляк. А вон там филиппинец.

Здесь неподалеку есть один бар. Я заметил, что все платили тридцать центов за бутылку пива, а с меня взяли тридцать пять. Я ничего не сказал, просто перестал туда ходить. Несколько лет назад я полез бы драться, а теперь я просто оставляю все подобные вещи без внимания и стараюсь о них не думать. Вот, скажем, эти пять центов. Может быть, на душе становится скверно, но шума уж больше не поднимаешь. Нет, теперь я стал моральным трусом.

Как я это понимаю? Скажем, все эти принципы — я их сбрасываю, как балласт, чтобы не получился крен. Другими словами, я пошел по той проторенной дорожке, о которой сейчас все кричат. Уверенность в завтрашнем дне. Мне сорок два года. Если меня уволят, что я буду делать? Сколько старших сталеваров им нужно на заводе?

Вот, например, прошлым летом я ехал через Оклахома-Сити и увидел мотель — очень дорогой. Большие неоновые вывески, все сверкает и блестит. Было уже поздно, что-то около половины первого. А я вез мать в Ногалес[65], сестра там оканчивала школу. Я решил переночевать тут. Я снял номер, потом вернулся к машине, помог матери выйти и отвел ее в номер.

Рядом с дежурным в холле — какой-то человек, вроде коммивояжера. Когда я вошел, я сразу понял, о чем он говорил. Он сказал: «Даже негры?» Дежурный ответил: «Приходится их пускать». Я чуть было не сорвался и не заварил кашу. Потому что я видел, как этот тип на меня смотрит. Вы такие вещи сразу чувствуете. Я хочу сказать, когда вы с этим раз столкнулись, вы уж не ошибетесь. Но я только спросил его: «А нельзя ли сказать „мексиканский гражданин“?»

Он не знал, что в моих документах указано, что я гражданин Соединенных Штатов, согласно закону, принятому конгрессом. Я вставил это, когда мне продали дом, в котором мы сейчас живем. Агент по продаже… — видите ли, я внес солидный задаток, — отправился в банк, чтобы взять ссуду, возвращаюсь в его контору, уже почти все закончено, как вдруг телефонный звонок. Агент берет трубку, разговаривает, затем спрашивает меня: «А вы гражданин Соединенных Штатов?» (Смеется.) Я говорю ему: «Согласно закону, принятому конгрессом. Кто это спрашивает? Скажите ему, согласно закону, принятому конгрессом». Не многие могут так сказать! Другими словами, я стал гражданином Соединенных Штатов потому, что служил в американской армии во время второй мировой войны. И я решил вставить это в документы.

Мой сосед рассказывал мне, что как-то раз один его гость — я в это время подстригал газон — спросил его, давно ли тут черномазые? А сосед ответил: «Он не черномазый». (Смеется.)

Пару раз моя машина выходила из строя. Однажды зимой у меня заклинило тормоза. Стою я на углу, жду автобуса, а ребята в проезжающих машинах кричат: «Эй, черномазый!» Единственное, что я могу сделать, — это не замечать. Моральный трус. Ну, конечно, я мог бы носить с собой пистолет и стрелять в них или иметь при себе шестидюймовый нож и кого-нибудь убить. Раньше, бывало, я дрался из-за каждого пустяка. Меня так и называли — петух. Только я все это давно бросил.

В Ассоциации христианской молодежи я научился боксу. Стал очень хорошим боксером. Я был маленького роста, легкий, быстро двигался, обладал молниеносным ударом. Был знаменитым чемпионом по боксу среди молодежи. Это было приятно.

Ну, и я тогда мечтал! Средняя школа, точные науки, математика, отметки только отличные. Какие у меня были замыслы? Я хотел быть скрипачом. Я играл на скрипке, и у меня находили талант. А потом… я все забросил. Бесполезно.

(Делает большой глоток из банки с пивом.)

Знаете, я принадлежу к людям, которые любят все доводить до совершенства. В свое время у меня из-за этого бывали неприятности с товарищами по работе. Я не так-то просто выхожу из себя, но, раз уж работу нужно сделать, я хочу, чтобы она была сделана по-настоящему. Когда я вижу, что кто-то работает тяп-ляп, я подхожу к нему и говорю: «Тебе отец никогда не говорил, что если работа стоит того, чтобы ее делали, так ее надо делать как следует?». Меня отец этому научил. Только верю ли я в это сам? (Смеется.)

Но работа остается работой. Это еще одна из проблем нашего века. Молодежь, которая сейчас приходит, в большинстве старается затратить как можно меньше усилий и хочет, чтобы им это сходило с рук. А мне это не по душе. Я хочу сказать, что у меня другой характер. Я работаю старшим сталеваром и делаю все, на что способен.

Мое положение у мартена — самое высокое. Следующая ступень уже администрация. Старший сталевар — этим можно и гордиться про себя. Ты — начальник. Даже настоящим начальникам я могу сказать — убирайтесь-ка восвояси. Большая независимость. Вот одна из причин, почему мне нравится эта работа. Кроме того, считается, что мы, сталевары, сделаны из стали. На самом-то деле, конечно, мы очень мягки.

Я распоряжаюсь плавкой. Считается, что я начальник второго и третьего сталевара. Я говорю «считается», потому что многие третьи сталевары пытаются учить нас, как варить сталь.

Это своего рода искусство, если искусством можно назвать то, чему учишься на практике. Добрая половина нашей работы строится на догадках, основанных на знании. У нас семь заслонок, и надо точно представлять себе, что происходит за ними и что требуется сделать. Мы измеряем температуру и проверяем содержание углерода. Предполагается, что мы точно знаем, что надо делать. Однако интуиция играет огромную роль. У нас там работает сын начальника цеха, так он говорит, что это — искусство. Конечно, это было настоящим искусством до того, как появились все эти кислородные анализаторы, регулирующие поступление топлива. Однако они то и дело выходят из строя.

По сути вся ответственность лежит на старшем сталеваре. У меня двое подчиненных, а когда я пробиваю летку, так уже семь или восемь. Если что-то идет не так, то вина на нас… (Смеется.)

…Ну, конечно, все боятся. Особенно автоматизации. Послушали бы вы, что говорят на заводе. Будто эти новые кислородные печи покончат с мартенами. Может быть, конечно. Но я думаю, что часть мартенов все-таки останется — кислородные печи, по-моему, не могут выдавать такие марки стали, какие даем мы.

…О чем мы говорим за кружкой пива? О работе. О всяких неполадках, о том, что кто-то должен был что-то сделать и не сделал. Изредка слышишь, как говорят о том, что Джонсон делает в Сан-Доминго. Никто не знает, какого черта он там делает. Что он делает во Вьетнаме? Никто этого и знать не хочет. Факт, не хотят. Я пришел к заключению, что люди больше занимаются собой, больше интересуются своими собственными проблемами.

Так что я держусь сам по себе, я ведь принадлежу к породе одиночек. Иногда встречаю людей, которые думают, как я. Но большую часть времени я один. Каждый беспокоится больше всего о себе, почему это так, я не знаю. Потому такие люди, как мэр Дейли, и забирают власть — никто не вмешивается в то, как они решают вопросы, нас непосредственно не касающиеся. Мы беспокоимся только о себе.

А молодежь? Она теперь пошла совсем другая. Они гораздо развитее, чем я был в их возрасте. И куда более воинственно настроены.

Помню, как я был потрясен, когда вернулся домой после войны. Мне было всего двадцать три года. В баре я схватился с одним парнем. Он убежал, а потом вернулся с парой дружков и собирался со мной рассчитаться. Туда зашли двое моих знакомых парней. Они были моложе меня. Зашли мы за угол и устроили небольшой кулачный бой. Того парня, который все это начал, я не трогал. С ним дрался один из моих друзей и никак не мог его нокаутировать. Тогда я ему говорю: «Отойди-ка. Я покажу тебе, что такое нокаут». Ударил и сбил его с ног. А мои приятели начали пинать его ногами. Я им говорю: «Вы это бросьте!»

Раньше, когда у нас бывали драки и кого-нибудь сбивали с ног, мы останавливались, давали ему встать, если он хотел продолжать драться. Если же он не хотел, он сдавался и ты был победителем. И вдруг так больше не делается. Теперь — сбивай его с ног, пинай, топчи, и плевать на все! А ведь я вернулся с войны, где в меня стреляли, где я был ранен и кое-кого пинал. Но все же у меня были… ну как бы это назвать? Вы скажете, идеалы? Честный бой и прочее. А теперь? Что происходит теперь? Ты его сбил, ну так и давай бей его по голове, пинай под ребра, пинай куда хочешь, пинай в любое место.

А когда вы крикнули «вы это бросьте», они перестали?

Они мне ничего не ответили. Ни слова. Во всяком случае, я перестал ввязываться в пьяные драки. Хозяин одного бара мне даже сказал, что ребята говорят, что я трус. «Какого черта, — говорю я ему, — кому это нужно? Ради чего? Послушайте, я взрослый человек и не стану драться с кем попало, а уж если я начну драться, то это будет всерьез».

Нашли ли вы какой-нибудь просвет, каких-нибудь других людей?.

Почти нет. Что касается негров, я скорее за них, чем ни за кого. (Смеется.) Я по собственному опыту знаю, каково им приходится. Хотя я одному из них сказал: «Вы ничего не добьетесь, если будете все время искать повода к ссоре». Они взъедаются на любое слово, любую шутку. Я встречал слишком много таких людей. Да мне все равно, это Чикаго.

Вам на самом деле все равно?

Нет, конечно, не все равно. Это мир, в котором я живу, как мне может быть все равно? Но ведь что я-то могу сделать? Вот так и получается. Вот, например, бомба. Никто о ней никогда не говорит — ни слова. Будто ее и нет.

Я был идеалистом. Смешно! Теперь я считаю, что мы все должны быть счастливы, как обезьяны. Никаких проблем, только ешь, спи, ну, а дальше что? Даже подумать страшно. Последние три года я бросил думать. Я просто существую от одного дня к другому.

Что вы делаете в свободное время?

Пью. (Смеется.) И читаю «Плейбой». Разглядываю голеньких девчонок. Перестал волноваться, после того как вышел из призывного возраста. (Смеется.) Вот так-то.

Вы считаете, что мир катится в пропасть?

(Удивлен.) А вы разве так не считаете?

Мы сидим в трехкомнатной квартире, позади бакалейной лавки, принадлежащей Норме и ее мужу Хортону. Они приехали в Чикаго с запада Теннесси в 1943 году. Их лавка, которую они открыли лет шестнадцать назад, находится в Норт-вест-сайде. Район в этническом отношении смешанный. Последнее время тут стали селиться жители Аппалачей и пуэрториканцы. Негры в этом районе только работают, но не живут.

Им принадлежат два доходных дома в этом квартале — двухквартирный дом на этой стороне улицы и наискосок от него еще один — из четырех квартир. Все квартиры сданы. «Тут все ходит к нам один человек, купил свою мебель. Все интересуется, когда, значит, кто уедет. Сразу, говорит, продаю мебель — и к вам. У вас, говорит, только тут и чувствуешь себя как дома. Да и не один он. Еще двое или трое приходят, упрашивают».

Ее мать осталась «вдовицей с восемью детишками». Несмотря на то, что она была фермером-издольщиком, «ели всегда досыта, и одежи было не сносить», потому что мать умела «иголку в руках держать». Мешки из-под муки и из-под сена перекрашивались и выглядели как одежная ткань. «Целый день она работала в поле, а потом сидела до часу ночи — шила на всех нас. Уж как она все это успевала, не знаю, но успевала».

Хортон днем работает в «Интернэшнл харвестер», фирме, выпускающей сельскохозяйственные машины. Она занимается лавкой. Он масон. Она собирается вступить в общество «Восточная звезда»[66]. Детей у них нет.

Сколько себя помню, столько и работаю и ничего другого не знаю. Пока не подросла и не пошла на фабрику шить рубашки, работала на ферме. А что еще делать если не работать? Иногда думаю, не продать ли лавку. Но, наверно, если я и соберусь уйти на покой, буду все-таки торговать в ней два-три дня в неделю. Я работала в маленьком городке. Сейчас работаю в большом городе. Не могу сказать, что здесь мне лучше живется.

Когда удается, смотрю телевизор. Только с этой лавкой разве что посмотришь. Открываешь в шесть-семь утра, и весь день на ногах до восьми вечера. Вот жалко, что в церковь не хожу, как надо. Времени нет. Конечно, я могу закрыть лавку и уйти, но разве покупатели дадут уйти? Гляди еще, вызовут полицию меня разыскивать. И в воскресенье то же самое. Если не торговать по воскресеньям, то можно вообще закрыть лавку. Я по воскресеньям зарабатываю больше, чем за три будних дня. Раз у тебя есть работа, тяни ее и все тут.

Я редко где бываю, но мне рассказывают, в городе бог знает какие ужасы творятся. Если мне нужно куда, я, конечно, еду на машине — села, вылезла и опять села. Пешком я бы от дома никуда далеко не пошла. Люди говорят, на улицах такое делается! Говорят, у тебя могут вырвать сумочку, ударить по голове, избить. Со мной, по правде сказать, никогда ничего такого не случалось. Нас ни разу не ограбили.

Тут вышло, я ужас как долго была одна. И ничего, и даже не думала, страшно или нет. Уходила в квартиру, запирала все двери и ложилась спать. Муж пролежал в больнице пятьдесят шесть дней. Я каждую ночь была одна в доме. И хоть бы что! Даже и не думала об этом.

Люди здесь почти все работают. Ну, конечно, есть и неработающие. Я вот занимаюсь лавкой, веду хозяйство. Здесь многие женщины работают. И дети у них вроде как более послушные, чем у неработающих.

А ребята год от году все больше воруют. И хулиганят, не дают житья, хлопают дверьми, орут. Такого безобразия раньше не было. Может, стало больше детей, может, еще почему.

Не скажу ничего плохого про их родителей. Я знаю их матерей. Хорошие женщины, но вот целый день сидят дома, а на детей — никакого внимания: куда они уходят, когда приходят. Все они очень симпатичные люди, но им вроде и дела нет, чем занимаются их дети.

Были бы у меня дети, я бы уж следила, чтобы они не болтались с какой-нибудь шайкой, следила бы, когда они возвращаются домой, кормила, заставляла бы читать или смотреть телевизор и отправляла бы вовремя спать. Конечно, я не говорю, что эти женщины пьют, или что их мужья таскаются по пивным, или что они занимаются чем-нибудь нехорошим. Может, они работают день и ночь. Некоторые женщины ничем не могут заняться, если муж долго не возвращается, сидят сложа руки и думают. Может, они думают, что он завел себе кого-то на стороне. А на детей просто не обращают внимания.

Я не знаю, чем они занимаются целый день. На улицу не выходят, в лавку не заглядывают. Ребята прибегают домой обедать, а им приходится брать деньги, идти сюда, ко мне в лавку, покупать какую ни на есть еду, ну там суп, хлеб, еще что. Просто не понимаю, как это можно. Они еще совсем маленькие, а им приходится идти сюда, нести все домой, как-то сготовить, поесть и бежать обратно в школу.

Вот чего я не выношу — так это воровства. Если бы еще они были голодные, таскали бы какую еду, так нет! Тащат совсем другое. Недавно зашли двое мальчишек и — вы не поверите — стянули моток бельевой веревки футов в сто — ее-то не съешь! И бросили ее посреди улицы. Это все потому, что на спор: «А вот ты не можешь, а я могу». Не верю, чтоб хотели украсть.

Я так считаю, что, может, их отцы и матери все время лаются друг с другом или вообще не сошлись характерами и некогда им на детей обращать внимание.

Вам нравится ваша работа?

Да.

День быстро проходит?

Довольно-таки.

Что-нибудь вам не нравится?

Нет. (Долгая пауза.) А чего об этом говорить.

Вспоминаете свою молодость?

Работал на ферме, вот и все.

Смотрите телевизор?

Неинтересно.

Читаете газеты?

Смотрю заголовки.

Что-нибудь в этих заголовках вас тревожит?

Нет.

Бомба?

Нет.

Негры?

Нет.

А что-нибудь могло бы произвести на вас впечатление?

Нет. Вроде бы нет.

Чем бы вы хотели заняться, когда уйдете на покой?

Понятия не имею.

И даже не думали?

Не думал. Придет время, тогда и будем думать.

Живете от одного дня к другому?

Именно.

(Норма Блэр вмешивается: «Он ведь образованный человек. Ходил в среднюю школу».)

Ну, и как было в школе?

Моим любимым предметом была история. Гуманитарные науки, история и математика. Думал стать учителем. Но из этого ничего не вышло. Выяснилось, что больше проку было в другом. Учителям ведь в те дни почти ничего не платили. На другой работе я мог заработать в два-три раза больше, чем если бы я работал учителем. Так что я занялся торговлей.

Что же заставило вас отказаться от своего желания?

Деньги.

Был несколько раз арестован. Бросил школу. В машине, стоящей у тротуара примерно в час ночи.

Почему я должен беспокоиться о том, что происходит в мире? Я так рассуждаю: кто о тебе позаботится? Никто! Ну а раз о тебе никто заботиться не станет, а образования у тебя нет, так что тебе делать?

В школе меня ничему толковому не учили, ничему стоящему. Сиди смирно, слушай, что там треплется учитель, и все такое. Да он меня никогда ничего и не спрашивал. И делать ничего не просил. Прозвонит звонок — и иди в другой класс. Вот так. Я даже как-то спросил его: «Что вот это, так и так, значит, неясно, мол». А он мне ничего не ответил. Ну и вообще, тоска там зеленая.

Что же тогда делать? Шляться по улицам? Вот я и прикинул: если я не могу заработать честным путем, так буду зарабатывать нечестным. Буду жить в тюрьме, (Усмехается.) Она — мой дом, не сейчас, так потом. Вот и смотри, если я аккуратно сработаю, будет у меня шикарная жизнь. Если, конечно, не попадусь. А если попадусь, тогда я за решеткой.

Чего я не видел на улице-то? И чего зря шляться. Там полно этих кобелей, которые чужому спуску не дадут. Схватят без предупреждения и изобьют до полусмерти. Я и прикинул: зачем стирать подметки о мостовые и подбирать гроши, когда можно кого-нибудь ограбить? Если ограбишь и не попадешься, считай, тебе повезло. Но грабить всю жизнь и не попасться — такого не бывает. Вот я и считаю, придется раз-другой отсидеть. Раз образованьица у тебя нет — значит, все. Чего мне беспокоиться? Так что наплевать мне на весь мир, а ему наплевать на меня.

Приехал в Чикаго из Бирмингэма, штат Алабама, когда ему было семь лет. Живет со своей бабкой в муниципальных домах на Ниэр-вест-сайде. Она работает лифтершей в одной из больниц расположенного неподалеку медицинского центра.

Бросил школу около года назад. В пятнадцать лет затевал драки на улицах и был признанным вожаком местной шайки, носящей название «Графы». «Дрался со всеми и с каждым. Не потому, что они мне не нравились. И бил не только белых, бил всех подряд — и тех, кто был одной со мной расы. Ведь человеку хочется, чтобы на него обратили внимание. Хочется чувствовать себя кем-то значительным. Если так на тебя не обращают внимания, то обратят эдак».

Местный сотрудник отдела социального обеспечения заинтересовался Джимми. «Сейчас здесь организовали клуб для малышей, и я с ними занимаюсь. Ребята семи-восьми лет. Я вожу их на пляж, ну, знаете, во всякие такие места, где они не были. Мы ходим в парк, играем в мяч. Малыши радуются всяким пустякам. Я бы очень хотел продолжать заниматься такой работой. Мне это очень нравится».

Утром я встаю и обычно сразу же беру сигарету. А когда я ее выкурю, меня начинает тошнить. (Смеется.) Чаще всего и завтракать не хочется. Потому иду немного погулять. Разговариваю с приемщицей в химчистке. Она спрашивает, женат ли я. Она, конечно, точно знает, что нет, а спрашивает, просто чтобы поддержать разговор. Мы болтаем обо всем понемногу. Потом я иду обратно на седьмой этаж, разговариваю с соседями. Сюда я прихожу посмотреть, что произошло нового.

Катаюсь на велосипеде. Конечно, это детская забава. (Смеется.) Только, когда тебе стукнет восемнадцать, ничего другого у тебя все равно нет. Не болтаться же целый день с ребятами, которые тебя моложе. Хочется где-то побывать, что-то сделать. Сделать что-то такое необычное. Так, например, в Старом городе можно поездить по улицам в повозке, запряженной лошадьми. Это смешно. Как в кино.

Большинство людей старается построить свою жизнь по кинофильмам. Вот увидят картину — Тарзан, супермен, что угодно. Увидят по телевизору и примеряют на себя. И я такой же. И хочу того же самого. Поехать в какие-нибудь дальние страны, в места, где я никогда не был и никогда не побываю.

Все мечтают. О том, что вот ты богат, что у тебя есть все. В мечтах я живу на верхнем этаже, в дорогой квартире, у меня сколько угодно денег и красивых девушек. А потом начинаешь мечтать о другом. Вот идешь по улице, увидишь что-то и начинаешь об этом мечтать.

Иногда я мечтаю о том, что я женат на какой-нибудь очень хорошей девушке. Я прихожу домой с работы, а она сразу видит, какое у меня настроение. Она приносит мне домашние туфли. Наливает мне пива. Вот насмотришься в кино и начинаешь думать, что лучше женатой жизни и быть не может. Ну конечно, знаешь, что это вовсе не так, но помечтать-то можно! Вот так и я: прихожу, и домашние туфли уже стоят. Она меня встречает, целует. И все уже готово, а может, только кончает готовить и говорит: «Джимми, обед сейчас будет готов. Ты пока немножко посиди, выпей пива или посмотри телевизор». Или можно почитать газету или посмотреть какую хочешь книжку. А может, у тебя есть дети. Когда женишься, они уж тут как тут.

Но в мечтах я хочу и многого другого. Сижу в своей конторе, веду дела, не надрываюсь. (Смеется.) Я хотел бы заниматься самыми разными вещами. То я хочу быть директором предприятия, то доктором. В конце концов я выбираю себе занятие, о котором раньше и не думал.

Вот точно так же у меня было с рестораном — там всегда играет музыка, а я люблю танцевать. Разная музыка настраивает тебя на разный лад. Одна заставляет смеяться, делает счастливым, а другая — печальным. А есть такая музыка, которая заставляет тебя чувствовать так, как будто ты Казанова, и хочется любить. Музыка странно воздействует на людей…

Вот Мириам Макеба[67], она, по-моему, единственная в своем роде. Да-да. Вот женщина, которая приехала из самой Африки. Эти люди борются за свои права и свободу — точно так же, как и в Соединенных Штатах: белые и цветные — одинаково. Знаете, я чувствую, что белые тоже борются. Они не знают, как быть. А ведь это тоже борьба — думать вот так: «Что я должен делать? Идти ли мне с этими людьми? Действительно ли они отвечают моим требованиям?» А вот она — отвечает. Она приехала сюда из-за океана. И она доказала, что она — настоящая.

Вот эта пластинка — «Ваймоуви». По-моему, потрясающая вещь. Про охоту на льва у зулусов. Когда я слушаю ее, то так и вижу эту охоту. Почти чувствуешь, как один из охотников испугался. У него в сердце страх. У каждой пластинки есть своя вершина — когда ты взмываешь в самую высь, а потом вершина позади, и тебя отпускает. Вот что она делает.

Так вот, в этом ресторане было страшно весело. И я вместо школы ходил туда. Утром я вставал, выходил из дому и говорил себе: «Я иду в школу». А оказывался в ресторане. Вот сяду в автобус, проеду несколько кварталов, и вдруг музыка, ну прямо рядом. Начинаешь отбивать ритм ногами, а они так и зудят, и тянет пойти туда, где все ребята.

Ты говоришь себе: «Пропущу первый урок. Ничего особенного. Никто и не заметит, что тебя нет». И на самом деле думаешь, что обязательно ко второму уроку придешь. Но когда попадаешь в ресторан, то начинаешь танцевать. Не успеешь оглянуться, день уж и прошел. И тут ты себе говоришь: «Ну ладно, завтра я уж обязательно пойду в школу». И так каждый день, и вот, пожалуйста, ты уже не в школе и не учишься.

А потом возникает еще одна проблема. Раньше ресторан бывал битком набит ребятами моего возраста. А теперь там ребята с каждым годом все моложе и моложе меня. Ничего не остается, только как сказать себе: «Тебе уже много лет, больше, чем этим ребятам». И вот ты ищешь, чем бы тебе заняться. В школу ты больше не ходишь, так что же тебе делать?

Тебя беспокоит то, что будет, когда ты станешь старше?

Наверно, это всех беспокоит. Только меня это беспокоит больше, чем других, потому что я большего хочу. Я не имею в виду материальные ценности, как, например, дом, ну в смысле уверенности. А меня больше всего волнует: не стану ли я подонком? Не кончу ли я тем, что сопьюсь, как многие мои друзья? Я каждый день их вижу, они делают одно и то же. Просто подходят к бару и стоят там, ждут может быть, кто-нибудь поставит им выпить. Они ведь бросили школу.

Учительница говорит в классе: «Вот книжка, прочитай столько-то страниц. А вечером дома напиши сочинение». А ты думаешь про себя: «Неохота мне писать это сочинение, и неохота даже читать эту книжку». И начинаешь дремать в классе. Засыпаешь. Мечтаешь о разных разностях и уже не помнишь, где ты. А очнешься — урок кончился, а ты ничего и не сделал. Тогда в последнюю минуту пытаешься что-то написать в тетради. Ну и получаешь самую плохую отметку.

Я помню, была у нас одна учительница, которая очень много мне уделяла внимания. И у нее я учился хорошо. По-настоящему. Я не хочу ничего плохого сказать про других учителей, но они не все работают так, как могли бы. Не делают того, что должны бы делать. Наверно, они считают так: «Бить я этого парня не могу, так что же я буду зря тратить на него время? Деньги мне платят. Если он не хочет учиться, — это его дело. Мне от этого ни тепло ни холодно».

А если ты настоящий учитель, ты должен думать о каждом ученике как о личности. Ты не можешь сказать: «Я дам всем этим ребятам одно и то же задание». По-моему, им от этого нет никакой пользы. Ты должен думать о них, как о каждом человеке в отдельности. Ты должен беспокоиться о каждом ученике.

Когда ты учишься на учителя, тебе говорят, что ты не должен вступать с учениками ни в какие отношения. А я считаю, что для того, чтобы быть настоящим хорошим учителем, ты непременно должен вступать с ними в какие-то отношения. Ты должен что-то чувствовать сердцем, чтобы быть настоящим учителем, ты должен думать: «Я хочу, чтобы из этого мальчишки получилось что-нибудь стоящее», Чтобы потом, когда пройдут годы, ты мог оглянуться назад и сказать: «В каждого из этих ребят я вложил всего себя. И если из него ничего и не получилось, это не моя вина. Я сделал все, что было в моих силах. И он это знает, потому что, пока он был здесь, он был мне дорог, как он сам и как человек. Словно он был мне родным. Вот как я это понимаю».

А ты никогда не думал, что из тебя может получиться хороший учитель?

Знаете, иногда об этом мечтаешь. Как большинство учеников. Они всегда говорят: «Я бы справлялся с этим классом куда лучше учителя». Я видел много учителей, и мне кажется, что я мог бы преподавать лучше их. А с другой стороны, может быть, и нет, может быть, мне это только так кажется. Но все же я уверен, что мог бы работать лучше.

Все возмущаются, жалуются. Вот, к примеру, моя бабка — каждый раз она начинает на что-то жаловаться. Ей, наверно, это просто доставляет удовольствие. Она никогда не скажет, что вот что-то ей нравится. Скорей уж, похвалит то, что ей не нравится. Понимаете, ей нравится ее работа. Потому что ты ни в чьих деньгах не нуждаешься. Когда ты работаешь ты свободен.

Вот бабушка: ей нравится приходить домой и говорить: «Совсем замучилась! Брошу я эту работу». А сама вовсе этого не думает. И все же она говорит: «Они из меня все жилы вымотали. Надоело!» Отводит душу. (Смеется.) А потом идет и думает: «Вот получу деньги в конце недели, куплю на них то-то и то-то». А потом в конце недели: «Как хорошо, что эта неделя кончилась». А потом, когда начинается следующая неделя: «Ну вот, начинается новая тяжелая неделя». И все-таки всем это нравится, потому что это ваши заработанные деньги. Тут уж никто не может сказать: «Я тебе их дал». Я сам их заработал. Своим трудом. Эти деньги мои.

Гордость, — вот в чем тут дело. Человек должен иметь свою гордость, что бы там ни было. Если у тебя нет гордости, ты пропал. Вот тут-то и нужна вера. В этом сила. Ты должен во что-то верить. Если ты ни во что не веришь, значит, ты просто коптишь небо и с тем же успехом мог бы быть покойником. Каждый человек должен во что-то верить. Хотя бы только в себя. Если верить в себя, это настоящая вера.

Мы хорошо ладим друг с другом — я и моя бабушка. До тех пор пока одного из нас не погладят против шерсти. Если у меня случаются неприятности, я могу сорвать их на ней. Ну, вы знаете, как это бывает: она что-нибудь скажет — и бу-у-м! Начинается семейный скандал. Я просто хотел спустить пары, и все. Но бабушке этого мало. (Смеется.) Иногда я так и засыпаю, пока она мне выговаривает во весь голос.

Да, иногда мы с ней здорово ругаемся. Ну, и она мне рассказывает всякую всячину. Как-то сказала, что в детстве видела посреди дороги человека с бочкой на плечах вместо головы. (Смеется.) Она знает, что я буду смеяться — меня такие шутки всегда смешат. А ей приятно, и я иногда слышу, как она смеется, уже когда ляжет спать.

Я иногда мечтаю, что, если бы я был рядом с президентом Кеннеди, когда его застрелили, я бы подошел к парню, который стрелял, забрал бы у него ружье и держал бы его, пока бы не подоспела полиция. По-моему, он был больной. И по-моему, его не следовало убивать. Потому что я против смертной казни. Я считаю, что бог никому не дал такой власти, чтобы один человек мог сказать другому: «Ты заслуживаешь того, чтобы тебя убить. Ты умрешь». Это все равно что сказать: «Я — бог». Но ты ведь не бог. Кто ты такой, чтобы решить, что он должен умереть? Ты сам только человек. А Руби, который убил Освальда, я считаю, он поступил неправильно. Но и его убивать неправильно.

А если бы ты был богом?

Я бы сделал так, что, когда кто-нибудь захотел кого-нибудь убить, его оружие не срабатывало бы. Так что никто не мог бы убивать. Все бы стали работать вместе, в поле или на заводе. А потом они бы развлекались вместе после тяжелой работы. Ни один человек не мог бы себя поставить так, чтобы распоряжаться чужой судьбой. Ну конечно, всем угодить нельзя. (Смеется.) Из этого никогда ничего не пол учается. Всегда кто-то остается обиженным.

И кроме того, я бы создал любовь друг к другу. Такую любовь, которая была бы нерушима, понимаете? И люди бы не хотели обижать друг друга. Вот такой бы у меня был мир. Но все это, конечно, опять мечты. Но если бы я мог, я бы сделал так.

Я хорошо понимаю, что я никогда не смогу заставить людей перестать ненавидеть и убивать. Не смогу помешать им умирать. Я знаю, что те люди, которых я больше всего люблю, скоро умрут. Когда моя бабушка умрет, я хотел бы умереть вместе с ней. Когда я был маленький, я, помню, все время говорил: «Я хочу умереть вместе с бабушкой, я не останусь здесь один». Но этого нельзя сделать. Если она умрет, тебе придется жить дальше. И знать, что она не пожалела для тебя сил, по-настоящему что-то из тебя сделала.

Ведь на самом деле я не хочу от мира многого и не считаю, что мир мне чем-то обязан. Скорее уж я ему обязан. Вы знаете, есть очень много вещей, которые я должен сделать, очень много мест, которые я должен посмотреть, повстречать очень многих людей. Разных людей. Которые мне нравятся и которые мне не нравятся. Вот этого я и хочу по-настоящему.

P. S. Джимми сейчас служит в армии, где-то во Вьетнаме.

Из одноименной книги, составленной и отредактированной Джейн Катц

В ноябре 1969 года группа индейцев из различных племен демонстративно захватили пустовавшую правительственную тюрьму на острове Алькатрас в заливе Сан-Франциско.

Объявив себя политическими «ссыльными», индейцы приготовились провести на острове долгую холодную зиму в надежде, что првительство пришлет к ним кого-нибудь для переговоров. Прежде всего они требовали создания учебного и культурного центра, который стал бы связующим звеном для всех индейцев. В начале 1970 года алькатрасские индейцы выпустили следующую декларацию:

Невзирая на недостаток пищи, медикаментов и плохие санитарные условия, индейцы, занявшие Алькатрас, продержались там две зимы. Один из лидеров этой группы индеец племени ютов Альберт Монтойя заявил, что тяжкие условия жизни на острове сплотили людей. «Самая сильная мечта, какая есть у людей, — сказал он, — это научиться жить всем вместе в мире с землей». Когда Джона Траделла, главного оратора индейцев, спросили, сдадут ли индейцы остров правительственным войскам, он ответил;

Позже в своей совместной декларации индейцы Алькатраса заявили:

Федеральное правительство начало с индейцами переговоры и обвинило их в незаконных действиях; оно даже не пыталось удовлетворить их требования. Весной 1970 года правительство прекратило подачу на остров электроэнергии и воды. А затем в июне 1971 года представители правительства выселили наконец демонстрантов с острова Алькатрас. Так закончилась индейская «война на истощение».

Неизбежно происходили и другие схватки. Северо-западные племена выступали против попыток правительства штата Вашингтон запретить индейцам ловить рыбу сетями за пределами резерваций. По инициативе организации «Индейцы западного Вашингтона за выживание» неоднократно нарушался запрет ловить рыбу. Глава этой группы индеец племени ассинибойн Хенк Адамс заявил, что индейцы ловят рыбу для пропитания, а белые — ради наживы и развлечения. Отняв у индейцев право ловить рыбу, сказал Адамс, правительство допустило большую несправедливость.

Самочинная ловля рыбы в штате Вашингтон оказалась не очень успешной, но привлекла внимание многочисленной публики. Те, кто был заинтересован в торговле рыбой, поддержали правительственные ограничения, а группы белых из «комитетов бдительности» нападали на демонстрантов-индейцев и резали им сети. А потом 19 января 1970 года к Хенку Адамсу подошел белый человек и выстрелил ему в спину. Ранение было тяжелым, но Адамс выжил. Вспоминая о случившемся, он сказал: «Я думаю, в меня стреляли потому, что всего несколько индейцев решились начать разговор о праве на ловлю рыбы!» На вопрос, знает ли он того, кто в него стрелял, Адамс ответил;

Кампания за самочинную ловлю рыбы в штате Вашингтон достигла апогея в январе 1970 года, когда стреляли в Хенка Адамса. В октябре того же года собрались члены племени пит ривер из Северной Калифорнии и заявили, что в Калифорнии они белым никогда земли не продавали.

Даррел Б. Вильсон, один из индейцев, участвовавший в диспуте о земле, описывает то, что он называет «Вызов индейцев пит ривер»:

В сентябре 1971 года участники Движения американских индейцев (ДАИ) национальной организации индейских активистов, захватили пустовавшую станцию береговой охраны в Милуоки, штат Висконсин, заявив, что эта земля принадлежала индейцам.

Говорит Герберт Паулс, один из индейских борцов:

Паулс подчеркнул, что он следует традиции другого индейского борца — вождя Красное Облако. Сто лет назад этот вождь сказал:

В середине 1972 года представители 150 различных индейских племен встретились в Сент-Поле, штат Миннесота, чтобы найти ответ на проблемы, которые, по их словам, создало федеральное правительство. В своем решении из 20 пунктов индейцы прежде всего просят создать комиссию из вождей племен и старейшин, выбранных индейцами. Индейцы объяснили, что задача комиссии — пересмотреть все договора с федеральным правительством. После митинга в Сент-Поле караваны индейцев пересекли страну, направляясь в Вашингтон, округ Колумбия. Одним из организаторов «Тропы Нарушенных Договоров», как стала называться комиссия, был Клайд Беллькур, принимавший участие в создании ДАИ. Говоря о «Тропе Нарушенных Договоров», Беллькур сказал:

Демонстрации привлекли внимание общественности к требованиям индейцев, но не привели к широким реформам, которые, по мнению индейских вождей, были крайне необходимы. В феврале 1973 года индейские борцы подняли оружие, подобно воинам прежних времен. Участники Движения за гражданские права для племени оглала-сиу вместе с участниками ДАИ заняли позиции в печально памятном месте — Вундед-Ни, штат Дакота, где в декабре 1890 года 7-й кавалерийский эскадрон расстрелял из пушек 250 индейцев.

Вооруженные ружьями 22 калибра, индейские борцы заняли историческую деревню в резервации Пайн-Ридж. Отказавшись выполнить приказ правительства разойтись, они объявили это поселение независимым от Соединенных Штатов, где живет «Независимый народ оглала-сиу».

Рассел Минс из ДАИ предупредил:

Чтобы сдерживать «армию» индейцев из 200 человек, федеральное правительство блокировало деревушку, окружив ее плотным кольцом из полицейских и агентов ФБР, вооруженных пистолетами, винтовками и пулеметами. Дополнительную помощь им обеспечивали бронетранспортеры и боевые вертолеты.

Задолго до этого индейцы объявили о своем намерении избавить народ оглала-сиу от злоупотреблений, поддерживаемых БДИ племенных органов управления, которые они обвиняли в коррупции и проведении политики «полицейского государства».

Разъясняя позицию индейцев, Клайд Беллькур сказал:

Реакция на оккупацию Вундед-Ни была разной. Сторонники Ричарда Вильсона, президента племени в резервации Пайн-Ридж, защищали свое правление и процедуру выборов, благодаря которой он оказался у власти. Они утверждали, что не Вильсон, а сама «система» тормозит прогресс. Активных борцов они называли «кучкой ренегатов» и «выскочек». Кое-кто из живших в Пайн-Ридже жаловался, что оккупация деревни привела к уничтожению их собственности, что доходы индейцев упали, а правительство перестало давать субсидии на строительство домов для индейцев.

Но многие индейцы сравнивали борцов ДАИ с героями-воинами давних времен и стекались в деревню, чтобы их поддержать. Посланцы разных племен индейского народа приходили в Вундед-Ни подтвердить, что в органах управления резервациями необходимо провести решительные реформы. Молодая женщина из Миннесоты сказала: «Я здесь, потому что хочу улучшить жизнь моего народа».

Осада Вундед-Ни продолжалась и в течение весны 1973 года. Федеральное правительство послало туда сотни блюстителей порядка. При перестрелке один агент ФБР был ранен, а два индейца убиты. Правительство усилило блокаду, теперь в деревню уже не поступали медикаменты и продовольствие. В конце концов 8 мая 1973 года сопротивлявшиеся борцы решили заключить соглашение; одновременно они обвинили правительство в вероломстве. Клайд Беллькур вспоминает:

Несмотря на это, Беллькур полагает, что оккупация Вундед-Ни свою задачу выполнила:

Несмотря на то что правительство обвинило индейских борцов в незаконном захвате Вундед-Ни, они по-прежнему были полны решимости продолжать борьбу за признание договорных прав индейцев и реорганизацию органов управления племен. В 1974 году на суде в Сент-Поле, штат Миннесота, лидеры ДАИ Рассел Минс и Деннис Бэнкс получили возможность изложить общественности суть дела. Они обвинили федеральное правительство в незаконных действиях, например в подслушивании телефонных разговоров с целью запугать лидеров индейцев и подавить их политическую активность.

Защищая права индейцев, Деннис Бэнкс выступал против «несправедливости правительственной системы аренды земли» в таких резервациях, как Пайн-Ридж.

По его словам:

Бэнкс критиковал также вождей племен, которые позволяют белым осваивать природные ресурсы. Он назвал это предательством интересов индейского народа.

16 сентября 1974 года после восьми месяцев судебного разбирательства окружной судья Фред Никол отверг все государственные обвинения против Бэнкса и Минса в связи с оккупацией Вундед-Ни. Осудив министерство юстиции за отказ решить дело при участии 11 присяжных (12-й заболел), судья Никол обвинил сторону, подавшую в суд, и ФБР в сокрытии доказательств и в жестоком обращении со свидетелями. Дополнительной причиной для освобождения заключенных, указал судья, является незаконное использование правительством военных сил для прекращения в 1973 году оккупации деревни индейцами. Лидеры ДАИ расценили это как победу своего дела.

Стремление ДАИ «противостоять правительству» приветствуется не всеми индейцами. Борцов в Вундед-Ни обвиняли в том, что они учинили там беспорядки, а потом ушли, предоставив местным индейцам расплачиваться за последствия. Чиппевейский журналист Джеральд Визенор считает, что «ДАИ подняло в прессе ряд важных проблем, их обсуждение успеха не имело». Визенору хочется, чтобы лидеры ДАИ попытались «добиться хоть каких-то перемен».

Однако сейчас видны признаки того, что ДАИ начинает действовать в новом направлении. В июне 1974 года в Южной Дакоте на земле племени сиу около Стэндинг-Рок состоялась историческая конференция ДАИ. На ней 3000 коренных американцев представляли почти 100 различных племен. Главным достижением конференции явилось создание Интернационального совета индейских договоров. Этот совет был сформирован, чтобы добиться принятия индейского народа в Организацию Объединенных Наций, и тогда их требование к Соединенным Штатам — признать и уважать прежние договора — могло бы получить поддержку всех входящих в ООН наций. Индейцы говорили, что они будут вести переговоры с правительством о возврате им их земель не как граждане Соединенных Штатов, а как «суверенный народ».

Совет принял «Декларацию постоянной независимости», в которой, в частности, говорится:

Кто выступает сегодня от имени индейцев? Ни один человек или организация не могут на это претендовать, потому что племена индейцев Северной Америки все еще очень разобщены. Но помимо ДАИ, широкой поддержкой пользуются еще и другие индейские организации. Назовем лишь некоторые — Национальный конгресс американских индейцев, Национальный Совет индейской молодежи, Национальная ассоциация председателей племен и Американцы за равные возможности для индейцев. Все эти организации стремятся укрепить органы управления племен, добиться законодательных реформ, изменений в системе образования, а также увеличения ассигнований на строительство в индейских поселениях. Цель у всех одна, но методы борьбы очень разные. В своих требованиях индейцы до сих пор не единодушны. Но, говоря словами Вайна Делории, индейцы обладают «несгибаемым единством, которое помогло им выжить в течение четырех веков преследований». «Мы выживем, — говорит Делория. — Мы выживем, потому что мы народ, объединенный гуманностью».

Сегодня, почти через 500 лет после того, как белые впервые закабалили коренных жителей Нового Света, индейское сопротивление снова на подъеме. Коренные американцы, закурив свои трубки мира, посвящают себя делу завоевания независимости и равных возможностей, в которых на родине им так долго отказывали. Вайну Делории будущее рисуется светлым:

Книга эта о безработных. Но в отличие от большинства книг, посвященных этой теме, она действительно о безработных, о живых людях, а не о цифрах. Более того, она, по существу, и написана самими безработными: ведь ее содержание составляют их рассказы-исповеди. Это книга о секретаршах, строителях, биржевых маклерах, учителях, сварщиках, инженерах, водителях автофургонов — об их мыслях, чувствах, об их жизни. О политике и экономике речь тут тоже, конечно, идет, но не в тех абстрактно-статистических категориях, которыми принято оперировать при анализе безработицы, а с привлечением фактов и выводов из личного опыта. В этой книге люди раскрывают конкретную повседневную сущность безработицы, рассказывая о том, как они изо дня в день прочесывают город в поисках работы; каким ударом может стать получение «розового листка» — уведомления об увольнении; как они корпят над бесконечными «резюме» — краткими автобиографиями для потенциальных работодателей; как стараются добиться «интервью» — попасть на прием в отдел кадров фирмы, где есть вакантное место; как воруют арбузы с бахчей и как кончают жизнь самоубийством; как проклинают всевышнего и молят его о том, чтобы им хватило сил оправиться после болезни.

Для многих героев этой книги собственное жилье превратилось в тюрьму без решеток, но есть и такие, кто радуется избавлению от работы, что была не лучше тюрьмы. — Одних годы вынужденного безделья сломили, — другие же отыскали в себе резервы душевных сил, которые дают им возможность продержаться и даже — в известном смысле — чувствовать себя победителями. Короче, мужчины и женщины, говорящие со страниц этой книги, очень разные, непохожие друг на друга. Однако все они испытывают общее чувство, иногда оно выражается определенно и резко, иногда менее определенно, иногда, если их мысли еще не вызрели в сознании, в виде смутной тревоги, которая звучит в их речах. Чувство это можно обозначить так: по отношению к ним совершено преступление.

У людей, потерявших работу, отнято нечто самое существенное, и они ощущают себя ограбленными. Растерянность, столь часто звучащая в их словах, сродни растерянности человека, который, придя домой, обнаруживает, что в его квартире все перерыто, а ценные и дорогие ему вещи исчезли. Когда рабочего человека лишают работы, он испытывает такое же ошеломляющее потрясение: чувствует, что над ним совершено насилие, надругательство над его личностью, он испытывает страх, беспомощность, ощущение полного краха. Притом ощущение краха здесь несравнимо острее, ибо труд, как наглядно свидетельствует тоска по нему у безработных, по-прежнему остается основной потребностью человека — и это несмотря на то, что в сегодняшнем мире он приобретает все более изнуряющий характер. Работа дает человеку не только средства к существованию, но и важное сознание собственной причастности к людям, общности с ними.

