© Медведев Ю., текст, наследники, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Эта книга откроет впервые для многих из нас удивительный, почти неизведанный, воистину чудесный мир тех верований, обычаев, обрядов, которым всецело предавались на протяжении тысячелетий наши предки – славяне, или, как они себя называли в глубочайшей древности, русы.

Русы… Слово это вобрало в себя просторы от Балтийского моря до Адриатики и от Эльбы до Волги, – просторы, овеянные ветрами вечности. Именно поэтому в нашей энциклопедии встречаются упоминания о самых различных племенах, от южных до варяжских, хотя в основном речь в ней идёт о преданиях русских, белорусов, украинцев.

История наших пращуров причудлива и полна загадок. Верно ли, что во времена великого переселения народов они явились в Европу из глубин Азии, из Индии, с Иранского нагорья? Каков был их единый праязык, из которого, как из семечка яблоко, вырос и расцвёл широкошумный сад наречий и говоров? Над этими вопросами учёные ломают головы уже не одно столетие. Их затруднения понятны: материальных свидетельств нашей глубочайшей древности почти не сохранилось, как, впрочем, и изображений богов. А. С. Кайсаров в 1804 году в «Славянской и российской мифологии» писал, что в России потому не осталось следов языческих, дохристианских верований, что «предки наши весьма ревностно принялись за новую свою веру; они разбили, уничтожили всё и не хотели, чтобы потомству их остались признаки заблуждения, которому они дотоле предавались».

Такой непримиримостью отличались новые христиане во всех странах, однако если в Греции или Италии время сберегло хотя бы малое количество дивных мраморных изваяний, то деревянная Русь стояла среди лесов, а, как известно, Царь-огонь, разбушевавшись, не щадил ничего: ни людских жилищ, ни храмов, ни деревянных изображений богов, ни сведений о них, писанных древнейшими рунами на деревянных дощечках. Вот так и случилось, что лишь негромкие отголоски донеслись до нас из далей языческих, когда жил, цвёл, владычествовал причудливый мир.

Мифы и легенды в энциклопедии понимаются достаточно широко: не только имена богов и героев, но и всё чудесное, магическое, с чем была связана жизнь нашего предка-славянина, – заговорное слово, волшебная сила трав и камней, понятия о небесных светилах, явлениях природы и прочем.

Древо жизни славян-русов тянется своими корнями в глубины первобытных эпох, палеолита и мезозоя. Тогда-то и зародились перворостки, первообразы нашего фольклора: богатырь Медвежье Ушко, получеловек-полумедведь, культ медвежьей лапы, культ Волоса-Велеса, заговоры сил природы, сказки о животных и стихийных явлениях природы (Морозко).

Первобытные охотники изначально поклонялись, как сказано в «Слове об идолах» (XII век), «упырям» и «берегиням», затем верховному владыке Роду и рожаницам Ладе и Леле – божествам живительных сил природы.

Переход к земледелию (IV–III тысячелетия до н. э.) отмечен возникновением земного божества Мать Сыра Земля (Мокошь). Землепашец уже обращает внимание на движение Солнца, Луны и звёзд, ведёт счёт по аграрно-магическому календарю. Возникает культ бога Солнца Сварога и его отпрыска Сварожича-огня, культ солнечноликого Дажьбога.

Первое тысячелетие до н. э. – время возникновения богатырского эпоса, мифов и сказаний, дошедших до нас в обличье волшебных сказок, поверий, преданий о Золотом царстве, о богатыре – победителе Змея.

В последующие столетия на передний план в пантеоне язычества выдвигается громоносный Перун, покровитель воинов и князей. С его именем связан расцвет языческих верований накануне образования Киевской державы и в период её становления (IX–X вв.). Здесь язычество стало единственной государственной религией, а Перун – первобогом.

Принятие христианства почти не затронуло религиозные устои деревни.

Но и в городах языческие заговоры, обряды, поверья, выработанные на протяжении долгих веков, не могли исчезнуть бесследно. Даже князья, княгини и дружинники по-прежнему принимали участие в общенародных игрищах и празднествах, например в русалиях. Предводители дружин наведываются к волхвам, а их домочадцев врачуют вещие жёнки и чародейки. По свидетельству современников, церкви нередко пустовали, а гусляры, кощунники (сказители мифов и преданий) занимали толпы народа в любую погоду.

К началу XIII века на Руси окончательно сложилось двоеверие, дожившее и до наших дней, ибо в сознании нашего народа остатки древнейших языческих верований мирно уживаются с православной религией…

Древние боги были грозны, но справедливы, добры. Они как бы родственны людям, но в то же время призваны исполнять все их чаяния. Перун поражал молнией злодеев, Лель и Лада покровительствовали влюблённым, Чур оберегал границы владений, ну а лукавец Припекало приглядывал за гуляками… Мир языческих богов был величавым – и в то же время простым, естественно слитым с бытом и бытиём. Именно поэтому никак, даже под угрозой самых суровых запретов и расправ, не могла душа народная отрешиться от древних поэтических верований. Верований, коими жили наши предки, обожествлявшие – наравне с человекоподобными властителями громов, ветров и солнца – и самые малые, самые слабые, самые невинные явления природы и натуры человеческой. Как писал в прошлом веке знаток русских пословиц и обрядов И. М. Снегирёв, славянское язычество – это обожествление стихий. Ему вторил великий русский этнограф Ф. И. Буслаев: «Язычники породнили душу со стихиями…»

И пусть ослабела в нашем славянском роде память о Радегасте, Белбоге, Полеле и Позвизде, но и по сию пору шутят с нами лешие, помогают домовые, озоруют водяные, соблазняют русалки – и в то же время умоляют не забывать тех, в кого истово верили наши предки. Кто знает, может быть, эти духи и боги и впрямь не исчезнут, будут живы в своём вышнем, заоблачном, божественном мире, если мы их не позабудем?..

Поздним вечером вернулись охотники из Перуновой пади с богатой добычей: двух косуль подстрелили, дюжину уток, а главное – здоровенного вепря, пудов на десять. Одно худо: обороняясь от рогатин, разъярённый зверь распорол клыком бедро юному Ратибору. Отец отрока разодрал свою сорочку, перевязал, как мог, глубокую рану и донёс сына, взвалив на могучую спину, до родного дома. Лежит Ратибор на лавке, стонет, а кровь-руда всё не унимается, сочится-расплывается красным пятном.

Делать нечего – пришлось отцу Ратибора идти на поклон к знахарю, что жил одиноко в избушке на склоне Змеиной горы. Пришёл седобородый старец, рану оглядел, зеленоватой мазью помазал, приложил листьев и травушек пахучих. И велел всем домочадцам выйти из избы. Оставшись вдвоём с Ратибором, знахарь склонился над раной и зашептал:

Водит знахарь над раною камушком самоцветным, в свете лучины гранями играющим, шепчет, закрыв глаза…

Две ночи и два дня проспал беспросыпно Ратибор. А когда очнулся – ни боли в ноге, ни знахаря в избе. И рана уже затянулась.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, за свою доброту прозванный в народе Милостивый: при нём не случилось ни единой казни. Любил он на старости лет греться в саду на солнышке. Вот как-то сидит он под яблоней, кушает яблочко наливное. И приводят к нему слуги старца с бородою ниже пояса. Докладывают: человек хожалый, странник, обошёл тридевять земель.

– Дивы дивные встречал ли? – вопрошает царь.

– Всяко бывало, – отвечает старец. – От великанов еле спасся. Знался с лешими. Русалок видывал. Водяному сказки сказывал. У Бабы-яги набирался мудрости.

– Сдаётся мне, странник, особой мудрости не надобно, дабы сожрать людишек невинных, – возвысил голос государь.

– Невинных? – поднял старец седые брови. – Тогда закрой глаза.

Царь смежил веки – и увидал себя молодым царевичем, в глубоком лесу, лунной ночью, перед избушкою на курьих ножках. На шестах, воткнутых в землю, торчали человечьи черепа.

– С чем пожаловал, царевич? – спросила хозяйка избы в красной кожаной безрукавке, синей юбке и красных сапожках. На боку у неё висела зазубренная сабля.

Замерло сердце со страху у незваного гостя, но всё же он собрался с духом и сказал сурово:

– Зачем людишек невинных губишь, повелительница летучих мышей?

– Невинных? Пора б тебе уж поумнеть. Смотри. Тот, чей череп ближе к тебе, при жизни разбойничал люто, убивал и старых, и малых. Рядом – отравитель трёх своих жён. А последний – предатель, указал врагам тайный подземный ход, и супостаты разорили и сожгли городище вместе со всеми жителями. Преступники, нелюди не достойны суровой казни? Или ты, получив корону, станешь миловать отравителей, убийц, предателей? Что же ты молчишь, повелитель своего глупого черепа?

И в страхе кинулся прочь царевич от избушки на курьих ножках.

Открыл глаза царь, а старец поглаживает седую бороду, улыбается кротко. Царь вздохнул и вымолвил с горечью:

– Как жаль, мудрец, что небеса не назначили нам с тобою встречу полвека тому назад, когда мне было семнадцать лет.

Один мельник вернулся домой с ярмарки за́ полночь и решил попариться. Разделся, снял, как водится, нательный крестик и повесил его на гвоздик, залез на поло́к – и вдруг явился в чаду и дыму страшный мужик с огромными глазами и в красной шапке.

– А, попариться захотелось! – прорычал баенник. – Забыл, что после полуночи баня – наша! Нечистая!

И ну хлестать мельника двумя огромными раскалёнными вениками, пока тот не упал в беспамятстве.

Когда уже к рассвету пришли в баню домочадцы, встревоженные долгим отсутствием хозяина, еле-еле привели его в чувство! Долго трясся он от страха, даже голос потерял, и с тех пор ходил мыться-париться не иначе как до захода солнца, каждый раз читая в предбаннике заговор:

– Встал, благословясь, пошёл, перекрестясь, из избы дверьми, со двора воротами, вышел в чистое поле. Есть в том поле сухая поляна, на той поляне трава не растёт, цветы не цветут. И так же у меня, раба Божия, не было бы ни чирия, ни вереда, ни баенной нечисти!

Один человек заблудился в горах и уже решил, что настал ему конец. Обессилел он без пищи и воды и готов был кинуться в пропасть, чтобы прекратить свои мучения, как вдруг явилась ему красивая синяя птичка и начала порхать перед его лицом, удерживая от опрометчивого поступка. А когда увидела, что человек раскаялся, полетела вперёд. Он побрёл следом и вскоре увидел впереди хрустальную гору. Одна сторона горы была белая, как снег, а другая чёрная, как сажа. Хотел человек взобраться на гору, но она была такая скользкая, словно покрыта льдом. Пошёл человек кругом горы. Что за чудо? С чёрной стороны дуют свирепые ветры, клубятся над горой чёрные тучи, воют злые звери. Страх такой, что жить неохота!

