В оформлении обложки использована иллюстрация:

© Маши Янковской

Во внутреннем оформлении использованы фото и иллюстрации:

© Маши Янковской, Александры Абашевой, Анны Аристовой, Константина Зудова, Светланы Видер, Сергея Мисенко

© Маша Янковская, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Книга основана на реальных событиях и соответствует жанру автобиографической, однако всё изложенное является личным мнением автора и его версией правды. Персонажи и описываемые события вымышлены, а любые совпадения случайны.

Я рисую себя и пишу про себя. И я очень долго росла, чтобы этого не стесняться. Так же долго, как осознавала, что это может быть интересно кому-то кроме меня. Это не попытка отождествиться со своим искусством, а признание невозможности разотождествиться с ним.

Книга – это явление. И личность автора не столь важна для жизни книги. Но автор проявляется через текст, демонстрируя себя и свои недостатки (не только достоинства). Даже в романе он то и дело проявляется через характеры персонажей.

В автобиографии его ещё больше. А в мемуарах вообще один сплошной автор. Он – причина появления книги, и все литературные премии достаются ему, но автор же и ахиллесова пята. В книге можно заменить всё – сюжет, стиль, обложку, – но никогда не заменить автора. Жанр мемуаров в этом смысле самый коварный, потому синопсис всегда один: родился, учился, добился… – и он непосредственно связан с судьбой автора. А значит, нужны не только серьёзные литературные способности, чтобы это красиво упаковать, но и личность, достойная внимания.

Я придумала написать психологическую автобиографию, признаться в том, о чём обычно все молчат, и рассказать, как я с этим успешно или неуспешно справлялась. Декорации не так важны, скорее важен путь преодоления препятствий. В описании этого пути каждый читатель сможет увидеть своё отражение и найти параллели – как сейчас говорят: «Мне откликнулось!» И это ценно в случае со мной. Потому что выделиться с помощью мемуаров, чтобы все сказали: «Какая у неё удивительная жизнь», мне неинтересно. Интереснее показать обычную жизнь во всей её многогранности.

Я не стремлюсь, чтобы читатель лучше узнал меня, но надеюсь, что благодаря этой книге каждый из вас лучше узнает себя. Я буду расставлять акценты в тексте, как мастер акупунктуры расставляет иглы, чтобы воздействовать на нервные окончания. Есть риск, что некоторые главы покажутся неприятными, но в этом и заключается целебный эффект данного произведения. Как мне уже сказали первые читатели, эта книга терапевтическая. Пусть так и будет.

Пару слов о её структуре. Книга представляет собой алфавит, по которому идут названия отдельных глав-эссе. Каждая самодостаточна, и можно начинать с любой, но рекомендую всё же читать их по порядку. Повествование разбито на несколько частей.

Линия реализации проходит по главам «Глянец», «Искусство», «Муза», «Призвание», «Художник», «Чистый холст»; линия любви и отношений – это главы «Женщина», «Зависимости», «Любовь», «Отношения», «Страдание», «Я 2.0»; детство и подростковый возраст описываются в главах «Бег», «Выбор», «Деньги», «Еда», «Целостность», «Эгоизм». Всё остальное, что не перечислено, обрамляет эти три основные линии, но менее важным от этого не становится. Если любезный читатель захочет перечитать книгу по второму разу, то я бы на его месте попробовала сделать это по частям.

У меня ещё нет такой популярности, чтобы миллион людей купили эту книгу ради личности автора.

Но, как вы успели заметить, я имею дерзость предполагать, что некоторые будут перечитывать её по второму разу. Потому что я художник и могу наделить её чем-то большим, как наделяю свои картины, которые впоследствии живут в информационном пространстве отдельно от меня. Это когда произведение становится известнее, чем автор, передаваясь из уст в уста, из чатов в чаты, из мемов – на стены интерьеров. Примерно то же самое я хочу для книги, хоть она и задумана как автобиографическая. Но все же надеюсь, что она круче, чем мемуары, и у меня получится разрезать пуповину между ней и собой.

Я всегда спешу сделать всё поскорей, потому что где-то в глубине души у меня сидит страх, что я упускаю «тот самый» момент. Поэтому мне свойственно рубить с плеча, совершать необдуманные поступки и резкие движения.

«Я побежала» – любимое выражение. Когда мне нужно закончить разговор с человеком, я говорю:

«Ну всё, я побежала», и быстрым шагом направляюсь в сторону… не важно в какую, главное, что теперь я одна и могу всё обдумать. То же самое я говорю, если оставляю человека навсегда, чтобы подчеркнуть, что у меня свой путь и не надо мне тут вставать поперёк дороги. В такие моменты я бываю очень цинична.

Говорят, что движение – это жизнь, хотя большинство людей знать не знают, что такое движение на самом деле. Все могут двинуть рукой или ногой, но это жизнь на уровне развития достаточно примитивном – инфузория тоже двигается. А что такое движение мысли, чувства, намерения? Всякие лайф-коучи утверждают, что вот бедные и грустные чаще лежат на диване, а успешные постоянно двигаются и что-то делают (кстати, я пишу эти строки, лёжа на диване).

Но мы-то знаем, что если бедный начнёт шевелиться, не покидая рамок своего бедняцкого мировосприятия, это ни к чему не приведёт и он останется таким же бедным. Так и я в самые скучные и бесперспективные периоды своей жизни очень много гуляла пешком.

Гуляла и понимала, что во время этой прогулки ничего не произойдёт. Фильм «Прогулка» не случится, а я вернусь домой в том же комплекте. И так день за днём, неделя за неделей, год за годом. Однако переломный момент всё-таки произошёл, и я запустила в свою жизнь волшебство. И, как ни странно, моя беготня этому поспособствовала – активизировала внутреннюю трансформацию.

Родилась я, что называется, «по залёту». Вернее, брак у родителей был по залёту, а родилась я как все. Есть фотография, на которой запечатлено, как меня забирают из родильного отделения клиники акушерства и гинекологии СПб ГМУ им. И.П. Павлова в сентябре 1988 года. Диагностировать всю нашу семью можно по одной этой фотографии. Как на линейке в школе выстроились мама, бабушки и дедушки в полном составе, папа держит свёрток в руках. Бабушки и дедушки торжествуют – это их победа. Мама уставшая.

У папы выражение провинившегося, взгляд исподлобья. Картина маслом: «Не ждали». Но несмотря на обстоятельства моего прихода, я стала для родителей настоящим подарком. Я была красивым, тихим, умным и физически здоровым ребёнком с крепкой нервной системой. А впоследствии оказалась ещё и талантливой. Бабушки и дедушки любили меня до беспамятства. Мама тоже любила, но у неё никогда не получалось выразить свои чувства. Когда она укладывала меня спать, я каждый раз спрашивала: «Мама, ты меня любишь?» И она отвечала: «Да». Если я не спрашивала, она не говорила. Сама она эти слова выдавить из себя не могла. Вот так мы и взаимодействовали. По выходным папа меня возил к бабушке, сажая на переднее сиденье своего автомобиля, потому что так удобнее было разговаривать. Мы ехали и болтали. Когда гаишники тормозили папу, задавался логичный вопрос: «Почему вы посадили маленького ребёнка вперёд?» Папа отвечал: «Ей двенадцать, она недоросток». Мне было неловко в такие моменты, и я хотела скорее вырасти.

Папа всегда искал виноватых, и это, конечно же, власть в России. Предпочитал готовиться к худшему, при этом не надеясь на лучшее. Деньги откладывались на чёрный день в долларах. До 35, как он считает, были его золотые годы, подтверждая фразой: «Я как сыр в масле катался». Потом папа очень сильно сломал ногу и ему пришлось больше месяца лежать в гипсе. После этого всё резко переклинило. Началась по жизни непруха. На тот момент папа занимался дизайном интерьеров, но, к его несчастью, на нулевые годы выпал компьютерный бум. Появилось множество дизайнеров, которые стали работать в 3D. А папа продолжал рисовать по старинке, при этом говорил, что на компьютере любой дурак сможет. В общем, уходил в отрицание. Рынок заняли более молодые и энергичные.

Но надо заметить, что любая неудача в финансах у папы стимулировала творческое развитие. Он начал писать абстрактные картины и книги. Написал шесть романов и пьесу. Увы, широкой публике его литературные произведения не были представлены, потому что и здесь папа сделал ошибку: вместо того чтобы искать издателя, он решил напечатать книги сам.

А как известно, у самиздата не такие возможности, чтобы он мог конкурировать с книжными гигантами.

Тираж рассосался по друзьям и знакомым. Я думаю, папа боялся, что книжные гиганты ему откажут. А я, читая его книги, была почему-то уверена, что они достойны продаваться по всей стране. Интерьеры он делать продолжал, и периодически появлялись крупные заказы. Связки долларов пополняли заначку, но это было настолько нерегулярно, что заначка уменьшалась быстрее. И чем больше ему не везло в финансах, тем более ценные дары ему преподносила сама жизнь. Например, папа никогда не путешествовал. Он говорил, что ему это не надо, потому что всю итальянскую архитектуру он изучил по книгам и буквально знает её наизусть. На самом деле ему просто было жалко денег. И вдруг в середине десятых его начали бесплатно возить по старушке Европе в составе групп дизайнеров для посещения различных мануфактур, будь то керамическая плитка, сантехника или стекло. Как минимум всю Италию он объездил. Абсолютно всё, что изучал в Академии по книгам, увидел своими глазами. Конечно, это не могло не повлиять на его развитие. Творчески он очень вырос, хотя заказов стало ещё меньше. Потом случился ковид. Папа начал писать реалистичные картины, и они оказались ещё лучше, чем абстрактные. Несмотря на то что заначка рассосалась совсем, он, пожалуй, находится сейчас в своём лучшем периоде творчества.

Мама всегда была уставшая, как на той фотографии из роддома. Это сочеталось с «детскостью» в том смысле, что она не лезла на амбразуры, а предпочитала, чтобы кто-то другой за неё принимал жизненно важные решения. Брать вожжи в свои руки ей было трудно не только из-за инфантилизма, но также из-за социофобии. Любая поездка за пределы Санкт-Петербурга или общение с посторонним человеком могли обернуться для неё большим стрессом. В конечном итоге мама очертила себе зону комфорта, из которой старалась вообще не выходить. На этой территории ей блестяще удавалось создавать уют, наводить красоту и заботиться о нас с папой, что, по сути, являлось для неё формой полноценной жизни и, похоже, даже смыслом… Бывает, приходишь со школы: мама вяжет перед телевизором, а на кухне в кастрюле тёплый суп.

И если бы не этот плацдарм, то в свои нежные годы я бы слетела с катушек, как бывает с трудными подростками. Как только я повзрослела достаточно, чтобы выпорхнуть из гнезда, с мамой начались проблемы.

У нее диагностировали синдром хронической усталости, и примерно месяц она провела в кукухолечебнице. У меня было ощущение, что проблемы не у неё, а у меня. Было очень странно продолжать нормальную жизнь в тот момент, когда близкий человек страдает душевным недугом. По возвращении мамы домой все – в том числе она сама – делали вид, что ничего не произошло. Вообще мне кажется, что мои родители какие-то моральные инвалиды, потому что моментов искренности, близости и разговоров о важном, признаний в любви и нежности я не видела у них никогда. Мама говорила, что самое главное в отношениях – это дела, а не слова. Звучит железобетонно, не подкопаешься. Но я не могу назвать своих родителей бесчувственными, просто чувства эти у них заблокированы. Это облегчает существование, а иначе жить ужасно больно. Например, мама никогда не слушала музыку. Я знаю почему: музыка высвобождает эмоции, среди которых может быть колющая боль, тоска по утраченному, ностальгия какая-нибудь ещё, не дай бог. Но теперь она ходит в Мариинский театр, чему я очень рада: мне кажется, её кукухе это на пользу.

В какой-то момент я поняла, что мне нужно либо с папой уйти в негативизм (потому что сидеть на месте, как мама, я не смогу), либо совершить полицейский разворот на дороге жизни. Финальная сепарация произошла в 2012-м и сопровождалась поистине ритуальным действом. Я занимала комнату, которая исторически была моей. В ней стояла мебельная стенка, набитая старыми игрушками, учебниками, детскими книгами (причём среди них были очень ценные издания). В один день я вынесла всё на помойку. Потом разобрала саму стенку, отправив её туда же. А следом содрала обои и начала красить стены в белый цвет. У мамы случилась истерика из-за книг. Это действительно было очень жестоко: мне свойственно резать по живому. Я буквально выбросила своё детство в родительском доме, перечеркнув его и закатав белой краской поверх. Когда я начала красить батарею, мне написали из Москвы и пригласили на работу. Я собрала чемодан и уехала навсегда, батарея так и осталась недокрашенной. В Москве я начала новую жизнь, почувствовала себя собой.

И мне вдруг открылись эти лёгкость и скорость, свойственные успешным людям.

Ужасно жалко те книги и маму. Жалко свою детскую трепетную любовь к родителям, которой сейчас след простыл. Я знаю, что она была обусловлена беспомощностью, и максимум, что осталось, – это благодарность и чувство родства. Как говорит бабушка:

«Жалко у пчёлки в попке» – повторяю это выражение каждый раз, когда нужно с чем-то покончить.

Я вдруг вспомнила, как бросала первого парня. Это было очень комично. Я сидела в кафе «Две палочки» на Итальянской улице и ревела белугой. А он сидел рядом и уговаривал меня остаться, но я была непреклонна. Я не понимала, от чего у меня истерика: от того, что слишком много связывает нас вместе и у пчёлки в попке жалко, или же от отчаяния, что он всё никак не оставит меня с роллом «Филадельфия» наедине. Это было задолго до расставания с родительским домом, но я уже научилась резать по живому. Так бывает, что, один раз почуяв запах свежей крови, ты уже не можешь остановиться. В голове объявляет Левитан, что наступил «тот самый момент» и другого не будет. А потом только гул в ушах и непоправимые действия в адреналиновом забытьи.

Движение – это жизнь, определённо. Но чтобы двигаться, нужно постоянно сбрасывать балласт. Чтобы узнать себя нового, иногда требуется пожертвовать собой старым. Как змея сбрасывает старую кожу, полезно сбрасывать прежние привязанности и убеждения. Где предел – каждый определяет сам, но я верю в жизнь без ограничений и бесконечную трансформацию души.

Если в мире всё-таки есть добро и зло и у них существует какая-то характеристика, то она не настолько примитивна, как зло – плохое, а добро – хорошее.

Вы сами понимаете, что у зла и добра нет чётких свойств. Они перетекают друг в друга словно две половинки символа инь и ян. И человек, делающий якобы добрые дела, может оказаться самым настоящим воплощением зла. Я верю, что каждый выполняет свою кармическую задачу и оценка его действий очень субьективна. Поэтому в моменте мы не способны порой отличить тьму от света. Путаясь в понятиях, мы забываем, что единственный верный выбор в жизни каждого человека – это выбор себя. И он не может не вести к свету. По крайней мере, в моей картине мира всё так идеалистично.

А когда перестаёшь себя грызть на тему «плохости» или «хорошести» и вообще оценивать поступки как добрые или злые, высвобождается такое огромное количество энергии, что невольно она открывает заветный ларчик, внутри которого находится частица Абсолюта. Она настолько красива и сияет так ярко, что все предыдущие размышления о добре и зле оказываются мутной ложью ума. И смешно и горько одновременно становится при взгляде на то, как сильно заблуждался. Но в то же время радостно, потому что готов теперь идти за этой частицей, как за факелом.

Конечно, порой нам кажется, что свободы воли у нас нет. Когда происходят ситуации, в которых можешь выбрать только один вариант, застаёшь себя в полнейшем тупике. Это и есть тьма (в слабой форме – потёмки). Тьма действует по принципу «разделяй и властвуй», предлагая выбрать сторону, позицию или просто один из двух вариантов. «Правильный» вариант внушается с помощью определённой повестки или общественного дискурса. В историях более личных тьма давит на триггерные точки или грозит тем, что ближний круг отвернётся в случае ошибки. Таким образом человека легко подтолкнуть к принятию решения, и это будет не он сам. Выбирая навязанный вариант, мы принимаем навязанные правила. И живём по ним.

Я окончила пять классов обычной школы номер 488 на проспекте Просвещения и поступила в СХШ (средняя художественная школа при Академии художеств).

В СХШ у меня впервые появилась школьная подружка. Ее звали Ангелина, и дружить мы стали сразу взахлёб, как умеют девочки в возрасте 10–12 лет.

Я буквально отдалась этой новой связи, и она занимала все мои мысли. Ангелина казалась мне уникальной во многом благодаря тому, что она сама поддерживала легенду о своей уникальности. Всеми словами и действиями Ангелина подчёркнуто выделяла себя из массы, проявляя ненасытную жажду постоянного внимания, восхищения, почитания и сочувствия с моей стороны. Она любила яркую одежду, разноцветные перья, ручки и тетрадки с блёстками, – одним словом, демонстрировала черты истероида[1], а я тогда ещё не познакомилась с практической психологией, поэтому не ощущала, как раскалённая лапша обжигает мне уши. Сначала я влюбилась в Ангелину, а потом привязалась к ней. И чтобы оставаться в милости, мне приходилось во всём потакать ей. Спорить же было невозможно, потому что Ангелина ни в чём не сомневалась и всегда манифестировала. «Наверное, из неё получится великий человек», – думала я.

Однажды мы с Ангелиной гуляли в садике – том самом, что расположен за Академией художеств. На ступеньках перед обелиском я нашла кольцо. Оно было довольно увесистым, сделанным из серебра.

Изысканный дизайн – было видно, что кольцо от модного бренда. В нём присутствовали камни, возможно, это были топазы или горный хрусталь. Я удивилась такому подарку, потому что мне вообще редко везло по части внезапных находок. Я внимательно начала рассматривать кольцо. Вдруг на Ангелину что-то нашло. «Выбрось это кольцо, оно заколдованное!

Оно принесёт тебе беду!» – говорила она. Я поддалась манипуляции и забросила его в огромную кучу с сухими листьями. Потом мы пошли домой. Опомнилась я только на следующий день, и, когда вернулась в академический садик, кольца уже не было.

С тех пор я не находила ничего ценного очень много лет. И периодически вспоминала это кольцо – мне было жаль, что я так повелась. Дружба с Ангелиной прекратилась гораздо раньше, чем я думала, – ещё в школе. В 8-м классе она написала мне «прощальное письмо», в котором объясняла, что является слишком уникальным человеком, чтобы дружить со мной. Наверное, это была очередная манипуляция, чтобы привязать меня ещё сильнее, но после этого мы и правда стали общаться реже. Постепенно наша дружба сошла на нет, и к концу 12-го класса мы даже не здоровались. А потом, спустя много лет, была встреча в Москве – нам было по 25. Ангелина приехала из Питера и написала мне ВКонтакте с предложением погулять. Идя на эту встречу в парк Горького, мне очень хотелось показать ей, что я не та девочка, которая заглядывала ей в рот: теперь я имею собственное мнение по каждому вопросу и иду по жизни своим уникальным путём. Однако когда мы встретились, мне вдруг стало невыносимо скучно и желание продемонстрировать себя в лучшем свете куда-то испарилось. Ангелина предстала до мозга костей обычной.

Не хорошей и не плохой; не умной, но и не тупой; вроде интересной, но совсем не ярким истероидом…

Мне захотелось смотаться оттуда поскорее. Я села на велосипед и поехала домой. Ягодицы сверкали из-под джинсовых шорт, пока я крутила педали по Кремлёвской набережной. Мне уже не нужно было никому ничего доказывать и бить себя пяткой в грудь, говоря, что, мол, теперь я обрела наконец интуицию и научилась слышать себя, видеть знаки и получать подарки Вселенной. Это всё было у меня в наличии, но мне уже было без разницы, что подумает об этом девочка из прошлой жизни. Мне очевидцы не нужны.

Вообще, когда выбираешь себя, свидетели и прихлебатели для этого не требуются.

Однажды я гуляла по берегу озера возле отеля Beau-Rivage в городе Невшатель. Ползая по камням возле берега, я нашла браслет Bvlgari и положила его в карман. Я перебрала массу вариантов, как можно с ним поступить. Не думайте, что это был драгоценный браслет, – Bvlgari делает бижутерию. Тогда я почувствовала, что эта находка что-то символизирует.

И спустя 8 лет у меня случилась коллаборация с Bvlgari в качестве художника. А бренд подарил мне уже другой браслет – драгоценный. Он сделан из розового золота с бриллиантами и так же, как тот, первый, похож на змею. Но это уже другая история.

Глянец вошёл в мою жизнь с журналами, которые мама покупала в киоске. Всё содержимое внимательно изучалось, и мы отправлялись в секонд-хенд на поиски чего-то похожего. Пребывая в опьяняющей парадигме высокой моды, я, бывало, выбирала что-то очень странное. Например, шляпу с пером. На следующее утро, когда нужно было идти в школу, становилось понятно, что шляпе место в глянцевом журнале, но не в жизни десятиклассницы, которая ездит на трамвае. Я стала мечтать о красивой жизни, где уместны необычные фасоны, а ездят люди сугубо на кабриолетах, и не по Среднему проспекту Васильевского острова, а по бульвару Круазет.

Сейчас уже трудно отследить момент, когда реальная жизнь стала казаться слишком убогой. На первом курсе СПбГУ я чувствовала себя подавлено. Мои образы было некому оценить: одногруппники не интересовались модой. Выходит, я просто попала не туда, ведь факультет реставрации не обязан быть творческим кластером.

Досуг, впрочем, тоже не был ярким. Мой первый парень, Дима, (тот самый, из «Двух палочек») учился в художественном училище в городе Курске и собирался поступать в Муху (СПГХПА им. Штиглица). По выходным он приезжал в Петербург в плацкартном вагоне, а я встречала его на Ладожском вокзале. Потом на скоростной электричке мы ехали в Выборг, где живёт его мама, и останавливались в каком-то ужасном сквоте. Этот сквот был его «личной квартирой» и назывался сокращённо «Мясик», потому что находился рядом с мясокомбинатом. В этой хате не было воды и туалета, а от центра пешком мы шли больше часа. Мама парня была керамисткой и учительницей в художественной школе, а отчим очень неординарным человеком и фанатом Эстонии. Он знал эстонский язык, слушал эстонское радио, и везде у него висели национальные флаги. Забавно, я тогда вообще ничего не знала об этой стране, а теперь пишу эти строки, находясь в Эстонии. Дядя Коля (так его звали) своими руками построил парусную лодку, и однажды мы поплыли на ней по Финскому заливу, а затем высадились на одном из островов, где гуляли и ловили рыбу. Это было очень скучно и просто невыносимо, потому что мы были трезвые, а дядя Коля всю дорогу молчал.

Ещё у Димы был отец в Петербурге, с новой женой и тремя детьми. Всей гурьбой они занимали двухкомнатную квартиру в Купчине. Попав туда, я поняла, что значит счастливая семья. В этой квартире не прекращался кутёж, и в числе гостей всегда было много интересных и очень творческих людей. Центром притяжения являлась тётя Лиля – маленькая громкая женщина с красивым лицом и беспредельным обаянием. Тётя Лиля меня сразу же полюбила и выделила мой талант к моде. «Бросай свою реставрацию и иди в Муху на моду, мы тебя поддержим!» – кричала она.

Так всё и произошло: я отправилась на подготовительные курсы в Муху, и моя жизнь как будто приобрела смысл.

Поступив туда, я оказалась в среде, более близкой моим ценностям, и первое время это не могло не радовать. Я так яростно тянулась к красоте и стилю, что, кажется, притянулась. Ранее я пыталась отрефлексировать, почему не пошла в Академию художеств, будучи художником. Всё очень просто: мне хотелось общаться со стильной молодёжью, а в Академии художеств это общество не обитало, оно обитало в Мухе.

Итак, я сделала своей целью работу в моде. И я действительно об этом мечтала. Мысленно представляла, как выхожу на поклон после своего показа, потом вечеринка, шампанское и много красивых людей вокруг. И конечно, статьи в глянце обо мне. Я понимала, что за этим стоит большой труд, но была спокойна насчёт своего трудолюбия, к тому же и шить умела с детства, а перфекционизма мне не занимать. Что ещё надо для карьеры великого дизайнера?

Уже на втором курсе я начала создавать свою одежду.

В то время открывалось много маленьких магазинчиков с вещами от начинающих дизайнеров, их называли шоурумами (хотя это неправильно, потому что шоурум – это не магазин, а демонстрационный зал для показа коллекции, иногда временный). Я отдавала вещи в такие магазинчики на реализацию и называла свой проект брендом одежды Masha Yankovskaya. Мне всегда был свойственен пафос. Сшила юбку – бренд одежды, нарисовала картину – художник. Как говорится, мечтайте по-крупному. Смех смехом, а работает.

Так и получилось. Мою одежду взяли в один из самых модных концепт-сторов Москвы, и люди её действительно покупали. Я получала за это настоящие деньги, однако их оказалось недостаточно, чтобы развивать бренд. Какой там бренд? Их было мало для того, чтобы просто жить. Тем более умением экономить я и тогда не блистала.

Несмотря на все опасения, я рискнула и бросила институт, чтобы переехать к своему новому парню в Москву. Но он был не единственной причиной – вся модная тусовка находилась в Москве. И мне как дизайнеру для удобной коммуникации с байерами и журналистами было правильнее находиться в столице нашей Родины. Нам с Ренатом (так звали моего парня) нужно было снимать комнату. Ренат работал в движении «Наши», несмотря на то что позицию власти ненавидел. Зарплата его составляла 40 тысяч.

20 тысяч мы отдавали за комнату, остальное исчезало моментально. Жалкие крохи, заработанные на моих тряпках, не сильно спасали положение. Ренат, помимо всего прочего, был тусовщик и любитель алкоголя.

Как только он получал свою зарплату, мы отправлялись в ночной клуб и сразу же всё пропивали. Традиционно в районе четырёх-пяти утра у Рената начиналась белая горячка. Меня это страшно выматывало эмоционально, потому что человек в таком состоянии бывает опасен. Наутро я созванивалась по скайпу с его сестрой из Канады и мы думали, что делать с пристрастиями Рената. Во время одного из таких разговоров я грешным делом подумала, что поскольку не являюсь ближайшим родственником любителя горячительного, то самое правильное решение для меня лично – это просто попрощаться с ним навсегда.

Последней каплей стал пикник Афиши в 2010 году.

Я поехала туда продавать вещи на маркете. Была жара и тот самый смог[2]. Маркет был организован очень странно с точки зрения планировки: ни у меня, ни у дизайнеров за соседними прилавками никто ничего не покупал, мы плыли от жары. Не помню, чьей идеей было пойти за алкоголем, но к концу дня мы набухались водкой с несколькими другими отчаявшимися. Потом на пикник приехали мои друзья с Автозаводской и привезли экстези[3]. Это было спасение, потому что водка в жару не очень приятно действует. Я бросила свои тряпки где-то под кустом и пошла танцевать. Таблетка будто сняла груз с моих плеч.

Ближайшие два часа я чувствовала эйфорию, после чего жизнь с размаху ударила меня о дно реальности.

Я уже не помню, как оказалась дома. В памяти остался только пьяный скандал с Ренатом и много битого стекла, которое била я. А вот из-за чего мы ругались, хоть убейте, не вспомню. Мне даже удалось раздавить бокал в руке без единой царапины. Иногда кажется, что мой ангел-хранитель большой профессионал. Балкон в доме на Маяковской я разбила коленкой. Такое толстое советское стекло в нижней части балкона. Бывает, еду по Садовому кольцу, поднимаю глаза, вижу этот дом и думаю: эта трещина там до сих пор?

После той злополучной ночи я вернулась в Петербург со всем скарбом: вещами, швейными машинками, выкройками, тканями и даже утюгом. Как-то странно всё сплелось – личная жизнь, работа, – и так нелепо на скорую руку мне пришлось перечеркнуть свои начинания из-за возникших проблем. А как же рай в шалаше и тернистый путь к успеху? Родители вдвоём встретили меня на Московском вокзале, и это было очень трогательно. У меня был охрипший голос и синяки на руках.

Потом бренд одежды Masha Yankovskaya окончательно обанкротился. Не скованная обязательствами, я наконец-то испытала лёгкость. Положение было не самым дурным: есть где жить, есть что есть и совершенно нечего терять.

До меня дошёл слух, что единственный модный журнал, который существует в Петербурге, открыл целых три вакансии: фоторедактора, стилиста и продюсера.

За время работы над собственным брендом одежды я собрала хорошее съёмочное портфолио: у меня был опыт общения с фотографами, моделями, агентствами и кое-какие контакты. Я сразу же помчалась на собеседование. На интервью сказала, что могу ВСЁ, хотя это не было правдой даже наполовину. Вариант с продюсером оказался самым реалистичным, и уже на следующий день я вышла на работу.

Стилистом взяли экзальтированного юношу и в прошлом фотомодель – Андрея. На работе мы сразу стали дружить. Везде ходили вдвоём, курили, шептались по углам, были постоянно невыспавшиеся, бледные и непричёсанные: у Андрея волосы длинные, до лопаток, у меня короткие – под мальчика. Андрей передвигался как сомнамбула, по инерции – чтобы экономить силы, а я резкими порывистыми бросками, между которыми копила энергию. Мы, видимо, недоедали. Я вообще не помню, чтобы мы хотя бы раз ходили на обед. Вещи для съёмок мы брали в бутиках, потому что в Петербурге ни у одного бренда не было шоурума. Подиумная коллекция до нас почти никогда не доезжала, как и часовые новинки Базеля[4]. Поэтому вещи были откуда ни попадя, иногда из прошлогодних закупок, а ключевые съёмки вообще делались в Москве. Весь период работы в петербургском глянце меня не покидало чувство, что мы издаём стенгазету.

Я уже тогда понимала, что это никакой не глянец, а скорее пародия.

Однажды поздней осенью, когда темнеет рано и к вечеру забирает мороз, после сдачи номера мы с Андреем решили немного развеяться и сели в ночной автобус до Хельсинки. Мы взяли с собой три бутылки довольно паршивого розового вина по 300 рублей;

когда автобус подошёл к границе, две из них были пусты. В пьяном бреду нам показалось, что нельзя провозить алкоголь, купленный не в Duty Free, поэтому мы буквально залпом допивали последнюю. Автобус прибыл в столицу Финляндии в шесть часов утра. Мы погуляли по городу, полюбовались на архитектуру северного модерна, потом был похмельный завтрак в китайском ресторане. После завтрака мы пошли на автовокзал и сели в автобус до Петербурга. Вот такой досуг в стенгазете. С другой стороны, какая разница, что мы там делали. Само общение с Андреем было наполнено для меня глубоким смыслом. Это совпадение взглядов, культур, вкуса и философии.

Создавать что-то красивое у меня получалось даже там. Я буквально спелась с предметным фотографом, у которого были ужасные отношения со всеми стилистами до меня. Он их просто выгонял вон. С полтычка я увлекла его своим художественным подходом, запихнув колье в скорлупки от яиц (как будто они вылупляются). Съёмки часов и драгоценностей у нас получались бесподобные. С рекламодателями и магазинами я тоже быстро подружилась. Я с такой любовью смотрела на драгоценности и с таким трепетом слушала про механизмы часов, что однажды целый час провела в бутике с Бригетами, где управляющий рассказывал мне про лунники, вечники и турбийоны.

«Вот это мир, вот это жизнь», – думала я. Но не могла долго оставаться в стенгазете, потому что продолжала грезить Москвой.