Просматривая материалы для этой книги, которые собирал два года, проехав за это время двенадцать тысяч миль и побеседовав с сотнями людей во всех уголках США, я обнаружил, что привнес в них свое особое отношение к безработным. Я стремился измерить ущерб, причиняемый людям безработицей, но оценивал его под углом зрения способности — или неспособности — людей справиться с ее последствиями. Меня интересовало, почему некоторые мужчины и женщины, лишившись работы, впадают в отчаяние, начинают пить и даже кончают с собой, тогда как другие, не теряя способности сопротивляться, перестраивают свою жизнь и выходят из испытания еще более закаленными. Почему одни семьи распадаются, не выдержав бремени трудностей, тогда как другие сплачиваются. Вопросы эти так и остались без ответа, однако, по мере того как я обращался со своими вопросами все к новым и новым собеседникам, во мне копилось возмущение, подсказывавшее, что избранный мной подход ошибочен. Во-первых, психологические мотивы той или иной реакции человека на обрушившуюся беду так глубоко скрыты в тайниках его души, что их невозможно выявить в двухчасовой беседе. Во-вторых, рассматривая безработицу как своего рода состязание, в котором налицо победители и побежденные, я отдавал дань типично американской тенденции — прежде всего возлагать вину на пострадавшего. Спору нет, у разных людей различен и запас мужества, оптимизма, веры в себя, изобретательности. Но суть дела совсем не в этом. Суть в том, что в наше время никого — ни слабого, ни сильного — нельзя безнаказанно подвергать испытанию вынужденным бездельем. И речь здесь идет не о личной несостоятельности, а о несостоятельности коллективной. Мы не заботимся о ближнем.

Почему мы миримся с тем фактом, что каждый десятый американский трудящийся полностью или частично безработный? Ответ непрост и связан с нашими глубоко укоренившимися историческими и культурными традициями. Но решающую роль играет здесь идеологическая установка. Всякому, кто учился в американской школе, кто смотрит телевизор или читает газеты, знакома следующая доктрина. В условиях системы «свободного предпринимательства» каждому воздается по заслугам. Способные, честолюбивые и работящие, естественно, идут в гору, тогда как менее достойные опускаются на дно. Преодоление трудностей не только возможно, но и необходимо для проверки человека. Следовательно, безработные — это никчемные и ленивые субъекты, которые на самом деле не хотят трудиться.

Подобный взгляд утвердился с самого рождения капитализма. Смысл его оставался всегда одним и тем же — заставить рабочих мириться с тяжелой, нудной и низкооплачиваемой работой, поддерживать в них надежду на жизненный успех, играя на их страхе скатиться вниз, в презираемый низший класс людей, живущих на пособие. Предприниматели, которые самым прямым образом заинтересованы в дешевой и послушной рабочей силе, всегда были самыми рьяными проповедниками «железобетонного» индивидуализма. Средства массовой информации лишь «оркеструют» эти мотивы — например, систематически сообщают о «жульничестве» лиц, получающих пособия по бедности и безработице. Эти сообщения, в которых бедняки представляются шайкой воров, одновременно маскируют тот прискорбный факт, что пособия не обеспечивают достойного человека уровня жизни.

Признав необходимость программы социального обеспечения, наша страна не сделала еще одного шага вперед, каким явилось бы обеспечение каждому ее гражданину права на труд, столь же важного, как свобода слова, печати, вероисповедания, собраний и т. д.

Даже скромный, беззубый законопроект вроде так называемого «билля Хэмфри—Хокинса», призывающего правительство постепенно понизить безработицу до уровня трех процентов, едва не был провален в конгрессе главным образом потому, что деловые круги встречают в штыки всякое упоминание о полной занятости. Их возражения хорошо известны: они выдвигались еще против программ «нового курса» Ф. Д. Рузвельта. Во-первых, полная занятость-де практически неосуществима, если не сказать невозможна; во-вторых, она погубила бы капитализм и вместе с ним наши права и свободы личности. Первый довод основывается на представлении, что полная занятость привела бы к гибельной инфляции. Многочисленные специалисты — не говоря уж об опыте других стран — оспаривают правильность этой посылки, равно как и лежащей в ее основе идеи, будто инфляцию вызывает главным образом рост заработной платы. Ну, а второй довод вообще нельзя принимать всерьез, поскольку на протяжении последних полутора столетий истерические предупреждения об опасности, якобы угрожающей «свободному предпринимательству», пускались в ход с целью воспрепятствовать принятию каждого важного предложения в области социального обеспечения, начиная от запрета на применение детского труда и кончая разрешением создавать профсоюзы. Что же касается мнимой угрозы нашим свободам, то реально речь могла бы идти разве лишь о свободе предпринимателей нанимать и увольнять людей по собственному усмотрению, срывать начинания профессиональных союзов да платить трудящимся низкую зарплату — свободе, которой они широко пользуются благодаря массовой безработице.

Значительное большинство героев этой книги — вовсе не политические борцы. Они хотят отстоять свое право выжить, не опуститься, сохранить достоинство. Удержаться от пьянства, не срывать зло на жене, заставить себя с утра погрузиться в изучение объявлений о приеме на работу в газете — вот круг их повседневных забот. Даже их праведный гнев, который при иных обстоятельствах мог бы толкнуть их на поиски взаимопонимания, к совместным действиям, не ведет никуда. «А чего психовать? — говорит, например, Джимми Грин. — Толку-то от этого никакого, значит, злись не злись, как ты есть безработный, никто не прибежит: на, пожалуйста, тебе работу. Так что уж лучше улыбаться да кланяться — глядишь, чего-нибудь и получишь».

Как видим, в такой позиции явно недостает глубокого осознания истинных причин общей беды и того, как можно было бы изменить положение. Осознание человеческой солидарности не получало широкого распространения в стране, наверное, со времен кризиса конца двадцатых — начала тридцатых годов. Реформы рузвельтовского «нового курса», в какой-то мере облегчившие условия жизни безработных, до этого совершенно невыносимые, безусловно, способствовали затуханию подобных вспышек сознания. Сегодня вместо этого — гнев людей-одиночек, горечь несправедливо наказанных, растерянные попытки понять, какой именно удел отводит им бесчеловечная система.

Вот почему мои беседы с большей частью безработных, чьи истории попали в эту книгу, оставили у меня — при всем моем восхищении их исключительной стойкостью и жизненной силой — довольно грустный осадок. Они держатся стойко, во многих случаях это упорство великолепно. Но оно куплено дорогой ценой. Расплачиваются за него чувством оторванности от людей, бессилия и безысходности. «Не за что зацепиться», — говорит Лора Гордон. А как себя чувствуют те, кому есть за что зацепиться? Возьмем Дирка Робинсона. Он целый год ждет решения арбитра по трудовым вопросам, надеясь снова вернуться на свое рабочее место, откуда был уволен. Другой работы он найти не может, потому что его имя внесено предпринимателями всей округи в «черные списки». По его словам, он потерял все — жену, детей, друзей, дом, сбережения. И все же, говорит он, «я хотел бы вернуться на прежнее место. Хотя я страшно возмущен компанией, моя работа мне нравилась. Если я вернусь туда, то вернусь победителем. Я буду сознавать, что стоял до конца и выиграл. Раз люди увидят, что я не сдался, несмотря на развод и прочие беды, и вернулся победителем, может быть, это придаст кое-кому смелости». Человек, который все потерял, так не говорит. Дирк Робинсон знает, что сделанный им выбор имеет общественный смысл: борьба, которую он ведет, немало значит для других мужчин и женщин. Это знание повышает чувство его собственного достоинства, помогая преодолевать горечь лишений и утрат. «Очень жаль, но…»

Для многих весь последующий опыт жизни в качестве безработного определяется ее самым первым жестоким, травмирующим моментом — увольнением. Сплошь и рядом удар обрушивается без предупреждения, после долгих лет беспорочной службы.

Миниатюрная женщина с живым лицом, ей еще нет сорока. Она разведена с мужем и имеет дочь, которая учится в колледже. До увольнения Грейс Китон около пятнадцати лет работала в книжных издательствах.

Работать в издательстве я начала в 1961 году. Как раз тогда наступила эра слияния, сближения, срастания и создания концернов, в результате чего книгоиздательское дело превратилось к концу 60-х годов в любимое детище Уолл-стрит.

Оно оживилось, и работать стало даже интересней. Кое-где руководство перешло из рук старых рутинеров к интеллектуалам, кое-где — к напористым дельцам. Во многих отношениях это обещало перемены. Можно было надеяться на глоток свежего воздуха, на постепенное вытеснение целлулоидной эстетики.

Поначалу я недолго занималась информацией и рекламой в издательстве, выпускающем книги в твердых переплетах, потом перешла в фирму, специализирующуюся на дешевых массовых изданиях. Там проработала двенадцать лет. Срок солидный. Благодаря усердному труду, старательному изучению своего ремесла и т. д. и т. п. постепенно продвигалась по служебной лестнице, покуда не заняла хорошую и интересную должность. Вот здесь я начала ощущать на себе давление корпорации.

Давили через начальника и начальника моего начальника. Выражалось это в требованиях повышать доход, сокращать расходы, проверять работы сотрудников, периодически производить сокращения штатов. На меня жали все сильнее, заставляя решать сложные задачи коммерческого предприятия; обстановка становилась все напряженней, а сама работа — все менее привлекательной. Но из-за хорошего жалованья я не могла взять и уйти. Мне нужно было содержать себя и ребенка. Очень трудно отказаться от работы, к которой привык. Хотя теперь-то мне ясно, в каком напряжении я жила все эти годы. Тогда это не так осознавалось.

В компанию, владеющую контрольным пакетом акций моего издательства, входят самые разные предприятия. Она покупает и продает недвижимость. Имеет свои теле– и радиостанции. Владеет сетью фирм по уходу за зелеными насаждениями, ссудным банком, золотыми приисками, грейпфруктовыми плантациями в Калифорнии и еще бог весть чем. Служить в ней — все равно что работать в какой-нибудь «Дженерал моторе», не находясь под защитой профсоюза. Из тебя выжимают все соки. Притом корпорация покупала все новые и новые фирмы, продолжая свою безоглядную экспансию. К нам она предъявляла такие же жесткие требования, как если бы мы были не издательством, а отделением «Дженерал моторе» или «ИТТ». В сущности, у нас-то, наверное, гонка была еще почище. Ведь в издательском деле каждый продукт по-своему уникален. Это вам не серийные «форды»!

Что послужило причиной вашего увольнения?

Никакой причины не было. Гром грянул среди ясного неба. Правда, за несколько дней до этого мне вдруг стало чудиться, что происходит что-то неладное и ужасное. Не могу даже объяснить, что именно. Скажем, вижу двух сотрудников там, где обычно их вместе не увидишь. Или еще что-нибудь в этом роде. Но вот мой начальник вызывает меня на 10.30 утра в свой кабинет. Вхожу с кипой бумаг и спрашиваю: «Вы хотели начать с этого контракта?» «Нет, — отвечает он, — я хочу начать с того, что больше вы не работаете в этой компании». В компании, которой я верой и правдой служила двенадцать лет. Почему я не умерла — сама не знаю…

Это был самый страшный удар в моей жизни. Я пережила развод. За несколько месяцев до увольнения я похоронила отца. И по причине своего характера, и в силу обстоятельств испытала на своем веку достаточно нервных потрясений, но никогда не переживала ничего подобного. Никогда. И вот что интересно — еще долго после этого я у каждого собеседника первым делом спрашивала: «Вас когда-нибудь увольняли?» Ведь мне казалось, что тот, кто сам не прошел через это, просто меня не поймет. И поначалу так оно и было. Мне давали понять, что я не только никудышный работник, раз компания решила меня уволить, но что я вообще дрянь. Может, самая худшая из дряней. Может, мне вообще не надо было родиться. Все это не просто отнимает у вас веру в себя. Это уничтожает вас, полностью.

Удивительно, что люди, уволенные в связи с закрытием отдела или предприятия, рассказывали мне, что испытывали такое же чувство. Все говорили об одном и том же. Есть что-то такое в самом факте увольнения… Видимо, в нашей вере в труд и нашем отношении к труду заложена надежда, что, раз ты работаешь хорошо, тебя ожидает вознаграждение. В хорошей работе есть, если воспользоваться старомодным словечком, что-то здоровое. И где-где, а уж здесь должна быть справедливость. «Хорошие люди всегда получат работу». Сколько раз слышали вы эту сентенцию? Так вот, враки это, чушь. Все не так. Но мы все же верим этому… Вот почему увольнение причиняет такую травму. Я до сих пор от нее не оправилась…

Ну, и, конечно, я была вне себя от ярости. Просто задыхалась. Чувствовала себя обманутой, преданной. Это был какой-то взрыв эмоций. Возмущение предательством. Тоска. Потрясение. Наверное, здесь есть что-то общее со смертью. Мне не приходилось сталкиваться с внезапной смертью: мой покойный отец — ему было почти восемьдесят семь лет — не болел, он просто угас. И еще одного близкого человека я потеряла. После их смерти я почти явственно ощущала что-то вроде катарсиса, и приходило утешение. А вот после увольнения я не испытала ничего подобного. Может быть, потому, что смерть реальнее, чем увольнение. Так или иначе, с тех пор я плохо сплю. Чуть ли не каждую ночь просыпаюсь в ужасные предутренние часы — в четыре, в пять — и в каком-то кошмарном полусне думаю о том, как меня уволили или кому я этим обязана. Думаю, какая же это жестокость! Нет, пожалуй, это больше похоже на изнасилование, чем на смерть. Над тобой совершают грубое надругательство, и ты беспомощна. Это ужасно!

За долгие месяцы без работы люди меняются. Возрастает или слабеет их уверенность в себе, другими становятся жизненные цели; они открывают в своих характерах стороны, о которых раньше не подозревали. Их отношение к работе, обществу и жизни претерпевает изменения. В этой главе люди рассказывают о такого рода переменах.

Зеленый дом на окраине небольшого городка в штате Индиана. С трех сторон — кукурузные поля, с четвертой — шоссе, проходящее так близко, что шум проносящихся мимо машин мешает говорить. Знойный июльский день. Джим — он без рубашки — встречает меня в дверях. Это тридцатилетний мужчина с брюшком, с длинной рыжеватой шевелюрой и отвислыми усами. Если не считать тех лет, что он прослужил в морской пехоте, Джим всегда жил в этих краях, не дальше десятка миль от этого дома. По профессии он сварщик. Вечерами учится на курсах рентгенологов-техников. «В августе будущего года зканчиваю курсы. Может, пойду учиться дальше, но только вряд ли. Думаю, что и так смогу найти работу».

Он беспрерывно курит. Его жена время от времени отрывается от домашних дел и, подсев к нам, слушает. Из кухни выглядывает их пятилетняя дочка.

Джим Хьюз считает себя «консервативным республиканцем», сторонником Рейгана. Впрочем, отмечает он, «я невысокого мнения о политиках. Они не заметили, что надвигается экономический спад, и палец о палец не ударили для того, чтобы его предотвратить. Но мое-то увольнение они все равно бы не предотвратили. В моем увольнении общество не виновато…»

Вся каша заварилась после того, как меня несправедливо уволили. До апреля прошлого года я работал на станкоинструментальном заводе. И вот мастер неизвестно почему — между прочим, это не только мое личное мнение, поскольку у многих ребят, работавших со мной, сложилось такое же впечатление, — просто выбрал меня из остальных, стал цепляться по каждому поводу и наконец уволил. Вскоре у них там началось большое сокращение производства. Выходит, им было выгодно выбросить на улицу как можно больше народу. Так что, по-моему, тут обе причины сыграли свою роль: и то, что он невзлюбил меня, и то, что от него требовали избавляться от людей. Сам-то я ни в чем не виноват.

Понятно, меня это порядком взбесило: никогда раньше со мной так не поступали. Я был уверен, что у меня хорошие характеристики. Даже отличные. А он все твердил: давай, давай! В тот день, когда он меня уволил, я сделал раза в три больше нормы. И все-таки он уволил меня как не справляющегося с работой. Каждую мелочь припомнил: и правила стоянки автомашин я как-то нарушил, и на работу опаздывал… Помню, было три случая, когда я заранее его предупреждал, что вынужден буду прийти на работу позже, — как раз этот дом покупал. Но он все равно воспользовался этим предлогом. Наверное, им все-таки двигала личная неприязнь. Работа там мне нравилась. И люди, с которыми работал, тоже. Местом я дорожил, терять его не хотел.

Ладно, иду в бюро по делам безработных. Нельзя сказать, чтобы это не задевало моего самолюбия. Очень даже задевало. Мне вовсе не хотелось туда идти, но я понимал, что другого выхода нет. Надо же было получить с них все, что мне причиталось. Да и хотелось как-то отомстить. Но хотя я и платил налог на социальное страхование, мне все-таки было не по душе идти в это бюро. Наверное, так уж я был воспитан. Обеспечивая себя сам. Сколько заработаешь, столько и получишь. Никому ничего даром не дается. Вот каких взглядов я держался. Да и теперь еще держусь. Но гордость свою мне пришлось обуздать.

Когда я обратился в бюро за пособием, мне поначалу отказали. Пришлось нанимать адвоката, давать показания, вызывать свидетелей. Уволили меня в апреле, и только в декабре следующего года дело решилось в мою пользу: признали, что я был уволен без законного основания. А все это время я, естественно, не получал пособия по безработице. Только пособие по бедности.

Так что горя мы хватили. На первых порах я, конечно, каждый день пытался найти работу, но наступил экономический спад, и никакой работы не было. Нигде. Мало-помалу финансы мои таяли, и вот уже лишь раз-другой в неделю я мог позволить себе сесть в машину и отправиться на поиски работы. Затем стал выезжать еще реже — раза два в месяц. Не было денег на бензин. По счетам я должен был платить около 400 долларов в месяц. До увольнения я зарабатывал 600 долларов, а теперь не получал ни цента. Мне удалось немного отложить на черный день, самую малость, но на первое время хватило. Месяца на два. А потом сбережения кончились.

И вот денег осталось — кот наплакал. Прикидываю, что еще недели две-три — и цента не останется. Делать нечего, иду в бюро помощи неимущим. Вот где уж действительно пришлось смирить свою гордость! Никогда не забуду, как первый раз пришел туда, хотя и пытаюсь выбросить из памяти тот веселенький денек: ведь тебя там буквально втаптывают в грязь. Ни в грош не ставят. Им на тебя наплевать. Во всяком случае, мне так показалось. Сиди и жди. Ну, хорошо, иногда приходится и подождать… Но сидеть и ждать попусту! А они к тому же стараются дать тебе как можно меньше информации. По-моему, — это мое личное впечатление — они там вовсе не горят желанием помогать людям, хотя это им по штату положено. Ведь их работа — помогать людям, верно? Так вот, мне показалось, что они плохо делают свое дело. Кажется, даже просто хотят от тебя избавиться. И смотрят сверху вниз, никакого равенства, абсолютно никакого. Я просидел целый день, а в конце они сказали, придется прийти завтра. Идти туда снова — прямо пытка, но понимаю, что деваться некуда. И вот назавтра мне сообщают, что, раз меня уволили, я не имею права ни на какие пособия в течение ближайших тридцати дней. Поэтому мне пришлось ждать еще месяц, прежде чем 30 июля я получил первый денежный чек. С апреля по август — ниоткуда ни цента.

Невыносим сам факт, что работы у тебя нет, и ты вынужден сидеть дома без копейки денег. Нет денег, чтобы заправить машину и поехать искать работу. Предприятия коммунального хозяйства грозятся отключить у тебя электричество и телефон. То и дело перестает работать отопление: кончается топливо. Телефон у меня отключили-таки, но я всегда ухитрялся перехватить взаймы несколько долларов, чтобы уплатить за электричество и не дать им вырубить ток. В среднем на электричество у нас набегает долларов 36 в месяц, а был такой момент, когда я задолжал электрокомпании долларов 200. Очень туго было. Ни гроша в доме не оставалось. Раза два у нас кончались продукты. И не на что было выкупить льготные продовольственные талоны. Так прижало — дальше некуда! Не евши сидели. Честное слово. По три, по четыре дня крошки во рту не было.

Очень скоро начинаешь и сам создавать себе проблемы. От безделья пристрастился к выпивке. Как только заводились денежки, начинал прикладываться. Слишком много у меня было свободного времени. Слишком много сидел дома. По-моему, это портит отношения в семье, с другими людьми и все такое. Я знаю случаи, когда отцу семейства, существующего на пособие по бедности, пришлось уйти из дому, чтобы как-нибудь выжить. Я не хотел, чтобы и у нас дело дошло до этого. А отношения с женой стали портиться. Мы начали ссориться. Этого бы не случилось, если бы я работал. Ссоры были глупые, бессмысленные. И ссорились-то по пустякам, а то и вовсе без повода. Не было у нас другого занятия, кроме как лаяться друг с другом. Я постоянно скандалил, потому что чувствовал себя несчастным. Однажды жена ушла от меня и вернулась только недели через три-четыре. По правде сказать, трещина в наших отношениях так и осталась, какая-то тяжесть лежит на душе…

Даже вспоминать страшно, как я проводил время. Стараюсь подальше запихнуть воспоминания об этом. Хотя это было совсем недавно. Встаешь утром и ждешь, чтоб поскорей настал вечер и можно было опять ложиться в постель. Просто ждешь не дождешься, чтоб отправиться спать. А ляжешь — сон не идет. Всякие мысли лезут в голову. Проснешься наутро — не можешь дождаться часа, когда спать пора. Сидишь и ждешь. Чего ждешь? Неизвестно. Такое поганое состояние, что самое время идти к психдоктору.

И ровно ничего не поделаешь с этим, только и остается — ждать у моря погоды. Ну, разве попытаешься денег занять. Но к этому времени ты уже успел у всех назанимать, и никто тебе больше не даст, всем известно, что отдать ты не сможешь. Если электричество не отключили, смотришь телевизор. Или слушаешь радио…

На первых порах мы ездили в гости к друзьям, но потом перестали — не было денег на бензин. Да и друзья почти все отвернулись от нас. Кроме одного — всегда же кто-нибудь остается тебе верным другом. Мы вообще мало общались тогда с людьми — какое уж тут общение, когда ни цента за душой нет… Я брал взаймы у кого только мог, пока мне не перестали одалживать деньги. Ну, а потом мне стало неловко заходить к ним, так как вернуть долг я не мог. Вот так и кончаешь тем, что волей-неволей злоупотребляешь дружбой, а уж это — последнее дело. Поэтому, когда мы больше всего нуждались в помощи, когда нам нечего было есть, я ни у кого ничего не просил. Оставшаяся гордость не позволяла. Ни слова никому не сказал. На это меня еще хватило. Пусть уж лучше я буду голодать. Дочку-то кое-как кормили, хотя она постоянно недоедала.

Кредиторы не давали ни минуты покоя. Ни минуты! Вынимаешь почту из ящика и уже знаешь, что там. Можешь, не читая, отложить в сторону. Все хотят получить с тебя деньги, интересуются, когда вернешь долг. Пытаешься объяснить им свою ситуацию — вроде бы они и понимают тебя, но деньги-то для них важнее. И выходит, дела до тебя им нет. В общем-то, их тоже можно понять. Я ухитрялся оплачивать большинство счетов, но платить по всем не было никакой возможности. Вот и крутился. Старался не слишком просрочивать платежи, чтобы кредиторы поменьше жаловались, хотя вечно кто-нибудь да жаловался. Правда, ни одной вещи у меня не забрали обратно за неплатеж. Как удалось изворачиваться — сам удивляюсь.

На пособие по безработице еще как-то можно прожить, а пособие по бедности — плохо дело. А на меня это снова надвигается. Вот уже четыре месяца я нигде не работал, так что все начинается сначала. Я должен найти работу, все равно какую — хоть канавы копать. Потому что больше я этого не выдержу. Теперь я знаю, чем это пахнет. Ну и стараюсь что-нибудь предпринять, чтобы на этот раз не дойти до ручки.

За это время я сильно изменился. От гордости моей ничего не осталось — стал вспыльчивым, раздражительным… Отношения в семье тоже изменились, да и все мое окружение переменилось. В общем, на собственной шкуре испытал, какова темная сторона жизни. Можно сказать, узнал, почем фунт лиха. До конца дней не забуду.

Он не очень хочет давать мне интервью. Наконец все же соглашается. Но когда я нахожу его дом, расположенный в живописном старом районе неподалеку от крупного университета на востоке страны, на стук никто не отвечает. Тогда я звоню ему из автомата, и он снимает трубку. «Нужно обогнуть дом и войти с заднего хода», — говорит он каким-то странным тоном. Вскоре я понимаю почему. Он ютится в убогом углу подвального этажа; занавеска делит его конуру на две «комнаты». В спальне едва помещаются кровать и стул. Потолок осыпается. Дом принадлежит ему, но он так долго не имел работы, что вынужден сдавать его в аренду, чтобы платить по закладной.

Роланд Батала — красивый африканец с ритуальными шрамами на щеках. Говорит он с легким акцентом, его грамматика несколько экзотическая. Ему, человеку гордому, неприятно предстать перед посторонним в роли обитателя подвала собственного дома. Но он слишком вежлив, чтобы мне отказать. Да и выговориться необходимо.

Я из Ганы, приехал сюда лет четырнадцать назад. Мне тридцать четыре года, так что почти вся моя трудовая жизнь прошла в Штатах. Степень бакалавра я получил в Новом Орлеане. Потом поступил в Колумбийский университет в Нью-Йорке и в 1972 году получил там степень магистра биохимических наук. А вот с работой мне не повезло. Уже больше года сижу без дела. Последнее время я работал в рамках программы, которая финансировалась из федерального бюджета. И вот нам объявляют, что ассигнования кончились. Понятно, все мы лишились работы. Не я один. И мой начальник тоже. Ведь и ему зарплата шла из тех же фондов.

С 1972 года я сменил несколько мест. Найти работу трудно, а в моем случае ее, видно, еще труднее сохранить. Как я убедился, многие компании брали меня на службу просто ради ширмы, дескать, и у нас в штате есть черные… Нанимают тебя и терпят до поры до времени, а потом избавляются под разными предлогами.

Лучшая работа, которую я имел, была в одной фармацевтической фирме. Но мой начальник!.. Господи, он из кожи лез, чтобы отравить мне жизнь. Оскорблял как только мог. Толкал меня. Нет, руками не касался, но делал такое движение, понимаете? И ругал все, что бы я ни сделал. Мою работу, мои методы продажи. Видите ли, я работал коммивояжером. В обязанности мои входило убеждать врачей покупать препараты фирмы. И я знал, что мои методы продажи были ничем не хуже, чем у других: ведь у нас проводили деловые совещания, и я видел, как работают остальные. Мои методы, ей-богу, были совсем не плохи. Но он объявлял их никуда не годными, и я видел, что это вопиющая несправедливость. Однажды он приписал часть сделок по продаже, которые были заключены на моем участке, кому-то там еще, с тем чтобы картина сбыта на моем участке выглядела неудовлетворительной. В конце года у них принято давать сотрудникам премию, но я ни разу не удостоился… И еще много подобного вытворялось, так что мне стало ясно, что от меня стараются избавиться. Наверное, потому, что я черный. Наверное, поэтому. Не могу представить себе никакой другой причины.

После того как я оттуда ушел, я получил работу на лакокрасочном заводе. Мне бы и там понравилось. Моей обязанностью был контроль за качеством. Так на этом месте я и двух месяцев не продержался! (Смеется.) Потому что я черный, а краски изготовляли белые. Понимаете, я должен был давать рекомендации. Говорить им: «Добавьте того, добавьте этого». Мне приносили образец, а я проверял качество и определял, достаточно ли краска хороша, не нуждается ли в доработке, дополнительном смешивании или еще в чем-то. И они, те белые, просто не могли этого вынести. Их бесило, что я черный и — контролер. Меня вынудили уйти. Технолог и директор вечно читали мне нотации, прямо-таки выживали меня. Два сотрудника ушли с завода, и мне сказали, что они ушли из-за того, что я черный. Тогда уж все кому не лень начали цепляться ко мне. Потешались, кто как мог… Один раз сняли и выбросили номер с моей машины, донимали всякими мелкими подлостями. И я понял мне тут не работать.

Знаете, я даже пытался продавать недвижимость. В течение шести месяцев разрешается работать агентом без лицензии. Я и попробовал. Разрешение мне дали сроком на шесть месяцев. Так вот, за эти пол года я не продал ни одного дома. (Смеется.) Как видно, многие клиенты считают ниже своего достоинства пользоваться услугами черного агента при покупке дома. Ну не странно ли? Не пойму, что их во мне не устраивает. Не могут переступить через это. Конечно, я говорю им «У меня есть ученая степень» и всякое такое, но вижу, что им все равно мое посредничество поперек горла. Может, они не хотят, чтобы я получал комиссионные? Ведь я же не знаю, что у них в голове творится.

Стал подыскивать себе работу где-нибудь в исследовательской лаборатории или больнице. Я бы и преподавать смог. Правда, учительского аттестата, действительного в этом штате, у меня нет, хотя в начальные школы меня могли бы взять и без него. Побывал во всех больницах и лабораториях этой округи, разговаривал с сотрудниками отделов кадров, но обычно мне там отвечали, что сейчас вакансий нет, а когда вакансия откроется, мне об этом сообщат. И ни разу еще ни о чем не сообщили. Я и в Нью-Йорке искал работу, и в Филадельфию ездил. Даже в Вашингтоне заявления подавал. В университете со мной несколько раз беседовали. Проверочные работы давали, отметки за них ставили. Я прошел все испытания, и меня обещали принять, как только найдется профессор, которому будет нужен ассистент. Сказали, что будут предлагать мою кандидатуру всякий раз, когда объявится вакансия. Но, боже мой, на них ведь тоже давят, и, конечно, они ничего не сделают.

Все это сильно сказалось на моем отношении к жизни. Раньше я любил танцевать, бывать на вечеринках в клубах и других увеселительных заведениях с платой за вход от 3 до 5 долларов. А теперь никуда пойти не могу — хотя бы потому, что денег нет. Не знаю, может быть, просто из-за того, что я оказался на мели, но на меня стала нападать тоска. И сам я себе стал противен.

Но я стараюсь не поддаваться горьким мыслям. Эта горечь может всю душу разъесть. Здоровье разрушить. Из-за нее гипертонию себе наживешь или язву. Не могу же я для разрядки выйти на улицу и начать людям носы разбивать? «Ты не дал мне работу, получай! (Смеется.) И ты не дал мне работу, вот тебе тоже!»

Знаете, а ведь я был женат. Но после того как потерял ту хорошую работу в фармацевтической фирме, жена со мной развелась. Так что разбилась моя семья, да и многих друзей я лишился. Этот дом мой, но я не могу в нем жить. Вынужден сдавать его в аренду, с тем чтобы съемщики платили за него. Иначе потерял бы и дом. Вот почему я кончил этим подвалом. Со сколькими людьми я потерял связь! Даже с очень близкими друзьями. Ведь я понимаю, что, если они пригласят меня обедать, я их к себе позвать не смогу. Мне стыдно приглашать сюда людей. Стыдно и того, что, несмотря на все свои старания, я не могу найти работу, не могу заработать денег на сносное существование.

И тогда меня начинают терзать горькие сожаления. Что жизнь проходит впустую. Месяц за месяцем. Что вся моя учеба, степени — все ни к чему. Я ничего не достиг в жизни. И еще один день потрачен зря. В душе такая пустота!

И думаешь: а надо ли было учиться в колледже? Зачем тратить время на высшее образование? Зачем столько стараться? А если у тебя есть дети, что ты скажешь им? Чтобы шли в колледж и получали ученую степень? Но ведь черная кожа помешает им найти работу, чтобы жить в мало-мальски сносных условиях.

И все-таки я склоняюсь к тому, что опускать руки нельзя. Нужно изо всех сил стараться выбиться…

Лысеющий и начавший полнеть мужчина сорока одного года, одетый в спортивную рубашку и шорты. Он не привык рассказывать о себе и часто употребляет тяжеловесные бюрократические обороты — как видно, работа в полиции наложила отпечаток на его речь. Живет он в пригородном поселке-новостройке, расположенном на изрытых холмах к югу от Питтсбурга. Мы сидим на заднем крыльце дома с видом на пол-акра развороченной земли, что когда-нибудь станет двориком его дома.

Полицейским я начал работать в 1960 году. Девять лет прослужил в питтсбургском полицейском управлении, а затем перевелся в отделение полиции в одном из богатых пригородов. Шесть лет служил там, пока летом 1975 года не попал в аварию. Дело было так: в 4 часа утра в полицию сообщили, что какой-то человек пытается залезть в дом. Моя патрульная машина оказалась ближе всех к месту происшествия, и я отправился по вызову. Но когда я ехал туда — с сиреной, мигалкой и включенными фарами, — сбоку, нарушив правила, выскочил автомобиль и врезался в мою машину. Так я попал в больницу с повреждением позвоночника, сотрясением мозга и переломами ног. Почти четыре месяца провел я в больнице. А когда выписался и вернулся на службу, понял, что из-за полученных травм и частичной потери памяти больше не смогу заниматься своей профессией.

Серьезнее всего было с позвоночником: случись какая-нибудь драка в баре или что-нибудь в этом роде, я бы каждый раз рисковал получить новые травмы. Рассчитывать на кабинетную должность в нашем маленьком отделении полиции, конечно, не приходилось. Единственной доступной для меня работой было патрулирование на улице в дежурной полицейской машине. Короче говоря, пришлось подать в отставку по состоянию здоровья. И с тех пор я не работал ни одного дня.

Прислали мне счета за лечение. Надеюсь, в конце концов их оплатят — или управление социального страхования, которое обязано выдать мне компенсацию за увечье, причиненное при исполнении служебных обязанностей, или же страховая компания другого водителя. Сейчас дело о выплате мне компенсации передано на рассмотрение суда. В управлении социального страхования считают, что мое лечение обязана оплатить страховая компания виновного водителя, — и они, конечно, правы, но страховая компания всячески старается оттянуть выплату. Управление же, считая себя правым, никаких моих счетов, естественно, не оплачивает. А я между тем остаюсь в таком вот подвешенном состоянии. Сейчас моя задолженность по счетам врачей и больницы превышает 10 000 долларов. Тянется это с 1975 года, и мой адвокат говорит, что, возможно, пройдет еще пара лет, прежде чем суд наконец возьмется за это дело, и ничего более утешительного он мне сообщить не может.

Просто не знаю, что мне дальше делать. Врачи признают меня полностью непригодным к какой бы то ни было физической работе. Да и сидячей-то работой мне можно заниматься только той, которая не требует большого умственного напряжения, потому что в той аварии я получил тяжелую травму черепа.

В общем, я вижу, что работы для меня нет и что мне некуда больше обращаться, кроме как в бюро по делам безработных штата Пенсильвания за пособием по безработице. Долго не мог собраться с духом: уж очень эта перспектива меня угнетала. В полное душевное расстройство приводила. Я чувствовал себя страшно униженным. Пережил прямо-таки муки ада, прежде чем заставить себя пойти туда.

Ну вот, встал я в очередь в этом бюро вместе с другими безработными штата Пенсильвания. По сравнению с другими, кто потерял работу, я нахожусь, наверное, в самом худшем положении из-за своей ограниченной трудоспособности. По какой причине здесь оказался я, по какой — он, не столь важно. Важно другое: здесь оба мы проходим через одно и то же Страшно унизительная процедура. Когда я бываю там, мне кажется, что люди по ту сторону барьера всем своим видом говорят: «Вот еще один паразит явился».

Теперь о финансовых проблемах. Посудите сами: денежные поступления сокращаются больше чем втрое. Естественно, влезаешь в долги, а их надо отдавать… До какой-то поры люди готовы войти в твое положение, но потом начинаются звонки-напоминания, приходят угрожающие письма. Еще слава богу, что жена у меня работает, но ведь секретарша, а это, сами понимаете, не очень-то высокооплачиваемая должность…

Хуже всего — врачи и больницы. Медицина требует своих денег еще настойчивей, чем коммерческие фирмы, которым я задолжал. Прямо за горло берут: вынь да положь деньги. Откуда ты их возьмешь, что сделаешь для этого — их не касается. Я объясняю им, что я безработный и так далее. Обычно отвечают: «Ладно, не беспокойтесь». А потом по почте получаешь извещение, что неоплаченные счета передаются в бюро по взысканию долгов. Это для меня особенно неприятно. Будь у меня деньги, неужели бы я им не заплатил? Некоторые предлагают: «Присылайте хотя бы несколько долларов в месяц». Отлично. Я и стараюсь это делать. А потом вдруг звонят из бюро по взысканию долгов и требуют уплаты всей суммы в пятидневный срок, не то… Их ничем не проймешь Говорю им: «Я безработный, у меня нет таких денег». Отвечают: «Займите где-нибудь». Займите! Как же брать взаймы, если знаю, что не смогу отдать? «Ну, а у матери своей не можете занять? А у родителей жены?» Или что-нибудь еще в этом роде скажут. Звонят жене на работу, ставят ее в неловкое положение: не может же она сказать им что-либо сверх того, что говорю я. Иной раз звонят три дня подряд. Поговоришь за день с двумя-тремя такими кредиторами — на стенку лезть хочется. Хоть к телефону не подходи — ведь все равно я ничего не могу поделать. От сбережений ничего не осталось, приходится выкладывать все начистоту — может, войдут в мое положение, — не то объявят меня по суду несостоятельным должником и отберут дом. Остается лишь надеяться, что как-нибудь продержимся, пока суд не вынесет решение о компенсации. Адвокат говорит, что закон на моей стороне, но я могу все потерять, прежде чем дело решится в мою пользу.

За эти последние годы мое отношение почти ко всему, что происходит у нас в стране, во многом изменилось. Во-первых, теперь я гораздо лучше понимаю безработных, чем в ту пору, когда работал в полиции. Познакомился со множеством людей, чье положение еще отчаяннее моего, и сочувствую им, потому что вижу их беду с этой стороны забора. Ну что такое раньше была безработица для меня? Отвлеченное понятие, цифра, процент… «Да, это ужасно», — мог я сказать, а через десять минут начисто о ней забыть. А вот когда сам оказался среди безработных, тут уж смотришь на все другими глазами…

Сейчас я гораздо внимательнее слежу за политикой. Больше читаю о политике, по телевизору смотрю предвыборные выступления кандидатов. Понятно, все они уверяют, что после их избрания рабочих мест станет больше. Безработица сократится. И вообще они собираются построить для нас рай на земле. Все это… дерьмо! Не представляю себе, каким образом они могли бы радикально изменить нашу экономику. Эти кандидаты, должно быть, считают нас, американцев, круглыми дураками. Не в силах они выполнить свои обещания — даже за счет дальнейшего роста массового производства оружия. Не подумайте только, будто я хочу, чтобы это случилось. Тогда в проигрыше окажутся все, а не только 10 процентов безработных…

Происходит что-то страшное. И как ни крути, никакого выбора в действительности нет. Единственная надежда — и я молюсь за это — должен же когда-нибудь кончиться этот проклятый экономический спад. Нынешнее положение подрывает самые устои нашей страны, они разрушаются скорее, чем мы успеваем их укреплять. И в газетах, и по телевизору постоянно твердят, что безработица пойдет на убыль. Но сколько я ни бываю в бюро по делам безработных, там с каждым разом все больше народу. И когда видишь всех этих людей, вглядываешься в их лица и пытаешься угадать, лучше им приходится, чем тебе, или хуже, сердце сдавливает чувство безнадежности. Никогда не думал, что мне доведется испытать такое.

Обитатель негритянского района города Дейтон, штат Огайо. Он не хочет беседовать дома, и потому мы разговариваем, сидя на траве в парке.

Я хожу сдавать кровь на донорский пункт. Вот где безработных полно! Каждый день сотнями идут. Всегда там народ толпится. Пункт работает с 7.30 утра до 5.30 вечера, а люди все подходят и подходят. Впечатление гнетущее. Именно гнетущее, это то самое слово. Туда идут и те черные, у которых есть работа, опять же студенты — в общем, те, кто нуждается почти так же, как безработные бедняки. И я хорошо знаю, что, если бы нужда их не погнала сюда, они не стали бы сдавать кровь. Я бы, например, не стал. Будь у меня другой выбор, не стал бы я этого делать. Но где еще мне дадут деньги? И вот я иду туда. Сначала сидишь и ждешь своей очереди Затем тебе измеряют кровяное давление, берут кровь на анализ. Потом снова сидишь и ждешь, когда освободится место у столика. Ужасно это угнетающе действует: то, что ты должен терпеть все эти мучения всего из-за 6 долларов или 9, если ты пришел вторично на той же неделе. Ради чего, думаешь, я подвергаю себя всему этому? За 6 долларов даю колоть себя этими здоровенными иглами! Всякий раз, когда я бываю там, говорю себе: «Черт возьми, неужели все это происходит со мной наяву?»

Чилийская женщина тридцати с лишним лет, у нее нежный голос и мягкие манеры, но темперамента хоть отбавляй. Анна Монтес работала в детских садах со времени своего приезда в Соединенные Штаты в 1972 году. Хотя из Чили она уехала до свержения правительства Сальвадора Альенде военной хунтой, на родину ей возвращаться опасно из-за левых политических взглядов. Она живет вместе с сыном в маленькой квартирке в Нижнем Ист-Сайде, районе нью-йоркских трущоб, и безвозмездно занимается общественной работой «полный рабочий день, и даже больше» — это ее слова. Вместе с группой чилийских эмигрантов она составляет список политических заключенных в Чили, «особенно тех, кого посадили за решетку тайно».

Работы я лишилась в декабре прошлого года, когда муниципальным властям Нью-Йорка пришла в голову «блестящая» идея — закрыть городские детские сады. Мне со всех сторон говорили, что детские сады скоро закроют, но я не могла этому поверить. Это казалось невероятным. Например, в Нижнем Ист-Сайде, где я работала, детский сад нужен позарез. Не знаю, знакомы ли вы с этим районом, но поверьте, вид у него такой, будто его разбомбили. Все дома разрушены. Дети играют среди развалин и отбросов. Большинство родителей — наркоманы или алкоголики. О детях некому позаботиться, их оставляют одних без всякого присмотра. Жизнь детей подвергается реальной опасности. Тесные квартиры кишат крысами и тараканами… Так что картина прямо-таки плачевная. Вот я и думала, что уж этот-то детский сад наверняка не закроют: не такое тут положение. Как можно закрыть его? Сами подумайте!

И вот в ноябре нам объявляют, что детский сад будет закрыт. Люди начали организовываться, протестовать. Мы устраивали демонстрации. Полицейские арестовали нескольких демонстрантов, бросили их в тюрьму, избили дубинками… Я участвовала во всех демонстрациях, кроме той, когда арестовывали. Что-то помешало мне прийти в тот день. Так или иначе, представители городских властей повели с нами переговоры.

Они обещали, что, может быть, садик не закроют до июня, а потом, возможно, отложат это дело еще на несколько месяцев. Но все эти люди — отъявленные лжецы и лицемеры. Во время встреч с нами они каждый раз распинались по поводу того, как любят детей и как заботятся о них. А на поверку все это оказывалось чистейшей ложью. Перегорит, например, в детском саду лампа, и они вполне могут сказать: «Это помещение должно сегодня оставаться закрытым, потому что если произойдет короткое замыкание, то детей может убить электрическим током». Под тем или иным вздорным предлогом они постоянно стремились закрыть садик. Закроют на день, на два, и родители не могут в эти дни пойти на работу или вынуждены оставлять детей без всякого присмотра. Хотя в этом районе детей подстерегают на улице опасности пострашней, чем неисправный светильник. И все-таки мне казалось, что с помощью политических действий детский сад мы отстоим. Но случилось иначе. Шло время, велись переговоры, и вдруг — раз! — нас закрывают.

Потеря работы меня не столько огорчила, сколько встревожила. Я знала, что мне причитается пособие по безработице, получая которое, я с грехом пополам протяну еще год. Но я знала и то, что мои приятельницы, которые лишились работы в детских садах раньше меня, не могут найти новую работу. И другая моя подруга, секретарша, тоже никак не найдет работу. А когда я услышала, что городские власти собираются закрыть еще восемьдесят детских садов, мне стало ясно, что получить работу в детском саду теперь просто невозможно. И я сказала себе: «Ладно, придется поискать работу в какой-нибудь другой сфере».

Правда, выбор у меня не слишком-то широк — опыта какой-нибудь другой работы, помимо ухода за детьми, у меня нет. Работать продавщицей в магазине не очень-то хочется. И официанткой тоже. На днях мне рассказывали, что много зарабатывают женщины, работающие в барах. (Смеется.) Но я представить себе не могу, как бы я с моими политическими убеждениями стала подпаивать мужчин в каком-нибудь баре.

Наверное, лучше всего для меня — пойти работать нянькой. Потому что в этой стране полно людей с толстым карманом, богачей, которым нужны няньки для их детишек. Я позвонила в агентство по найму и вот уже, наверное, раз двадцать встречалась с людьми, которым требуется няня.

Разумеется, отправляясь на очередную беседу, я стараюсь придать себе по возможности старомодный внешний вид. Никогда не являюсь в брюках, только в платье. Надеваю самое лучшее и обязательно выглаженное. (Смеется.) Пусть думают, что я очень консервативна в своих вкусах. И судя по тому, что мне говорили в агентстве, почти на всех я произвела благоприятное впечатление. Не знаю, чем уж я им понравилась. Думаю, тут замешан расизм. Среди женщин, которые ищут такую работу, очень много черных, а некоторые богачи не хотят, чтобы их дети постоянно общались с черной женщиной. Не дай бог, ребенок узнает, что черные — такие же люди, как они.