Из последних сил влез человек на другую сторону горы – и от сердца у него тотчас отлегло. Здесь стоит белый день, поют сладкоголосые птицы, на деревьях растут сладкие плоды, а под ними струятся чистые, прозрачные ручьи. Путник утолил голод и жажду и решил, что попал в самый Ирий-сад[2]. Солнышко светит и греет так ласково, так приветливо… Рядом с солнцем порхают белые облака, а на вершине горы стоит седобородый старец в великолепных белых одеждах и отгоняет облака от лика солнечного.

Рядом с ним увидел путник ту самую птичку, которая спасла его от смерти. Птица спорхнула к нему, а вслед за ней явился крылатый пёс.

– Садись на него, – сказала птица человеческим голосом. – Он донесёт тебя домой. И больше никогда не дерзай лишить себя жизни. Помни, что удача всегда придёт к смелому и терпеливому. Это так же верно, как то, что на смену ночи придёт день, а Белбог одолеет Чернобога.

Пошёл пригожий молодец в лес – и видит: на ветвях большой берёзы качается красавица. Волосы у неё зелёные, будто берёзовые листья, а на теле и нитки нет. Увидала красавица парня и засмеялась так, что у него мурашки по коже побежали. Понял он, что это не простая девушка, а берегиня.

«Плохо дело, – думает. – Надо бежать!»

Только поднял руку, надеясь, что перекрестится – и сгинет сила нечистая, но дева запричитала:

– Не гони меня, жених ненаглядный. Слюбись со мною – и я тебя озолочу!

Начала она трясти берёзовые ветки – посыпались на голову парня круглые листочки, которые превращались в золотые и серебряные монетки и падали на землю со звоном.

Батюшки-светы! Простак отродясь столько богатства не видал. Прикинул, что теперь непременно избу новую срубит, корову купит, коня ретивого, а то и целую тройку, сам с ног до головы в новьё обрядится и присватается к дочке самого богатого мужика.

Не устоял парень перед искушением – заключил красавицу в объятия и ну с ней целоваться-миловаться. Время до вечера пролетело незаметно, а потом берегиня сказала:

– Приходи завтра – ещё больше золота получишь!

Пришёл парень и завтра, и послезавтра, и потом приходил не раз. Знал, что грешит, зато в одну неделю доверху набил золотыми монетами большой сундук.

Но вот однажды зеленовласая красавица пропала, будто и не было её. Вспомнил парень – да ведь Иван Купала миновал, а после этого праздника в лесу из нечистой силы только лешего встретишь. Ну что ж, былого не воротишь.

Поразмыслив, решил он со сватовством погодить, а пустить богатства в оборот и сделаться купцом. Открыл сундук… а он доверху набит золотыми листьями берёз.

С той поры сделался парень не в себе. До самой старости бродил от весны до осени по лесу в надежде встретить коварную берегиню, но больше она не появлялась. И всё слышался, слышался ему переливчатый смех да звон золотых монет, падающих с берёзовых ветвей…

И поныне кое-где на Руси опавшую листву так и называют – «золото берегинь».

Когда Бог сотворил небо и землю, он жил один.

И стало ему скучно.

Однажды увидел он в воде своё отражение и оживил его. Но двойник – его имя было Бес – оказался упрямцем и гордецом: немедленно вышел из-под власти своего создателя и стал приносить только вред, препятствуя всем добрым намерениям и начинаниям.

Бог сотворил Беса, а Бес – бесенят, чертят и прочую нечисть.

Долго сражались они с ангельским воинством, но наконец Богу удалось справиться с нечистой силой и свергнуть её с небес. Одни – зачинщики всей смуты – угодили прямиком в пекло, другие – шкодливые, но менее опасные – были сброшены на землю.

Давным-давно, когда Белбог боролся с Чернобогом за власть над миром, Земли ещё не было: всю её сплошь покрывала вода.

Однажды ходил Белбог по воде, смотрит – навстречу ему плывёт Чернобог. И решили два врага на время примириться, чтобы создать в этом безбрежном океане хоть островок суши.

Белбог мечтал основать царство добра, ну а Чернобог надеялся, что здесь будет царить только зло.

Стали они по очереди нырять и наконец-то отыскали на глубине немного земли. Белбог нырял усердно, он поднял на поверхность много земли, а Чернобог скоро оставил эту затею и только сердито смотрел, как обрадованный Белбог начал разбрасывать землю, и всюду, куда она ни падала, возникали материки и острова.

Но Чернобог часть земли затаил за щекой: он по-прежнему хотел создать свой мир, где будет царить зло, и только и ждал, чтобы Белбог отвернулся.

В это мгновение Белбог начал творить заклинания – и на всей земле стали появляться деревья, проклюнулись трава и цветы.

Однако, повинуясь воле Белбога, начали прорастать растения и во рту Чернобога! Крепился он, крепился, надувал, надувал щёки, но наконец не выдержал – и начал выплёвывать спрятанную землю.

Так и появились болота: земля пополам с водой, корявые деревца и кусты, жёсткая трава.

А со временем здесь поселились болотники и болотницы, так же как в воде – водяные и водяницы, а в лесу – лешие и лесовунки.

Едет по лесу дремучему на коне вороном Дева-богатырша. На поляну выехала – глядь: по-над ёлками несётся в ступе старуха безобразная. Одною рукою держит посох, другою – череп за волосы. «Ведьма летучая!» – догадалась богатырша. Натянула тугой лук и пронзила стрелою вредоносную летунью. Та свалилась замертво в болото. Череп же, ступа и посох упали в траву.

Подходит богатырша к черепу, обтянутому высохшей серой кожей, а тот молвит жалобно:

– Спасибо тебе, смелая дева! Спасла меня от ведьмы ведьмучей. В давние годы был я Влас-богатырь, служил царю-батюшке. Но вот стал государь дряхлеть, слепнуть – и послал меня за молодильной живою водою. Три года я странствовал, пока не раздобыл воду из родника, у гор превысоких. А едва раздобыл – налетел, как вихорь, Кащей Кащеевич. Начали мы с ним биться-сражаться, да подоспела ему на подмогу ведьма летучая. Одолели они меня, голову отрубили. Тело моё у родника осталось, теперь уж истлело, должно быть, до костей. А голову ведьма себе забрала. Всё заклинала меня стать ведьмаком, но по мне уж лучше пребывать черепом. Помоги мне, краса-девица.

– Как же тебе помочь?

– А ты оседлай ступу, посохом по ней ударяй – и помчимся к роднику. Я дорогу к горам знаю.

У родника спрыснула дева череп и кости живою водой молодильной – и возродился красавец Влас-богатырь.

Примчались они во Власово царство, государя-батюшку омолодили. Подметил царь, что любы они друг другу, повелел свадьбу играть богатырскую. После свадьбы жили они долго и счастливо. А ради потехи катались иногда Влас-богатырь и Дева-богатырша на ступе по-над Русью великой – выше лесу стоячего, выше облака ходячего.

«Вот прилетела к нам птица, и села на дерево, и стала петь, и всякое перо её иное, и сияет цветами разными. И стало в ночи как днём, и поёт она песни о битвах и междоусобицах. Вспомним о том, как сражались с врагами отцы наши, которые ныне с неба синего смотрят на нас и хорошо улыбаются. И так мы не одни, а с отцами нашими. И мыслим мы о помощи Перуновой, и видим, как скачет по небу всадник на белом коне. И поднимает он меч до небес, и рассекает облака, и гром гремит, и течёт вода живая на нас. И мы пьём её, ибо всё то, что от Сварога, к нам жизнию течёт.

…И было так – потомок, чувствуя славу свою, держал в сердце своём Русь, которая есть и пребудет землёй нашей. И её мы обороняли от врагов, и умирали за неё, как день умирает без Солнца и как Солнце гаснет.

…Велес учил праотцев наших землю пахать и злаки сеять, и жать солому на полях страдных, и ставить сноп в жилище, и чтить его как Отца божьего.

…создались разные роды в Семиречье, где мы обитали за морем в крае зелёном, когда были скотоводами.

И было это в древности до исхода нашего к Карпатской горе. И было это за тысячу триста лет до Германариха… А до этого были отцы наши на берегах моря у Ра-реки (Волги). И с великими трудностями для нас мы переправили своих людей и скот на сей берег, и пошли к Дону, и там увидели на юге и Готское море[4]. И увидели мы против себя вооружённых готов, и так были вынуждены биться за жизнь и проживание своё, когда гунны шли по стопам отцов наших и, нападая на них, людей били и забирали скот.

И так род славян ушёл в земли, где солнце спит в ночи, и где много травы и тучных лугов, и где реки от рыб полны, и где никто не умирает…

…мы на старые погребалища ходили и там размышляли, где лежат наши пращуры под травой зелёной. И теперь мы поняли, как быть и за кем идти…

…Было возвещено от Матери Сва, что будущее наше – славно. И мы притекали к смерти как к празднику. Было предсказано это нам в старые времена, когда у нас были храмы свои в Карпатах, когда мы принимали купцов – арабов иных. И мы брали в те дни пошлину и собирали её честно, потому что мы чтили богов…

…И будут руки наши утруждены не от плуга, а от тяжёлых мечей, так как нам повелено идти к границам нашим и стеречь их от врагов».

После сотворения мира жил-был на земле великан. Был он так громаден, что не мог найти себе ни крова, ни приюта. И вот задумал он взойти на беспредельное небо. Идёт – моря ему по колено, горы переступает и взобрался, наконец, на высочайшую из земных скал. Радуга – этот мост, соединяющий небо с землёю, – принимает его и возносит к небесным обитателям. Однако боги не пожелали пустить его в заоблачные выси – ведь они сотворили великанов для жизни на земле, как и людей, – и он навеки остался между небом и землёй. Тучи – ему постель и одежда, крылатые ветры и птицы носят ему пищу, а радуга, наливаясь водой, утоляет его жажду. Но тяжко, скучно ему одному: горько рыдает великан, и слёзы его дождём льются на поля и нивы, а от его стонов рождаются рокочущие громы.

Жил-был пригожий молодец, потомственный кузнец. Присмотрел себе девицу в соседнем селе, свадьбу весёлую справил. Год проходит, другой, третий – а детей у них нет как нет. И надумал кузнец обратиться к волхву за советом. Тот растопил воск, вылил в чашу с водой, а потом и говорит:

– Крепко сердита на тебя Вода-царица. Ведь вы, кузнецы, железо раскалённое в неё опускаете, с огнём непрестанно ссорите. Ступай на поклон к царице.

– Да где ж её искать? – спрашивает кузнец.

– У Падун-камня, где река шумит-гуркотит. Так и быть, поутру свезу вас с женою туда.