Я стала предпринимать активные действия для переезда, а именно искать работу стилиста. Как только на горизонте забрезжило несколько потенциальных работодателей, я собрала чемодан и уже на следующий день мчалась в «Сапсане» с полной уверенностью, что уже не вернусь в Петербург. Именно тогда я оставила недокрашенную батарею в комнате на 6-й линии. Вещей взяла с собой неприлично мало: решила, что куплю всё в Москве, когда появятся деньги.

И деньги появились. Я устроилась на полставки в крупный маркетплейс одежды. Работодатель гарантировал мне постоянную зарплату, при этом не обременяя договором, что позволяло заниматься параллельно фрилансом. В мои постоянные обязанности входила съёмка баннеров на сайт. А это, увы, не самое творческое занятие. Нужно было выбирать вещи и заказывать их. На крупном маркетплейсе вещей десятки тысяч и в основном они не подходят для создания интересных Still life-снимков – это не кутюр и даже не люкс. Я выбирала как могла. Потом на съёмку всё приезжало запакованное в коробку.

Я распаковывала вещи, отпаривала, если нужно, и раскладывала красиво на цветном фоне. Фотограф снимал. После я запаковывала всё обратно. И каждый раз понимала, что трачу жизнь на какое-то фуфло.

Но это сугубо экзистенциальный вопрос, решение которого можно было отложить до лучших времён.

И я его успешно откладывала. Помимо маркетплейса, я подрабатывала персональным шопером, делала рекламные съёмки, рисовала приглашения на ивенты.

Однажды издала под ключ целый рекламный журнал: бюджет заложила на команду из пяти человек, а по факту сделала почти всё сама. Ради этого научилась писать тексты. А какие смешные слоганы я придумывала для журнала (сидела и хохотала сама с собой в офисе), например: «Стеснения прочь! Яркая подборка для смелых девушек +size» или «Комфорт нам не только снился. Спортивный шик снова в моде».

Мне очень нравилось в Москве то, что, какую цифру ни называй, заказчик согласится. Я озвучивала не особо большие, потому что только недавно переехала из Петербурга, но даже так в день могла зарабатывать месячную зарплату нашей питерской стенгазеты.

Я покупала себе обувь в ЦУМе, иногда даже без скидки, шмотки от тех брендов, о которых долгие годы могла только мечтать. Я ела в ресторанах, ходила на тусовки и ездила на такси. С деньгами было лучше, чем без, но на душе постоянно скребли кошки от бессмысленности и уродства моей работы. Совесть мучила страшно, потому что я знала, что у меня есть большой талант, который я трачу на незначительные дела.

Эта круговерть закончилась в один прекрасный день, когда меня пригласили на работу в Esquire. Перед собеседованием я ходила на свидание. Это был один из тех февральских дней, когда солнце начинает пригревать и создаёт такое сладкое томление, от которого не хочется двигаться. За обедом я выпила бокал вина, всего лишь один, но каким-то образом на собеседование пришла пьяная. Я показала своё портфолио с айпада. Мне вообще кажется, айпад существует только для этого. Если вы спросите, как удачно пройти собеседование, то я отвечу: купите айпад и показывайте портфолио с него, потом, если что, продадите на Авито. Хотя важно и само портфолио, конечно же. Моё было безупречным. На собеседовании меня поздравили с тем, что завтра можно выходить на работу. После этого разговора я пошла в туалет и случайно уронила очки в унитаз (они висели у меня на вороте рубашки). Поэтому первое, что я сделала в офисе глянцевого журнала, в который устроилась работать, – это засунула руку в унитаз. И конечно, решила, что это хорошее предзнаменование.

На следующее утро я вступила в должность редактора часов и аксессуаров Esquire. Это был настоящий глянцевый журнал с командировками, пресс-турами и большими бюджетами. Я была абсолютно уверена: это самое лучшее, что могло со мной произойти!

Первым же делом меня отправили в Швейцарию на выставку Baselworld. У меня даже не было нормального чемодана. Тот двухколёсный, с которым я год назад переехала из Петербурга, был куплен на рынке – именно с такими гастарбайтеры приезжают в Москву на заработки. Вторая проблема – это мой английский. Когда-то я сдавала ЕГЭ по нему, и, кажется, это был мой последний контакт с языком.

Выкручивалась как могла.

Напомню, что я заняла должность редактора часов. Меня взяли только благодаря моему таланту стилизовать съёмки. У меня не было контактов рекламодателей и профессиональных знаний о предмете будущей деятельности. Этот урок жизни дал мне уверенность в том, что талант – самая огромная сила, которая может способствовать не только карьерному росту, но и реализации любых желаний.

Работать было весело. Я делала максимально творческие съёмки, где бюджет меня нисколько не сковывал. Каждый месяц я закупалась всевозможным реквизитом от черепов животных до мрамора, кирпичей и пенопласта. Для меня было важно не просто фотографировать часы, а создавать инсталляцию со смыслом и драмой. Это было искусство.

В перерывах между съёмками я летала в пресс-туры: Цюрих, Женева, Лондон, Париж. В большинстве городов Западной Европы я оказалась впервые именно по работе. Сначала эта жизнь казалась мне сказочной, но я быстро привыкала. Некоторые журналисты – огромные профессионалы своего дела, с которыми мы познакомились в пресс-турах, – по сей день вызывают у меня уважение, но я не могу так сказать про всех. Часть коллег, преимущественно из fashion-изданий, казались мне не самыми приятными людьми, и возможности разубедиться в этом всё как-то не представлялось. В этой среде полагалось ходить задрав нос, показывая вид эдакого всезнайки и прожжённого потребителя роскоши при каждом удобном случае, демонстрируя свою экспертность. Во время застолий, где важные птицы пытаются доказать свою принадлежность к миру моды, я вообще старалась молчать. Жили мы всегда в роскошных условиях: это были лучшие отели. Кормили нас как королей, и вино иногда наливали такое, какое ни один из нас не мог себе позволить.

Я всегда понимала, что не нужно эту заботу принимать на свой счёт – я всего лишь представитель издания.

И всем понятно, чего от меня ждут: красивых полос в Esquire да чтобы бренд был покрупнее снят.

Мир глянца представляется обывателю, как это показано в фильме «Дьявол носит Prada». Но этот фильм абсолютно сказочный, в нём всё выглядит слишком грамурно. На самом деле основной конфликт в жизни любого глянцевого человека – это столкновение бытовухи и сверкающего мира моды. Есть фасад, допустим, это витрины бутиков или страницы журналов, но есть и закулисье, которое не блещет особой изысканностью. Те же люди, что ещё вчера гуляли в лобби пятизвёздочных отелей, гордо задрав носы, за кулисами позволяют себе демонстрировать рабоче-крестьянское воспитание. Не только грязные интриги и чавканье в офисной столовке, но и соответствующий антураж. Так, попадая в глянец, ты оказываешься среди Шариковых, которые ходят в лаковых штеблетах и матерятся как извозчики.

Я постоянно вспоминала наш с Андреем алкотур в Хельсинки. На фоне нравов, с которыми я имела счастье познакомиться в московской fashion-тусовке, это буквально была встреча Вольтера и Руссо.

В конечном итоге я обрела ясное понимание, что нужно быть, а не казаться. Возможно, казаться получилось бы эффектнее, но есть один человек, которого невозможно обмануть, и это ты сам.

Мой папа архитектор. В 90-е у него было много работы, и казалось, что дальше всё будет только лучше. Поэтому финансовыми ресурсами в те времена он распоряжался достаточно свободно и неразумно. Однажды папа купил новый «Мерседес». Это был 560 sec. – легендарный S-класс, купе, красивая и редкая машина, по тем временам невероятная роскошь. Кузов цвета мокрого асфальта, кожаный салон оттенка Camel с отделкой из лакированного дерева.

При этом жили мы тогда в спальном районе и ходила я в обычную школу. Каждое утро во тьме я пробиралась через дворы между панельными домами, чтобы отсидеть за партой ещё один день, а после уроков шла обратно аналогичным, ничего не предвещавшим маршрутом, глядя себе под ноги. Но в тот день, когда папа купил машину, он решил встретить меня, чтобы, спустившись с крыльца школы, я уткнулась носом в новый «Мерседес». В этом был некий понт. Правда, мне до сих пор неясно, перед кем… Наверное, передо мной. Папа сказал, что хотел просто сделать мне сюрприз. И у него получилось. От машины пахло другой жизнью, не той, что я привыкла видеть вокруг. Тогда я поняла, что на деньги можно покупать совершенно бесподобные вещи, например этот «Мерседес».

А значит, деньги мне нужны.

Культурные и духовные ценности в нашей семье всегда превалировали над материальными. Иначе было бы очень грустно к началу нулевых стать бедными.

Однако улучшить жилищные условия всё-таки получилось: мы переехали на Васильевский остров, чтобы мне было удобнее добираться до художественной школы, расположенной неподалёку. Родители стали сильно экономить. Главный постулат заключался в том, что деньги нужно откладывать на чёрный день, а самое большое сожаление относительно прошлого расточительства – это машины. Потому что «покупать надо было квартиры и становиться рантье», как говорил папа.

В старших классах школы мне выдавали 500 рублей на неделю. Помимо прочего, отец всячески стимулировал моё желание подработать. Я раскрашивала в фотошопе эскизы интерьеров и даже писала картины маслом по его задумкам (сам он маслом не умел).

Мои школьные этюды папа продавал по 1000 рублей за штуку, а всё вырученное без комиссии я получала себе. С младых ногтей меня приучали зарабатывать творчеством, всячески подогревая интерес, например тем, что моя подруга Света из патриархальной многодетной семьи не могла похвастаться собственными заработками и либеральной благосклонностью родителей в иных подростковых вопросах. Однако я знала, что где-то существуют дети, которые ездят за границу по обмену, имеют iPod и могут себе позволить каждый день ходить в кафе. Жизнь их представляет собой искрящийся праздник. Я и тогда слышала, что «богатые тоже плачут», но непременно нужно было это проверить на своей шкуре.

Преодоление родительских убеждений про деньги – это своего рода начальная школа самоанализа. Но у некоторых эта начальная школа длится всю жизнь.

Признаюсь честно, мне было очень трудно искоренять страхи, связанные с деньгами, ведь корнями своими они уходят в чувство безопасности, а это основа существования. Каждый раз, расплачиваясь в дорогом магазине, я слышала у себя за спиной не только вопли папы про экономию, но и хор выживших в войну бабушек, репрессированных прабабушек и других умерших с голоду предков. Я чувствовала оцепенение и до костей пробирающую тревогу, что что-то делаю не так. Они отравляли мне каждую покупку очень долгое время. Я также прекрасно понимаю, что именно этот страх тормозит меня на пути к финансовым победам. И я всегда спрашиваю у себя: что можно сделать сейчас, чтобы двигаться быстрее?

Но здравый рассудок отвечает, что это довольно кропотливая психологическая работа. Потому что за каждым убеждением стоит какая-то история или ситуация из детства. Я их регулярно достаю и переосмысливаю, но невозможно очиститься до состояния белого листа. Человек не белый лист, даже когда только рождается. Я верю не только в прошлые жизни, но и в значение рода – не зря я упомянула прабабушек, которые любят ходить со мной по магазинам. Однако все эти сложности можно и нужно преодолевать.

Работая над собой, я становлюсь спокойнее, и убеждения мои меняются. Я уже привыкла находиться в состоянии изобилия и кайфа, которое приносят деньги.

Но это не конец маршрута и даже не рубикон, а скорее начало здорового мышления. Не знаю, как вы, а я много способов перепробовала. Можно выписывать негативные убеждения на бумажку и переформулировать их в позитивные, потом зубрить и вспоминать в момент, когда триггерит, чтобы менять нейронную связь. Но это вариант максимально задротский. Мне больше подходит старый добрый аутотренинг. Например, если я чувствую себя в безопасности, я констатирую, что мне ничего не угрожает.

Если трачу деньги на дорогую вещь – что купаюсь в роскоши и что для меня подобные расходы обычное дело. Таким образом, совершая любое действие, связанное с тратой денег, я говорю себе: «Как здорово!

Я могу себе это позволить!» На мой взгляд, для пущей эффективности важно в момент аутотренинга испытывать положительные эмоции и находиться в тех декорациях, к которым стремишься. Так, гуляя по берегу моря, можно представлять свой дом поблизости, а в арендованном автомобиле фантазировать, что он твой. Это примеры самые примитивные, чтобы объяснить схему действия всей метóды. Начать можно с самого простого: в своём доме навести красоту и уют, купить что-то приятное для антуража – свечи, картину, – тем самым декламируя, что живёшь прекрасно.

Дальше открываем гардероб и смотрим, сколько там накопилось кашемиров, – констатируем и докупаем по возможности. Желательно выполнить ритуал приобретения вещи в дорогом бутике: хоть я и обожаю Авито, шампанское там не предложат. Каждая маленькая радость и покупка, если её делать с целью самоисцеления, будет действительно исцелять. Так мы приходим к тому, что набор эмоций, связанных с деньгами, меняется с отрицательных на положительные. На место страха и тревоги встаёт удовольствие и радость. А это именно то, что нужно.

Сейчас я понимаю, что не количество денег определяет качество жизни, а здоровое к ним отношение.

И зачастую отношение может непосредственно влиять на количество.

Отношения с едой у многих складываются нестабильно. Внутренние проблемы, стресс и депрессия нередко отражаются на пищевом поведении. Мы сначала заедаем страдания, а потом ещё сильнее страдаем из-за того, что прибавили в весе. У кого-то, наоборот, во время эмоциональных переживаний кусок в горло не лезет. Таким людям обычно завидуют, но завидовать здесь нечему, особенно если эти переживания происходят постоянно. Страдают пищевыми проблемами обычно женщины, так уж повелось.

У многих формируются устойчивые нарушения пищевого поведения и реальные диагнозы, например булимия или анорексия. Вероятно, вы скажете: «Ой, это точно не про меня!», потому что знаете, как выглядит анорексия или какие признаки у булимии. Но фишка в том, что эти болезни могут проявляться в слабой форме, прогрессируя в дальнейшем. В вагончик под названием «Булимия» запрыгнуть очень просто, при этом выпрыгнуть из него гораздо сложнее, потому что он постоянно разгоняется, а перрон, с которого ты запрыгнул, быстро заканчивается. «Вечно худеющие» – это тоже своего рода невроз. Слишком старательное следование принципам ЗОЖа может также говорить о психических нарушениях. Есть мнение, что самое нормальное – это когда человек ест абсолютно всё и вообще не парится. Но это мнение я тоже не поддерживаю. И сейчас объясню почему.

Давайте разберёмся, что мы имеем на другом конце провода.

И другая чушь…

Это даже не заблуждения, а просто наглая ложь.

Причём передающаяся из уст в уста людьми, которые в ней абсолютно уверены. Автор этой лжи – его величество МАРКЕТИНГ. Есть люди, которые нашли отдушину в «здоровом питании», но многие лайфхаки этого здорового питания являются таким же враньем, например коричневый сахар, соя, декаф и прочие несъедобные гадости. Да, маркетинг пробрался и туда.

Просто почитайте состав растительного молока известной марки, которое ловко завоевало мировой рынок, – сразу начнёте вновь заказывать капучино на коровьем и по поводу лактозы не пикать.

На мой взгляд, мы имеем пищевую промышленность, которая не стремится к здоровью человека. Стремится она только к получению прибыли и росту корпораций. Если же вам что-то про здоровое питание говорит врач, то я отвечу, что медицина и фарма – это тоже бизнесы, причём очень крупные. Уверена, их цель не вылечить людей, а чтобы к ним приходило побольше больных и чтобы покупали побольше лекарств.

Я не пытаюсь пугать, и это не представление революционной системы питания Маши Янковской. Я сторонник того, что у каждого человека рацион должен быть выработан самостоятельно и основан на интуитивном питании, принципах ЗОЖа домаркетинговых времён, аграрной культуре страны по рождению и национальной кухне предков. Добавляем к этому оздоровительные голодания, и получается всё очень гармонично (конечно, если у вас нет медицинских противопоказаний).

Но, допустим, я человек с пищевыми проблемами, которому до «интуитивного питания» как до Эвереста.

Популярным советам и диетам я тоже не доверяю. Родилась в Мурманске, живу на Бали, поэтому питаться как предки не имею возможности. Спрашивается, где мне искать адекватную информацию? Тут логично обратиться к литературе. Находясь в похожем положении, я в своё время так и сделала. Как слепой котёнок, начав изучать сыроедение. Его можно сильно и по делу критиковать, но в своё время оно меня спасло от компульсивных перееданий и алкоголизма.

Сразу спойлерну, что больше я не сыроед, конечно же, я ведь не сумасшедшая. Но я знаю, что делать, если вдруг опять начнутся проблемы.

В моих взаимоотношениях с едой было много ошибок и провалов. Эти ошибки помогли мне сформулировать основные принципы питания, которым я следую ежедневно.

Первый суп, который я съела до конца, был рисовый. Мама обычно наливала тарелку и уходила в другую комнату, оставляя меня за лепкой хлебных шариков. Но в тот день, когда я закончила, она очень удивилась. «Ну надо же, ты доела!» Мама никогда не заставляла меня доедать, и это было огромным счастьем. Однако у бабушки с дедушкой на даче всё было не так либерально. Страх, что ребёнок останется голодным, испытывали все, кроме ребёнка. И первой же их ошибкой стало моё принудительное переедание – в «общество чистых тарелок» я вступила, будучи ещё совсем маленькой.

Я любила дни, когда дедушка ездил в Сосново за парным молоком, сметаной и творогом. Вернувшись, он давал мне стакан молока и говорил: «Чувствуешь?

Ещё тёплое. Это парное». Потом в меня заталкивали творог. Ненавижу творог по сей день. А вот сметана с молодым картофелем с грядки шла хорошо, она была такая жирная, что таяла очень быстро. На следующий день молоко наливали в гречку. В день гречки я была рада встретить на кухне дедушку, потому что он вкуснее её подогревал. Он клал её на сковородку, добавлял сливочное масло и слегка обжаривал, потом перекладывал в тарелку и заливал холодным молоком. Мне нравились жёлтые пятна от сливочного масла в молоке, а также разница температур молока и гречки. Бабушка грела гречку весьма посредственно. Зато у неё неплохо получались гренки. Они были странные, но мне нравились.

Бабушка смешивала молоко с яйцом и вымачивала в нём булку, потом, когда они уже были на сковородке, тёрла сверху варёную колбасу и сыр. Но гренкам не хватало остроты и поджарки, как и всем кулинарным шедеврам бабушки. Если что-то было похоже на сопли – это готовила бабушка. Особенно страшен был куриный суп. Представьте мутный белый бульон, в котором плавает голубоватая курица, разваренная лапша и кружочки морковки.

Это лапша made in USSR, вы сейчас уже такую нигде не попробуете. Не из твёрдых сортов пшеницы, а наоборот. Липкая и мягкая. Макароны были такие же серые и липкие, как размоченное папье-маше.

Иногда их подавали на ужин, хотя я предпочитала жареную картошку от деда. Если бабушка всё разваривала, то дед жарил до черноты. Некоторые вещи я не хотела есть совсем. Но меня приучили, что должен быть завтрак, обед, полдник и ужин, а потом ещё вечерний чай. Если бы можно было пропускать обед, я была бы гораздо счастливее, тем более что ничего вкусного на обед не давали – я шла на него как на каторгу. В память обо всех тех обедах я теперь никогда не обедаю. Не помню, чтобы я чувствовала реальный голод. Аппетит был перед чем-то вкусным, а перед невкусным только отвращение и слово «надо».

Появление кетчупа стало моим спасением. Всё, что было невкусно, я обильно им заправляла. А невкусным было всё магазинное: макароны, сосиски, сардельки, курица. То, что росло на грядке, было вкусно само по себе. Но я не анализировала, почему так.

Я просто чувствовала, что лить кетчуп на свежую картошку, кабачки и патиссоны будет кощунственно. Если бы бабушка с дедушкой не просто откармливали меня, а старались ещё как-то оздоровить, то мне, пожалуй, хватило бы овощей и ягод с огорода. В сочетании с молочными продуктами из Соснова это бы дало феноменальный результат. Страх, что ребёнок не вырастет, – это так же глупо, как страх, что вы недополучите витамины, съедая мало. Организм сам берёт витамины по необходимости из нужных продуктов. И если чего-то там не хватает, то это проблема не количества, а усваиваемости. Концепция завтрак-обед-ужин – тоже ошибка. Я бы не умерла, не пообедав, а получилась бы хорошая интервалочка, за период которой организм успевал бы перезагрузиться. В конце концов, проголодалась бы – прибежала.

Однажды мама допустила стратегическую ошибку, которая оказалась страшней, чем бабушкина курица.

Она посоветовала использовать кубики Maggi (которые юзала сама) и быстрые супы. Мы тогда ещё не знали, что такое глутамат натрия, но супы от бабушки вдруг стали вкусными, почти как пакет чипсов, купленный на станции, или как если бы я налила в них кетчуп. Теперь к обеду я торопилась. И это было начало конца.

Приступы гастрита начались задолго до поставленного диагноза, и они обычно случались летом. Наверное, потому, что летом я переедала, плюс кубики с глутаматом. Финально я попала в больницу с гастритом уже зимой. Я плохо помню детали, но больница была в ужасном состоянии, это были две недели ада. Мне поставили дискинизию желчных путей и гастрит, прописали здоровое питание. Мама купила книжку со специальными рецептами, отказалась от химии и стала внимательнее следить за тем, что я ем.

Это был хороший и правильный шаг. Я выздоровела и научилась отвечать бабушке с дедушкой, если чего-то не хочу, а также мне было запрещено покупать чипсы. Если хотелось чего-то вкусного, я шла и ела малину с куста.

Во время вечернего чая на даче получалось оторваться, потому что конфеты и зефиры не запрещались.

Это было любимое время: мы с бабушкой сидели на веранде допоздна, болтали по душам и ели конфеты в неограниченном количестве.

Ближе к подростковому возрасту запихнуть в меня что-то силой, даже по любви, стало решительно невозможно – я просто орала как резаная. Само собой, я стала есть меньше и более интуитивно, но без понятия о принципах здорового питания, впрочем, о них тогда никто не знал.

В 19 лет у меня нарушилось пищевое поведение.

Я стала очень мало есть и сбросила вес до 43 килограмм. Я тогда готовилась к поступлению в Муху, и времени на еду совсем не хватало. Странно, но я как будто была этому рада. Внутренне поощряла невозможность поесть и радовалась своей худобе. Иногда я объедалась по вечерам, если весь день терпела голод. Компульсивные переедания случались нечасто, но это был очень долгий период жизни. Я понимала: что-то не так, но, поскольку этот недуг мне не досаждал, закрывала на него глаза в течение многих лет.

Меня переклинило в 25. Это был настолько серьёзный поворот, что мысленно я разделяю жизнь на «до» и «после». Это когда ты готовишь на ужин отбивную, не зная, что послезавтра навеки откажешься от мяса.

Я тогда отравилась непонятно чем. Всю ночь меня выворачивало наизнанку, пока я не уехала на скорой в больницу. Это было уже в Москве, поэтому больница не оставила негативных впечатлений. Проблема была в том, что я попала туда в пятницу вечером, и чтобы врач меня осмотрел, нужно было лежать до понедельника. Точнее сказать, у меня не было выбора. Я тогда читала Зеланда и уже довольно сильно углубилась в его учение. Именно там, в больнице, я начала знакомство с «Апокрифическим Трансерфингом», где говорилось о питании. Возможно, книга повлияла на меня так сильно ввиду обстоятельств, но, выйдя из больницы, я стала сыроедом.

Период начинающегося сыроедения был самый смешной. Я прочитала не только Зеланда, но и несколько книг других авторов, например Арнольда Эрета и Поля Брэгга. Везде говорилось, что нужно переходить на сыроедение плавно. Я решила, что смогу сделать это резко, хотя по факту получилось чуть плавнее. Сразу стала есть одни салаты и тёртую морковь, но было несколько вещей, от которых никак не получалось отказаться. Это вовсе не мясо и булочки.

Это капучино и молочный шоколад. Как преступник, я пробиралась в «Кофеманию», уговаривая себя, что это точно будет последний капучино. Тогда я просто вынуждена была полюбить чёрный кофе. На ортодоксальное сыроедение я так и не перешла, продолжая есть свежие морепродукты в сыром виде, козий сыр, тёмный шоколад. Я пила вино, шампанское и чёрный кофе. Всё потому, что мне нужно было жить в социуме, а превращаться в отъехавшего сыроеда я не планировала. Неясно как, но диета сдерживала меня в плане количества алкоголя. Если раньше я могла пойти на вечеринку и залиться коктейлями, то теперь обходилась двумя бокалами игристого. Однако сыроедение доставляло неудобства в путешествиях, особенно в консервативной Швейцарии, куда я ездила в командировки. Однажды мы приехали большой группой журналистов на часовую мануфактуру в Ле Локль. Поскольку Ле Локль находится в горах и не блещет инфраструктурой, жили мы в соседнем городе покрупнее. Пусть отель был пятизвёздочным, но кухня в Швейцарии достаточно простая и незамысловатая в отличие от соседней Франции. Я увидела в меню нашего ужина гребешки и попросила не жарить их, а просто порезать как карпаччо и разложить на тарелке. На тот момент швейцарцы почему-то не знали, что так можно сделать. Когда блюдо принесли, несколько человек из персонала замерли, чтобы посмотреть, как я буду есть. Это сейчас в каждом ресторане есть raw bar, но в 2014 году сырые гребешки были чем-то немыслимым.

Реальной мýкой моё сыроедение стало для будущего мужа. Особенно наш каждый поход в ресторан, где я пытливо выясняла у официанта точный состав заказанного блюда. Мужчины этого очень стесняются, поэтому на первых свиданиях так лучше не делать.

Это я вам точно говорю. Однажды мы поехали в Грузию, где я ела только огурцы, помидоры и сыр. Иногда я находила хлебцы из зёрнышек и очень кайфовала от этого. Ни один знакомый не поленился сказать, что я сумасшедшая, потому что в Грузию ездят, чтобы жрать хачапури. Но я видела, как вставали из-за стола мои друзья, и была счастлива своему выбору.

Я порхала по горам Грузии, и эти помидоры были самыми вкусными, а вино… какое вино! С домашним сыром его было достаточно, чтобы удовлетворить свой гедонизм.

Я ждала очистительного кризиса, которым грозила литература по сыроедению. И да, в какой-то момент у меня появились прыщи на лице и испортились волосы. Но это было временно. Я не меняла питание, а волосы заколосились вновь довольно скоро. И когда у меня прошли все хронические болезни и анализ крови показал наконец-то хороший гемоглобин, чем я не могла похвастаться в периоды мясоедства, мои родные и близкие как минимум перестали крутить пальцем у виска. Они по-прежнему смотрели недоброжелательно на мою тарелку с тёртой морковью, но всё же набрались уважения, хотя им было и непросто принять этот факт.

Компульсивные переедания, которыми я страдала последние пять лет, прекратились в первые полгода сыроедения. Специально для этого я ничего не делала. Ведь объесться яблоками просто невкусно, то ли дело яблочный пирог. Помимо всего прочего, у меня не было срывов. Это когда ты покупаешь огромную банку Baskin-Robbins и поглощаешь её в полном одиночестве под хороший фильм, а потом чувствуешь ужасные угрызения совести. Мне больше удовольствия доставляла мысль о том, что мой организм очищается и оздоравливается.

Теперь про минусы. Они у сыроедения очевидны!

Не буду скрывать: это сухая кожа и постоянное замерзание. Особенно зимой мне было всё время холодно. Руки и ноги сильно мёрзли, это доставляло ужасный дискомфорт, гулять подолгу было невыносимо.

В какой-то момент я почувствовала непреодолимую тягу к нормальной еде. Сначала в моём меню появились запечённые овощи и тыквенный суп, которые согревали меня зимой. Потом цельнозерновой хлеб на закваске и сливочное масло. Когда я дорвалась до масла, то ела его брикетами. Было очевидно, что в организме наступила нехватка каких-то витаминов, содержащихся в масле. Потом появилась запечённая рыба. И в самом конце подъехали крупы: рис, гречка, киноа, пшено, овёс. Гречку я и так ела все пять лет на живом питании, но она была пророщенная, а не варёная.

Вот такая я душнила и совсем этого не стесняюсь. Лёгкое отношение к еде, быть может, выглядит красиво и стильно – как стройная девушка в открытом кафе с огромной тарелкой пасты болоньезе и аперолем или оскароносная актриса в вечернем платье, пожирающая джанк из McDonald’s. Так и хочется сказать: «Живём один день!» Но к сожалению, подобное отношение в реалии нашего мира не вписывается. Искренне считаю, что если хочешь быть здоровым, придётся с очень серьёзным видом бродить целый час по фермерскому рынку, обнюхивать каждый овощ и докапываться до продавцов.

Быть женщиной меня не научили. Мама заколачивала гвозди, меняла лампочки, носила тяжёлые пакеты. Конечно же, мама ещё вышивала, вязала, готовила и умела хорошо выглядеть, но я не помню дня, чтобы мама просто кайфовала.

Для начала стоит пояснить, что в моём понимании значит быть женщиной, чтобы у нас не получилось как в детской песенке: «Из чего же сделаны наши девчонки», потому что я понимаю женскую суть как нечто целое и неделимое. Женщина не состоит из ингредиентов, она как атом – химически неделимая частица. В то же время женщина – это только одна сторона медали. Вторая – мужчина. Каждый из нас, как двуликий Янус, представляет обе эти стороны, проявляя их в зависимости от обстоятельств. Считается, что в человеке женского пола должна преобладать женская суть, но можно легко оспорить это утверждение, опираясь на современную фем-повестку. Я же, умудрённая некоторым опытом, скажу, что гораздо выгоднее идти по пути наименьшего сопротивления. В первую очередь – своей природы.

Женская природа мне представляется как текучая.

Все неровности она обволакивает и в то же время постоянно движется, заключая в себе неиссякаемый источник энергии. У воды есть течение, продиктованное природным ландшафтом, есть отливы и приливы, привязанные к лунному циклу, и пусть вода даёт жизнь и являет собой благость во всех аспектах, она может и убить, но убивает не сама вода, а энергия Творца, в неё заключённая. Помимо прочего, вода имеет разные агрегатные состояния, и это просто удивительно. Странно, что я описываю женскую природу так метафорично, однако это лучше, чем перечислять набившие оскомину слова типа «женственность», «расслабленность», «удовольствие».

Звучит, наверное, очень пафосно, но я прошла большой путь, чтобы открыть женщину в себе. Ненавижу я всякого рода психологические разборы, но придётся это сделать для общей картины.

Итак, мама + папа. Изначально в нашей семье папа подавал более вдохновляющий пример для подрастающей девочки, чем мама. Я имею в виду, что он больше наслаждался жизнью, удовлетворял свои мимолётные желания и ни в чём себе не отказывал.

Тем более что он занимался творчеством, а не металлургией. Не то чтобы женственный по натуре, он очень пунктуальный, чёткий, в нужные моменты твёрдый характером, но при этом тонкий, творческий и эмоциональный.