Чего я совершенно не могу понять: как могут люди стыдиться того, что они безработные? Это же просто нелепо. Все равно что стыдиться носить очки при близорукости. Ведь близорукий человек ни в чем не виноват. И мы, безработные не виноваты в том, что здесь начался экономический кризис, может быть вызванный искусственно, и что этот кризис лишает работы тех, кто должен трудиться. Поэтому мне нисколько не стыдно, что я безработная. По-моему, стыдиться должна эта страна. Когда я проходила вчера вечером по Тридцать четвертой улице, я видела не меньше десятка нищих, которые спали прямо на улице. Десять человек! Десять! Клянусь вам. Они спали возле больших магазинов с огромными неоновыми вывесками и красочной рекламой. Вот чего, по-моему, следует стыдиться. Как хотела бы я заснять подобную картину на кинопленку, чтобы показывать ее как доказательство в подтверждение моих слов. Потому что многие в Латинской Америке обмануты. Они не представляют себе, как обстоят дела в действительности. Они видят в американских фильмах очаровательную супружескую пару, которая живет с прелестными детьми в красивом доме с садом, ездит в машине новейшей модели… чету, у которой все в жизни прекрасно, и не понимают, что это — ложь. А те, кто не бывал в Штатах, отказываются верить, когда рассказываешь им правду. Говорят: «Да вы просто коммунистка». Вот каких вещей должна стыдиться Америка. Получать пособие по безработице мне тоже не чуточки не стыдно. По-моему, каждая малость, которую я смогу взять у этих гринго, принадлежит мне по справедливости. «Сколько миллионов и миллионов долларов награбили они в Чили?» — спрашиваю я себя. Да все мизерные суммы, которые я получаю в виде пособия по безработице или, может быть, буду получать в виде пособия по бедности, — ничто по сравнению с тем, сколько они за все эти годы выкачали из Чили. А Аргентина, Боливия, Эквадор, Перу!.. Поэтому к своему положению безработной я отношусь без всяких предрассудков. Нам внушают, что мы должны стыдиться этого, чтобы заставить нас думать так, как угодно им.

Четырнадцать лет работает строителем, специализируясь по настилке полов: плитка, ковровое покрытие, паркет, линолеум. В облике этого худощавого человека что-то восточное: он наполовину китаец, наполовину ирландец. Вырос в китайском квартале Сан-Франциско, а сейчас живет с женой и тремя детьми в Редвуд-Сити, рабочем районе с белым населением. У себя дома он с гордостью демонстрирует мне множество комнатных растений и два больших аквариума с тропическими рыбками. Он хотел бы найти работу садовода — «тогда я смогу наблюдать, как все растет и плодоносит».

По данным на тот день, когда мы с ним разговаривали, 24 процента строительных рабочих в районе залива Сан-Франциско не имели работы, а среди членов местного отделения профсоюза плотников, в котором он состоит, процент безработных еще выше.

За полгода я не проработал ни одной полной рабочей недели. Самое большее — два-три дня в неделю. В последние семь недель вообще ни одного дня не работал. Нет работы. Я разговаривал с нашим профсоюзным агентом по трудоустройству — говорит, работы нет и не предвидится.

При каких обстоятельствах вас уволили в последний раз?

Работа кончилась, вот и все. Ведь на каждой работе мы остаемся лишь до тех пор, пока ее не сделаем. Вот, скажем, мы настилаем полы и за день должны выработать столько-то и столько-то, так? Одного здания — двадцатипятиэтажного дома — хватает нам недели на две. Две-три недели — и работе конец. Тогда идешь в профсоюзный комитет и заносишь свою фамилию в список дожидающихся. Этот список вывешивается на доске объявлений в комитете, и ты можешь заходить и следить за тем, как твоя фамилия перемещается от конца списка к началу. Работу распределяют в порядке очереди. Если ты получишь работу всего на день-два, это не считается. Ты сохраняешь место в списке. А если проработаешь хотя бы три дня, тебя опять поставят последним.

Настроение от всего этого — тоска смертная. Ничего делать не хочется. Все противно. Спасибо, у жены моей есть работа, да и мне на этот раз удалось получить пособие, не то я совсем бы дошел. Она работает в аптеке-закусочной. Так что мы ухитряемся кое-как сводить концы с концами.

Иногда я ругаю себя за то, что не избрал себе такую профессию, где работа более постоянна. Потому что моя профессия обеспечивает работой только тогда, когда на стройках оживление; в пору застоя положение наше весьма ненадежно. Вообще, строительство — это сумасшедший дом; из-за заказов здесь прямо горло режут. Вылезает наружу все худшее, что есть в человеке. Потому что кругом сплошная конкуренция. Все конкурируют друг с другом. Не только боссы, но и их подчиненные, вплоть до рабочих. Конечно, каждому хочется устроиться получше, зацепиться за работу на долгий срок. Подставить ножку конкуренту. И так все время. Настоящие крысиные гонки. Всегда кто-нибудь норовит словчить. Вот почему я не люблю свою профессию…

Сейчас вот не работаю. Жена уговаривает заняться чем-нибудь, — хотя бы рыбной ловлей или охотой — потому что я становлюсь раздражительным. На людей-то я не кидаюсь, нет. Стараюсь держать себя в руках. Но внутри я весь напряжен. Она видит, что я превратился в комок нервов — какая же это пытка сидеть дома в рабочие дни! Ну, поищу какое-нибудь занятие по дому, потом выйду, поброжу пешком или на машине проедусь. Дома места себе не нахожу. Кое-кто из моих дружков целый день в постели валяется, дрыхнут. А я бы не смог: все думал бы, что жизнь мимо проходит. Злился бы, что день даром пропал.

Когда не знаешь, куда тебе деваться, или чем все это кончится, или что тебя ждет впереди, поневоле настраиваешься на мрачный лад. Оглядываешься на прожитые годы, спрашиваешь себя: «Чего ты достиг?» Ну, заимел троих детей, этого не отнимешь. Но чего ты достиг для себя? Ничего! Только надрывался, из кожи лез, чтобы остаться при том же, с чего начинал мальчишкой. Я уж стараюсь поменьше думать об этом: стоит задуматься, как в голову полезут разные крамольные мысли. Я часто думаю: а что, если все кончится крахом, что, если будет так же, как во время того кризиса начала тридцатых? А ведь люди тогда были гораздо ближе друг другу. Сегодня ни в ком нет сердечности, все друг дружку ненавидят. Никто никого не жалеет. Всем на всех наплевать. Только и слышишь: «Плевал я на тебя…» Кругом сплошная вражда. Никому нет дела до встречного на улице: хоть сдохни, никто не обернется. Каждый гниет в своей скорлупе. Паршиво это. Когда я был мальчишкой, люди так не жили. Тогда, если ты попадал в беду, кто-нибудь приходил на выручку, уж это будьте уверены! Вот если бы вернулись те времена!

А нынешнее время — тьфу! Конкуренция. От нее смердит, она все на свете измызгала. Понимаешь, драка не на жизнь, а на смерть, может, и хороша у жеребцов из-за кобылы или тому подобное, а они перенесли ее на каждый день нашей жизни. Люди превращаются в скотов. Что бы ты ни делал, с кем-нибудь да приходится сцепиться. Нельзя ни на миг расслабиться. Все время надо быть настороже, следить, как бы кто-нибудь тебя не обставил. А в самые последние годы стало еще хуже!..

Вечные нехватки, а то и беспросветная нужда — удел почти всех безработных. Одни существуют на пособие; другие — и таких большинство — либо вообще не имеют на него права, либо уже лишились его, а сбережения их давно иссякли. Чтобы выжить, люди прибегают ко всевозможным ухищрениям, начиная с попыток получить пособие в обход закона (что наиболее распространено) и кончая мелким воровством.

День-деньской стоит он возле центра по безработице в Хьюстоне, у лотка, где продают жареные на вертеле ломтики мяса и маисовые лепешки. Тротуар запружен людьми: все ждут вызова. Большинство — латиноамериканцы, многие из них едва говорят по-английски. Он помогает им заполнять документы.

Высокий, широкоплечий, в свои шестьдесят два года он сохранил прямую осанку. Десять лет проработал в угольных шахтах. Когда шахты были выработаны, выучился на слесаря-механика, потом трудился в доках и на стройках, рубил туши и водил грузовик. Он почти не надеется когда-нибудь снова получить работу. «К этому привыкаешь. Хотелось бы работать, но я уже старею, и, наверное, придется жить на одно пособие. Черт с ним, пусть хоть кто-нибудь получит работу!»

Он живет в крошечном домике вдвоем с уже немолодой женой. Дети выросли и разъехались. В гараже он устроил маленькую слесарню. «Мастерю тут рыболовные крючки, блесны, грузила и всякую всячину. Так, ковыряюсь по мелочам». Он начинает вспоминать, и порой трудно отделить в его рассказе недавние события от того, что происходило давным-давно.

Последняя постоянная работа у меня была в компании по производству всякого оборудования для ферм. Я поступил туда механиком и проработал восемь лет. Стал у них старшим механиком, потом — помощником мастера.

Но в ноябре 1973-го завод закрыли. Всех уволили. Оставили только шесть человек. Мы все вычистили, отремонтировали, навели полный порядок, и завод продали, ну а нас выставили вон. Вот тогда я и принес первое заявление в центр по безработице. Я мог получать пособие в течение двадцати шести недель, а продлить его в то время можно было только на три недели.

Я сразу бросился искать работу, но вот в чем была загвоздка: мой возраст, да еще «мокрые спины»[71]. Их тут полным-полно. Платят им по два – два с четвертью доллара в час. Их нанимают даже крупные компании. Ведь белые и легальные иммигранты требуют более высокой платы, а нелегального, попробуй он открыть рот, тут же уволят, и дело с концом. На каждое место десять-пятнадцать охотников, пустовать оно не будет. Знаете, многие нелегальные подделывают вид на жительство. Таких фальшивок полным-полно. А компании берут, смотрят на нее и говорят «о’кей», хотя знают, что бумага поддельная. Это же легко определить на глаз. Настоящий вид на жительство похож на долларовую бумажку, там по краям мелкие штришки, а на поддельном их нет. У иммиграционных властей есть какая-то специальная штука, и они сразу видят, что к чему. Но если им позвонить и сказать: мол, такие-то компании нанимают нелегальных, девяносто девять процентов за то, что они не станут заниматься проверкой. Я пробовал пару раз звонить им, они отвечали: «Мы этим займемся». Но так ничего и не проверяли. Это, скажу я вам, большое жульничество. Крупные компании откупаются. Дают взятки сенаторам, ну и разным там деятелям.

Скоро я перестал и стараться искать работу. Понял, черт побери, что просто нет смысла. Я получал пособие по безработице и тратил пятнадцать-шестнадцать долларов в неделю на бензин, чтобы найти работу.

А сейчас я почти все время провожу возле центра по безработице. Прихожу сюда в четверть восьмого утра, ухожу в полтретьего-три. Помогаю людям заполнять бланки. Вы видели когда-нибудь все эти бумажки? Так вот, мало кто имеет понятие, как это делается. Я заполняю им бланки и говорю, что нужно делать потом, к какому подойти окошку и все такое прочее. И когда они заходят, то уже знают, что к чему.

Этим я начал заниматься еще в 1965-м. Когда компания, где я работал, переехала и оставила меня с носом. Отправился я за пособием в этот самый центр. Пока возился тут со своими бумагами, заметил, что на улице какой-то старик заполняет людям бланки. Медленно так, еле-еле. Оно и понятно, старик. Заполняю я свои бланки, а рядом стоит одна дама. Только закончил, она и спрашивает: «Вы не заполните мои?» — «Ладно», — отвечаю. И заполнил. Тогда она говорит: «Вот, возьмите». «Что это?» — спрашиваю. «Пятьдесят центов», — отвечает. «Да нет», — говорю. «Возьмите, возьмите, — настаивает она, — это как раз столько и стоит». Дает она, значит, мне пятьдесят центов, а следом подходит какая-то девушка, за ней — парень, короче, я остался, и стал заполнять бланки, и ушел почти с восемью долларами в кармане (Смеется). «А ты будешь здесь завтра?» — спрашивают меня. Я удивился: «Завтра?» — «Ну да. Сюда придут несколько девушек. Нужно, чтобы кто-нибудь заполнил им бланки». — «Ладно, — говорю, — приду». Являюсь на следующий день в полвосьмого утра, а девушки уже ждут. Принимаюсь за дело и приношу домой двадцать три доллара. Я стал приходить сюда каждый день, и скоро меня уже все знали. Этим делом я занимался месяцев девять, пока не нашел работу.

Когда компания по производству фермерского оборудования прогорела, пришлось опять идти за пособием. Как-то раз подходит ко мне парень и говорит: «Ты ведь раньше заполнял бланки, верно?» «Да», — отвечаю. «Заполни мои», — просит. Я заполнил, а потом сказал себе: черт побери, почему бы снова этим не заняться? В центр ходили многие, кого я уже знал, и я стал им помогать. Часто отправлялся на поиски работы, а потом опять принимался заполнять бланки. Но года два назад все покатилось под гору. Времена настали — хуже некуда. Полный застой. На фабриках, в мастерских, на стройках — везде. В центре теперь постоянно толклись люди, сотнями. Я понял: работы мне не видать как своих ушей. И перестал ее искать. Искать-то нечего. Так что каждый божий день я топаю сюда. Само собой, работать куда лучше, но работы нет, вот и приходишь, людям помогаешь…

Дают мне и двадцать пять центов, и пятьдесят — кто сколько может. Домой приношу семь, десять, двенадцать, а то и пятнадцать долларов. Смотря сколько приходит народу. Бланки тоже бывают разные. Был тут один парень, так бланк у него, боже ты милостивый, страниц на тринадцать, и на каждой — по десять вопросов с обеих сторон. И ведь на все надо ответить. Парни, у кого такие бланки, обычно с понятием. Дают два доллара. А иной норовит и провести, кинет тебе четверть доллара и — адью (Смеется).

Видели, ходит здесь один псих? Цветной парень, он еще при галстуке? Самый настоящий псих. Все глотает таблетки. Заполнит кому бланк и говорит: «С тебя доллар». За это могут и притянуть, за вымогательство. Я делаю так. Говорю: «Сколько дадите». Сколько дадут — то и ладно. Дадут четверть доллара — отлично. Частенько приходит одна молодая особа, вот от нее я держусь подальше, Не хочу иметь с ней дела. Принесла мне как-то кучу бумаг и за все про все дала десятицентовик. Как завижу ее — полный назад (Смеется). Девушка неплохая, но ведь… Говорю ей как-то, а у меня уже было шесть клиентов: «Видишь, — говорю, — вон того парня?» — «Вижу», — отвечает «Он, — говорю, — тоже заполняет бланки. Иди-ка ты к нему». Идет она к нему, и очень даже скоро он подходит ко мне и говорит: «Знаешь что?» — «А что?» — спрашиваю. «Я заполнил той девице бумаги, и сколько, ты думаешь, она мне дала?» — «Десять центов». — «А как ты догадался?» (Смеется).

Профессия — инженер-электрик. Родился и вырос в Италии. Там же получил образование. В Соединенные Штаты приехал в 1951 году. «У меня были в Нью-Йорке родственники, они писали: „Приезжай в Америку, это — рай“. Сначала было трудно. Пробовал я устроиться в ряде мест — ничего не вышло, там требовался специальный допуск. Через несколько лет с этим стало полегче, и допуск я получил. Мало-помалу становился на ноги. Где только не работал — на Юге, на Востоке, на Западе, на Среднем Западе. В конце концов поступил служить в одну авиакомпанию и проработал там около одиннадцати лет. Последняя должность — инженер группы перспективных систем: был уже на руководящей работе».

Ему шестьдесят. Худощав, подтянут. Редкие седые волосы. Очки в металлической оправе. Сильный итальянский акцент. Живет на Лонг-Айленде. Семь лет как не работает инженером.

Когда увольняют, особенно тяжело первое время. Ходишь как убитый. Неужели ни на что больше не годен? О компании думаешь с ненавистью — могли бы что-нибудь придумать, если бы очень захотели, тем более теперь, когда ты на руководящей работе и завязал столько связей. Кстати о связях… Не успели тебя уволить, как все друзья, даже самые близкие, начинают сторониться. Видимо, думают: «Будешь с ним близок по-прежнему — придется что-то для него сделать». Потому и отдаляются. Со временем-то они к тебе вернутся, но на первых порах трудновато.

В начале уйму времени тратишь на то, чтобы где-то устроиться. Пишешь резюме. Разослал я их, наверное, не меньше трехсот пятидесяти. А потом сдался. Теперь с этим — все, кончено. Ответы звучат очень мило. Формулировки одни и те же: «Бесспорно, Вы обладаете ценным опытом работы в данной области, но в настоящий момент подходящей для Вас вакансии нет. К большому сожалению, мы не можем предоставить Вам работу. Ваше резюме будет храниться у нас в картотеке, и, возможно, в течение следующего года Вы получите положительный ответ». И все. И больше — ни слуху ни духу.

…Стал я мастерить игрушки. Из дерева. Сперва соорудил маленький локомотив с тендером, вагоном-платформой и служебным вагоном. Раскрасил в разные цвета. Теперь делаю до полусотни видов игрушек — всякие там лошадки, лошадки-качалки, пожарные машины… Древесину беру тоже самую разную. Дешевле всего игрушки из сосны и пихты. Те, что подороже, — из дуба, клена, даже из вишни. Один из моих клиентов как-то заметил: «У вас игрушки только для мальчиков. Почему бы вам не придумать что-нибудь для девочек?» Ну я и принялся мастерить колыбельки, домики для кукол…

Расходы очень большие: газ, электричество, оборудование… Работаю у себя в гараже. Там все полностью оборудовано: пилы, сверлильные станки, токарные станки — три тысячи вложил в это. Работаю практически один. Правда, немного помогает сын. Нанять кого-то в помощь — целая история: пришлось бы выплачивать и страховку по безработице и по нетрудоспособности, и кучу налогов. По правде говоря, даже сейчас, и с маленькой мастерской, хлопот не оберешься. И продать-то ничего не успел, а с тебя уже требуют денег. Лицензия на ведение дела — это двадцать долларов, лицензия на торговлю — опять двадцать долларов… Еще и к делу не приступил, а уже выложи два раза по двадцать долларов. И все-таки постепенно дела идут на лад — в первый год продали товара почти на шестьсот долларов, спустя год — примерно на тысячу восемьсот, а еще через год выручили около трех тысяч. Доходы вроде бы растут. Но растут и налоги, и цена на сырье, так что увеличивается прибыль в целом, но не чистый доход. Я бы сказал так: с этих трех тысяч я имею чистыми от силы восемьсот долларов. И это за целый год работы. Правда, работа доставляет мне удовольствие. И потом, я вижу, здесь можно развернуть большое дело. Конечно, без денег не разбежишься. Мне, например, нужна просторная мастерская, и я хотел бы выставлять свои игрушки. Обошел несколько маленьких торговых центров: за витрину шириной в фут требуют в месяц семьдесят пять долларов. А за крошечную мастерскую запросили чуть ли не триста-четыреста долларов в месяц. Такие расходы мне не по карману. Вот и приходится пока обходиться гаражом. К счастью, работы хватает, особенно на рождество.

Недавно мы с сыном придумали что-то вроде генератора шума для модели локомотива. Это уже электроника. Берем транзистор, подсоединяем его противоположными полюсами, и он превращается в генератор шума. Издает звук: ш-ш-ш-ш. А с помощью малюсенького приспособления начинает пыхтеть, как паровоз… Самое настоящее электронное устройство, можно вмонтировать в локомотив. Еще построили кораблик с электронным рулевым управлением. Так что не совсем забросил свою специальность.

Но почти потерял надежду опять когда-нибудь вернуться к работе с электронной техникой. Наука и техника развиваются, и, если, что называется, не держать руку на пульсе, безнадежно отстанешь. Сейчас столько всего нового, особенно в области военной техники. Совершенно новые классы систем, о которых я имею весьма смутное представление. Не говоря уж о том, что нет никакой возможности хоть мельком взглянуть, как они действуют…

Для некоторых самое тяжкое — поиски работы, особенно если это затягивается на долгие месяцы. Людей охватывает горькое разочарование, постоянные отказы подтачивают чувство собственного достоинства даже у самых стойких.

Ей двадцать два. Недавно окончила Мичиганский университет. Имеет степень бакалавра искусств и опыт библиотечной работы. По окончании учебы на протяжении года преподавала по специальной программе, субсидируемой из государственного бюджета. Но вот срезали фонды. «Я страшно расстроилась, была просто возмущена правительством. Я вообще увлекаюсь работой, отдаюсь ей всей душой, и я знала, что мы приносим пользу. Тяжело, когда у тебя выбивают почву из-под ног». С тех пор она без работы — четырнадцать месяцев.

Срок государственного контракта истек в июне, а о том, что новые исследования финансироваться не будут, я узнала только в октябре.

С потерей работы все переменилось. Я ощутила полную свою беспомощность. Стала раздражительной. Работу принялась искать лишь в январе. А до того сидела дома и поедом себя ела. «Что толку от моего диплома? — говорила я себе. — Бездельничать меня не учили, а то, чему учили, делать не хочу. Что же получается? А то, что я осталась ни с чем. Что же теперь делать?» Я никак не могла придумать, что теперь делать. Единственное, на что могла рассчитывать, — стать, если повезет, секретаршей, а это куда хуже, чем торговать в какой-нибудь паршивой лавчонке (Смеется).

Наконец решила: пойду в университетский центр по распределению специалистов. Разволновалась. Ну хорошо, думаю, у меня есть кое-какие способности. Я разбираюсь в искусстве, умею рисовать. Правда, у меня нет способностей ни к бухгалтерскому делу, ни к канцелярской работе, ни к торговле, ни к распродажам. Зато у меня есть такие качества, как, например, чувство ответственности (Смеется). Качества не деловые, не поддающиеся определению. Пойду-ка туда, думала я, вдруг мне там помогут. Условилась с одним человеком о встрече, пришла и объяснила, чего бы мне хотелось. «Перебирайтесь в Даллас», — сказал он. «Почему?» — удивилась я. «Перебирайтесь в Даллас или Хьюстон, — повторил он. — Здесь вам работы не найти. Вы сумеете найти работу только там». «А вы не можете помочь мне? — спросила я. — Подскажите хотя бы, что можно подыскать?» «Возьмите, — сказал он, — справочник профессий. Вон ту толстую книгу. Все, что я могу вам предложить, — это просмотреть ее, может, вы и отыщите там дело, которое придется по душе». «А что дальше?» — спросила я. А дальше я должна была написать резюме, обойти все агентства общественных услуг и подать не меньше шестисот заявлений. О предоставлении мифической работы, я это знала. На тот случай, если вдруг подвернется что-нибудь такое, чем я смогу заниматься последующие десять лет. Когда я об этом услышала, то чуть не расплакалась. «Не может быть, — сказала я, — что найти работу так трудно. Не может быть».

Я была просто раздавлена. Но все-таки написала кучу резюме и стала следить за объявлениями в газетах. Ничего подходящего. Всюду требовались люди без квалификации. В официантки идти я не хотела. Канцелярской работы — вообще никакой. В колонке «Профессии» три четверти объявлений приглашают медсестер. Одним словом, ничего подходящего. Мне удалось раздобыть государственный бюллетень, где печатаются объявления о найме «специалистов». На работу, которой меня не обучали. У меня же просто был диплом, дающий право искать такую работу.

Я хочу что-то делать. Найти применение своим умственным способностям. Знаете, в средней школе и колледже, там все время говорили: «Ну, женщины, как только выйдете отсюда, сумейте показать, на что способны». «Женщины — тоже люди», — заявляли они. И вот тратишь шесть лет жизни на то, чтобы вычеркнуть из памяти предыдущие пятнадцать, и хочешь доказать всем: «Эй, вы, я тоже личность. Я что-то могу. Я в самом деле чего-то стою». Едва наконец поверишь в это, как вдруг получаешь тычок в зубы: «Видали, нашлась личность! Да ты никем, кроме секретарши, быть не можешь. Знай свое место».

Я стала наведываться в центр по безработице. Беседы с некоторыми сотрудниками оставляли у меня более чем неприятный осадок. «Что бы вы хотели?» — обычно спрашивали они. «Быть занятой полный рабочий день и получать по меньшей мере три доллара в час». — «Полный рабочий день и три доллара в час — такой работы у нас нет. Мы можем предложить вам — вот, пожалуйста, два доллара пятьдесят центов за двадцать часов в неделю» — «Этого не хватит даже на то, чтобы уплатить налоги», — возражала я. «Извините, но это все, чем мы располагаем». Только один раз — один-единственный! — нашлась работа, которую я, может, и получила бы. Требовалось менять микрофильмы в кинопроекторе. Только и всего. Оплата — три доллара шестьдесят центов в час. Кажется, тридцать часов в неделю. Я позвонила туда, и выяснилось: у них лежит уже триста заявлений (Смеется). Как видите, шансов почти никаких.

Сотрудники центра не только не могли ничего предложить, но даже не пытались отнестись ко мне по-человечески. И вообще мое положение их не трогало. Кто я такая, чтобы надеяться на заработок в два с половиной доллара в час за неполный рабочий день? Помню одну даму. Я вошла к ней и сказала, что ищу место, где платят не меньше трех долларов в час. Объяснила: чтобы выплачивать налоги, мне нужно зарабатывать по крайней мере четыреста или пятьсот долларов в месяц. Она сказала: «Подождите, я посмотрю картотеку». Уходит, справляется в картотеке и возвращается. Предлагает место ночного портье в каком-то отеле или мотеле, где несколько месяцев назад кого-то пристрелили. «Вы шутите? — спрашиваю. — Вы хотите, чтобы женщина ночью работала в отеле, где нет охраны и недавно застрелили человека? Это все, что вы можете предложить?» — «А чего, собственно, вы ждали?» — спросила она. «У меня, — отвечаю, — университетский диплом. Правда, особой квалификации у меня нет, но есть способности. Ведь учиться надо на любой работе». — «Ничего другого нет, — отрезала она. — И сами вы тоже ничего не найдете».

Подобное отношение — в порядке вещей. Оно словно подразумевает: «Еще одна явилась. Ищет работу, когда работы нет и в помине». Даже воздух в этом бюро пропах безнадежностью. Я знаю, там есть люди, которых это действительно волнует, но если поработать там немного, работа неизбежно станет в тягость. Потому что тебе нечего предложить людям. Вероятно, в отдельных случаях — можно, но подавляющему большинству ты помочь не в состоянии. Вот какая складывается ситуация: они не могут тебе помочь, а ты отчаянно цепляешься за них. Продолжаешь ходить туда и надеяться: «Вдруг сегодня да повезет. Вдруг мне ответят приветливо. Вдруг мне не понадобится выстаивать длиннющую очередь». А уходя, думаешь: «Дура ты, дура, и зачем только ходить сюда? Никуда они тебя не устроят».

Со временем мне стало казаться, что я тупица и не способна справиться ни с какой работой. Я часто думаю о своем будущем. Вечно меня преследует страх остаться без гроша и бродить по улицам, тщетно пытаясь найти работу. Как в мелодраме, знаете, — стать пьяницей и кончить свои дни в сточной канаве. Я очень живо представляю себе это. Боюсь, со мной случится нечто похожее. Такое у меня иногда появляется ощущение.

Снова и снова я оказываюсь в тупике, потому что дальше ничего не вижу. Спрашиваю у всех: «Ну хорошо, так что же мне делать? Вы можете хоть как-то меня сориентировать? Хотя бы указать те виды работ, на которые я имею право?» И все мне отвечают: «Извините, но мы не можем вам помочь». И меня охватывает возмущение нашим правительством и нашей экономической системой. Мне отвратителен большой бизнес. Ведь они делают деньги и сами же их загребают. А рядового, простого, обыкновенного человека просто-напросто спускают в канаву.

В любом американском городе, большом или маленьком, среди молодежи национальных меньшинств высок процент тех, кто по окончании школы годами не может найти себе место, пробавляется случайными заработками. Сегодня число безработных юношей и девушек достигло астрономических сорока процентов. Причины хронической безработицы очевидны: это и отсутствие профессиональных навыков, и нехватка учебных заведений повышенного типа, и перебазирование промышленности из крупных городов в провинцию, и расовые предрассудки.

Самое удивительное, что молодые люди, о которых здесь пойдет речь, все еще чего-то ждут от будущего.

Заштатный городок на юге Миссисипи. Мы сидим на крыльце обветшалого деревянного дома. Ей двадцать два. Миниатюрная темнокожая женщина. Двое детей. Мужа нет. Почти никаких видов на будущее, если не считать того, что она проходит курс деловой подготовки в производственной школе, которая находится в главном городе округа, в двадцати пяти милях отсюда. За ее обучение платит государство — в рамках Программы профессионального образования и занятости.

Сначала она говорит спокойно, сдержанно. Но едва речь заходит о городке, жизнь которого все еще подчинена стародавним расистским законам, в ее голосе появляются горькие нотки. Это голос человека, который попал в западню, но не смирился с этим.

Я окончила среднюю школу и поступила на работу в «Талверт индастриал». И бросила ее, уж очень это было далеко от дома. Пйлучила место в «Олтри фэшн». Шила мужские рубашки. За день нужно было сшить столько, что я еле успевала. Проработала там восемь месяцев. Обычно тебе дают три месяца испытательного срока и, если ты не отвечаешь их требованиям, отказывают. Меня хотели оставить, их моя работа устраивала. Но там есть одна леди, если она скажет, что тыюй не нравишься, и не захочет, чтобы ты работала, работать ты не будешь. Однажды на уик-энде мы с ней поспорили, а на следующей неделе меня уволили. Сказали, что я не справляюсь, но я знала, это из-за нее. И ушла.

Кроме как на «Олтри» и «Фрёлинг электронике», работать здесь почти негде. Тут есть карьер, где добывают гравий, а еще у нас делают крошечные скалы из натурального камня для аквариумов. Я обратилась туда. Сейчас, сказали мне, никого не нанимают, позже — будут. Велели зайти через неделю, а когда я пришла, они уже взяли белую девушку. Если у тебя нет знакомств среди белых, места тебе не видать. Я сидела без работы почти пол года. Получала пособие — тридцать пять долларов в неделю. Когда срок вышел, я подумала: единственный способ найти работу — это получить какую-нибудь профессию. Решила поступить в производственную школу.

Чем здесь в принципе занимаются черные после окончания средней школы?

Если появляется семья, дети, живут на пособие по бедности. Если нет — уходят из городка искать работу. Мужчины большей частью устраиваются на железной дороге или занимаются рыболовством. У Фрёлинга они получают гроши, Фрёлинг знает: они будут делать все, что им прикажут. А на лесопильном заводе работать очень тяжело. Там в основном черные, белые не идут на тяжелую работу.

А почему вы не обратились за пособием по бедности?

Обращалась. В марте, когда истекло пособие по безработице. И только в июле получила первый чек. При этом мне было сказано, что я должна снова пойти за пособием по безработице. Оказывается, его можно было продлить. Поэтому я получила от них один-единственный чек, а потом уже жила на пособие по безработице. Оно больше. И даже когда оно стало опять подходить к концу и мне давали лишь семнадцать долларов в неделю, я решила обойтись без пособия по бедности. Не хотелось больше связываться с ними. Им нужно знать, с кем ты встречаешься, и домой они к тебе приходят, проверяют. С ними никто не хочет иметь дела, разве что лентяи из лентяев.

В конце концов я пришла к мысли, что лучший выход — производственная школа. Городок-то ведь небольшой. И всем заправляют белые. Самый что ни на есть верный способ получить работу — свести знакомство с кем-нибудь из них. Вот та леди, из-за которой меня уволили, выполняет у босса работу по дому, потом идет на фабрику, а жалованье получает одно. Приходит к нему и в семь приступает к работе. Боссу нужно быть на фабрике к семи. Она отводит в школу его маленькую дочку. Потом делает уборку и готовит. После этого отправляется на «Олтри фэшн» и работает до восьми вечера. Это если ей не надо опять идти к боссу и заниматься готовкой. Она работает на двух работах, а жалованье получает одно. Будьте уверены, ее-то они не уволят.

Белым нужно знать твою семью. Если бы кто-нибудь знал мою мать или отца, я бы получила работу. А раз их никто не знает, дело плохо. Если бы пришла устраиваться не я, а другая черная и леди в отделе кадров хорошо бы знала ее семью — ее тотчас бы взяли. Леди в отделе кадров — главнее всех. Потому что к ней все время обращается босс. «Вы ее знаете? — спрашивает он. — Думаете, она подойдет?» И если она отвечает «да», вы приняты.

Каким образом вы можете познакомиться с белыми?

Если твоя семья не работает на белых, с ними можно познакомиться так: уставишься на них и улыбаешься во весь рот (Смеется с издевкой). Если скажешь «Да, са-а-ар» или что-нибудь в этом роде. А заставят тебя есть землю, будешь делать и это. Только так. Ведь у нас в городке еще живо рабство. Оно длилось так долго, что большинство людей до смерти боятся взять и заявить: «Рабства больше нет. И я буду делать, что хочу». Есть места, куда вход тебе воспрещен. Например, в аптеку, где маленький прилавок с мороженым. Если ты — черный, сидеть там не смеешь. И в кафе с парадного хода черные не заходят, они знают, что к чему. На кухне есть столик, там и сиди.

Есть тут один человек, зовут его У. Б. Дэвис. Он дает в долг под проценты. Если он хорошо тебя знает или ты ему должен — идешь к нему и говоришь, что тебе нужна работа, а то в следующем месяце не сможешь уплатить по счетам. Он берет трубку, звонит, и работа тебе обеспечена. Без дураков. Неважно где, важно, что обеспечена. Нет вакансий у Фрёлинга, он будет обзванивать всех подряд, пока не найдет тебе место. Если ты и в самом деле им не нужен, он говорит, что тебе осталось выплатить ему последний взнос, и они берут тебя. Как только получишь первый чек, тебя выставляют. Вот почему многие у нас говорят: если хочешь сохранить работу, оставайся его должником. Будь ему хоть немного, но должен.

Я знала, найти работу будет трудно, но что это будет так трудно — не ожидала. Ведь я слышала от стольких людей: получишь среднее образование и будешь иметь работу. При чем здесь среднее образование? Ты можешь окончить восемь классов, но, если белый ёнает тебя, ты получишь работу; а можешь иметь университетский диплом, но, если он не хочет, чтобы ты работал, ты работать не будешь. Пока не уберешься из городка. Пусть белая леди — тупица, пусть не умеет даже расписываться, а я заполню заявление без единой ошибки — ее кожа посветлее моей, и работу получит она. А я поплетусь домой и начну все сызнова.

Моя подруга Салли окончила колледж и получила степень магистра. Подала заявление о приеме на работу в бюро пособий для бедных. Там ей прямо сказали, что черных не берут. Сказали бы хоть: «У нас нет вакансий». А то прямо в лицо: «Черных не берем».

Сейчас я учусь на секретаря-машинистку. Осталось еще семь месяцев. Учимся вести документацию, составлять картотеку, английскому, математике, машинописи, делопроизводству, бухгалтерскому делу, а еще нас и манерам учат. То есть как вести себя на людях, следить за своей внешностью и все такое прочее. Я рада занятиям: дадут потом работу или нет, все-таки чему-то научишься. Пусть даже и не получишь работу по специальности. Чтобы поступить на государственную службу, к примеру на почту, нужно пройти специальный тест. И в большинстве случаев приходится покидать Миссисипи. Потому что здесь никто не допустит, чтобы черный работал на почте или в банке. Ни в коем случае. Работа на почте — не для черных. Тебе, конечно, позволят разносить почту по домам, но о конторе нечего и думать. Чтобы ты работал за окошком — ни за что. Если их послушать, черные не имеют на это права.

И все до одного знают: ни за одним окошком здесь не появится ни один черномазый.

Он живет с женой и двумя сыновьями на самом юге страны. В старом городке, который некогда был важным торговым портом. Со временем река проложила себе другое русло, и величественные старинные здания глядятся теперь в живописную заброшенную заводь; разве что иной старик забредет сюда вечером половить рыбу.

Ему двадцать три. Веселый, живой. Видимо, его не столокс возмущают, сколько озадачивают экономические трудности и политика расизма, принуждающие многих черных обитателей городка проводить долгие дни за бутылкой и домино на углу Рыночной и Сосновой улиц.

Я потерял постоянную работу в августе прошлого года. Почти год и две недели назад. Работал оператором-станочником в Атланте, Джорджия. Когда вернулся из армии, работы здесь никакой не было, вот и подался туда с семьей. Потом здесь, дома, заболела теща/и пришлось выбирать — или всем возвращаться, или одной жене. Я подумал: меня так долго не было в родных краях, может, там что переменилось. И мы вернулись. С первого же дня стал искать работу. Но только стоящую, чтоб показать свои силенки. А требовались лишь сезонники: скажем, собирать хлопок или перетаскивать его на маслобойню. Поработаешь месяца три, а потом сиди без дела. Такая работа не по мне. И еще я понял: ничего не переменилось. Наоборот, стало еще хуже.

Что значит хуже?

И не спрашивай, дружище. Идешь и видишь: стоят на углу парни, кто со степенью магистра, кто с учительским дипломом, курят травку или пьют. Пытаются понять: «На черта мне это было нужно, если оно так пойдет и дальше?»

Я бродил по улицам, все спрашивал себя: «Почему? Почему я должен здесь торчать? Что происходит в этом городишке? Почему здесь не так, как в других местах? Почему нет работы?»

Разговорился как-то с одним человеком, который метил в мэры. Я возьми и спроси его: «Вот станете вы мэром, будет тогда в городе работа?» — «Если начистоту, — отвечает, — есть люди, которые хотели бы построить в городе фабрику. Но всем тут заправляют трое богатеев. Пока люди будут ишачить на их плантациях и фермах за доллар и семьдесят пять центов в час, ничего не выйдет. Они не хотят, чтоб здесь были фабрики. Боятся, что тогда им — крышка». И правда, к чему им конкуренты? Зачем соседство других богатеев? Я знаю кое-кого, кто на них работает, — попади они в беду или случись еще что… Вот вам пример. Есть тут такой Стив Чарлтон, у него полгорода в кармане. Если кто из его парней убьет кого или застрелит, он просто-напросто берет ключи от камеры, идет и выпускает их.

Как-то хотел он освободить из тюрьмы одного парня. Ему отвечают: «Мистер Чарлтон, мы не можем его выпустить». Тогда он и говорит: «Или вы его выпускаете, или ноги вашей тут не будет, на моей земле». Ну и выпустили, конечно. Эти богачи никому не дают ходу. Все хотят себе заграбастать.

Вот парни и ошиваются на углу. Безработица. Я спросил одного: «Для чего ты поступал в колледж?» Он ответил: «Думал, со степенью будет легче. А оказалось, я даже не могу найти работу». Он согласен на любую работу, и я ему верю. Безработица — дело скверное. Парни начинают прикладываться к бутылке. Люди, которые и глотка в рот не брали, становятся пьяницами. Те, кто только баловался травкой, курят ее уже вовсю. И никого это не удивляет. Парни начинают путаться с чужими женами. Я заметил: когда парень без работы, дома — скандал за скандалом. Чаще срываешься, и все такое. Потому что целый день торчишь дома. Конечно, поводов для ссор больше, чем если бы парень ушел в семь утра и пришел полчетвертого. Целый день дома, рехнуться можно. Жена говорит: «Ты не ищещь работу». Это его злит, ведь найти работу он не может. Она тоже злится: хочет, чтобы муж приносил деньги. Ей нужно вести хозяйство, а он помочь не в силах. И вот он идет на угол и ломает голову, где бы раздобыть денег. Домой вернуться нельзя — жена поднимет шум, и вот получается, что он уже затесался в эту компанию, курит до одури, не может обойтись без выпивки, а к вечеру на ногах не стоит. Домой добирается в полной отключке…

У меня уже установилось что-то вроде распорядка. Встаю скажем, часов в шесть утра и — сюда. Все сюда приходят, на угол Рыночной и Сосновой. Люди знают: если им кто нужен — ищи здесь. Они подходят и спрашивают: «Хочешь денек поработать?» Так что иногда торчишь тут целый день. Сидишь, калякаешь о том о сем. Да этим только и занимаемся: сидим и болтаем о том, сколько политиканов уже обанкротилось (Смеется). Обсуждаем кучу вопросов. В голове у черных чего только не вертится. У многих — на белых зуб. Они рассуждают: «Как это так все время получается: если белый украдет — значит, он был не в себе? Или поубивает прорву народу, и опять — был не в себе? А сделай что-нибудь черный — тут же его вешать?» Закон существует только для белых. Черных закон преследует. Знаете, тюрьмы здесь набиты битком. До безработицы мы о тюрьме и слыхом не слыхивали. Ну, засадят одного-двух. А теперь парни воруют, и тюрьмы набиты битком.

На углу тебя так и тянет ввязаться в спор. Глотки рвем, спорим о политике. Тут, на углу, умеют шевелить мозгами. Слабоумных не держим (Смеется). Самые башковитые — обычно алкоголики и наркоманы. Это все потому, что деваться им некуда, а отключиться-то надо. Многим из них не нравится, что происходит, да не могут сказать так, как хотелось бы. Вот и надираются для храбрости. Купят пару галлонов вина и попивают себе, облегчают душу.

Некоторых парней выпихнули сюда из Калифорнии. Поехали они туда, да не смогли найти работу, вот и пришлось поворачивать домой, ничего не попишешь. Они рассудили, наверно, что в родных местах хотя бы с голоду не помрешь. У нас как? Если у тебя нет денег, а кто-то раздобудет хлеб — с тобой непременно поделятся. Парни на углу дадут тебе и выпить, прежде чем накормить. Здесь много таких, кто ездил пытать счастья и вернулся. Снова уезжать им неохота: видно, уж очень туго пришлось. Здесь по крайней мере ты можешь пробраться на ферму и стащить арбуз, картошку или еще что. А в городе — нет. Я знаю многих, кто таскает картошку, арбузы, капусту.

А тебе приходилось?

Еще бы. Ты знаешь, что такое убегать с арбузом? Страшное дело! (Смеется). Цирковой номер. Бежать с арбузом просто невозможно. Ты хоть раз пробовал бежать с двумя арбузами под мышками? Цирковой номер, говорю, черт побери (Смеется). Попробуй на досуге. Выскальзывают проклятые, то и дело останавливайся и прилаживай… Страшное дело (Смеется).

Воровать еду мне не так уж часто приходилось. У моего деда есть огород, и еще я рыбачу. Рыбу здешние черные любят, и вот, когда нету других дел, рыбачу. Занимался и продажей рыбы. Много продавал. Ловил в основном прилипал, ну и окуня немного. Имел постоянных клиентов. Тут все школьные учителя покупают рыбу. Я даже продавал рыбу на фермерском рынке. И однажды попался. Вернее, не попался, а просто кто-то донес на меня инспектору по охране природы. Сказали, будто я ловлю непромысловую рыбу. В один прекрасный день появляется инспектор и говорит, что вынужден меня проверить. Но мне здорово повезло: в тот раз весь мой улов был законным. Инспектор сказал, если бы у меня обнаружили хоть одного окуня, это бы обошлось мне в сто пятьдесят долларов. Сто пятьдесят долларов, невзирая на размер рыбины! С тех пор я стал поосторожнее.

Уходил рыбачить вниз по реке. Там и ловил окуня. Видел бы это инспектор! (Смеется.) Рыбачил месяцев семь, в день набегало от четырех до шести долларов. Перегораживаешь участок реки сетью, отойдешь ярдов на пятьдесят и ставишь вторую. И оставляешь на всю ночь. Рыба попадает в сеть и запутывается. А утром ты возвращаешься и выбираешь сети.

Но с этим пришлось покончить. Сети часто воровали. Были такие парни, которым тоже хотелось подзаработать кой-какую мелочишку. Тяжелые времена, дружище. Кто кого. Этим парням тоже нужны были деньги, и они стали за мной следить. Наверное выслеживали, когда я забрасывал сети. Кто кого: только ты уйдешь, как они тут же их вытягивают. Потом отойдут подальше и снова забрасывают. Я зарабатывал на рыбе пять-шесть долларов в день, а сети стоили мне тридцать. Я откладывал деньги, собирался купить еще одну сеть, чтобы зарабатывать чуть побольше. Вообще мне бы хотелось иметь шесть или семь сетей. Но — кто кого: я проиграл. Чем больше сетей покупал, тем больше у меня крали, и я понял, вся моя работа идет насмарку.

Я берусь за все, что даст хоть какой-то заработок. Как мой отец, вожусь с водопроводом, научился у него еще мальчишкой. Если кому-то нужно провести трубу или заделать течь, я берусь это сделать и запрашиваю всего два-три доллара, а водопроводчик потребует двадцать долларов в час. Или работаю на уборке сена. Копна — один цент. Пятьсот копен — пять долларов. Работа тяжелая. Копна весит сто – сто пятьдесят фунтов, накидаешь пятьсот копен, а потом еще полезай на скирду и укладывай их. Нет, за пять долларов это, скажу я тебе, адова работа.

Я и хлопок собирал. Если ты никогда в жизни этим не занимался, то наработаешь в день на семьдесят пять центов, от силы на доллар. Чтобы заработать четыре доллара, нужно быть сильным и проворным. Видел когда-нибудь хлопковый ряд? Он тянется на милю. Ты собираешь хлопок и все время тащишь за собой мешок. Солнце жарит вовсю, а от ядов, которыми травят вредителей, у тебя свербит в носу. Только ты со своим мешком добрался до конца ряда, как тащи его обратно — на весы. Тяжкий труд. Пока-то наберешь сто фунтов хлопка.