Поплыли они на ладье к Падун-камню, где река шумит-гуркотит, стали кликать Воду-царицу. И явилась царица в серебряных струях. Поведал ей кузнец свою печаль. А она отвечала:

– Помогу, так и быть, отвращу от тебя злые помыслы свои. Но коли сын у тебя родится, обещай у меня погостить три дня и три ночи. Скуёшь мне серебряное ожерелье.

Связал себя словом кузнец, и домой они возвратились. А следующей весною – вот радость-то несказанная! – родила кузнецова жена сына. И отправился он, как обещал, в гости к Воде-царице. За три дня и три ночи выковал серебряное ожерелье – на загляденье! А когда из дворца царицына вышел на белый свет, то увидал у Падун-камня седую старуху, а с нею рядом – пригожего молодца, точь-в-точь он сам, и ясноглазого отрока.

– Гляди, сын мой, гляди, внучонок, вот здесь живёт коварная Вода-царица. Это она много лет назад заманила к себе вашего отца и деда, а моего мужа, – причитала старуха.

Оказалось, не три дня и три ночи пробыл кузнец у Воды-царицы, а тридцать лет и три года. За это время и сам стал стариком.

Обнялись они все, расцеловались и поплыли в родное село. Оборотился на прощанье кузнец к Падун-камню, где вода шумит-гуркотит. И явилась опять Вода-царица в серебряных струях падучих. И молвила:

– Время течёт незаметно, как вода в Небесной реке.

– Растолкуй мне, бабка Мурашиха, сон чудной, растревожил он меня прошлой ночью. Вижу берег моря скалистый, две разбитые ладьи, непогодой терзаемые. Сам же я лежу на песке сыпучем. То ли мёртвый, то ли беспамятный. По леву руку от меня – ларец опрокинутый, злато-серебро повысыпалось. И уставилась взором на сей ларец дева зеленовласая, а власы – аж до пят. По праву руку – сидит в печали великой другая зеленовласка. А третья – за нею – на гуслях диковинных перебирает струны, а звуки – вовсе даже не унылые, а скорее веселящие. Тут я и проснулся, в тревоге великой.

– Тебе, Есеня, водяницы привиделись, вроде русалок. Любят они таиться среди скал и гусельными перезвонами зачаровывать корабельщиков, к берегу приманивать. И не заметит кормщик, как кораблик разобьётся о скалы. А в тревоге ты проснулся оттого, что заплутался в трёх соснах. То к Алёне, дочери купеческой, грозился засылать сватов. То к Забаве Перелыгиной, певунье и плясунье. То к Миле, дочери кружевницы Любомилы. Всё гадаешь, выгадываешь… Чего ждёшь? Когда борода поседеет?

– Да как же угадать, с кем найдёшь счастье?

– Посему и посылают небеса вещие сны… Теперь навостри уши. Стало быть, по леву руку – Алёна. Приданое за нею – на зависть всякому, её отец – первейший у нас богатей. Да только приданое не пойдёт впрок.

– Почему?

– Оба корабля разбиты бурей. Предостережение! И злато-серебро рассыпано.

– А Забава, бабушка?

– С Забавой промучишься. Не лежит у неё душа ко хлопотам домашним. Всё веселиться норовит. Вспомни присловицу: лучше о хозяйстве хлопотунья, нежели певунья и плясунья.

– Значит…

– То-то и оно, Есеня. Счастье сыщешь с Милой. Сохнет она по тебе, сам знаешь. С нею гнездо совьёшь, деток выведешь, а там и внуков-правнуков. Не медли, засылай сватов, прямо на неделе. А меня, Мурашиху, уж не забудь пригласить на свадебку. Вон сколько голубков и голубиц я наделила счастьем!

Один мужик нашёл в лесу под старым пнём клад. Ещё и порадоваться не успел, а чёрт тут как тут: давай, мол, делить. Делили-делили до самого вечера – всё никак сговориться не могут.

Вот хитрый чёрт и говорит:

– Давай поспорим. Кто первым звезду в небе увидит, того и клад.

Согласился мужик. Ещё бы! Слыл он на селе самым дальнозорким. Задрал бороду в небо, высматривает звёздочку. А чёрт прыг на дуб, добрался почти до верхушки и сидит верхом на ветке, озирается. «Эге, там-то ему сподручнее», – подумал мужик и тоже полез наверх.

И тут смотрят чёрт с мужиком – к дубу несётся стая волков, погоняемая всадником на белом коне.

Остановился всадник под деревом и начал рассылать волков в разные стороны. И всякому наказывает, как и чем ему пропитаться.

Всех разослал, собирается дальше ехать. На ту пору тащится хромой волк и спрашивает:

– А где ж моя доля, Егорий?

– А твоя доля, – ответил всадник, – вон, на дубу сидит.

Волк ночь ждал и день ждал, чтобы мужик с чёртом слезли с дуба, да так и не дождался. Отошёл подальше и схоронился за куст.

Тем временем заметил чёрт в небе первую звёздочку, спустился с дуба, схватил клад – и бежать. А волк выскочил из-за куста, настиг нечистого и тут же съел.

А сокровище так и осталось валяться – волку-то оно на что?

Мужика же лишь через три дня дровосеки нашли на дубу: всё никак слезать не хотел. Еле сняли беднягу с дерева, напоили-накормили. А потом и клад на всех разделили.

Однажды летом рыбак поехал в лодке с товарищем острожничать. Наехали на такую рыбину, которая стоит по воде головой. Рыбак знал, что рыба завсегда стоит против воды, а эта рыба по воде, однако осмелился всадить ей острогу прямо в загривок.

Вдруг ни рыбины, ни остроги не стало. Делать нечего, пришлось повернуть к берегу и идти к шалашу. Пришли, развели костерок, сидят да греются. Вдруг приходят два мужичка и зовут одного из них, который всадил рыбине острогу. Говорят: волей или неволей, ты должен с нами идти. Делать нечего, пошёл мужичок за ними.

Приходят в избу. В избе рыбак увидал острогу в спине у мужика, мужик стонет. Тогда старший сказал:

– Ну ладно, мужичок, вынимай острогу из спины. А вы, ребята, принесите розог.

Мужик вынул острогу, а больной не отдаёт её. Старший велел больного стегать:

– Разве тебя отпускают затем, чтобы ты шалил да оборачивался щукой и пугал рыбаков? Порите его пуще – чтоб кожа от костей отставала.

Отпороли крепко-накрепко, а больной всё не отдаёт острогу, так и не отдал. Мужика отвели в шалаш к товарищу, а товарищ уже давно его дожидается. Как только ушли те, мужик и бает:

– Давай, брат, оденем два кряжа своими одежонками, а сами уйдём, ляжем в малиннике.

Только успели спрятаться в малиннике, вдруг бежит тот, раненый да выпоротый, прямо к кряжам и втыкает в одного острогу.

– И тебе попало в бок! – говорит.

А мужик из малинника:

– Не в меня, а в кряж!

Так рыбак водяного чёрта и обманул.

У одного мужика было семеро сыновей, все один в одного, их так и звали – семь Семёнов. Пришло им время идти в царскую службу. Царь спрашивает: кто из вас что делать умеет?

– Воровать, ваше царское величество, – ответил старший Семён.

– Ковать всякие дорогие вещи, краше которых ни у кого нет, – сказал второй.

– Птицу на лету стрелять! – сообщил третий.

– Если стрелок подстрелит птицу, я вместо собаки её где хочешь разыщу! – воскликнул четвёртый.

– А я с любого холма вижу, что в разных царствах делается, – похвастался пятый.

– Я умею делать корабли: тяп да ляп, будет готов корабль – в огне не горит, в воде не тонет, ещё и по воздуху может полететь! – потёр руки шестой.

– От любой болезни вылечу человека! – проговорил седьмой.

И взял их царь на службу. Прошло какое-то время, царю приспела охота жениться. Пятый Семён поднялся на высоченную гору, глянул окрест – и высмотрел первую красавицу во всём свете, дочь заморского-загорского короля.

– Раздобудьте мне красавицу! – повелел царь.

Шестой Семён взял топор и – тяп да ляп! – построил волшебный корабль. Второй пошёл в кузню и сковал золотой убор красоты невиданной. Сели братья на корабль, тот поднялся в небо и полетел в заморские-загорские края. Опустился в тихой пристани, глазастый Семён высмотрел, что сейчас королевна одна в саду гуляет, коваль взял своё рукоделье и вместе с вором пошёл во дворец убор золотой продавать. Там мамки-няньки и глазом моргнуть не успели, как вор украл королевну и принёс её на корабль.

Отсекли якоря, и взвился корабль в поднебесье. А королевне не по нраву пришлось, что её похитили, – бросилась она с корабля, обернулась белой лебедью и полетела обратно домой. Тут третий Семён схватился за ружьё да подшиб лебеди крылышко. Лебедь вновь обернулась девушкой. Упала она в море и начала тонуть, но за ней нырнул четвёртый Семён и сразу вытащил. Опустился летучий корабль на морскую тугую волну, принял на борт королевну и четвёртого Семёна. Тут пригодился седьмой Семён – вмиг рану королевне вылечил.

Увидел королевну царь – и только головой покачал.

– Нет, – говорит, – ты мне небось во внучки годишься, а то и правнучки. Не хочу я губить твоей молодой красы. Выбирай себе мужа среди Семёнов!

А самым бравым среди них был Сенька – корабельных дел мастер, он давно королевне приглянулся. За него она и вышла. И в свадебное путешествие полетели молодые на воздушном корабле.

Жили-были старик со старухой. Как-то перебирали они горох, одна горошина и упала наземь. Искали, искали, не могли найти. А через неделю увидали старик да старуха, что горошинка дала росток. Стали её поливать, – стал побег подрастать. Рос-рос да и вырос сначала выше избы, и потом и вовсе под самое небо.

Полез старик на небо собирать горох. Лез, лез, видит – стоит гора преогромная, на ней деревни с избами, города с зубчатыми стенами, леса и водопады. Солнышко только взошло – появился из-за горы юноша на коне и с тугим луком в руках. Куда ни пошлёт стрелу – там деревья зеленеют, люди земельку пашут.

Ближе к полудню выехал удалый молодец с соколом на руке. Снял колпачок с птичьей головы, подбросил сокола вверх: куда ни полетит птица, везде плоды на ветвях наливаются, нивы колосятся, стада на лужайках пасутся.

Повечеру показался всадник, трубящий в рог. В какую сторону ни протрубит, там груши-яблоки собирают, озимые пашут, свадьбы играют.

А совсем уже в сумраке явился старец седобородый на белом коне. Куда ни укажет трезубцем серебряным – везде ветра завывают, последние листья с деревьев сдирают, снегами леса и поля устилают.

Холодно стало старику, спустился он по стеблю гороховому на землю. А старуха уже его и ждать перестала: целый год он на небесах пропадал.