Обычно девочки подражают мамам. У меня получилось наоборот. И это позволило мне перенять много мужских качеств. Выросла я такой девкой с яйцами, «палец в рот не клади». Никогда ничего не стеснялась, не тушевалась. Самоирония уровня «Бог» (что редко бывает у женщин), да и вообще за словом в карман не полезу. Казалось бы, прекрасный фундамент, чтобы блистать в обществе, но найти себя в этом оказалось гораздо труднее…

У меня было такое представление, что если я проявлю твёрдость и агрессию, это покажет меня «крутой». А если буду мямлей и не смогу ответить – тряпкой. Логично, что отношения с противоположным полом в период моей юности совершенно не складывались. Я как будто не могла себя в них идентифицировать. Если мальчик был в меня влюблён, то я надевала на себя шкуру «крутой» и всячески издевалась над ним, была стервой, что притягивало его ещё сильнее. Но тогда он становился мне неинтересен и возможность построения каких-либо отношений отпадала сама собой. Если же влюблялась я – в меня вселялась эдакая слюнтяйка, делающая страшные ошибки типа ночных смс с текстом: «Как дела? Когда увидимся?»

У меня тогда был телефон Siemens c оранжевым экранчиком. Я держала это орудие под подушкой, чтобы не пропустить входящие, хотя служило оно уничтожению моего же подросткового счастья. Однажды я влюбилась в мальчика, мы гуляли и целовались около недели. Потом я уехала на художественную практику в Ярославскую область с классом на десять дней. По возвращении мы оба скорее хотели встретиться. Но я, по всей видимости, немного перестаралась в плане своего внешнего вида. Меня очень неудачно постригли и уложили. Помню, как подумала, что похожа на бухгалтершу за 40, но затем прогнала эти мысли. Вдобавок еще надела леопардовые туфли на очень высоком каблуке, хотя мой парень был скейтером. Это оказалось непростительно. Ему было неловко со мной гулять по Невскому проспекту, потому что железные набойки туфель издавали резкий звук. Мальчик оказался не самым решительным типом и сказать в лицо (или хотя бы по телефону), что между нами всё кончено, он, конечно же, не смог. В дальнейшем я узнала, что большинство мужчин предпочитают просто «пропадать» ввиду своей слабохарактерности, но на тот момент я была не в курсе, меня никто не предупредил. Я продолжила ему писать, он вяло отвечал. Когда я писать перестала, общение прекратилось. За последующие две недели я довела себя до исступления в ожидании смс и звонков на свой маленький Siemens. Когда у меня начались нервные тики, я приняла решение выключить телефон, завернуть его в тряпку, положить в коробку, заклеить скотчем и убрать на верхнюю полку шкафа. Вы даже представить себе не можете, какое меня ждало разочарование, когда через три дня, достав и включив его, я не обнаружила входящих. Только тогда я поняла, что парень меня бросил. Это был первый урок несчастной любви. И главная досада заключалась в том, что у меня не был налажен контакт с мамой, чтобы она мне объяснила, как себя вести в отношениях. Хотя она сама этого не умела, судя по ошибкам молодости, с которыми я была частично ознакомлена, и браку с папой без особых проявлений любви. За всю историю этой семейной жизни у мамы был один любовник, который был хорошим парнем и невероятно подходил ей, но там тоже произошла какая-то нескладуха и он пропал.

Мои несчастные любови меня только ожесточали.

Я стала относиться к сексу проще, а над романтикой глумиться. Что губительно для женской сексуальности. Мужское отношение к сексу создавало диссонанс морали и провоцировало скрытое осуждение со стороны окружающих, а также породило сильнейший внутренний конфликт. Одним словом, мои дальнейшие похождения на вечеринках давали понять всем (кроме меня), что я не являюсь хорошей партией для отношений, а мне ведь хотелось именно этого! Срывы возникали по причине отчаяния и самодевальвации, когда ты отдаёшь себя, как лежалый товар вместо сдачи, с надеждой понравиться и построить отношения со случайным встречным. А потом испытываешь чувство грязи внутри, но оправдываешь его актуальностью «свободной любви», закрывая глаза на то, что под красивым названием кроется пресловутый промискуитет.

К слову, со своим мужем я познакомилась именно так, но об этом я напишу в отдельной главе.

Я не просто так затрагиваю сексуальное поведение.

Мне не хочется говорить о женщине размытыми абстрактными формулировками. Сексуальность – это важнейшее качество женщины, и его нужно (нет, мы обязаны) понимать глубже, чем короткая юбка и наклеенные ресницы. Не будь один пол интересен другому, не будь единства и борьбы противоположностей, не было бы ничего. Найти себя в этой игре, стать водой, обтекающей твердыню, – это и есть секс в глобальном смысле, как вечный источник энергии и основа всякого движения.

Меня не научили этому искусству, не научили быть женщиной. Не научили ценить себя как важную фигуру на доске. Я отдала все восемь пешек, пока не поняла, что это были королевы.

Но я научилась сама.

Зависимость возникает там, где не хватает гигиены духа, как возникают тараканы в доме, где не следят за чистотой. Зависимость прилипает к личности, которую нельзя назвать цельной. Зависимость заполняет трещинки и бальзамирует сердечные раны. Зависимость компенсирует недостаток индивидуальности, помогая чувствовать себя хоть в чём-то особенным.

Должна признаться, что некогда была привязана к человеку, совершенно этого не достойному. Вспоминаю четыре месяца с ним как помутнение. Не знаю, что довело меня до больничной койки: его ко мне отношение (как сейчас принято называть, «абьюзивное») или же самоедство, но отделение женских хворей пополнилось одним новым пассажиром с острым воспалением внутренностей. Мне тогда едва исполнилось 23 года. Времени было достаточно, чтобы подумать своей головой и забыть дорогу к этому мужчине, но когда меня выписали из больницы, я сразу же написала ему и мы договорились встретиться. Был ноябрь. Хотелось не то чтобы романтики, а хотя бы ресторана. О цветах мечтать было странно, но девичьи грёзы не давали покоя. Он настоял на том, чтобы мы встретились в McDonald’s на Василеостровской.

Там было людно, как в общественном туалете в аэропорту. Я ненавижу «Мак» и даже в те времена, когда ещё не была искушённым гедонистом, этим заведением уже брезговала.

Он вечно что-то втирал. Основная философия заключалась в том, что отношения – это испытание и нужно победить своё эго. Все действия и разговоры складывались как пазл вокруг этой философии.

Например, то, что он общался с другой девушкой и я должна была уничтожить своё эго, чтобы это принять. Вообще, конечно, он сумасшедший, я уже не сомневаюсь в этом. Всё, что он говорит, похоже на шизофрению. Тогда почему я сижу на диване в McDonald’s и продолжаю слушать эту ересь?

Нет ни цветов, ни подарков, ни путешествий. Сейчас мы пойдём гулять пешком и, если повезёт, сядем в метро на Петроградской, чтобы доехать до его убогой квартиры на Удельной. Совершенно непонятно, как такие люди ухитряются казаться особенными, чтобы партнёр впадал в такую жуткую зависимость.

Послеоперационные шрамы уже начинали ныть от продолжительной прогулки по холоду. Вдруг он остановил меня возле ювелирного магазина и сказал: «Давай зайдём». Внутри у меня что-то ёкнуло. Мы вошли.

Я уткнулась в витрины прилавков. И вдруг он произнёс: «Я хочу СЕБЕ что-нибудь купить, помоги выбрать!» Слово «себе» прогремело у меня в ушах как лист железа. Я будто проснулась от долгого сна. Конечно, он ничего не купил, потому что был жадный и бедный, но показательное выступление удалось и обернулось пользой для меня. Мы поехали на Удельную, а утром я ушла насовсем. Это было трудно сделать, потому что я как будто уходила в пустоту, оставляя там всю свою энергию. Я словно оплакивала силы, потраченные ранее. Кто я после этого? Неужели я смогу простить себя за четыре месяца унижений?

Помню, как однажды я сломала каблук в ночном клубе. Это было ещё до больницы. Он заставил меня идти пешком весь Невский, рассказывая по дороге, что каблуки – это говно. Когда он втирал свои идеи слишком эмоционально, то у него выступала пена на губах. Это выглядело просто отвратительно. Я смеялась и шутила с его другом, делая вид, что мне удобно идти. «Странно, ведь я обожаю каблуки. И вдруг такой диссонанс. Получается, мне надо пожертвовать чем-то ради того, чтобы быть с ним. А почему так всё странно выходит?» От подобных мыслей я постоянно отмахивалась, как от навязчивых мух, убеждая себя, что это мой избранник. В то же время каким-то отдельным нарративом реальность подсовывала истории про прекрасных принцев: то фильм по телевизору, то книжка. И сердце так щемило от них, что хотелось просто выть на луну.

В то утро, когда я уходила навсегда, я вообще не верила в успешность всей операции. Оставила там кучу вещей: шарф, перчатки, какие-то свои блокноты. Они, как зацепки, должны были удержать меня. Шарф вообще-то был фирмы Burberry. Но голова оказалась дороже брендовой вещи в клеточку. Первое время чувствовала опустошённость.

Так бывает, если слишком растворяешься в человеке. Но это можно пережить, главное – понимать, за что идёт борьба. Почти сразу после этой истории я совершила квантовый скачок в самооценке.

И это произошло очень органично. Как будто мир ждал меня с распростёртыми объятиями: ну наконец-то наша Маша всё поняла! Тогда я сказала себе, что больше никто и никогда не сделает мне плохо.

А если будет хоть одна попытка, я сразу же, незамедлительно уйду! Я же свободный человек – могу сама выбирать судьбу.

Случались в моей жизни и другие зависимости. Первые свои сигареты я купила в 9-м классе. Подруге Свете я сказала, что нам пора начать курить, чтобы выглядеть крутыми девчонками. Мы скинулись по 25 рублей и купили в киоске пачку ментоловых LM, в точности такие сигареты, как курил мой дед. Деду Вове я во всём доверяла. Я начала понемногу курить, а вот Свету приучить к никотину так и не удалось.

Впрочем, компанию я нашла без особых проблем.

Мы курили в туалете, за школой, на прогулках и в бильярде. В старших классах школы мы с подружками ходили в бильярд. Там можно было взять бокал мартини за 100 рублей и курить прямо за столом. Хотела бы я сейчас посмотреть в глаза человеку, который нам – детям – мартини продавал за баром. Я бы не отказалась наподдать ему бильярдным кием. Мы курили тонкие сигареты, пили и играли в пул. Иногда мы начинали с 10 утра вместо уроков. Когда не было пула, мы играли в русский бильярд, который получался у меня лучше, чем живопись.

Когда я поступила в институт, ещё можно было курить в заведениях. Иногда мы сидели в кафе по много часов, заказывая один чай на большую компанию, разговаривали и курили. Чтобы быть моднее, я перешла на толстые сигареты с оранжевым фильтром. Когда были лишние деньги – я покупала разноцветные сигареты Sobranie. А после жизни в Москве я стала курить Parliament, потому что в Москве все курили Parliament.

Из этой зависимости я не вынесла ничего. Думаю, что никотин – это самая бесполезная херня на всём свете. Выкуривание сигареты не даёт совершенно никаких бонусов.

А теперь пару слов о том, как я бросила. Знаю, что некоторые авторы посвящают этому целые книги. Я же надеюсь, что получится растянуть свою мысль хотя бы на абзац, ведь она простая, как валенок. Так вот. В один момент я чётко осознала, что курение не коррелирует с моей целью быть молодой и здоровой как можно дольше. Ни при каких раскладах: ни одна сигарета в день, ни десять.

Тут себя не обманешь, не найдёшь серединку, как, например, с красным вином. Курение – это вредно априори. Тогда я просто решила, что не буду больше курить. И перестала. Вероятно, у меня нечеловеческая сила воли, но после освобождения от этой пагубной привычки было такое чувство, что меня очень долго водили за нос, говоря, что курение – это зависимость.

Кстати, бросание того мужчины и бросание курения произошли с разницей примерно в год. В этот же период я перестала пить крепкий алкоголь, в особенности коктейли, которые наливают в клубах: едкую смесь сахарного сиропа, льда и плохого виски или рома. Тогда же я перестала употреблять в пищу вредные продукты, у меня прекратились компульсивные переедания. Любым наркотикам я сказала НЕТ навсегда. Я завязала с цитрамоном и другими медикаментами – просто собрала их в пакет и вынесла на помойку. Вся эта детокс-акция проходила под громким девизом: «Я беру ответственность за свою жизнь».

В дальнейшем я поняла, что мои зависимости были обусловлены не столько слабостью (я по натуре очень сильный человек), сколько слепой тягой к саморазрушению. Начиная делать что-либо вредное для себя, я как будто превращалась в героиню артхаусного кино. Конечно, мне казалось, что это очень здорово. Как будто не было лишней свободной минуты остановиться и подумать, а декаданс меня так нежно обволакивал, что я просто плыла по его течению.

На цельности (или целостности) хотелось бы акцентировать особое внимание, хотя этому посвящена отдельная глава. Я понимаю цельность как здоровую печень. Всё, что допускается внутрь, проходит жёсткий кастинг. Это касается не только веществ, но и людей, оказывающих на меня непосредственное влияние, а также занятий. Мы привыкли соблюдать гигиену в быту: чистим уши палочками, между зубов проводим нитью, каждый день принимаем душ, покупаем дорогие шампуни и ароматическое мыло, всё это считается нормальным.

При этом мы совершенно не соблюдаем гигиену духа.

От общения с неприятными людьми, от бессмысленных занятий, от своих же депрессивных моментов внутри всё засоряется, и среда становится благоприятной для саморазрушения, зависимостей и навязчивых состояний. С едой и напитками это связано прямым образом. Не зря в религиях практикуют посты, не мне вам рассказывать. Цельный человек следит за собой не только снаружи, но и изнутри. Он собирает свою начинку по кусочкам – как куратор собирает экспозицию в музее, где каждый экспонат имеет смысл и находится на своём месте. А всё ненужное выметается, и воцаряется чистота.

Мне было года три, когда я оказалась в Эрмитаже. И первое же, что я увидела, – это галерея шпалер, потому что ею открывается маршрут по экспозиции музея. Не растерявшись от пышности и простора, я уверенно двинулась вперёд, оставив позади своих родителей. Пусть это и был мой первый шаг в искусство. Говорят, человек рождается один и умирает один. Я добавлю: занимается искусством человек тоже один, даже если состоит в арт-группе.

Я была очень хорошим ребёнком. Тихим, спокойным и рассудительным. У меня не случались никакие травмы по той простой причине, что познание мира меня ни капли не занимало. Я не совала пальцы в розетку, не прикладывала руки к раскалённым сковородкам и не пыталась разлить горячий чай. С ранних лет помню чувство меланхолии. Чаще всего я испытывала его во время рутинных занятий, которых невозможно избежать, таких, например, как обед. Прогулки вдохновляли чуть больше: природа всегда была моим лучшим другом и основным источником вдохновения.

Примерно в то же время я стала проявлять способности к рисованию. Рисование, как и природа, было побегом от реальности. На бумаге существовал отдельный мир, где всё было по моим правилам.

Сначала заметили фотографическую зрительную память. В один прекрасный день я вернулась из зоопарка и нарисовала фламинго. Потом я нарисовала бегемота и обезьян. Сходство было невероятным.

Родителей радовало наличие полезного занятия у ребёнка: я не досаждала ничем, нужно было только обеспечивать бумагой и фломастерами. Хотя с бумагой в стране была напряжёнка. Я рисовала на обоях и таблицах для бухгалтерского учёта, на даче я рисовала на стенах. Когда папа сломал ногу и лежал дома в гипсе, я разрисовала ему всю ногу – жаль, этот гипс не сохранился.

Вопрос «зачем я рисую» вообще не стоял. Я и сейчас не понимаю рассуждений демагогов о смысле искусства. Для меня это просто ещё одна жизненная потребность наряду с питанием и прочими нуждами.

Не помню, на каком этапе включилась мама, но она, как преподаватель ИЗО, сыграла важную роль в моём обучении рисованию. Мама приезжала на дачу, и мы занимались пленэром. Детские рисунки постепенно начали перерождаться в учебные – меня готовили к СХШ.

В прошлом средняя художественная школа, а теперь Санкт-Петербургский государственный художественный лицей им. Иогансона при Академии художеств им. Репина – это одна из немногих школ в России, сохраняющая традиции академического художественного образования. И поскольку мой папа окончил этот же лицей, вариантов у нас не было.

Мне часто задают вопрос: «А нужно ли ребёнку давать академическое образование? Не надломит ли это тонкую душевную организацию будущего художника? Не отобьёт ли интерес к искусству?» Я отвечу просто. Если ребёнок проявляет интерес к музыке, мы же не запрещаем ему учить ноты и не прячем партитуры, думая, что они его испортят. Так же и художественное академическое образование необходимо и обязательно, как нотная грамота. Если ребёнок в художественной школе страдает и теряет интерес к искусству – это проблема другого рода, скажем, психологическая. Если хотите знать, много ли учителей, которые отбивают желание и портят стиль, то я отвечу, что почти все учителя именно такие. Но это препятствие не просто преодолимо, а даже полезно для нормального творческого развития.

Образовательная система, как и любая другая, стремится от индивидуальности к стандартизации. В случае с системой творческого образования это точно так же, несмотря на то что противоречит самой идее творчества. Система всегда побеждает, иначе невозможно было бы оценивать работы. И для художника полезным будет эту систему прежде всего освоить. Чтобы ломать каноны, нужно ими владеть. Чтобы идти против правил, нужно сперва научиться их соблюдать. А чтобы регулярно испытывать творческое вдохновение, нужно быть в контексте. Академизм и другие стили, как части мировой истории искусств, являются этим контекстом. Они заполняют вакуум, который для творчества сам по себе губителен. Полная свобода творчества, без базы и знания истории искусств, грозит примитивизмом, дурновкусием и посредственностью. Создание нового и свежего требует преодоления старого и пропитанного нафталином. А путь к яркой индивидуальности ведёт через заурядность и поголовность.

Вступительные экзамены прошли прекрасно, и я была зачислена в школу. Обучение в СХШ начиналось с 6-го класса. Общеобразовательные предметы комбинировались с рисунком и живописью, однако искусство занимало большую часть учебного времени. В общей сложности у нас было до 8 учебных часов в день, половина из которых – живопись или рисунок.

Я сразу проявила талант и уже в 6-м классе была лучшей в группе, но продлилось это недолго. Программа была скучной и ни капли не вдохновляющей, поэтому, чтобы удержаться на первом месте, нужно было иметь честолюбие. А я, наоборот, хотела быть как все, чтобы со мной дружили другие дети. Это не значит, что амбиций у меня не было, скорее они были слишком огромные. Я просто придерживала их для большой игры, не желая разменивать на школу. Я сразу смекнула: чтобы весело писать одинаковые натюрморты, составленные из глиняного горшка, воскового яблока и нескольких грязных тряпок, а также придумывать композицию на тему «Евгений Онегин», где изображена последняя сцена – Евгений преклонил колено, а Татьяна, сидя на стуле, с равнодушным видом отвечает: «Но я другому отдана…», и это происходит в интерьере в стиле классицизма с позолоченными элементами ордерной системы в отделке, где ты вырисовываешь каждую завитушку, – нужно быть, помимо прочего, настоящим задротом. И желательно не рефлексирующим, а скорее исполнительным, не размышляющим о смыслах бытия. То есть в идеале не быть художником вообще. Если же ты родился художником, то тебе, дружище, не повезло, потому что обучение в СХШ почти сразу станет для тебя нестерпимым. И в этом, безусловно, есть смысл. Художник должен пройти через страдания, чтобы приобрести глубину.

Учителя по искусству я не слушалась и почему-то не уважала. Странная работа: объяснять детям, как рисовать гипсовый шар. Впрочем, я не анализировала, это было чем-то подсознательным. Вообще, я не уважала почти никого из преподавателей, за что мне должно быть стыдно. Они все очень надеялись, что я вырасту и пожалею, и даже много раз предупреждали об этом, но я вынуждена признать, что мне ни капли не совестно. Думаю, что в детском неосознанном хамстве есть какая-то высшая форма кармической справедливости, и, становясь его жертвой, нужно заглядывать сначала внутрь себя, вместо того чтобы называть это «плохим воспитанием», грозя ребёнку его же совестью. Как мне кажется, в первую очередь потому, что совести у детей нет.

С полным осознанием своей гениальности я твёрдо закрепилась в ряду средних учеников, и мне какое-то особое удовольствие доставляло понимание, что я могу быть на их уровне, затрачивая при этом в два раза меньше усилий. Мой подход к учёбе в школе можно было назвать «на отъебись». Этот подход сохранился в течение всего периода школы и студенчества и, я бы сказала, стал моим жизненным кредо.

До сих пор во многих видах деятельности успешно его практикую, так как заметила, что некоторые вещи таким образом получаются лучше – талантливость в небрежности проявляется ярче.

В 10-м классе мы получали специальность: живопись, графика или скульптура. Будущие живописцы переходили на масло, графики продолжали работать акварелью, а скульпторы, очевидно, лепили. Также набирался ещё один класс – архитектурный. Начиная с 10-го класса у нас менялись преподаватели.

С этого момента за рисунок и живопись отвечали два разных человека. На живопись назначили Татьяну, ставшую сразу моей врагиней номер один, а на рисунок – Анатолия Алексеева, которого я очень полюбила – мы даже продолжили общаться после моего окончания школы. Алексеев ездил на белом «Москвиче», носил гусарские усы и иногда появлялся в шляпе. Папиросы «Беломорканал» он курил прямо в классе. Алексеев обращался к каждому из нас на «вы», как будто мы взрослые. Это создавало атмосферу взаимоуважения, и мы воспринимали его больше как друга и наставника, а не как ненавистного препода. Когда класс шумел и баловался на уроке, Анатолий Фёдорович делал вид, что этого не замечает. Рисунок он преподавал как будто между делом и между своими рассказами, которых было очень много.

Татьяна же с таким придыханием говорила про живопись, что мне хотелось бросить заниматься этим раз и навсегда. Она была очень важная и ставила себя очень важно, при этом не будучи одарённой чувством юмора и лёгким отношением к жизни. Конечно, мы с одноклассниками разнюхали, что она не самый успешный художник, и объяснили этим её характер. Меня Татьяна не любила особенно. Впрочем, это было абсолютно заслуженно. Недавно я нашла портреты, написанные в школе. Господи боже, это сущий кошмар. Я никогда не умела и до сих пор не умею писать маслом, как это делают классические живописцы! Однако пленэр маслом получался хорошо: живопись была однослойная, и с этим прекрасно справлялась одна моя извилина. Думаю, что глобально проблема была не в Татьяне и её характере. Скорее всего, мы просто не совпали. Между учеником и учителем должна произойти химия, особенно в творческой профессии. Если химии не происходит, это грозит перейти во вражду. Теоретически она могла бы мне объяснить, как писать маслом, найти подходящую именно для меня технику. Может быть, не такую, как для остальных. Но она ничего не объясняла, потому что я не хотела слушать.

Когда встал вопрос о поступлении в Академию художеств, родители сразу же заговорили о моих недостатках: «Маша у нас ленивая, а там такой конкурс большой, нужно готовиться». Не знаю, может, и нормально, когда ребёнок полностью доверяет родителям в выборе его судьбы, но дальше всё стало развиваться каким-то непонятным образом. Сначала меня решили отправить на факультет театральной живописи, потому что папа знал руководителя, даже начали прощупывать почву. Но вдруг зашёл разговор о востребованности этой специальности. Что мы знаем о театральной живописи? Это декорации и костюмы.

При среднем раскладе это работа в театре за зарплату. При крутом раскладе – работа по контракту с театрами и художником в кино. При паршивом раскладе – безработица. И что здесь не устроило моих родителей? Всем должно быть очевидно, что паршивый расклад может случиться в любой профессии и от него не застрахован никто.

Есть дети, у которых буквально на лбу написано, в какую профессию идти, и нужно быть очень странным родителем, чтобы начать сомневаться в предназначении такого ребёнка. Но они скатились до этого, тьфу. Сейчас мне уже понятно, что это была не глупость и не самодурство, а скорее проекция негативного опыта. Как я уже говорила, мой папа архитектор.

Он сам окончил Академию художеств, только архитектурный факультет. Знакомые художники, учившиеся в Академии параллельно с ним, были поголовно невостребованными. Кто-то продавал свою мазню на Невском проспекте, но это было не искусство, а галантерея: красные закаты, голые бабы, котята, щенята. Жили эти художники очень бедно. А примеров успешных художников перед глазами не маячило.

Я не осуждаю родителей за это, потому что у каждого поколения свои ограничения – и это всё не от хорошей жизни. Бабушка, например, в разговоре о моей будущей профессии любила употреблять выражение «главное, чтобы на кусок хлеба хватило», и она это ещё так интонационно интересно выговаривала – с горечью и причитанием, чтобы пронзить моё детское воображение.

Коллегиально было решено отправить меня на графический дизайн в СПбГУ. Однако мой голос ничего не значил, потому что я находилась под влиянием мнения родителей и не знала, чего хочу. Я хотела только быть студенткой, это ведь так прикольно!

Не имея понятия о том, какой своеобразной профессией – я бы сказала «на любителя» – является графический дизайн, я подала документы. И слава богу, не поступила.

Папа оказался не промах и, быстро сориентировавшись на местности, перенаправил меня на факультет реставрации, где конкурс был меньше и вступительные экзамены начинались аккурат после объявления списков, поступивших на графический дизайн. Не задумываясь, зачем мне реставрация, я подала документы снова. Точнее, их в учебной части переложили из одного ящичка в другой. Вопрос поступления стоял настолько остро, будто я мальчик призывного возраста и, если не поступлю в институт, меня заберут в армию. О’кей, не поступила бы я в первый год.

Могла бы как минимум подумать лучше, чтобы не делать ошибок. Но родители так накрутили меня, что я сама, будучи постоянно на нервяке, расценивала это как «вопрос жизни и смерти».

Поступить на реставрацию не составило больших проблем. Ещё бы. После СХШ это был откат назад.

С таким уровнем рисунка и живописи было просто стыдно оказаться на совершенно нелепейшем факультете реставрации. Однако два года в СПбГУ не прошли впустую. В реставрации есть один большой плюс. Любой реставратор должен назубок знать историю искусств. Лучшие профессора читали нам лекции по истории изобразительного и декоративно-прикладного искусства, архитектуры и дизайна.

Можно сказать, большая часть учебного времени была занята именно лекциями по искусству. А вот на уроках живописи и рисунка я вообще почти не появлялась, потому что у меня эти натюрморты из грязных тряпок и глиняных горшков уже в печёнках сидели. С преподавательницами по искусству я сразу не сдружилась. Это были молодые выпускницы Академии художеств, и для них я оказалась совершенно неуправляемой, наглой и ленивой. Обычно я писала натюрморт за 15 минут и потом шла курить. В тот период жизни я очень много курила, потому что, если не считать лекций, всё остальное было невыносимо скучно. И конечно, я была слишком гордой и постоянно задирала нос.

На отношениях с учителями, видимо, стоит остановиться отдельно, потому что с каждым местом учёбы эти отношения становились всё хуже. Мне не удавалось наладить контакт именно с женщинами. С мужчинами же это получалось превосходно.

Я была спесивой. И есть. В этом я повторила свою бабушку Валю Янковскую, наполовину полячку. По своей природе она имела темперамент с гонором.

Валя стояла на железнодорожной платформе в ожидании пригородной электрички с таким видом, как будто ей сейчас подадут «Роллс-Ройс». Это было бы странно, не будь она действительно привлекательной женщиной, плюс важности ей добавляли погоны деда, пока он не ушёл в отставку (дед служил полковником). Если Вале что-то не нравилось, то всем вокруг сразу же становилось об этом известно. Мою маму она задрочила – дочь росла тихим и закомплексованным ребёнком. На внучке Валя не стала повторять ошибок, плюс она сразу заметила сходство моего характера со своим и всячески это поощряла.

Сейчас Вале за 80, и с возрастом она успокоилась, но даже для пожилого человека энергии у Вали предостаточно, и эта энергия в ней прямо клокочет.

На реставрации я продержалась недолго, потому что обрела новую цель: поступить в Муху на моду. Как я уже говорила, к этой цели меня подтолкнула тётя Лиля – мачеха моего парня. Когда я начала ходить на подготовительные курсы, рисовать там эскизы одежды (композицию) и параллельно смотреть, как рисуют другие абитуриенты, я лишь в очередной раз убедилась в своём таланте. То, как получалось у меня сочетание графических приёмов и стилизации с умением передавать анатомию и пластику, было гораздо красивее и интереснее, чем в работах моих однокурсников.

Нужно было сразу сказать: «Девочка, иди отсюда, тебе незачем шить одежду». Преподавательница, к которой я ходила на курсы первое время, многозначительно молчала при взгляде на мои работы, а потом выцеживала сквозь зубы: «Да, вы знаете своё дело, но мы тут поступаем на моду, поэтому нужно рисовать определённым образом: вот так, так и так…» На следующем же занятии я рисовала в точности как она просила, с той же виртуозностью. В общем, она была довольна, хотя странно не быть довольной, учитывая, что это были не самые дешёвые подкурсы.

В Муху я, разумеется, поступила. И продолжила рисовать прекрасные эскизы, но это не было самоцелью. Потом случилась вся история с брендом одежды. И я почти не рисовала вплоть до переезда в Москву. Рисовать по учёбе было не нужно, а творчество ещё не вызрело во мне. Когда у меня спрашивают, что нужно, чтобы быть художником, я отвечаю, что необходима техника и чтобы было что сказать. Обе эти вещи важны в равной степени. Потому что техника без смысла – это ремесленничество, а смысл без техники – это совриск[6] в наидурнейшем значении этого слова. Но это ещё не всё. Для творчества нужна зрелость. Я не пытаюсь угнетать сейчас двадцати-леток – зрелость не всегда зависит от возраста. Зрелость – это возможность посмотреть на всё философски и отстранённо. Говорят, что месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным. Я придерживаюсь того, что творчество из той же категории блюд.

В современной психологии как будто стали меньше говорить про комплексы. Психология развивается и растёт вместе с сознанием людей, а мы копаем всё глубже и глубже. Уже добрались до родовых травм, смотрим прошлые жизни в регрессии и лечим свою душу под гипнозом. Но знаете, что самое забавное?

Тренд прошёл, а комплексы остались. И смешнее всего встречать людей, пытающихся быть в теме саморазвития, у которых тупо комплексы. Но мы тут не про людей, хотя им бы я с удовольствием посвятила отдельную книгу. Здесь буду говорить за себя.

Был у меня один комплекс… Смешное дело: кривой палец на ноге. И ещё стопа из-за высокого подъёма слишком изогнутая. Короче, полжизни мне это казалось полнейшим уродством. Есть девушки, которые во время первой ночи с молодым человеком просят выключить свет или не хотят снимать бельё из-за асимметричной груди, которая их очень сильно парит. Так вот, я точно так же стеснялась своих ног. Вставая с кровати, чтобы пойти в душ, я старалась идти на носочках, чтобы не было видно, что у меня очень высокий подъём. Что сказать, женщинам свойственно слишком много требовать от себя, при этом не обращая внимания на то, что их избранника сложно назвать отборной особью.