Но если подойдет время уборки, а другой работы не подыщу, пойду на хлопок. Сейчас платят чуточку побольше. На хлопок пойдет много парней, ведь больше здесь делать нечего. Как перед богом клянусь, пойду, пусть даже и за четыре доллара в день. Это хоть как-то занимает мысли.

«Элтон продакте корпорейшн»[72] — одна из крупнейших в мире межнациональных корпораций, которая находится на территории Соединенных Штатов. На нее работают в Америке шестьдесят восемь тысяч человек. Восемьдесят процентов из них не объединены в профсоюз. Не так давно Элтон выстроил большой завод в Линкольн-Вэлли — аграрном районе на юго-востоке страны. Союз рабочих-пищевиков (СРП) развернул кампанию за создание на заводе профсоюза и с трудом добился права защищать интересы двенадцати тысяч рабочих Линкольн-Вэлли. Однако в ходе переговоров о коллективном трудовом соглашении Элтон отказался удовлетворить самые существенные из требований СРП. Ответом явилась забастовка, начатая профсоюзом в октябре 1976-го.

Она длилась восемь месяцев. Наконец Элтон предпринял попытку сорвать ее: ворота завода были широко распахнуты, людей приглашали занять свои рабочие места, угрожая увольнением тем, кто будет продолжать забастовку. Пять дней у ворот не прекращались стычки: бастующие пытались помешать штрейкбрехерам проникнуть на завод. Последовали аресты. Ряды забастовщиков дрогнули. И в конце концов по предписанию арбитражного суда профсоюз вынужден был сложить оружие и подписать соглашение, согласно которому СРП в Линкольн-Вэлли был легализован, но его требования были сведены к нулю.

Одним из условий соглашения было увольнение — до арбитража — тридцати восьми членов профсоюза, обвиняемых компанией в насильственных действиях во время забастовки. Когда я беседовал с «антоновскими тридцатью восемью» — так их скоро стали называть в округе, — они уже двадцать месяцев сидели без работы: восемь месяцев забастовки плюс год разбирательства в арбитраже. Они надеялись через несколько месяцев отвоевать свои рабочие места, но твердой уверенности в этом у них не было.

Наши беседы проходили в штаб-квартире «1236» — местного отделения СРП, в одноэтажном здании рядом с кегельбаном. Пока мы беседовали в задней комнате, в главном помещении собралось около дюжины мужчин и женщин. Они потягивали кока-колу, рассказывали друг другу разные истории. Члены профсоюза то и дело входили и выходили, многие были с детьми.

Он — руководитель «1236». Крупный, громкоголосый, грубиян и сквернослов. Бесконечно предан своему делу. Активист ряда общественных организаций в Линкольн-Вэлли: «Это часть моей работы». Посещает курсы истории профсоюзного движения, ораторского мастерства и другие. Во время длинного и несколько хаотичного интервью приводит все новые примеры несправедливого обращения компании с рабочими. С негодованием вопрошает: «И это сострадание? И эта компания, как они уверяют, ориентируется на людей?» Но все-таки не может сдержать восхищения этой компанией, с которой связана вся его трудовая жизнь: «Один из крупнейших в мире пищевых концернов. Завод в Линкольн-Вэлли выпускает пять миллионов фунтов еды в неделю. Что бы вы не назвали, не найдется ничего такого, чего бы не выпускал „Элтон“. Вы жуете пирожок — пирожки делает „Элтон“. Заказываете в ресторане хвосты омаров — хвосты омаров делает „Элтон“. Вам подают в „Уолдорф-Астории“ коктейль с креветками — и очень может быть, его тоже сделал „Элтон“. Креветки у „Элтона“ подвергаются сушке сублимацией; стоит вам опустить их в воду, подкисленную лимонным соком, как они снова принимают первоначальный вид. Я пробовал, чертовски вкусно. „Элтон“ производит и фирменные стеклянные банки для расфасовки своих продуктов, и фирменные крышки для этих банок, и фирменные этикетки на эти банки, и фирменные пластиковые стаканчики для маргарина. „Элтон“ полностью обеспечивает себя технологическим оборудованием и емкостями. У „Элтона“ есть свои тепловозы.

„Элтон“ — фантастическое чудовище, охватившее своими щупальцами весь мир».

Я один из ветеранов «Элтона». До того, как попасть сюда, двадцать три года отработал на элтоновском заводе в Делавэре. Забавная получилась история — я участвовал в работе последнего комитета уполномоченных в Делавэре. Мы знали, что они закрывают завод и перебираются сюда. Добились, чтобы соглашение предусматривало компенсацию за увольнение. Добились права на перевод. Старались выжать из них как можно больше. Однако компания противилась тому, чтобы люди перебирались в Линкольн-Вэлли. Во-первых, потому, что все работавшие в Делавэре состояли в профсоюзе, а на новом месте боссам это было ни к чему. А потом, сорок процентов делавэрских рабочих — черные, а в Линкольн-Вэлли черного населения всего-навсего восемь процентов, и компания опасалась, что появление стольких негров повредит ее репутации в деловых и общественных кругах. Так что людей всячески отговаривали ехать. В итоге из восьмисот человек перебралось девяносто. Сам я приехал потому, что уже имел довольно большой стаж и, если бы остался, потерял пенсию.

Едва мы тут обосновались, как узнали: администрация устраивала на заводе собрания для нанятых в Линкольн-Вэлли рабочих. Им говорили так: «Сюда приедет группа из Делавэра. Они приступят к работе через неделю. Люди они упрямые, шумные. От них можно ждать всего. Но мы связаны с профсоюзом соглашением и — нравится нам это или нет — вынуждены принять их. Естественно, их приезд нежелателен, и мы надеемся когда-нибудь от них избавиться». Так что когда мы первый раз пришли сюда, на нас смотрели как на диких зверей. Потом начались неприятности. Я проработал в Делавэре двадцать три года, двенадцать из них — начальником цеха, и в моем личном деле всегда было чисто. И вот не проходит и недели, как там появляется первая запись. А следом — еще пять.

Без профсоюза я здорово нервничал, чувствовал себя как рыба на суше. Я потащил за собой всю семью, — в Делавэре мы жили в городском предместье, а тут забрались в сельскую глушь. Я купил на отшибе небольшую старую ферму, — вокруг новые люди, а у Элтона дело идет к тому, что скоро мне сделают последнее предупреждение. Последнее предупреждение означает, что в следующий раз тебе укажут на дверь. Так они поступали со всеми, кто приехал из Делавэра. Оказывали самое что ни на есть грубое давление. Подвергали нас явной дискриминации. Ну и дела, думал я. Ничего не поделаешь, придется организовать профсоюз.

К счастью, так думал не только я один. Самый большой профсоюз в этих краях — СРП — на заводе примерно в тридцати милях отсюда. У них и жалованье приличное, и пособия. «Почему бы нам не обратиться в СРП?» — подумали мы. Написали заявление и — туда. Произвели впечатление на тамошнее руководство. Они обратились в Чикаго и получили разрешение на организацию нашего профсоюза. Не прошло и двух недель, как семьдесят пять процентов наших рабочих получили членские карточки.

Порядок такой, что за этим следуют выборы уполномоченных, которые избираются большинством голосов. И тогда администрация развязала ожесточенную кампанию — в жизни такого не видывал! Раз в неделю нас заставляли смотреть в кафетерии фильмы о том, как профсоюзы устраивают кровавые бани — все там вооружены ножами и ружьями, — как они натравливают черных на белых, а мужчин — на женщин. Компания не поскупилась и на неоновые щиты, где то зеленым, то белым вспыхивало: «Не голосуйте за профсоюз!» Начальство лично вызывало тебя на беседу. Домой тебе посылали письма. Прибыл президент компании и говорил с нами, он это делал, наверное, впервые в жизни. Должно быть, дело на заводе обстояли неважно, потому что, когда сюда набирали людей, из четырнадцати тысяч, подавших заявления, на работу приняли двенадцать тысяч, а ведь брали только тех, кто был против профсоюзов. Так что когда семьдесят пять процентов рабочих записались в профсоюз, администрация пришла в замешательство. Несмотря на сильное противодействие, профсоюз одержал-таки победу на выборах. Правда, мы победили с преимуществом всего в двадцать один голос, но это была победа.

К тому времени я уже довольно активно занимался организационными делами. Поставил уйму людей на профсоюзный учет, а еще ходил и убеждал всех и каждого голосовать за профсоюз. После выборов решил: выдвину свою кандидатуру на пост руководителя нашего отделения. Поскольку я имел солидный опыт профсоюзной работы, а почти никто на нашем заводе не имел никакого опыта, я решил, что эта работа мне по плечу. Начал кампанию и повел ее как одержимый. Мне-таки пришлось потрудиться, пока меня избрали. Ведь кандидатур было семь, а в уставе профсоюзе сказано, что его руководитель избирается большинством голосов. При семи кандидатах собрать столько голосов очень трудно, но я прошел. На первом же голосовании.

Вслед за этим началась напряженная борьба. Компания отказывалась признать профсоюз, и переговоры превратились в настоящий цирк. Едва нас облекли полномочиями, мы вступили в переговоры о трудовом соглашении. Бились над этим с июня по октябрь, и все без толку. Компания предъявила нам ультиматум. Не уступала ни на йоту. Стремилась лишить нас и того, чего мы уже добились. Поэтому мы устроили забастовку. Она длилась с октября по июнь, и переговоры то возобновлялись, то прекращались. К ним был привлечен даже глава Федерального бюро по посредничеству. Он сказал, что ему не привыкать улаживать трудовые конфликты, но никогда еще не приходилось иметь дело с такой несговорчивой компанией. Ведь речь шла не о деньгах, а всего лишь об основных правах рядового рабочего — члена профсоюза. Нам отказывали и в половине тех прав, которые обычно предусматривает соглашение. Например, чтобы член профсоюза вошел в состав заводского комитета по охране труда. Мы сказали: «Мы хотим быть частью вашей программы по охране труда. Хотим, чтобы труд на заводе был безопасным». Мы настаивали потому, что этот завод считается в стране одним из худших в плане охраны труда. До того как соглашение вошло в силу, только за неделю людям отхватило ломтерезкой восемь пальцев. Один из рабочих потерял на одной руке три пальца. У меня все внутри перевернулось… Но компания нам отказала. Они дрались с нами не на жизнь, а на смерть. В конце концов один член профсоюза все-таки вошел в комитет по охране труда, но что может сделать один? Результатов обычно добиваются объединенными усилиями.

Я прошел через ад, и семья моя — тоже. Во время забастовки работа была сумасшедшая. Каждый день проводил здесь не меньше пятнадцати — восемнадцати часов. Для пикетчиков надо было оборудовать походную кухню. Надо было следить, чтобы круглые сутки ворота были под наблюдением. Надо было поддерживать в людях боевой дух. Они должны были знать, что руководство — в гуще событий, что мы не отсиживаемся дома, когда другие идут в пикет. Мы шли в пикет и разъясняли, почему бастуем, почему нужно продолжать забастовку и почему нам так важно одержать победу. Разъясняли суть переговоров, позицию компании и нашу позицию. Регулярно устраивали митинги, чтобы заручиться поддержкой. Нам этих митингов хватит до самой смерти (Смеется).

Я совершенно забросил семью. А от наших финансовых затруднений ум заходил за разум…

Была и еще одна проблема — угрозы. Раз восемь жене и детям угрожали по телефону. Говорили: «Пока вы все спите, к вам в окно влетит зажигательная бомба и спалит дом». Или: «Мы твоему мужу голову оторвем». После этих звонков жена ужасно занервничала. Собралась было совсем уехать из штата. Я до хрипоты спорил с ней, чтобы удержать ее здесь. Я бы с ней не поехал, даже если бы она и настаивала, но пытался объяснить, что все это в порядке вещей и для беспокойства нет никаких оснований. Мы поменяли телефонный номер, и он не был внесен в телефонный справочник. Мне не раз звонили и сюда, грозились свернуть шею. Просто-напросто запугивали. И порой я давал слабину. Оглядывался, когда вел машину, избегал людных мест. До сих пор с неохотой хожу по магазинам или в кино.

Положение усугубилось, когда меня арестовали. Пришлось как хорошему руководителю нарушить судебные предписания — чтобы показать моим людям: с законом шутки плохи (Смеется). Меня поймали с поличным и посадили. За нарушение судебных предписаний меня арестовывали, наверное, раз пять. Дети в школе говорили моим ребятишкам: «Что, опять твой отец сидит под замком? Сидит он, сидит в тюрьме».

И вот меня уволили. По правде сказать, я здорово обеспокоен. Из-за арбитража. Чувствую: должен выиграть дело. А если нет? Моя семья лишится права на госпитализацию. У нас трое детей. У меня нет безусловного права на пенсию. Лучше уж приготовиться к самому худшему…

Я провел не одну бессонную ночь. Издергался до предела. И здоровье сдало. Я, как мне кажется, человек сильный и крепкий, но вполне могу заработать язву. А будучи руководителем, обязан подавать пример и сохранять спокойствие. Иногда люди так обгадят тебя с головы до пят, что ты готов душу из них вытрясти, но сдерживаешь себя. Среди штрейкбрехеров попадались такие, что сколько ни проживу, буду помнить. Когда мне встречается эдакий суперскэб и у нас разгорается спор, так и тянет взять и врезать ему хорошенько, но как руководитель профсоюза не могу — дурной тон. Но я мстительный. Я расквитаюсь с ними. Когда уже не буду руководителем. Попадись они мне, я душу из них вытрясу. Жду не дождусь этого. Мне лет десять не приходилось драться по-настоящему, но я сумею за себя постоять.

Приходится заботиться и о тридцати восьми. Это вот помещение стало общественным клубом, я специально так сделал, чтобы люди не сидели в четырех стенах у себя дома, раздумывая, что же происходит. Этих людей жестоко обидели. Некоторые из них — сущие дети. Им нужно, чтобы кто-то обязательно вел их за руку. Я должен ободрять их, чтобы они хоть на что-то надеялись. Если не буду этого делать — все потеряно.

Я подбадриваю их, а что-то во мне говорит: «Врешь ты все, сукин сын…» (Смеется.)

Достопочтенный Говард Смит, член палаты представителей от штата Виргиния и автор «закона Смита», ставшего краеугольным камнем антикоммунистического законодательства, показал, что он хоть и противник коммунистов и интеллигентов, но зато человек с чувством юмора. Как известно, конгресс отклонил робкий призыв президента Кеннеди к созданию федерального совета по вопросам искусства (единственная функция которого должна была заключаться в том, чтобы выяснить, можно ли что-нибудь сделать в этой области); считается, что такое решение было принято благодаря акциям Смита, столь склонного к юмору. В припадке бурного веселья сей конгрессмен заявил в палате представителей, что если так уж необходимо изучать искусство, то почему бы в таком случае не изучать покер? Ведь игра в покер — тоже искусство, потешался Смит. В официальном отчете о заседаниях конгресса отмечено, что палата гоготала вместе с ним. В результате предложение Кеннеди было осмеяно и провалилось.

И все же конгрессмен Смит, несмотря на его доблестные усилия, не являет собой настоящего противника интеллигенции. Этот его добродушно-вульгарный юмор (как раз в духе тех застольных острот, какими обмениваются в своих клубах бизнесмены), скорее, восходит к традициям бэббитов[75], в глазах которых интеллигент — мишень для насмешек, никчемный и неумелый человечишка, попросту женоподобный хлюпик по сравнению с Настоящим Мужчиной, умелым и бывалым, знающим свое дело. Ученость, быть может, и неплохая штука, когда она на своем месте, скажем, как книга на ночном столике, — но только не в среде Настоящих Мужчин. Подобное представление об интеллигенте широко распространено: именно так рисуют его в бесчисленных речах, произносимых на собраниях «Ордена Вепрей», «Ордена Лосей»[76] и прочих орденов, заменяющих американцам геральдику…

Впрочем, Бэббит не был особенно зловредным. Преуменьшая роль интеллекта, он делал это не из ненависти и не из страха, порождающего ненависть. Бэббитам той поры была свойственна известная терпимость и скромность, которую кое-кто может истолковать как зависть.

Что же касается современных противников интеллигенции, то они убийственно серьезны. Началось «светопреставление», утверждает бывший преподаватель юридического факультета университета «Нотр Дам» Кларенс Мэнион, недавно ставший членом Национального совета «Общества Джона Берча». «Либеральная демократия… — орудие дьявола», — заявляет Эндрью Литл в журнале «Нэшнл ревью». Бывший ближайший сотрудник Маккарти в сенатской подкомиссии и бывший главный обвинитель в комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности Дж. Б. Мэтьюз считает, что его коллеги-преподаватели «вскормлены сосками, которые пихали им в рот заботливые представители „нового курса“ и „справедливого курса“»[77].

Руководитель организации «Крестовый поход христиан» священник Билли Джеймс Харджис клеймит «целеустремленных и прожженных разрушителей, захвативших контроль над большинством средств массовой информации — газетами, журналами, радио, телевидением, книгоиздательским делом и даже киосками и библиотеками».

Ни одно из этих высказываний отнюдь не свидетельствует о той позиции невмешательства, которая была характерна для противников интеллигенции в прошлом… Для нынешних правых интеллигент уже сам по себе подозрителен. Современные антиинтеллектуалы стремятся запретить интеллект, запретить мысль, запретить историю. Один из редакторов «Нэшнл ревью», Томас Молнар, в своей книге «Упадок интеллигенции» предрекает, что интеллигент будет исключен из общественной жизни и лишен всякого влияния на общественную мысль. «Право же, — убеждает он, — интеллигента надо подвергнуть чистке и вытрясти из него большую часть духовного наследия…»

Однако этот антиинтеллектуализм нового толка принимает парадоксальный характер, ибо жизнь настолько усложнилась, а наука настолько расширила горизонты интеллекта, что воинствующий обскурантизм такого рода может удовлетворить лишь самых неприхотливых. Нынешнему противнику интеллигенции необходимо запастись степенью доктора философии. Собственно говоря, половина из них эту степень имеет. В наши дни противник интеллекта стремится стать интеллектуалом высшей марки. Ему это необходимо. По иронии судьбы «Общество Джона Берча» считает основной задачей своей организационной деятельности создание «научных кружков», и, что самое интересное, в этих кружках изучаются марксистские первоисточники. Книжные полки забиты книгами, авторы которых добиваются запрещения книг. Некоторые из этих авторов принадлежат сейчас к числу наиболее плодовитых. Огромные издательства, сети книжных магазинов, тонны литературы — таковы характерные атрибуты современных противников интеллигенции. На смену политическим сборищам и примитивной поджигательской агитации прошлого пришли антикоммунистические «семинары» и «школы». Во всех этих мероприятиях чувствуется известная рафинированность, претензия на ученость.

Поль Бланшар, всесторонне изучивший этот вопрос, убедительно доказывает, что антиинтеллектуализм сочетается с антикоммунизмом:

«В кампании за запрещение книг с коммунистической тенденцией отчетливо чувствуется враждебность к интеллигенции в целом. Политические деятели, использующие антикоммунистические настроения, апеллируют также к предрассудкам, которые укоренились среди людей необразованных по отношению к тем, кто читает серьезные книги, трактующие о коренном преобразовании общества. Эта кампания выходит далеко за пределы критики в адрес коммунизма…»

Наглядный пример тому — позиция бывшего председателя организации «Америка — прежде всего», а в настоящее время председателя Американского совета по вопросам безопасности генерала Роберта Вуда, видной фигуры в возрождающемся движении правых. Непременный и чрезвычайно активный участник всех кампаний за усиление цензуры, генерал Вуд откровенно демонстрирует, как можно использовать антиинтеллектуализм в политических целях:

«С течением лет я проникся презрением к так называемым интеллигентам, которых сейчас полным-полно в правительственных учреждениях в Вашингтоне, среди преподавательского состава наших крупных университетов и среди литераторов».

Специально о коммунизме говорится только в связи с политическими симпатиями «розовых» интеллигентов. Правые выдвигают обвинение против интеллигенции в целом как определенного слоя общества, виновность которого безусловна при любых политических воззрениях. Потому-то генерала не отпугивает парадоксальность его собственного утверждения, что среди литераторов полным-полно интеллигентов, ведь враждебное отношение к интеллигенции для него равнозначно враждебному отношению к коммунизму.

Этот парадокс не помешал также одному из теоретиков антиинтеллектуализма, Медфорду Эвансу, написать высокоинтеллектуальный очерк под заглавием «Почему я противник интеллигенции». В настоящее время Эванс — координатор «Общества Джона Берча» в Техасе; ранее он был редактором «Нэшнл ревью» и принадлежащего нефтяному магнату Г. Л. Ханту «Фэктс форум». Работал он также и в комиссии по атомной энергии у адмирала Льюиса Страусса в качестве одного из руководителей отдела безопасности. Занимая эти должности, он, вероятно, все время оставался «противником интеллигенции». Весьма забавно, когда на это звание претендует такой человек, как Эванс: ведь по долгу службы в Комиссии по атомной энергии ему приходилось определять лояльность и интеллектуальный уровень некоторых крупнейших ученых страны. На основании материалов, поступавших в личные дела таких людей, как Роберт Оппенгеймер, Эдвард Теллер, Гарольд Юри, Лео Сцилард, выводы должен был делать «противник интеллигенции» Медфорд Эванс.

Д-р Дж. В. Мэтьюз с особенной яростью обрушивается на интеллигентов, преподающих в университетах:

«Нет никаких оснований предполагать, что если бы последние тридцать пять лет все колледжи и университеты в Соединенных Штатах были закрыты, положение в стране было бы сколько-нибудь хуже, чем сейчас, — во всяком случае, с точкя зрения разумного подхода к проблеме коммунизма».

Сей рьяный апологет антикоммунистических расследований, подводящий под них философскую базу, утверждает, что всему виной «дарвиновская гипотеза», а также воззрения интеллигенции, «отравляющие умы и подрывающие нравственные устои». «Так пусть же продолжаются расследования!» — восклицает он.

Основатель «Общества Джона Берча» Роберт Уэлч демонстрирует свой антиинтеллектуализм, обрушиваясь на «снобов-интеллектуалов», которые «выдают свою незрелость и слюнявую инфантильность за глубину мысли». Он заявляет:

«Мы предупреждаем недоучек со степенью доктора философии и рафинированных любителей модерна, считающих поэзию изобретением Т. С. Элиота, что не поддадимся ни на какие попытки сделать нас ультрасовременными… Они (интеллигенты) все больше и больше загрязняют своими гнилыми идейками поток человеческой мысли…»

К этой гневной филиппике по адресу «либерального псевдоинтеллектуализма» присоединился и «летописец правой молодежи» г-н Стэнтон Эванс. В своей книге «Университетский бунт» Эванс заодно атакует и тех, кто верит в «номинализм, позитивизм и прагматизм». Особенно же не дают ему покоя «либерализм» и «отсутствие религиозности у преподавателей общественных наук».

Другой воинствующий противник интеллигенции, редактор «Нэшнл ревью» Уильям Бакли, бичует «идеологию современного либерализма». Любопытно, что Бакли — наиболее утонченный интеллектуал среди консерваторов — употребляет слово «интеллектуальный» лишь как отрицательный эпитет.

Откуда такое смешанное со страхом презрение к интеллигентам?

Шурин Уильяма Бакли и один из соредакторов «Нэшнл ревью» Б. Брент Бозелл (кстати, он подвизался у Маккарти в роли «автора-невидимки») указал на источник этой философии антиинтеллектуализма в своем программном выступлении в Мэдисон-сквер-гарден на собрании организации «Молодые американцы — борцы за свободу». «Эпоха Просвещения, — заявил Бозелл, — вот источник всех наших бед. Либерализм уходит корнями в старую-престарую ересь, именуемую гностицизмом. Ее поборники верили, что спасение человека и всего общества в целом возможно здесь, на земле». Эту «ересь» — «гностицизм», — восходящую к «бурной эпохе Просвещения», следует навсегда изгнать из истории и «преобразовать душу человека путем хирургического вмешательства».

«Очистим Запад», — призывает Бозелл, выделяя эти слова курсивом.

Журнал «Букмэн» («консервативный еженедельник», как именует этот орган его редактор Рассел Керк, являющийся также одним из редакторов «Нэшнл ревью») поместил статью под названием «Мрачная эпоха Просвещения», в которой развивает эту мысль Бозелла. Автор статьи, преподаватель Детройтского университета Питер Стэнлис пытается установить «связь между философией эпохи Просвещения и современным политическим абсолютизмом», то есть марксизмом, хотя вообще-то не только с ним одним… Так же, как и Бозелл, Стэнлис верит, что источник всех бед современного мира — эпоха Просвещения с ее «автаркическим рационализмом», увлечением «естественными науками» и «теорией природной доброты человека»:

«Будучи наследниками эпохи Просвещения, многие западные теоретики, занимающиеся общественными проблемами, не сознают того, насколько вера в материализм и естественнонаучные методы подхода к человеку сближают их с коммунизмом. На Западе многие разделяют веру Руссо в то, что человек от природы добр, причем вера эта сочетается у них с материалистическим принципом, согласно которому окружающая среда оказывает решающее влияние на индивидуум. Эти принципы составляют основу их мировоззрения. Случайные расхождения, вытекающие из партийной принадлежности, узконациональных интересов и разных точек зрения на способы достижения социальных целей, совершенно незначительны по сравнению с этой общностью в отношении коренных принципов. Идеями эпохи Просвещения пронизана общественная мысль Запада, и это сбивает с толку наших государственных деятелей или делает их несостоятельными, когда они пытаются вести идеологическую войну с марксистской тиранией, отвергая ее с точки зрения нравственной. Запад больше не может придерживаться наполовину позитивистских, наполовину христианских взглядов».

Столь же «несостоятельны» и опасны, с точки зрения Стэнлиса, «идеи философов эпохи Просвещения — Гоббса, Локка, Шефтсбери, Хартли, Юма, Пристли и Годвина в Англии; Декарта, Спинозы, Лейбница, Кондильяка, Гельвеция, Дидро, Вольтера, Гольбаха, Руссо и Кондорсе на Европейском континенте». По какой-то причине в этот «черный список» не внесены те американцы, которые унаследовали идеи эпохи Просвещения, — Джефферсон, Пейн, Франклин, Раш, Эмерсон, оба Адамса (младший и старший), Дуглас и Авраам Линкольн. Как бы то ни было, предлагая этот список, Стэнлис разъясняет смысл категорического требования Бозелла «очистить Запад» от идей Просвещения.

Кто-то пошутил, что правые хотят «закрыть» XX столетие. Однако если принимать тезис Бозелла всерьез, как это делает «Нэшнл ревью», неизменно провозглашая его под звуки фанфар, то, пожалуй, может создаться впечатление, что надо «закрыть» не только XX столетие, но и несколько предыдущих.

Требование подвергнуть интеллект «чистке» — одно из излюбленных заклинаний антиинтеллектуалов. Но как же осуществить эту «чистку»? И для чего? Один из редакторов «Нэшнл ревью», Томас Молнар, считающийся персона грата среди проповедников философии антиинтеллектуализма, в своей работе «Упадок интеллигента» приводит следующие доводы в доказательство необходимости такого рода «чистки»:

«Для того чтобы интеллигент мог участвовать в споре не столько с идеологических позиций, сколько с философских, его, безусловно, надо лишить значительной доли духовного наследия. Другими словами, до тех пор пока он стоит на той точке зрения, что его философские воззрения должны определяться идеологией, все его размышления будут бесплодны; мало того, он не сможет контролировать процесс претворения идей в действительность».

Таким образом, идеология мешает человеку выработать философские воззрения. А раз так — к стенке идеологию! Молнар предлагает начать эту «чистку» с науки: «Мы должны помнить, что современная наука, по выражению Ницше, выбросила человека из центра мироздания на его периферию». Далее наука предала человека, «обещав ему утопию». Подобно марксизму — а по Молнару, «основной тезис марксизма — это устранение отчуждения», — наука проповедует, что человек может преодолеть созданные отчуждением препятствия и сделать так, чтобы «судьба его не зависела от случая»; за этот тягостный грех наука должна подвергнуться «чистке». Вслед за наукой «чистке» следует подвергнуть и рационалистическую мысль. Молнар пишет: «Любая попытка произвести переоценку ценностей, которыми обычно определяется политическая жизнь и само существование человека, обречена на провал, коль скоро она делается с чисто рационалистических позиций», ибо историю вершат с помощью «нравственного видения», а не «рационалистических систем». Итак, наука и рационализм повержены в прах. Следующий объект «чистки» — гуманизм. «В известном смысле, — пишет Молнар, — крах интеллигенции есть крах западного гуманизма и либерализма, в основе которых лежит древнегреческий способ мышления». Стало быть, «развитие западной концепции либерального общества исторически связано с гуманистической точкой зрения на индивидуум».

Таким образом, «нравственное видение», долженствующее, по словам Молнара, сулить спасение роду человеческому, обрубается, по существу, до внеидеологического скелета — без теории, без гуманизма, без рационалистического мышления, без науки — словом, до некоего зловещего призрака, с которого фактически сброшено и все то, что еще осталось от нравственных принципов.

«По иронии судьбы только сила, причем сила, прикрытая лицемерием и ханжеством, может навязать обществу добродетель, и то лишь притворную…»

Молнар вторит сенатору Барри Голдуотеру, утверждая, что «история отнюдь не являет собой картину торжества добродетели…», и добавляет: «Это обстоятельство подводит нас непосредственно к проблеме власти и ее применения той или иной страной. Смиренно признаю, что в этом всегда была, есть и будет основная проблема международных отношений… Интеллигенты наших дней в ужасе воздевают руки при виде разрушения, в котором они не умеют распознать его близнеца — созидание. А все из-за того, что они воспитаны на одностороннем гуманизме, и потому им не хватает воображения.

Итак, да здраствует разрушение! Долой гуманизм! И да продолжится очищение!»

Как мы видим, противники интеллигенции в Америке сродни идеологам фашизма. Метод последних в значительной мере сводился к раздуванию антиинтеллигентской истерии. Так же как и в наши дни, эта истерия зачастую сочеталась с антикоммунизмом, ибо антиинтеллектуализм и антикоммунизм — политические близнецы.

Германия, по словам Эрики Манн, превратилась в школу варварства, однако наставниками варваров были так называемые «культурные» люди.

Комментируя этот факт, Джон Кафи, профессор американской истории в Калифорнийском университете (Лос-Анджелес), писал:

«Намеренно или нет, но антикоммунизм в Соединенных Штатах в значительной мере сопряжен с контролем над мыслями, сковывающим разум. Он представляет собой прежде всего атаку на инакомыслящих, усиленную кампанию за конформизм, причем в первую очередь — за конформизм в области мысли и верований».

В соответствии с нашими традициями наиболее распространенным методом навязывания этого конформизма являются расследования, проводимые в комиссиях конгресса и судах. Официально считается, что цель этих расследований — борьба против подрывных сил. Однако профессор Кафи замечает: «В ходе расследования проверяются главным образом убеждения данного лица, его идеи и верования. Проверке подвергается его духовная сущность». А это значит, что, используя борьбу против коммунизма в качестве повода и систему расследований в качестве метода, подозреваемого интеллигента подвергают проверке с целью выяснить, не расходятся ли его мнения с общепринятыми и нет ли у него каких-либо идей критического свойства. Антиинтеллектуализм становится более осмотрительным: он выступает сейчас в обличье судебного расследования. Костры из книг на манер Геббельса — дело прошлого. Однако, отмечает Кафи, поскольку в ходе антикоммунистических расследований мысль фигурирует в качестве преступницы, а интеллект — в качестве ее соучастника, такого рода расследования неизбежно стимулируют антиинтеллигентские настроения. С точки зрения организаторов расследований и тех правых, которые пытаются эти расследования оправдать, подводя под них «идеологическую базу», логика и разум — вещи подозрительные, ибо сам интеллигент для них тоже фигура подозрительная.

Кафи считает, что «неистовство цензуры в области литературы и искусства» — один из результатов применения методологии антикоммунизма. Он приводит следующий пример:

«…Члены Совета графства в Лос-Анджелесе подняли тревогу по поводу фрески на стене зала, в котором они заседают. Кое-кому из них показалось, что длинные кожаные одежды, в которых американские пионеры охотились на пушного зверя, чем-то напоминают русские кафтаны. И они поставили вопрос о том, чтобы замазать эту фреску».

Далеко же мы ушли от той самостоятельности и независимости мышления, которая отличала Джефферсона, Эмерсона и Линкольна!

Я посвятил свою жизнь вопросам исцеления и воспитания детей, разработке рекомендаций, как вырастить их приспособленными к жизни и счастливыми. Теперь же я думаю, сколь тщетны эти усилия, раз наши дети погибнут в бессмысленной войне или же, возмужав, разочаруются в жизни, ибо в наследство им достанется общество с искаженными представлениями о нравственности и гуманности, развращенное алчущими власти политиками, общество, нередко забывающее о том, что человек рожден для любви и созидания.

С течением времени я осознал, что самые жгучие проблемы Америки — несправедливая война, расовая дискриминация, ничем не оправданная нищета — вызваны не отсутствием знаний и средств, но нравственной слепотой и смятением, охватившим нацию. Прожив долгую жизнь, я окончательно убедился, что при решении любых проблем прежде всего следует принимать во внимание факторы морального порядка.

Если посмотреть на 1950–1975 годы с точки зрения усилий, предпринятых для контроля над частной жизнью американцев, и роста технических возможностей для достижения этой цели, то третья четверть нашего века окажется худшей в истории американского народа: граждан США пытались лишить личной свободы.

Причин этому много. В частности, виноваты службы безопасности и обеспечения правопорядка, тратящие миллиарды долларов на разработку хитроумных приспособлений для тайного наблюдения и выслеживания. И уникальность шпионской миниатюрной аппаратуры, изготовляемой в рамках программы космических исследований. И наступление эры электронно-вычислительных машин. И страстное желание властей обуздать радикалов. И возросшая обезличенность жизни вместе с интересом к нашим частным делам со стороны работодателей, инспекторов по социальному обеспечению, страховых компаний и кредитных ведомств.

Во всяком случае, средства слежки за гражданами, создавшиеся в тот период по последнему слову техники, сыпались как из рога изобилия. Фонтан этот бил во имя надежности, порядка, безопасности. По сей день он работает на тех, кто не брезгует ничем, стремясь сделать общество более управляемым.

Еще в 1967 году журнал «Дедалус» опубликовал прогнозы на 2000 год. Касаясь проблем личности, обозреватель Гарри Калвен писал: «Ко второму тысячелетию техника станет настолько совершенной, что с ее помощью общество можно будет превратить в подобие казармы».

Сегодня это предвидение вряд ли покажется экстравагантным. Сэмюэл Дэш, главный советник сенатской комиссии, расследовавшей уотергейтское дело, сказал о последних годах пребывания Никсона в Белом доме. — «Полицейское государство — вот до чего мы докатились». В 1972 году президент Никсон, сияющий после триумфального переизбрания на второй срок, с отеческими нотками в голосе признался одному журналисту, что во многом граждане Америки — самые настоящие дети.

Но как мы обращаемся с детьми? Отцы города Провиденс (штат Род-Айленд) едва не приняли в 1975 году решения об обязательном снятии отпечатков пальцев у всех школьников. Желающие ввести подобную практику нашлись не только там. Директор паспортного стола госдепартамента настаивал, чтобы у всех граждан США взяли отпечатки пальцев: они будут нанесены на официальное удостоверение личности, которое американец должен носить при себе. Тогда правонарушитель не сможет выдавать себя за другого, борьба с преступностью упростится, а каждый гражданин станет обладателем документа, подтверждающего его личность. Вопрос ставился и перед конгрессом. Апологеты всеобщего снятия отпечатков пальцев выдвигали, настаивая на преимуществах своего «метода», и такой аргумент: легче будет установить личность утративших память или пропавших без вести.

Посмотрим, как используется научная мысль, чтобы следить за гражданами и контролировать их действия.

Какая простая и современная идея! Людей, которых нужно выслеживать, обяжут носить крохотные радиопередатчики. Укрепить их можно на запястье или лодыжке, у пояса, даже ввести в тело. У каждого передатчика — особый сигнал, а снимать аппарат нельзя, иначе это сочтут правонарушением. Трудно в это поверить, но если вы подумаете, что перенеслись в область научной фантастики о жителях XXV века, то, увы, ошибетесь.

Уже сегодня в США имеется вся необходимая для таких операций технология, причем разрабатывает ее множество весьма трезвых голов.

Послушаем специалистов. Ральф Швицгебель, долгие годы работавший на кафедре психологии Гарвардского университета, называет себя «бытовиком». Два года он вел исследования совместно с группой экспертов, проектирующих системы по управлению людьми. Дж. Мейер изучал способы внедрения «запросчиков-ответчиков». Данное устройство по определенной команде включается и без ведома его носителя передает радиосигналы. Мейер — специалист по ЭВМ и служит в сверхсекретном управлении национальной безопасности США. Так что ему, как говорится, и карты в руки.

Спрашивается, кто же будет носить — по доброй воле или по принуждению — эти контролирующие поведение человека устройства? Прежде всего — досрочно освобожденные из заключения. Если хотите раньше выйти на свободу, тогда нацепите на себя эту штучку, чтобы власти знали о вашем местонахождении. Не нравится? Тогда дело хозяйское — сидите дальше. Цели, как видим, преследуются самые «благородные». Швицгебель именует эту систему «электронным перевоспитанием».

«Радиофицировать» можно и условно осужденных, и малолетних правонарушителей. По мнению Швицгебеля, не следует также оставлять без внимания потенциальных самоубийц и бывших пациентов психиатрических больниц.

Мейер идет еще дальше. Почему бы не «радиофицировать» отпущенных судом под залог? (В большинстве случаев эти люди за отсутствием состава преступления вообще не привлекаются к ответственности.) Или просто задержанных полицией? А стать таковым очень легко — достаточно превысить скорость, расквасить нос обидчику, выйти на антиправительственную демонстрацию. Далее, полагает Мейер, нужно позаботиться и о лицах с преступным прошлым, прибегавших к насилию. Вот тебе, приятель, «запросчик-ответчик», носи его, так сказать, за старые «подвиги».

Общее число «сигнальщиков» в Соединенных Штатах у Мейера выходит весьма внушительным–25 миллионов. По одному ему понятной логике Мейер считает, что в потенциале у него будет именно столько клиентов. А налогоплательщики могут не беспокоиться: в их карман не полезут. Стоимость ношения устройства — скажем, 5 долларов в неделю — оплатит сам клиент.

Однако мистер Мейер — сторонник принципа «тише едешь — дальше будешь». Он не имеет в виду сразу же охватить все 25 миллионов. Сперва органы охраны порядка получат право ввести в действие лишь несколько миллионов аппаратов. При разгуле преступности в стране это все равно что слону дробинка, но лиха беда начало.

Выдвинуто и другое предложение — оснастить такими аппаратами «ненатурализованных иностранцев» и членов «политических группировок». Подразумевается, что эти группировки состоят из людей, оказавшихся за бортом корабля под названием «американский образ жизни».

Меня как налогоплательщика все это очень тревожит. Если полиции вменить в обязанность ежечасно следить за произвольным передвижением миллионов людей, до каких размеров распухнет наш многострадальный бюджет?

Мейер, кстати, спокоен. При его системе практически отпадет нужда в тюрьмах и исправительных колониях. Конечно, рассуждает он, преступники во все времена пытались перехитрить стражей порядка. Но мнение Мейера таково, что его «система» окажется почти неуязвимой и всех, кто вступит с ней в спор, положат на обе лопатки.

Если же «клиента» снабдить устройством чуть посложнее, то за ним возможно не просто наблюдать, а управлять его поведением. В журнале «Исьюз ин криминолоджи» Бартон Ингрехем и Джералд Смит приводят пример, как это реально осуществить на практике. «Освобожденный из заключения досрочно и судимый ранее за ограбление находится в центре города, около магазинов, и его физиологические данные указывают на повышенную потливость, чрезмерное напряжение мышц и возросшее содержание адреналина. Можно смело предположить, что он задумал недоброе. В этом случае ЭВМ оценивает обстановку и принимает решение вызвать к месту событий полицию или сотрудника, под чьим надзором находится этот освобожденный. Если же клиент оснащен радиотелеметром, ЭВМ передает сигнал, который сразу же отрезвит его и заставит забыть о задуманном». Кроме этого Ингрехем и Смит предлагают вводить электронные устройства прямо в мозг некоторых условно освобожденных. Стоит ЭВМ определить, что некто собирается совершить антиобщественный поступок, как она посылает запрещающий сигнал.

Изучение возможностей современной техники натолкнуло Мейера на смелую мысль — создать сеть постов предупреждающей сигнализации. Они будут информировать о приближении человека, снабженного передатчиками того или иного типа. Владельцам банков, магазинов и других учреждений предложат обзавестись радиоаппаратурой, принимающей их сигналы. Появится подозрительный субъект — и в комнате охраны сразу сработает сигнал тревоги.

Достаточно будет любому из означенных 25 миллионов американцев подойти к прилавку за пачкой сигарет или к окошечку кассы, как поднимется тревога, — занятно, не правда ли? Но Мейер предусмотрел и это. Он согласен, что публично клеймить всех подряд не надо. Громкий сигнал тревоги должны давать лишь те передатчики, которыми снабжены «особо опасные» бывшие уголовники. Если в магазин залетит не бог весть какая крупная птица, то за ней станут следить, но трезвонить на весь магазин не будут. Возможно, сотрудник службы безопасности просто услышит легкий свист. И носителю передатчика все равно придется пройти через унижения (хотя покупатели об этом и не узнают).

Швицгебель не скрывает, что система «электронного перевоспитания» обострит и без того злободневные вопросы о гражданских свободах. Мейер также озабочен возможными при такой системе злоупотреблениями. Кого-то, к примеру, арестовывают по сомнительному обвинению, затем нацепляют на него передатчик и отпускают, а дело передают в суд. Фактически этот человек окажется под круглосуточным наблюдением властей, которые пытаются возбудить против него дело. Другой вариант злоупотребления, над коим задумался Мейер: арест и последующая «радиофикация» участников демонстраций и митингов как средство запугивания.

С одной стороны, Мейер даже опасается, не приведет ли вдруг его «система» к возникновению «полицейского государства». Но тут же он отметает подобную мысль, заявляя: «Ведь существуют же у нас тюрьмы, полиция, суды, законы, налоги и прочее». Стало быть, главное — не переборщить, и тогда джинн останется в бутылке.

Я что-то сомневаюсь в этом.

Американцы привыкли считать себя народом гостеприимным и свободолюбивым, хотя в ряде городов США вновь прибывшего первым долгом исподтишка фотографируют камерой с телеобъективом. Негатив поступает на хранение в полицию или даже отсылается в другой город — проверить по большой картотеке, не преступник ли какой пожаловал.

Во многих городах фотографируют не только приехавших, но всех, кто проходит по центральным улицам, для чего используют кинокамеры. Оснащенные трансфокатором, они могут снимать общий план или, наоборот, выхватывать из толпы лицо человека в сотне ярдов от точки съемки. В Маунт-Верноне (штат Нью-Йорк) на двух концах центральной улицы установлены телевизионные камеры. В Хобокене (штат Нью-Джерси) несколько людных мест также «простреливаются» телекамерами. То же делается и в Сан-Франциско. Исправно служит телевидение в нью-йоркской полиции. В небольшом городке в окрестностях Нью-Йорка до недавнего времени работало более двадцати телекамер, укрепленных на высоких шестах и контролировавших весь центр.

Съемка в общественных местах поначалу преследовала одну цель: установить личности участников антивоенных и антиправительственных демонстраций.

Сегодня телеглаз поднимается все выше к небу — это позволяет держать под наблюдением большую часть города. Первое время телекамеры устанавливались на крышах многоэтажных зданий: когда в Кливленде вспыхнули студенческие волнения, то с их помощью можно было сфотографировать лицо любого человека, находящегося в зоне двух квадратных миль. Власти Нью-Йорка пошли еще дальше: в случае надобности они ведут наблюдение с вертолетов. Теперь стала возможна телесъемка со спутников — некогда это казалось фантастикой, — и американские компании разрабатывают специальные «небесные» камеры для всеохватывающей слежки. Современная микроаппаратура позволяет изготовить незаметный (под цвет неба) шар величиной со снежок и поместить его на высоту в две сотни футов: он обеспечит полный зрительный и слуховой контроль за всем, что происходит внизу.

Полицейских фотографов, часто маскирующихся под газетчиков или телевизионщиков, больше всего интересуют митинги и марши протеста, сидячие забастовки и так далее. Не счесть, сколько тысяч раз в последние годы сотрудники отдела гражданского неповиновения филадельфийской полиции прибегали к скрытой съемке. Порой они снимают без маскировки, прямо в полицейской форме — считается, что это дает особый эффект.

Здесь с точки зрения закона возникает довольно щекотливая ситуация. Свобода слова и собраний в США вроде бы гарантируется первой поправкой к конституции. Поэтому полицейский, фотографирующий граждан с целью запугивания, действует незаконно. Подобная практика возможна лишь при наличии явной угрозы национальной безопасности, но до этого за последние годы дело практически не доходило ни разу.

Митинги, марши, собрания инакомыслящих между тем фотографируют не только полицейские. Когда набрало силу движение против войны во Вьетнаме, разведуправление армии США вооружило фотоаппаратами и магнитофонами буквально тысячи агентов. Были заведены досье более чем на сто тысяч американских граждан. Законно ли это? Ведь военные имеют право вести разведработу только в сферах деятельности армии. Позднее стало известно, что в ЦРУ, которому запрещено собирать сведения по внутригосударственным вопросам, брало на заметку американцев, выступавших против войны во Вьетнаме, и пополнило свою картотеку на десять тысяч папок.