Рассказал старик соседям о чудесах поднебесных. Кинулись те к ростку – каждый на небо попасть норовит, толкают друг друга. А стебель-то гороховый возьми и оборвись!

С тех пор уж никто на небе не бывал, где сутки проходят – как год на земле.

Жила-была девица, да такая красивая, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Раз пошла она к бабке-вещунье судьбу свою узнать. Долго перекладывала старуха бобы чародейные, в зеркало заглядывала с горящей лучиной в руке, в воду кидала тлеющий уголь вперемешку с золой из семи печей – и наконец изрекла:

– Ты родилась в Купальскую ночь, и любое твоё желание сбудется. Но только в эту ночь. Ступай к лесному озеру, сядь на старый пень над обрывом – и увидишь вскоре Небесную сестру. Проси у неё чего заблагорассудится.

Вот пришла наша девица-красавица в полночь к озеру, села на старый пень над обрывом, волосы расчёсывает. И явилось в небе над лесом подобие зеркала в обрамлении из водяных лилий, а в зеркале – красавица, похожая на неё.

– Чего тебе надобно, земная сестрица? – спросила Небесная сестра. – Жениха разудалого? Перстенёк золотой?

– Хочу побывать у тебя в гостях.

– Изволь. Желанье твоё исполнится. Но только помни: ты будешь гостить у меня лишь до восхода солнечного, не то вся твоя судьба переменится. Согласна?.. Тогда закрой глаза. Откроешь не раньше, чем я скажу.

Открыла глаза девица – а кругом дива дивные. Дворцы хрустальные с золотыми куполами. На небесах играют все цвета радуги. Крылатые звери песни распевают. На деревьях вместо плодов каменья драгоценные.

Кинулась девица их собирать, перебегает от дерева к дереву. Уже и раз, и другой звала её в путь обратный Небесная сестра – всё отмахивается девица, на измарагды, жемчуга, яхонты налюбоваться не может. А когда отмахнулась в третий раз, Небесная сестра и говорит:

– Ты сама изменила свою судьбу! Солнце на земле только что взошло. Теперь все эти сокровища – твои. Ты стала Небесной сестрой. И будешь ею до той поры, пока другая девица не явится тебе на смену. Я же отправляюсь на милую землю.

Но прежде, чем Небесная сестра сокрылась из глаз, успела спросить девица:

– А кем станешь ты теперь на земле?

И та отвечала:

– Вещуньей.

Один охотник выследил на берегу озера диковинную птицу с головой прекрасной девы. Она сидела на ветке и держала в когтях свиток с письменами.

На нём значилось:

Охотник подкрался поближе и уже натянул было тетиву, как птицедева повернула голову и изрекла:

– Как смеешь ты, жалкий смертный, поднимать оружие на меня, вещую птицу Гамаюн!

Она взглянула охотнику в глаза, и тот сразу уснул.

И привиделось ему во сне, будто спас он от разъярённого кабана двух сестёр – Правду и Неправду.

На вопрос, чего он хочет в награду, охотник отвечал:

– Хочу увидеть весь белый свет. От края и до края.

– Это невозможно, – сказала Правда. – Свет необъятен. В чужих землях тебя рано или поздно убьют или обратят в рабство. Твоё желание невыполнимо.

– Это возможно, – возразила её сестра. – Но для этого ты должен стать моим рабом. И впредь жить неправдой: лгать, обманывать, кривить душой.

Охотник согласился.

Прошло много лет. Повидав весь свет, он вернулся в родные края. Но никто его не узнал и не признал: оказывается, всё его родное селение провалилось в разверзшуюся землю, а на этом месте появилось глубокое озеро. Охотник долго ходил по берегу этого озера, скорбя об утратах. И вдруг заметил на ветке тот самый свиток со старинными письменами. На нём значилось:

Так оправдалось пророчество вещей птицы Гамаюн.

Жили два друга – Хорт и Мечко. Оба любили красавицу Любавицу, но сердце она отдала Мечко, и по осени уже назначили было свадьбу.

Однажды к крепости древлян нагрянула орда степняков. Началась осада.

Через две недели силы осаждённых пошли на убыль.

Ночью воины древлян вывели подземным ходом из крепости женщин, стариков и детей, услав их тайными тропами к заповедному озеру, чтобы спрятались там на острове. А часть воинов вернулась в крепость: надо было выиграть время, чтобы враги не проведали об ушедших.

Заутро верховный волхв древлян собрал всех у капища и провозгласил:

– Воины! Жизнь наших старцев, жён, сестёр и чад – в наших руках. Будем же биться до последнего. Поклянёмся грозному Перуну, метателю молний, что ни один из нас не дрогнет в борьбе с супостатом. Преступивший же клятву будет уязвлен от Перуна громовою стрелою, равно как и весь род его во веки веков.

И все поклялись в том Перуну.

Три дня и три ночи оборонялись ещё древляне.

А вечером четвёртого дня решился Хорт на немыслимое, чёрное дело: переметнулся к врагам и тем же подземным ходом привёл их в крепость.

Застигнутые врасплох древляне не сдержали натиска, поголовно пали в сражении. Тяжело раненного Мечко степняки казнили на глазах его вчерашнего друга – Хорта. Перед смертью Мечко успел выкрикнуть:

– Предатель! Нигде не скроешься от громовой стрелы Перуна!

Когда враги, разграбив крепость и щедро одарив Хорта, ушли, тот начал пробираться к заповедному озеру. Прежде чем объявиться у древлян, он нанёс себе мечом несколько лёгких ран. Вскоре всех на острове сразила ужасная весть о гибели защитников крепости.

К исходу лета люди вернулись домой. Хорт стал их вождём, а в жёны взял Любавицу. Он никогда и никуда не выходил из дому в ненастье: опасался мести небес.

Прошло много лет. Как-то престарелый вождь со чады и домочадцы плыл на небольшой ладье к острову, дабы отпраздновать давнее спасение древлян от степняков.

Был ясный солнечный день.

Внезапно чистые небеса омрачились тучами, хлынул ливень с громом и молниями. И все увидали: над волнами летел крылатый Мечко со стрелою и луком в руках.

Онемевший Хорт закрылся щитом, но громовая стрела прожгла и щит, и самого клятвопреступника, и ладью.

Она перевернулась, и все пошли ко дну.

Так сбылось проклятие Перуна.

– Княже, к тебя взывает Влад рыжебородый, – сказал слуга войдя в княжеский шатёр. Слуга промок насквозь – с неба низвергались потоки дождя. – Его уязвила стрела степняков, он умирает и хочет проститься.

Князь поднялся с медвежьей шкуры, вышел из шатра и, увязая в грязи, зашагал туда, где умирал Влад рыжебородый, один из его лучших воинов. Тяжелы были думы властителя. Стоило ему отправиться за данью, как налетели степняки и захватили крепость русичей. Три дня пировала орда степняков в поверженном граде, но отрок по имени Сила сумел среди ночи обмануть бдительность вражьих дозоров.

Возле Ярилиной горы он нагнал нашу дружину и поведал о страшной беде. Скороспешно вернулись русичи, но теперь уж степняки заперлись в разграбленной крепости, разя стрелами осаждающих и не подпуская их к стенам. Да ещё, как назло, зарядили дожди – тут уж не до приступа. «А ну как не сегодня завтра подоспеет подмога стервятникам?» – горестно вопросил сам себя князь и окончательно впал в уныние.

Лик рыжебородого Влада был искривлён предсмертной мукой. Князь опустился на колени, склонился над умирающим. Тот прохрипел:

– Княже… было мне ночью видение. Будто сам Дажьбог шествует навстречу мне с трезубцем в деснице и подобием солнышка в шуйце. И лик его тоже пресветл, яко солнце. И рек мне Дажьбог… – Влад прикрыл глаза и умолк.

– Говори же, – прошептал князь. – Поведай речь божью.

– Он глаголал: «Натрите ваши медные щиты песком – да станут они яко зеркало. И отражусь я в каждом щите!»

Голова Влада откинулась – последний вздох слетел с его уст. Долго ещё сидел князь подле умершего и затем приказал воинам исполнить повеление Дажьбога.

Наутро в ясном безоблачном небе явилось пресветлое солнце. К полудню грязь подсохла. И тогда русичи, собравшись на северной стороне, по команде князя разом обратили свои щиты к стенам родной крепости.

Лик Дажьбога, отражённый в щитах, ослепил врагов, те закрывались ладонями от бьющего в глаза сияния, взывали к своим идолам – всё было тщетно. Вскоре воинство князя справилось с бессильным врагом, завладело собственной крепостью, оплакало погибших и воздало великую хвалу спасителю Дажьбогу.

Жили два брата – младший в довольстве и счастье, а старший в горе и бедности. Настало лето. Старший брат нанялся у младшего убирать хлеб. Однажды приходит он на поле и видит: женщина в нищенском рубище ходит между копнами, выдёргивает самые крупные и рясные колосья из снопов, полученных старшим братом за работу, и втыкает их в снопы младшего.

– Кто ты? – спросил бедняк возмущённо. – Что тут делаешь?

– Я – Доля твоего брата, его судьба. Он спит, а моя обязанность – денно и нощно трудиться на него, как на своего господина. С самого рождения его до смерти я ему верная слуга. Берегу его от опасностей, лелею его детей. Окропляю его поля и огород росою. Гоню ему рыбу в сети, рои пчёл – в ульи. Охраняю от хищного зверя и холю его скотину. Привожу к нему купцов, набиваю цену на его товар.

– А как же моя судьба? Почему она не заботится о моём благополучии?

– Твоя судьба Недоля – белоручка. Она знай спит днём и ночью, так что ты обречён на бедность. И сколько бы ни пытался облегчить свою судьбу, тебя везде и всегда будут преследовать Лихо, Горе, Злосчастье, Беда, Нужда, Кручина. Смирись, несчастный, и не ропщи!

Потому и гласит пословица: «Хорошо тому жить-поживать, чья доля не любит спать!»

– Леший – он на зиму в деревья превращается, хоть в сосну, хоть в берёзу, хоть в дуб. В наших костромских краях леса дремучие, непроходимые, и тут лешему раздолье, творит дива дивные. Помнится, дед мой Якун такую байку сказывал (а он ещё войну с Наполеоном-супостатом застал).

Как-то позднею весною ночевал дед в охотничьем зимовье. Вышел перед рассветом на звёзды посмотреть – глядь, на лунной поляне собралось зайцев видимо-невидимо. И тут является Хозяин Леса. Высоченный, длиннобородый, с тонким посошком в руке. Легонько кончиком посошка поглаживает зайцев, и что ты думаешь? – они из беляков превращаются в русаков! Леший же тем временем голосит на всю округу:

И на глазах моего деда всё сборище заячье переиначил.