Благодаря этому комплексу возник мой фетишизм, связанный с красными туфлями, который отразился и в творчестве. Из-за этого комплекса я ещё внимательнее подходила к выбору обуви. Даже когда в моде были странные формы, я выбирала те, что были ближе к классике. Поэтому вам не найти у меня фотографий из молодости, где можно поржать над длинными носами туфель, на мне всегда была обувь идеальных пропорций. Я шла по пути сокрытия своего недостатка. Это решение, лежащее на поверхности: прятать нежелательную деталь. Так делают с любыми комплексами, касающимися не только тела, но и подробностей жизни. Но скрыть – не равно избавиться. И в один прекрасный день до меня допёрло, что действовать нужно от обратного. Если выставить напоказ все свои неприглядные черты – физические, душевные – и прямо устроить цирковое шоу с их участием в какой-то важный день, когда вокруг много людей, то это будет, во-первых, прикольно, а во-вторых, все комплексы сдует ветром. И самый большой страх, который останавливает женщину это сделать, в том, что карета превратится в тыкву. На самом деле наоборот: лягушка превратится в принцессу. Потому что настоящая принцесса умеет посмеяться над собой: она полностью расслаблена, а не ходит со сливой в попе. Я это понимала и раньше – задним умом, но мой комплекс про ноги был отложен куда-то на антресоль. Я настолько привыкла покупать закрытую обувь, что это стало моей зоной комфорта. Это меня не беспокоило ни капли. Были найдены удобные варианты для жары, например лоферы Gucci из мягкой кожи, в которых можно было летом в Израиле пройти пешком по меньшей мере километров 15.

Педикюр я всё равно делала – это как попытка убедить себя, что мои кривые пальцы очень даже ничего, а у кого-то даже и таких нет. И вот недавно я решила разгрести ментальные завалы и избавиться от этого комплекса красиво, а именно купить открытую обувь. Очевидно, что много ума не надо, чтобы просто купить. Самое сложное – начать носить и чувствовать себя при этом комфортно. Я подошла к вопросу педантично. В первый же заход решила не тратить большую сумму на босоножки, а выбрала их в аутлете Acne в Стокгольме. Получилось в районе 100 евро. Если бы эксперимент не удался, мне было бы не жалко выброшенных денег. Я не заставляла себя, и босоножки вошли в гардероб как раскалённый нож в сливочное масло. Плюс ко всему они ещё оказались удобными. Я была счастлива: можно было делать следующий шаг. И он был сделан в бутике Jimmy Choo в Женеве. Ставки выросли до 800 евро за пару, и я старалась закрывать глаза на все очень красивые туфли, потому что у меня стояла задача добить свой комплекс, купив именно босоножки – открытые и очень яркого цвета, чтобы внимание к ногам было максимальным, а мои кривые пальцы красовались в них как вишенка на торте. Выйдя на мероприятие в босоножках, я осознала, что комплекс испарился.

Пусть вы найдёте мой пример слишком глупым и даже скажете, что такие простые комплексы не так сложно победить и что есть другие – требующие иного подхода. Но я не пытаюсь никого убедить, а просто знаю, что схема рабочая. С более сложными комплексами она так же эффективна: чтобы выставить напоказ ментальную проблему, даже босоножки покупать не надо.

Я тогда училась в 12-м классе СХШ. Вернувшись после летней практики в Ярославской области, я не только потеряла парня, который бросил меня, потому что я постриглась как бухгалтерша и пошла на свидание в леопардовых туфлях с железными набойками, но и приобрела двух новых подружек из параллельного класса: Лену и Дашу. С Леной я общаться продолжаю по сей день, а Даша пошла по странному пути, который мы все немного не поняли и до сих пор иногда сплетничаем о ней.

В СХШ все дети были немодные. Одни слушали говнорок и носили ботинки-гады, а другие просто радио – их мамка собирала в школу. Я была немного бунтарка, но прибиваться к компании говнорокеров совсем не хотелось. Мне нужна была какая-то андеграундная компания с интересным музыкальным вкусом, в которой я могла бы самовыражаться в плане внешнего вида. Тогда был в моде скейт и все классные парни занимались скейтом или сноубордом – их можно было опознать по длинным волосам и скейтерским кроссовкам. Лена и Даша как раз общались с такими ребятами. У Лены был постоянный парень из модных, а Даша пребывала в поисках счастья, и делала это очень интересно. Она старалась держать вокруг себя побольше мальчиков, но не вступать с ними в отношения, хотя сама ссалась кипятком от романтики и ухаживаний и всячески одобряла подношения в виде цветов, подарков и недвусмысленные прогулки по ночному Питеру. Романтичный склад Дарьи привлекал разных мальчиков в нашу компанию. Одним из них был мой будущий муж Антон – высокий, красивый и положительный. Антон учился в Финансово-экономическом институте. Одногруппники его были мажоры и дети нуворишей, приезжавшие в институт на новых автомобилях. Выросший в обычной семье, состоящей из мамы и бабушки, Антон пытался казаться крутым парнем и уже в институте начал зарабатывать. Он умел пускать пыль в глаза, и такие дуры, как мы с Дашей, легко на это велись.

Изначально мы познакомились, потому что Антон и Даша жили в одном районе. Даша называла его своим лучшим другом, но это была уловка, чтобы Антон за ней ухаживал и оказывал всяческие услуги. Виделись мы всегда на Васильевском острове, потому что СХШ находится там, да и от Финэка близко. Тогда ещё можно было курить в кафе, и мы сидели на втором этаже «Кофе Хауза» на 6-й линии и курили одну пачку за другой, заказывая поочерёдно латте или чай.

Мой дом был в пяти минутах пешком, но идти домой мне никогда не хотелось, и дело тут не в Антоне, просто общение и тусовка имели в моей жизни высочайший приоритет.

Над всеми парнями, которые были в меня влюблены, я причудливо издевалась. В школе был красавчик Никита, с которым мы виделись на переменах в тёмном углу, и я пыталась его держать при себе, но не целоваться. Целоваться мне с ним не хотелось, однако я теплила надежду, что когда-нибудь захочется. По сути я вела себя так же, как Даша. Но у меня не получалось делать это так цинично и долго, как она. Я переживала за судьбу Никиты, мне было неспокойно. Никита был скучный и без чувства юмора. Я же ценю чувство юмора в мужчинах превыше всего. Из-за того, что он не умел шутить, нам было не о чем разговаривать. Когда я познакомилась с Антоном, я поняла, что Никита – не мой пассажир, и сразу же избавилась от него. Тогда стало понятно, что влюбить в себя мужчину, конечно, можно, но из этого не выйдет ничего хорошего, если не влюбиться ещё и самой. Я зарубила это себе на носу.

При этом я периодически завидовала Тане, которая училась на несколько классов младше и проводила все ночи в клубах, а наутро её подвозили к школе дорогие тачки. В первую очередь потому, что эти ухажёры покупали ей брендовые тряпки и новые телефоны.

Такая жизнь казалась мне гораздо интереснее, но я понимала, что физически не могу и минуты провести с мужчиной, который мне не нравится. Быть может, у неё такое большое сердце, которое вмещает весь мужской род: и этого на «Кайене», и этого на «икс-пятом», и даже старшеклассников она успевала обрабатывать. Мне оставалось только грустно вздыхать и топать на трамвайную остановку, навьючившись планшетами и этюдником, пока Таня ловко запрыгивала в очередную иномарку прямиком со школьного крыльца.

Я знаю, почему содержанок не любят. Им просто завидуют. Если абстрагироваться от нравственности и просто рассмотреть этот социальный феномен, избегая категорий «хорошо» и «плохо», то объективно это непростая роль, в которой есть свои плюсы и минусы.

Минусы: подчинённое положение, сложные условия для развития карьеры, постоянное осуждение общества и косые взгляды других женщин. Плюсы: красивая жизнь, путешествия, дорогие подарки и внимание мужчин, а также регулярный секс. И эти плюсы имеют свою ценность. Начнём с того, что женщина, регулярно занимающаяся сексом и получающая от этого удовольствие, излучает совершенно другую энергетику.

Помимо прочего, у неё сумочка Hermes и на запястье Rolex с бриллиантами. Я не иронизирую! Это всё является серьёзнейшим поводом для зависти. А вы что думали? Неужто те, кто плохо говорит про содержанок, говорят честно? Да многие из них от счастья бы лопнули, имея такой успех в кручении романов. Но я согласна, что роль содержанки не нужно «пиарить» в обществе, чтобы это не становилось целью у подрастающих девочек. Быть может, пару раз я позавидовала Тане в своих фантазиях, однако осталась при своём. С раннего детства я мечтала быть независимой женщиной, имеющей влияние и статус, которого добилась собственным умом и талантом. Я создавала именно такой образ, даже когда играла в куклы. Это женщина властная, с характером, но в то же время привлекательная и сексуальная, и она не брезгует пользоваться тем, что является женщиной.

В школе я понимала, что все данные для того, чтобы исполнить свою мечту, у меня есть. Я красивая, пропорции хорошие, рост не слишком мелкий – при правильном подходе могу быть яркой женщиной.

Уже тогда я для себя решила, что ни в коем случае не нужно никому завидовать, потому что у меня своя роль и свой путь. А у других можно учиться и подглядывать за теми навыками, которые у меня хромают.

День рождения Даши был где-то в ноябре. Снег ещё не выпал, стояла красивая осень. Мы запланировали устроить вечеринку у неё на даче в Сестрорецке. Логистика была устроена таким образом: добрые родители Даши любезно доставили весь алкоголь и еду на автомобиле, а мы догнали их на электричке. Потом родители уехали с дачи, оставив компанию подростков с бабушкой, которая следила за тем, как мы напивались, играли в бильярд и всё такое прочее. Ещё в поезде я заметила, что моё общение с Антоном потеряло обязательный ингридиент в виде Даши, но от этого не стало скуднее, а только приобрело новый вкус. Я всё поняла и ждала, когда алкоголь сорвёт маски. И алкоголь не заставил себя ждать. На подобных вечеринках мы поступали следующим образом: если виски был хороший – мы пили его чистым, со льдом; плохой – мешали с кока-колой. Дашины родители разорились на хороший, поэтому мы с Антоном валялись на ковре на втором этаже, пили его из квадратных стаканов и болтали, как это делают люди на первом свидании. Алкоголь ускоряет события, поэтому за первым свиданием сразу же последовало второе и третье со всеми вытекающими.

Следующая учебная неделя выдалась морозная и очень солнечная. Большой проспект Васильевского острова, по которому я ехала на троллейбусе со своей подругой Светой, буквально заливало лучами.

Я понимала, что влюбилась, но делиться этой радостью было рано. Вторая встреча должна была показать уже точно. И в конце недели она состоялась, но оказалось, что Антону ничего не нужно. Мы пересеклись, как обычно, в большой компании. Ни разу за весь вечер мы не остались наедине и даже не перемигнулись, потому что он упорно меня избегал.

А мне не верилось, что это происходит на самом деле, настолько смешна и несуразна была моя маленькая трагедия. Я до сих пор не смогла выведать информацию, почему он так себя повёл. Он говорит, что не помнит ничего. Я не верю, что он не помнит.

Шли годы. У меня уже был Дима, с которым мы ездили в Выборг и жили в раздолбанной квартире возле заброшенного мясокомбината. А «свингующий» Петербург конца нулевых каждый день радовал других своими дарами. Я начинала понимать, что Дима – лошара, и летом это ощущалось особенно остро. «Если мой парень – лох, значит, я сама лохушка… Или лохудра?» – ритмично думала я, поднимаясь большим шагом через две ступеньки ко входу в метро «Василеостровская». Летом я могла ехать только в два места:

к бабушке с дедом на Луначарского или в секонд-хенд на Удельную. Оба маршрута не обещали ярких впечатлений. Вдруг в кармане завибрировал тот самый мобильный телефон Siemens. Я достала его и прочитала следующий текст: «Маша, я такой дурак, давай встретимся, пожалуйста!!!» Смс было отправлено с неизвестного номера, и первые 10 минут я действительно не понимала, кто автор. Остальные два дня прошли в переписке с Антоном. И следующая встреча была запланирована в пиццерии на 9-й линии. Я так боялась, что Дима вдруг зайдёт в дверь ресторана, что была очень вздрюченная и толком не слышала даже, что говорит Антон, хотя стоило забыть про своего парня и отдаться течению. В один из дней мы встретились вечером, и Антон приехал на автомобиле. Это был золотистый «Пежо». Примерно тем же летом по радио постоянно крутили песню «Девочка в маленьком «Пежо». Антону абсолютно не шёл «Пежо», но всё равно это было очень круто. Самое главное, что, когда мы целовались в машине, я не боялась, что туда зайдёт Дима. Однако всё остальное время я была по-прежнему вздрюченная и постоянно заглядывала в телефон – известно, как это бесит на свиданиях. Антон решил, что сейчас, видимо, не самый подходящий момент, и опять отступил… Теперь уже было понятно, что я сама всё испортила, но это было не так травматично. «Он ещё вернётся», – подумала я.

Прошло несколько лет. Однажды около 4 часов ночи я возвращалась пешком из клуба по пустому Невскому проспекту. Было морозно, гололёд. Людей на улице не было, как и машин. Я остановилась на переходе через Литейный проспект, чтобы дождаться зелёного сигнала светофора. В этот момент с Невского плавно повернул золотистый «Пежо». В кабине было много молодых людей. Я разглядела силуэт водителя: шапка с помпоном, сдвинутая на затылок, длинный прямой нос и массивный подбородок с чуть выдающейся вперёд нижней челюстью, а голова, держащаяся на крепкой шее, почти упиралась в потолок машины. «Надо же, как интересно», – подумала я. И потом очень много мыслей о встречах, которые что-то значат или не значат, крутились в моей голове.

Прошло 10 лет. Моя жизнь повернулась на 180 градусов. Я жила в Москве, работала стилистом. Никто не дарил мне брендовые шмотки, как Тане, но я могла сама их купить, а это ещё круче. Я снимала комнату на Китай-городе, и до любого модного места было рукой подать. Тогда ещё не закрыли «Солянку» – я ходила туда обедать. В ЦУМе покупала туфли, кофе пила в «Боско кафе». От собственной крутости у меня могло случаться повышенное сердцебиение. Про ухажёров я не думала, потому что буквально недавно ушла от парня. Вдобавок мне нужно было как следует заняться карьерой. Вдруг на фоне этих обстоятельств Антон начал писать мне ВКонтакте. И всё та же песня: «Я был такой дурак». «Ну, здрасьте», – подумала я и стала с ним переписываться без какого-либо интереса, абсолютно механически. Антон, наоборот, очень старался и каждый день присылал мне какие-то классные музыкальные треки, говорил комплименты и разные приятности. Я воспринимала это как фон: просто какой-то идиот из прошлой жизни пишет ВКонтакте.

Как-то ранней весной я собралась в Петербург навестить родителей. Антон начал обрабатывать меня на предмет свидания. Я охотно согласилась, хотя мне было без разницы. У меня же не было страха, что он поступит прежним образом, потому что я чувствовала себя на коне. Я была круче, чем он, и, если уж на то пошло, делала ему великодушное одолжение. По уже сложившейся традиции Антон заехал за мной на странной машине. Это был лягушонок, который в дельнейшем станет моим тренажёром в вождении и первой машиной. Я одевалась тогда довольно дерзко. На мне были экстремально узкие кожаные брюки Hussein Chalayan, купленные на распродаже в КМ20, казаки Isabel Marant и волчья шуба из секонд-хенда.

Волосы я носила распущенные, длинная чёлка закидывалась попеременно то на одну, то на другую сторону лица. Всё это дополнялось красной лаковой сумочкой Louis Vuitton. Вроде как тряпки все брендовые, но ощущение неопрятности сопровождало этот образ повсеместно, я даже его специально подкармливала, будучи немножко «Людмилой» из песни группы «ДДТ».

Я села в уютное кресло лягушонка и, посмотрев на Антона, первое, о чём подумала: «Что у него с лицом?» Антон, как я его помнила, имел кожу ещё детскую, идеально гладкую. Теперь лицо стало не то чтобы рябым или в рытвинах, а немножко шагреневым. Но я всё равно вспомнила, как некоторых девочек пугали, что если они будут плохо себя вести, то у них муж рябой будет. Вот умора, подумала я.

Ещё у него челюсти как будто стали массивнее. Такая огромная морда. И причёска ему не шла. С этим ёжиком он был похож на универсального солдата.

У меня даже какая-то неловкость возникла из-за того, что я нахожу его таким нелепым. И это было страшно не похоже на то, каким он жил в моих фантазиях. Мы поехали на каток в Охта-парк. Это был такой романтичный каток среди леса, на котором народу почти не было. В течение прогулки лицо Антона мне примелькалось и уже не казалось рябым. Мы болтали, и болтать было интересно. Никому не хотелось, чтобы вечер заканчивался, поэтому мы поехали в необычное место, называемое кальянным клубом, но создано оно было, по всей видимости, для того, чтобы там курили траву. В этом заведении можно было занять укромный уголок за занавеской, куда приносили заказ, и потом тебя вообще не трогали – делай что хочешь. Выпив чаю, мы начали страстно целоваться, и это продолжалось до двух часов ночи.

Потом Антон отвёз меня домой, и мы договорились встретиться ещё.

Очевидно, чего я ждала от следующей встречи. Не люблю с этим делом затягивать. Если затягиваешь, могут охватить фантазии, которые потом очень сильно не совпадут с реальностью, и на этом контрасте возникнет разочарование. Тем более что подготовительная работа Антоном была проделана, а с моим отъездом всё бы обнулилось. Любовные отношения нужно создавать интуитивно. Не тормозить и не ускорять искусственно. Но Антон замешкался. Была неловкая встреча, и затем я уехала в Москву.

Как и следовало, в Москве я погрузилась в свои дела, а про Антона забыла. Однако в переписке речь уже шла о том, что он приедет ко мне. Стоит ли говорить, что, когда я подбираюсь к этому эпизоду истории, мне становится всё противнее от своих воспоминаний? Есть воспоминания светлые, яркие, а есть очень неприятные, вызывающие отвращение. Без каких-либо угрызений совести, просто гадкое отвращение к тому времени и ситуации. Неловко, некрасиво и душно становится от таких воспоминаний. И это именно то, что я испытываю. Хотя, вы знаете, я не жалею. Это лишь показывает, насколько высокими состояниями я живу сейчас. Мне пророчили, что эта книга станет моей глубокой внутренней работой, что мне придётся опускаться туда, куда я не хочу опускаться, и доставать из памяти вещи, которые я не хочу даже трогать. С каждым днём я убеждаюсь, что этот процесс развернулся в максимальной степени.

К одной из платформ Ленинградского вокзала прибыл «Сапсан». Я стояла в начале платформы и видела, как люди выходят из вагонов и двигаются ко входу. Среди них Антон выше всех на голову. Своей странной походкой, как будто хромающей на одну ногу, одетый как школьник: шапка, джинсы с мотнёй, сникерсы. Я почувствовала прежнюю неловкость за него. И что я здесь делаю? Стою на платформе и встречаю какого-то питерского придурка. В момент, пока я это всё думаю, Антон подходит к самому началу платформы и его берут менты. Какой стыд.

Я всё это время стою и смотрю на это. После разговора полиция его отпускает, и он предстаёт передо мной во всей своей неловкости, я бы даже сказала «стремоте». И что я буду делать с этим красавцем?

Зачем вообще он приехал, я ведь могла бы заняться своими обычными воскресными делами: погулять по Чистым прудам, выпить кофе где-нибудь, купить еду, приготовить салат.

Я даже по центру не хотела с ним ходить, потому что я его стеснялась. Мы поехали на Поклонную гору в музей Великой Отечественной войны. Я выбрала странное место для свидания – это был почти сюр.

После музея мы шли пешком по Кутузовскому проспекту. Это был первый и единственный раз, когда я вообще ходила пешком по Кутузовскому проспекту.

Погода была промозглая, и проезжающие машины поднимали взвесь. Разговаривать было невозможно из-за шума, я чувствовала себя ужасно некомфортно.

К вечеру мы добрались до «Солянки» и начали крепко пить. Я как будто пыталась запить свой дискомфорт. У меня была согласована квартира на Кропоткинской, которую мне оставил приятель, чтобы мы с Антоном могли в ней переночевать. Везти его к себе я не могла, так как жила с друзьями. Я ни капли не хотела оставаться с Антоном, но в то же время мне было удобнее действовать по плану, поэтому я решила напиться, переспать с ним и потом выпроводить. Так или иначе, я чувствовала ответственность за его нахождение в Москве. Антон тоже напился и начал говорить глупости. Например, он сказал, и я запомнила это на всю жизнь: «Я не понимаю, почему я так в тебя влюбился, мне всегда нравились девушки поярче». За такие слова можно было выплеснуть в лицо коктейль, но это не в моём характере. Тогда я подробно его допросила, что значит «поярче». Он объяснил, что это девушки с формами, одетые более вульгарно. И далее ещё очень много лет я злорадно припоминала ему эту фразу. Видимо, я очень хотела заняться сексом, поэтому не ушла после той фразы.

Но я точно хотела не Антона, а, наверное, просто секса… Вообще я ни черта не соображала после выпитого. Секс был ужасным. Я надеялась, что в постели он будет супер, потому что внешние данные кричали об этом, и далее мои догадки подтвердились: Антона действительно природа одарила. Но выяснилось, что с этими дарами природы он управляется на уровне средней школы. Утром я отправила его на вокзал и буквально выдохнула. Это было самое отвратительное свидание в моей жизни.

Антон уехал и продолжил мне писать эсэмэски, как будто мы встречаемся. «Что за идиот?» – думала я.

Неужели он не понимает, что потерпел фиаско? Эти красивые мужчины ужасно самоуверенные! Какое-то время я с ним переписывалась, но мне нужно было не крутить мозги парню, а остановить это как можно скорее. Я предложила ему созвониться, чтобы обсудить важный вопрос. По телефону я сказала, что, наверное, у нас ничего не получится, поэтому не стоит строить надежды.

Примерно спустя неделю я получила письмо по электронной почте:

Мой ответ:

Прошла весна, а за нею лето. Приближался мой 25-й день рождения, который я хотела провести в Питере с родителями, бабушками и дедушками. Я приехала заблаговременно. Антон, узнав об этом из соцсетей, очень аккуратно стал напоминать о себе. Это было даже не предложение о встрече, а скорее просьба сообщить ему, если вдруг я снизойду до того, чтобы принять его внимание. На день рождения он прислал мне красивейший букет, и я сообщила эсэмэской, что готова снизойти. Он вёл себя предельно аккуратно, почти протокольно. Но это не было скучно. Я тогда подумала, что, наверное, можно дать ему ещё один шанс, и предложила поехать в Стамбул на ноябрьские праздники.

Перед этой поездкой мне нужно было получить новый загранпаспорт. И теперь этот загранник отмеряет срок отношений с Антоном, потому что он появился ровно перед тем, как мы встали на этот путь.

Я даже думаю сохранить его на память, когда он станет недействительным.

Антон приехал в Шереметьево взволнованный и с цветами. Букет был сделан очень изобретательно. Это была маленькая коробочка с розами, которую можно было закрыть крышкой. Вместо того чтобы принять подарок, я сказала: «Зачем цветы? Их неудобно брать в самолёт». И тогда он взял букет и выбросил его в урну. Я до сих пор вспоминаю этот букет, и сердце у меня щемит. В Стамбуле, однако, всё было чудесно и мы наконец-то нашли общий язык. Возможно, я была так травмирована мужчинами, что, когда появился тот единственный, который меня любит и готов класть всё к моим ногам, я стала его этими ногами отпинывать, не веря своему счастью. После Стамбула мы опять разъехались каждый в свой город, уже предвкушая следующую встречу.

Заглянула в свой загранпаспорт. Ровно через год нашим отношениям стукнет 10 лет. И тут я с уверенностью могу сказать, что люблю его только сильнее. Я не могу сравнить это чувство с влюблённостью, потому что влюблённость моя была отыграна слишком давно, ещё в те первые эпизоды, когда я была школьницей, а он студентом. Если сравнивать настоящую любовь с влюблённостью, то для меня влюблённость – это фастфуд из низкокачественных продуктов с кучей специй, съеденный быстро и с голодухи, конечно же, очень вкусный, с обилием выделенных слюней, а любовь – это ужин из десяти подач и wine pairing в мишленовском ресторане, который ты очень медленно жуёшь и кое-где даже оставляешь блюда недоеденными, а вино недопитым, чтобы попробовать больше разных вкусов. Всегда найдутся люди, кто скажет, что чизбургер лучше всяких трюфелей, так же как найдутся и те, кто умеет влюбляться, но не считает нужным осваивать искусство любви.

(Инструкция по применению)

Про музу я хочу сказать отдельно. Все мы знаем крылатую женщину, что является метафорой к творческому процессу. Но давайте для начала разберёмся, что такое муза. Я полагаю, это некая способность входить в состояние продуктивного вдохновения, когда полученный заряд позволяет не просто витать в облаках, а сразу в моменте начать качественно реализовывать задуманное. Вот с этим как раз у большинства проблемы. Потому что быть окрылённым может любой дурак, а вот трансформировать своё приподнятое настроение в некую цепочку действий – это уже отдельный навык, который тренируется годами.

Верно говорят, что муза капризна и может в любой момент улететь, но музу нужно уметь ловить за хвост, сажать за стол и пристёгивать наручниками к батарее. Предположим, меня посетила невероятная идея новой картины. Мне так стало от этого радостно, что я прыгаю по комнате, в красках представляя, как она будет выглядеть. Это как раз тот самый момент, когда нужно хватать себя за язык: заикнулась – делай.

Нужно взять эту идею и включить её в расписание дел на предстоящую неделю. Что-то внутри будет очень сильно сопротивляться, и это естественно. Мне удобнее, когда у меня три дела в день, а не четыре.

А ещё лучше просто не вставать с кровати и чтобы дел не было совсем. Я бы смотрела сериалы, заказывала еду из ресторанов, а к вечеру перемещалась бы на диван и откупоривала бутылочку Primitivo.

О’кей, допустим, мне удалось включить новый творческий проект в своё плотное расписание дел. И дальше меня ждёт следующее препятствие. Я подготовила холст, краски, организовала рабочее место, села на стул. И вдруг меня накрывает страшное бессилие и даже сон. Все мои конечности буквально каменеют, я даже руку не могу поднять, чтобы сделать первую линию. На этом этапе я вспоминаю про крылатую женщину и стараюсь её взбодрить, точнее, вызвать у себя чувство, будто проект готов. Это помогает подстегнуть себя на пару минут, чтобы просто начать.

А большего мне и не надо: главное – начать и не останавливаться. Закончу я уже по инерции. Самое главное, чтобы не было проблем в работе. Потому что каждое новое препятствие может вызвать отчаяние и отказ от всей затеи. Но я, как большой профессионал своего дела, знаю, что решение проблем – это всего лишь вопрос времени. Если у меня, допустим, на портрете не получается нос (пусть будет такой тривиальный пример), работать становится ещё интереснее, потому что пока я решаю проблему с носом, я забываю про сон, еду, прогулки и всё на свете.

Однако нос – это не самое страшное препятствие.

Я бы никому не посоветовала усомниться в самой концепции творческого проекта. Это когда ты понимаешь, что идея изначально была глупая. Тогда муза точно улетит и не скоро вернётся.

Поэтому если меня спрашивают «кто твоя муза?», я отвечаю, что моя муза – я сама, потому что нужно иметь очень специфический склад, чтобы так над собой издеваться. Но если меня не спрашивают, то я вообще предпочитаю концепцию «музы» не упоминать и не применять. Я просто гений и пассионарий. Моя субличность, которая хочет лежать на диване с сериалом, настолько слаба, что не может побороться с этим исполином, который решил покорить весь мир.

Этот исполин предпочитает работать каждый день по чуть-чуть, что гораздо лучше, чем делать творчество безумными рывками, подчас в наркотическом или алкогольном угаре. Подобные художники есть и даже добивались славы и успеха, но были глубоко несчастны и до старости, как правило, не доживали.

Каждое утро я просыпаюсь в хорошем или как минимум нормальном настроении. Утренний кофе заваривается, и я сразу сажусь за работу. Вариантов немного: живопись или текст, текст или живопись.

Очевидно, что творчество я очень люблю, если готова посвящать ему всё своё время. Однажды в детстве я решила: буду делать только те вещи, которые мне нравятся. И мой организм этому способствует, потому что стоит мне начать выполнять какую-то неприятную задачу, буквально всё валится из рук, я даже могу себя случайно покалечить. Допустим, рыдаю за таблицей Excel, клянусь, что больше никогда в жизни не открою эту программу, а потом встаю и бьюсь головой о дверцу шкафа, да так, что звёздочки из глаз.

Сейчас я смогла наладить свою жизнь таким образом, что мне не приходится делать неприятных дел. У меня есть юрист, бухгалтер и помощники по хозяйству.

Но раньше, когда этого всего не было, когда я только к этому стремилась, я уже знала, что искать встречи с музой не стоит в делах, к которым ты испытываешь отвращение. А, если жизнь на 50 процентов состоит из таких задач, пожалуй, вообще не стоит искать встречи с музой.

Но как провести грань между реальным отвращением, когда «не лежит душа», и внутренним сопротивлением, возникающим по причине тупо незнания предмета? Если про всё думать «фу-фуфу», то будет очень сложно найти своё призвание. С талантом к рисованию я, допустим, родилась, а вот писать тексты училась, и было сложно.

Но есть такой нюанс: в каждом искусстве – будь то писательский труд или живопись, сочинение музыки или танец – важно в первую очередь наполнение.

Художнику должно быть что сказать, а иначе как бы красиво он ни выражался – в стихах или линиях, нотах или движениях, – это не будет иметь ни капли смысла, будет просто красивой пустотой. Когда есть что сказать и хочется говорить, цель занятия обретает глубину и ясность. Желание выполнить задуманное становится сильнее всякого сопротивления.

Это чувство, что ты не просто хочешь сделать, а ты не можешь не делать. Поэтому разговоры про музу для такого человека неуместны, творчество для него становится как дыхание. Я бы сравнила музу с Дедом Морозом. Дети верят в него до определённого возраста, а потом начинают сами исполнять свои желания.

Есть совестливые личности, которые наслаждение связывают с эгоизмом, а жить предпочитают ради блага других людей, желательно с максимальным самопожертвованием – чтобы себя ущемить. Они представляют наслаждение как нескончаемый гедонистический угар в нарциссической эйфории. Однако сами не понимают, что тоже являются нарциссами, просто со знаком «минус». Эдакое ущемление себя – это тот же нарциссизм: «Смотрите, какой я правильный, какой хороший».

Но наслаждение – не равно эгоизм или нарциссизм. Наслаждение появляется автоматически, когда человек находит занятие по сердцу. Это может быть помощь другим в том числе. Разница лишь в том, что такой человек будет помогать другим не во имя других, а во имя своего любимого дела. Многие благодарили меня за творчество и признавались, что мои картины совершили в их душе переворот. По тысячам отзывов я понимаю, что своим искусством действительно делаю мир чуточку лучше, красивее и осмысленнее. Пусть в масштабах мира это очень мало, но польза какая-то есть. Эти мысли, безусловно, радуют меня, но я занимаюсь искусством не ради этого, а потому, что мне нравится процесс творения, он доставляет мне наслаждение. Также я получаю наслаждение от реакций зрителей и своей растущей известности. То есть я занимаюсь искусством ради удовольствия. Конечно, это большой труд в том числе, но овчинка стоит выделки.

Представьте утопичную картину мира, в котором каждый человек делает то, что ему нравится, при этом работая на общее благо. Нет войн, конфликтов, никто никого не ущемляет. Странно, но я верю, что такое возможно. В своё время меня очень вдохновила книга «Две жизни» Конкордии Антаровой.