Глава каждого авторитарного режима лелеет сокровенную мечту — держать под контролем всю информацию, доходящую до населения. В иных странах радио и телеприемники устанавливаются на центральных площадях, и нигде больше. В странах, где уже имеются миллионы телевизоров, проблема, естественно, усложняется. Что предпринять, чтобы узнать, в каких домах настроены на волну, хулящую власти?

Представьте себе, что спецы по телесвязи уже научились это делать, преследуя вроде бы вполне невинную цель — изучать запросы потребителей. Однако те же приборы можно использовать и для слежки. Например, по улице движется грузовичок с радаром и определяет, какую передачу смотрят в том или другом доме. Рассекречивать квартиры пока не научились, а «засекать» дома уже в состоянии.

Представитель исследовательского отдела министерства обороны, касаясь подслушивания разговоров в помещении, сказал мне, что крохотульки «жучки» для этого больше не требуются. Достаточно направить на окно комнаты, где идет беседа, лазерный луч, и вы будете в курсе дела.

Если вам позарез нужно уединиться с кем-то для беседы и вы идете в парк, не садитесь на скамью. Выстрел из специального ружья — и в ближайшее дерево или куст вонзится оснащенный шипом микрофон. Что же касается телефонных разговоров, то они в США прослушиваются по поводу и без повода. Иногда власти города или штата испрашивают санкцию судебных органов, а чаще подслушивают без спроса, то есть нелегально. В 1968 году утвержден проект, позволяющий с разрешения суда подслушивать телефонные разговоры. С тех пор на законном основании записали на пленку голоса как минимум двухсот тысяч ничего не подозревающих американских граждан.

В области слежки сделано и новое открытие — звуковой отпечаток. Он дает совокупность линий, по которым можно установить личность человека почти с такой же точностью, что и по отпечаткам пальцев. Пока это «почти» не удовлетворяет судебные органы, но наука идет вперед…

Сложнейшие устройства для наблюдения — звукового и визуального — используются правительственными и частными организациями все шире, и конгресс обязан принять закон, регламентирующий их применение. Иначе под серьезной угрозой окажется свобода личности американских граждан.

В одном из отчетов Белого дома предлагалось создать гигантский банк памяти, где будут храниться сведения, полученные от судов, полиции и медицинских учреждений. Информация, разумеется, станет циркулировать между Вашингтоном и самыми отдаленными уголками страны.

Мысль о создании национального банка сведений не нова. Еще в 1966 году бюджетное бюро настойчиво проталкивало через конгресс план, согласно которому один гигантский компьютер должен был хранить всю информацию о всех гражданах США, каковой располагали двадцать федеральных агентств.

Сторонники этого предложения уверяли, что подобная централизация необходима лишь для того, чтобы облегчить им сбор статистических материалов и, следовательно, планирование. Однако где гарантии, что данные банка будут использоваться строго по назначению? Их, увы, нет, признали представители бюджетного бюро. Им, видимо, в голову не пришло, что при складывающемся порядке вещей всю эту систему сведений очень просто превратить в банк, содержащий досье на каждого жителя страны. Это досье зафиксирует данные о доходе гражданина, его иждивенцах, прохождении военной службы, работе, а также много других сведений, касающихся его личной жизни. Чтобы избежать злоупотреблений, намеревались ввести жесткие административные ограничения. Но при авторитарном режиме отменить последние ничего не стоит. И в этом случае банк будет работать против критиков существующего строя, превратится в машину запугивания и дискредитации.

Федеральное правительство имеет минимум 5000 электронных установок для хранения и накопления информации. Осталось также множество старомодных картотек — они еще не успели подвергнуться электронной обработке. В 1974 году сенатская комиссия по правовым вопросам сообщила, что в распоряжении федерального правительства находится около миллиарда досье на отдельных граждан. Цифра эта почти в пять раз превышает численность населения США. Сюда следует добавить еще миллиард досье, которые хранят правительственные агентства штатов, округов или районов. Вот список только основных официальных хранителей подобной документации:

Большие «банки памяти» гордятся своей репутацией: они-де работают безошибочно. Надо ли говорить, что подобная репутация не сулит гражданам ничего хорошего. Разве человек в силах поспорить с гигантской вычислительной машиной, которая выдает порочащую его информацию? Хотя, заметим, вычислительные машины на поверку ошибаются гораздо чаще, чем старомодные системы статистического учета! Корректировка ошибок предусмотрена далеко не всегда, несовершенна и техника уточнения сведений.

На десятки миллионов американцев досье заведены лишь потому, что их один-единственный раз задержала полиция. Местные полицейские власти и суды удивительно беззаботны, когда речь заходит о необходимости обновить и поправить сведения об арестах. В итоге во многих личных делах так и не появляются записи «оправдан», «невиновен», «освобожден за отсутствием состава преступления» и т. д.

Президент американского союза гражданских свобод Арие Нейер однажды заметил, что сбор данных о гражданах приобрел столь гигантские размеры, что «даже не знаешь, с какого конца подступиться к вопросу о невмешательстве в нашу личную жизнь… Думаю, что сама идея сбора сведений противоречит праву человека на свободу личности». И если человек по какой-то причине попадает в число «неблагонадежных», «ему остается лишь прозябать на задворках американского общества».

В конце 60-х – начале 70-х годов граждане США — этой страны свободного предпринимательства — получили ясное представление о том, как легко обществу скатиться к полуполицейскому государству. Недовольство американцев в те годы возросло до крайности. Белый дом наводнили эксперты по управлению народными массами, и администрации просто некогда было думать о гражданских правах населения.

Характерная черта полицейских государств — запугивание слежкой. Граждане знают, что за ними наблюдают, разговоры подслушивают, почту просматривают, что к ним в квартиру может нагрянуть полиция.

Ричард Никсон в бытность свою президентом проявлял прямо-таки нездоровую страсть к подслушиванию и угрозам. Он записывал на магнитофон разговоры журналистов, правительственных чиновников, даже собственного брата. Журналист Уильям Сэфайр, составлявший для него речи, писал в 1974 году, что «желание подслушивать стало у Никсона второй натурой».

Надзор за критиками режима и инакомыслящими (в том числе прокоммунистически настроенными гражданами) — дело, конечно, давно известное. Но в период правления Никсона он достиг невиданных масштабов, главным образом за счет новейших средств технологии рлежки. Примеров тому множество:

Я глубоко убежден, что необходимо принять федеральный закон, запрещающий правительственным агентствам — на уровне государства, штата или округа — собирать и хранить данные о политической деятельности, связях или высказываниях американских граждан. В конце концов, именно это провозглашает первая поправка к конституции США.

Специалист по маркетингу Олвин Ахенбаум давал показания перед федеральной торговой комиссией, где слушался вопрос: «Можно ли с помощью рекламы манипулировать покупателями?» Он категорически заявил, что ни о какой манипуляции здесь речи и быть не могло, хотя члены комиссии к его словам отнеслись скептически.

Конечно, вряд ли кто возразит, что реклама — манипулирующая сила. В большинстве стран Запада она превратилась в мощнейшее средство социального контроля. Американские рекламные агентства расходуют более 33 миллиардов долларов в год, чтобы на нужный им манер перекроить вкусы покупателей. Это значит, что рекламные расходы на среднюю американскую семью ежегодно составляют 600 долларов — как тут устоять перед таким напором?

Одни рекламные объявления сообщают, где найти слесаря. Другие призваны изменить стиль жизни человека и его отношение к миру. Задача последних — пробудить у индивида повышенный интерес к собственной персоне, заставить его интересоваться только самим собой, вызвать желание жить сегодняшним днем, не думая о будущем. Сделать покупателей ненасытными — вот конечная цель рекламы. Несколько лет назад социолог Кларк Винсент заявил, что семья перестала быть лишь воспроизводящей потомство ячейкой. Приспосабливаясь к меняющимся условиям, она преобразуется в «ячейку потребляющую».

В США затрачиваются колоссальные усилия, чтобы принудить человека к тем или иным действиям. Телевидение обрушивает потоки рекламы, разливающиеся в целое море: к восемнадцати годам юные американцы успевают переварить 1800 часов телерекламы. Разделите это на 35-часовую рабочую неделю, и окажется, что целый год американские юноши и девушки смотрели только рекламу.

А радиореклама? Добавьте еще год.

Известный специалист по вопросам психологии покупателей Эрнест Дихтер утверждает, что в наши дни недостаточно просто похвалить товар. Первым делом рекламщики стараются погасить у покупателя мысль типа «мне это не нужно». Потребность в чем-либо, поясняет он, является психологическим феноменом: в чисто утилитарном смысле без большей части предлагаемых на рынке услуг и товаров можно обойтись. «Так, когда вы продаете человеку новый костюм, в действительности он покупает психологическое чувство удовольствия от обновы».

Рекламщики без устали ищут способа проникнуть в черепные коробки потребителей. Прежде всего их чрезвычайно интересует, какое впечатление на нас производят их потуги. Они анализируют, как мы воспринимаем рекламные картинки и призывы в газетах и журналах, по телевизору, на консервных банках и пакетах. В начале 60-х годов психолог Экхард Гесс разработал устройство — зрачкомер, — которое мгновенно определяло уровень нашего интереса к визуальной рекламе. Оно определяет размер зрачка. Допустим, вы смотрите на рекламную картинку, а зрачок ваш при этом расширяется или сужается. Гесс доказал, что степень его расширения является мерой внимания, с каким вы смотрите на картинку.

Предварительные испытания телевизионных рекламных программ проводятся в широком масштабе, для чего применяют самую разнообразную технику. С улицы в студию приглашают прохожих и фиксируют их реакцию на рекламу при помощи различных датчиков. Если человек расслаблен и смотрит с интересом, то кожа его выделяет меньше пота, а если ерзает и не может сосредоточиться, то больше.

Исследователи сейчас все упорнее подбираются к нашему мозгу, надеясь отыскать ответ на вопрос, как прибыльнее сбыть товар. Журнал «Джорнэл оф адвертайзинг рисерч» опубликовал результаты испытаний, связанных с реакцией мозга на рекламу. Оказалось, что люди гораздо более внимательны при чтении рекламы и относительно пассивны, воспринимая ее на слух.

Всю новую методику и технику производители рекламы, желая выгоднее продать свой товар, используют для воздействия на детей, на мушку берут даже трехлетних.

Да это и не мудрено: ведь в США дети потребляют товаров и услуг на 75 миллиардов долларов, вынуждая взрослых расходовать на несколько миллиардов больше, чем тем хотелось бы. По этому поводу в журнале «Адвертайзинг эйдж» один рекламный агент писал: «Хотите как следует продать товар — берите в помощники детей. Дети теребят родителей, не дают им житья и в конце концов прорывают оборону — товар куплен».

Средний подросток в год смотрит более двадцати тысяч рекламных роликов. Корпорации расходуют на их выпуск около полумиллиарда долларов. На карту поставлены баснословные прибыли. И большинство производителей рекламы считают, что научились выколачивать монету из потребителей. «Программирование детей, — заявляет один крупный экономист, — наиболее прибыльная статья телепрограммирования».

По всей стране словно грибы после дождя появляются фирмы-консультанты, изучающие реакцию детей на рекламные картинки и объявления. Полученные результаты кладутся в основу изменений, призванных заставить маленького покупателя еще больше возлюбить тот или другой товар.

Чтобы проверить качество рекламных программ, компания «Одиенс стадиз» в Лос-Анджелесе даже устраивает театральные действа. Ежегодно на этой «машине интереса» проверяют около 4000 маленьких потребителей. С помощью нажатия кнопки дети оценивают увиденное по пятибалльной шкале.

Организаторы этого «театра» знают и систему Станиславского. Детям предлагают разыграть сценку: как, по их мнению, отнесутся родители к их просьбе что-либо купить? Как вы сами, милые детки, стали бы рекламировать этот товар взрослым? Будут ли вам завидовать ваши приятели?

В США сегодня налицо курс на завоевание детского рынка. Исследование, проведенное в Мичиганском университете, показало, что 80% детей пристают к родителям, требуя купить рекламируемые по телевидению игрушки. В книге «Молодежный рынок» два рекламных агента приводят данные, собранные в ходе бесед с матерями. Сколько лишних покупок сделали матери в супермаркетах только потому, что с ними были дети? Из ответов следует, что в целом эта сумма ежегодно составляет 4 миллиарда долларов.

Как сделать, чтобы купля-продажа совершалась сразу же после показа рекламы? Об этом мечтают все, кто прокатывает свою рекламу по телевидению. Покупателя нужно захватить врасплох, когда он, лениво развалившись в кресле, сидит в гостиной и потягивает бренди. Он смотрит телерекламу — вот тут-то и бери его голыми руками, ведь он сейчас мысленно примеряет товар на себя. И не нужно ждать, чтобы клиент оказался около магазина, где продается ваш товар или услуги.

Пока это лишь мечта. Но действительность уже близка к ней. Существует двухстороннее кабельное телевидение: рядом с телевизором стоит кнопочная консоль, а вы, уютно устроившись в кресле, смотрите рекламные ролики. Консоль работает проще карманного калькулятора — от вас требуется нажать три или четыре кнопки. Аппарат для изготовления кубиков льда, какой-нибудь электрический прибор для бритья ног, кухонная мебель или десятискоростной велосипед, из-за которого вам нет житья от сына, — все это будет завтра утром у ваших дверей: заплатите потом!

Кабельные телеустановки быстро распространяются в США: к концу 1976 года их насчитывалось около 11 миллионов.

Научный фонд по вопросам рекламы активно изучает потенциальные возможности торговли с помощью двустороннего кабельного телевидения. Исследования эти ведутся в ЭльСегундо (штат Калифорния). Владельцы консоли могут сразу заказать товар или услуги, рекламируемые по телевизору. Можно заказать билеты в театр, на спортивные состязания или транспорт. Хотите товар по каталогам? Пожалуйста! Хотите, чтобы товар доставили на дом для демонстрационного показа? Нет ничего проще.

Эль-Сегундо — не единственное место, где применяется консольная система. Таким же образом торгуют в некоторых городах штатов Огайо, Техас, Аризона, Флорида, Канзас. Основная сложность состоит в том, что «волшебная» консоль стоит пока недешево.

Отдельные энтузиасты уверяют, что кабельное телевидение — самое значительное со времен азбуки Морзе изобретение в области связи. С его помощью можно не только покупать, но и заказать на домашний экран последнюю сводку новостей, ознакомиться с сегодняшним меню в местном ресторане, подключить датчики, которые в отсутствие хозяев сообщат, что в доме начался пожар или в квартиру проник грабитель. Разумеется, легко и определить, как владелец консоли относится к тем или иным политическим событиям.

Индустрия создания суперпотребителей, безусловно, лишь затрудняет решение проблем, от которых и так страдают развитые общества. Доводимая до абсурда идея продать во что бы то ни стало, любой ценой неизбежно приведет к истощению источников энергии и других невосполнимых полезных ископаемых. Возрастет загрязнение окружающей среды — короче, жизнь в «обществе потребления» едва ли станет краше.

Во многомиллиардный бизнес превратился за последнее десятилетие и большой спорт. Тренеры сгорают от желания обнаружить у спортсменов какие-то неиспользованные резервы. Возможности для достижения физического превосходства почти исчерпаны. Может быть, выявить эти самые резервы помогут психологи и психиатры? Может, они подскажут, как определить способности новобранца, кто и на каком месте принесет команде большую пользу, как оптимально настроить игроков на ответственный матч. Что ж, ученые-бихевиористы с удовольствием — обычно за вознаграждение — им помогут.

О том, что такая работа ведется, я узнал случайно, познакомившись в аэропорту города Толидо с профессором психологии местного университета Уильямом Босеем. Он сказал мне, что по совместительству возглавляет академию, занимающуюся психологией большого спорта.

В частности, академия проанализировала «скрытый потенциал» нескольких сот футболистов из национальной футбольной лиги и более сотни автогонщиков. Босей работал с тремя национальными хоккейными командами и с тремя командами из высшей баскетбольной лиги. Он консультировал тренеров футбольных команд штата Огайо относительно подбора игроков и распределения их обязанностей. Прежде всего Босей хочет «оптимизировать» игру спортсменов на закрепленных за ними местах. На вооружении у него электронно-вычислительная техника, кассетные магнитофоны, приборы для измерения мозговых волн, осциллографы и множество психологических тестов, в том числе и «экспериментальное изучение темперамента».

Оказалось, Босей не одинок. Институт по изучению мотивировок в спорте подверг тщательному психологическому анализу несколько сот спортсменов. Его основали психологи Брюс Огилви и Томас Тутко, которые видят свою задачу в том, чтобы дать тренеру сведения об эмоциональном состоянии спортсмена и его готовности противостоять грубой опеке. Они подсказывают тренеру, в какую линию поставить новичка — в защиту или нападение, определяют, насколько он способен выполнять тренерские установки.

Какие же черты помогают спортсмену добиться успеха? Босей проанализировал личностные характеристики многих известных спортсменов. В зависимости от вида спорта и выполняемой функции здесь возможны разительные контрасты. Например, Босей подверг тестам тридцать пять автогонщиков, стремившихся пробиться на крупные соревнования. Удача сопутствовала семнадцати, и почти всех их отличала нескрываемая враждебность к окружающему миру. Кроме того, все они были людьми замкнутыми, равнодушными, властолюбивыми.

Хорошие бегуны на длинные дистанции, как правило, люди пассивные, наделенные терпимостью к поступкам других, у них до крайности развито чувство самодисциплины, они чрезвычайно требовательны к себе.

Пожалуй, спорт, в котором физическое единоборство с противником выражено наиболее ярко, — это американский футбол. И месту игрока в команде соответствуют определенные личностные характеристики. Хорошие защитники привносят в игру элемент жестокости, грубости, враждебности. Нападающие же, считает Босей, должны быть людьми другого склада. Они более сдержанны, им необходимо чувство локтя, умение работать на команду. Желательны такие черты характера, как пунктуальность и точность. Импульсивность здесь только вредит.

Изучая личностные характеристики футболистов, психиатр Арнольд Манделл выяснил, что в раздевалке ему достаточно заглянуть в шкафчик, чтобы сказать, кому он принадлежит — защитнику или нападающему. «У нападающих в шкафчиках всегда чистота и порядок, а у защитников все перевернуто вверх дном. Чем лучше защитник, тем больше порядка у него в шкафчике».

Многие профессиональные футболисты перед выходом на игру принимают стимулирующие таблетки; до недавнего времени в большом ходу были амфетамины. Несколько лет назад молодой тренер университетской команды в Сан-Диего обследовал примерно двести игроков из шестнадцати футбольных команд национальной лиги. Потом он написал диссертацию о применении амфетаминов в профессиональном футболе. Из его материалов следовало, что в любой матчевый день половина игроков находилась под воздействием стимулирующих средств. Вот что сказал Манделлу один из футболистов:

«Знаете, доктор, мало радости сражаться с парнем, который исходит слюной от ярости, рычит и бросается на тебя с расширенными зрачками. Другое дело, когда ты и сам в таком состоянии».

В 1975 году президент национальной футбольной лиги оштрафовал команду «Сан-Диего чарджерс» за применение стимулирующих средств и тем выразил свое отношение к проблеме.

Для «сверхнастроя» футболистов на игру консультанты прибегают к экспериментам. Например, нападающему перед матчем предлагают повторить лучший его финт несколько сот раз. В другой команде игроков перед матчем заставляли отключаться от внешнего мира, предаваться созерцанию.

Чтобы как следует настроить игроков, Босей предлагает им прослушивать специально для них подготовленную кассету с магнитофонной записью. Это не гипноз, уверяет он, но определенное гипнотическое воздействие сказывается. Босей создает у игроков такое настроение, когда они могут использовать свои физические возможности в максимальной мере. Игроков, чьи основные козыри — умение и мастерство, он усаживал в кресло и обвешивал датчиками, прикрепленными к измерительным приборам. Это помогало им успокоиться, сосредоточиться и собраться перед выходом на поле, в таком состоянии их качества раскрывались наилучшим образом. Это средство, считает Босей, годится и для теннисистов.

С защитниками он обращается по-другому. Заставляет их надевать наушники и включает запись неприятных резких звуков, которые призваны разозлить и раззадорить защитников, пробудить в них ярость. Многие игроки считают, что подобная предматчевая обработка идет им на пользу.

Свою задачу Босей видит в том, чтобы помочь спортсмену добиться более высоких результатов. Но вот что он сказал об одной конкурирующей бригаде консультантов-психологов. «Они слишком сблизились с тренерами и хозяевами, а это уже пахнет манипулированием».

Ученики Скиннера[80] уже давно перебрались из тиши лабораторий, где им приходилось ставить опыты над крысами и голубями, в тюрьмы, школы и дома для умственно отсталых. И теперь у них возник естественный вопрос: почему бы не замахнуться на нечто большее? Промышленники ведь давно готовы раскошелиться, лишь бы нашелся способ встряхнуть вконец разленившихся рабочих.

Но профсоюзные лидеры едва ли допустят, чтобы открытия, сделанные при экспериментах над голубями, были применены непосредственно к членам профсоюзов. Еще в 60-х годах психолог Оуэн Олдис опубликовал в журнале «Харвард бизнес ревью» статью «О голубях и людях». Если голуби при определенных условиях начинают клевать быстрее и настойчивее, задавался он вопросом, то нельзя ли эти условия перенести на человека? Немедленно получать вознаграждение за сделанную работу любят не только голуби. Отсюда напрашивается вывод, промышленность должна вернуться к сдельной оплате труда, но в какой-то новой форме. Безусловно, писал Олдис, при современном производстве большую часть работы выполняет не человек, а машина. Тем не менее следует отыскать какую-то форму вознаграждения за единицу произведенной продукции. Голуби, отмечал автор, показывают наилучшие результаты, когда награда не остается постоянной, а часто меняется. Это его навело на мысль ввести в систему оплаты труда элемент случайности. Люди любят играть. Почему бы раз в неделю не вытягивать из шляпы бумажки с фамилиями рабочих? Премия, которую получит самый удачливый, будет зависеть от того, насколько он превысил установленные производственные показатели.

Два психолога-бихевиориста из штата Мичиган взяли на вооружение игру на деньги, надеясь таким путем сократить число прогулов. В игре участвовало 215 рабочих с почасовой оплатой, работавших на одном предприятии. В основу своей системы психологи положили всего-навсего обычный покер Ежедневно каждый вовремя приходивший на работу рабочий вытягивал из колоды одну карту. Если всю неделю он не опаздывал, то в пятницу у него на руках оказывалось пять карт, именно столько, сколько нужно для игры в покер. Обладатель лучшей комбинации получал 20 долларов. Кроме того, выплачивалось семь выигрышей поменьше. За четыре месяца число прогулов сократилось на 18%, а на четырех соседних фабриках возросло на 14%. Очень возможно, что «винить» в улучшении следует не деньги, а оригинальный принцип их распределения.

В 70-х годах консультирующие фирмы — последователи Скиннера — ломали головы над тем, как качественно повысить производительность труда. В тесном контакте с одной из них работает компания «Эмери эйр фрейт». Тех, кто хорошо справляется с работой, начальство этой компании хвалит и всячески поддерживает. Менее расторопных не наказывают, не ругают; наоборот, трудности, с какими они сталкиваются, выносятся на обсуждение. Такой подход вскоре принес свои плоды: возрос выход продукции, повысилась прибыльность предприятия. Похвала, как известно, стоит недорого, а от наказания больше вреда, чем пользы. Нельзя, заметил представитель компании «Дженерал электрик», чтобы рабочий перестал себя уважать.

Другой научный подход, призванный повысить производительность труда, заключается в переносе хронометрирования на служащих. Рабочие конвейерных линий давно привыкли, что каждое их движение дробится и замеряется, но до последнего времени считалось, что работа служащих труднее поддается учету, она более творческая и больше связана с умственной деятельностью.

Сейчас эксперты с секундомерами точно знают, что секретарша может открыть письмо за 7,027 секунды. Любой вид деятельности служащих подсчитан с точностью до микросекунды.

Более дюжины консультирующих фирм за месячный гонорар в 7000 долларов учат владельцев компаний, как расчленять каждую стоящую перед служащим задачу на движения рук, глаз и так далее, а потом суммировать и определять, сколько времени требуется на ту или иную операцию. Написаны специальные труды под названием «Короткие движения», «Движения руки для перемещения веса». Подобные методы применяют к служащим банков, страховых компаний. Многие специалисты, однако, убеждены, что на служащих хронометраж оказывает отрицательное психологическое воздействие.

Итак, мы пытаемся создать суперработников, а между тем недовольство с их стороны непрерывно растет. Они жалуются, что работа не приносит им радости. Начальство хватается за голову: замучили прогулы, текучесть кадров, люди приходят на работу пьяные или одурманенные наркотиками. Главы компаний сетуют, что на них постоянно оказывается давление снизу. Видимо, частично тому виной свойственный нашему времени бунт личности, крушение ее несбывшихся надежд. Миллионы людей стали слишком образованными для той работы, какую они вынуждены выполнять.

Новинки, призванные контролировать социальное поведение человека, имеют свои положительные стороны, хотя личности наносится колоссальный ущерб. Многие это сознают и стремятся доказать, будто человек не пешка на шахматной доске, а существо, способное самостоятельно управлять собственными поступками.

Когда людьми манипулируют, они постепенно перестают верить, что обладают индивидуальностью, что каждый из них представляет собой целый особый мир. Человек больше не верит в свою исключительность. Но экспериментаторы продолжают выискивать все новые способы, стремясь показать, что человек вполне поддается обработке.

Столь массивная обработка людей стала возможной потому, что «жажда эксперимента», если воспользоваться выражением одного социолога, «захлестнула все принятые в обществе нормы морали». На каком-то этапе исследований не грех подумать об ответственности перед обществом, поскольку манипулирование может привести к устрашающим результатам.

Мои соображения о будущем сводятся к следующему.

Исследования, связанные с формированием людей, следует вести с учетом социальной политики, которая в ближайшие пять-десять лет должна быть направлена на улучшение условий жизни человека на земле. Изучение человеческой природы не обязательно ограничивать приятными или лестными для нас фактами и явлениями. Однако сведения о том, как влиять на поведение человека, все накапливаются, и сейчас крайне важно, чтобы социальная политика направляла и контролировала эти исследования.

Любая попытка с помощью науки изменить поведение человека является покушением на его свободу (за исключением случаев, когда это делается по его просьбе). Часто рекомендуется необходимое именно данному пациенту терапевтическое лечение, которое позволит ему в большей степени наслаждаться жизнью. Но стричь всех под одну гребенку, унифицировать поведение всех и каждого — такого допустить нельзя.

Меры по воздействию на поведение человека предпринимаются якобы для того, чтобы ему помочь. В большинстве случаев, однако, основная мотивировка куда прозаичнее: таким образом с человеком легче управиться. По моему мнению, сначала необходимо тщательно и беспристрастно изучить все причины, а потом уже приступать к делу.

Существуют и серьезные опасения, что новые формы контроля за поведением могут привести к обширным злоупотреблениям в политических целях. Всем известно, что немалая часть населения земного шара живет под властью диктаторов, которые сгорают от желания еще туже затянуть петлю на шее народов. Почти каждый год в какой-нибудь стране устанавливается авторитарная власть. Тенденция к тоталитаризму может возрасти с оскудением природных ресурсов. И эксперименты над социальным поведением людей превратятся в опасную игрушку.

Сейчас появилось множество бихевиористов, прошедших специальную подготовку и способных умело контролировать поведение людей в различных ситуациях. Эти ученые приходят к выводу, что при работе с людьми в промышленности, системе образования — короче, везде — можно добиться лучших результатов, если обращаться с ними как со свободными, самостоятельными, наделенными чувством ответственности и в определенном смысле уникальными существами.

Число лиц и организаций, стремящихся перекроить наши жизни на нужный им манер, безудержно растет. Если бы даже они руководствовались самыми благими намерениями, то мы все равно обязаны тщательно взвесить наше положение и подготовиться к обороне. Но чтобы хорошо защищаться, нужно знать, к чему же стремится человек? Какие ценности важно поощрять, а какие, наоборот, предать анафеме?

Определить, к чему человек стремится, — задача сама по себе трудная. Многие из тех, кто жаждет манипулировать людьми, тоже распространяются о высших целях, выглядящих зачастую весьма банально. Не исключение и основоположник бихевиоризма Скиннер. «Пусть люди будут счастливыми, осведомленными, мастерами своего дела, примерными гражданами и хорошими работниками», — заявил он однажды. В другой раз Скиннер заметил, что хорошее общество должно обеспечить человеку возможности для «поисков счастья». Казалось бы, вполне приемлемая формулировка, которая к тому же записана в Декларации независимости США. Однако австрийский психиатр Виктор Франкль даже здесь нашел, к чему придраться. Поиски счастья, по его мнению, — пустое и совершенно никчемное занятие. Человек должен посвящать себя делу, которое в конечном счете и сделает его счастливым.

В идеале для борьбы с «формовщиками людей» необходим свод положительных и отрицательных ценностей. Возможно, в будущем какой-нибудь научный фонд и займется разработкой некой иерархии человеческих ценностей. Она пригодилась бы для оценки различных предложений, призванных изменить поведение человека.

Я приведу на этот счет свои соображения, хотя допускаю, что и они могут оказаться не менее уязвимыми, чем формулировки Скиннера.

Низкий балл следует давать тем разработкам, которые делают человека:

С другой стороны, общество должно по-настоящему ценить людей, способных:

Что до самих обществ, то их следует оценивать, исходя из того, в какой степени они:

С учетом этих ориентиров и складывается социальная политика для любого общества, где существуют революционные научные достижения, влияющие на жизнь людей.

Эти оценки позволяют также вывести реалистическую модель человека, каким его хотелось бы видеть в предстоящие годы.

Принято считать, что человек — хозяин своей судьбы. Но многие смотрят на человека иначе — их интересует, в какой степени он поддается воздействию и обработке.

Человек, разумеется, поддается обработке. Можно даже согласиться с точкой зрения детерминистов, что формирующую роль в нашей жизни играют гены, инстинкты и среда, и этими параметрами можно манипулировать.

И все-таки при желании и старании мы все в состоянии бороться с воздействием среды, обуздывать наши инстинкты, брать лучшее из нашего генетического наследия и сводить к минимуму возможности манипуляций личностью.

Принимая во внимание научные достижения, от которых не отмахнешься, а также сокровенные чаяния жителей Земли, я предлагаю на ближайшие десятилетия следующую модель человека:

Каждый из нас в значительной мере может стать творцом собственной судьбы.

Пожалуй, ничто так наглядно не отразило изменений в жизни американского общества за минувшие два десятилетия, как отношение этого общества к детям.

Контркультура возвестила на весь мир, что отныне молодые не будут доверять «ни одному человеку старше тридцати лет». Она учредила настоящий культ психологии ребенка, возводя детскую «невинность», «чистоту» в ранг философии, а затем и политической позиции. В итоге все фальшивое в этой части ее «программы» (весьма смутной, впрочем, и в остальных конкретных аспектах) было подхвачено правящей системой и развито дальше; что же касается разумной идеи — потребности человечества в «детской чистоте» социальных отношений, — то от нее не осталось и следа.

Концепция детства представляла собой в контркультуре странную смесь чистоты и порочности, правдивого и ложного, ангельского и демонического. «Ребенок», который якобы стоял вне общества и воплощал осуждение этого общества, не упал с неба и не был найден под капустным листом: при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что он — порождение окружающего мира, и, хотя он отрекался от отца и матери, с течением времени не менее ясным оказывалось, что он — истинное дитя своих родителей.

Помните, в тот последний вечер, что мы провели вместе перед моим возвращением в Соединенные Штаты, вы просили меня написать, какой я найду мою родину после шестилетнего отсутствия. Вот вам отчет о моих впечатлениях с того самого момента, как самолет Аэрофлота, на котором я летел, совершил посадку на американской земле.

Итак, 15 декабря 1974 года, три часа ночи. С трудом привыкаешь к скачку во времени: в Москве сейчас одиннадцать утра, а мой организм все еще живет по московским часам. Международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди намного превосходит аэропорт «Шереметьево» по размерам и затмевает его своей роскошью. Здесь все дышит комфортом, все свидетельствует об эффективной постановке дела. Что и говорить, впечатляющая реклама страны изобилия и технических чудес! Багаж прибыл без малейшей задержки — обслуживание доведено до четкости конвейера. Ждать пришлось гораздо меньше, а порядка было больше, чем при аналогичных обстоятельствах в Москве. Да, вот она Америка, которую я знал, с ее высокоразвитой, отлаженной техникой, уверенная в себе. «С приездом на родину!» — приветливо бросает чиновник иммиграционной службы, ставя штамп в моем паспорте. А снаружи нас уже ждут друзья. Не сдерживая нетерпения, они горячо приветствуют нас радостными возгласами и бросаются навстречу: поцелуи, объятия. Как хорошо быть снова дома!

И вот, погрузив пожитки в багажник, мы едем в Нью-Йорк, к нашей приятельнице, которая живет в Бронксе. Автострада — сложнейшее переплетение путей, подлинное чудо эффективности и инженерного искусства. Водителю, умеющему ориентироваться в этом лабиринте, автострада экономит массу времени; ну, а тот, кто не знает дороги, будет без конца кружить и кружить, словно на карусели. Сквозная автострада — это волшебный ковер-самолет, когда все идет хорошо, и ужасная западня, когда сломается хотя бы одна-единственная машина. Нас буквально ослепляет яркий свет бесчисленных фар. Конечно, на московских магистралях нам тоже неслись навстречу вереницы ярких огней. За годы, что мы прожили у вас, количество автомобилей в Москве значительно увеличилось. Но здесь, в Нью-Йорке, где на 8 миллионов жителей приходится 5–6 миллионов машин, автомобили стали полновластными хозяевами города и буквально заполняют теперь ведущие к нему автомагистрали.

Внезапно наш автомобиль, вместе со всем потоком машин, останавливается. Впереди какой-то затор, движение парализовано. Все как будто шло нормально, никаких признаков аварии. В чем же дело? Ах, вот оно что: мы просто забыли, что среди всей этой чудо-техники середины двадцатого века существует современный эквивалент средневековых поборов за проезд, взимавшихся каждым феодалом. Мы как раз подъехали к мосту, перед которым собирают пошлину за въезд в «герцогство Нью-Йоркское». Подобно средневековому сборщику налогов, страж, состоящий на службе у владельцев этой ультрасовременной автострады, остановил целое полчище автомобилей, чтобы собрать с нас мзду: по полдоллара с машины. Подобные поборы, как, впрочем, и всякие другие, за годы нашего отсутствия заметно возросли, и их стало больше Врата в этот гигантский город охраняются, словно крепостные ворота городов-крепостей эпохи феодализма, сонмом таких стражников, взимающих дань со всякого, кто хочет пользоваться его дорогами, туннелями и мостами. Только что из страны, где пользование дорогами бесплатно и где, более того, люди бесплатно или за минимальную плату пользуются всеми коммунальными сооружениями и коммунальными услугами, мы как-то забыли, что в условиях нашей системы свободного предпринимательства очень мало что предоставляется бесплатно. Пошлина за проезд через мост напомнила нам о том, чего следует ожидать дальше.

Шесть лет назад Нью-Йорк (как и большинство американских городов) уже жил в атмосфере страха. Вот почему первое, что поразило меня в Москве и произвело на меня глубочайшее впечатление, было отсутствие какого бы то ни было страха у ее жителей. Я поделился этим впечатлением с читателями моей газеты «Дейли уорлд» в серии статей, которые были также напечатаны в сокращенном виде «Литературной газетой». Я нисколько не идеализировал того ощущения безопасности, которое испытываешь в советской столице и во всех городах, где я побывал, путешествуя по четырнадцати советским республикам. Будучи скорее москвичом, чем гостем или туристом, я отлично понимал, что сложную социальную проблему преступности невозможно полностью разрешить за такой исторически короткий срок, как пятьдесят с небольшим лет. Мелкие правонарушители и убийцы-маньяки, наводящие время от времени страх на людей, все еще омрачают жизнь при социализме. Однако и эти преступления будут со временем искоренены, подобно тому как уже искоренено основное зло — организованная преступность. Но то, что так поразило меня шесть лет назад (и это мое впечатление окрепло и усилилось по возвращении на родину), можно выразить в следующих словах: Москва и все советские города — это поистине города, не ведающие страха. Ей-богу, вы, считающие само собой разумеющимся, что ходить по улицам своего города и гулять по его паркам днем и вечером, ничего не боясь, — это естественное и обычное право каждого человека, стали бы больше ценить радости вашей жизни в условиях безопасности, если бы оказались сейчас рядом со мной и мы походили бы вместе по нью-йоркским улицам и поездили в нью-йоркском метро. В этом письме я попытаюсь заново пережить вместе с вами то, что испытал и перечувствовал после моего возвращения.

Квартира нашей приятельницы расположена на 36-м этаже сорокатрехэтажного жилого дома на набережной реки Гарлем в Западном Бронксе. Это одно из четырех таких же зданий, возведенных частной строительной фирмой на земле, которую штат Нью-Йорк, предоставивший участки, освободил от налога, с тем чтобы с жильцов взималась невысокая квартплата. Спору нет, квартира у нашей приятельницы просторная, очень приветливая и уютная, из окон открывается великолепная панорама города с реками Гарлем и Гудзон на переднем плане. Но, право же, не стоит она того, чтобы платить за нее в 15 раз дороже, чем мы платили за нашу четырехкомнатную квартиру, тоже просторную и комфортабельную, на Ленинградском проспекте. Об огромной разнице в размере квартплаты я заговорил попутно, речь сейчас о другом. Наша приятельница, а теперь временно и мы, живет в одном из многочисленных городов-крепостей, на которые буквально на глазах распадается Нью-Йорк. Похоже, отцы этого охваченного страхом города и планировщики-градостроители руководствуются лозунгом «Вперед к феодализму!». Их реакцией на постоянный рост преступности, и особенно преступлений, связанных с насилием над личностью, стало сооружение жилых комплексов (и соответствующая реконструкция уже построенных), представляющих собой не что иное, как современные аналоги феодальных крепостей. С тою только разницей, что вместо крепостных рвов, подъемных мостов и стражников в латах, вооруженных алебардами, теперь применяются отряды частных охранников, сеть внутреннего телевизионного наблюдения и привратники, которые держат оборону на форпостах крепости. По своему внешнему виду и по царящей вокруг атмосфере наш комплекс жилых домов-небоскребов и впрямь напоминает крепость. Стражники, охраняющие нашу крепость, носят на груди личные знаки с фотографией. Они останавливают в целях проверки и опознания все подъезжающие машины (в конце концов, они ведь приближаются к нашему городу-крепости!). Они пристально всматриваются в наши лица, когда наша приятельница представляет нас им как своих гостей. (В их обязанности входит не только знать в лицо всех обитателей этой сорокатрехэтажной крепости, но и запоминать таких ее посетителей, как мы.) Для пущей «безопасности» обитателей снабдили удостоверениями личности, которые они обязаны предъявлять по требованию. По внутренней телевизионной сети ведется наблюдение за всеми посетителями и посторонними. Стража города-крепости, как и в средневековые времена, считает каждого незнакомца, явившегося «извне», подозрительной личностью и потенциальным врагом. Две-три линии обороны — это еще не все средства защиты. Жильцам сообщают «секрет» ничем не примечательной панели в облицовке лифта — на тот случай, если «неприятелю» каким-то образом удастся проникнуть через заградительные заслоны. Нажав на панель с «секретом», вы предупредите охрану о присутствии в лифте грабителей. Для обитателей городов-крепостей окружающие районы — это чужеземная территория, вылазка на которую чревата опасностью. Крепость, в которой живет наша приятельница, не принадлежит к числу самых надежных и, уж конечно, не может идти ни в какое сравнение по части комфорта с роскошными цитаделями, воздвигнутыми, например, в центре Манхэттена. Когда я уезжал отсюда шесть лет тому назад, здесь сносили бульдозерами хорошие, прочные здания, где жили, платя сравнительно невысокую квартплату, рабочие: белые, негры, пуэрториканцы. На месте снесенных строений возводили жилые дома категории люкс (предшественники нынешних шикарных городов-крепостей). И вот шесть лет спустя я вижу, как много лучших уголков Манхэттена занято теперь этими роскошными жилыми комплексами, отгородившимися от внешнего мира. Манхэттен всегда являл собой картину существующих бок о бок нищеты и роскоши. Но никогда еще этот контраст не был таким разительно резким, как сейчас. Никогда раньше я не видал такого разделения на анклавы богатства и разрастающегося гетто нужды и лишений. (Как это выглядит на деле, я постараюсь рассказать вам дальше, когда перейду к описанию того, что я увидел, посетив места, где когда-то жил.) Обитатели этих оазисов роскоши принадлежат, конечно, к числу богатейших людей Нью-Йорка. Если размер квартирной платы повысился во всем городе, то здесь она возросла астрономически. Роскошь сама по себе стоит больших денег, но теперь приходится дополнительно оплачивать частную армию охранников и изощренную технику обеспечения безопасности. Только нью-йоркским богачам по карману подобная защита. Безопасность и роскошная жизнь неотделимы друг от друга. А гигантские и могущественные строительные корпорации, которые оказывают все более сильное влияние на решение городских дел, наживаются как на запуганности ньюйоркцев, так и на стремлении тех, кто может это себе позволить, купаться в роскоши. Типичное объявление, помещенное в газете «Нью-Йорк таймс» 15 декабря 1974 года, гласит: «Челси-мьюз, 235, 22-я улица в Западной части Манхэттена. Привратник, система обеспечения безопасности и все роскошные удобства. Плата за квартиры с одной спальней — от 325 до 365 долларов в месяц». В другом объявлении о сдающихся квартирах в Челси-мьюз предлагается «тройная безопасность» за ту же цену. В объявлении о сдаче внаем квартир в домах-башнях в районе Саутгейта хвастливо говорится, что, «входя в вестибюль, вы как бы вступаете в XVI век» («Вперед к феодализму!»). За удовольствие вернуться в средневековье взимается плата в размере 310–425 долларов в месяц за квартиры с одной спальней. В «Марлборо-хаус», тридцатичетырехэтажной башне, дом № 245 на 40-й улице в Восточной части города, жильцам предлагается безопасность, обеспечиваемая охранниками, привратниками, дежурящими у входа круглые сутки, и системой сигнализации — все это по цене от 400 до 428 долларов в месяц за аналогичные квартиры. Жилищный комплекс на Индепенденс-плаза в Северной части Манхэттена с трехсветным холлом рекламирует себя как «идеальный фешенебельный квартал». Обеспечение феодальной безопасности для потребителей роскоши XX века в разгар усиливающегося экономического спада является единственным процветающим бизнесом в жилищном строительстве Нью-Йорка и других крупных американских городов (которое вообще-то резко сократилось).

Еще перед моим отбытием из Нью-Йорка поездка в здешнем метро считалась рискованным предприятием, шагом в полное опасностей неизвестное. Но теперь это — ежедневное путешествие в царство страха. Ньюйоркцы, особенно женщины и пожилые люди, с опаской входят на станции подземки. Они торопливо спускаются вниз, тревожно оглядываются. Подойдя к безлюдному извилистому переходу, некоторые останавливаются в нерешительности, другие спешат поскорее миновать опасную зону. Мне невольно вспоминаются далекие дни моей службы в пехоте во время второй мировой войны: точь-в-точь так же делали мы стремительный бросок через простреливаемое открытое место. Страх усиливается, когда вагон метро пустеет; пассажиры нервно вглядываются в лица немногих оставшихся спутников. Мы подъезжаем к концу линии, и в вагоне нас остается только пятеро. Шесть лет назад в метро было страшно ездить поздно вечером и ночью. Нынче стало страшно ездить в метро и днем. И немудрено: вот что произошло, например, только вчера, в среду 19 декабря, в три часа дня. Девятнадцатилетняя девушка из Бруклина, сделав покупки к рождеству, возвращалась домой в пустом последнем вагоне поезда метро. Ее изнасиловали, пригрозив ножом.

Газета «Нью-Йорк таймс» отмечает 20 декабря, что «число преступлений, совершенных в метро днем, продолжает расти, причем самое опасное время теперь — от полудня до восьми вечера». Основной упор делается на меры по обеспечению безопасности пассажиров метро в период, когда совершается большинство преступлений: с восьми вечера до четырех утра. (Но увеличение числа дневных преступлений показывает, что дело тут вовсе не в суточных пиках преступлений.) С восьми вечера до четырех утра хвостовые секции поездов метро ради безопасности пассажиров наглухо закрывают, а остальные вагоны патрулируются в это время вооруженными полицейскими с портативными рациями. Даже кассиры отгорожены от пассажиров стеклянными щитами. Вы просовываете деньги и получаете взамен жетончики через прорезь в стекле — слишком уж часты стали случаи нападения на кассиров. В такой вот обстановке миллионам ньюйоркцев приходится ездить на работу и с работы, в гости, в театр или в магазины за покупками. Вот что значит сегодня пользоваться метро в самом большом городе Соединенных Штатов, одном из крупнейших городов мира. Можете легко представить себе, каким сильным потрясением явилось для меня возвращение в этот подземный ад после московского метро! Дело тут не в том, что одно метро как небо от земли отличается от другого, дело в резком контрасте между двумя мирами. Поездка в московском метро — сущее удовольствие; мы ощущали и ценили это благо гораздо больше, чем сами москвичи, для которых прекрасное, комфортабельное и сверкающее чистотой метро — это обычное средство транспорта. Да и я тоже привык считать все это чем-то само собой разумеющимся и не задумывался над тем, что плачу за вход всего-навсего пять копеек.