Давным-давно объявились вдруг близ реки Медведицы песиглавцы. Немного их было – две-три дюжины выродков, – а урон наносили немалый. То путника одинокого лютой смерти предадут, то исхитят пригожую молодку. Бросятся мужики в погоню, а тех пёсьих голов и след простыл, будто сквозь землю провалились. А был в деревне дряхлый-предряхлый знахарь Светун. Время от времени он обмирал и лежал недвижно, а когда в себя приходил, дивно рассказывал о том свете, куда душа его летала. И вот сызнова пришёл в себя Светун да и молвит:

– Люди добрые, знайте: зверюги эти, песиглавцы, поселились в пещерах, что на правом берегу Медведицы, близ дубовой рощи. Там я их и увидал во время своего вещего сна. И три наши девки украденные – там же, в пещерах.

– Поди-ка сунься в оные пещеры, – в страхе пробормотал кто-то из мужиков. – Перебьют по одному. К тому же там входов-выходов десятка полтора, не менее. Тут надобно всё хорошенько обмозговать…

– А мы пёсьи головы перехитрим. Надобно в некотором отдалении от пещер снарядить трёх-четырёх наших девок в ратном одеянии, с луками, мечами и щитами. Пусть одна притворится мёртвой, со стрелою, вроде бы торчащей из горла, а подружки её пусть на все лады голосят по убиенной и проклинают песиглавцев. Те на бабий дух падкие – спасу нет! Непременно выедут из пещер.

Но кое-кто засомневался:

– Где ж нашим девкам выстоять против выродков песиглавых? Непривычны наши голубицы ратоборствовать.

– Стало быть, надо выбрать тех девок, что покрепче и похрабрей. И за месяц-другой обучить их воинскому кровавому делу.

На другой день собралась на совет вся деревня. Судили-рядили, как быть. Порешили наконец, уже ближе к полудню: исполнить всё, как замыслил Светун. А пятеро молодок сами вызвались на смертное дело.

И ведь сбылись, сбылись вскоре предначертания Светуна! Двух песиглавцев мужики порешили в схватке, а одного в плен захватили. Сперва молчал он, как рыба, а когда подтащили его к железному острейшему колу, чтоб на оный кол посадить, завизжал, забился – и от страха лютого указал все потайные ходы-выходы из пещер. Тут-то сызнова изумил всех знахарь: велел в одночасье у всех нор и лазов зажечь горючую серу. Дым пополз внутрь пещер – и вскоре начали оттуда выползать воющие песиглавцы. Перебили их, ясное дело, всех до единого. А потом и девицы пленные выскочили, чуть живые от страха. Уже и света белого увидеть не чаяли, небось!

Много чего о житье-бытье проклятых песиглавцев понарассказали они на том пиру, что устроился в селе после победы над нечистью. Жаль только, не пировал вместе со всеми столетний старец Светун: сызнова впал в обмиранье.

А пещеры, что близ рощи дубовой на другом берегу Медведицы, с тех пор так и зовутся – Пёсьи пещеры.

В начале лета любил отрок Врабко ночевать в яблоневом саду – слушал соловушек. Вот как-то просыпается он от всхлипов и тоненьких плачей. Селенье отрока раскинулось на холме, а плачут внизу, у высохшей речки. Глянул вниз Врабко и не поверил глазам: плачет целая толпа махоньких мужичков, в сторону озера глядят. А там на кровавом небе – всадник-великан, и стрела в спину его вонзена. Перепугался Врабко, за отцом сбегал в избу. Отец поглядел на диво небесное, палец приложил к губам.

– Не шуми, воробышек. Плач домовых – грозное для нас знамение.

Заутро на общем сходе народ решил: опять грядёт набег ордынский, надо переждать беду. И всем селеньем, с добром, скотом и птицами, двинулись в дальние Ельцовские пещеры, в них не раз отсиживались в лихую годину.

Как в воду глядели домовые: степняки налетели на третий день. Долго рыскали по округе, никого не нашли, озлобились и вознамерились уж было селенье сжечь, как водится. Но подоспел князь Гордей со дружиною, и уцелевших в битве стервятников прогнали в их пыльные степи.

А спасителям-домовым вернувшиеся сельчане выставили в каждой избе, на подворье, по горшку каши.

Жили-были богатый купец с купчихою. Своих детей Бог им не дал, и взяли они в дом приёмную дочь. Выросла она красавицей. Тем временем купчиха заболела и умерла. Жаль было купцу, да делать нечего. Похоронил её, поплакал… и стал на свою дочь засматриваться. Обуяла его страсть нечистая, сотворил он над девицей великий грех, и понесла она чадо. Тут как раз вышел купцу приказ от царя: собрать корабли да плыть в тридесятое царство за товарами. Велел купец приготовить всё к дальнему походу в страны заморские, а грех свой великий решил злодейски сокрыть. Ночью взял он со стены острый нож и зарезал дочь: кровь так и брызнула! После взял убитую на руки, отнёс в сад и спрятал в потайной погреб; людям своим сказал, будто дочь сбежала с полюбовником, сам сел на корабль и уплыл.

Вот плывёт он мимо скал, диких и грозных, а над скалами летают птицы с человеческими головами, и одна птица, с лицом убитой дочери, кричит зловеще:

– Убийца! Убийца! Грядёт возмездие!

От страха купец даже памяти на время лишился.

А тем временем домом купеческим заправлял приказчик. Вот снится ему, будто кто-то говорит: «Что ты спишь? У тебя в погребе мертвец!»

Приказчик проснулся, взял ключи и пошёл по кладовым; все обошёл, а один ключ лишний. Еле-еле отыскал погреб, еле-еле доискался входа – так заросло всё травой и деревьями. Отворил дверь, а в том погребе гроб стоит, в гробу девица мёртвая.

Говорит ему девица, дочь купеческая:

– Сослужи мне службу, добрый молодец! Облегчи меня: возьми острый нож и вынь из меня младенца.

Приказчик взял нож, разрезал чрево, вынул младенчика и отдал его воспитывать своей матери.

Приехал купец из тридесятого государства; стал государю про своё путешествие докладывать, а мальчик прибежал во дворец да всё вокруг них увивается.

– Чей такой славный ребёнок? – спрашивает царь.

– Это сын моего приказчика, – отвечал купец.

Царь пожелал забрать мальчика во дворец, у стола прислуживать, позвал к себе приказчика – волю свою объявить. А он тотчас и рассказал всё как было.

Царь купца казнил, а мальчика взял к себе: он и теперь при государе живёт!

Жил-был мужик, да умер, осталось после него три сына: старшие и умом взяли, и статью, а младший, как водится, простоват и с виду не бог весть что. Пришло в ту пору от царя известие, что дочь его, Елена Прекрасная, приказала выстроить себе храм о двенадцати столбах, двенадцати венцах, сядет она в этом храме и будет ждать жениха, удалого молодца, который бы на коне-летуне с одного взмаха поцеловал её в губки. Всполошился весь молодой народ, братья усы навивают да коней чистят, а Ванюше не до того: отец недавно умер, надо на его могилке молитвы читать. Три ночи ходил, а потом братья собрались, нарядились и ускакали в столицу – счастья пытать. Младшего с собой не взяли: «Где, – говорят, – тебе! У тебя-де и коня-то нет».

Пошёл Ваня на кладбище, а у самого слёзы от обиды текут. И вот встал его отец из домовины и говорит: «Не плачь, сын, помогу твоему горю». Свистнул он, гаркнул молодецким голосом, соловейским посвистом: откуда ни возьмись, конь бежит, земля дрожит, из ушей пламя пышет, из ноздрей дым валит. Встал перед Ваней как вкопанный, словно перед хозяином. Отец научил, что делать; влез Ваня в одно ухо коню, в другое вылез – и сделался таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Сел на коня, подбоченился и соколом полетел прямо к палатам Елены Прекрасной.

С разбегу подскочил – двух венцов до её окна не достал, завился опять, разлетелся – одного венца не достал, ещё завился, завертелся, как огонь, метко нацелил – и прямо в губки чмокнул Елену Прекрасную.

– Кто? Кто? Лови! – его и след простыл. Прискакал на отцову могилу, коня пустил в чисто поле, отцу поклонился и просит совета родительского, как дальше быть. Старик подал совет, Иван выслушал и пошёл домой.

На другой день шум по царству прошёл: царевна Елена Прекрасная собирает всех ко двору – жениха искать неведомого. Прошли перед её взором генералы, прошли бояре, дворяне, справные мужики, а Иван сидит себе в чёрной прихожей и улыбается: «Полюбился я ей молодцом – пусть полюбит меня и в кафтане простом!»

Вышла Елена Прекрасная в прихожую, повела вокруг ясным оком – и вмиг Ивана признала. Вскоре повенчались они, а он-то стал какой умный и смелый, какой красивый! Сядет, бывало, на коня-летуна, шапку набекрень, подбоченится – царь, ну настоящий царь! И не подумаешь, что когда-то был простак Ванюша.

Один крестьянин искал накануне Ивана Купалы потерянную корову; в самую полночь он зацепил нечаянно куст цветущего папоротника, и чудесный цветок попал ему в лапоть. Тотчас стал он Невидимкою, прояснилось ему всё прошлое, настоящее и будущее; он легко отыскал пропавшую корову, сведал о многих сокрытых в земле кладах и насмотрелся на проказы ведьм.

Когда крестьянин воротился в семью, домашние, слыша его голос и не видя его самого, пришли в ужас. Но вот он разулся и выронил цветок – и в ту же минуту все его увидали. Мужик был простоват и сам понять не мог, откуда далась ему мудрость.

Однажды к нему явился под видом купца чёрт, купил у него лапоть и вместе с лаптем унёс и папоротников цвет. Мужик порадовался, что нажил денег на старом лапте, да вот беда – с потерею цветка окончилось и его всеведение, даже позабыл про те места, где ещё недавно любовался зарытыми сокровищами.

Быстро бежит ладья русичей по вольным волнам днепровским.

– Эх-ма, сколь уж далеко отплыли от Великого Новгорода родимого, – вздыхает отрок Янь, сидящий на корме. – И от разбойников многажды отбивались, и на порогах страху натерпелись. Особенно зловещ Ненасытецкий – того и гляди о скалу расшибёт. Недаром на нём кости белеют людские – много, ох, много людишек расшиблись насмерть. Вот он каков, путь из варяг в греки.

– Не зря сказано предками: «Варяжский путь – о покое забудь», – молвил как бы про себя чернобородый удалец Семиус, управляясь с парусом.

– Ну, теперь все страхи позади, – оживился Янь. – Глядишь, и в Царьграде вскоре окажемся. А правда ли, будто там стены крепостные – вышиною до небес и одолеть Царьград никому не под силу?