Она ужасно длинная и написана старомодным языком, при этом там очень чётко объясняется, как духовный рост помогает развитию личности и реализации. Я думаю, что вы наверняка про эту книгу слышали, потому что она безумно популярна в эзотерических кругах. Я в своё время даже цитат из неё понавыдёргивала, чтобы потом их в нужный момент припоминать. Вот она как раз описывает такую парадигму мира и сотрудничества людей в созидании.

У меня есть традиция: каждое лето минимум на две недели я уезжаю на остров Сааремаа и живу там в домике в лесу. Это остров в Балтийском море площадью 2600 км² с практически нетронутой природой и красивым ландшафтом. Туда можно добраться на кукурузнике, но без машины там делать решительно нечего, поэтому я езжу своим ходом, получается примерно три часа от Таллина вместе с паромной переправой. Своё проживание на острове я давно стала считать ментальным детоксом и буквально обойтись без него не могу. В те разы, когда мне было плохо (если это происходило летом в Эстонии), я всегда знала волшебную таблетку.

Нужно было прыгнуть в тачку и свалить на остров хотя бы на два дня. Все тревоги как рукой снимало.

Наверное, это не просто классный остров, а моё место силы. Но в один из первых годов своего островного детокса я допустила стратегическую ошибку, а именно пригласила пожить со мной маму. Логика была такая: если мне очень нравится Сааремаа, то, наверное, маме тоже понравится и она с удовольствием проведёт время, пока я пишу картины.

Первую истерику мама закатила мне по телефону.

Ей нужно было всего лишь выйти из поезда на вокзале в центре Таллина, погулять пару часов по красивому старому городу, зайти в кафе, съесть мороженое…

Потом сесть на трамвай и доехать пять остановок до аэропорта. Или при желании взять такси, зная её социофобию. В Эстонии все разговаривают по-русски, у любого прохожего можно было спросить дорогу или где остановка. Аэропорт представляет собой миниатюрное здание, где сесть на внутренний рейс не составляет никакой сложности. А пролететь 30 минут на кукурузнике – это вообще прикольно. Но для мамы всё оказалось страшнейшим выходом из зоны комфорта. Видите ли, я должна была её забрать и отвезти. А это, на минуточку, 6 часов за рулём с двумя паромами. Встретившись уже на острове, мы ненадолго помирились, примерно до следующего выноса мозга, который последовал уже на следующее утро. Вообще моя мама неконфликтный человек.

Я была уверена, что на острове она найдёт свой собственный дзен, но маму начало крыть. В перерывах между ссорами я села за работу и включила аудиокнигу Конкордии Антаровой, на что мама сказала: «Что за херню ты слушаешь?» Я выключила книгу и ушла в лес слушать Цоя в наушниках. Потом наши отношения пришли в норму, но «Две жизни» я больше не включала.

Вообще книга лишь послужила зацепкой для воспоминания об этой истории. Тогда я поняла, что невозможно доставить удовольствие человеку, если он сам неспособен это удовольствие получить. Мама требовала внимания. Но разве приглашение на остров, билеты на поезд и самолёт, возможность пожить вместе на природе, ежедневные ужины с вином и кинофильмами – это не внимание? Я действовала ради мамы и огребла сполна. Это помогло мне утвердиться в том, что теперь я буду действовать только ради себя. Мой личный комфорт и проживание жизни с максимальным наслаждением – это высшая цель. А чтобы мои действия приносили пользу другим, нужно непрестанно работать над собой и своим развитием. Поэтому теперь на остров Сааремаа я езжу только одна (иногда с мужем, если он хорошо себя ведёт). Тогда начинается настоящий гедонистический угар: земляника, черника, море, пробежки по утрам, творчество, чтение классической литературы и катание по окрестностям на красивом авто.

Говорят, что в отношениях нормально ссориться. Некоторые даже хвалятся, что секс становится ярче, если перед ним поругаться. Но я в этом не вижу ничего нормального. Напоминает дофаминовые качели.

Как будто людям нужен накал страстей, чтобы ярче почувствовать счастье в те редкие моменты, когда находится общий язык и проявляется гармония.

И это правда редкие моменты, потому что большую часть времени такой человек пребывает в мучительных раздумьях о том, что же делать с отношениями.

И чтобы оправдать постоянный дискомфорт, культивируются идеи в духе «безоблачное счастье – это очень скучно». Но я, как обладатель «безоблачного счастья», говорю, что это очень весело, нужно только попробовать.

Так устроена жизнь, что нам приходится проигрывать свои прошлые травмы до тех пор, пока рана на сердце не зарастает. Это уже некий постулат в психологии, с которым трудно поспорить. Мы притягиваем травмирующие ситуации в свою жизнь буквально силой мысли. И безусловно, вместе с этим приглашаем соответствующих людей, которые выступают действующей силой. Бывает, что мы травмированы настолько, что видим реальность через мутный фильтр своей боли: нам кажется, будто любимый человек обижает или предаёт нас, хотя это совершенно не так. То есть это может быть абсолютно фантомный прецедент, который приводит к реальному страданию. Например:

один партнёр уехал на пару дней, а другой в этот момент испытывает чувство покинутости и душераздирающую боль, потому что в детстве мама точно так же оставляла его и надолго пропадала. Однако не у всех получается сделать соответствующие выводы, проработать травму и пойти дальше. И если понарошку не доходит, то возникает риск притянуть реально болезненную ситуацию или конфликт, не исключая даже насилие.

В главе «Глянец» я рассказываю про отношения с Ренатом, которые не сложились и как будто утянули с собой в могилу мою карьеру, хотя и то и другое дышало на ладан. В общем-то я бросила его, потому что мы подрались. Я ему что-то орала в истерике и получила по лицу. Слабый мужчина всегда бьёт – это у них так алгоритмы срабатывают. А я к тому же была «в колесе» и вела себя достаточно агрессивно, давя в ладонях стаканы. Так мы и сцепились тем роковым вечером. Вариант примирения отпал сразу же, и я была даже рада, что не придётся делать мучительный выбор. А поскольку мне было некуда идти, я переехала назад к родителям в Петербург. Однако на этом история не закончилась.

Месяца через два он приполз с поджатым хвостом и клятвами, что изменился. Притом что между словами «Я подошьюсь!» и первым выпитым коктейлем прошло буквально пару часиков. И это было так мило.

Конечно же, я не сказала, что прощаю его, но мы начали проводить время с моими друзьями. У меня с детства был друг Миша Либерман. Мы буквально вместе на горшках сидели, и есть даже фотография с маскарада в Доме архитекторов, где я тигрёнок, а Миша – медвежонок. Он из такой традиционной еврейской семьи, где тёща – глава, а в холодильнике всегда закуски и аптечка. И квартира у них огромная прямо на Невском проспекте, мы обожали в ней тусоваться. Миша, когда вырос, стал абсолютно оторванным. Мы виделись реже, чем он менял женщин. С некоторыми я даже не успевала познакомиться. Курил Миша как паровоз, и делал это прямо дома. Учился на режиссёрском факультете, в общем, творчеством дышал буквально. Друзья Миши тоже все были довольно экзальтированные, и я в этой компании чувствовала себя комфортно и расслабленно. Я тогда взяла Рената, и мы пошли к Мише. К величайшему разочарованию, стало понятно, что моя компания – это творческая интеллигенция, а Ренат – такой простой парень из Перми, за которого мне постоянно неловко.

Впрочем, я не помню, что именно меня разочаровало больше: мой снобизм или простота Рената. Сначала он старался казаться умным и таким же богемным, как остальные ребята, но его выдавала зажатость, и он даже немного робел перед шпалерной развеской картин и разговорами о кино. Впрочем, белая горячка началась по расписанию, около четырех утра.

В квартире был предбанник, где мы все курили, и, когда он начал бросаться на людей с кулаками, мы его закрыли в прихожей, а сами сидели в предбаннике и курили. Петя, в которого я была немножко влюблена, держал дверь. В конечном итоге каким-то образом мы его выпроводили, а потом и я пошла домой, когда мосты свели. Казалось бы, всё было решено.

Но около семи утра я услышала стук в дверь – это ломился Ренат. Оказывается, он потерял свои очки, а со зрением минус пять он не видел примерно ничего, непонятно даже, как он нашёл дорогу на 6-ю линию. Я пустила его, и до часу дня он проспал в моей кровати. Когда Ренат проснулся, я сказала, чтобы он убирался вон и никогда больше не приезжал. Но был один нюанс. Люди с очень плохим зрением без своих очков выглядят такими беспомощными, как маленькие кротики. Это было просто невыносимо: говорить маленькому кротику, чтобы он шёл вон. Но я сделала это. И испытала невероятное облегчение.

Все очень любят говорить, мол, мы сами творцы своей жизни. Легко об этом рассуждать, когда твоя реальность соткана из позитивных вещей. А стоит случиться чему-то плохому – возникает огромное искушение указать пальцем на виноватого. По мне так это попахивает какими-то двойными стандартами.

«Я создаю свою реальность и работаю над отношениями до того момента, пока всё вдруг не выйдет из-под контроля и мой любимый не начнёт себя вести неадекватно». Так вот, я здесь не склонна обманываться, хотя правда довольно непрезентабельна. Качество отношений с партнёром – это отражение внутреннего мира. Если оно искажено плохой кармой – это не чья-то карма, а своя, родненькая. И говно разгребать нужно своими руками, убегать своими ногами. То есть спасти себя можешь только ты сам.

Наверное, принятие ответственности будет первым шагом к этому спасению. Процедура, я вам скажу, не из приятных. Когда тебя в каких-то отношениях хорошо прожевало и звонко выплюнуло, это довольно горько. Боль на сердце и жалость к себе буквально разрывают грудь. Хочется сжаться в комок и родиться обратно.

Вообще мне несказанно повезло, что я встретила своего мужа, ведь его любви очень долго хватало на двоих. Хватало до тех пор, пока я сама не научилась любить по-настоящему. В первые годы отношений я могла проявлять социопатию (пожалуйста, не путайте с социофобией) – я не понимала, что он живой и может чувствовать. Как следствие – жестокость с моей стороны. Антон понимал, что моя социопатия лишь результат внутренней боли: таким образом я закрывалась от собственных чувств, потому что в глубине души боялась пораниться. Я могла орать и оскорблять его, а он в этот момент меня обнимал и успокаивал. И так было множество раз до тех пор, пока я не набралась смелости, чтобы открыть своё сердце. Это стало достойной наградой за его терпение. Наши отношения теперь не место для игр, а скорее пространство доверия, в котором не страшно быть собой. При этом, будучи собой, со всеми плюсами и минусами, мы осознаём степень ответственности перед любимым человеком. Мы не причиняем друг другу боль не потому, что запрещаем себе это делать, а потому, что просто не можем этого допустить в своём сознании.

Конечно, в таких бережных условиях любовь только расцветает. И расцветает она сама, без наигранных методов «поддержания огня в камине».

Про «быть собой» нужно сказать в отдельности. Меня искренне поражает, когда люди в отношениях создают определённый свой образ и поддерживают его годами. Поражает вовсе не создание образа, а именно долгосрочное его поддержание. К сожалению, на первых этапах отношений это бывает нужно. Например, меня несколько парней бросили, прежде чем я смекнула, что первые три месяца нужно быть такой немного неприступной Снежной королевой.

При этом я не заигрывалась в свой образ, не врала и не придумывала факты. Я просто держала дистанцию и холодок. А стоило чуть расслабиться раньше времени, показать теплоту и заинтересованность – это сразу провоцировало упадок интереса с противоположной стороны. Система «нипель» работала с 99 % мужиков. К моменту возникновения отношений с моим мужем я была королевой снежных королев. Однако я была счастлива эту маску вовремя сбросить, чтобы перейти на следующий уровень и дать отношениям развиваться. Но сбрасывать маску страшно, когда под ней пустота, и это проблема многих. Мы знаем, что есть люди заурядные, и даже не стестняемся так про них высказываться и думать. Но я не хочу верить в заурядность. На самом деле в каждом человеке есть какая-то изюминка, просто они сами не знают этого или считают недостатком свою необычность. Я же в какой-то момент поняла, что необычность свою нужно культивировать и прямо даже усиливать, потому что крутые мужики притягиваются именно на необычность.

Партнёр – это зеркало. Это не значит, что он просто проявляет мои негативные качества время от времени, – эта зеркальность всеобъемлющая.

Партнёр равноценен мне. Можно строить из себя голубую кровь, но если ты связалась с хамом – то всем всё понятно. Поэтому очень странно, когда человек взахлёб перечисляет негативные стороны избранника (или избранницы), при этом отделяя его от себя. Внимательный слушатель сразу поймёт, что этот спич о себе самом. Вообще, даже не в контексте отношений, я привыкла думать, что если человек ругает кого-то, будь то вскользь брошенная фраза или комментарий в соцсети, он рассказывает окружающим о себе самом. Если подписчик пишет блогеру «сдохни», он тем самым желает сдохнуть себе самому. В отношениях партнёрских этот закон проигрывается ещё заметнее. Поэтому на жалобу подруги «мне попадаются сплошные мудаки» можно справедливо ответить: «Это происходит потому, что ты сама мудачка». Конечно, я так своим подругам не отвечаю, потому что сама была такой же мудачкой. И меня часто спрашивают: «А когда происходит этот перелом в судьбе, когда тебе регулярно попадались отбросы общества и вдруг из этой массы возник принц на белом коне?» Наверное, это как-то связано с любовью к себе. Когда ты не мечешься, а знаешь, чего хочешь, и не готов уже растворяться в человеке – принцы это чуют. Примерно так у меня и случилось. Стоило только наладить быт: сняли прекрасную квартиру на двоих с подружкой, по выходным шопинг, по будням работа в Esquire, светские мероприятия, заграничные командировки, живопись в свободное время, – недолго музыка играла… Возник Антоша. И судя по тому, сколько раз я отвергала его на первом этапе отношений, я просто не могла распознать «сокровище», а думала, что он очередной мудак.

Вообще, принца очень трудно распознать, если он с голой задницей. Думаешь: а мне придётся его обеспечивать или закусить губу и жить на его зарплату? Кстати, притяжение богатых мужчин – это отдель-чему одни девушки притягивают платёжеспособных, а другие – нищих или альфонсов. При этом вторые девушки могут быть в разы интереснее первых. Есть мнение, что это обусловлено количеством женской энергии, на которую идут альфа-самцы. Но я убеждаюсь, что здесь имеет место комплекс причин. Одна из них максимально тривиальная – это круг общения, внутри которого происходит знакомство с будущим избранником. А вот метафизические гипотезы я как раз не разделяю. Могу лишь успокоить тех, кому не суждено выйти за кошелёк (а очень хочется). Выращивать мужика гораздо интереснее, чем брать готового, – это первое. Иногда стоит подумать о личной реализации – это второе.

Когда мы только вступили в отношения, Антон был уверен, что подсёк крупную рыбу. Чтобы рыба не сорвалась с крючка, Антон был готов на всё. Если бы нужно было продать почку – он продал бы почку. Однако и без этого банки легко выдают кредиты. Короче, Антон набрал кредитов, чтобы ухаживать за мной красиво. И вы знаете, последний кредит был выплачен только на третий год официального брака. Вообще, наши финансовые отношения складывались интересно. Я довольно долго ждала, когда муж расправит крылышки. И потом был значительный период времени, когда я зарабатывала больше. Это противный период, в который мы ссорились из-за денег постоянно. Постепенно бизнес Антона начал расти. И как только он начал расти, грянул ковид. А бизнес был завязан на ивентах. Сидя на карантине, Антон принял волевое решение выйти из того бизнеса и стать… моим партнёром по бизнесу! Он полностью взял на себя коммуникацию с клиентами и продажи, а также производство мерча и интернет-магазин. Как только это произошло, мой доход вырос в три раза. Часто у меня спрашивают: «А каково это, когда муж работает на тебя?» Я говорю, что это супер. Но почти никто не понимает, что на самом деле я имею в виду. Очень трудно представить союз, в котором нет конкуренции, нет иерархии, а есть только энергия, бьющая фонтаном. Антон оказался в нужное время в нужном месте, и это дало ему почувствовать огромную уверенность в нашем финансовом успехе, которая, очевидно, дополнила его уверенность как мужчины.

Выходя за него, я выходила за уверенность. Потому что не было ситуации, из которой он не выходил победителем. Любой вопрос он может решить, с любым человеком может договориться. Что самое приятное, он при этом не нервничает, не злится, не ноет, не де-прессует. Как следствие, уровень стресса в нашей семье около нуля. А если в этой связи вспомнить моих прошлых парней, то разница просто неимоверная. Потому что нет зрелища отвратительнее, чем ноющий мужчина. Хуже разве что алкоголик или наркоман. Или ещё, знаете, есть такие мужики, у которых в состоянии стресса «планка падает» – тогда чувство небезопасности пробирает до костей и даже волосы встают дыбом. У меня бывали всякие отморозки, поэтому когда я лучше узнала своего мужа, я поняла, что он – принц.

В один прекрасный день, уже живя в Москве, я взяла в руки карандаш. А если я беру карандаш – это значит, что плод уже вызрел и готов упасть с ветки, а бумагомарательством во время творческих поисков заниматься не люблю – это очень сильно выматывает. Я нарисовала серию «Йога» в графике. Потом сразу же нарисовала серию «12», которая задала тематический вектор для моего творчества на много лет вперёд. Параллельно я рисовала иллюстрации на заказ. Меня взяли под своё крыло основатели журнала MENU magazine Азамат Цебоев и Наташа Спирина-Цебоева, считаю их своими московскими «родителями». Наташа с Азаматом не только дали мне возможность самовыражаться на страницах своего журнала, но и подтягивали других клиентов. По иронии судьбы, офис располагался на Винзаводе (Центр современного искусства в Москве).

Однажды они познакомились с куратором Евгенией Киселёвой и решили сделать галерею прямо в стенах офиса.

Меня вызвали на встречу. Без лишних слов друзья сообщили, что будет новая галерея и моя выставка пройдёт первой. Согласна? Согласна. На следующий день я пришла уже с пачкой работ, и мы с Женей придумали кураторскую концепцию. Вернее, Женя придумала, а я согласилась. Нужно было дорисовать кое-какие работы к открытию, которое было запланировано через месяц.

Незадолго до этого разворота событий у меня случилась первая продажа. То, что в детстве папа продавал мои этюды по 1000 рублей за штуку, давайте, пожалуйста, не будем считать. Итак, первая продажа искусства случилась следующим образом. Моя знакомая, Катя Положенцева, основала свою онлайн-галерею молодых художников и предложила сотрудничество. Я выбрала пять картинок из серии «Йога», и мы загрузили репродукции на сайт. Нужно было придумать цену. Тут я не сторонник прибедняться – работы классные. За ними стояли два года творческого созревания, экзистенциальный кризис и личностная трансформация, на которую были потрачены нечеловеческие усилия. Итак, 2013 год, курс доллара 30 рублей, мы ставим цену 30 000 рублей за один лист графики форматом 23×33 см, а это, на минуточку, тысяча долларов. На следующий день мне звонит Катя и сообщает, что четыре работы уже купили.

Меня от этой новости как обухом по голове ударило. Бывают такие решающие повороты в жизни, что интуиция буквально кричит: «Смотри, это оно!» В моём случае это действительно было оно.

Я тогда много мечтала о будущем, при этом не мелочилась. На доске желаний уже было всё: дома, машины, путешествия, красивый муж, а также гора драгоценностей и золотых часов, аккуратно вырезанных маникюрными ножницами из страниц глянцевых журналов. Не было главного звена в виде любимого дела. Я фантазировала, что буду и дальше делать предметные съёмки, может рекламу для брендов, за которую хорошо платят, но что-то не стыковалось в моих мечтах. И вот наконец-то я открыла для себя это недостающее звено, в моей голове всё сложилось идеально: я буду крутым художником.

Наученная негативным опытом с брендом одежды, я знала, что недостаточно просто хотеть чего-то. И даже если прикладывать нечеловеческие усилия – это не гарантия успеха. В идеале необходимо «наколдовать» себе реальность, в которой всё идёт как по маслу. Это нечто, не зависящее от нас, нечто алхимическое. Я сильно сомневаюсь, что меня читают материалисты, но даже они согласятся, что бывает, когда всё складывается, а бывает непруха. Очевидно одно: когда человек выбирает своё дело, то у него всё чаще складывается, чем нет. Это не просто талант и мозги в своём сочетании дают успех. Есть третий элемент. В моменте мы его не видим, а когда оглядываемся назад – находим следы. Они заключены в том, что все прошлые несчастья и радости имеют огромный смысл для того, что есть сейчас, и заключают в себе высшую гармонию, наблюдая которую испытываешь лишь изумление.

Так и я испытала изумление после сообщения о продаже. Это точно был знак. Когда человек верит в деньги или ему их очень сильно не хватает, Бог прикидывается деньгами, чтобы показать человеку, что он есть.

Подходила дата открытия моей первой выставки.

Я не могла спать спокойно. Я вбила себе в голову, что это должен быть триумф, а иначе конец моей карьере (как будто она имела начало). Все работы должны быть проданы, журналисты должны написать обо мне статьи, взять интервью, а само мероприятие должно прогреметь на всю Москву и я должна сразу быть признана самым успешным начинающим художником России. Очевидно, что это абсурд. Но мне тогда было не очевидно, для меня это был вопрос жизни и смерти. Несмотря на этот компульсивный бред, вернисаж прошёл нормально и было даже несколько продаж.

В одном из журналов вышло моё большое интервью.

Но я чувствовала досаду.

Опыт выставки графики показал много минусов. Например, большой бюджет. Чтобы выставить графику, её нужно оформить в багет. Багет стоит дорого даже на одну картинку, а представьте, если нужно оформить 50 картинок. У моей выставки был спонсор.

А что, если бы его не было? Плюс на графику – свой клиент, весьма немногочисленный. Размышляя об этом, я пришла к выводу, что нужно попробовать живопись…

При мысли о живописи становилось тяжело на душе.

Я вспоминала живописный класс зимой. Огромные окна, в щели которых задувает ледяной воздух. Натурщики сидят на деревянных постаментах, увешанных грязными тряпками. Один натурщик уже спит и даже храпит. Частокол из огромных мольбертов. Всё испачкано краской, стоит запах скипидара. Опять кто-то пишет на разбавителе № 2. А у меня от второго начинается мигрень. Заходит Татьяна – мигрень усиливается. Как можно так долго и сложно говорить?

Зачем делать из простого химеру? Я ведь не ненавижу живопись, меня принудили.

Купила холст 50×70 в «Передвижнике». Я тогда жила на Мещанской улице, это через Садовое от Цветного бульвара, центр. Моя комната была обставлена как классическая спальня. Два больших шкафа, а между ними огромная кровать. В единственном свободном углу я поставила стул вместо мольберта и на него холст. А палитру с красками вообще положила на кровать. Это всё было крайне убого и в полной мере неудобно, но эксперимент не стоил того, чтобы организовать рабочее пространство. Каждый момент времени я думала, что сейчас всё может просто взять и не получиться. И что придётся всё нафиг бросить и забыть. В таком состоянии я начала писать. Это что-то вроде состояния полного пофигизма. Я сразу просекла, что краску можно не сильно смешивать.

Для всех моих цветов есть соответствующие тюбики с краской. Для красного – кадмий красный светлый, для чёрного – сажа газовая, для волос – охра светлая. Кожу, так уж и быть, нужно было немножко смешать: неаполитанская розовая + охра + белила + красный. Кожа в тени: всё то же самое + умбра ленинградская. Главное, чтобы краски друг друга не пачкали на холсте. А это значит, что нужно просушивать слои. Совершенно было неясно, с какой целью Татьяна нас лечила тем, что нужно смешивать краски чуть ли не до грязи, и не говорила самого главного: вся фишка в контуре. Моя живопись в школе была похожа на папье-маше именно по причине отсутствия контура.

Первым делом я решила повторить маслом несколько своих же акварельных сюжетов. И это далось мне просто, поскольку не требовало супернавыков. То, что я неспособна выдавать живопись в традиционном понимании этого слова, я поняла уже давно. Но я могу создать изображение с помощью масляных красок и назвать его «живопись». И меня за это никто не осудит. Я никогда не претендовала на звание живописца с большой буквы Жо. Это просто такая графика на огромном холсте – чуть-чуть подкрашенная масляными красками. Когда меня пытаются задеть или обидеть люди, считающие себя интеллектуалами или экспертами в искусстве, они громко заявляют, что живопись Янковской – это не живопись. Наверное, они ждут, что я буду выглядеть как разоблачённая мошенница и сгорю от стыда. Но я прекрасно знаю, что не являюсь живописцем. Более того: я не считаю живопись божественным олимпом и вовсе не стремлюсь на него вскарабкаться, а прекрасно себя чувствую среди мошенников и самозванцев.

Чтобы считать этот эксперимент завершённым, нужно было выставить произведения на продажу. В очередной раз мне в этом помогла онлайн-галерея молодых художников. И картины очень быстро нашли своих коллекционеров.

Мне кажется, это был ещё один знак, потому что даже на тот момент, после выставки и всех продаж, я была не до конца уверена, что это является моим истинным призванием. Первые две картины маслом я продала по 50 тысяч рублей, и это произошло аккурат в тот момент, когда мне нечем было платить за комнату. Опять знак, и опять очень вовремя. Я подумала: «О’кей, о’кей, убедили».

Но чтобы казаться более серьёзным художником, нужно писать на более серьёзном формате. Я нашла место, где делают холсты на заказ, и заказала два холста 140×70. Это сейчас я пишу как принтер, а тогда картины рождались медленнее, можно сказать, в муках творчества. Впрочем, главный лайфхак о переносе эскиза на холст я просекла ещё в те времена.

В Академии художеств учили переносить эскиз по квадратикам, я же не могла себе этого позволить, потому что фон на моих картинах был белым. Да и не было у меня столько времени, чтобы рисовать как в древние времена. Первое время, пока размеры были небольшие, я пользовалась мини-проектором. Потом потребовалась ещё большая точность и я стала печатать эскиз на широкоформатном лазерном принтере и переносить, как переносят с кальки. Это может казаться сложно, но, как по мне, это элементарно. Мне кажется, даже мозгов для этого не надо. Сейчас я купила большой проектор, но он не прижился как средство переноса эскиза – я смотрю на нём фильмы. А эскизы переношу вот этим вышеописанным способом.

Итак, две картины, «Курящая» и «Поцелуй», были готовы на новых холстах. Они уже трансформировались и ушли от графики, стали более реалистичными. Я прописывала курящей тело, впервые в жизни делая это осознанно, было интересно.

У меня есть друг Федя Елютин. Федя из хорошей московской семьи. У Фединого папы своя галерея современного искусства. С одной стороны, я таким друзьям по-хорошему завидовала, потому что они коренные москвичи из настоящей интеллегенции, а не как я – приезжая без гроша за душой. С другой стороны, я бесконечно гордилась тем, что притягиваю таких друзей. И вот однажды я беру телефон, набираю номер и в лучших традициях подъезжаю на танке: «Федя, а вы с папой можете сделать мою выставку?» Федя сказал, что подумает. Через пару дней он мне перезвонил и попросил прийти с картинами к ним в галерею, чтобы папа посмотрел их. Так я и познакомилась с Константином Александровичем Елютиным.

И так весной 2016 года я оказалась в очень сложной ситуации. Константин Александрович мною загорелся. Он поставил открытие выставки на май и сказал, что мне нужно увеличить средний формат картин до 200×200 см и написать ещё штук 15 помимо тех двух, которые я принесла. Я не думала, согласна или нет с этими требованиями, а просто сказала «ДА», несмотря на то что у меня не было времени и вообще я такие огромные полотна никогда не писала. Если дело касалось творчества, я всегда была уверена в своих силах и всегда на всё соглашалась. Я знала, что даже если мне придётся выпрыгнуть из штанов, задание будет выполнено. Плюс ко всему я мастер по дедлайнам. У меня обычно всё готово за ночь до срока. И эту ночь я сладко сплю.

Мы с будущим мужем жили тогда в однушке на Полежаевской. Я заказала гору огромных холстов, и, когда их привезли, пришлось поставить их в коридоре между комнатой и кухней, из-за чего коридор стал примерно в два раза уже. Несколько эскизов к новым картинам были готовы, и я даже представляла, какую картину на каком холсте я напишу, но техника до сих пор оставалась под вопросом. Раньше моя живопись была более мультипликационная и стилизованная, и в маленьком размере это смотрелось нормально, но теперь фигуры на холсте были в натуральную величину, соответственно, нужно было изменить стиль. Я решила начать с картины «Курящая», на которой обнажённая девушка с сигаретой прикуривает из рук человека, находящегося за кадром. Мольберта у меня не было, поэтому я ставила холст на икеевскую табуретку и опирала его задней стороной на шкаф. Я перенесла эскиз «Курящей» на холст, села в кресло и впала в состояние транса. Я так называю состояние, когда трудно сфокусировать взгляд и ты смотришь в одну точку, но как бы насквозь, и мысли мозг не посещают. Так я просидела каких-то 10 минут, пока в голову не ударила идея сделать красный контур. Я взяла красный светлый кадмий, сделала контур и удивилась тому, как круто выглядит картина. Можно вообще даже так и оставить, подумала я.

Контур сам по себе – это не ноу-хау. Я не зря посещала дни открытых дверей в Академии художеств, пока училась в школе. Мы смотрели на работы лучших студентов, и я запомнила, что в самой модной тогда мастерской Мыльникова сильно злоупотребляют тёмным контуром и вообще работы очень графичные и плоские. Никаких пастозных мазков, ярких красок и живописности там не наблюдалось. Мы, конечно, между собой обсирали мастерскую Мыльникова. Особенно моя подружка Света, которая была дочерью классического художника, специализирующегося на пейзажах средней полосы России. Повторять за студентами Академии мне не хотелось, поэтому я решила сделать контур красного цвета – моё собственное изобретение. И это оказалось попаданием в яблочко. Красный контур на холсте выглядел настолько круто, что у меня поднялось давление. Нельзя было продолжать писать картину, а нужно было переспать с этим. Прочувствовать эйфорию момента.

То, что контур просох на следующий день, мне даже помогло. Я начала деликатно заполнять тело. Хотелось сохранить это ощущение воздушности и незавершённости, которое давал контур. Я едва касалась кисточкой холста, и белые прогалины мне нравились, их нужно было непременно оставить. Так я изобрела свою технику сухой лессировки с красным контуром. Каждый раз, когда я пишу об этом, находятся несогласные с тем, что я изобрела свою технику. Как можно в XXI веке что-то изобрести и ещё так дерзко об этом заявлять? Но я не только не отказываюсь от своих слов, а всё больше в них уверена. Кто первый встал, того и тапки, друзья! А именно: никто уже не будет работать в технике Маши Янковской, потому что она слишком signature и в этом её новаторство. Любые споры об этой уникальности следует оставить в первую очередь, потому что я, как художник, имею право манифестировать и быть необъективной. Отсутствие объективности – это мой творческий метод. А все мои слова – так же, как мазки краски на белом холсте – являются моим искусством и чистой правдой. Можно думать, что ничего невозможно изобрести, и всю жизнь рисовать, говорить, любить, работать, жить по гайдлайнам. А можно дать себе шанс. Один маленький шанс. И провозгласить себя тем, кем мечтал в своих самых бредовых фантазиях. Что я и делаю.