На станциях и в поездах грязно, как никогда. Но больше всего меня поразил «новый облик» подземки. Поезда, окна вагонов, стены станций — буквально все размалевано кошмарными кривыми надписями и рисунками самых немыслимых цветов. Такое впечатление, что здесь поработали кистями и красками вырвавшиеся на волю обитатели сумасшедшего дома, которые пытались изобразить на вагонах и стенах метро (как, впрочем, и на стенах домов по всему городу) свои бредовые видения. Сия пачкотня получила название «графитти». Это последний штрих той кошмарной картины, которую являет собой нью-йоркская подземка. И странное дело: «графитти» уже воспринимаются ньюйоркцами как привычная черта их быта; похоже, со временем люди привыкают и к обстановке сумасшедшего дома. Находятся даже защитники этого вандализма, которые превозносят его как «свободное выражение» в сфере искусства. Дико представить себе московское метро, «украшенное» подобными шедеврами «свободного творчества»! Вдобавок ко всему вагоны подземки пестрят красноречивыми объявлениями. Одно объявление призывает пассажиров звонить по «прямому проводу антинаркотической службы», если они нуждаются в помощи, чтобы избавиться от наркомании. Другие хвастливо обещают открыть читателю секрет двадцати пяти способов получить жалованье выпускника колледжа, не тратясь на четырехлетнее обучение (которое стоит от 12 до 16 тысяч долларов). Выйдя из вагона, обращаю внимание на листовку, приклеенную к столбу. Это призыв организовать гражданское движение по борьбе с изнасилованиями. Полиция не пользуется доверием людей, каждому известно, что там царят коррупция и расизм. В газете «Чикаго сан энд тайме» от 24 декабря сообщалось о временном отстранении от должности полицейских, замешанных в изнасиловании семнадцатилетней девушки. О все большей распространенности этого преступления много говорят по телевидению, пишут в газетах, часто не без смакования подробностей. На второй же день по возвращении на родину нам случилось посмотреть по телевизору одну из передач на эту тему. Сначала выступает комментатор, который, любуясь модуляциями своего голоса, приводит голые цифры: более 50 тысяч изнасилований в год, или в среднем один случай изнасилования каждые десять минут. Далее он сообщает телезрителям, что истинная цифра, как полагают, в три раза больше, так как чаще всего жертвы не обращаются в полицию. Затем на экране появляются крупным планом жуткие в своей жестокости лица насильников, осужденных, но не раскаявшихся. От их слов бросает в дрожь. «Отдайтесь, не то крышка», — советуют они телезрительницам. Один даже похваляется тем, что прикончил сопротивлявшуюся женщину. Оператор переводит телевизионную камеру на заплаканную жертву, которая рассказывает о совершенном над ней ужасном надругательстве. После этого к телезрительницам обращается с экрана женщина-полицейский и инструктирует их, когда и при каких обстоятельствах не следует оказывать сопротивление насильникам. В заключение на экране появляется сенатор Роберт Мэтьес (демократ, штат Мэриленд), который рассказывает о подготовленном им законопроекте с целью «изучения» этой проблемы. Вся передача тщательно отрежиссирована, как хороший спектакль.

Между прочим, за те шесть лет, что нас не было дома, здесь наступил «бум» в области порнографии. Между кинотеатрами разгорелась ожесточенная конкурентная борьба за рынок непристойщины. Реклама на одном из кинотеатров хвастливо сообщает: «Здесь идет самый неприличный фильм в мире». О баснословных барышах этого процветающего «бизнеса» стало известно, когда сильно пострадал от пожара загородный дворец «короля» порнографии. В газетных отчетах как о чем-то вполне естественном сообщалось об источнике богатства этого «короля». В центре же внимания оказался ущерб, нанесенный роскошному поместью пожаром.

Из всех перемен, больно поразивших нас по возвращении, самое тягостное впечатление произвели перемены, которые буквально потрясли нас, когда мы посетили наш старый дом на Вайз-авеню, в районе Восточного Бронкса (рядом с известным Бронкс-парком), где мы прожили лет 16–17. Похоже, будто мы очутились в разбомбленном городе (хотя ни одной бомбы не упало на американскую землю, тогда как наши самолеты превращали в руины бессчетные города и деревни Вьетнама). Дом, в котором мы когда-то жили, имеет жалкий, запустелый вид, он мало чем отличается от окружающих его зданий — ветхих развалин с зияющими провалами вместо окон. Едкий запах мочи свидетельствует о том, что эти заброшенные строения служат убежищем для отбросов общества, бездомных, наркоманов. Владельцы этих трущоб обрекли прочные кирпичные здания на безвременную смерть, после того как выжали из них все, что могли. Дома перестали быть «доходными». И вот их просто «выбросили», как износившиеся носки или пустую консервную банку. Мы идем по Дэли-авеню, Фултон-авеню, Батгейт-авеню и Третьей авеню. Кругом сотни таких же заброшенных, пустующих зданий. Перед нашим отъездом из Нью-Йорка дома эти, хотя и несколько обшарпанные, все еще выглядели вполне добротными, прочными, а каких-нибудь двадцать лет назад это был лучший район Бронкса! В Москве, Вильнюсе, Риге и Берлине я видел и гораздо более старые здания, которые после капитального ремонта были превращены в превосходные жилые дома. Здесь же меня совершенно ошеломили масштабы и крайние формы разрухи. Обитатели этого негритянского и пуэрториканского гетто напоминают беженцев, скитающихся среди руин военного времени. Трущобы, в которых они ютятся (за непомерно высокую и все возрастающую квартирную плату), производят гнетующее впечатление.

Вот будничная уличная сцена из повседневной жизни «беженцев». С ужасом наблюдаю я, как дети со школьными учебниками идут домой мимо разрушающихся вонючих развалин. Некоторые из них заходят поиграть в пустующие дома. Ведь других мест для игр у детей гетто нет. Многие из них становятся там жертвами гнусных нападений наркоманов и пьяниц. Могут ли спокойно работать матери и отцы, зная, на каких «площадках для игр» проводят время их дети? И тем не менее оставлять их дома на произвол судьбы считается «нормальной» деловой практикой. Вид запустелых кварталов навел меня на такие мысли. Совсем недавно я покинул страну, которой война нанесла неслыханный урон: 20 миллионов погибших, 25 миллионов оставшихся без крова, 1710 разрушенных городов, 70 000 сожженных деревень. Тем не менее нигде на огромной территории этой страны не увидишь ничего, что хотя бы в малейшей степени напоминало картину разрушений, открывшуюся сейчас моему взору. Наоборот, там совершаются чудеса в области жилищного строительства: десятки миллионов людей получили жилье в новых домах со всеми удобствами, сохранены и реставрированы десятки тысяч старинных и исторических зданий на обширных просторах от Балтийского моря до Тихого океана. Глядя на ребятню из этого гетто, превратившую заброшенную развалину, где их подстерегают всякие опасности, в «площадку для игр», я вспомнил Дворец пионеров на Ленинских горах и слезы на глазах Анджелы Дэвис, когда она говорила советским пионерам: «Вот за это мы и боремся, этого мы и хотим для детей наших гарлемов».

Брожу по улицам центральной части Манхэттена: по Бродвею, Пятой, Шестой и Седьмой авеню, Лексингтон-авеню и Мэдисон-авеню. Здесь, в центре Манхэттена, как я вижу, имел место строительный бум: за мое шестилетнее отсутствие тут выросли ультрасовременные небоскребы из стали, алюминия и стекла. К сверкающим на солнце сорока–, пятидесятиэтажным громадам административных зданий подкатывают на «кадиллаках» с собственными шоферами вылощенные, с иголочки одетые бизнесмены. Магазины на Пятой авеню и Мэдисон-авеню блещут праздничным великолепием — это нескончаемая выставка предметов роскоши. На боковых улицах–50-й и близлежащих, тянущихся на восток, — респектабельно расположились дорогие рестораны с самой разнообразной кухней, рассчитанные на изощренный вкус тонких гурманов. Символом этого современного Вавилона, средоточия власти и роскоши является грандиозный комплекс из стекла и стали, город в городе, носящий красноречивое название Рокфеллер-плаза. Здесь на небольшом пятачке собраны классические памятники могуществу американского свободного предпринимательства. Арендная плата за эту землю так высока, что по сравнению с ней игрушечной кажется высота небоскребов. Какая наглядная иллюстрация паразитического характера земельной ренты: несколько акров земли ценятся дороже, чем стоящие на ней «памятники»! Нельзя не поражаться всему этому параду роскоши и великолепия, этим устремленным к небу замкам из сверкающего стекла. При условии, конечно, что вы не выходите за пределы пятачка.

Но стоит вам пройти по 42-й улице на запад, в район площади Таймс-сквер (названной так потому, что здесь издавна размещается редакция газеты «Нью-Йорк таймс»), и вы неожиданно оказываетесь в совершенно ином мире, мире непотребства и разврата. Шесть лет назад Таймс-сквер уже имела дурную репутацию излюбленного места сборищ сутенеров, проституток (обоего пола) и грабителей. Но теперь это не просто место сборищ темных личностей — теперь этот район, самый центр Нью-Йорка, взят на откуп поставщиками порнографии и всяческой моральной скверны. По мере того как я продвигаюсь по 42-й улице, у меня появляется такое ощущение, словно я очутился на самом дне. Представьте себе московскую улицу Горького, заполненную подонками общества царской России, — и вы поймете мои чувства. Но если на дне, изображенном Горьким, сквозь все бездны страдания, нищеты и морального падения просвечивают сердечность, достоинство и душевная красота, то на дне, образовавшемся в богатейшей стране мира во второй половине двадцатого века, вас со всех сторон окружает только грязь. Похоже на то, как будто эти кварталы стали концентрированным выражением загнивающего общества. Впритык друг к другу, как машины на запруженной проезжей части улицы, теснятся вдоль тротуаров порнографические кинотеатры, бары и салоны массажа без вывесок, варьете со стриптизом, книжные лавки «для взрослых» и т. д. и т. п. Процветает на этой ярмарке грязи и порнография, рассчитанная на гомосексуалистов, — в полном соответствии с духом подлинно свободного предпринимательства! Здесь царит свирепая конкуренция, и зазывалы не только зазывают, но и чуть ли не силком затаскивают прохожих в свои заведения. Словно мухи на навоз, слетаются к этим скопищам грязи проститутки, сводники, сутенеры, воры, наркоманы и торговцы наркотиками. Все они подстерегают свои жертвы: зеленого юнца, распаленного похотью; пожилого распутника и старого сластолюбца; простаков-приезжих, случайно забредших в это болото, и подонков нью-йоркского общества. Кстати, численность нью-йоркских подонков постоянно увеличивается за счет подонков из других американских городов, которых привлекает этот национальный центр морального разложения. У финансового капитала есть своя Уолл-стрит, у его отребья — своя 42-я улица.

42-я улица еще неприглядней и, конечно, страшней, чем Бауэри — прибежище неудачников, вышвырнутых за борт обществом свободного предпринимательства. В отличие от Бауэри, где доживают свой век отчаявшиеся и опустившиеся бедолаги, 42-я полна жизни — порочной и угрожающей. Она собирает вокруг себя и плодит опаснейший общественный слой — люмпенов.

«Индустрией» 42-й улицы заправляет крупный капитал. К специализированным районам Манхэттена, финансовому, швейному, прибавился еще один. Таймс-сквер стала районом, поставляющим секс и садизм, а это сейчас один из самых процветающих видов бизнеса во всем Нью-Йорке. Здесь не пахнет никаким экономическим спадом. «Промышленность» растления бурно процветает. Она расширяет свои владения, захватывает все новые и новые кварталы центрального Манхэттена, подминая и вытесняя бродвейские театры, которые один за другим гибнут, поглощенные грязной пучиной. Одни театры закрываются, другие дышат на ладан: падает посещаемость. Объясняется это, помимо прочих причин, также и тем, что публика не желает пробираться к театру через море грязи вокруг. Своим процветанием 42-я улица во многом обязана новой буржуазной «культурной революции». «Прежняя» революция, совершившаяся, когда буржуазное общество было на подъеме, освободила культуру от тесных оков гибнущего феодализма. «Новая» же революция «освободила» порнографию и половую распущенность от прежних ограничений и от необходимости держаться в тени. Эта «революция» привела к освобождению и узаконению всяческой непристойности. Многие либералы и интеллигенты приветствуют ее как сексуальную революцию, расчистившую почву для нового, более «раскованного» стиля жизни.

«Стиль жизни» — модная сейчас идея. Ее адепты, верные духу индивидуализма, утверждают, что каждый человек имеет право на свой собственный стиль жизни. Это является-де составной частью «личностной» революции. Пусть каждый живет по-своему! Между прочим, слово «революция», наводившее когда-то страх, получило ныне признание — разумеется, если речь идет не о социальной революции. «Сексуальная революция» отменила среди прочих запретов и запрет на нецензурные слова. Теперь можно свободно употреблять их в кругу семьи и в обществе. Похабничайте на здоровье, раз таков ваш стиль жизни. Правящему классу США подобные «революции», само собой разумеется, ничем не угрожают. Поэтому-то он с такой готовностью признает и даже поощряет их в наше неспокойное время. Кое у кого, в особенности у мелких буржуа, набравшихся недавно леворадикальных идей, «сексуальная революция» создала иллюзию подлинного освобождения. Кое-кому из них новообретенная «личная свобода» настолько вскружила голову, что они стали свысока смотреть на «сексуально подавленных» жителей социалистических стран, которые лишены «свободы» валяться в грязи по примеру наиболее «раскрепощенных» граждан «свободного мира». Помню, как во время проходившего в 1973 году в Москве Международного театрального конгресса одна его участница, нью-йоркский театральный критик, требовала, чтобы ей объяснили, почему на сцену советских театров не допускают порнографию и гомосексуальную тематику. Ошарашенные работники советского театра не знали, что и отвечать: такой неожиданностью прозвучало для них подобное «требование».

Благодаря «сексуальной культурной революции» центральное место на сцене заняла постель и даже сточная канава. Те, кто еще совсем недавно осуждал реализм (и особенно реализм социалистический), требуют показа на экране и на сцене полового акта (в том числе и гомосексуального) во имя более глубокого, более правдивого реализма. Искусство призвано изображать жизнь во всей ее «полноте», утверждают они. Такого рода «полноту жизни» уже вовсю демонстрируют с экрана в бесчисленных сексуальных фильмах. Однако «утонченные» ценители искусства требуют теперь «художественного» изображения «всей полноты жизни» на сцене, подобно тому как это делается с некоторых пор в литературе.

Мне довелось посмотреть по телевизору дискуссию на эту тему с участием группы видных английских театральных деятелей. В центре дискуссии оказалась на какое-то время популярная в Лондоне постановка, по ходу которой актеры изображают на сцене половой акт. Известный театральный критик Кэннет Тайнен одобрил эту «новацию» как закономерное явление в театральном искусстве и с похвалой отозвался об «артистичности», с которой исполняется половой акт. Единственное его возражение (если это можно назвать возражением), высказанное тоном почтительного удивления, касалось того, что актерам иногда приходится играть эту сцену по четыре раза в день. Не осталась обойденной «сексуальной революцией» и сфера проституции. Так, в Сан-Франциско проститутки организовали собственный «профсоюз». Они требуют, помимо прочего, признания за ними «морального» права заниматься своим ремеслом и узаконения их статуса. Предводительница проституток Сан-Франциско выступила по телевидению, чтобы ознакомить с их требованиями широкую публику. И, представьте себе, многие либералы и даже «революционеры» поддерживают «моральное» право заниматься проституцией во имя равенства полов и борьбы против господства мужчин. (Заметим в скобках, что 25 процентов проституток Сан-Франциско — лесбиянки.)

Кое-кто в Соединенных Штатах по вполне понятным причинам был бы очень рад навязать американцам маниакальную одержимость сексом. И речь идет далеко не только о хозяевах процветающего бизнеса непристойщины, так называемых «королях порнографии»! Однако мысли большинства американцев заняты сегодня отнюдь не сексом, тем более разнузданным и извращенным. Их помыслы связаны с исчезновением миллионов рабочих мест и ценами на хлеб.

Труднее всего мне оказалось «приспособиться» на родине к «мелочам» повседневной жизни. Мы только что отпраздновали наше первое рождество в США после шестилетнего отсутствия. Это рождество стало для нас тем более приятным событием, что мы встречали этот традиционно семейный праздник вместе с нашим сыном Майком, невесткой Дженет и внуками: двухлетней Кирстен и восьмимесячным Бренданом. Ничто не настраивает на такой радостно-благодушный лад, как встреча рождества дома, и в эти дни общей доброжелательности я был больше, чем когда-либо, готов «приспосабливаться». Но тут я столкнулся с одной «мелочью жизни», которая остро напомнила мне, в каком мире я теперь живу. Заболела Кирстен. У нее начала подниматься температура. Родители, естественно, встревожились. Они время от времени ставили ей градусник, и показания термометра можно было прочесть на их расстроенных лицах. Однако врача они почему-то не вызывали. Жизнь научила их сдерживать свое беспокойство и выжидать, с тем чтобы обратиться к врачу только в том случае, если жар опасно усилится. На то имелась веская причина — та самая причина, по которой американцы в большинстве своем обращаются к врачу только после того, как почувствуют себя «достаточно серьезно больными». Пойти с Кирстен к врачу — значило бы платить каждый раз минимум 10 долларов, а ведь малыши, как всем известно, так часто болеют. Поэтому реагировать на повышающуюся температуру Кирстен было бы непомерной роскошью. Хватило ли бы тогда денег на квартплату, покупку продуктов питания и прочих предметов первой необходимости, особенно теперь — в условиях экономического спада и инфляции? Но, признаюсь, мне, только что вернувшемуся из Москвы с ее поликлиниками и обеспокоенному лихорадочным блеском в глазах Кирстен, как-то не пришли в голову эти «практические» соображения. Побуждаемый, как мне казалось, совершенно естественной реакцией, я наивно спросил: «А разве нельзя вызвать к Кирстен врача на дом?» Дженет горько рассмеялась. «Вы слишком долго отсутствовали. Поздравляю с приездом на родину, в этот сумасшедший дом!» — воскликнула она. И тут же познакомила меня с суровыми фактами жизни в нашей стране: «Пригласить доктора на дом нельзя ни за какие деньги. Сколько ни предложить, все окажется мало, чтобы компенсировать затраченное им время. Ведь врачи оценивают в долларах каждую свою минуту — приходится уж нам самим ходить к ним».

«Ну, а как быть, если ребенок настолько болен, что не может подняться с постели? — не унимался я. — В конце концов, предполагается, что врач — это не то же самое, что бизнесмен!» Дженет только улыбнулась моей наивности и иронически хмыкнула. Она принялась терпеливо объяснять, помогая мне «приспособиться» к здешней действительности. «Врач ответит, что, если ребенок так болен, что его нельзя доставить к нему, следует обратиться в отделение неотложной помощи больницы. Вот тут-то и начнутся волнения и неприятности. Надо убедить больничную администрацию, что ребенок „достаточно болен“, чтобы послать за ним машину „скорой помощи“ и предоставить ему койку в больнице. А это — дело гиблое, особенно при нынешних сокращениях и без того скудных больничных бюджетов».

Через пару дней заболели и мы с женой — подхватили такую же, как у Кирстен, сильную простуду. Неожиданно для нас самих мы почувствовали тот же страх, который удерживал Дженет от того, чтобы набрать по телефону номер врача. И мы тоже, запасшись терпением, ждали, когда будем «достаточно серьезно» больны, чтобы можно было показаться врачу.

Да, это дело «привычки». За шесть лет мы «привыкли» считать чем-то само собой разумеющимся бесплатное и всестороннее медицинское обслуживание, включающее визиты на дом врача из нашей поликлиники в сопровождении медицинской сестры. Вместе с нами в Москве жил наш младший сын Джозеф с женой Кристиной и дочерью Эльвирой, которой было тогда около двух лет. Эльвира тоже то и дело болела. Мысль, что надо подождать с вызовом врача до тех пор, пока Эльвира не разболеется «достаточно серьезно», просто не могла прийти в голову в московских условиях ни моему сыну, ни его жене. Дело тут не в разном отношении родителей (в США и они были бы вынуждены «привыкнуть» не торопиться с обращением к врачу). Нет, такая идея никак не могла бы взбрести им на ум, потому что в стране социализма такое немыслимо. Наоборот, однажды в детской поликлинике нашего района моего сына и его жену, как мне помнится, даже отчитали за то, что они, как полагали врачи, слишком редко обращались к ним за помощью.

Превращение профессии врача в прибыльный бизнес (врачи принадлежат к категории людей с наиболее высокими доходами) не только налагает дополнительное бремя на широкие массы американцев, но и оказывает разлагающее влияние на все врачебное сословие. Вспоминаю свои детские годы в Бруклине: как мы любили нашего домашнего врача! У доктора Гордона была тучная фигура и усталое, но всегда добродушное лицо. Мы жили на четвертом этаже многоквартирного дома в Браунсвилле, и, поднявшись к нам по крутой лестнице, доктор долго не мог отдышаться. От него всегда приятно пахло сигарами (каким-то образом этот запах ассоциировался в моем сознании с представлением о человеке спокойном, положительном, надежном). До сих пор, вдыхая аромат сигары, я вижу внутренним взором доброе и умное лицо нашего доктора. Доктор Гордон десять долгих лет лечил моего отца, которого медленно, но верно сводил в могилу туберкулез. Мы были очень бедны, и доктор Гордон отлично понимал, что у моей матери нет денег, чтобы платить ему за визиты. И тем не менее он приходил всякий раз, когда мать его приглашала (нимало не считаясь с соображением, что «время — деньги»). Больше того, он каждый раз упорно отказывался взять пару сложенных долларовых бумажек, которые мать, провожая его до двери, робко совала ему в руку. Моя мать боялась, как бы мы, дети, находясь в постоянном контакте с отцом, не заразились от него его страшной болезнью. Доктор Гордон также опасался этого. Вот почему он брал на себя труд регулярно осматривать всех нас во время своих визитов к отцу. Эту процедуру он считал естественной и непременной составной частью своих обязанностей домашнего врача. Кроме того, если его звали, он являлся к больному и среди ночи, и по воскресеньям. Врачевать, защищать людей от болезней, помогать им бороться за жизнь — вот в чем состояла его работа. Он видел в этом не только священный долг, но и главную награду своей почетной профессии. Не думаю, чтобы доктор Гордон был богат или даже обладал средним достатком. Да ни ему, ни нам и в голову не приходило измерять в долларах вознаграждение за его нелегкий, подвижнический труд.

После смерти моего отца наша семья все реже нуждалась в услугах доктора Гордона. Мы, дети, подросли, окрепли, и стало ясно, что его и матери опасения насчет нашего здоровья не подтвердились. И мало-помалу мы потеряли из виду нашего любимого домашнего доктора.

В Америке домашних докторов давно уже нет и в помине. Интересно, что сталось с нашим доктором Гордоном? Неужели и он тоже стал в конце концов таким же, как все его коллеги, которые, используя открывшиеся перед врачами богатые возможности, наживаются на болезнях и страхах своих пациентов? Не знаю, не знаю. Откровенно говоря, я стараюсь не думать об этом. Слишком больно было бы узнать, что наш общий любимец, наш добрый домашний доктор превратился в расчетливого дельца. Американцам, никогда не покидавшим пределов своей родины, тоже пришлось кое к чему привыкнуть. Они вынуждены были привыкнуть к утрате одной из самых милых нашему сердцу традиций — обращения к домашнему врачу.

Мы в Мейфилдс-хейтсе, пригороде Кливленда.

Опрятные домики на одну семью с расписными ставнями сияют уютом, комфортом и заманчивой красивостью рождественской открытки. Опушенные снегом, они похожи на пленительные пряничные домики из волшебных сказок, которыми я зачитывался в детстве. Нескончаемые ряды пряничных домиков выстроились ровными шеренгами, как солдаты на параде. На подъездной дорожке перед каждым домом стоит сверкающая лаком машина, иногда две (машина на дорожке перед домом, помимо всего прочего, означает, что хозяева дома). Узенький газон перед домом, клочок земли за ним да расстояние между домами по ширине двух машин — и вы имеете наглядное представление о сбывшейся американской мечте об уединенной, уютной и «устойчивой» жизни. При взгляде на нее со стороны эта американская мечта выглядит как прочная и основательная действительность. И хотя всего каких-нибудь двадцать минут езды отделяют пряничные домики Мейфилд-хейтса от негритянского гетто в трущобах Кливленда — где тоже есть свои «разбомбленные» районы с развалинами обезлюдевших домов, — как-то не думается о таком соседстве среди этой сказочной страны. И тем не менее неблагополучные городские гетто больше, чем когда-либо раньше, занимают сегодня мысли обитателей нарядных пряничных домиков. Чем объяснить это? Может, у них неспокойна совесть и они не способны наслаждаться комфортом, зная, что другие живут в нищете? Нет, это было бы прекрасным объяснением, но, к сожалению, неверным (если не считать немногих исключений). Здесь дело идет о пороховой бочке напряженности, которая угрожает в наши дни взрывом Америке, и прежде всего крупнейшим ее городам.

На протяжении ряда лет, и особенно в последние два десятилетия, многие белые семьи (принадлежащие главным образом к средним слоям общества и к наиболее высокооплачиваемому слою рабочих) бежали из пораженных кризисом городов с их растущей преступностью и ухудшающимися школьными условиями в пряничные дома пригородов, где они рассчитывали обрести покой и безопасность. И хотя бежали они в поисках мирной и безопасной жизни, толкнули их на бегство страх и предрассудки расистского характера. «Пусть город окончательно разлагается, пусть расползаются во все стороны „разбомбленные“ районы (лишь бы оставались в городской черте!) — мы будем жить-поживать в наших пряничных домиках». Подобными самодовольными и иллюзорными идеями руководствовались многие американцы, искавшие решение проблемы обеспечения своей безопасности не на пути радикального изменения общества, а на пути изменения географии своего местожительства. Не обладая политической сознательностью, движимые страхами и предубеждениями, которые всячески разжигались реакционными силами, многие белые американцы возлагали вину за упадок наших городов на жителей гетто. Еще бы! Черные обитатели ветхих строений, кишащих крысами, мозолили им глаза, а вот белые домохозяева, проживающие вдали от своих владений, безликие корпорации, владеющие недвижимостью, да земельные банки, которые совместными усилиями выкачивали из этих домов всю прибыль, какую только можно было выжать, и затем выбрасывали их и их жильцов, как пустые консервные банки, оставались вне их поля зрения. Они видели страдающих наркоманией подростков-грабителей, но не видели протежируемых полицией подпольных синдикатов по торговле наркотиками, которые наживались на этом несчастье. Но страх заползает и в пригороды. Он бродит по стране, как беспощадный призрак, от которого невозможно отгородиться, как злой дух, которого нельзя запереть в гетто. Страхом насквозь пронизан весь образ жизни в охваченных кризисом Соединенных Штатах. Он следует за вами по всей стране. Страх, который давно уже стал повседневным спутником жителей внутренних районов городов, и особенно трущоб, населенных неграми и пуэрториканцами, витает ныне и над пряничными домиками. Вечером безмолвные улицы пригородов пустынны. С наступлением темноты безлюдье и уединенность, столь привлекательные днем, становятся источником опасности. Здесь, так же как и в городах, из которых они бежали, американцы проводят ночь за семью запорами, охраняемые системами сигнализации против взломщиков и сворами злых псов. Почти каждый пряничный домик имеет рычащего четвероногого сторожа. Незнакомца или гостя встречает дружный собачий лай — вас облаивает не только непосредственный «страж» пряничного домика, но и все клыкастые «охранники» по соседству. Поездка на автомобиле «в город» считается рискованным предприятием. Поездку планируют таким образом, чтобы миновать опасные зоны (районы гетто), объехать их стороной. Двери в машине обязательно запирают, а во время вечерних поездок даже эту предосторожность считают недостаточной. Постоянно растет число ограблений людей в автомобилях (грабители останавливают машину, выволакивают наружу сидящих в ней и отнимают у них деньги). Все чаще совершаются ограбления среди бела дня. Один из наших друзей рассказал нам, какой случай произошел с его престарелой матерью. Ее подозвали из подъехавшей машины двое мужчин. Было это днем, поэтому она направилась к машине, думая, что молодые люди хотят спросить дорогу. Как только она приблизилась, один из них схватил ее сумку. Напуганная старушка судорожно цеплялась за свою сумочку, и машина волокла ее по улице. Грабители вырвали-таки у пожилой женщины сумку и оставили ее лежать на асфальте со сломанной рукой, на грани нервного потрясения.

Для того чтобы получить представление о взлете кривой преступности, даже не надо обращаться к цифрам статистики. Почти все наши друзья и почти все американцы, с которыми нам довелось говорить, либо сами стали жертвой ограбления (с насилием и без) или кражи со взломом, либо могли рассказать о подобной неприятности, происшедшей с их соседом, приятелем или родственником. Преступность — не только главная тема разговоров (и, конечно же, сообщений, ежедневно публикуемых на первых страницах газет, передаваемых по радио и телевидению). Это национальная навязчивая идея. Американцы уже были одержимы ею шесть лет тому назад, когда мы уезжали в Советский Союз. Но с тех пор в их сознании начали происходить под влиянием количественного роста преступности качественные сдвиги. Они по необходимости должны были «привыкать» жить в вечном страхе. У них выработалось что-то похожее на психологию солдат на передовой. Но с таким психологическим настроем в лучшем случае можно просуществовать какое-то ограниченное время — пока длится «война». Однако американцам приходится жить в атмосфере страха без надежды на то, что эта гнетущая атмосфера рассеется. Наоборот, она еще больше сгущается над нашими большими городами и давно уже окутала их пригороды — край пряничных домов. Страна приближается к тому рубежу, за которым, если чреватое взрывом недовольство жизнью в условиях постоянного кризиса не будет направлено по пути широкой совместной народной борьбы за коренные социальные преобразования, на этом непереносимом страхе смогут сыграть расистские и реакционные силы, с тем чтобы развязать ужасную расовую междоусобицу.

Все усиливающийся страх граничит с истерией. Расисты и реакционеры, жадно ухватившиеся за возможность использовать этот страх в своих интересах, призывают к войне против обитателей гетто, особенно молодых. Зловещим предостережением против этого служат события в Бостоне, ставшем Литтл-Роком Севера. Главной мишенью являются теперь, судя по всему, 14–15-летние подростки. Пространная статья, напечатанная недавно в «Нью-Йорк таймс», рисует отвратительную и ужасающую картину. Она подробно рассказывает о невероятной бесчеловечности и равнодушии общества свободного предпринимательства, которые и порождают потерявших человеческий облик убийц-подростков. Реакционеры и расисты, изображая из себя поборников законности и порядка, предлагают потребовать официального разрешения на «отстрел» этих озлобившихся, озверевших юнцов. В законодательном органе штата Нью-Йорк обсуждается сейчас разработанный этими элементами законопроект, предусматривающий наказание 14–15-летних правонарушителей по всей строгости закона, наравне с совершеннолетними.

Впрочем, и многое другое, помимо страха, подтачивает устои благополучия пряничных домиков. Страх — это фактически лишь отражение глубинных социальных толчков, сотрясающих землю, на которой стоят зажиточные пригороды, да и вся наша страна. На поверку оказывается, что прочные с виду дома — одни оштукатуренные, другие из красного кирпича, третьи деревянные — ненадежны, будто они и впрямь сделаны из имбирного пряника. Ведь на самом деле владельцы этих заложенных и перезаложенных домов в большинстве своем являются по существу не хозяевами, а жильцами. Их месячные платежи, значительно увеличиваемые уплатой процентов и все более высоких налогов на земельную собственность, а также растущей стоимостью эксплуатации, ремонта, материалов и в особенности горючего, не меньше, а во многих случаях и больше астрономической квартирной платы обычных жильцов-съемщиков. Проценты, взимаемые при продаже дома в рассрочку на 20–30 лет, практически удваивают действительную его цену. Поэтому многие так никогда и не становятся полными хозяевами своих пряничных домиков. Самый доходный бизнес в Америке — это зарабатывать деньги на деньгах!

Транспортный кризис (причиной которого являются недостаточное развитие общественного транспорта, повышающаяся плата за проезд в нем и резкое вздорожание бензина) намного повысил стоимость содержания этих пряничных домиков. Так что дом и машина, два главных компонента «американской мечты», оборачиваются для многих обитателей пригородов сущим кошмаром. Пригороды планировались и строились с таким расчетом, что жить в них будут люди, имеющие свою машину. Без собственных колес жизнь в них немыслима. За покупками приходится ездить в торговые центры с их большими магазинами, куда можно добраться только на транспорте. А это значит — на собственном автомобиле, так как автобусного сообщения между жилыми кварталами и торговым центром чаще всего нет. Ездить в такси очень накладно. В еще большей степени относится все это к поездкам на работу. Ведь в частнопредпринимательской Америке забота о том, как добраться к месту работы и обратно домой, в основном является, как и многое другое, вашим «частным» делом.

Мы провели несколько дней в гостях у наших друзей в нью-йоркском пригороде на Лонг-Айленде. Внутри их апартаменты выглядят так же добротно и уютно, как снаружи. Комнаты, затянутые под плинтус коврами, просторны и радуют глаз. Входя, буквально погружаешься в комфорт. Наши друзья — ценители красоты, и интерьер их гостиной выдержан в разных оттенках солнечно яркого желтого цвета, гармонично переходящих один в другой, как на картине Ренуара. Ванная и уборная блистают полным набором усовершенствованных приспособлений, превращающих эту часть жилища американской семьи среднего достатка в самый роскошный уголок в доме. Экономический спад только что нанес сокрушительный удар по этому «райскому» благополучию: деньги, скопленные за долгие годы изнурительного труда в мелкой деловой конторе, и семейные сбережения, доставшиеся по наследству, — все это пошло прахом после того, как катастрофически упала цена акций, которые приобретались, когда курс акций на бирже повышался. Это обрушилось на наших друзей как гром среди ясного неба. Такая же беда пришла в дома миллионов американцев. Нашим друзьям кое-как удается сохранить свой прежний комфортабельный образ жизни. Москвичей, вероятно, впечатлил бы этот комфорт, но зато им не приходится, в отличие от наших друзей, считать каждую копейку, делая покупки. Им не нужно тревожиться за завтрашний день — не в пример нашим друзьям, ощущающим в своих ренуаровских комнатах, как земля уходит у них из-под ног. Мало того, что пошатнулись экономические устои их благополучия, — терпят крах сами идеалы, которые лежат в основе образа жизни, символизируемого апартаментами, устланными мягкими коврами. К тому же, как и во многих других зажиточных американских семьях, сами «идеалы» оспариваются молодым поколением. Я отлично помню сыновей этой супружеской четы. Их воспитывали в убеждении, что ковры от стены до стены и комнаты в стиле Ренуара — это и есть заветная цель человеческой жизни. «Грязная война» во Вьетнаме немало способствовала разоблачению фальши и лицемерия, на которых зиждились подобного рода идеалы. И вот сыновья наших друзей, как многие и многие молодые американцы, взбунтовались против этих фальшивых идеалов и отказались принимать участие в «грязной войне». Их бунту не хватало такого важнейшего качества, как политическая сознательность, которая указала бы им путь к осуществлению их пылких устремлений к более человечному образу жизни. Подлинной трагедией этих молодых людей стало то, что туман антисоветизма и антикоммунизма заслонил от них жизненную реальность такого пути. В результате, хотя многие из них и сейчас продолжают отвергать жизненные идеалы своих родителей, протест этот носит пассивный характер — каждый пытается лично для себя найти нечто иное. Старший сын моих друзей, квалифицированный химик, живет в Канаде на очень скромные заработки от всякой случайной работы, которую ему удается найти. У него нет никакой определенной жизненной цели. Его письма — настоящие поэмы, прекрасные и трогательные в своей искренней, хотя и смутной устремленности к жизни, которая (как известно мне, но, к сожалению, не известно ему) уже существует в значительной части сегодняшнего мира. Младший, талантливый музыкант, является членом музыкальной общины в маленьком городке штата Нью-Йорк; он возлагает какие-то надежды на перспективы честной творческой деятельности и поклонения прекрасному в узком кружке родственных душ. В Америке сегодня много таких идеалистически настроенных, ищущих молодых людей. Конечно, рано или поздно они окажутся перед выбором: либо сделать шаг вперед и обратить свой протест в сознательное, коллективное и действенное движение, либо оказаться поглощенными тем самым образом жизни, который они отвергают. Но каким бы ограниченным ни был бунт молодых, он оказал глубокое влияние на жизнь наших друзей. В некоторых отношениях даже более глубокое, чем жестокий финансовый удар, который нанесла им фондовая биржа. На первых порах они не понимали и осуждали своих сыновей, отвергших образ жизни, который вели их родители и который позволял родителям и сыновьям наслаждаться комфортом и безопасностью мира пряничных домиков. Помню, с каким огорчением и недоумением отнеслись они поначалу к бунту своих детей. Но по мере того как наши друзья, наряду с миллионами других американцев, осознавали весь позор и ужас войны во Вьетнаме, они начали понимать сыновей. Борьба против войны во Вьетнаме стала суровой школой не только для большого числа молодых людей из состоятельных семей, но и для их родителей. Америка, в том числе и Америка зажиточных пригородов, никогда не станет прежней.

Кое-кто, играя на страхах и смятении обитателей этого расстающегося с идиллией мира, пытается изобразить все углубляющиеся кризисы, порожденные разложением капиталистической системы, как предвестие всеобщего хаоса. Объявляются шарлатаны всех мастей и прожженные демагоги, которые спешат подзаработать в роли пророков близкого конца света. Телевизионные программы и страницы газет заполнены всевозможными проектами индивидуального спасения, которые эти прорицатели предлагают (конечно, за плату) жителям пряничных пригородов. К числу таких пророков принадлежит и Хью Мартин — предприимчивый тридцатипятилетний делец, имеющий ученую степень магистра психологии, которая пришлась ему, при нынешних его занятиях, очень кстати. Есть у Мартина и другие «подходящие данные» для роли провозвестника конца света. Еще зеленым юнцом он научился делать деньги, играя на бирже (он-то умел в нужный момент выйти из игры!). К тому же много полезного для себя он почерпнул в одном бестселлере — книжице под названием «Как нажиться на денежном кризисе». Мартин и его последователи развернули активную деятельность среди обитателей пряничных домиков в окрестностях Сан-Франциско от Милл-вэлли до Пало-Альто. Недавно мне довелось побывать в Милл-вэлли. Это идеальный пряничный городок, уютно угнездившийся между величественными зелеными холмами и живописным заливом Сан-Франциско. Тема проповедей Мартина носит поистине пугающий характер: как выжить среди хаоса, который воцарится в результате приближающегося крушения всей экономической системы свободного предпринимательства. Он рисует перед своими слушателями ужасную картину краха, по сравнению с которым кризис 30-х годов покажется сущей безделицей, появления миллионов и миллионов безработных и голодающих, партизанской войны в городах и установления в результате всего этого диктатуры правого или левого толка. (Относительно того, какую диктатуру предпочел бы сам Мартин, сомневаться не приходится.) Установка Мартина беспардонно дерзка. Он явно исходит из того, что панический страх необходимо навязывать средствами настойчивой торговой рекламы. Он призывает своих последователей «насквозь проникнуться ужасом». При этом он внушает им: «Панический ужас пробудит энергию, которая поможет вам действовать». «Паранойя и реальная действительность — это разные вещи, но иногда они сливаются воедино», — вещает Мартин, ясно давая понять, что «иногда» значит «теперь». Своим последователям Мартин предлагает (по цене 60 долларов за право прослушать две его лекции) следующий рецепт «спасения»: надо приобрести убежище в уединенной местности, чтобы скрыться в нем, когда города охватят мятежи и беспорядки; запастись продовольствием (преимущественно сухими продуктами), медикаментами и вообще всем необходимым для самостоятельного существования и психологически подготовиться к катастрофе. Мартин лично подал пример. Он купил дом в районе Милл-вэлли, спрятанный от посторонних взглядов в глубине каньона. Добраться до него можно только пешком, перейдя три пешеходных мостика. Мартин хвастливо заявляет, что «ни одна душа не найдет этого укромного местечка».

Проповедь Мартина — это лишь одно из крайних выражений эскапистских настроений, ростом которых сопровождается прогрессирующий упадок общественной системы. Мартин решил прятаться в каньоне, но чем еще, как не попыткой бегства из городов, являются пряничные домики пригородов и громады жилых комплексов, отгородившиеся, как средневековые города-крепости, от «неприятеля» — обитающих вокруг бедняков?

Однако было бы в корне неверно приписывать подобные настроения обреченности, ожидания катастрофы и эскапизма широким массам американцев. Напротив, в народе нарастает гнев, вызванный горькими переживаниями последнего десятилетия, которые привели к небывалому доселе разочарованию в политических лидерах страны, начиная от всякой мелкой сошки и кончая президентами. Многие называют десятилетие после убийства президента Джона Кеннеди «смутным временем». Это и было «десятилетие смуты» — достаточно вспомнить об убийстве братьев Кеннеди и доктора Мартина Лютера Кинга, об Аттике, Кенте, секретных документах Пентагона, «грязной войне» во Вьетнаме, беспорядках в негритянских и пуэрториканских гетто и Уотергейте!

Мы оказались в ситуации, которая все больше и больше напоминает повторение событий экономического кризиса 30-х годов. Я хорошо помню те тяжелые времена — ведь они сформировали мое сознание подобно тому, как сформировали они сознание тысяч и тысяч безработных молодых людей. Очереди за бесплатным куском хлеба и тарелкой супа развеяли в 30-е годы «великие мифы» системы свободного предпринимательства о том, что в Америке каждый может быстро разбогатеть или стать президентом А сегодня рассыпается прахом и новый миф — миф о благополучных пряничных домиках.

В отличие от типичной картины кризиса 30-х годов, бедолаги, скитающиеся по стране в тщетных поисках работы, едут не только в обшарпанных, с вмятинами машинах, битком набитых детворой и семейным скарбом, но и в сверкающих лимузинах последних выпусков с прицепными фургончиками. Многие из этих лимузинов еще совсем недавно красовались перед пряничными домиками.

Мне вспоминается первая моя прогулка по улице Горького в Москве. Эта прогулка запечатлелась у меня в памяти, потому что я впервые увидел тогда бесчисленные объявления, которыми пестрели доски объявлений на стенах магазинов, учреждений, всевозможных предприятий. «Вас приглашают…» — говорилось в объявлениях. И куда приглашают — на работу! На протяжении шести лет мне на каждом шагу попадались эти объявления, приглашающие на работу, и я стал забывать о том, что существует другой мир — мир, откуда я прибыл, где подобные приглашения редки и носят сугубо временный и эфемерный характер. Когда я покидал Соединенные Штаты, в экономике страны царило оживление — это был самый разгар длительного периода подъема деловой активности. В ту пору безработицей были поражены главным образом «очаги бедствия», неблагополучные районы и слои общества: городские гетто, где безработных всегда было хоть отбавляй, бассейн Аппалачей, престарелые и молодежь, национальные меньшинства. Теперь же я вернулся в Америку, в которой бедствие вырвалось за пределы «очагов» и распространилось на всю страну. Беда угрожает теперь средним американцам. Она уже постучалась в двери к квалифицированным рабочим, которые производили своим трудом те 9 миллионов автомобилей, что выпускала Америка каждый год. Она обрушилась на большие и малые города и на сельские местности, поражая в первую очередь одноотраслевые промышленные центры. И она совершает свое грозное шествие по стране в сопровождении новой беды — инфляции, которая наносит американцам еще один жестокий удар.

Однако у читателя не должно сложиться ложное впечатление, будто в сегодняшних Соединенных Штатах вообще не процветает никакой бизнес. Нет, этого сказать нельзя. Поэтому кое-кто здесь ломает голову над решением проблемы, прямо противоположной той, что стоит перед безработными, и столь же серьезной. Как помочь людям, у которых денег столько, что они не знают, куда их потратить? И вот один бизнесмен, Рональд Уитэкр, движимый духом подлинно свободного предпринимательства, нашел решение: «Плавающий город для сверхбогатых!» Уитэкр и его предприимчивые компаньоны собираются приобрести пароход «Юнайтед Стейтс», который некогда был гордостью американского флота, а ныне поставлен на прикол как неисправный. Корабль длиною в 990 футов будет превращен, по словам Уитэкра, в плавучий рай «для очень, очень богатых, которые ищут способ приятно потратить свои большие деньги». Ведь в конце концов, как правильно отметил Уитэкр, «у денежных людей денег полно всегда, независимо от того, бум сейчас или спад». Вот каким образом предполагает Уитэкр помочь таким людям разрешить их тяжелую проблему. На судне оборудуются 282 квартиры, которые будут сдаваться на 76 дней по цене от 650 000 долларов за однокомнатную до двух с половиной миллионов долларов за восьмикомнатные аппартаменты люкс. Эти 76 дней пароход будет находиться в открытом море, совершая плавание по маршруту Средиземное море — Нью-Йорк — Карибское море — Флорида.

Разумеется, безумный и бесчеловечный мир, который я покинул на шесть долгих лет, был мне достаточно хорошо знаком. Ведь всю мою сознательную жизнь я боролся за то, чтобы изменить его. Но теперь я вернулся в этот мир после того, как пожил (а не просто побывал) в разумном и подлинно человечном мире. Возвращение сопровождалось для меня тяжелыми перегрузками, подобными — в известном смысле — тем, что испытывают космонавты. Впечатление такое, словно я вернулся не в иную страну, а в иную эпоху. Я как будто бы очутился в мире, который распадается и становится прошлым человечества. Это было возвращение в общество, которое, разлагаясь, день ото дня становится все более безумным.