Кормщик Малюта взглянул на отрока с хитрецою:

– Волков бояться – в лес не ходить. Эх, молодо-зелено! Кому-то и не под силу, а вот князь Олег Вещий многажды Царьград боем брал, и щит свой прибил на вратах оного града.

– Когда боем, а когда и хитростью, – подсказал удалец Семиус. – Однажды приплыл Олег к Царьграду с двумя тысячами ладей – а греки цепями пролив перекрыли. Тогда повелел князь поставить ладьи на колёса да поднять паруса – и посуху подступили к стенам. Греки тут же сдались на милость победителей.

– Ура! Скоро будем в Царьграде! Завалим все наши базары тамошним добром! – торжествовал отрок Янь, но Семиус его осадил:

– Не хвались перьями, жар-птицу не изловивши. Слыхал присловицу: «Кто в море не бывал, тот горя не видал». Как-то нас встретит царь морской, хозяин Понта Эвксинского, а по-нашему, Чёрного моря? Надо ему жертву принести.

– Да и Днепру, коего греки Борисфеном нарекли, – тоже петушка пожертвуем. Исполать ему, Славутичу сребробородому, не загубил на порогах. – Малюта переложил руль влево. – Видишь, Янь, остров Хортица показался? Там у священного дуба и вознесём хвалу нашим богам. Говорят, на ветвях сего древа обитает вещая птицедева. Но видеть её и слышать дано небесами лишь тому, кому суждена долгая жизнь.

…Вокруг священного дуба Малюта, Янь и Синеус воткнули в землю стрелы – от нечистой силы. Кормщик поднял к солнцу чёрного петуха и провозвестил:

– Тебя восславляем, верховный владыка Понта Эвксинского, а по-нашему – Чёрного моря!

– Тебя восславляем, Днепр Славутич, батюшко! – подхватил удалец Синеус.

И сияли вокруг вольные волны днепровские. И сидела на ветвях священного дуба вещая птицедева, пела божественную песнь.

Но видел и слышал её только отрок Янь.

Жил на свете царь, и было у него три сына. Да вот беда: стал он к старости слепнуть. И послал сыновей за целебной живой водою. Разъехались они в разные стороны.

Долго ли, коротко ли – оказался младший сын, Иван-царевич, у двух гор высоких, стоят те горы вместе, вплотную одна к другой прилегли; только раз в сутки они ненадолго расходятся, но вскоре опять сходятся. А промеж тех гор бьёт из земли вода живая и мёртвая.

Ждал-пождал царевич у гор толкучих, когда они расходиться станут. Вот зашумела буря, ударил гром – и раздвинулись горы. Царевич стрелой меж них пролетел, почерпнул две скляницы воды – и вмиг назад повернул.

Сам-то богатырь успел проскочить, а у коня задние ноги помяло, на мелкие части раздробило. Взбрызнул он своего добра коня мёртвой и живой водой – и встал тот ни в чём невредим.

На возвратном пути повстречал царевич своих братьев и поведал им о горах толкучих, об источниках живой и мёртвой воды. А ночью братья убили его сонного – да и поехали с заветными скляницами в своё царство.

Лежит Иван-царевич бездыханный – рядом уж вороньё кружится.

Но верный его конь, который добро получше иных людей помнил, пошёл за помощью и встретился с вещей девой, которая жила на опушке леса. Она понимала речь зверей и птиц. Привёл её конь к мёртвому хозяину. Поставила дева силки, и попался туда воронёнок. Тут взмолились ворон с воронихою:

– Не губи нашего дитятю, за то мы воды тебе мёртвой и живой принесём.

Полетели птицы вдогон братьям-злодеям и ночью, когда те уснули, забрали обе скляницы. Окропила дева вещая Ивана-царевича сперва мёртвой водою, потом живой – и встал богатырь ни в чём невредим.

А братья проснулись поутру, заметили пропажу – и решились возвращаться к толкучим горам, самим воду добывать. Вот зашумела буря, ударил гром – раздвинулись горы. Братья стрелой пролетели между них, зачерпнули воды, назад было повернули, да замешкались: никак один другого вперёд пропустить не хотел, каждый норовил первым быть! Горы успели сомкнуться – и погубили братьев.

А Иван-царевич с вещей девою приехал в своё царство и вернул зрение государю. На деве он вскоре женился. Стали они жить-поживать да добра наживать.

Жаркою порою, в начале месяца зарева, пропал во граде Славенске сын самого воеводы, отрок Всеволод. Пошёл со други в лес по ягоды, но к вечеру разразилась гроза, какой и старики не припомнят, и бушевала она люто и долго. К полуночи вернулись ребятишки, но без Всеволода – запропастился он невесть где.

Минуло почти три года. И вот за неделю до Купалы явлено было граду Славенску видение. В полночь вдруг осветился весь окоём, а над ним возникло подобие четырёх храмов, златом и каменьями самоцветными отделанных. Весь Славенск созерцал чудо великое.

Тем временем одна из храмин приблизилась ко граду.

– Батюшка! Матушка! Я прилетел! – послышался в небе голос Всеволода.

Из храмины подобием змия выползла извилистая, прозрачная, сияющая зеленоватым светом труба и поползла в небесах ко граду Славенску. Когда же змий приблизился, в его пасти все узрели Всеволода. Вскоре он уже обнимал домочадцев. Храмины же вдруг пропали в небесах, и свечение на окоёме погасло.

И наутро, и через месяц, и через год, и спустя четверть века удивлял Всеволод слушателей своими чудесными рассказами. Выходило по его словам, что, убоявшись грозы, залез он в расщелину под кряжистым дубом, а когда выполз, увидал на поляне дивный храм. На боку зияла неровная дыра. Тут же послышался голос: кто-то умолял Всеволода войти в храмину, дабы спасти её насельников от лютой беды.

Внутри храмины лежали в огромных прозрачных гробах люди, но не мёртвые, а спящие. Голос, раздававшийся неведомо откуда, указывал Всеволоду, какие железные колёса крутить и какие палки и оглобли двигать в какую сторону. Через некоторое время незнакомые люди – а все они были в блистающих одеяниях, яко ангелы, – начали отрешаться от сна. Первым делом они заделали дыру в боку храмины, а потом поблагодарили Всеволода за помощь и предложили полетать над славенскою землёю, словно на ковре-самолёте.

– Боязно, знамо дело, было соглашаться, – рассказывал Всеволод. – Но где наша не пропадала! И вот взлетела, яко лебедь, эта храмина, и увидал я всю землю славенскую, а немного спустя – и родину небесных чужеземцев.

– И где же она, та родина? – спрашивали Всеволода.

– Сие мне неведомо. Одно скажу – в тех краях даже звёзды другие. И всё не так, как у нас. Живут там люди в домах высоченных, аж до небес. Ездят по дорогам твёрдым, как лёд, в самокатных колясках безлошадных. Глядят в зеркала чудесные, в коих всё видно, что на свете белом деется.

Вскоре после возвращения отрока славенцы прозвали его Всеведом. И не зря. Стал он людям будущее предсказывать, от дел лихих и тайных отговаривать, даже коляску самоходную пытался построить, но ехать безлошадно она не захотела.

Старики рассказывают, что однажды суровой голодной зимой один мужик незаметно забрёл ночью на подворье к своему крестнику, натрусил соломы в огромный короб, взвалил на спину – и был таков.

Однако короб оказался дырявый, и утром пропажа легко нашлась по соломенному следу. Приходит обворованный к своему куму, пеняет ему:

– Последнее дело – солому втихую утаскивать у крестника.

А тот клянётся-божится:

– Да не было ничего такого, в глаза не видал никакой такой соломы.

Раздосадованный крестник тогда воззвал к небесам:

– Пусть отныне эта соломенная стёжка-дорожка горит вечным пламенем, чтоб другим неповадно было зариться на чужое добро.

Загорелась солома, запылала – да и доселе горит на небе Млечным Путём.

Один молодой охотник проснулся как-то на рассвете в лесу от рёва множества зверей. Вышел из своего шалаша – и обомлел: на поляне показались сотни зайцев, лис, лосей, енотов, волков, белок, бурундуков!.. Выхватил он лук – и ну стрелять зверьё. Уже целую гору набил, но всё никак азарт охотничий унять не может. А звери бегут и бегут мимо, будто заколдованные.

И тут показалась на поляне всадница в ратном одеянии.

– Как смеешь ты, злодей, без разбора истреблять моих подданных? – сурово вопросила она. – Зачем тебе горы мяса? Сгниёт ведь всё!

Взыграла в молодце кровушка от обидных слов, взрыкнул он в ответ:

– Да кто ты такова, чтобы мне указывать? Сколько захочу, столько и положу зверья. Не твоя забота – моя добыча!

– Я Зевана, да будет тебе известно, невежа. А теперь взгляни на солнышко в последний раз.

– Это почему же? – храбрится охотник.

– Потому что сам станешь добычей.

И явился, как из-под земли, рядом с охотником медведище! Сшиб бедолагу наземь, а все прочие звери – и крупные, и помельче – налетели, принялись рвать на нём одежду в мелкие клочья и тело его терзать.

Совсем было уже распрощался незадачливый охотник с белым светом, как вдруг услыхал чей-то голос наподобие грома:

– Пощади его, жена!

С усилием поднял израненный страдалец голову и смутно разглядел рядом с Зеваной великана в зелёном плаще и остроконечной шапке.

– Да за что ж его щадить, Святобор? – покачала головой Зевана. – Вон сколько зверья истребил он без надобности. Перегоняла я их из соседнего леса, где ночью разразится пожар, спасти хотела, а сей негодник встал на нашем пути – и ну пускать стрелы без разбора. Смерть ему!

– Не всяк злодей, кто часом лих, – усмехнулся в зелёную бороду Святобор. – Он по весне, когда лёд тронулся, зайцев на льдинах и островках полузатопленных собирал в свою лодку да в лес выпускал. Пощади бедолагу, жёнушка!

Тут потерял охотник сознание. Очнулся: луна светит. Полянка пуста, а сам он лежит в луже крови. Лишь наутро приполз в родное селение – народ от него шарахается: одежды ни клочка, на теле живого места нет, и половина уха откусана.

Только через месяц кое-как пришёл охотник в себя, но долго ещё не в своём разуме был, заговаривался. Но даже когда окончательно выздоровел, в лес больше – ни ногой. Начал корзины из ивовых прутьев плести – тем и кормился до скончания дней. И до скончания дней звали его в деревне – Корноухий.

В древние времена около Киева поселился Змей. Брал он с народа поборы немалые: с каждого двора по красной девке. Возьмёт девку да и съест её.

Пришёл черёд идти к тому Змею царской дочери. Схватил Змей царевну и утащил к себе в берлогу, а есть не стал: красавица собой была, так за жену себе взял. Прослышали царь с царицей, что дочка жива, и послали к ней голубя с записочкой: вызнай-де у змея, кто сильнее его. Подольстилась она к Змею, тот долго не говорил, да наконец проболтался: живёт в Киеве кожемяка по имени Никита – он-то и сильнее.