Это была основная кульминация, пожалуй. А описывать полтора месяца, последовавшие за ней, наверное, будет скучно. Я просто написала все картины, и написала их блестяще. Разве могло быть иначе?

Следующая выставка у меня прошла в Эстонии. Мой эстонский галерист Рене Кирспуу – уже бывший. Сейчас мы не общаемся и даже не здороваемся. Порой это жутко смешно, учитывая, что в Таллине невозможно не пересекаться со знакомыми, потому что город очень маленький. Вряд ли кто-то из нас поздоровается первым, потому что мы в своих негативных проявлениях похожи, как брат и сестра.

Мы с Рене познакомились зимой, примерно за полгода до моей выставки у Елютина. Я тогда была в Питере, и он тоже приехал в Питер и остановился в «Астории». Мы договорились о встрече в лобби отеля. Это было время, когда я ещё немного тушевалась от тяжёлого люкса. Я пришла в отель, он спустился на лифте и сразу же сказал, что у меня очень белые зубы в отличие от него. «Зато ты живёшь в «Астории», – подумала я, но озвучивать не стала, чтобы он не подумал, что я нищебродка. В то утро мы договорились делать выставку в его галерее в Таллине.

Следующая наша встреча состоялась на моей выставке в Москве. Видимо, Рене хотел произвести впечатление, и поэтому, проходя по выставке, он говорил: «Эту я продам, эту тоже продам, и эту я продам».

Потом он их действительно продал, но я не буду забегать вперёд. Мы договорились на ноябрь 2016-го.

В период подготовки к выставке в Эстонии я вынуждена была расстаться со своей работой в Esquire. Это было сложное решение, но, если бы я не уволилась, я не успела бы дописать картины к открытию. Мне была необходима поддержка моего гражданского мужа (терпеть не могу это словосочетание, но именно им он тогда был). Мы с Антоном гуляли в Филёвском парке, когда произошёл судьбоносный разговор. Наше скромное хозяйство на тот момент представляло однокомнатную съёмную квартиру на Полежаевской, только начатый бизнес Антона с неприятным партнёром, который в дальнейшем оправдал свою неприятность, старый «мерс», на котором я ездила и который очень любила. На работу в Esquire я отправлялась почти каждое утро: выходила из обосранного подъезда, садилась в свой бандитский «мерс» и ехала по Хорошёвскому шоссе до ТТК. Дальше до Марьиной рощи я ехала по ТТК, никуда не сворачивая. Я точно знала, в какое время нужно выйти, чтобы доехать без пробок, и знала, какой ряд трёхи в каком месте движется быстрее. Я знала, в каком месте нужно перестраиваться из крайнего правого в крайний левый, чтобы не застрять на эстакаде, и могла проделать этот путь с закрытыми глазами, а все машины меня пропускали. В старом «мерсе» было всего лишь 1,5 литра, но я умела нажать на педаль таким образом, чтобы он приподнимал свой нос и с рёвом дёргался с места.

Примерно в 11–12, вальяжно подпрыгивая на лежачих полицейских, я заезжала на парковку издательства Independent Media и сразу же отдавала своего любимчика в автомойку. Офис был знаком до боли – я чувствовала себя там как рыба в воде. Проходя мимо рекламного отдела, я с одного взгляда понимала, какое у них настроение и стоит ли сегодня заводить речь о рискованно-творческой съёмке часов и если стоит, то какими словами говорить. Я прошагивала в редакцию, громко разговаривая по телефону; после нескольких кругов возле зеркала я подходила к своему столу, заваленному подарками и вещами для съёмок. Потом начинала громко шуршать пакетами. У меня иногда было такое чувство, что я веду себя как главный редактор издания. Было ощущение, что все сгибались над компьютерами чуть сильнее, как будто я доминирую. Потом брала деньги на съёмку – это было ещё одно важное офисное дело.

Поболтав с редактором моды Ваней, я с деньгами и подарками садилась в намытый «мерс» и ехала в центр на какую-нибудь презентацию. Иногда мы с Ваней ехали вместе. Мы всё время говорили о тряпках и стиле, и наши прогулки и катания по Москве были настолько беззаботны и сладостны, что я уже чувствовала, что если сейчас не уничтожу этот комфортный мир, то навсегда закапсулируюсь в таком виде и, возможно, даже закапсулирую Ваню вместе с собой, потому что таким макаром он бы долго ещё работал в Esquire.

Но я уже чувствовала колючий ветер перемен, завывающий где-то среди высотных домов, видных из окна редакции или над пробкой, через которую я продиралась по Третьему кольцу. Он становился всё ближе и ближе, пока не начал завывать у меня в ушах. Наступил день, когда в хрустальный дворец моей карьеры, который я строила четыре года, нужно было ворваться с ломом. Мы с мужем гуляли в Филёвском парке. Мы вообще каждый вечер где-то гуляли, и я запомнила Филёвский парк только потому, что он был нетипичен для наших вечерних прогулок, а самый ближайший и любимый был Серебряный бор, но мы почему-то не поехали туда, а поехали в Филёвский. Я очень долго силилась это сказать: «Я хочу уйти с работы, мне кажется, с искусством всё серьёзно». И когда я готовлюсь сказать что-то важное и требующее внимания, Антон обычно пугается, что я собираюсь его бросить.

И в тот раз было то же самое. На радостях, что я его не бросаю, Антон меня очень уверенно поддержал. Потом мы обсудили вопрос детально и поняли, что справимся. Даже если на какое-то время придётся ограничить расходы.

Картины к выставке были готовы, сняты с подрамников, скручены и помещены в две фановые трубы, которые улеглись в чехол от сноуборда. С этим чехлом от сноуборда Антон провожает меня в Шереметьево, терминал Е. Груз оказался негабаритным, и последние 7000 рублей я заплатила за то, чтобы его провезти. Прямой рейс Москва – Таллин вылетал около 10. Я уже в восемь была в терминале. Сидя в «Кофемании» в Шереметьеве, я испытала странное мистическое ощущение, будто нет ничего из того, что 20 минут назад было за пределами этого терминала, но пока еще нет и того, что будет после него. Всем известно, что у Бога отличное чувство юмора, но, как оказалось, и по метафорам он мастер. Терминал – это блестящая метафора, потому что в физической реальности так и есть: ты заходишь в терминал у себя дома, а выходишь уже в другом месте, где всё по-другому. Было удивительно видеть своими глазами, как происходит трансфер между разными жизнями. Мозг человека нельзя изменить за секунду (если только не ударом молнии), поэтому меня посадили на час в терминал, чтобы установить новую прошивку. Позже я заметила странные несостыковки в моей прежней жизни в Москве, как будто матрица сбоила.

Я приземлилась в аэропорту Таллина. Меня встретили и отвезли в лучший отель. Я немного офигела, потому что раньше все свои роскошные командировки я имела только благодаря тому, что я редактор Esquire, а тут всё то же самое, только я уже Маша.

Потом мы с Рене пошли завтракать. За завтраком он вдруг начал активно возмущаться из-за того, что за соседним столом сидит женщина с простудой, что таким людям не место в общественных местах, потому что они могут заразить его. Я, конечно, в полном шоке от этого выступления, но в то же время чувствовала что-то очень родное. В дальнейшем я узнала, что под этой чешуёй скрывается тонкий, ранимый и чувствительный человек, при этом настолько своеобразный, что я точно скажу: нет больше таких на планете Земля. Порой мне жаль, что мы больше не общаемся, но расходиться со старыми друзьями – это иногда хорошо и полезно.

Открытие выставки прошло блестяще. Сразу купили больше половины работ. Люди были в восторге. По опыту прошлых выставок я уже не надеялась, что будет что-то продано сразу, поэтому сюрприз удался.

Часть денег я получила наличными. 3500 евро были разложены по кучкам на кровати в отеле, и мне приятно было на них смотреть, потому что я ещё никогда разом не получала столько, тем более за творчество.

Ещё тогда нужно было меня обучить финансовой грамотности, потому что я сразу начала выбирать себе новое пальто, вместо того чтобы распределить эти деньги на что-то более полезное.

Возвращение в Москву после открытия третьей персональной выставки было как похмелье. Несмотря на безоговорочный успех в Эстонии, прилетев домой, приземлилась я прямиком в депрессию. По своим внутренним ощущениям, сделав эту выставку, я совершила огромный рывок, буквально надорвалась эмоционально. Но, оценив ситуацию со стороны, я поняла, что это очень маленький шажок. Мне стало дурно от этой разницы. Я сделала вывод, что нужно очень много работать над собой, чтобы не волноваться так сильно на своих вернисажах, чтобы не было потом этого жуткого морального истощения. Однажды я написала картину «Неравный брак». Размер был маленький, но получилось очень здорово. Мне самой показалось, что это какой-то новый уровень. Потом я просто выложила фото в инстаграм. Спустя буквально пару часов мне пишет Наталья Давыдова (я ещё не знала, кто это): «Сколько стоит?

Хочу купить». Я отвечаю: «110 тысяч рублей». Она: «Пришлю водителя за картиной». На следующий день звонит дядечка, говорит, мол, спускайтесь. Спускаюсь из подъезда с холстом, вижу привычную картину: алкаши на скамейке сидят, беспризорные собаки резвятся на газоне, троллейбус отходит с остановки с характерным звуком и вся земля в голубином помёте, а голуби, как обычно, устроились на проводах. К этому всему добавился только «Майбах» с дядечкой в костюме, который приехал «отдать денежку». И я подумала тогда, что нужно как-то более презентабельно мне устроиться в Москве – так сказать, вступить на новый жизненный путь. Я же собираюсь остаток жизни провести в роскоши, а значит, нужно начинать прямо сейчас.

Есть мнение, что роскошь – это не про деньги. Но я не буду лукавить. Деньги являются обязательным условием, тут ничего не поделаешь. Однако роскошь – это в большей мере состояние, нежели вещи; совокупность обстоятельств, при которых человек чувствует себя в изобилии, спокойствии, изысканности и красоте, при условии, что может всей этой благодатью распоряжаться на своё усмотрение. Когда я училась в СПбГУ, мы ходили на экскурсии по дворцам и паркам: Екатерининский в Пушкине, Павловский, Гатчинский и другие. У нас был очень хороший препод, рассказывал безумно интересно.

Простая девочка из интеллигентной, но небогатой семьи, всегда видевшая роскошь только со стороны, под действием сусального золота интерьеров отъезжала в мир фантазий. Я представляла себя царицей в этом дворце, как будто всё вокруг моё. Тогда я и узнала, что если войти в это состояние глубоко, то ощущение от роскоши совсем другое. Роскошь чужая или казённая по ощущению колкая и холодная. А своя роскошь тёплая и обволакивающая. Поэтому роскошь так приятна тем, у кого она есть, и так раздражающа для тех, кто видит её со стороны.

Роскошь меняет сознание, даже время в роскоши течёт по-другому. И мне понравилось. Несмотря на свою сдержанность в финансах, решила одно: роскошь я люблю. Я приняла её в себя, как волшебную таблетку.

Экономика и потребление росли не переставая, и было понятно, что будет точка. Не просто кризис, а реальная точка обрушения старого мира.

Что после этой точки всё двинется назад стремительно, а быть может, вообще упадёт в пропасть или наступит конец света. Произойдёт переоценка ценностей и слом старой системы. Пузырь лопнет.

И сейчас мы здесь. Мы стоим на краю извергающегося вулкана и пытаемся спешно обрести новые ценности. Я живу не ради новых Rolex. Я живу ради того, чтобы создавать картины и тексты, которые помогают людям совершить переход в новое агрегатное состояние, где польза для мира перевешивает количество использованного пластика.

И я отрабатываю по полной. Rolex – это лишь пенка, которая образовывается при варке варенья.

Есть вопросы, которые должен задать себе каждый.

Я дышу этим воздухом и топчу эту землю, езжу на этой машине, которая жрёт бензин и выбрасывает выхлоп. Я занимаю место в потоке. Куда я еду и о чём думаю? А достоин ли я ехать вот так? Быть может, со своими ценностями мне место в сыром подземелье, в набитом вагоне со спёртым воздухом?

Мы перестали ценить роскошь, потому что её стало слишком много, – это агония эпохи потребления.

Роскошь доступна каждому, но это уже не роскошь, а суррогат. Даже сами предметы роскоши стали какими-то ненастоящими, из каких-то одноразовых искусственных и неприятных на ощупь материалов.

Мода стремится к быстрой смене трендов и постоянному обновлению коллекции. Социальные сети подогревают необходимость в каждой сториз появляться в новом образе. Машины становятся всё технологичнее, и каждый год автомобильные концерны выпускают новые модели с новыми усложнениями. Раз в два года транспортное средство нужно менять, потому что по прошествии гарантии они начинают ломаться. В какой-то момент мы понимаем, что стали заложниками потребления. Люди тупеют, маркетинг умнеет. Маркетинг становится всё более зубастым, у него уже мёртвая хватка и железный оскал. Стоит произнести заветное «хочу», как сразу же всплывает контекстная реклама, отвечающая ключевым запросам. Одни задумались раньше, иные приходят к этому сейчас. Я говорю про осознанное потребление. На первый взгляд, в его парадигме роскошь не может существовать, но осознанное потребление не стоит путать с аскезой и самоограничением. Я лично придерживаюсь мнения, что человек имеет право на «нетоксичную роскошь». Во-первых, это значит остановить бег и перестать кормить корпорации. Во-вторых, осознавать прелесть вещей, которые ты можешь себе позволить, и испытывать благодарность за них. В-третьих, пользоваться вторичным рынком, покупать винтаж, антиквариат и не поощрять массовое производство. В-четвёртых, поддерживать малый и локальный бизнес. В-пятых, продавать вещи, которые надоели (или отдавать в хорошие руки). Очевидно, первое время будешь чувствовать себя идиотом или героем мемов. Это когда увлёкся раздельным сбором мусора и встретил у помойки мусорщиков, которые сбросили всё в одну кучу, громко хохоча. Это нормальная история для любого нового социального тренда. Однако я верю в будущее осознанного потребления. И верю в настоящую роскошь.

Роскошь надо чувствовать. В этом и заключается удовольствие от неё. Роскошь – это не соревнование, не показуха и не галочки в списке, а глубоко личное, чувственное переживание. Когда наблюдаешь мерцание драгоценного камня в кольце, когда трогаешь кожу в салоне старого «Мерседеса», когда под ногами скрипит деревянный пол, когда расплавленный воск свечи по серебряному подсвечнику стекает на лакированную поверхность стола, когда игла проходит по окружности виниловой пластинки, издавая глубокий бархатистый звук через систему усиления, когда в самолёте подали шампанское в стеклянном бокале, когда вернулся в отель и помнишь его аромат, когда пьёшь чай из фарфора. Роскошь убаюкивает и обволакивает. Роскошь не берёт на понт и не принуждает. Роскошь не кричит «КУПИ!».

Прошло много лет. Я уже жила в Москве и работала редактором часов и аксессуаров в журнале Esquire. В Женеву, Цюрих и другие города старой Европы я ездила с завидной регулярностью. Меня поражали двери и замки в старых отелях. Сделанные в махровые 60-е годы, они работают по сей день, и звук их защёлкивания как будто переносит тебя на машине времени в те годы. А ещё я любила ходить по мягкому ковру в новых туфлях на кожаной подошве. Мне больше всего нравилось посещать презентации часов в отелях. Это когда бренд снимает люкс на несколько дней и журналисты поодиночке или небольшими группами приходят в гости. Там всегда был свежий кофе, какие-то очень вкусные конфеты из швейцарского шоколада и тихое щебетание на французском языке. Несмотря на жуткую консервативность, часовщики всегда умели удивить. Однако новые усложнения механизмов мне были не так интересны, как отделки корпусов. В этой области постоянно придумывалось что-то новое. Например, циферблат из метеорита, радужное павэ, узорчатое сатинирование, отделка крупными бриллиантами формы «багет», роспись по эмали и прочее. Из презентаций, проходящих в павильоне, я больше всего любила Картье. Их стенд был самым огромным на выставке, и внутри он был весь красный. Мы заходили в большой зал, как зрители в театр, и рассаживались за столы. После того как всем наливали кофе или шампанское, начиналось «шоу». Обычно главным рассказчиком выступал директор часового направления. На английском языке с очень сильным французским акцентом он рассказывал по порядку про все модели часов.

В этот же момент его коллеги в чёрных костюмах и белых перчатках выносили за каждый стол по одному образцу, чтобы мы могли их потрогать. Меня всегда завораживала синхронность этого действа, хотя на таких презентациях нам не выносили слишком сложные и ювелирные часы, а показывали их в витринах. Презентация Audemars Piguet проходила как кинопоказ. Мы рассаживались в тёмном зале перед экраном. После короткого выступления CEO начинался фильм про модель Royal Oak с очень героической музыкой, выбивающей слезу от красоты и роскоши. На другой выставке, в Базеле, моим любимым стендом был Bvlgari, где рабочий день заканчивался роскошной вечеринкой, на которой шампанское лилось рекой, а устрицы так и прыгали в рот. Отвлекаясь от светского разговора, можно было залипнуть на часы, корпус которых нарисован самим Джеральдом Джентой, и испытать эстетический катарсис. С годами я поняла, что люблю часы. Просто удивительно, что в век технологий есть люди, которые создают вещь абсолютно механическую, по красоте и совершенству которой нет равных, сами верят в то, что это нужно… и это действительно нужно.

В Москве я делала предметные съёмки, которые печатали в конце журнала на несколько полос. Я арендовала студию сразу на весь день, и мы с фотографом погружались в творческий процесс. Часы привозили с охранниками. Эти охранники меня всегда очень раздражали: это такие большие бугаи в синих костюмах и галстуках, которые рассаживались по всей студии и смотрели. Мне не нравилось, что они разбросаны по всему залу. Поэтому я их кучковала. В студии был маленький диванчик из IKEA. Я сдвигала этот диван в угол и сажала на него двоих бугаёв, а рядом ставила табуретку и сажала третьего на табуретку. Таким образом у меня возникало ощущение порядка. Но больше всего меня бесило, когда дивана, допустим, не было и охранники стояли, сложив руки замком на животе.

Тогда я страшно злилась и даже выгоняла их за дверь. Потому что при стоящих охранниках у меня вообще не получалось делать съёмку. С часами я обходилась по-хозяйски. Я не боялась их сломать или поцарапать, надевая на ветку или кусок льда, или погружая в россыпь гвоздей, или раскладывая на битом стекле. Мне было комфортнее, когда охранники этого не видели. И это умение обходиться с дорогими вещами по-хозяйски воспитало во мне здоровое отношение к роскоши.

Я снимала не только часы, но и другие вещи: сорочки, галстуки, портфели, обувь и даже автомобили.

Эти вещи я собирала по бутикам и шоурумам иногда с водителем, а иногда сама. Водитель у меня был в буквальном смысле свой. Сергей Петрович был такой вредный и своенравный, что никто из моих коллег не думал пользоваться его услугами. А я нашла к нему подход, и много солнечных дней мы проездили по Москве, собирая вещи для съёмок. В какой-то из разов Сергей Петрович приболел, а собирать нужно было, как назло, чемоданы. Я была начинающим водителем, и мой первый автомобиль не поддавался никакому описанию, хотя я всё же попробую. Это был «Гольф» того же года выпуска, что и ваша покорная слуга, а именно 1988-го. Цвет был серо-голубой, по краям подёрнутый ржавчиной. Бамперы и листва были сделаны из тёмно-серого пластика, который я, паркуясь, мяла об заборы и столбики. Из удобств у него были печка и люк. Чтобы люк открылся, нужно было крутить ручку.

Радио, гидроусилителя руля и электропривода стёкол не было. Спидометр не работал, поэтому двигаться нужно было по ощущениям, со скоростью потока.

Коробка передач была механической и заедала на второй скорости, поэтому переключать нужно было с усилием. В сырую погоду лягушонок – так его звали – глох прямо на ходу. Чтобы этого не происходило, при торможении нужно было выжать сцепление, включить нейтральную, затем левой ногой тормозить, а правой ногой газовать. В мозгу от этого всё очень сильно напрягалось, поэтому я не любила сырую погоду. Салон лягушонка был уютный, как бабушкин диван. Сейчас такой тканью уже не обшивают машины, она даже чем-то похожа на шерсть. Однажды прямо на ходу у лягушонка отвалился глушитель, но это уже другая история… Собирать чемоданы по бутикам на Столешниковом переулке мне помогал редактор моды Ваня. Багаж собрался золотой: Prada, Brioni, Corneliani и сундук Louis Vuitton, как вишенка на всём этом торте. Общий чек составлял больше миллиона, и всё это добро аккуратно вошло в просторный багажник лягушонка. Но у «Гольфа» багажника как такового нет. Это просто ещё одна, откидывающаяся вверх дверь в салон, и поэтому всё, что лежит в багажнике, можно увидеть через стёкла. Лягушонок не закрывался, потому что центральный замок был сломан. Но мы с Ваней просто оставили все чемоданы внутри и ушли на какую-то презентацию. Конечно, я думала, что вероятность пропажи этих чемоданов есть. И что каждый из них стоит две моих зарплаты, а то и больше. Но, по сути, мне было плевать.

Лягушонок просто стоял на Петровке, напротив входа в бутик Gucci, между двумя «Майбахами», охраняемый ангелами и отпугивающий всех зевак своим паршивым видом. Оставить эту инсталляцию – роскошь. Не думать ни о чём – роскошь. Сесть потом в лягушонка и разогнаться по Петровке до четвёртой, чтобы в повороте выжать сцепление и врубить вторую, услышать, как двигатель ревёт на высоких оборотах, а чемоданы с грохотом вжимаются в правую стенку кузова, глядя на фасад «Метрополя», – роскошь.

Люблю роскошь, когда она нетривиальна. Люблю роскошь, когда пофиг на роскошь. Люблю роскошь на контрасте, но тотальную роскошь люблю ещё больше. Люблю, когда слюни текут не от жажды роскоши, а от пресыщения роскошью, например на подушку в номере пяти-звёздочного отеля. Люблю роскошь как штрих к стилю, а не наоборот.

Люблю роскошь как фильтр, через который смотреть на жизнь гораздо приятнее. Люблю роскошь как повод для разговора. Люблю роскошь как интеллектуальное удовольствие, а не как способ кидать понты.

В нашей квартире на 6-й линии Васильевского острова всегда было много живности: кот Лёва, кошка Люся и собака Дуся – французский бульдог. Дуся страдала эпилепсией, и ей выписывали транквилизаторы: четвертинку фенозепама во время острых фаз. Мне было 19–20 лет, и я, в свою очередь, страдала по вопросам личной жизни. Честно, уже и не вспомню, из-за какого парня, но страдать мне было необходимо. Страшнее всего была неопределённость. Это когда ты не знаешь, напишет он или нет. Плюс учебные вопросы или проблемы с друзьями. Всё накладывалось друг на друга, создавая чудовищный пирог, от которого болела душа и мозг уставал крутить всё время одни и те же мысли. Это превращалось в какую-то адскую карусель, и я доходила до крайней точки, когда нужна перезагрузка всей системы. А когда ты в вопросах самостоятельной работы с психикой не сильно подкован, то остаётся лишь одно. Я пробиралась к ящику с лекарствами Дуси и доставала оттуда транквилизаторы для эпилептиков. Разделив таблетку ножом, я прикидывала дозу по весу. Если Дуся ест четвертинку, то мне, наверное, нужно три четверти. Проглотив спасительное зелье около 19 вечера, я впадала в летаргический сон как минимум на 13–14 часов. «Утро вечера мудренее», – думала я и засыпала. Проснувшись, я действительно чувствовала перезагрузку. В голове была полная каша. Я не помнила, что было вчера, и все проблемы казались очень далёкими. Опорно-двигательный аппарат включался постепенно, поэтому до кухни мне приходилось ползти по стенке. Кофе и бутерброд были очень вкусными, потому что я за это время успевала проголодаться. Новый день освещал комнату голубым мерцанием телевизора. Я включала утреннюю передачу по каналу «Санкт-Петербург». В светлой студии в прямом эфире уже сидели причёсанные улыбающиеся люди. Они много шутили, и вообще было интересно. Меня удивляло, что где-то есть энергия и жизнь, тогда как я убиваю время транквилизатором, чтобы просто остановить мысли. Мысли, причиняющие нестерпимую душевную боль. Кто бы мне тогда рассказал про медитацию. Впрочем, она бы мне не помогла в это плотное время.

Мне всегда важен момент просыпания. Ещё тогда я поняла, что именно момент просыпания является индикатором душевного состояния. Какие чувства возникают? Чувство страха, покинутости, боли. Или можно проснуться под транком, тогда не чувствуешь ничего. А страх и боль приходят уже после завтрака, по дороге в институт. Жизнь абсолютно бессмысленна, и декорации сильно не устраивают. Хотя… сильно не устраивают – понятие относительное. Вот Михайловский дворец цвета перчаток фаворитки Павла I, мимо которого я хожу каждое утро от метро «Гостиный двор» к институту. Красивое здание. Что мне красота, которой я не обладаю? Радости нет от такой красоты. Хотя цвет и правда интересный – как персиковый чупа-чупс. Вот бы никогда не страдать!

Москва, 2022 год, 8:45 утра. Я просыпаюсь естественно, без будильника, в своей спальне, обложенная со всех сторон пуховыми подушками. Глухие занавески закрывают окно, и я лежу в полной темноте. Увлажнитель Dyson за ночь высосал всю воду. Включается мыслительный процесс, а в нём заботы и беспокойства – какие-то неприятные. Они кружат вокруг меня минут пять. Достаю левую руку из-под одеяла и щёлкаю пальцами: «Отменить, отменить, отменить!!!» Впереди вкусный завтрак, и нужно срочно «накрутить себя» хорошим.

Человек в своей жизни может выбрать только два пути. Это путь радости и путь страданий. Независимо от того, как складывается судьба и с какими трудностями приходится сталкиваться, ты либо радуешься вещам, которые происходят, либо страдаешь от них.

Я не знаю точно, можно ли сознательно выбрать путь.

Вероятно, его выбирает душа перед своим воплощением. Если оценивать текущую жизнь как один эпизод сериала, то можно лучше понять смысл некоторых вещей. А смысл их в учении. Каждый день мы проходим уроки, в которых нужно сделать выбор: сила или слабость, разум или тупость, человечность или животность, высота или низость, свет или тьма. Каждая встреча – неважно с кем, неважно где и даже встреча с самим собой – является таким уроком. Каждый раз мы на экзамене и нужно как-то проявить себя.

Проявлять себя в радости – это одно. Это научиться не хорохориться, не быть эгоистом. Проявлять себя в страдании – совсем другое. Находить в себе силы для творчества и поддержки других в тот момент, когда сердце обливается кровью.

В любом из случаев единственное, что поможет прийти к желанной цели, – это дисциплина духа и тела. Не валяться в кровати под транком, а выйти на мороз, прогуляться по парку, получить удовольствие от движения. Взять себя за уши и вытащить из этого. Прекратить думать плохие мысли. Прекратить себя жалеть. Ты знаешь, Маша, говорю себе я, сидя на краю постели со сбившейся простынью в тёмной комнате на 6-й линии, – я смогла, и ты сможешь. Пока ты жертва, Маша, декорации не будут устраивать. Нет денег – это отговорка. Я тебе скажу прямо, без лукавства:

страдающий сам выбирает страдать. Это не зависит вообще ни от чего. Ах да, прости, я не сказала, в чём главная цель. Главная цель в том, чтобы развиваться. Для этого мы сдаём экзамены каждую минуту, и сегодня ты свой провалила. Ты лежишь в нокауте.

Но завтра ты одуплишься и в небесной канцелярии тебя простят, допустив к следующему экзамену. Они всегда прощают: не бывает так, чтобы не дали второго шанса. Я сейчас поеду в «Асторию» пить кофе, а ты, Маша, подумай над своим поведением. Цвет Михайловского замка для нас с тобой одинаков, разница лишь в том, что я умею получать от него удовольствие. Знаешь, у меня дисциплина радости, движения, творчества, заботы о здоровье, новых впечатлений и отношения к людям. Я не даю себе спуску ни на минуту. Если по расписанию живопись – я пишу. Если по расписанию вечерняя прогулка – я гуляю. И это реально работает. Если я падаю в тревоги – важно вылезти оттуда быстро и без ущерба. Я просто делаю то, что нужно делать. Даже если мне очень сильно лень. Если мне совсем тошно – я могу сделать перестановку в расписании. Важно с собой говорить и договариваться, находить компромиссы.

А теперь я всё упрощу до невозможного.

Два пути: радость или страдание.

Один смысл: проявлять себя.

Одна цель: стать лучше.

Рабочий инструмент: дисциплина.

А все вопросы о бессмысленности жизни я хочу оставить страдающим. Надеюсь, ты больше не в их числе. Чао.

При этом речь тут скорее о самообмане. Это когда ты не можешь объективно оценить положение вещей, создаёшь уверенность, опираешься на неё и… выигрываешь. Уверенность работает всегда, и если удалось обмануть себя по части возможностей – считайте, это и есть гарантия, что всё получится. Но уверенность тоже должна на что-то опираться. На какой-то позитивный опыт хотя бы. То есть должны быть сформированы нейронные связи: вот я рискую, и у меня получается. Или уверенность может опираться на талант, но талант тоже кто-то должен признать со стороны, а иначе, быть может, его и нет…

В жизни каждого человека случаются проверки на уверенность. Например, защита диплома или проекта, после которой хочется провалиться сквозь землю (слава богу, не начал заикаться, а то было бы ещё хуже). Неудачное собеседование, неловкое падение в тренажёрном зале, неуместная шутка на первом свидании, которую твой спутник просто не понял. Методом проб и ошибок, карьерных и личных фиаско приходит понимание, что опора может быть только одна, и вся мотивационная литература этому пониманию вторит: просто будь собой.

Что значит быть собой? Это такое заезженное понятие, уже ставшее ругательным. Как-то плохо оно коррелирует с идеей постоянного совершенствования, эдак можно просто быть собой и ничего не делать. Но это лишь признак здоровой психики, когда человек знает, чего он хочет, знает, что ему нравится, знает, что вызывает у него отвращение. Очень просто становится ориентироваться на дороге жизни, когда реакция тепло/холодно срабатывает на каждый предмет.

Если не хватает уверенности в чём-либо или даже в себе, то для начала можно освоить эту простейшую систему внутреннего диалога. Как минимум появится уверенность в том, что нравится. Выбор – даже если это выбор элементарный, как омлет или глазунья, – так или иначе создаёт движение. Пользуясь инерцией этого движения, можно прийти к выбору более фундаментальному. На подкорке уже записан опыт, что, выбрав однажды омлет, я сделал всё правильно, а значит, каждый мой выбор является правильным и я в этом абсолютно уверен.

Когда живёшь в согласии с собой, блещешь талантами и получаешь признание людей, уверенность перестаёт казаться блефом, а превращается в закон. Но риск оступиться возрастает в разы. Именно поэтому «медные трубы» считаются самым тяжёлым испытанием в профессии. Если представить шкалу, на которой с одной стороны неуверенность, а с другой – самодурство, тогда получается, что уверенность – это ноль, золотая середина. И мы всегда идём к этому нулю, с одного или другого конца, а процесс заноса не прекращается. Главное – уметь себя одёргивать раньше, чем другие заметили помутнение. Но опираться на общественное мнение тоже нельзя. Вокруг могут оказаться завистники, которых начнёт буквально коротить от твоей уверенности. И вот опять мы приходим к тому, что нужно иметь внутренний компас, который покажет правильный градус. То есть быть собой, простите за ругательство, гораздо важнее, чем иметь уверенность. Уверенность – это наносное, а быть собой – это фундамент.