Вот уже семь лет прошло, как мы вернулись домой после шестилетнего пребывания в Советском Союзе, но до сих пор никак не можем привыкнуть к нашей бесчеловечной системе медицинского обслуживания. Наверное, так никогда и не привыкнем. Вчера мы с Гейл побывали в городской больнице округа Кук в Чикаго. У всех больных в мире на лицах написана тревога. Лица больных бедняков — а городские больницы в нашей стране предназначаются главным образом для неимущих — выражают неприкрытое страдание. По сравнению с этими несчастными мы с Гейл казались олицетворением благополучия. Сюда, в клинику, принесли свою боль нищие обитатели негритянских и испаноязычных гетто. Лишь изредка в очереди черных и цветных больных заметишь оттенок белого цвета. Только кисть Пикассо смогла бы изобразить это воплощенное страдание гетто: эти глубокие морщины на лицах, прорезанные долгими годами мучительных лишений, эту печать безысходного отчаяния. Как будто бы в храм Эскулапа явились все беды трущоб с их разрушающимися, гибнущими домами, о которых перестали заботиться их владельцы! В давние времена одетые в рубище больные бедняки шли со своей болью к святым чудотворцам. «Чудотворцами» — врачевателями в клинике округа Кук были способные молодые люди — мужчины и несколько женщин — с белым цветом кожи (лишь изредка — с коричневым оттенком). Им, явившимся сюда прямо со скамьи медицинского колледжа, не терпится применить полученные знания на деле. Гетто обеспечивает их богатейшей и разнообразнейшей практикой. Некоторые из этих интернов — честные молодые врачи, посвятившие себя медицине и принимающие всерьез клятву Гиппократа. Но многие, если не большинство, помышляют не о преданном служении медицине, а о «хорошем врачебном бизнесе». В Америке на человеческих страданиях наживают деньги. И «бизнес», конечно, прибыльней всего там, где денег много. Сравнение количества врачей на душу населения в «благополучных» районах и в гетто дает наглядное представление о действии медицинского ценза в богатой Америке. Страдания гетто дают врачам-бизнесменам возможность попрактиковаться.

Боль заставила этих пожилых людей, что сидят перед дверью врачебного кабинета, покинуть свои грязные комнатенки, где поселился страх, и прийти в эти стены. Одеты они в немыслимую ветошь, без каких бы то ни было претензий на вкус. Сойдет одежда любого цвета и фасона, старая и изношенная — лишь бы она защищала от пронизывающего ледяного ветра с озера Мичиган. Наученные горьким опытом, они знают, что даже обноски, если натянуть их в несколько слоев друг на друга, хорошо защищают от холода. Поэтому, кое у кого из-под широких долгополых пиджаков выглядывают выцветшие свитера и рваные жилеты. Те, кто помоложе и не отличается благоразумием, одеты легко, как будто мороз им нипочем. Их одежды тоже неописуемо бедны, но ярки. Кое-кто пришел в зеленой солдатской рабочей форме, сохранившейся после демобилизации из армии; форма опрыскана маскировочной краской, а, может быть, и химическими отравляющими веществами. Это ветераны бесславной войны во Вьетнаме. Отвоевавшись, они вернулись в нищету трущоб своих гетто.

Над просторной приемной грозовой тучей повисло гнетущее, зловещее молчаниё. Эта туча пришла сюда вместе с ними из их кишащих крысами жилищ. Она, эта туча, сопровождала их в бюро социального обеспечения и терпеливо дожидалась, пока они часами отвечали на бесконечные вопросы. Она вернется вместе с ними, с их болью и прописанными таблетками, домой, в гетто. Я узнал эту тучу. Я видел, как она со всей долго сдерживаемой яростью разразилась грозой в Гарлеме во время бурных волнений 60-х годов.

Войдя в чикагское бюро социального обеспечения, я ощутил все ту же сгустившуюся атмосферу человеческой беды. И здесь повисло гнетущее молчание. Молодая чернокожая мать, держа в руках младенца, сосущего пустышку, еле слышным голосом терпеливо отвечала на нескончаемые дотошные вопросы. Инспектор, молодая высокая белая женщина со строгим лицом и тонкими поджатыми губами, быстро и деловито печатала на машинке ее ответы. Вдруг машинка устало замолкла. В глазах матери-негритянки была мольба. Инспектор принялась листать своими длинными, тонкими пальцами устрашающе толстую книгу — свод правил и инструкций. Вот ее пальцы замерли, как перед этим машинка. Тонкие губы сложились в любезную официальную улыбку, и она медленно зачитала соответствующий параграф. Черная мать с ненавистью и недоверием смотрела на страницы книги с мелким убористым текстом. Ведь с этих страниц прозвучал ужасный приговор ей и ее ребенку!

Полвека прошло со времен тяжелого кризиса 1929–1933 годов. С тех пор Америка разжирела и разбогатела: на каждых двух жителей страны приходится один автомобиль; на фешенебельной чикагской набережной Лейк-шор-драйв построены тысячи шикарных кооперативных квартир, продающихся по цене 250 000 долларов и более; создан арсенал ядерных ракет, которых хватило бы для того, чтобы несколько раз взорвать мир, если сначала он вконец не подорвет экономику США. А матерей и их детей по-прежнему обрекают на голод и отчаяние! То, что случилось теперь, пол века спустя, с молодой матерью-негритянкой и ее ребенком в чикагском бюро социального обеспечения, представляло собой начало кампании по ликвидации социальных завоеваний, доставшихся американскому народу такой дорогой ценой.

19 сентября 1981 года, через восемь месяцев после того, как Рейган вступил в должность президента и повел наступление на социальные завоевания трудящихся, к ликвидации которых давно готовился крупный капитал, Америка выразила свой гневный протест.

В 30-е годы мы, участвуя в маршах, шли пешком, а когда уставали, ехали в кузовах грузовиков. Там же и спали. Теперь, в сентябре 1981 года, мы, участники марша на Вашингтон, совершали его на колесах: в тысячах автобусов и в специальных поездах, отправлявшихся изо всех уголков нашей обширной страны. В поход выступило более полумиллиона промышленных рабочих, горняков, конторских служащих, строителей и трудящихся других профессий. Многие из них впервые в жизни участвовали в марше протеста. Среди участников нашего марша были тысячи «защитных шлемов» — так называют у нас в США строительных рабочих вообще и монтажников-верхолазов в частности. Эти крепкие здоровяки с красными обветренными лицами, упрямо стиснутыми челюстями и твердыми как сталь взглядами в свое время питали недоброе чувство к участникам маршей протеста против «грязной войны» во Вьетнаме. Высокооплачиваемые рабочие-строители, они опрометчиво кичились своей принадлежностью к «рабочей аристократии». Сейчас от их былого «аристократизма» не осталось и следа, а недобрые чувства они питали к антикоммунисту, обосновавшемуся в Белом доме. Теперь стала видна истинная сущность этих людей — сильных, умелых работников, которые дали мировой архитектуре новое измерение — небоскреб. «Небоскреб». Пока поэты возносились к небу в воображении, рабочие руки этих не слишком-то начитанных людей возвели до самого неба, обители богов, конструкции из стали и бетона. Ныне руки каждого четвертого из них остались без дела. И это при том, что наши города разрушаются, а в их гетто назревает взрыв гнева и отчаяния! Мне довелось увидеть, как преображал советские города устремленный в небо подъемный кран. И я знал, какие чудеса могли бы создать обреченные на бездействие руки наших строителей. Они боролись теперь за право отстроить заново разрушающиеся города Америки. Моим советским друзьям даже трудно представить себе, что кому-то приходится бороться за подобное право! Для большинства этих бывших «аристократов» участвовать в марше протеста было в новинку. Ведь этим занимаются только «коммунисты» и «радикалы». Они шли по большей части молча и не без смущения несли над головой свои плакаты. Для автомобилестроителей и металлургов участие в демонстрациях протеста было более привычным делом. Гигантский автомобильный завод корпорации «Дженерал моторе» во Флинте, штат Мичиган, стал тем местом, где в годы подъема профсоюзного рабочего движения перед второй мировой войной зародилась такая форма борьбы, как сидячая забастовка. Теперь для Флинта вновь возвратились тяжелые времена кризиса 30-х годов. На многих предприятиях города остановились конвейеры. На рабочих автомобильных заводов обрушился бич безработицы. Экономической жизни Детройта, этого центра автомобилестроения, угрожал паралич.

Многотысячные колонны рабочих автомобильной промышленности гневно скандировали: «Мы хотим работы! Мы хотим работы!» Рабочие-строители, новички в этом деле, мало-помалу начали вторить им. «Мы хотим работы! Мы хотим работы!» — скандировали они, поначалу робко, с запинками, а потом все более решительно. На моих глазах мучительное смущение, написанное у них на лицах, сменялось выражением гнева и негодования. Именно это имел в виду Ленин, когда подчеркивал, что трудящиеся учатся главным образом на своем собственном опыте. Но вот автостроители запели страстный боевой гимн солидарности рабочих. Слова «Солидарности» родились в пикете бастующих и были положены на мелодию «Боевого гимна республики», увековечившего память борца за освобождение негров Джона Брауна, — гимна, под который в суровые годы нашей Гражданской войны солдаты Севера шли в бой с мятежниками-рабовладельцами. И колонна за колонной подхватывала эту песню, пламенный призыв к борьбе.

Я присоединился к маршу протеста в Гэри. Большинство нашего автобуса составляли черные женщины — работницы металлургических заводов; многие из них взяли с собой детей. «Это ведь и их борьба. Так пусть с самого начала приобщаются к ней», — высказала свое мнение на этот счет одна из наших спутниц — пышущая здоровьем молодая женщина.

Гэри был районом сосредоточения металлургов. Они шли к автобусам прямо с заводов, некоторые еще в рабочей одежде. Много металлургов уже лишились работы — те приходили на место сбора из дома. Вереница автобусов покатила по автостраде, как бронетанковая колонна, идущая на фронт. Нашим фронтом будет Вашингтон с Белым домом! Ярко освещенные заправочные станции вдоль автострады были превращены в сборные пункты промышленной Америки. Отряды армии труда протягивали друг другу руку дружбы. Сталевары Гэри и автомобилестроители Детройта обменялись крепким рукопожатием. Это братание наполнило их сознанием собственной силы и чувством гордости, которое было написано на их простых, открытых рабочих лицах. То был настоящий день единения, день братской дружбы! Черные и белые, мужчины и женщины, молодежь и старики — все были едины. Целая армия на колесах — тысячи автобусов! — двигалась на Вашингтон. Трудящиеся выступили в небывалый по размаху поход.

А хозяин Белого дома, по милости которого полмиллиона рабочих, снявшись с места, проехали сотни миль, чтобы заявить о своем элементарном праве на существование, уехал из Вашингтона. Он просто-напросто не пожелал нас принять. Когда пение и скандирование постепенно смолкли, воцарилось грозное молчание. Все мы понимали, что предстоящее долгое путешествие домой означает не конец, а только начало нашего похода. Америка пришла в движение, и предстоят новые марши…

Уже после нашего отъезда в Москву по Соединенным Штатам прокатилась широкая волна выступлений за мир. Кульминационным пунктом стала состоявшаяся 12 июня 1982 года демонстрация перед зданием ООН в Нью-Йорке, в которой участвовал миллион американцев.

Мы, американцы, — не любители задаваться философскими вопросами. Мы по натуре своей практики, прагматики. Я говорю об этом без чувства гордости и без чувства стыда. Просто констатирую факт. Но сегодня американцы настойчивей, чем когда бы то ни было раньше, спрашивают у себя и друг друга: «Куда мы идем?» Теперь, когда к власти у нас в стране пришли самые оголтелые элементы военно-промышленного комплекса, вопрос «Куда мы идем?» стал для нашего народа вопросом жизни и смерти.

Это стало мне особенно ясно вскоре после того, как в марте 1982 года мы вернулись в Москву, где я снова занял пост московского корреспондента «Дейли уорлд». Наш приезд совпал с празднованием Международного женского дня. Трудно представить себе более радостный праздник. И праздник был у нас на душе, когда мы сели в 12-й троллейбус и поехали домой — наш новый московский дом был буквально в двух шагах от прежней нашей квартиры на Ленинградском проспекте. Не успели мы сойти с троллейбуса, как нас узнала наша бывшая соседка, старая женщина.

— Вы снова у нас? — воскликнула она. — Слава богу! — Однако тут же по ее доброму, в морщинках, славянскому лицу пробежала тень. — Скажите вашим соотечественникам, — сказала она, — что мы хотим мира. Если надо, я буду снова питаться одной картошкой, только пусть будет мир. — Глаза ее заблестели от навернувшихся слез. — Разве мало мы хлебнули горя? Фашисты убили моего сына. А меня увезли в Германию и заставили работать как рабыню. Выбили у меня зубы. За всю нашу жизнь это первый долгий период мира. Передайте своим американцам: живите как хотите, только дайте нам жить в мире!

Я участвовал в историческом Марше мира–82: из Ленинграда мы направились в Калинин, Москву, Смоленск, Минск, далее в Киев, Ужгород, Будапешт и Вену. Многие участники марша из Скандинавских стран были в Советском Союзе впервые, и для большинства из них это непосредственное общение с советскими людьми стало сильнейшим эмоциональным впечатлением жизни. Я не видел более волнующего зрелища, чем прощание участников марша с минчанами. Глаза и лица советских людей красноречиво говорили о переполнявших их чувствах. Характерный эпизод произошел в Смоленске. Этот город-герой сердечно встречал участников марша. Вдруг к участникам марша кинулась пожилая женщина, в глазах которой застыла не забытая за десятилетия скорбь, и обняла молодую красивую норвежку.

— Нас в семье было семеро, а в живых осталась я одна! — воскликнула она. Обе женщины, старая и молодая, плакали, обнимая друг друга. Пожилая женщина заметила у меня в руках магнитофон. — А вы кто? — спросила она с подозрением.

— Американский корреспондент, — ответил я. Слова «американский» было для нее достаточно.

— А, американский корреспондент! Ваш президент Рейган — очень дурной человек. Вы должны поскорей его сместить! — Я попытался объяснить ей, что по нашим законам мы сможем сделать это не раньше, чем через два года.

— Через два года? — ахнула она. — Нельзя столько ждать! Мы не можем ждать!

Два года «рейганизма» вызвали такое же чувство у миллионов американцев.

В своей бессмертной поэме «Мертвые души» Гоголь, уподобляя Россию мчащейся тройке, спрашивал: «Русь, куда же несешься ты?» Народы бывшей царской России давно уже дали ответ на этот вопрос, — ответ, изменивший весь ход мировой истории.

Соединенные Штаты тоже мчатся сегодня по дороге своей судьбы. Только не в неказистой бричке, а в лакированном, обтекаемом, сверхмощном автомобиле, ярко сверкающем во всем своем кричащем великолепии. За рулем сидит возбужденный наркоман, который на бешеной скорости гонит машину по крутому, извилистому горному серпантину. «Америка, куда же несешься ты?» Весь мир ждет ответа на этот роковой вопрос. И в первую очередь — от нас, американцев, едущих в этом автомобиле.

Все началось с того, что я получил письмо от одного ученика средней школы. В письме говорилось:

Я прочел это письмо поздно ночью, усталый после целого дня работы. Оно заставило меня призадуматься. Предположим, дети действительно захотят выяснить положение дел. Что же они обнаружат?

После многих лет работы с детьми и родителями у меня сложилось довольно четкое представление о том, что у нас фактически делают (а, вернее, чего не делают), чтобы помочь детям. Между тем, что на эту тему говорится и что делается в действительности — бездонная пропасть. Мы беспрестанно требуем все больше и больше средств для новых обследований и научных работ, а дети тем временем предоставлены самим себе. И я подумал, а что получится, если дети возьмутся за дело сами?

Я стал фантазировать, представлять себе различные варианты. Вот, скажем, мальчик, приславший мне пиьсмо, обнаружил, что, несмотря на все посулы и ассигнования, фактически не делается ровно ничего. Я мысленно представил себе его разговор с другим мальчиком:

— Знаешь, — говорит второй мальчик, — по-моему, что бы с нами, ребятами, ни случалось, обществу на это наплевать.

Сделаешь что-нибудь не то — посадят. Ну, если будут в хорошем настроении — отпустят. Но слушать нас никто не станет. Да мы и сами побоимся сказать им все, как есть.

— А я придумал! — говорит первый мальчик. — Давайте сами прекратим это безобразие! Покончим с детской преступностью! Объявим забастовку протеста!

Идея стала распространяться с быстротой лесного пожара. На перемене мальчики рассказали о ней своим одноклассникам, и весть моментально облетела всю школу. В воскресенье несколько ребят отправились на попутных машинах в другие города — пусть и там знают, что отныне с детской преступностью покончено.

Если уж дети за что-нибудь берутся, то берутся всерьез. Не то, что взрослые, — те на каждом шагу идут на компромисс. Не отдавая себе в этом отчета, они (я имею в виду взрослых) вместо того, чтобы делать дело, за которое взялись, обычно пускаются в философствования и на этом успокаиваются. А дети не стали ломать себе голову над научным определением детской преступности. И не стали спрашивать, что такое преступление, что такое насилие. Они знали, чего им делать не положено, и из этого исходили. И еще они знали: стать преступником — легче легкого. Поразмыслив, они пришли к выводу, что старшие ребята без труда смогут помочь младшим. Им не было ведомо, что «для понимания причин детской преступности требуются многие годы исследовательской работы», что детская преступность — «чрезвычайно сложная проблема» и что для всякой борьбы с нею необходимо «проникнуть в самые сокровенные тайники человеческой души». По своей неискушенности они думали, что с преступностью просто надо покончить, и дело с концом.

Дети наивны, и в отличие от взрослых не стремятся из всего извлечь личную выгоду. Сами дети наживаются на своих преступлениях куда меньше, чем взрослые на борьбе с детской преступностью. К тому же они не так склонны к самообману, как взрослые.

…Сперва дети никак не могли решить, стоит ли рассказывать взрослым о своей забастовке. Кто-то из ребят попробовал было позондировать почву, но безуспешно: ведь то, что они собирались делать, шло вразрез со всеми научными теориями? Пришлось им все скрыть от старших, даже от родителей, — они боялись, что родители их не поймут и не поверят им.

Дети мыслят прямолинейно. Раз они объявили забастовку против детской преступности, значит, это забастовка и против всех взрослых, которые толкают их на преступления. Самые худшие виды преступления — жестокость и убийство. А ведь телевидение и радио, печать и кино постоянно преподносят им картины насилия и убийств в качестве развлечения. Ребята постарше прекрасно понимают, что для малышей это вредно.

Им не под силу различить едва уловимые грани между степенями творимого нами зла. Они не видят разницы между игрушечным револьвером (который с виду почти ничем не отличается от настоящего и может быть использован налетчиками) и настоящим оружием; между телевизионными передачами со множеством убийств и передачами с единичными убийствами; между книжками, расписывающими во всех подробностях изнасилование и употребление наркотиков, и самими этими актами; между комиксами, показывающими преступления и насилия над людьми, и комиксами, изображающими истязание животных или их кровожадность; между фильмами, герои которых — истязатели и убийцы — носят большие ковбойские шляпы, и другими фильмами, герои которых носят шляпы обыкновенные.

В общем, дел у ребят оказалось по горло. Они начали бойкотировать все развлечения такого рода и перестали платить за них деньги взрослым. Если прежде револьвер был самой распространенной игрушкой американских детей, то теперь все переменилось. Если раньше почти все мальчики младшего возраста — и даже многие девочки, соблазненные рекламами взрослых, носили по одному, а то и по два револьвера, то теперь они их побросали. Ученики младших классов одной из средних школ собрали подписи под посланием к президенту Эйзенхауэру, в котором заявили ему протест против того, что он, как они узнали из газет, подарил своему внуку игрушечный револьвер и тем самым, по их мнению, подал дурной пример другим взрослым. Однако об этой затее проведал учитель и уговорил ребят не отправлять послания. Он опасался, как бы их идею не сочли подрывной.

Дети знали, что жестокость — зло. Поэтому они объявили бойкот всем книгам и зрелищам, проповедующим жестокость. И нельзя их в этом винить — ведь им не известны те сложные аргументы, которыми психиатры оправдывают пропаганду жестокости. Детям не было ведомо, что это по их вине в кино постоянно показывают акты насилия. Им никогда не доводилось читать такие, например, откровения одного из журналов по психиатрии: «Как установила группа научных работников Гарвардского университета, психологическое предрасположение к насилию, агрессивности и враждебности к другим людям, свойственное индивидууму, — вот главный фактор, которым определяется степень воздействия фильмов, демонстрирующих акты насилия». Дети же наивно полагали, что главный фактор — это фильмы, которые им показывают, а не врожденное предрасположение человека к насилию. Они не стали повторять и бойких разглагольствований о том, что можно идти на «частичный риск»; они вообще не желали рисковать, а потому объявили бойкот всем фильмам с убийствами. После того как в соседнем кинотеатре на дневном субботнем сеансе для детей были показаны два фильма с изрядным количеством зверств, ребята не стали дожидаться следующей субботы, а просто объявили этому кино бойкот — раз и навсегда. Перед ними встала и другая проблема: как быть с комиксами? Не покупать новых — довольно просто. А вот что делать со старыми? Сжечь их нельзя, потому что взрослые не понимают разницы между книгами и комиксами и скажут, что дети жгут книги. И вот ребята нашли хороший выход: они отдали все свои комиксы взрослым. Как сказал один мальчик: «Они их пишут, пусть сами и читают!»

Разумеется, организация забастовки была сопряжена с некоторыми трудностями. Для обсуждения своих планов ребятам приходилось собираться тайком. На одной из таких сходок в заброшенном подвале кто-то из мальчиков попытался было выступить в защиту ковбойских фильмов. Но его быстро заставили замолчать. Поднялась одна девочка и сказала: «Мой брат все лето провел на ранчо, и он говорит, никто из ковбоев револьверов не носит. У них вообще нет револьверов, и они ни в кого не стреляют. Все эти ковбойские фильмы — сплошная липа». После этого ковбойские фильмы с пальбой решено было бойкотировать. Каким-то образом весть о сходке детей дошла до взрослых. Несколько недель спустя к этой девочке явился домой агент ФБР и стал допрашивать ее родителей. «У нас есть сведения, что вы пацифисты, — заявил он. — Почему вы против призыва в армию?»

Все уладилось лишь после того, как девочка объяснила, что она осуждала только ковбойские фильмы.

По всей стране ребята устраивали сходки, причем собирались они в бывших укрытиях детских шаек. Теперь там разрабатывались стратегические планы забастовки против детской преступности. И хотя никому из ребят не приходило в голову употребить термин «моральная гигиена», именно этим они, в сущности, и занимались. Тут они опять-таки поступали не так, как взрослые, которые без конца разглагольствуют о «моральной гигиене», но на практике ровно ничего не делают для того, чтобы прививать ее детям. Подростки пришли к выводу, что малыши очень нуждаются в их покровительстве. По своей незрелости и неосведомленности они не знали, что авторы широкоизвестной книги под названием «Психоанализ и детский сад» внушают взрослым такую идею: проявления жестокости по отношению к куклам или игрушечным животным лучше всего оставлять без внимания. Подростки чувствовали, что это плохой способ воспитания, и решили разъяснять своим младшим братьям и сестрам, что, несмотря на странные теории взрослых, надо быть добрыми и ласковыми даже с куклами и игрушечными зверюшками.

На некоторых собраниях было решено направить письма кое-кому из старших. Так, например, ребята из штата Нью-Джерси отправили мистеру Стиву Омерту, члену муниципального совета города Раритан (штат Нью-Джерси) и председателю комитета, ведающего полицией, письмо следующего содержания:

Нью-йоркские ребята направили письмо врачу-психиатру, руководителю отдела судебно-психиатрической экспертизы при суде для несовершеннолетних. Этого доктора поймали на том, что он пытался стащить в одной загородной вилле антикварные вещицы для своего кабинета, и обвинили в мелкой краже. Письмо было короткое:

Когда появились слухи о том, что забастовка подготовляется и даже началась, сперва им никто не поверил. Но в конце концов обнаружилось истинное положение дел: во всей стране дети действительно перестали совершать преступления. Последствия этого были просто катастрофическими.

Самый скверный трюк со стороны детей заключался в том, что они перестали прогуливать уроки. Отныне каждый ученик стал являться в школу каждый день. Начался сущий хаос. Не хватало классных помещений, не хватало школ, не хватало учителей. В классы, и без того переполненные, набилось еще больше учеников. Никто не знал, как справиться с проблемой возросшей посещаемости (дети поняли, что прогулы и преступления зачастую связаны между собой и потому не стали дожидаться, пока взрослые накопят еще больше статистических данных по этому вопросу).

Экономические последствия забастовки тоже были катастрофическими. Раньше никто не понимал, что детская преступность столь необходима для материального благосостояния множества людей. Такая процветающая отрасль, как продажа малолетним оружия (настоящего!) была уничтожена начисто. Торговцы наркотиками, которые обычно слоняются около школ, лишились своих покупателей. Сбыт порнографических открыток резко пошел на убыль. Дети больше не желали покупать гнусные картинки — взрослые и тут лишились источника дохода. Из трехсот с лишним фабрикантов, изготовлявших игрушечное оружие, большинство обанкротилось. Удар был нанесен даже производству пневматических ружей: понимая, как много зла могут причинить и такие ружья, дети перестали покупать их и принимать в подарок. Это решение в свою очередь сказалось на доходах множества журналов, которые их усиленно рекламировали.

Всякие благотворительные комитеты охватила форменная паника, ибо при сборе пожертвований термин «детская преступность» всегда оказывал магическое действие. Всем благотворительным организациям — независимо от того, имели они какое-нибудь дело с малолетними преступниками или нет, — было хорошо известно, что любое упоминание о детской преступности весьма положительно сказывается на сборах. В некоторых из этих организаций, не имеющих коммерческого характера, от 35 до 50% собранных средств, а иногда и больше идет на покрытие внутренних расходов и уплату жалованья служащим. Забастовка против детской преступности оказалась пагубной и для этого прибыльного занятия.

В рекламном деле наступил форменный хаос. Дети решили не покупать товаров тех фирм, которые финансируют телевизионные программы, пропагандирующие жестокость, — всевозможные передачи о ковбоях, о суперменах, о кровавых схватках в космосе и в джунглях. В результате фирмы, изготовляющие сладости и школьные завтраки, понесли большие убытки.

Детям не свойственна умеренность. Поэтому они заодно объявили бойкот и тем товарам, реклама которых рассчитана непосредственно на них. От этого пострадала витаминная промышленность и некоторые другие отрасли. Старшие дети сказали младшим, чтобы те не принимали витаминных таблеток, которые так настойчиво рекламируются в стишках, обращенных непосредственно к детям самого младшего возраста. Ученицы одной из средних школ направили письмо критику Джеку Гулду, который пишет для газеты «Нью-Йорк таймс» рецензии на телевизионные программы. В письме говорилось:

Из-за того, что дети и подростки стали бойкотировать множество новых фильмов с убийствами, огромный ущерб понесла кинопромышленность. До сих пор никто по-настоящему не представлял себе, что число юных зрителей так велико и что жестокость приносит такой огромный доход.

Все фирмы и специалисты, консультировавшие население по вопросам детской преступности, остались без дела. Торговцы шарлатанскими зельями и снадобьями, разрекламированными в комиксах и детских журналах, лишились всех своих юных клиентов. С помощью этих реклам они много лет запугивали детей и вымогали у них изрядные суммы. Никому из взрослых — ни родителям, ни женским клубам, ни министерству здравоохранения, ни врачам — не удавалось положить конец этому безобразию. Но теперь молодежь разъяснила подросткам, а те в свою очередь разъяснили малышам, что их просто надувают, и больше этих снадобий никто не стал покупать и рекламировать.

Туго пришлось и журналам. Ведь статьи о детской преступности неизменно вызывали интерес у читателей. Как раз перед началом забастовки один из самых распространенных журналов запланировал превосходные статьи двух популярных авторов. Одна из них называлась:

Другая, которую предполагалось напечатать несколько месяцев спустя, была озаглавлена:

Разумеется, от обеих статей пришлось отказаться, потому что они больше не представляли для читателей никакого интереса. Спрос на журнал сократился, сократилось и количество запланированных им статей. Газеты лишились одной из лучших тем, гарантировавших им рост тиражей — детская преступность была выигрышным материалом и для сенсационных сообщений первой полосы, и для пространных подвалов. Когда детская забастовка приобрела мощный размах, газетам пришлось изобретать новые ухищрения, чтобы поднять спрос. Таким образом, газеты тоже понесли убыток.

Паника охватила и издателей комиксов, так как дети совершенно перестали покупать их продукцию.

Доходы всех специалистов по детской преступности сильно сократились. Многим из них даже пришлось подыскивать себе другую работу, что было особенно прискорбно, ибо как раз к этому времени открылось множество новых возможностей для получения доходных местечек в этой области. Ведь до забастовки все шло так хорошо! Появлялись все новые и новые комиссии, новые комитеты, новые управления, новые инспекторы, новые выгодные должности, все чаще созывались конференции и собрания с платными ораторами, все чаще проводились дискуссии по телевидению в самые выигрышные часы для телепередач. И теперь все это вдруг оказалось бесполезным!

(Нельзя сказать, чтобы раньше от этого была какая-нибудь польза!) Все люди, деятельность которых как-то была связана с детской преступностью, остались без работы. Общественные организации лишились всяких ассигнований, а частные благотворительные комитеты — всякой возможности дальнейшего сбора средств. Но что всего хуже, школам стало очень трудно добиваться новых штатных единиц, ибо отныне они больше не могли требовать дополнительных ассигнований, ссылаясь на рост детской преступности. А между тем нужда в школьных работниках никогда не была так велика: дети, обуреваемые жаждой знаний, заполнили все классы.

Вся система политического фаворитизма при назначении должностных лиц пришла в расстройство, ибо отныне ни на одну должность, начиная от судей по делам малолетних и кончая мелкими служащими, больше уже нельзя было назначать людей, не имеющих необходимой квалификации, но снискавших себе популярность эффектными выступлениями против детской преступности по радио и по телевидению. Однако настоящая беда разразилась, когда один преуспевающий биржевик, просматривая телеграфные ленты с биржевыми сводками, обнаружил, что акции компаний, производящих газетную бумагу, быстро падают. Решив, что вслед за этими акциями начнут падать и другие, он тут же распродал все свои ценные бумаги. Его примеру последовали остальные, и на бирже разразился кризис.

Однако самим детям забастовка дала очень много. Они перестали совершать преступления. Им больше не грозила ни тюрьма, ни исправительные заведения, ни электрический стул. Их даже перестали обзывать хулиганами.

Взрослым же забастовка принесла только беды и всяческие затруднения: в самый разгар их борьбы против детской преступности преступления вдруг прекратились. Это шло вразрез со всеми теориями и мешало практическим мероприятиям — как общественным, так и частным.

Специалисты не замедлили обратить внимание публики на крайнюю опасность создавшегося положения. На что же теперь обратится «подавленная агрессивность» детей, если она больше не имеет выхода? — вопрошал один из них. Другой поместил в воскресной газете статью, в которой разъяснял, что забастовка — не что иное, как выражение подсознательной вражды к другим людям, которая присуща детям, и что фактически во всем виноваты их матери. Американский союз защиты гражданских свобод опубликовал заявление, в котором сурово предостерегал нацию, что бойкот, проводимый детьми, и их забастовка представляют собой нарушение конституции, гарантирующей свободу слова, и, по сути дела, равносильны «экономической цензуре». Все это вызвало серьезное беспокойство, и, так как события развернулись незадолго до выборов, они привлекли внимание председателя республиканского (а может быть, демократического?) национального комитета. В интервью, передававшемся по телевидению, он сообщил Дэйву Гарроуэю и всей Америке, что комитет предлагает провести в Белом доме конференцию на тему «Применение детской энергии в мирных целях».

Но вскоре последовала развязка. Ребята понимали, что детскую преступность, временно прекратившуюся в связи с забастовкой, нужно уничтожить навсегда. Однажды днем они устроили демонстрацию и прошли с лозунгами через Сентрал-парк. Участники процессии сохраняли полный порядок. Время от времени они запевали походные песни. Над рядами пестрели большие плакаты с необычными надписями:

ПОКОНЧИМ С ДЕТСКОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ!

МЫ ХОТИМ УЧИТЬСЯ ЧИТАТЬ!

КНИГИ ВМЕСТО КОМИКСОВ!

ПОКОНЧИМ С ПРОГУЛАМИ!

ДОЛОЙ ИСПРАВИТЕЛЬНЫЕ ЗАВЕДЕНИЯ!

МАЛОЛЕТНИЙ ПРЕСТУПНИК ПОЗОРИТ ОСТАЛЬНЫХ РЕБЯТ!

Шествие замыкала группа детей, которые несли два самых больших и самых опасных лозунга. Один из них гласил:

ВСЕ МЫ БРАТЬЯ!

(а пониже кто-то нацарапал карандашом:

И СЕСТРЫ!)

Другой лозунг был еще хуже: крупными буквами на нем было выведено:

СРЕДИ НАС НЕТ НИ АНГЛИЧАН, НИ ИСПАНЦЕВ, НИ НЕГРОВ, НИ ПУЭРТОРИКАНЦЕВ. ЕСТЬ ТОЛЬКО ЛЮДИ!

Все это было поистине возмутительно. К счастью, как раз в это время через парк проезжал на своем роскошном лимузине видный общественный деятель, прославившийся борьбой против детской преступности. Он только что посетил один из тех кварталов с неполноправным населением, которые созданы в соответствии с политикой расовой сегрегации. Там он отвечал на вопросы детей, развалившись на мягком сиденье своего огромного автомобиля. Ни дать ни взять — Гарун-аль-Рашид, посещающий бедняков. Он тут же дал знать в полицию, и через несколько минут на место происшествия прибыло пять полицейских машин с радиорупорами, чтобы немедленно разогнать эту возмутительную демонстрацию. Кое-кто из мальчиков оказал полицейским сопротивление. Началась свалка, и полиция, окружив двадцать демонстрантов, арестовала их. Всех задержанных обвинили в организации недозволенного сборища (им не было известно, что для проведения демонстрации требуется специальное разрешение) и в применении физического насилия, назвали их малолетними преступниками и препроводили в тюрьму. Весть о событиях в Сентрал-парке молниеносно облетела всю страну. В Балтиморе какой-то мальчишка не замедлил стянуть кошелек. В Сан-Франциско трое ребят ограбили лавку. В Чикаго в одной из школ выбили стекла. В Бронксе (Нью-Йорк) как-то вечером прогремел выстрел, и маленький мальчик упал мертвым на мостовую.

Забастовка окончилась. Порядок был восстановлен.

В последние годы много пишут о нашем обществе изобилия, заодно высмеивая вздорные «атрибуты престижа», которые, словно золотые капканы, на каждом шагу подлавливают ротозеев и вынуждают вытаскивать кошелек. Но об одном из них — самом вздорном и нелепом, уготованном нам в конце жизненного пути — меньше всего принято распространяться. Я имею в виду современные американские похороны.

Если «мрачные торгаши», как назвал гробовщиков один английский писатель XVIII века, являлись для многих писателей — от Шекспира и Диккенса до Ивлина Во — объектом шуток, то в наши дни роли резко переменились: теперь они, эти «торгаши», разыгрывают с нами шутку, причем злую и крайне для нас разорительную.

Похоронные фирмы исподволь и постепенно создавали совершенно особый гротескно-бредовый мир, в котором все излишества «элегантной жизни» трансформируются, как в ночном кошмаре, в излишества «элегантной смерти». Хорошо знакомый язык рекламных агентств Мэдисон-авеню со своим особым набором восторженных эпитетов, изобретенных в качестве анестезирующего воздействия на сопротивляющегося покупателя, проник и в область похорон в новом, причудливом контексте. Реклама и здесь подчеркивает те качества, которые нас с малолетства приучили считать признаками совершенства: удобство, прочность, красивую отделку, отличную выработку. Наше натренированное ухо слышит знакомую квазинаучную терминологию, и, хотя смысл ее не ясен применительно к цели, тем не менее она усыпляюще действует на сознание.

Нам предлагают, например, «художественный гроб в колониальном стиле из луженой стали № 18 с крышкой без шва, сварной конструкции» и к нему поролоновый тюфяк или матрац со скрытыми пружинами. Фирма «Элджин» рекламирует «ложе революционной конструкции, обеспечивающее идеальную позу». Подкладки для гроба, помимо обычной серебристой окраски, имеются еще шести — десяти цветов и оттенков, на разные вкусы. Саваны отменены. Вместо них специальные ателье погребальных мод выполняют индивидуальные заказы на «дамские туалеты оригинальных фасонов, мужские костюмы, белье и аксессуары» и, как художественный штрих в дополнение ко всему прочему, «естественные румяна — последнее слово косметического бальзамирования».

Вы хотите, чтобы все у вас было, «как у Джонсов», «как у людей» — об этом ведь печется каждый американец, — и вот к вашим услугам полный набор мифов, основанных на дурно переваренных психологических теориях. Тут и «памятный портрет», запечатлевающий покойника, нашприцованного по всем правилам техники бальзамирования со щедрым применением косметики; тут и новейшая «терапия скорби», о которой трубят в похоронных кругах. Небезынтересно привести выдержку из одной инструкции по данному вопросу: «…похоронный директор — это церемониймейстер, играющий ведущую роль в спектакле. Он создает требуемую атмосферу и руководит драматическим действием, в котором выпячиваются общественные связи и обеспечивается эмоциональный катарсис (разрядка чувств) для всех присутствующих».

Вам угодно «терапию скорби»? Извольте! Но не забудьте о стоимости! По данным статистики похоронной промышленности, за один год похоронными конторами получено в среднем 708 долларов за каждые похороны, точнее, за гроб и «обслуживание», потому что остальные атрибуты, такие, как музыка, священник, кладбищенские расходы, оплачивались отдельно. Все вместе взятое составило в среднем 1450 долларов.

Известные признаки того, что американский народ начинает негодовать по этому поводу, показали поразительные отклики на статью Рауля Танли «Можете ли вы позволить себе умереть», опубликованную в «Сатердей ивнинг пост». Будто поток, прорвавший плотину, неслись отовсюду письма в редакцию журнала, в похоронные общества, в местные газеты. Их писали священники, лица свободных профессий, престарелые пенсионеры, работники профсоюзов… За три месяца с момента опубликования статьи Танли было получено шесть тысяч писем. Одни авторы делились горьким опытом знакомства с «похоронными директорами», другие интересовались, как организовать на общественных началах похоронные конторы, и все в один голос сетовали на то, «как чудовищно дорого стоит умереть».

Время от времени какой-нибудь деятель похоронной промышленности возьмет да и выболтает секреты своих коллег. Так было с У. У. Чемберсом, веселым гробовщиком из Вашингтона. Этот человек, поднявшись собственными усилиями из низов, создал целую похоронную империю, оцениваемую в миллионы долларов. Вызванный в комиссию конгресса для дачи показаний, он заявил:

— Похоронное дело строится на системе вымогательств, самой хитроумной на свете. Твердых цен здесь не существует, каждый придерживается одного правила: дери, сколько можешь и где можешь! Мои конкуренты злятся на меня за то, что я публикую свои цены, они же за шесть совершенно одинаковых похорон назначают шесть разных цен, вызнав предварительно, кто чем располагает. Известно ли вам, что некоторые из таких жуликов сдирают девяносто долларов за детский гробик, цена которому четыре с половиной доллара?

Мнение мистера Чемберса подтверждается людьми, которым приходилось пользоваться услугами похоронных контор. Один железнодорожник пишет: «Пистолета к виску они вам, правда, не приставляют, но все остальные разбойничьи приемы, несомненно, используют! На моих глазах они буквально ограбили родственников моего покойного друга — людей скромного достатка, содрав с них 1200 долларов!». Юрист из Акрона в штате Огайо сообщает: «Я давно считаю, что, пользуясь горем людей, американские похоронные бюро очищают их карманы». Плотник-пенсионер пишет неровным старческим почерком: «Я только что похоронил сестру, и гробовщик содрал с меня 900 долларов. Не понимаю, почему это обходится так дорого. Почему нас заставляют тратить по 400 долларов на гробы с серебряными ручками, пружинными матрацами и прочими ненужностями! Здесь, в Филадельфии, моя племянница уплатила 90 долларов за рытье могилы, хотя вырыли ее экскаватором…»

Катастрофу на шахте в Сентрейлии (штат Иллинойс), во время которой погибло сто одиннадцать человек, гробовщики восприняли как удачу, свалившуюся с неба. «Юнайтед майнуоркерс джорнал» с гневом отмечала, что «похоронные дельцы Сентрейлии налетели, как шакалы», и проводили жертв катастрофы в могилу, «с бессовестной жадностью выкачав у их близких почти все, что те получили в виде компенсации за потерю кормильцев».

В общей сложности похоронные конторы заработали на этой катастрофе 80 тысяч долларов. Всякий раз, обследуя, во что обходятся оставшимся в живых похороны умерших членов семьи, профсоюзы отмечают явную связь между суммой страховки или компенсации, выплаченной наследникам покойного, и счетом похоронной конторы.

Руководители профсоюзов, ведающие распределением пенсионных фондов, все чаще начинают задумываться над тем, ради кого же, в конечном счете, они стараются выхлопотать более крупную компенсацию — ради семей, лишившихся кормильцев, или ради похоронных дельцов.

«Модель № 280 отражает характер и общественное положение, ее восхитительный фасон воспринимается как формальное подтверждение жизненного успеха». Это строки из каталога «Практичная обувь для покойников» фирмы, находящейся в Колумбусе, штат Огайо. И далее: «Удобные полуботинки из лакированной кожи, а также черного, коричневого и темнокрасного шевро, со шнуровкой или резинкой». И еще: «Дамские туфли „Уютные“ с мягкими пружинящими подошвами обеспечивают ногам полный отдых, обладая при этом исключительной элегантностью». Отдел дамского белья той же фирмы предлагает для мертвых товар люкс: черную коробку с золотой надписью «Трусики, рубашечка» и нейлоновые чулки «потрясающей элегантности, на самый утонченный вкус».

Что касается гробов, то и здесь мода достигла большого разнообразия с расчетом на любой вкус. Представлены все стили: классический («на тему погребальной урны»), американский колониальный, французский провинциальный и даже футуристический — гроб «„Переходный[84], в стиле будущего“. В большой моде патриотическая тема — ее наиболее ярко отражает модель „Вэлли-Фордж“ фирмы „Бойертон“. „Назначение этой модели, — гласит реклама, — выразить упорство, силу и стойкость солдата, проявленные в исторический период, связанный в Вэлли-Фордж[85]… Теплая красота натуральной древесной структуры наилучших пород клена и искуснейшая обработка дерева придают очарование этой модели… Самый подходящий гроб для солдата, как символ американских идеалов стойкости, надежности и отваги, проявленных под Вэлли-Фордж.“

Для менее закаленного мужа — для бонвивана, весельчака, картежника, идеалом которого при жизни было тереться среди международной знати, рекомендуется „Монако“ — гроб из металла дюрасил фирмы „Мерит“, Чикаго, „с тускло поблескивающей, как морской туман, поверхностью, обитый высокосортным бархатом „Чини“ цвета аквамарина, богато простеганным внутри и собранным в широкие сборки, с большим валиком и покрывалом из того же бархата“. Реклама изображает „Монако“ на романтическом фоне тропической зелени и яркого неба Французской Ривьеры. Цена? Не дороже, чем слетать на самолете в Монте-Карло и обратно…

Зато для домоседа, не чересчур закаленного и не столь отважного, но обожающего комфорт, металлический гроб „Мэйджер кэскет компани“ теперь оборудован „пышной, как пена, постелью Красорама регулируемой высоты… Новое патентованное устройство делает ненужным кручение ручки… В результате года работы над усовершенствованием конструкции, — вещает реклама, — эта постель стала мягкой и эластичной, что исключает малейшее соскальзывание.“

Да, есть о чем порассказать! Человек, впервые познакомившийся с этими перлами неведомого мира, испытывает, вероятно, нечто похожее на то, что испытал Берналь Диас[86], попав во дворец Монтесумы. „Мы были ослеплены представившимся нам зрелищем, — вспоминал он, — и некоторые солдаты даже спрашивали, не сон ли все это…“

Чтобы демонстрировать такое великолепие, требуется соответствующая обстановка. Навсегда ушли в прошлое похоронные конторы с обыкновенной уличной витриной. Их заменили вычурные постройки в стиле французских провинциальных замков, старинных английских поместий, испанских католических миссий, византийских мечетей и загородных вилл. Подчас это смешение всех стилей: готическая часовня выстлана наимоднейшим синтетическим ковром толщиной в два дюйма, поверх которого положены персидские ковры; дверь с бронзовыми завитушками открывается в гостиную, ультрасовременный кофейный бар, отделанный кафельной плиткой и хромированным металлом. В то же время в „спальных комнатах“ преобладает светлый, воздушный шведский мотив.

Эти „спальные комнаты“ вызывают представление о чем-то типично американском. Где еще возможна такая эклектика — от средневековой архитектуры до футуристической, в сочетании с заботой о максимальном комфорте? Где еще вас ждет столь же успокоительная атмосфера тихой роскоши, такие толстые, глушащие звуки ковры, шторы до полу, умело скрытое, приятное для глаз электрическое освещение, ровная температура, регулируемая одним нажатием кнопки? Ответ подсказал мне один директор похоронного бюро, с которым я пришла потолковать о том, из чего слагаются его цены.

— Судите сами, — заявил он, — спальную комнату занимают у меня на три дня, редко когда дольше. А теперь прикиньте, сколько бы вам стоило прожить три дня в хорошем мотеле? Пятьдесят долларов, если не дороже. Правильно?

Мотели для покойников! Вот, вот, похоже! Не хватает только плавательного бассейна и телевизора!