Царь, получивши такую весть, пришёл Никиту Кожемяку просить, чтобы освободил его землю от лютого Змея и выручил царевну.

В ту пору держал Никита в руках двенадцать кож, увидал царя, задрожал от страха – и все кожи в клочки порвал. Но на Змея не пошёл: где мне, говорит! Тогда царь собрал пять тысяч детей малолетних, чтобы просили Кожемяку: авось на их слёзы разжалобится.

Пришли к Кожемяке малолетние – он и сам прослезился, на их слёзы глядючи.

– Так и быть, – говорит, – пойду Змея воевать!

Взял триста пудов пеньки, насмолил смолою, весь обмотался с ног до головы, чтоб Змей его не съел.

Подходит Кожемяка к пещере, а Змей сидит там и носа не высовывает.

– Выходи лучше в чистое поле, а то всю гору размечу! – кричит богатырь.

Вышел Змей. Стали они биться, и повалил Никита Кожемяка супротивника.

– Не бей меня до смерти, богатырь! – молит чудище. – Сильней нас с тобой никого в свете нет. Разделим всю землю поровну, ты будешь жить в одной половине, я в другой.

– Хорошо, – говорит Никита, – только надо между нашими половинами межу положить.

Взял соху в триста пудов, запряг в неё Змея и начал межу прокладывать. Провёл борозду от Киева аж до моря.

– Землю разделили – давай и море делить, – сказал Никита, – а то начнёшь ругаться: мол, твою воду берут.

Пошёл Змей в море да и потонул.

А та борозда вышиною в две сажени, и поныне называется она Змиевы валы.

Исполнена есть земля дивности.

Как на море на Окияне, на острове на Буяне есть бел-горюч камень Алатырь, на том камне устроена огнепалимая баня, в той бане лежит разжигаемая доска, на той доске тридцать три тоски. Мечутся тоски, кидаются тоски и бросаются тоски из стены в стену, из угла в угол, от пола до потолка, оттуда через все пути и дороги и перепутья, воздухом и аером.

Мечитесь, тоски, киньтесь, тоски, и бросьтесь, тоски, в буйную её голову, в тыл, в лик, в ясные очи, в сахарные уста, в ретивое сердце, в её ум и разум, в волю и хотение, во всё её тело белое и во всю кровь горячую, и во все её кости, и во все суставы: в семьдесят суставов, полусуставов и подсуставов. И во все её жилы: в семьдесят жил, полужил и поджилков, чтобы она тосковала, горевала, плакала бы и рыдала по всяк день, по всяк час, по всякое время, нигде б пробыть не могла, как рыба без воды.

Кидалась бы, бросалась бы из окошка в окошко, из дверей в двери, из ворот в ворота, на все пути, и дороги, и перепутья с трепетом, тужением, с плачем и рыданием, зело спешно шла бы и бежала, и пробыть без него ни единыя минуты не могла.

Думала б об нём не задумала, спала б не заспала, ела бы не заела, пила б не запила и не боялась бы ничего; чтоб он ей казался милее свету белаго, милее солнца пресветлаго, милее луны прекрасныя, милее всех и даже милее сну своего, по всякое время: на молоду, под полноту, на перекрое и на исходе месяца.

Сие слово есть утверждение и укрепление, им же утверждается, и укрепляется, и замыкается.

Аще ли кто от человек, кроме меня, покусится отмыкать страх сей, то буди яко червь в свище ореховом.

И ничем, ни аером, ни воздухом, ни бурею, ни водою, дело сие не отмыкается.

В начале мира ключами от Ирия владел ворон. Но его громкое карканье тревожило души умерших и пугало волшебных птицедев, которые обитают на ветвях райского древа.

Тогда Сварог повелел ворону отдать ключи ласточке.

Ворон не посмел ослушаться Верховного бога, но один ключик от потайной дверцы оставил себе.

Ласточка принялась его стыдить, и тогда он со злости выдрал у неё несколько перьев из хвоста.

С той поры хвост у ласточки раздвоен.

Проведав о том, Сварог настолько рассердился, что обрёк всё воронье племя клевать до скончания веков мертвечину.

Ворон же так и не отдал ласточке ключ – им он иногда отпирает потайную дверцу, когда его собратья-вороны прилетают в Ирий за живой и мёртвой водою.

«В год Разъярённого Медведя, в ночь третьего полнолуния возвёл нас на капище престарелый волхв Семислав. Мы воздали славу нашим богам – и Перуну, и Макоши, и Дажьбогу, и Велесу. Вслед за тем Семислав изрёк:

– Вы молодые и самые сильные воины нашего племени луноросов. Дабы не страшиться смерти в ратоборстве, надобно получить благословение предков, отлетевших на вечный покой. Приступим к трапезе.

Из котла с остывающим отваром чародейных трав – и тирлич-травы, и пёсьего языка, и спрыг-травы, и плакун-травы, и перелёт-травы, и нечуй-травы, и пламень-травы – налил он каждому из нас по ковшу и повелел испить до дна. И голова моя пошла кругом, и я прилёг на траву, и зрел чудо чудное.

Поднялось наше капище над рекою Волховом и поплыло ввысь, яко облако, и земной круг отдалился, стал как малое озерцо, и луна приблизилась и стала подобна нашей Матери Сырой Земле. И вот над рекою, подобной Волхову, явилось капище с жертвенными огнями и неведомыми людьми, пировавшими за столами. Диво дивное: то оказались наши предки. Прадеда Загора я опознал, и прадеда Дружину, и прабабку Селяну, и многих, многих, кого не знал в лицо, но чуял сердцем: моя родная кровь, моя!

И взяли с нас клятву пращуры – да не убоимся ворога в бою. А волхв Семислав изрёк:

– Вы, младые и самые сильные воины-луноросы, возвращайтесь на милую Землю. Я же, Семислав, остаюсь здесь с пращурами, навсегда. Знайте же: вместо меня волхвом изберут достойнейшего.

И пала на глаза мои завеса тьмы. Когда же очнулся: лежу на нашем капище над рассветным Волховом, огни еле теплятся, собратья мои спят вповалку. И лишь волхва Семислава не отыскал я среди спящих…

Через неделю старейшины избрали меня жрецом нашего племени луноросов и нарекли именем Датко – «ниспосланный небесами».

Во славу и благоденствие луноросов и в назидание потомству писано мною самолично чертами и резами на липовых дощечках в год Встревоженной Рыси на убытии девятой Луны».

Ехал с мельницы мужик поздней вечерней порою. Плетётся обочь дороги старуха и просит:

– Подвези, милок, до деревни.

– А ты кто, бабушка?

– Лечейка, родимый, коров лечу.

– Да где ж ты лечила?

– Была в деревне Истоминой, да вот беда – все коровы там переколели.

Мужику бы погнать её, а он глуповат был – посадил на воз и двинулся дальше. Приблизившись к околице, оборачивается к старухе:

– Тебя к которому дому доставить? – А на возу уже и нет никого, только вдали чёрная собака промелькнула.

Поехал мужик к себе домой, а наутро узнал, что за ночь в деревне пало уже три коровы, а остальные захворали. Не лечейку он привёз, а саму Коровью Смерть!

Жил на свете Иван-царевич, и было у него три сестры. Однажды поехал он на охоту, вернулся – дома никого нет. Слуги рассказали, что налетели Сокол, Орёл и Ворон да унесли царевен к себе в жёны. Пошёл Иван-царевич их искать, зашёл в царство, которым правила Марья Моревна, прекрасная королевна. Увидал её Иван-царевич – и полюбил. Он ей тоже полюбился. Поженились они. Марья Моревна дала ему ключи от всех палат, а один, самый большой, спрятала и говорит:

– Только от подвала ключ я тебе не дам, иначе беда будет.

Прошло сколько-то времени, Иван-царевич не может ни спать, ни есть, так ему хочется в тот подвал заглянуть. Выждал, когда Марья Моревна гулять в сад вышла, выкрал у неё ключ и отомкнул двери в подвал. Глядит – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован. Просит Кощей у Ивана-царевича:

– Сжалься надо мной, дай мне напиться! Десять лет я здесь мучаюсь, не пил, не ел – совсем в горле пересохло.

Царевич подал ему целое ведро воды, тому мало. И второе выпил, да третьего запросил. А после этого тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал.

– Спасибо, Иван-царевич! – говорит Кощей Бессмертный. – Не видать тебе теперь Марьи Моревны как своих ушей. – И страшным вихрем вылетел в окно, подхватил с земли Марью Моревну и унёс её в своё каменное царство. А Иван-царевич снарядился в путь: жену возвращать.

Долго шёл, но добрался-таки до каменных гор, отыскал Марью Моревну, усадил на коня и повёз домой. Налетел на них Кощей Бессмертный, изрубил Ивана в мелкие куски, сложил в смолёную бочку, скрепил железными обручами, бросил бочку в море и улетел в свой замок, а Марью Моревну с собой унёс.

В это время Сокол, который за себя старшую сестру Ивана-царевича взял, говорит ей:

– Беда с твоим братом! – И полетел на выручку. Орёл с Вороном тоже прознали беду, с ним полетели. Спасли его, сбрызнули мёртвой и живой водой, Иван-царевич очнулся и говорит:

– Как же долго я спал. А вы кто такие?

– Мы твои братья. Мы у тебя сестёр унесли – нам тебе и отслужить.

Полетели Сокол, Орёл и Ворон к Бабе-яге, у которой был табун волшебных коней, да и угнали одного – того, что быстрее ветра. Привели его к Ивану-царевичу. Поблагодарил он братьев – и снова поехал в каменные горы. Добрался до Марьи Моревны, посадил её на своего коня – тот полетел быстрее ветра. А Кощей Бессмертный домой воротился, обнаружил пропажу и ринулся в погоню. Гнался, гнался за Иваном, да задохся в полёте, упал в сине море и утонул.

Жил во граде Киеве богатырь Поток Михайла Иванович. Как-то увидал он в тихих заводях белую лебёдушку: через перо птица вся золотая, а головка у ней красным золотом увита, скатным жемчугом усажена.

Вынимает Поток тугой лук, калёну стрелу, хочет подстрелить лебёдушку. И вдруг взмолилась она голосом человеческим:

– Не стреляй в меня, лебедь белую, я тебе ещё пригожусь!

Вышла она на крутой бережок, обернулась красавицей Авдотьей Лиховидьевной.

Схватил богатырь девицу за белы руки, целует в уста сахарные, просит стать его женою. Согласилась Авдотья, но взяла с богатыря клятву страшную: если кто из супругов умрёт – другому за ним живому в могилу идти.