Странно, но я всю жизнь считала себя человеком невезучим. И проявлялось это практически во всём. Началось всё с конкурсов детского рисунка, на которых я никогда не побеждала, а однажды вообще не прошла отборочный тур…

В один прекрасный день мама узнала, что Русский музей объявил о конкурсе для детей, после которого должна была быть выставка детских рисунков. Комиссия предлагала нарисовать работу на тему Русского музея. Оба моих родителя загорелись идеей участия и, будучи людьми весьма креативными, предложили концепцию – скопировать картину «Последний день Помпеи» Карла Брюллова. Активно дискутируя за ужином, родители пришли к заключению, что руками двенадцатилетнего ребёнка это будет выглядеть очень забавно и отлично подойдёт на конкурс, а с моими талантами победа не за горами.

Я очень вдохновилась их идеей и на следующий же день взялась за работу. Вооружившись большим листом бумаги, акварелью и акварельными карандашами, я начала делать всё по науке: перенесла композицию с оригинала по квадратикам и взялась за подробный карандашный рисунок. Только после утверждения контура мамой (в этом смысле я была очень дисциплинированным ребёнком) начала раскрашивать. Мне удалось выполнить мелкие детали с помощью акварельных карандашей и тонкой кисточки: лица людей, драпировки, позы были нарисованы с максимальной дотошностью для данного формата (а это был лист А3). На выполнение всего рисунка у меня ушла по меньшей мере неделя! Когда я показала работу родителям, они были счастливы. И не только исполнением, но и своей идеей. В этом действительно было много иронии и постмодернизма: детская копия знаменитейшей картины.

Мама отправила работу на конкурс, и нам лишь оставалось дождаться ответа, что мой рисунок берут на выставку финалистов. В этом были уверены все трое: мама, папа и я. Однако ответ пришёл отрицательный. В комиссии не поняли нашу иронию с оммажем Брюллову, а также прокомментировали, что рисунок девочка рисовала не сама, а с помощью взрослых. Это было очень грустно не только для меня, но и для всех. Конечно, родители легче перенесли эту травму, забыв через час, я же ещё долго пережёвывала внутри себя эту ужасную несправедливость.

В других конкурсах я тоже не выигрывала ни разу, хотя было очевидно, что в текущем возрастном сегменте рисунки у меня самые лучшие, быть может, во всём Петербурге. Но судьям не нужны были хорошие работы, их интересовали исключительно яркие, жизнерадостные и максимально «детские». В какой-то момент я сказала, что больше участвовать не буду, и перестала, хотя в СХШ проходило много интересных конкурсов.

Со временем я привыкла думать, что фортуна не благоволит мне. Мне не везло абсолютно везде, где везло другим людям. Это было не со знаком «минус», а скорее никак и ничего. То есть, чтобы получить хоть что-то, мне нужно было приложить усилия. А получить просто так я не могла, и счастливых случайностей со мной не происходило.

Уже взрослая, я крепко утвердилась в том, что всё, что я имею, досталось мне своими силами, рытьём земли, пóтом и кровью. Я научилась благодарить себя за успехи и по достоинству оценила собственный талант, потому что вариантов, откуда ещё весь этот фейерверк, было примерно ноль. Таким образом я нашла жирный плюс в кассу моего негативного убеждения про неудачливость. Я просто решила, что сама являюсь своей волшебной феей, и это сработало. Мне начало фартить, и каждый раз я думала: «Какая я молодец».

Когда я написала картину «Неравный брак» и по первым реакциям зрителей почувствовала, какой за ней потенциал, то загадала желание (думаю, могу рассказать, потому что оно уже сбывается) – чтобы она стала самой известной картиной в мире. Не то чтобы как «Мона Лиза», но хотя бы встала в один ряд с автопортретом Дюрера, «Девушкой с жемчужной серёжкой» Вермеера, «Монро» Уорхола и «Сыном человеческим» Рене Магритта. Все перечисленные произведения объединяет не столько шедевральность (хотя и она тоже), а скорее раскрученность. В том, что я пишу шедевры, сомнений нет – этого я себе никогда не загадывала, а просто брала и писала. Но вот в раскрутке мне бы не помешал счастливый случай. И я попросила у Вселенной раскрутить мою картину. Правда, не уточнила, каким путём.

По состоянию на 2023 год количество эрзацев этой картины насчитывает тысячи. Люди из других городов и стран присылают мне фотографии афиш на улице и флайеров из клубов с ней. Бренды одежды, обуви, французский Playboy, креативщики всех стран снимают оммажи в своей рекламе. А мои фанаты не устают возмущаются, подначивая меня, чтобы я злилась. Я им очень благодарна, конечно, но недавно меня буквально пронзило молнией новое осознание. Это всё делается для того, чтобы моя картина стала известной. И нужно не злиться, находя в интернете очередной эрзац, а прыгать до потолка, потому что моё желание сбывается. Я сама уже заработала миллионы на этом изображении и продолжаю тиражировать его легально, потому что оно принадлежит мне. Это настоящий капитал, а все копии только помогают моему активу расти.

Что касается хейтеров, то они знают слабое место моей картины и любят ткнуть меня в него носом. А кто не знает – читайте внимательно следующий абзац.

У Хельмута Ньютона есть похожая фотография. Не самая его известная работа, и, я бы сказала, не самая гениальная. Её с моей картиной объединяет поза. Только на этой чёрно-белой фотографии мужчина не просто лежит, а ещё держится руками за ноги дамы, и сигареты у него нет. Ещё там присутствует фон в виде бассейна и каменной стены на заднем плане. Но я из «слабого места» умею сделать «место силы» – сейчас вам объясню, в чём оно заключается.

Если смотреть на большинство эрзацев, сразу становится понятно, ЧТО послужило референсом, и это вовсе не Хельмут Ньютон. Красные туфли, в большинстве случаев белоснежный фон студии и сигарета – все признаки Янковской налицо. Молодое поколение криэйтеров просто не умеет собирать мудборды и даже не знает, кто такой Хельмут Ньютон, – он для них то же самое, что для нас, тридцати-леток, художник Илья Репин. А картина «Неравный брак» просто попадается, зараза такая. В Pinterest, в мемах, в запрещённой соцсети, буквально везде.

И не просто попадается, а попадает в самое сердечко. Что касается Хельмута Ньютона – у меня с ним всё честно. Эта поза в сексе существовала и до него, и до меня. Более того, когда я писала свою картину, его фотографию не видела, несмотря на то что являюсь знатоком творчества. Просто по моим альбомам она не попадалась, видимо являясь более современной – не из классических. Мужчина на ней так прилизан, что я диагностирую нулевые годы, это можно сказать и по каблуку на туфле.

Теперь, надеюсь, хейтеры лопнут от злости (или от радости, что я вконец зазналась и впору вызывать скорую психиатрическую) – мне не важно от чего, главное, что лопнут. А важно, что я к этому пришла с днища дна, приехала на социальном лифте с минус пятого этажа пыльной парковки – если вы внимательно читали книгу, то скорее согласитесь. Рассуждая во внутреннем диалоге о своих удачах, я поняла, что скорее являюсь везучим человеком. Фортуна мне благоволит во всём, и даже прошлые неудачи на всяких дурацких конкурсах имели огромный смысл для моего самосовершенствования и личностного (прости Господи за это выражение) роста.

Возвращаясь к Карлу Брюллову: если бы я была им, то отобрала бы на выставку рисунок 12-летней Маши с оммажем «Последнего дня Помпеи» – как минимум меня бы это тронуло. Когда ребёнок срисовывает картину (даже если ему эту идею подкинули родители) – это высшее признание, и я надеюсь, рано или поздно дети возьмутся и за моё творчество!

Я продолжала мечтать и визуализировать своё будущее. И чаще всего представляла даже не результаты своей художественной деятельности, хотя их, конечно, тоже, а просто как работаю в своей мастерской. Потому что быть успешным художником для меня равно быть плодотворным, постоянно писать. Когда пишешь много картин, то и продаётся много. Не знаю, как у других, но в моём случае это правило работает.

Мы нашли квартиру на Мосфильмовской, которая оказалась настолько хороша, что остаётся нашим московским домом до сих пор. Это квартира, не испорченная евроремонтом, с настоящими окнами, скрипучим паркетом и винтажной мебелью. Часть мебели пришлось выбросить из-за обветшалости, обои мы содрали и покрасили все стены в белый цвет. Кабинет покрасили в тёмный и поставили там чёрную мебель. Самую большую комнату я выделила под мастерскую. Первое время после однушки нам было даже слишком просторно на 110 квадратных метрах. Иногда я нахожу старые фотографии и удивляюсь тому, как в ней поначалу было пусто. Со временем стены обросли картинами, полы – коврами, подоконники – всякими вазами и утварью.

Сбылась моя главная мечта: я получила мастерскую. И теперь я могла водить сюда коллекционеров. Конечно, я сразу начала это делать. Торговля искусством пошла с новой скоростью. Я теперь принимала гостей в своей мастерской в номенклатурном доме на Мосфильмовской. Район один из лучших, и многие клиенты оказались соседями. Это дало мне уверенность. Конечно, кто-то скажет, что художнику должно быть пофигу на всю эту мишуру. Это действительно мишура. Как и всё в мире. Искусство – вот что важно. Особенно когда едешь к художнику полтора долбаных часа в Новую Москву и потом там не можешь припарковаться, потому что в радиусе километра от ЖК всё заставлено машинами. Или когда покупаешь картинку и чувствуешь себя так неловко, будто подаёшь милостыню и думаешь: вот он сейчас пойдёт в магазин за углом и купит еду и вино на эти деньги. Я в роли посетителя мастерских видела разное. Вот эта социальная пропасть между покупателем и художником мне никогда не доставляла удовольствия. Если есть коллекционеры, получающие кайф от этого, то я бы им посоветовала самим пожить без денег ради какой-нибудь высокой цели. Мне правда комфортнее в роли успешного художника. А все эти постсоветские убеждения о том, что «художник должен быть голодный», я выбросила на помойку, где им и место.

Я стала использовать пространство по полной. Тут буквально возникла творческая воронка, притягивающая интересных людей для общения и сотрудничества. Я принимала всех, и это было замечательное время, когда я была открыта даже чересчур. Потом мне пришлось немного закрыться, чтобы фильтровать наплыв.

У свободного художника нет материнской галереи. Каждая новая выставка проходит на новой площадке, и условия сотрудничества с галереями довольно причудливые. Иногда меня это раздражает, бесит, напрягает, но я ничего не могу поделать. Нельзя сказать, что это выбор осознанный, он скорее продиктован моей природой. Я не желаю прятаться за своими холстами, потому что я сама представляю своё искусство. Хочу, чтобы зрители приходили ко мне на выставку и галерист был второстепенной фигурой. Может быть, я не права и просто ещё не нашлось той галереи, которая имеет достаточный вес, чтобы меня скрутить. Но если хотите знать моё мнение, то я скажу, что галеристы слишком много о себе возомнили. Они научились продавать мусор лохам и думают теперь, что им принадлежит вся власть. К художникам чаще относятся как к фабрике по производству товара, но умеют так красиво говорить, что даже сам художник начинает верить и думать, будто ему дали шанс один на миллион и не будь он именно в этой галерее – остался бы навеки в забвении.

Конечно, он подписывает драконовский договор на эксклюзивное сотрудничество, уверенный, что на том конце провода адекватные люди. Однако вся адекватность заканчивается ровно там, где начинается делёжка бабла. И вряд ли кто-то позаботится о прожиточном минимуме художника.

А через 100 лет вообще всё будет непонятно. И если посмотреть в общем, то художник разговаривает с вечностью, а галерист просто паразитирует на этом диалоге.

Я вообще не люблю паразитов, у меня, знаете ли, фобия. Раз в два года я езжу на детокс и сырую рыбу стараюсь не есть, потому что в ней могут быть паразиты.

А ещё пижму в пакетиках завариваю и в качестве профилактики употребляю каждый день. Также я не люблю слова-паразиты и культивирую хорошую речь. К своему диалогу с вечностью я приглашаю зрителей, но паразитам здесь не место.

Если бы я советовала художникам строить свою карьеру, то не рекомендовала бы делать как я, ведь это рецепт без каких-либо гарантий. Просто чёрный лебедь мимо пролетал и я его поймала. Потом вошла во вкус, и у меня буквально пелена с глаз упала относительно арт-бизнеса и многих его игроков. Поэтому если вы художник, то не трахайте себе мозги, лучше найдите галерею. Главное – договор прочитать, прежде чем подписывать. В этих отношениях следует соблюдать правило зоны: «Не верь, не бойся, не проси». Когда тебе говорят, что сделают из тебя звезду, причём за короткие сроки, то верить нельзя, потому что, во-первых, у галереи могут в любой момент измениться маркетинговые планы, а во-вторых, «короткие сроки» у них – это другое, нежели у художника. Они вообще будут тянуть до последнего, некоторые даже предпочитают сразу работать с мёртвыми художниками. А маркетинг работает таким образом, что когда ты искуственно создаёшь ажиотаж на какой-либо бренд (а мы будем считать, что художник – это бренд), то продукт продаётся и продукт на слуху, только пока ты продолжаешь вливать деньги в маркетинг. Как только ты перестаёшь это делать, всё сдувается, как мышцы качка, который пыхтел в тренажёрке и пил белковые коктейли каждодневно, а потом вдруг перестал. Картины зависают в запаснике, а галерист находит новую игрушку. Только естественный рост и естественное расширение аудитории помогут художнику войти в анналы, что называется. Бояться и робеть тем более не стоит, потому что художнику искусственно сеют в голову мысль, что галерея уникальна и без неё он не смог бы, хотя по сути наоборот: художник уникален, и без него галерея не смогла бы. А просить просто бесполезно, пусть даже выглядит всё очень дружески, – не стоит забывать, что это жестокий мир бизнеса, припудренный красотой.

Какое-то время я общалась с одним художником, пленённым эксклюзивным контрактом с одной из лучших московских галерей. Мы бродили по ярмарке «Арт-Москва» и болтали. «Она говорит, что сделает из меня русского Аниша Капура, но я вот жду этого момента, конечно, денег не хватает, приходится давать уроки детям, желающим поступить в художественное училище. Да, они приходят ко мне прямо домой. Утром работаю, а вечером дети. Она не разрешает мне самому продавать. В другую галерею тоже нельзя. Ну, что поделаешь, она же обещала меня раскрутить».

Предлагаю подвезти его. У входа в манеж останавливается Ultima, и водитель выходит из машины, чтобы нас посадить. «Нет, ну ни фига себе! Ты что, серьёзно?

Это вот так живут свободные художники?..» В районе Фрунзенской я высадила художника, и наконец-то у меня появилась возможность снять узкие лакированные лодочки Saint Laurent. Я буквально их отклеивала от ног, мозоли горели. Вот и «Арт-Москва», придётся неделю теперь ходить в кроссовках. Я вытянула ноги на заднем сиденье «Мерседеса», мчащегося по Лужнецкому мосту, и, пошевелив пальцами, с облегчением вздохнула. Больше я не видела того чувака, но продолжаю надеяться, что заветы модной галеристки претворятся в реальность и я непременно о нём услышу.

Не все галеристы откусывают художникам головы, чтобы сделать из них чучело акулы[7] и продать его лоху. Конечно, есть порядочные галеристы, я имею с ними дело постоянно. Разница лишь в том, что они не такие зубастые, как рвачи. И в сторителлинге своём звучат они не то чтобы обнадёживающе.

Потом я стала лидировать по коллаборациям и часто мелькать на страницах журналов, телеграм-каналов и в светских хрониках. Мне это говорили люди со стороны, а сама я жаловалась, что очень мало пиара.

Проблема в том, что я себя сравниваю с поп-звёздами, и, конечно, у них больше медийности. Но чтобы художник был так медиен – это вообще явление беспрецедентное. Крайняя степень неосознанности с моей стороны – это завидовать какой-нибудь певице или телеведущей, потом жаловаться, что её позвали на мероприятие, а меня нет. Это просто бред, потому что нет почти ни одного художника с таким уровнем светскости. Есть у меня субличность, требующая во всём быть первой, и я её этим подкармливаю, но это совершенно неблагодарное занятие, потому что наутро после бала она опять голодна.

Коллабораций было много разных – это целый роман, называется «Как закалялась сталь». Помню, была коллаборация с сигаретниками, и они своей педантичностью довели меня до крайней точки отчаяния. Был приставной менеджер из агентства, которая являлась тем самым испорченным телефоном, или «прокладкой» между мной и заказчиком.

Она меня так выводила различными правками-поправками, что я однажды, разговаривая с ней по телефону, не заметила, как поднялась пешком на 13-й этаж. Я сама живу на 11-м и, закончив разговор, не поняла, где, собственно, моя дверь, ведь выше уже не подняться. Больше всего меня поразило с этим коллабом (а мне нужно было написать картину) то, что расположение лого на постере и текст моего поста были маркетологам важнее, чем сама картина. На согласование этих двух вещей ушло очень много энергии. Я билась как тигрица, чтобы меня не заставили от руки рисовать лого прямо на картине, а добавили его в фотошопе. В итоге у меня получилась живопись в цветах этого бренда, и она мне на удивление нравилась. Само полотно, разумеется, я никому не отдала, а оставила себе. Однажды пришёл ко мне коллекционер. Смотрит на эту картину и спрашивает: скока? Я (от балды): пять тыщ евро. Он такой: беру. А у меня даже этой картины в прайсе нет и вообще я не думала, что она продастся. И это если не считать миллиона рублей, уплаченного сигаретной компанией за то, чтобы картина вообще появилась на свет… Я тогда поблагодарила их от души.

Странно, что из коллабораций в памяти всплывают не самые красивые, а какие-то странные, типа той, что я описала. Впрочем, я попробую вспомнить идеальную коллаборацию мечты. Это, конечно, Bvlgari. Они сделали мою выставку прямо в pop-up Bvlgari и для этого монтировали специальные стенды, вешали работы, приглашали светских гостей на открытие. Всё было безупречно и к тому же прямо в мой день рождения! Ещё это была возможность посотрудничать с моей лучшей подругой, которая является совладелицей PR-агентства, работающего с Bvlgari. Однако запомнилось больше моё волнение по дороге на эту выставку. Я писала все работы в Эстонии и должна была вылетать в Москву с пересадкой в Хельсинки буквально в день монтажа.

А был ковид. Это для самолётного сообщения буквально русская рулетка. Я, конечно, очень волновалась, во многом потому, что картины мне пришлось везти с собой.

А теперь про коллаборации, которых так и не случилось. Если меня читают художники, то им обязательно нужно это знать: на долю всех коллабораций приходится примерно треть застрявших на стадии обсуждения, и это абсолютно нормально. Я их воспринимаю как пользу, потому что тренируюсь в переговорах как минимум, и если я молодец, то эти же менеджеры потом придут от других брендов. Тут всё логично: каждой перепиской, каждым разговором мы нарабатываем себе деловую репутацию.

Закончить нужно тем, что моя мечта махать кисточкой сбылась. Это желание из серии «хочешь быть – будь».

Но я признаюсь, что лелеяла фантазии посмелее и они тоже осуществились. Например, обложка Esquire, которая вывела меня на орбиту популярности. Журналы с моей картиной побили все рекорды по продажам, и это было очень сладко! Впрочем, я только на середине пути и уже поняла, что процесс важнее, чем результат.

Целостность и цельность, в общем, одно и то же. Про некоторых людей говорят «он цельный» или «она цельная», имея в виду, что человек очень чёток во всём, что он делает. Он чётко рассуждает, никогда не «тонет в показаниях», обещает и делает, выглядит очень уверенным, к своему делу относится серьёзно, но без фанатизма. И вообще, у него всё по полочкам в этой жизни. Работа на своём месте, семья на своём месте, привычки на своём месте, при этом вредных привычек почти нет, а если есть, то он ими умело управляет. Он никогда не будет делать себе что-то во вред, его не понесёт никогда влево или вправо слишком сильно. Ему невозможно что-либо навязать. Он выбирает только свои вещи, у него есть свой стиль и отношение к потреблению. По поводу всего у него есть мнение, но он его не торопится высказывать, а просто имеет. Выглядит такой человек спокойно. Он не мечется и не тормозит. У него ясный взгляд, и при разговоре он смотрит собеседнику в глаза. Если ему что-то не нравится, то это сразу видно и чувствуется по напряжению в атмосфере. У такого человека очень сильное поле. В этом поле всё так ладно, что, я уверена, многих это даже злит. Там есть внутренний стержень и есть границы (ничего не перепутано местами), и система работает безупречно, как идеально отлаженный станок.

Суть этой системы в том, что мысль-слово-действие – это единая цепь. Не бывает такого, чтобы человек думал одно, говорил другое, а делал третье. Он всегда говорит и делает непосредственно то, что думает. Казалось бы, всё до безобразия просто. Попробовать хотя бы говорить то, что на уме, – какой это огромный шаг к целостности. Но так могут немногие. Потому что когда ум нечист от навязанных идей, это просто самоубийство. И если человек не дурак, он быстро понимает, что делать то, что на уме, невозможно, это может привести к разрушительным последствиям. Исходя из теории о том, что мы все имеем божественную природу, в основе которой лежит созидание, на ум должны приходить только созидательные идеи. О, как прекрасен был бы мир, состоящий из таких людей! Однако, к сожалению, большинство представляют собой загнанных в угол диких животных с промытыми мозгами, воспринимающих мир вражеской территорией, на которой можно выжить, только если бросаться на людей или бежать прочь, а может, наоборот: лечь на спину и задрать кверху лапки. Чтобы скрыть своё отчаяние по этому поводу, мы носим миллион масок под разные туфельки да под разные образы. Эти маски сменяют друг друга, как в античном театре.

Есть злые маски, у которых уголки рта направлены вниз, а брови наморщены, а есть добренькие маски, которые показывают свою заботу и любовь к окружающим. Черты специально немного гиперболизированы, чтобы зритель издалека мог считывать эмоцию. Нам помогают в этом социальные сети и новая этика, требующая обходиться без полутонов. В античном театре всё вполне однозначно, а реакция зрителя играет решающую роль. Но стоит задуматься: а разве для зрителя мы прожигаем эту жизнь? Вот цельный человек, например, не играет в театре, а живёт для себя и занят своими делами. Удивительно, но он не боится, что общество его за это отвергнет.

И всё-таки как сделать так, чтобы хоть немножко очистился разум, чтобы хоть немножко стать самим собой, наполниться своими истинными идеями?

Каждый человек рождается самим собой. Как вообще может быть иначе? В детстве человек всё знает. Так и я всё знала наверняка. У меня была своя система целей и ценностей, я шла напролом, насколько способен маленький отважный человек. Но взрослые вставляли палки в колёса на каждом шагу. Есть такие люди, которые с детьми общаются улюлюканьем, суют свои грязные руки прямо в лицо, трогают за волосы, говорят глупые словечки с дебильной интонацией, подставляя везде уменьшительно-ласкательный суффикс: «Приве-е-ет, Машенька! Какой у тебя бантик!» С самого раннего возраста я ненавидела этих мудаков. Мало того, что они постоянно лезли с подобным стилем общения, так ещё и пытались навязывать свои мудацкие убеждения.

В сад я не ходила, но, оказавшись в школе, испытала шок. Сначала меня отправили на подготовительные курсы перед поступлением в 1-й класс. Там были всё те же предметы, только в чуть более игровой (сюсюкающей) форме. ИЗО тоже было. Однажды на уроке ИЗО нас попросили нарисовать любое животное. Я решила изобразить лошадь серую в яблоко. Это сложная масть, формально называющаяся «в яблоко», на самом деле больше похожа на чёрно-белые разводы краски. У меня была гуашь, и с помощью неё я решила точно сымитировать лошадиную масть. Сначала я покрыла всю поверхность лошади серой краской и потом, пока она ещё не высохла, взяла белую гуашь и прямо по сырому начала ставить пятнышки, которые, расплываясь, давали нужный эффект. Ко мне подошла училка. «А что ты делаешь, Машенька?» – спросила она. Я ответила, что это серая в яблоко лошадь. «Так нарисуй яблоки нормально!» – с этими словами она не спрашивая взяла кисть из моих рук и стала делать аккуратные белые круги на крупе моей лошади. Я тогда не умела думать плохо о людях, но если бы умела, то подумала бы, что она просто тупица и допускать таких людей к преподаванию в школе нельзя. Но, к сожалению, я приняла это за норму. Смирилась и пошла дальше.

Довольно рано мне пришлось столкнуться с депрессивным состоянием. Я сидела на последней парте, а наша классная руководительница только что окончила педагогический университет. У неё были жёлтые пергидрольные волосы и чёрная подводка вокруг глаз, а тушь на ресницах собиралась комьями. Она любила девочек, сидящих на первых партах. Эти девочки были опрятные и в белых колготках. У меня мало того, что колготки были коричневые, так я ещё ленилась снимать уличные рейтузы и целый день в школе ходила в них. Человеку в унынии обычно пофигу на то, как он выглядит. Мой сосед по парте Олег влюбился в меня сразу. Он называл меня самой красивой девочкой. Я тоже так думала, но почему-то мне ужасно несправедливым казалось, что мою красоту может оценить только Олег. Я Олегу взаимностью не отвечала, но уважала его за хороший вкус. Другие мальчики над ним издевались. Со мной тоже никто не дружил. Что касается классной руководительницы – мне даже казалось, что она по отношению ко мне испытывает какую-то брезгливость. К счастью, в конце 1-го класса её поменяли на толстую и добрую женщину без макияжа. Однако это не повлияло на мою успеваемость. Я постоянно слышала, что родители говорили за ужином, будто слишком рано меня отдали в 1-й класс. Выходит, я пошла в пять лет, из-за этого не догоняю по математике.

Странно, что не нашлось тогда человека, который бы мне сказал, что я классная, в рейтузах или без. И научил бы гордиться своей странностью, не стесняться своих слабостей. Объяснил бы, что за расцветку лошади на рисунке нужно сражаться до последней капли крови. И при необходимости оттащить училку за волосы от своего шедевра (шутка-гипербола).

Слово «цельность» имеет корень «цель» и образовано от слова «цельный», то есть неделимый. Каждый раз, когда приходится наступать себе на горло в действиях или словах, изменяя своей цели, какой-то кусок от нас отваливается. И потом в работе с психологом или самоанализе приходится дрейфовать по прошлому, искать эти куски, вставлять их обратно. Работа кропотливейшая. Все говорят про границы не просто так. Границы действительно важны.

На определённой стадии исцеления они могут быть очень жёсткими. Так было у меня примерно с 18 аж до 27 лет. Хотя круче, когда они мягкие, но очень герметичные, я это поняла позже и расслабилась. Это когда человек не реагирует остро на вторжение. Что бы ему ни вдалбливали – он всё равно будет идти к своей цели своим путём. Это не мешает взаимодействию с другими людьми. Есть такая иллюзия, что если я обрету границы, никто не будет со мной общаться. Так вот это бред. Будут ещё больше общаться, потому что в закрытую систему со своей культурой ещё интереснее проникнуть, чтобы узнать, как там всё устроено.

Когда цельный человек открывает сердце ближнему – это настолько желанно, тонко, уникально и чувственно, что невозможно не оценить этот деликатес по достоинству.

Как я уже говорила, мою первую выставку сделали Азамат Цебоев и его жена и партнёр Наташа Спирина-Цебоева. Куратор Евгения Киселёва назвала выставку «Кинесика». Что значит это слово, я узнала впервые от неё. В кураторском тексте было ещё несколько незнакомых мне слов: дигитализация, дихотомия. Вообще текст был хороший, и я бы даже его привела здесь в пример, но авторские права согласовывать лень. Я вам лучше на пальцах объясню.

Кинесика – это язык тела. Мои акварельные работы с йогой и сексуальными сценами напомнили куратору азбуку или какие-то иероглифы, а ведь издалека они действительно похожи на буквы. Тут и случился мэтч. Я же рисую людей, и их позы похожи на буквы, поэтому язык тела. Концепция была простая и ладная.

Мы всё продумали вплоть до мелочей, и я уже делилась с вами в одной из предыдущих глав, что ждала от этой выставки невероятного успеха. Странно, но, проработав много лет в глянце, я всё ещё оставалась наивной в плане PR-технологий. Я думала, что просто так, отправив пресс-релиз в разные СМИ, получу невероятный хайп только потому, что мои работы талантливы. Потом случился крах иллюзий. Я надеялась проснуться звездой уже на следующее утро, а оказалось, что мне до этого ещё топать и топать.

Я прожила пять стадий: отрицание, гнев, торг, депрессию и принятие. На стадии отрицания я ещё думала, что вот сейчас все обо мне напишут и работы раскупят. Стадию гнева плохо помню, мне кажется, он был направлен внутрь меня. Торг имел место, и это был торг с самой собой. Я убеждала себя, что это всё на самом деле прекрасно, что нужно продолжать рисовать и всё обязательно будет. Сторговалась на том, чтобы продолжать художественную деятельность, и благополучно впала в отчаяние. Придя в себя, я продрала глаза и взвесила себя как художника отстранённо. Вот я рисую акварелью на бумажке. Как бы круто это ни было, это не может стоить миллионы.

Это просто бумажка, а акварель имеет свойство выцветать со временем. Чтобы она не теряла яркость, её нужно оформлять под музейное стекло. А у меня нет денег даже на обычное. Конечно, можно продавать без стекла – сами оформят. Но акварель – это несерьёзно, Маш. Ещё в таком маленьком размере.

Пораскинув мозгами ещё немного, я потащила себя за шкирку в художественный магазин и купила там холст. Чистый белый холст на подрамнике размером 60×80. Я уже описывала этот момент, но теперь хочу остановиться на нём подробнее. Потому что то, как я поставила холст на стул, не отвечает на вопрос: «Как рождаются сюжеты картин?»

Итак, я решила повторить несколько акварельных сюжетов на большом формате. Но столкнувшись с чистым холстом, поняла, что далеко не все акварельные сюжеты тянут на то, чтобы оказаться на нём. Это как количество пикселей, но не реальное, а, скажем, метафизическое. Как энергетический потенциал. Холст – это окно в другой мир, и оно должно срабатывать, как шкаф из книжки про Нарнию. А иначе будет «корзина, картина, картонка», где картина – то же самое, что корзина или, не дай бог, картонка. Одним словом, живопись, если это искусство, а не интерьерная мазня, должна иметь соответствующий энергетический потенциал. Вот возьмём Айвазовского. В кругах псевдоинтеллигентных снобов его принято считать салонным художником, то есть интерьерным. И тот факт, что Айвазовский нравится простому народу и буквально каждый человек, незнакомый с миром искусства, знает Айвазовского, для них подтверждает его никчёмность. Но я вам скажу, что в своём жанре Айвазовский является непревзойдённым гением. И чтобы в этом убедиться, стоит посмотреть на его картины непредвзято – так, как бы вы смотрели на них, будучи ребёнком. Я к тому, что популярность – это далеко не самый дурной показатель. Мы привыкли быть снобами, мол, у народа плохой вкус, но на самом деле народ чувствует энергетику. И мне хотелось написать картину, которая вштыривает, а не просто замазать холст краской. Потому что так неприлично много художников, которые это делают, что ещё один такой холст привёл бы мир к катастрофе. У меня реально проскользнула мысль об экологии.