Современный похоронный мотель открыт круглосуточно. И в своем циркулярном письме, размноженном на ротаторе, он спешит порадовать вас тем, что „похоронная профессия в Соединенных Штатах гордится тем, что в пределах наших государственных границ не найдется ни одного человека, который оказался бы, в случае надобности, отдаленным больше чем на два часа времени от дипломированного похоронного директора и специалиста по бальзамированию. Такая организация побивает даже службу тушения пожаров в нашей стране!“

Итак, покойника примчали в похоронную контору. Спектакль начинается.

„Похороны — это торжество, на котором покойник самый почетный гость и главный объект внимания. Плохо подготовленное тело, помещенное в роскошный гроб, выглядит так же странно, как молодая девушка, явившаяся на бал в дорогом туалете и с бигуди на голове вместо прически“, — пишется в учебнике „Принципы и практика бальзамирования“. А „Ди-Си-Ко“, печатный орган фирмы, торгующей похоронными принадлежностями, заявляет: „Разумеется, стимул к приобретению товаров „Люкс“ был бы значительно ослаблен, если бы тело не было гигиенически обработано и подано с наибольшим эффектом“.

Выражение „терапия скорби“ не сходит с уст похоронных дельцов, но понять его смысл было бы равносильно попытке наколоть ртуть на вилку, ибо оно никому, кроме них, не ведомо, хотя и звучит как медицинский термин. К скольким психиатрам я ни обращалась, ни один не мог просветить меня по части „терапии скорби“, ибо науке об этом ничего не известно, что, впрочем, не мешает „похоронным директорам“ и их присным рядиться под психиатров, когда выгодно. В учебнике бальзамирования сказано, например: „За работу над каждым доверенным ему объектом бальзамировщик несет громадную ответственность, так как от его искусства и заинтересованности в значительной мере зависит, облегчится или, наоборот, усилится необратимая душевная травма у всех, кому был близок усопший“.

В последние годы „терапией скорби“ стали называть, помимо „памятного портрета“, и ряд других процедур похорон. Бизнесмены сделали это выражение буквально резиновым, пользуясь им для прикрытия очень многого. Такие словечки, как „терапия траура“, „синдром скорби“, стали ходовыми на языке гробовщика. А по сути дела, самые „терапевтические“ похороны — те, которые гарантируют наибольший барыш похоронной конторе.

Владелец похоронной конторы — не единственный участник спектакля. За сценой ждут своей поживы кладбищенские корпорации, цветочные магазины, мраморщики, фабриканты склепов. И фирмы, изготовляющие гробы, у которых похоронные конторы постоянно по уши в долгу, тоже подглядывают из-за кулис, как бдительные дублеры, ожидая, когда можно будет выступить и завладеть имуществом должника, если его постигнет финансовый крах.

Участники этого спектакля отнюдь не всегда составляют дружную семью. За кулисами нередко разыгрываются скандалы, вызванные соперничеством или надувательством. В ходу обмен колкостями, резкая взаимная критика, судебные процессы… И первая тому причина — жестокая конкуренция. Но распри стараются скрывать в интересах дела, ибо представление должно продолжаться и цель у всех одна: драть с публики елико возможно, пока она в состоянии платить.

Эту мысль предельно точно выразил Герберт Стейн, вице-председатель „Нэшнл кэскет компани“ и председатель Ассоциации фабрикантов гробов: „Поскольку похоронные расходы у людей ограничены, а сама природа ограничивает количество похорон… пожалуй, единственный путь к увеличению прибылей — это умелая торговля дорогими изделиями“.

И вот фабриканты гробов решают эту сложную проблему примерно так, как фабриканты мебели, которые стараются придавать дешевой мебели столь ужасный вид, что лишь самые неимущие отваживаются ее покупать.

Конфликт между кладбищенскими корпорациями и владельцами похоронных контор носит иной характер. „Похоронный директор“, надо сказать, находится в более выгодном положении, поскольку он, как правило, первым нападет на золотую жилу. И к тому времени, когда он справляется со своей миссией, на могилу почти не остается денег, и владельцам кладбища, товар которых покупается во вторую очередь, приходится убедиться, что сливки уже сняты похоронной конторой. Директор ее сумел не только вытянуть у родственников все деньги на гроб, но и лишить их прямой связи с кладбищем, заказав дешевую могилу по телефону. Это приводит в негодование кладбищенских деятелей. Но и они не теряются. Они пускают в ход сильное оружие: продажу кладбищенских участков впрок. Теперь их коммивояжеры рыщут по городам и весям и, как ребята, ворующие яблоки в саду, стараются сорвать плод, пока он не упал еще с дерева. Они опережают противника, попадая к клиенту не на несколько часов, а, возможно, на несколько лет раньше, чем похоронная контора. Больше того, они организуют собственные бюро похоронных процессий, рекламируя это как новый тип „единых похорон“:

Существует еще один спорный вопрос: кто завладеет правом продавать склепы. Мода на склепы, несомненно, растет: 60 процентов американцев кончают тем, что переселяются в прочные прямоугольные металлические или бетонные контейнеры, цена на которые колеблется от 70 до нескольких тысяч долларов.

Торговцы склепами общительны и жизнерадостны в своей дружеской компании и даже питают склонность к своеобразным семейным шуткам: фирма „Уилберт“, например, устраивает ежегодные пикники для своего персонала, на которых подаются жареные на вертеле куры, корейка и пирожки „склепики“. Но их доброжелательство не распространяется на владельцев кладбищ, которых они неустанно таскают по судам. Судебные страсти по поводу склепов бушуют во всех уголках Соединенных Штатов: фабриканты добиваются запрета кладбищам продавать склепы. Их иски базируются на том, что кладбищенские корпорации регистрируются как неприбыльные и потому не могут заниматься торговлей. На том же основании протестуют и мраморщики, так как кладбища, изгоняя их старомодные памятники, продают теперь бронзовые таблички собственного производства. Правда, мраморщикам удается иногда добиться решений суда в свою пользу. Некоторым кладбищам было запрещено продавать памятники и какие бы то ни было мемориальные доски.

Кладбищенские корпорации наносят контрудары, всячески ущемляя интересы изготовителей склепов и памятников: то потребуют 20 долларов за провоз склепа по их дороге, то начнут доказывать, что только им принадлежит право устанавливать склепы. Они запрещают мраморщикам закладывать фундаменты для Улыбающихся Иисусов, для статуй, изображающих эмблемы Христианства и прочие символы Достоинства, Силы и Вечной Красоты, настаивая на своей монополии и заламывая притом бешеные цены.

Что означает „ПВ“? Ваш лучший друг не сможет по неведению ответить на этот вопрос. Это не средство от пота и не какая-нибудь ароматная водичка. „ПВ“ означает „Просим воздержаться“, а еще точнее: „Просим воздержаться от присылки цветов“. Некоторые люди вставляют эти две буквы в газетные извещения о смерти близких.

В отраслевых журналах цветочной торговли „ПВ“ подается как угроза, опасность, серьезная проблема, ее клянут как „злого духа“, несомненно, потому, что 414 миллионов долларов, или 65–70 процентов своей прибыли, торговцы цветами извлекают из похоронных подношений. Хранители нежнейших весенних бутонов, демонстрирующие трепетную любовь к майским ландышам, летним розам и зимним подснежникам, становятся весьма воинственными господами, когда дело касается этого вопроса. В своих кампаниях, направленных против „ПВ“, они прибегают даже к военной терминологии, употребляя такие выражения, как „отражение последних атак“, „поход“, „рассеивание наших боевых порядков“, „массированный бросок“…

Призыв организовать единый фронт против общего врага звучит в объявлении ассоциации „Цветы по телеграфу“, занимающем целую страницу во многих журналах похоронной промышленности и кладбищенского дела. Объявление учит, как бороться с „ПВ“, рисуя опасность, грозящую „похоронному директору“, если он решит дезертировать с „поля боя“. Иллюстрация, явно рассчитанная на его устрашение, изображает безлюдную часовню — незанятые скамьи, постамент без гроба и цветочные вазы без цветов. Под этой мрачной иллюстрацией подпись:

„„Просим воздержаться“. От чего?

От чего они пожелают воздержаться вслед за этим? От священника? От музыки? От всего-всего, кроме самого простейшего гроба?

Задумайтесь над этим!

И в следующий раз, когда клиент выскажет пожелание воздержаться от цветов, скажите ему, что вы и ваши друзья из цветочных магазинов служите верой и правдой тем, кто понес утрату, и понимаете их нужды тоньше, чем они сами. Психологи подтверждают, что цветы у гроба успокаивают лучше, чем любое другое средство… Рекомендуя цветы, вы стоите на прочной психологической основе“».

Кто же все эти психологи? Не относится ли к их числу, например, владелец цветочного базара «Добро пожаловать!», который в своей лекции в «Колледже похоронной науки» в Индиане внушает студентам, что «терапия скорби» требует цветочных подношений, что цветы дают выход скорбным чувствам друзей покойного?

Лица, представляющие интересы цветочных торговцев, выражают трогательную заботу о друзьях, которые могут ощутить неловкость, прочитав в газете: «Просим воздержаться». Они предупреждают, что такое извещение способно разрушить даже вековую дружбу. «ПВ» — это угроза не только душевному здоровью осиротевшей семьи и покою друзей, но и американскому государству в целом! Мистер Сесиль Браун, представитель по общественным связям ассоциации торговцев цветами, пишет:

«Похоронным директорам полезно кооперироваться с цветочными магазинами в борьбе с „ПВ“, дабы сохранить дух сентиментализма, присущий похоронным обычаям. Нежная чувствительность — одна из основ, на которой держится наше государство, а история показывает, какая судьба постигает те государства, которые отрешились от нежных чувств…»

В конце 50-х годов была начата широкая кампания за полное изгнание из печати малейших намеков на «ПВ». На проведение кампании было ассигновано 2 миллиона долларов в год. Сообщая о результатах деятельности ассоциации «Цветы по телеграфу», Марк Уильямс пишет: «Наш торговый и рекламный отдел провел национальное обследование проблемы „Просим воздержаться“, включив в поле зрения редакции газет, а также радио и телевизионные станции США… Оказалось, что эту просьбу печатают 75–85 процентов газет нашей страны, помещая извещения о смерти. Вооруженные такой информацией, мы смогли разослать по всем очагам опасности своих представителей, которые провели ряд совещаний с отделами объявлений в газетах, а также с руководителями похоронных контор…»

Посещая «очаги опасности», представители, что называется, ходили с козырей: они дали объявления в 70 газетах по 85 строк каждое, а в «Америкен фьюнерал директор» повторили его шесть раз по совершенно явной причине! Результаты не замедлили сказаться: уже в 1959 году секретарь-распорядитель общества американских торговцев цветами сделал заявление, что «при финансовой помощи ассоциации „Цветы по телеграфу“ агенты посетили 241 город и 199 редакций газет, издающихся в этих городах, которые дали слово не печатать фразу „Просим воздержаться от присылки цветов“».

Через некоторое время было проведено вторичное обследование. В отчете, сделанном лидером цветочной торговли, говорилось: «Обследование выявило также, какие газеты держат свое слово», — и дальше следовала угроза, что те, кто его нарушил, будут «призваны к порядку».

В связи с этим мне захотелось узнать, как отнесется какая-нибудь газета Сан-Франциско (давшая обещание цветочным торговцам) к просьбе поместить извещение о смерти, содержащее запретные слова. Я позвонила по телефону в отдел объявлений одной из ведущих газет, и меня соединили с «мисс Черной» (потом я узнала, что это не настоящая фамилия: все сотрудницы, принимающие извещения о смерти, повсюду зовутся так). Я сказала «мисс Черной», что звоню по поручению приятельницы, у которой умерла мать, и меня просили поместить извещение в газете.

— В тексте должно быть сказано: «Просим воздержаться от присылки цветов», — предупредила я.

— Мы так не пишем, — быстро возразила она, — не лучше ли сказать: отдаем предпочтение пожертвованиям в память об усопшей или памятным подаркам?

— Нет. Семья покойной не хочет при подобных обстоятельствах просить пожертвования на благотворительные цели. Кроме того, покойная оставила точный текст извещения о ее смерти, где указано: «Просим воздержаться от цветов».

— Извините, сударыня, — растерянно ответила «мисс Черная», — это противоречит нашей политике. Нам не разрешено принимать объявления, способные кого-нибудь или что-нибудь унизить.

— Но здесь ни для кого нет ничего унизительного!

— Это унизительно для цветов?

Все мои уговоры и слова о свободе печати и правах личности ни к чему не привели. Я позвонила начальнику отдела, но и тот оказался неумолимым.

— Мы не можем поместить такое извещение, — заявил он, — если мы это сделаем, торговцы цветами оторвут нам голову?

Я позвонила еще в несколько газет, но везде получила похожий ответ.

В сентябре 1960 года скончалась теща президента Эйзенхауэра, и на ее похоронах был только крест из белых гвоздик от президента и единственный букет от ближайших родственников. Газета «Вашингтон пост» сообщила: «Президент и миссис Эйзенхауэр просят не присылать цветов, предпочитая пожертвования на благотворительные цели» («Нью-Йорк таймс», однако, почему-то не поместила эту часть заявления). Торговцы цветами сочли себя уязвленными до глубины души. Их предводители мгновенно мобилизовали все силы, чтобы заставить печать, радио и телевидение скрыть пожелание президента Эйзенхауэра. Журнал «Флористе ревью» впоследствии комментировал это происшествие на своих страницах следующим образом: «…многие газеты, радиокомпании и телевизионные компании придерживались политики не принимать лишь те извещения о смерти, которые содержат слова: „Вместо цветов предпочитаются пожертвования“. Ассоциация сочла своим долгом лишний раз им напомнить об этом принципе. Руководство ассоциации торговцев цветами по-прежнему делает все возможное для ликвидации губительных последствий непреднамеренной бомбы президента Эйзенхауэра, разорвавшейся в нашей промышленности». Далее выражалась благодарность «всем владельцам похоронных контор, которые активно поддержали торговцев цветами в столь критический момент».

«За последние 20 лет в похоронной промышленности произошло множество революционных перемен. За этот период достигнут более значительный прогресс, чем за предшествующие 200 лет. Ныне мы переживаем эру беспрецедентного развития нашей промышленности благодаря прогрессивным методам, новым материалам и воспитательной работе», — пишет «Концепт, журнал конструктивных идей для кладбищ». Золотые россыпи скрыты под этими зелеными лужайками и плещущими фонтанами, величественными мавзолеями и бронзовыми памятниками, под этими мемориальными музеями и магазинами подарков! И журнал, в самом названии которого гремит гром прогресса, раскрывает перед своими читателями, каковыми являются пять тысяч владельцев действующих в США кладбищ (а всего их девять тысяч), секрет того, как наилучшим образом добывать это золото и превращать в капитал.

Кладбище как коммерческое предприятие — продукт нынешнего века. Удачное стечение обстоятельств делает кладбище фантастически прибыльным коммерческим предприятием. Свобода от налогов, выгодное использование дешевой земли, которую можно бесконечно дробить на участки, доходы от продажи могил впрок и от взносов на так называемый вечный уход — все это позволяет накапливать громадные капиталы для прибыльных инвестиций. При таком благоприятном положении поистине нет границ использованию конструктивных идей.

1500 могил на один акр (0,4 га) сегодня уже относится к устаревшим нормативам, предусматривавшим памятники, ныне вышедшие из моды, а также сохранение 15 процентов площади для дорожек и расстояния между могилами, дабы некоторые почтительные, щепетильные люди не были вынуждены топтать соседние могилы, навещая могилы своих близких. Современный «садовый» тип кладбища, порожденный одной из самых конструктивных идей, покончил с этой напрасной потерей площади, ликвидировав все проходы (кроме «Дорожек славы», ведущих к музею и магазину подарков) и запретив установку памятников. Могилы теперь тянутся сплошными, непрерывными рядами. Памятники заменены стандартными бронзовыми табличками, торчащими прямо из земли, — тоже конструктивная идея, позволяющая кладбищенским дельцам хорошо зарабатывать на их продаже.

Одно «садовое» кладбище в Лос-Анджелесе размещает на акре земли 2842 могилы. Другое, в том же городе, подсчитало, что может «засеять» каждый акр еще гуще–3177 могилами.

Предрассудки, существующие в мире живых, нашли отражение и в загробном мире: там тоже практикуется расовая дискриминация. В тех штатах, где некоторые изменения продиктованы решениями суда, они отразились и на кладбище. Агент по продаже могильных участков, подражая своему коллеге, продающему участки для постройки домов, обычно отвечает на этот щекотливый вопрос, что его учреждение сумело обойти решение суда. Я спросила об этом представителя кладбища «Форест-лоун», и он заявил мне: «Прежде специальный параграф запрещал нам принимать негров, но теперь таковой вычеркнут. Однако у нас по-прежнему нет ни одного негра, — поспешил он заверить меня. — Им и самим приятнее находиться среди своих».

Никакое хитроумное планирование максимального использования земли не помогло бы кладбищенским дельцам, если бы они не ввели массовую продажу могил впрок. Целые армии агентов прочесывают теперь города, улицы, дома и квартиры. Одно из самых выгодных мероприятий в истории торговли — продажа могил впрок — положило начало бурному росту современного кладбищенского бизнеса. Только за один год более трех миллионов благополучно здравствующих американцев обеспечили себя могилами на будущее. Недалеко то время, когда каждый живой американец станет обладателем собственной могилы или же, по меньшей мере, будет оплачивать таковую в кредит…

Продажа могильных участков и бронзовых табличек — это волнующая умственная работа, полная романтики современной «золотой лихорадки» и побед на новых рубежах. Заражающая жизнерадостность, бодрость духа и увлекательность, пронизывающие энергическую прозу «Концепта» и «Америкэн семетри», резко контрастируют с мрачными пророчествами и праведной жертвенностью, наполняющими профессиональные журналы «похоронных директоров».

«Журнал конструктивных идей» рассказывает, например, о потрясающем успехе «мемориального парка Милилани», близ Гонолулу, где за четыре недели была выручена от продажи могил в рассрочку баснословная сумма — 1 090 408 долларов!

Барыши от продажи могил и бронзовых табличек позволяют переманивать коммивояжеров, торгующих другими товарами: энциклопедиями, предметами домашнего обихода, автомашинами, а также страховых агентов. И тем не менее людей, по заявлению «Концепта», все же не хватает. Отдел объявлений в «Америкэн семетри» пестрит сказочными посулами: «Коммивояжер! Проведите лето в дачной местности в штате Мэн, попутно зарабатывая деньги! Рыбная ловля, охота, катанье на лодках. Пишите, телеграфируйте, звоните по телефону: „Мемориальный парк Грейс-лоун…“» Или такое: «Мемориальный парк Рест-лоун создан специально для разъездного агента. Еженедельно, по средам, выплата комиссионных полностью. Наградные за каждые 10 тысяч новых клиентов. Нетронутая целина! Обязательные условия: автомобиль новейшего выпуска, опрятная внешность, искренность и правдивость».

Кстати, человеку с известным жизненным опытом требуется не больше недели, чтобы натренироваться по части искренности и правдивости в школе «мемориальных консультантов». Слушателя учат, «как добиваться допуска в дом, как проявлять рассудительность в сложных вопросах и всем своим поведением показывать, что цель его — оказать ценную услугу, а не продать что-то. Всю неделю проверяется его способность преодолевать трудности и переубеждать противящихся. В конце курса ему вручают свидетельство „Профессионального мемориального консультанта“.

Типичный прием, преподанный будущему консультанту, — показ картинки с изображением бутылки молока, под которым напечатано:

1935 года — 8 центов кварта

1962 года — 28 ««

1972 года — 58(?) ««

Иными словами, покупателю должна быть внушена мысль об инфляции. Это подкрепляется впечатляющей речью:

«Мистер Джонс, если в ближайшие годы со мной что-нибудь случится, моя супруга, благослови ее бог, обуреваемая горем, почувствует необходимость потратить много денег. Она использует средства, оставленные ей мною для спокойной, обеспеченной жизни, на покупку кладбищенского участка по инфляционной цене, показывая этим свою любовь ко мне. Вот почему я заранее связал ей руки, защитив от собственных ее чувств, а также от непрерывно растущей инфляции. Я уверен, что в этом вопросе все мужья будут со мной солидарны, не правда ли?»

Программа продажи могил впрок подвергается бесконечным вариациям и все время обогащается новыми приемами. В качестве примера новинки можно назвать кинофильмы, вызывающие «МИ», то есть «мемориальный импульс», которые демонстрируются на дому у обхаживаемых покупателей. Голливудская труппа, разыгрывающая библейские сцены по радио, снялась в ряде драм на библейские сюжеты. Агентов инструктируют: «Подчеркивайте духовную сторону! Каждое воскресенье навещайте намеченных вами лучших покупателей… Проникните в их семейный круг… Листая страницы Библии, заставляйте любимые ими главы жить. Затем, уже овладев их вниманием, приступайте к вашей теме».

За последние годы вырос новый вид торговли, специализирующейся, если можно так выразиться, на вторичном сборе урожая или, скажем, на добывании сока из однажды уже прессованного винограда. В тех районах, которые полностью охвачены предварительной продажей могил и склепов, заблаговременно продают теперь их владельцам именные бронзовые таблички.

Еще одна идея, нашедшая отклик почти у всех кладбищенских дельцов, — это «фонд вечного ухода». Наивные люди полагают, что, уплатив за склеп от 600 до 3000 долларов, а за могилу от 150 до 1500, они уже освободились от платы за присмотр. Тем не менее на стоимость могилы или склепа начисляется еще 10–20 процентов, а кое-где и 25 процентов за будущий уход. Могилы требуют ухода, это понятно, но какого особенного ухода требует железобетонный склеп — довольно трудно вообразить.

Собранные таким образом деньги хранят у себя владельцы кладбища, якобы в качестве дарственного фонда, гарантирующего вечный уход за могилами. Гарантия, явно нереальная! И все-таки имеющая магическую силу продажа могил впрок помогла образовать колоссальные капиталы, предназначенные для этой цели. Более тысячи кладбищ владеют фондами «вечного ухода» свыше 100 тысяч долларов, а более пятидесяти — свыше миллиона. Общая сумма этих фондов в США перешагнула ныне за миллиард долларов.

Такой миллиардный фонд, который может быть инвестирован по усмотрению владельцев; служит мощным политическим оружием. Недавно, после того как махинации с этими фондами вызвали общественный скандал, законодательные палаты штатов постановили учредить официальный контроль за тем, на какие цели инвестируются капиталы кладбищ. Могущественные кладбищенские «лобби» (предмет зависти «похоронных директоров», не имеющих подобного веса в законодательных учреждениях!) сумели добиться в большинстве штатов отнюдь не обременительных законоположений, причем в некоторых штатах регулирование фондов «вечного ухода» поручено почтенной комиссии, состоящей исключительно из владельцев кладбищ…

Насытив общину могилами, склепами и памятниками впрок, учредив «фонд вечного ухода», которым можно распоряжаться по собственному усмотрению, что еще предпримет, пользуясь привилегиями, кладбищенский делец для своего дальнейшего обогащения? Тот, кто уже кое-что понял, пожалуй, не будет удивлен, узнав, что дальновидные лидеры промышленности успели и над этим подумать и предложили решение: отныне будут продаваться впрок не только могила и именная табличка, но и гроб, и цветы, а также заблаговременно приниматься заказы на катафалк и похоронные принадлежности. Но это еще не все. Владелец кладбища, способный «мыслить конструктивно», добавляет к перечню своих услуг устройство свадеб. Он, кроме того, организует радиопередачи пасхальной заутрени и выступления самодеятельных хоров на рождество, открывает музеи, устраивает художественные выставки, лекции, экскурсии для школьников — все ради привлечения новой клиентуры. Ибо, как заявил исполнительный секретарь Американской похоронной ассоциации Дональд Сейгер, «современное понятие ответственности включает многие услуги, которые убеждают нас, что символы смерти и скорби так же устарели, как представление о том, что кладбище должно служить лишь местом вечного покоя для мертвецов».

«Мемориальный парк Форест-лоун» в Южной Калифорнии — самое крупное из всех бесприбыльных кладбищ, и создавший его Губерт Итон, Мечтатель, Строитель, Изобретатель Мемориального Импульса, — бесспорно, должен считаться дуайеном кладбищенских деятелей. Пожалуй, ему больше, чем любому другому лицу, обязано современное направление похоронной промышленности.

На территории «Форест-лоун» много церквей — от миниатюрной шотландской молельни с ее нелепо-неуместным ковром, сплошь застилающим пол, до громадных, величественных храмов; много и других строений, в том числе Большой колумбарий, отделанный в патриотическом духе, с Площадью почета, Историческим залом, Мавзолеем свободы и Залом патриотов.

— Надо быть обязательно американским гражданином или дать письменную клятву лояльности, для того чтобы попасть в Зал патриотов? — спросила я гида.

— Нет, сударыня, — ответил он. — Любой может быть здесь похоронен, если только у него хватит денег.

Бродя среди Шепчущихся сосен, Вечной любви, Ласкового света и Страны младенцев, я узнала, что все эти секторы разделяются по цене могил. Средняя цена–434 доллара 50 центов — установлена в Мирном приюте, подороже ценится Торжествующая вера–599 долларов 50 центов и еще дороже — Вознесение, где могила обходится уже в 649 долларов 50 центов. Дешевле всех — Братская любовь, хотя, надо сказать, и этот товар здесь дороговат–308 долларов! К каждой из этих сумм следует добавить 10 процентов и «фонд вечного ухода», 89 долларов за рытье и засыпку могилы и от 70 до 145 долларов за ее цементирование. Для лиц с более утонченными требованиями существуют Сады воспоминаний, которые постоянно на замке для посторонних, и только владельцу могилы вручается Золотой ключ от калитки. Тут уже затраты превосходят все мыслимые границы!

Все похоронные деятели постоянно твердят друг другу о необходимости соблюдения этики (и не просто этики, а самой высокой!), об отзывчивости, прямоте характера, высоком нравственном уровне, моральной ответственности, искренности, высокой репутации. Они заклинают друг друга быть откровенными, дружелюбными, исполнительными, вежливыми, спокойными, достойными и приятными в обращении, желающими добра людям; уметь хорошо слушать, грамотно говорить, не проявлять грубости, вступать в члены масонских организаций и «Рыцарей Колумба», торговых палат, бойскаутских обществ, родительских комитетов в учебных заведениях; участвовать в сборах средств на нужды общины, быть любезными в обращении с клиентами и подчиненными и, уж само собой разумеется, не давать своим поведением повода для осуждающих разговоров и скандалов. Короче говоря, они жаждут быть достойными уважения и любви, что свойственно каждому человеческому существу.

Так-то оно так, но едва вы начинаете под влиянием литературы, имеющей гипнотическое воздействие (хотя бы в силу своей частой повторяемости), приходить к выводу, что это очень славные люди, как в глаза вам бросаются следующие строки в «Мортюари менеджмент»:

«Вы должны относиться к похоронам ребенка с момента его смерти до засыпки могильного холмика как к „драгоценной возможности“ для установления хороших отношений и сохранения духа сентиментализма, без чего немыслимо существование нашей профессии».

Или вы прочтете другое поучение в «Нэшнл фьюнерал сервис джорнал».

«На привычки покупателей имеют сильное влияние зависть и среда, в которой человек находится. Не упускайте из виду этих двух важных факторов, когда вы делаете предварительный подсчет покупательных способностей любого семейства. Зависть того же происхождения, что и тщеславие… Ни в чем не отставать от Джонсов — вот основное кредо… Подчас достаточно сказать: „Точь-в-точь такой же гроб заказали у нас Джонсы“, и вам обеспечена продажа гроба весьма прибыльной категории».

Так кем же прикажете их считать — образованными специалистами, сохраняющими высокий уровень профессиональной этики, или грязными торгашами, наживающимися на горе и душевных муках тех, кого постигла тяжелая утрата?!

История применения комитетов по изучению восходит ко временам Адама и Евы и берет начало в дискуссии между Евой и змием по вопросу о последствиях вкушения от плода с древа, произраставшего посредине Эдемского сада. По мнению некоторых ученых, уделивших немало времени историческим разысканиям, следующей важной стадией в развитии процесса комитетотворчества стало решение «потомства сыновей Ноевых» построить башню высотою до небес. Как полагают осведомленные теологи, тогда был создан комитет для изучения вопроса о выполнимости этого плана, еще один комитет по выбору строительного участка и третий комитет по разработке программы использования стройматериалов: кирпича, камня и извести. Однако высшая инстанция, судя по всему, не санкционировала проект, и комитеты были распущены. Принятые меры: смешан язык, чтобы ни один не понимал речи другого.

Отсюда и пошло увлечение людей комитетами, санкциями, бюрократическим бормотанием.

Ныне почти немыслимы такие меры, которые могли бы быть приняты без привлечения к этому какого-нибудь комитета. Все известные организационные формы, в рамках которых мы трудимся, развлекаемся или, скажем, исповедуем религию, опутаны бюрократической красной тесьмой комитетской деятельности. Плановые комитеты, бюджетные комиссии, мандатные комиссии, комитеты по украшению, комитеты по питанию и так далее, и так далее, без числа. Поистине нет у динамичной бездеятельности лучшей помощницы, чем комитетская процедура!

При всем многообразии форм современных комитетов они остаются по существу все тем же изначальным комитетом, известным издревле. Как-то раз один политик на востоке Техаса, ораторствуя перед толпой, показал ей стеклянную банку, в которой сидел большой таракан. К спинке таракана были приклеены клочки шиншиллового меха. И хотя оратор в изысканных выражениях восхвалял свою шиншиллу, она оставалась все тем же тараканом. Сегодня правительственный аппарат кишмя кишит президентскими специальными комиссиями и комитетами экспертов с самыми благозвучными названиями.

Комитеты по изучению — это излюбленное орудие бюрократа, с помощью которого он предотвращает принятие решений, которые могли бы прибавить ему работы, создать для него затруднения или иметь какие-либо другие нежелательные последствия. Когда общественные дискуссии приобретают чрезмерно эмоциональный характер и начинают угрожать покою бюрократии, бюрократическое руководство может просто-напросто спихнуть спорный вопрос на изучение в комитет. При этом бюрократ, как это чаще всего бывает, вовсе не заинтересован в получении каких бы то ни было серьезных рекомендаций; его ведь интересует совсем другое — найти приемлемый способ оставить вопрос в нерешенном и не причиняющем беспокойства состоянии, покуда не улягутся общественные страсти. Бюрократ, создающий комитет, отнюдь не должен раскрывать членам комитета свою действительную цель, но он может использовать членов комитета в качестве: 1) рупора, призванного обратить внимание общественности на искреннюю озабоченность бюрократа данной проблемой; 2) буфера между бюрократом и широкой публикой; 3) узаконенного средства для создания оттяжек, задержек, проволочек и вообще для максимальной отсрочки решения.

В наши дни в федеральном правительственном аппарате насчитывается примерно 850 групп по изучению, являющихся эффективными инструментами оттягивания всякого дела. Подобные группы могут развиться во временные комиссии. Временные комиссии могут развиться в постоянные агентства или в бюро внутри агентств, а неотложная проблема может оказаться преобразованной в долгосрочную неотложную программу.

Комитеты могут осуществлять свою деятельность через ряд подкомитетов, но наиболее широкие возможности набраться опыта по части волокиты предлагают бюрократу межведомственные и междепартаментские комитеты. Представители, заседающие в таких комитетах, не могут, понятно, связывать свои ведомства обязательствами, не проконсультировавшись с руководством ведомства. Это создает благоприятнейшие условия для оттяжки принятия решений. Когда же в конце концов выносится предварительное решение, оно, разумеется, обязательно облекается в осторожные формулировки «соглашения в принципе». Столь гибкая резолюция позволяет бюрократу маневрировать, добиваясь максимально престижного поста для себя буквально до последней минуты существования межведомственного комитета. При умелом подходе бюрократ может сделать из своего назначения в межведомственный комитет пожизненную карьеру.

После того как доклады комитетов по изучению будут рассмотрены комитетами по рассмотрению, а доклады комитетов по рассмотрению будут обследованы комитетами по обследованию, доклады комитетов по обследованию должны быть скоординированы комитетами по координированию. Полный выбор согласованных резолюций призван обеспечить должную эскалацию процесса откладывания решения, этой основы основ динамической бездеятельности.

Визы и санкции бывают двух родов: непосредственные и многоступенчатые. Непосредственные санкции оставляют кое-какие возможности для волокиты, но совсем мало возможности для отмены решений. Ведь непосредственная виза представляет собой единичный акт, не связанный с предыдущими санкциями других бюрократов. Например, если преподаватель должен получить разрешение руководителя кафедры на покупку коробки канцелярских скрепок и если для этого не требуются никакие другие разрешения, мы имеем дело с простой, непосредственной санкцией.

Примером другой разновидности непосредственных санкций может служить случай делопроизводителя, которому нужно приобрести набор канцелярских принадлежностей для архива. Делопроизводитель должен получить визы директора учреждения, начальника отдела и помощника финансового ревизора, но ни одна из этих трех санкций не зависит от наличия предварительной санкции одной из двух остальных санкционирующих инстанций. Простое отношение (испрашивающий санкцию — налагающий санкцию), не предусматривающее требование многоступенчатости, является сравнительно малоэффективным средством задержки принятия решений.

Многоступенчатые санкции — это также санкции, которые требуют соблюдения строгой очередности при их получении. Скажем, преподавателю университета где-нибудь на Среднем Западе, который пожелает съездить в Денвер на важную конференцию работников просвещения, возможно, потребуется разрешение на эту поездку семи различных инстанций. Прежде всего ему, по-видимому, придется заручиться разрешением руководителя своей кафедры. Во-вторых, ему понадобится разрешение декана, затем — разрешение заместителя ректора университета по учебной части. Окончательным разрешением со стороны университетского начальства должна стать виза ректора университета — если только ректор не решит, что финансовый ревизор должен поставить на форме с просьбой о разрешении поездки печать, удостоверяющую, что средства на поездку имеются.

После этого, вероятно, потребуется санкция казначея штата, но все предыдущие санкции будут недействительными, пока, в соответствии с установленным законом предписанием, просьбу не утвердит, поставив свой гриф, губернатор штата.

Если декану случилось уехать в другой город на другую конференцию и наш профессор физически не может добыть его подпись, плакала его поездка на важную конференцию: заместитель ректора по учебной части не наложит свою санкцию без визы декана. Конечно, если декан успеет вернуться вовремя, многоступенчатая процедура наложения санкций может возобновиться, начиная с этой инстанции и дальше в порядке возрастания.

В Пентагоне, государственном департаменте и международных агентствах обычным явлением считаются многоступенчатые процедуры санкционирования, предусматривающие последовательное наложение от пятнадцати до двадцати виз. Благодаря многоступенчатым санкциям удается отсрочивать принятие решения иной раз на полгода, особенно если привлечь к этой процедуре генеральный совет.

Вот почему пробюр[87], кровно заинтересованный в устранении всякой поспешности при принятии решений, должен всячески содействовать наращиванию многоступенчатости в процедуре санкционирования.

Во имя сохранения статус-кво и придания надлежащей роли динамической бездеятельности как фактору, обеспечивающему уклонение от дела и оттягивание решения, бюрократы Америки должны благоговейно оберегать комитетские процедуры и механизмы санкционирования.

Смелое непринятие решений, динамическая бездеятельность, уклонение от дела, бормотание с прицелом на создание комитета, руководство с помощью нюха — такова основа той драпировочной ткани, которую мы, американцы, по всей вероятности, используем в конце концов как занавес у своего ложа. Поплотнее задернув его, мы сможем погрузиться в приятные сны.

Широко распространена практика выбора комитетом консультанта, чьи взгляды известны и, следовательно, могут совпасть со взглядами членов комитета. В этом случае рекомендации консультанта придают дополнительный вес и авторитет решениям комитета. Они же могут сыграть впоследствии роль объективного буфера, призванного оградить комитет от критики.

Использование консультантов, которые заведомо скажут вам именно то, что вы хотите услышать, является известным бюрократическим приемом, которому можно присвоить название «эхосультирование». Обычно процедура эхосультирования осуществляется методом согласоанализа. Консультант может превратиться в эхосультанта, если на него падет выбор людей, знакомых с его профессиональной работой. В таких случаях он может выступить в роли эхосультанта, сам того не ведая. Однако бывают и другие случаи, когда профессионального эхосультанта, владеющего методом согласоанализа, избирают в результате тщательного обсуждения всеми заинтересованными сторонами. Комитеты по подбору кандидатур на председательские должности обычно прибегают к услугам эхосультантов как в процессе выработки критериев, так и при окончательном выборе председателя.

Преуспевающим педбюрам (то бишь бюрократам от педагогики) не пристало тратить свое драгоценное время, познания и ораторские таланты на такие явные излишества, как занятия со студентами. Педбюры должны «публиковаться»; они должны постоянно разъезжать, выступая то в клубах разных обществ, то на собраниях родительско-студенческо-преподавательских ассоциаций, то в теледискуссиях. Их долг — возделывать ниву субсидируемых фондами и государством исследований в надежде пожать богатый финансовый урожай для дальнейшего проведения исследований, ориентированных на получение субсидий, и для подготовки дальнейших публикаций, ориентированных на служебное повышение. На подобных качествах педбюров держится движение за бюрократию и братство бюрократов.

Хотя сохранение должностей помельче с грехом пополам гарантируется законом, влиятельные посты прямо на корню закупаются политическими претендентами, лидерами партий, кадровиками, ведающими административным персоналом конгресса, и специалистами из Белого дома, занимающимися назначением отзывчивых кандидатов на тепленькие местечки.

Прейскурант для желающих приобрести высокие посты (официально он называется по-другому) выпускается после победы на выборах новой администрации в виде издания для внутреннего пользования. Ревниво оберегаемый и тщательно изучаемый как искателями должностей, так и назначающими на них, этот прейскурант перечисляет руководящие посты во всех правительственных департаментах и агентствах. По сути дела, сей прейскурант содержит перечень высоких должностей, которые в первую очередь могут стать объектом домогательств, с указанием сроков, когда их можно заполучить, размеров жалованья и прочих сведений, представляющих интерес для политических лидеров, «облеченных доверием» народа.

Еще до издания прейскуранта теплых местечек, предназначенного для избранных, и задолго до церемонии введения в должность нового президента в Вашингтон стекаются опытные участники политической игры. В глазах у них — упование, в позах — решимость, в руках — список своих заслуг, явившихся вкладом в политическую победу.

Однако ко дню вступления президента в должность к этим бывалым ловцам чинов присоединяются тысячи и тысячи политических новичков, которые тоже пытаются залучить в укромный уголок своего сенатора или конгрессмена и уговорить его посодействовать назначению просителя на какой-нибудь высокий пост. Новички с теплотой и ожиданием во взоре напоминают победившему кандидату, как они обменялись рукопожатием в начале его кампании. И долго еще продолжают они бесцельную погоню за ответственной и престижной должностью.

А в это время опытные политиканы и представители торгово-промышленных и профессиональных организаций, разумеется, уже составляют тексты коммюнике для печати, в которых поздравляют новую администрацию, назначившую их человека. Сенаторы и конгрессмены поддерживают постоянный контакт с политическим руководством избирательной кампании в малоизвестных широкой публике служебных кабинетах избранного, но еще не вступившего на пост президента. Там они действуют плечом к плечу с членами национального комитета партии, председателями партийных организаций штатов и крупнейшими вкладчиками в фонд избирательной кампании.

Такова общая картина, на фоне которой профессиональный бюрократ энергично и скрытно, отчаянно и стоически старается укрепить свои собственные связи с партийными боссами — непоколебимыми поборниками новой администрации. Вот тут-то и должно проявиться умение пробюра уцелеть, несмотря ни на что.

Методы, применяемые пробюрами для того, чтобы уцелеть в ходе болезненной ломки, которой сопровождается смена администрации, столь же многочисленны и многообразны, сколь многочисленны и многолики сами пробюры. Поэтому прилагаемый перечень следует рассматривать не как исчерпывающий свод руководящих указаний, а как список проверенных приемов, которые могут быть взяты на вооружение в их настоящем или модифицированном виде пробюрами, стремящимися уцелеть.

1. Бюрократы низшего ранга могут безопасно отсиживаться на своих местах, ничего не предпринимая до тех пор, пока им не удастся узнать, кто будет их новым начальником. Ибо главной мишенью политических заправил становится дичь покрупнее — высокопоставленные бюрократы.

2. Если у высокопоставленного пробюра возникнут приватные сомнения относительно того, останется ли его партия у кормила правления, он должен заранее подготовить основу для перевода своей должности в категорию, пользующуюся защитой закона о гражданской службе. При тщательно организованной и своевременно проведенной операции по переводу занимаемого им поста из одного разряда в другой пробюр, быть может, сумеет удержаться при смене администрации, но ему, возможно, придется довольствоваться после этого должностью рангом пониже. Однако ведь главная цель пробюра — это уцелеть.

3. Пробюр должен, если представится такой случай, добиться своего назначения в департаментский комитет по передаче полномочий новой администрации. Такой комитет находится под руководством сил, одержавших победу на выборах; поэтому, воспользовавшись благоприятной возможностью продемонстрировать свою компетентность, рассудительность и преданность интересам департамента, пробюр получит шанс удержаться на своем посту или войти в новую команду. Как правило, члены комитета по передаче полномочий заботятся о своих собратьях по комитету.

4. Пробюру следует составить полный реестр своих связей с партией, победившей на выборах. Надо внести в него всех друзей, принадлежащих к этой партии, и прежде всего тех (если таковые имеются), кто был политически активен и имеет официально зарегистрированные заслуги перед победившим кандидатом. Особенно полезными могут оказаться связи в конгрессе.

5. При каждом удобном случае пробюр должен показывать, какой он незаменимый специалист: ссылаться на свой многолетний опыт, владение профессиональным жаргоном и т. д. и т. п. Знание административных правил своего департамента дает пробюрам дополнительный шанс. Некий выдающийся руководитель одного специализированного фонда однажды заявил: «Если не можете поразить их своими блестящими способностями, ошеломите их чем-нибудь другим».

6. В период смены власти пробюр может счесть целесообразным заполнить анкету (форма 171), с тем чтобы иметь возможность сразу же вручить ее какому-нибудь работнику отдела кадров или вышестоящему начальнику, если вдруг ему неожиданно подвернется должность, назначения на которую он добивался месяцами.

7. При неблагоприятной обстановке пробюр, возможно, сочтет за благо перевестись в оперативный отдел, работающий где-нибудь в другом месте. Здесь он не будет мозолить глаза кому не надо и может рассчитывать на то, что о нем позабудут. Если же пробюр служит в центральных учреждениях в Вашингтоне и не имеет возможности перевестись в оперативный отдел вне столицы или на какой-нибудь международный пост, ему рекомендуется быть тише воды, ниже травы. При смене администрации пробюр не должен высовываться.

Перемены в руководстве крупной корпорации или даже маленькой фирмы чреваты, по существу, совершенно такими же опасностями для должностных лиц, какими характеризуется смена администрации в федеральном правительстве. Каждый пробюр должен вооружиться своим собственным списком факторов, помогающих уцелеть, но, возможно, ему пригодятся предлагаемые ниже рекомендации.

1. Составьте список своих друзей среди акционеров, выступающих за смену руководства, а также список друзей своих друзей. Воспользуйтесь обоими.

2. Займитесь поисками малоизвестных фактов о новом начальнике и главных его помощниках: сферы личных интересов, хобби, театральные вкусы и т. д. Воспользуйтесь ими.

3. Если создается комитет по передаче полномочий, постарайтесь стать членом этого комитета. В том случае, если вам не удастся стать полноправным членом, устройтесь на какой-нибудь административный пост рангом пониже. Это даст вам возможность проявить готовность к сотрудничеству, а главное, наглядно продемонстрировать свою компетентность и преданность интересам компании.

4. Пробюру — служащему корпорации, не сумевшему пристроиться в том или ином качестве при комитете по передаче полномочий, рекомендуется ознакомиться с новейшей терминологией и последними веяниями в области его специализации. Применяя к месту и не к месту эту терминологию и оперируя всеми атрибутами своей профессии, пробюр может с успехом выдавать себя за незаменимого специалиста.

5. Поддерживайте непрерывную циркуляцию бумаг через ящики для входящих и исходящих документов. Если поток служебных бумаг недостаточно интенсивен для того, чтобы создать видимость кипучей деятельности, пробюр должен сам позаботиться о его усилении. Так, он может написать ряд индивидуально отпечатанных циркулярных писем клиентам и друзьям по какому-либо ничего не значащему деловому вопросу или же разослать просьбы о высылке каталогов и фирменных бюллетеней по адресам, указанным в промышленных журналах.

6. Позаботьтесь о том, чтобы вам чаще звонили по деловым вопросам. Достигается это посредством обычной процедуры наведения справок. За время, когда остальные сотрудники уходят на обед, пробюр должен организовать как можно больше ответных телефонных звонков. Поскольку люди, которым вы позвоните в обеденный перерыв, по всей вероятности, тоже ушли обедать, попросите передать им, чтобы они вам позвонили потом.

7. Составьте рабочий документ о том, каким образом следовало бы изменить (в целях усовершенствования!) ваш круг обязанностей, с тем чтобы они лучше соответствовали изменившейся структуре компании. Подачу этого документа надлежит тщательно подготовить и спланировать, но вручить его начальству надо в самой непринужденной манере.

8. До тех пор, пока пробюр не сориентируется в новых тенденциях кадровой и административной политики, ему рекомендуется держаться как можно незаметней. Ведь основное правило, которым надлежит руководствоваться, когда возникнет некоторая неясность в отношении того, в какой степени пробюр должен быть виден и слышен, гласит: «Если сомневаешься — стушуйся».