Дальше я стала размышлять о честности. Думать о честности мне редко приходится, потому что я патологически честный человек. Для меня честность – как дыхание, я её не замечаю. Подумала, что мне после окончания работы нужно будет поставить какую-то цену за картину. А что такое картина в деньгах? Это, в общем, добавочная стоимость. Холст стоит 1000 рублей, краски потраченные – максимум 500, пара кисточек будут рублей 400. Итого: 2 тысячи деревянненьких – себестоимость картины. То есть искусство – это уже чистая добавочная стоимость. Если она из чего-то формируется, то это что-то должно быть… Я не говорю, что оно должно быть красиво. Красота сейчас ничего не стоит. В век гиперинформации в интернете можно нелегально скачать хайрез фотографии известного фотографа, например Питера Линдберга, и распечатать на большом формате – будет красиво и очень дёшево. А можно законопослушно купить постер в музее и оформить в рамку – тоже красивый эконом-вариант. В картине должен быть некий заряд. Если этот заряд – не красота, то и не концепция уж тем более. Это совокупность вещей: время, состояние, красота, мастерство, уникальность (количество экземпляров), смысл, энергия и принадлежность к определённому нарративу. Вообще у каждого художника свой нарратив. Это история длиною в жизнь, где мусолятся с разных сторон одни и те же понятия. Вот я мусолю секс, женскую суть, Бога, взгляд внутрь себя, самодостаточность и границы человека или сознания. Последние две позиции выражаются даже в технике. Все тела на моих картинах на белом фоне – это подсознательно про самодостаточность.

А красная линия – это про границы. Если взять те сюжеты, где присутствуют два героя, допустим мужчина и женщина, там красная линия обнажённого женского тела видится настолько раскалённой, что второй герой может обжечься, поэтому он так осторожен. Но он всё равно прикасается. В этом и драма, и неизбежность, и вечная Сансара. Вот и весь мой нарратив.

Но я изначально заговорила про энергетический потенциал. И это самая неуловимая хрень, ребята. Состояние, когда у меня в макушке открывается небольшая дверца и туда заходит луч света. Затем этот луч распределяется по телу и я становлюсь словно обнюханная коксом (только без кокса)[8]. У меня в голове начинают рождаться прикольные мысли. Не просто тупорылая мыслемешалка, а мысли полезные и подталкивающие к действию. Я либо хожу взад-вперёд по комнате, разговаривая сама с собой, либо (если дверца открылась на прогулке) начинаю подпрыгивать, пританцовывать. Горшочек может варить час или неделю. По завершении варки я сажусь и делаю творчество, наполненное смыслом, энергией и нарративом.

Сидя тогда перед белым холстом, я осознала всю эту гигантскую степень ответственности. Она легла как хомут на мои плечи. И я не то чтобы расстроилась – мне было прикольно осознавать, какую я выбрала интересную профессию.

Вопрос «могу» у меня в жизни не стоял. Всё, что касается изобразительного искусства, мне под силу. В случае с масляной краской есть даже право на ошибку, вернее ошибки. Пусть даже этих ошибок будет 100500 штук – достаточно взять тряпку, смочить её скипидаром и одним лёгким движением стереть всю предыдущую цепочку действий. Это как если бы при нажатии команды Ctrl + Z ваш лэптоп выделял запах уайт-спирита. Зная это, я вообще не боюсь начинать. Как говорится, глаза боятся, а руки делают. Я не стала изменять себе и выбрала эротическую тематику.

Дальше дело техники. Свои инсайты насчёт контура и чистой краски из тюбика я уже описывала в главе «Призвание», незачем повторять. Внимательный читатель спросит: «Так всё-таки получилось с первого раза или нет?» Так уж и быть, отвечу. Конечно же, я тёрла холст тряпкой со скипидаром! Как может быть иначе?

Но потом всё получилось.

В 2022 году я продала больше десятка крупных картин. Но одна продажа тронула моё сердце особенно. Это была моя самая первая картина. Её взяли в придачу к другой моей работе. То, что она так долго задержалась у меня, тоже неслучайно. Дело в том, что она мне не нравилась, поэтому мы показывали её как артефакт, чтобы продемонстрировать мою живописную технику в самом начале творческого пути. Но в один из разов люди уговорили её продать – это произошло совсем недавно. Я легко отпустила своего первенца, и это как будто раскупорило во мне все вышеизложенные мысли про чистый холст. Дверца в макушке открылась, и я написала эту главу…

Когда мы с Наташей и Азаматом встречаемся на тусах и они меня с кем-то знакомят, Наташа говорит: «А мы делали первую выставку Маши! Называлась «СЕКС И ЙОГА»!» Про название «Кинесика» все благополучно забыли. А «Секс и йога» звучит в моих ушах так часто, что я как наяву представляю Наташин голос, произносящий эти слова.

Когда мне стукнуло 18 лет, родители и не подумали записать меня в автошколу. Мне было сказано так: мы вообще бедные, так что надеяться тебе не на что. А сама ты точно машину не купишь. Поэтому я не получила права в 18, как многие мои знакомые, пришлось делать это в сознательном возрасте – в 25 лет. Обучение вождению стало для меня настоящей школой жизни. Но не потому, что мне было сложно, а потому, что я применила творческий подход.

Я оплатила автошколу, в которой можно учиться самостоятельно, а после просто сдать экзамены. Мы решили с Антоном, что он меня научит ездить на площадке, теорию я изучу по специальному приложению в айфоне и потом возьму пару уроков у инструктора, чтобы был «город».

До экзамена оставалось три месяца. Было лето. Мы с Антоном начали ездить на площадку. Эта площадка находилась в районе Звенигородского шоссе на пересечении с так называемым Четвёртым кольцом.

Она была в таком неоднозначном месте – среди деревьев, в глубине, – что нужно было постараться, чтобы её найти. Бывало, туда заезжали машины, парковались, и в этих машинах люди занимались сексом.

А мы в этот момент занимались на «Фольксвагене» 1988 года выпуска вождением. Видимо, мы были такие странные, что любовники не стеснялись нас.

– Чтобы машина поехала, нужно выжать сцепление, потом поставить положение этой ручки на первую скорость, а потом начать плавно отпускать сцепление и ту ногу, которая у тебя стояла на тормозе, переставить на газ и начать очень плавно подгазовывать. Обрати внимание, что если ты резко отпустишь сцепление, она заглохнет. Или если ты слишком резко газанёшь, то она сначала дёрнется и потом тоже заглохнет.

И тормоз резко не бросай. Как только она поедет, нужно будет снова выжать сцепление и переключить на вторую скорость. А ещё нужно следить за оборотами, когда они достигают 3000, переключай скорость.

– Ты чё, серьёзно? И так нужно делать каждый раз, когда трогаешься?

Я испытывала негодование, обиду и злость на Антона. С четвёртого раза получилось тронуться. У меня тряслись руки и колени одновременно, а по спине между лопаток лился пот и впитывался в пояс джинсов в районе поясницы. Антон проявлял невероятное терпение:

– Я сейчас брошу палку вон там, тебе нужно будет разогнаться и затормозить прямо перед ней.

С третьего раза я смогла затормозить ровно перед палкой, хотя до получения удовольствия было ещё очень далеко. Первое время мне это всё казалось каким-то кошмаром. Я вообще не понимала, как люди водят машины. Антон ни разу на меня не прикрикнул, но я и без этого много плакала, изображая жертву. Мне казалось, что я не смогу никогда, что я бездарна. На руках образовались мозоли, потому что крутить руль без гидроусилителя на низкой скорости очень трудно. Он крутится легко, только когда ты уже разогнался, а я не разгонялась больше второй скорости. Моей главной задачей было сделать так, чтобы машина не глохла. Это зависело от управления коробкой и достаточности газа. Я абстрагировалась от реальности абсолютно, мобилизовав свои силы только для этого.

Чтобы изучить теорию, я скачала приложение на айфон. А ещё меня очень кстати отправили в командировку. Это был пресс-тур в Казань на чемпионат мира по водным видам спорта. Три дня подряд мы сидели по три часа на стадионе и смотрели соревнования. Всё это время я посвятила изучению ПДД. Под конец третьего часа мне становилось уже настолько худо, что я переводила внимание на пловцов. Их атлетичные тела двигались гармонично и уверенно, в этих движениях чувствовалась невероятная красота и мощь. А у меня затекали ноги, болела попа и спина от долгого сидения. Ужасно хотелось к ним в бассейн или хотя бы на разминку.

ПДД были выучены.

Уже через месяц после того, как Антон посадил меня за руль, я начала ездить на площадку сама. Днём Антон был на работе, а у меня душа просила адреналина. Нашлась ещё одна площадка рядом с домом, на которой были усложнения для всех экзаменационных заданий. Мне оставалось научиться парковаться и делать эстакаду. Змейка у меня получалась хорошо.

Я садилась за руль и тихонечко ехала туда. Однажды, проехав мимо поста ДПС, я так испугалась, что пообещала себе больше не ездить без прав. И на следующий же день поехала вновь. А потом ещё сделала крюк, чтобы заехать на обратном пути в магазин.

Ещё через неделю волей-неволей жизнь научила меня делать эстакаду. Из Питера приехали друзья и позвали на какой-то фестиваль в парке Сокольники.

Не знаю почему, но я села за руль и поехала с Полежаевской в Сокольники. Вспоминаю это, и кажется, что я совершенно долбанутая. Это примерно 40 минут езды, и большая часть пути проходит по Третьему транспортному кольцу. За это время я заглохла примерно четыре-пять раз собственно на эстакаде.

В этот момент самым страшным было покатиться назад и захерачить машину, следующую за мной. У меня вспотело всё, что только можно – от трусов до ладошек, – а когда я выходила из машины, колени тряслись так, что ноги подкашивались. Мысль о том, что нужно будет ехать ещё обратно, причиняла страх и боль одновременно.

Очень странно, что на экзамен в ГАИ я приехала не за рулём. Наверное, не до такой степени я ещё обнаглела. С первого раза сдать город не получилось, потому что я забыла включить поворотник, когда отъезжала с парковки. Пересдачу назначили через месяц. Весь этот месяц я благополучно ездила за рулём своего «Гольфа». Мне повезло – на экзамене попалась более удобная и современная машина. Она не глохла, как только я делала что-то не так. Казалось, права у меня в кармане. Так и вышло, они оказались в нём ровно через месяц.

Если хочешь чему-то научиться – препятствий нет.

Нужно только реальное желание. Мы способны получить от жизни абсолютно всё, что хотим, научиться чему угодно. «Если очень захотеть – можно в космос полететь». Пусть это заезженная идея, но нужно прочувствовать её суть, которая заключается в том, что «хотеть» – это не просто хотеть на уровне ума. Это когда желание возникает из глубины подсознания и может даже толкать на странные поступки (типа поездки по ТТК без прав – никому не советую повторять). Пусть мой пример со школой вождения очень житейский, в нём нет ничего чудесного.

Полно людей, которые научились водить самостоятельно. Но для меня это огромное чудо. Начиная с момента, когда родители сказали, что мне не на что надеяться. Это в каком-то смысле чудо преодоления границ. Если читателю повезло этих границ не иметь вообще, то, возможно, он не поймёт моего ликования. Но я не хочу обесценивать своё достижение, я бесконечно рада, я могу! Эта глава могла быть про живопись или рисунок – уникальные умения высочайшего порядка. Но тогда это было бы слишком заоблачно, неприменимо к жизни. А месседж очень простой. Мы боги и можем всё. Опять баян, но у меня мурашки от того, как глубоко я это чувствую.

Люблю заплатить за друга в ресторане, а процедуру подсчёта, кто что съел, с заглядыванием в чек считаю унизительной – давайте ещё, может, в желудки заглянем с помощью гастроскопической трубки? Чтобы этого при мне не происходило никогда, я готова платить за всех или делить поровну. И я часто угощаю людей. С натяжкой это можно назвать одним из проявлений щедрости, но я не хорохорюсь, просто нужно было с чего-то начать.

Щедрость – это желание делиться, будь то идеи, хорошее настроение или вкусная еда. Вообще, если посмотреть глубже, щедрость лежит в основе творчества. Создавая что-то для людей, мы всегда делимся этим. Мы не боимся за судьбу своего произведения или его неправильную трактовку – мы легко отпускаем. Лети-лети, лепесток, через запад на восток. Очевидно, что на искусстве можно зарабатывать, но это лишь побочный эффект. Любой творец изначально должен быть готов отдавать своё искусство за то, что его просто увидят люди. В советское время гении творили и делали это не для того, чтобы заработать, а для того, чтобы поделиться. Слава была не только высшей, но и единственной наградой. Сейчас же творец получает и славу, и авторские отчисления. Не жизнь, а сказка.

У щедрости есть оборотная сторона. То, что нам мешает быть щедрыми, – это нехватка, недостаток, ограниченность ресурса (например, нехватка вдохновения для создания новых произведений). Из-за неё может возникнуть желание «придержать» работу, не показывать её. Но тогда пропадает весь смысл.

Ведь мы создаём искусство, чтобы делиться им с миром. Зритель выступает соавтором, давая искусству жизнь посредством своего эмоционального вовлечения. Поэтому плодотворный и щедрый художник смело делится результатами работы, зная, что напишет ещё множество прекрасных картин.

Моим искусством очень многие «вдохновляются».

Беру в кавычки, потому что правильнее это назвать «срисовывают». Это происходит постоянно и растёт в прогрессии вместе с моей популярностью как художника. Недавно на групповой выставке в галерее «Файн Арт» висела моя картина. Параллельно кто-то заказал другой художнице написать точно такую же по фотореференсу. Ещё не закончилась выставка, а эта художница сдала работу клиенту.

Вы подумаете, что я должна рвать на себе волосы.

Но, в отличие от вас, я видела, что получилось, – без слёз не взглянешь. И какое наказание для этого заказчика: он придумал украсть мою интеллектуальную собственность и в награду получил этот ужас у себя на стене. Причём ужас в натуральную величину, под два метра в высоту. Конечно, я могу думать, что он всё поймёт и осознает. Но всегда есть люди, покупающие поддельный Louis Vuitton.

Всё потому, что в настоящий магазин они зайти не могут, потому что у них поджилки затрясутся от атмосферы люкса и ценников. Так же и этот заказчик, он просто физически не смог бы ко мне подойти – вибрационная несовместимость, так сказать. Поэтому я не чувствую, что стала беднее оттого, что другая художница получила деньги за копию. Моя картина тоже продалась. Я рада, что показала её людям в соцсетях и отдала на выставку. Всё это – правильные действия с моей стороны. Несмотря на подобные случаи плагиата, я по-прежнему готова делиться своим искусством. Меня ничто не пугает и не сдерживает. Я только хочу писать больше и больше, чтобы «повторюшки» просто за мной не успевали.

Кто-то говорит, что их надо наказывать. Но знаете ли вы что-нибудь об отечественном судопроизводстве?

Такие мелкие эпизоды разбирать в суде – это как стрелять из пушки по воробьям. Я не буду стрелять по воробьям, но пушка у меня есть, если что. Так что не переживайте за старуху.

Вернёмся в ресторан. Я, конечно, не всегда имею возможность всех угощать, но каждый раз, когда жаба внутри меня квакает, что нужно посмотреть в чек и начать считать копейки, я думаю, что чем больше потрачу, тем больше потом заработаю. Моя щедрость рано или поздно будет вознаграждена. Если деньги – это текучая величина, как поток, то ограниченность ресурса – это иллюзия. А значит, мы своими страхами зажимаем сфинктер, через который к нам льётся изобилие. И щедрость – это не какое-то внешнее качество, это в том числе отношение к себе.

Об эгоизме и эгоистах обычно говорят в негативном ключе. Но я буду защищать эгоизм, потому что преследование личных интересов и забота о себе любимом – это свойства здоровой психики. Если вы думаете, что между любовью к себе и эгоизмом есть грань и заключается она в том, что любить себя можно, а эгоизм – дурное качество, то я вас уверяю:

никакой грани нет. Любить себя нужно – это и есть эгоизм в правильной дозировке, необходимый для нормального функционирования. А негативную характеристику ему дают «воспитатели», чтобы пугать детей. Дети же в возрасте от 3 до 12 лет имеют эгоцентрическое мышление, и это свойство возраста.

Они неспособны воспринимать иные точки зрения, кроме своей, и думают, будто весь мир крутится вокруг них. Психолог и философ, создатель теории когнитивного развития Жан Пиаже выделял три этапа развития мышления: аутистическое (0–3 года), эгоцентрическое (3–12 лет), социализированное (от 12 лет). Только после 12 лет человек начинает осознавать важность социума, развивая в себе эмпатию, альтруизм и критическое мышление. Последнее, кстати, возникает под влиянием сторонних взглядов и мнений. Но чтобы оно не шаталось, необходимо ясно осознавать собственную точку зрения и свои цели. Под целями я подразумеваю не что-то конкретное, а скорее общий вектор, и это всегда личная польза. То есть здоровый эгоизм в любом случае должен лежать в основе всей конструкции, иначе она просто рухнет. Именно поэтому эгоцентрическое мышление является очень важной стадией развития личности и приходится, соответственно, на необходимый для этого возраст.

В детстве я много времени проводила с бабушкой Ниной, которая то и дело внушала мне, что нужно отринуть личные интересы и посвятить жизнь благу других. Нина очень добрый и совестливый человек советской закалки. Но у меня есть подозрение, что на ней часто и много ездили. Я не знаю подробностей её карьеры на лакокрасочном заводе, но помню, что она туда ходила очень много лет и вообще не получала при этом зарплату, а приносила только лаки и краски. Как у многих советских людей, у Нины отсутствовали личные границы. Любой человек мог попросить всё что угодно, и она делала, разбиваясь в лепёшку. Нина меня обожала и отдавала всё самое лучшее, подкрепляя своими действиями цветущий во мне детский эгоцентризм. Однако на словах она старалась учить любимую внучку самопожертвованию. Это всё давало повод уходить в полное отрицание её «учения»: я видела, как она взаимодействует с окружающими и что получает в награду за свою доброту, а именно ничего. Как человек без личных границ, она и мои границы не чувствовала: постоянно их нарушала, насаждала свою философию. Это заставляло меня ещё крепче утверждаться в том, что такой, как она, я точно быть не хочу. Я выросла эгоистичной, уверенной в себе и агрессивно защищающей свои интересы. То есть воспитание Нины дало обратный эффект. И это меня спасло. Почему спасло – сейчас объясню. Тонкая душевная организация – это не просто красивые слова, применимые к людям творческих профессий: художникам, музыкантам, поэтам и литераторам. Это горькая правда, из-за которой многие творцы сломались или погибли. Я действительно очень ранимый человек. Это скрывается за моей циничностью и дерзостью. При этом Нина вообще никогда не была ранимой, с неё всё «как с гуся вода». Любимое выражение: «Ударили по щеке – подставь другую». В конечном итоге она всегда была о людях прекрасного мнения и бесконечно оправдывала злодеев. Я вообще подозреваю Нину в том, что она святая и немного юродивая.

Глядя на это, я ещё раз удивляюсь тому, как красиво плетутся судьбы, ведь Нина является моей полной противоположностью, и тот факт, что её уроки оказали обратный эффект, был как будто продуман и спланирован Создателем.

В общем, пока Нина меня воспитывала, мне постоянно приходилось защищать своё право на эгоизм.

Это дало великолепное подспорье для творчества.

Потому что творчество в принципе основано на эгоцентрическом мышлении, и художнику очень важно ставить свою точку зрения превыше всех. И не только точку зрения, но и личные интересы. Таким образом рождается честное искусство, которое не потакает публике, а манифестирует. Главная ценность такого искусства – его исключительность. Даже в наш век, когда культура пошла по десятому кругу и это, быть может, уже пост-пост-пост-постмодернизм, мы по-прежнему встречаем вещи, которые можно назвать уникальными. И это всегда результат эгоистического мышления автора, а вовсе не филантропия.

Любого творца можно спросить, для кого он делает своё искусство, и ответом будет: «Для себя». Это же и личностная зрелость, когда человек может признаться честно, что во всех проявлениях старается ради себя.

Если к этой форме эгоизма добавить осознанность, то об ущемлении сторонних интересов речи быть не может. А ведь все ругают эгоизм в первую очередь за это.

В реальности же здоровый эгоизм является двигателем прогресса и человеческого развития.

Желание стать лучше, если оно исходит из эгоизма, гораздо более правдиво; ему гораздо легче исполниться, чем если оно исходит из потребности «быть хорошим» для других. Стремление «быть хорошим» становится ловушкой для человека, создавая внутренний конфликт, приводящий к депрессии и рассогласованности. Вся беда заключается в том, что ты вроде как становишься лучше, но это делает тебя только несчастнее. Спрашивается, зачем тогда самосовершенствоваться? Это точка, из которой нужно уходить. Уходить в свой эгоцентрический возраст (3–12 лет), наполненный глупыми желаниями, будь то машинка на батарейках или волшебные фломастеры.

Если тогда получалось генерировать желания до потери пульса у родителей, то сейчас, пожалуй, стоит вспомнить забытый навык. И воскресить в себе здоровый эгоизм!

Эту фразу я скажу задолго до того, как начну писать книгу и вообще даже помыслю об этом. Пусть она давнишняя и тогда я отличалась особой радикальностью – процитировать и подписаться под ней готова и сейчас. Ведь всё именно так: нет чувства юмора – нет мозга.

Если обратиться к первоисточникам, о юморе упоминал не только Зигмунд Фрейд, но и другие психологи. Окончательная идея, что чувство юмора является средством демонстрации интеллекта и возникло в ходе эволюции, была сформулирована и обоснована в 2000 году (не так уж и давно) Джеффри Миллером.

Тогда моя фраза про лакмусовую бумажку звучит не только правдиво, но и научно обоснованно. А ещё тот факт, что остроумные мужчины нравятся женщинам гораздо больше, эту теорию дополнительно подкрепляет.

Я, например, была падка на остроумных мужчин всю свою жизнь. Конечно, источник этой страсти – мой отец, Гена. Эта страсть на грани безумия. Дело в том, что отец никогда не имел границ в юморе. Он может шутить про экскременты, беженцев, инвалидов и смерть – в общем, про всё, о чём шутить теперь нельзя. Про говно он шутит в ресторане за столом (непременно вовлекая в беседу официанта), про инвалидов – с инвалидами, а про смерть – со смертельно больными. На похоронах дедушки Толи Гена шутил про похороны…

Я тогда прилетела из Москвы. Меня эта смерть качнула эмоционально, особенно стрёмно было в Петербурге. Это вообще была первая смерть близкого человека, с которой я столкнулась, поэтому я просто не знала, как себя вести, чтобы меня отпустило. Был ноябрь, ветрено, я ходила по городу как неприкаянная, всё думала-думала и что-то вспоминала. А когда мы приехали в крематорий, там был большой зал из мрамора в советском стиле и барные столики, а в буфете продавался алкоголь. Мы с отцом взяли коньяк, встали за столик, и он начал травить свои ужасные шутки по теме нашего семейного мероприятия. Тогда я начала ржать на весь крематорий, мой смех разносился эхом, и даже буфетчица в чепчике изобразила недоумение. Потом, когда случилась церемония с отъездом гроба в пламя, а бабушка произнесла патетическую речь, меня отпустило. И так же во время речи бабушки я боялась прыснуть от смеха, настолько сложно было воспринимать её интонацию. За это мне совсем не стыдно, потому что дед Толя скорее бы принял нашу сторону – посмеяться он и сам любил.

Если находится человек, который говорит мне, что нельзя шутить на определённую тему или в определённой ситуации, он таким образом ставит на себе тревожный флажок. Для меня этот флажок символизирует комплексы, моральную несвободу и некоторую ограниченность мышления. Но одно дело – говорить в духе «Не шути сейчас при всех, домой придём – обсудим», а другое дело: «Ты штооооо! Так нельзя!

Тссс!» – и вот я как раз о втором типе. Конечно, я не имею в виду, что нужно делать как Гена. Я уже сказала, что у него юмор на грани безумия. Он просто не умеет держать язык за зубами, и это, конечно, минус, но его свободное мышление может быть прекрасным примером для подражания. Если у меня в школе приключалось что-то плохое, то первым делом отец мою проблему высмеивал. И я подражала ему, зная, что это меня спасёт. Так мне удалось сформировать лёгкое отношение к жизни и к любым житейским трудностям.

«Юмористическое мышление без границ» я апгрейдила. Сама с собой, с папой и мужем шучу о чём угодно, а дальше фильтрую. И чем сильнее фильтрую, тем больше тонкости и изысканности появляется. Вырастают слои «не для всех», и когда, бывает, за большим столом один человек понимает шутку насквозь, заливаясь раскатистым смехом, – это дорогого стоит.

Выросшая с родителями, которые только делали вид, что они «вместе» – папой, бегающим налево каждый вечер, и мамой с радиусом влияния 80 квадратных метров, – я мечтала о чём угодно, кроме полноценной семьи. Сначала провидение распорядилось выдать мне прекрасного мужа, я бы сказала лучшего из мужей. И я убедилась, что брак – это круто, хотя папа твердил обратное.

Примерно с прошлого года я возобновила отношения с подругой, которая за 10 лет перерыва в нашем общении успела родить троих детей. Как типичная «тревожная мать», Наташа демонстрировала мне, что жизнь крутится сугубо вокруг отпрысков, постоянно создающих различный головняк. При этом она говорила, что это невероятное счастье, настаивая, что мне тоже надо родить. Я, конечно, отмахивалась всеми силами, потому что в моей парадигме счастливой жизни дети всегда отсутствовали. Да и муж не особо хотел, потому что нам было и так весело вместе.

Потом я попала к Виктору Сергеевичу «китайцу», который ставит иголки в Питере. Он насел на меня с необходимостью продолжить прекрасную породу.

Больше всего меня разозлило то, что он сказал про 10 процентов реализации. А именно: «Ты сейчас реализована на 10 процентов своего потенциала. Когда ты родишь – выйдешь на орбиту». Я хоть и взбесилась, но продолжила к нему ходить, потому что после акупунктуры обычно мне поступают большие суммы денег. Каждый раз, когда «китаец» ставил мне иголки, он говорил: «А теперь беги к мужу в отель, и сама знаешь что». Я плевалась и шла в кондитерскую, заедать своё внутреннее сопротивление и ловить эсэмэски о поступлении денежных средств.

Я стала интересоваться Наташиными детьми, потому что волей-неволей мы про них постоянно разговаривали. У нас есть традиция: перед Новым годом ходить в ресторан, заказывать шампанское, декларировать свои желания, чокаться и пить за них. Когда я перечислила Наташе все свои желания, она сказала: «Ты забыла загадать беременность! Ну-ка загадывай!» На что я сквозь зубы выдавила «и забеременеть», чокнулась и проглотила залпом остававшийся в бокале Blanc de Blancs.

На тот момент, признаюсь честно, эта мысль стала посещать меня чаще. Наташа на меня не то чтобы сильно давила. Но я была уверена по рассказам разных людей, что забеременеть трудно. Нужно высчитывать дни, выбирать правильное время, и, быть может, попыток через сто Боженька одарит тебя. Поэтому я всегда держала в голове мысль, что, возможно, останусь без детей. Если помните, в одной из первых глав я упомянула операцию – мне тогда удалили кое-какие части из нижнего отсека, после чего образовались обширные спайки. Незадолго до описываемых мной событий я ходила к остеопату, который пощёлкал пальцами у меня на животе и сказал, что спаек больше нет.

Не иметь детей комфортно в 20 или 25, нормально ещё в 30, а потом что-то начинает ёкать при виде симпатичных детей, а мысль, что, вероятно, ты не сделаешь в этой жизни «самого главного», не доставляет удовольствия. Как творчески реализованная личность с множеством интересов, я прекрасно понимаю, что «самое главное» – это вовсе не самое главное. Я думала примерно так: вот у меня женский организм, и у него есть такая классная функция – деторождение.

Странно будет её не использовать. Это как если ты купил кабриолет, но никогда не открываешь крышу, потому что она от этого изнашивается, или просто боишься ездить с открытым верхом, потому что это опасно. Я, конечно, учла тот факт, что была операция и спайки и что, возможно, я давно «не кабриолет». Я это приняла и заранее решила, что с ума сходить не буду. Не буду делать никаких ЭКО и уж тем более усыновлять. Потому что «самое главное» – это что-то между мной и мной.

Потом были долгие новогодние праздники в Эстонии, заниматься было особо нечем. Отпуск в формате евротрипа на машине мы запланировали с 12 января и ждали его с нетерпением, но вдруг оказалось, что 17-го Антону нужно подать кое-какие документы, в результате чего поездку пришлось отложить. Но нам настолько не терпелось сменить антураж, что мы решили съездить на выходные в Пярну. Мы остановились в старинном отеле в стиле ар-нуво, и номер был такой винтажный, что создавал ощущение, будто я ночую в бабушкином серванте. Единый мебельный гарнитур состоял из кровати, шкафа и туалетного столика и был выполнен из светлого дерева. Мы легли спать, и ночь прошла спокойно, если не считать того, что мне приснилось три эротических сна подряд.

А как заведено, мне снятся эротические сны только с моим мужем. Когда закончился третий сон, я поняла, что подсознание так не отстанет и нужно срочно сделать эти сны вещими.

18 января мы отправились в двухнедельный отпуск, и он прошёл великолепно. Мы проехали на машине из Эстонии через Литву, Польшу, задержались в Вене, Венеции, на озере Гарда и в Штутгарте. Уже в Штутгарте меня начало тошнить от алкоголя, а по возвращении в Таллин я узнала, что беременна. Ночь в бабушкином серванте я описала не зря, потому что мне прикольно думать, что ребёнок постучался через сны, впрочем, это мог быть и другой день.

Первое, что я испытала, – это удивление, что всё получилось так просто. Я почувствовала себя двоечницей, которая единственная сдала экзамен, случайно проставив галочки напротив правильных ответов. Двоечницей, которая не готовилась, не следила за датой приближения экзамена, не читала никакой дополнительной литературы, а только ковыряла грязным ногтем в носу. Это похоже на комплекс самозванца, или, что называется, «дуракам везёт». Раньше я гневалась, что жизнь несправедлива ко мне. Я думала, что заслуживаю большего, а мне достаются крохи.

Теперь я сижу перед таким жирным куском пирога, который мне отвалили, что хочется сказать: «И как мы теперь будем это есть?» (тем более когда от всего тошнит). Если бы можно было передать чувство изобилия, то я была бы рада поделиться им с каждым человеком на Земле. Это, знаете, когда не выбираешь между первым и вторым, а получаешь оба варианта и ещё третий, о котором не знал. Когда нет страха, что всё закончится, а жизнь пухнет, как тесто на дрожжах. Это и есть изобилие.

Тип личности, которому свойственно демонстративное поведение, стремление выделиться и привлечь внимание окружающих.

Экологическая ситуация в Москве, произошедшая в августе 2010 года из-за сильной жары и продолжительного горения/тления торфа в лесном хозяйстве Московской области. Приблизительно с 4 по 8 августа столицу окутала сильнейшая завеса дыма.

Автор против наркотиков.

Город на северо-западе Швейцарии, в котором ежегодно проходит крупнейшая международная выставка часов и ювелирных украшений Baselworld.

Проконсультируйтесь с врачом.

Сокр. «современное искусство».

Отсылка к книге Дональда Томпсона «Как продать за $12 миллионов чучело акулы. Скандальная правда о современном искусстве и аукционных домах».

Автор против наркотиков.