В тот же день обвенчались молодые и на пиру славном погуляли. Но недолго длилось их счастье: вскоре занедужила Авдотья Лиховидьевна и отдала Богу душу. Привезли покойницу на санях к церкви соборной, отпели, а тем временем вырыли могилу великую и глубокую. Поставили там гроб с мёртвым телом, а вслед за тем, клятву исполняя, опустился в могилу и Поток Михайла Иванович со своим богатырским конём. Закрыли могилу досками дубовыми, засыпали песками жёлтыми, над холмом водрузили деревянный крест. А из могилы была протянута верёвка к колоколу соборному, дабы мог богатырь пред кончиною весть подать.

И стоял богатырь со своим конём в могиле до самой полуночи, и нашёл на него страх великий, и зажёг он свечей воску ярого, над женою молитву творя. А как настала пора полунощная, собрались в могиле гады змеиные, а потом приполз и большой Змей – жжёт и палит Потока пламенем огненным. Но богатырь не испугался чудища: вынимал он саблю острую, убивал Змея лютого, ссекал ему голову. Капнула кровь змеиная на тело Авдотьи – и случилось чудо великое: покойница вдруг ожила.

Пробудилась она из мёртвых, тогда ударил Поток в соборный колокол, закричал из могилы зычным голосом.

Собрался тут православный народ, разрыли могилу наскоро, опустили лестницы долгие – вынимали Потока с добрым конём и его молодую жену, Авдотью Лиховидьевну, Лебедь Белую.

Во времена незапамятные жил на свете среброволосый пастушок. Его отец и мать так любили друг друга, что нарекли первенца именем бога любовной страсти – Лель. Паренёк красиво играл на дудочке, и зачарованный этой игрою небесный Лель подарил тёзке волшебную свирель из тростника. Под звуки этой свирели танцевали даже дикие звери, деревья и цветы водили хороводы, а птицы подпевали божественной игре Леля.

И вот полюбила пастушка красавица Светана. Но как она ни пыталась разжечь страсть в его сердце, всё было напрасно: Лель будто навеки увлёкся своей волшебной властью над природой и не обращал на Светану никакого внимания.

И тогда разгневанная красавица подстерегла миг, когда Лель, притомлённый полдневным зноем, задремал в березняке, и незаметно унесла от него волшебную свирель. Унесла, а вечером сожгла на костре – в надежде, что непокорный пастушок теперь-то её наконец полюбит.

Но Светана ошиблась. Не найдя своей свирели, Лель впал в глубокую грусть, затосковал, а осенью и вовсе угас, как свеча. Похоронили его на речном берегу, и вскоре вокруг могилы вырос тростник. Он печально пел под ветром, а небесные птицы ему подпевали.

С той поры все пастухи искусно играют на свирелях из тростника, но редко бывают счастливы в любви…

Как-то раз пошли на охоту трое бывалых охотников, а с ними парень молодой попросился, поучиться охотничьему ремеслу. Охотники, как водится, люди разговорчивые, начали учить новичка уму-разуму. Первое дело в лесу, говорят, – лесового хозяина уважить. Он тоже по тропам людским ходит, и потому на тропе нельзя располагаться на ночлег. Иначе всю ночь будут слышаться то свист, то звон колокольцев, будто тройка едет. А то выскочит из темноты к костру чудище неведомое, головешки разбросает-раскидает, костёр загасит – и снова шмыг в чащу. Помимо того, не грех у лесового и на ночлег попроситься…

– Какой такой лесовой? Какие чудища? – усмехается парень. – У нас в роду мужики не робкого десятка. В лесу каждый сам себе хозяин.

Переглянулись бывалые напарники: сам себе, говоришь? Ну-ну…

В тот день припозднились они на охоте и легли спать, как на грех, возле тропы, от усталости даже не загасив костра. Только глаза сомкнули – соловей вдруг защёлкал, а в августе какие же соловьи? Они в июне петь перестают! А потом поблизости затянули вдруг козлиными голосами:

Голосили часа полтора, до восхода луны. Разве уснёшь?!

– Ну так что, паря, веришь теперь в лесового? – говорят старшие. – Дальше хуже будет. Давайте-ка место ночлега менять, подальше в чащобу от нахоженной тропы.

Храбрец упёрся: вы-де поступайте как знаете, а я отсюда ни ногой! Пришлось его силком уволакивать от тропы. И вовремя! Через минуту пронеслась по тропе тройка коней вороных, а в телеге – чудища лохматые да косматые. Свистнул бич, и парень рухнул как подкошенный. Подняли его мужики, а у него через всю щёку рубец багровый от бича. А из лесу раздался хор козлиный:

Водит головой из стороны в сторону ошалевший парень и шепчет белыми губами:

– Не лягу на тропу! Не лягу! В жизни не лягу!

С этих пор он не то что на тропу – в лес больше ни ногой! А рубец на щеке так и остался – на всю жизнь.

И вот что ещё с ним приключилось. С началом зимы молодёжь вечерами собирается на посиделки: семечки щёлкают, загадки отгадывают, рассказывают страшные истории. Без песен тут не обходится. Но стоит только кому-нибудь затянуть:

как наш охотничек стрелою вылетает с посиделок и несётся к себе домой. В этот вечер его из избы не выманишь и калачом.

Опамятовался Жадан и увидел себя летящим в ночном небе, выше облаков. Гром гремел беспрестанно. Молнии сверкали, отражаясь в реках и озёрах страшно далеко внизу. А на плечах Жадана сидела верхом Фетинья, вдова-мельничиха. В левой руке у нее был чёрный петух, а в правой – печной ухват. Справа, слева, впереди и позади неслись со свистом бабы, оседлав кто метлу, кто ступу, а иная и мужика. «Ведьмы!» – пронзила Жадана догадка. И вспомнил он, как зазвала его нынешним вечером в гости пышнотелая вдова, как угостила по-царски, как потчевала пахучей тёмно-зелёною бражкой, и от этой-то бражки обеспамятел гость, лишился воли и соображения.

– Левей поворачивай, чуть левей! – покрикивала Фетинья, нещадно прохаживаясь ухватом по телесам невольного летуна. Она правила туда, где в дальней дали переливался отвесный столб огня красноватого и иссиня-серебристого цвета.

По завершении бешеного лёта повелела Фетинья приземлиться на безлесую крутую гору над широкой рекою. Жадан и раньше слыхивал, как в Купальскую ночь богомерзкая нечисть слетается со всей Руси пресветлой на Лысую гору близ Киева, а теперь и сам лицезрел шабаш нечистиков.

Посреди сборища на каменном стуле восседал при свете факелов огромный чёрный козлище с разбойничьей человеческой рожей.

Ведьмы, черти, чертовки и прочие омерзительные твари стояли пред ним на коленях, иные же подползали к владыке сатанинских сил и лобызали его позолоченные копыта. Одних он награждал ожерельями, серьгами, браслетами, других повелевал сечь раскалёнными железными прутьями.

По скончании сатанинских целований и истязаний нечистики кинулись пожирать поджаренные на кострах лошадиные, волчьи, шакальи туши и упиваться из коровьих копыт кроваво-красным варевом.

– Кровушку пьют, злодеи! – весь передёрнулся от отвращения Жадан: Фетинья строго-настрого приказала ему затаиться за кустом чертополоха, в некотором отдалении. Он и ждал её терпеливо. Но когда враги рода человеческого принялись бешено плясать под дьявольскую музыку, когда стали бесстыдно обниматься-целоваться, когда наконец впали в свальный грех – не стерпел Жадан, кинулся под гору наутёк. Как скатился по откосу к реке, как переплыл на бревне Днепр, не помнил. Зато запомнил, как без малого год добирался до родной Лебедяни – где случайными заработками, а где и нищенствуя. По возвращении узнал: Фетинья пропала. Видать, забрали к себе вдову нечистики.

А односельчане, наслушавшись страшенных россказней Жадана, наградили его прозвищем – Перелёт.

Села женщина прясть накануне пятницы и пряла до полуночи. Вдруг подходит какая-то девушка под окно и спрашивает у этой женщины:

– Прядёшь?

– Пряду, – та отвечает.

– Ну, на тебе сорок веретён и напряди их до рассвета, чтобы полны были, пока я вернусь из другого села. Как напрядёшь, выкинь в окно.

Догадалась та женщина, кто это под окно подходил. Был у неё моток ниток. Схватила она его и стала наматывать на веретёна. Намотает и в окно выкинет. Намотала все сорок веретён, встала из-за прялки, стала Богу молиться. На рассвете Пятница под окно приходит, видит – женщина Богу молится.

– Ну, догадлива ты. Быстро управилась. Иначе бы не прясть тебе больше никогда! – Схватила Пятница веретёна, выброшенные женщиной, и разорвала их: – Смотри, как я эти веретёна разорвала, так бы и тебе было, если бы дело не сделала. Ложись спать и больше не работай накануне пятницы.

Женщина стала просить у Пятницы прощенья:

– Прости ж ты меня, святая Пятница, не буду я больше работать в этот день и детям накажу.

В году 1200 по Рождеству Христову случилось в селе Дивееве чудо превеликое и престрашное. Месяца сенозорника, сиречь июля, 26-го дня собирал на закате солнца отрок Ясень, крещёный Варфоломеем, целебные травы на Кудрявой горе. И вдруг видит: шествует мимо дуба, сожжённого молнией, женщина в белом одеянье, кое шито золотом, и в короне золотой. В одной руке держала она цветы диковинные, бледные, яко из воска, а в другой – косу с серебряным набалдашником. И так страшно стало отроку Ясеню, что на малое время обмер он и разумения лишился, а когда пришёл в себя, кинулся со всех ног в родное Дивеево, поведал отцу и матери об увиденном.

– Ты, Ясень, мастер известный страшные сказки плести, – сказал отец.

И тут послышался с печи голос прадеда Родомысла, в святом крещении Антипа. Отмерил он уже сотню лет с гаком, три года лежал на печи обезноженный, но разумом был светел.

– Да не врёт малец, слышите? Беда нагрянула. Нынче какой год? Високосный, вдобавок, говорят звездочтецы, веку-столетию конец. Вот и грядёт к нам Морана злобная – всех выкосит в одночасье.

– Ох, ох, Сварог всемилостивый, за что наказуете?! – завыла мать.

– Ну-ка, снимите меня с печи! – скомандовал прадед и, когда посадили его на лавку, сказал: – Ты, внучек, коня буланого из конюшни выводи. Посадишь меня верхом, ноги к стременам привяжешь, дабы не упал, дашь мне лук боевой и колчан со стрелами. Ты, баба, беги по деревне, вели людям выскакивать из домов и на траву падать пластом, будто мертвецы, сражённые в одночасье молнией. А ты, Ясень, как завидишь опять Морану, начинай рыдать и укорять Перуна за убиение невинных людишек. Живо! Мешкать некогда!

Через некоторое время, завидев Морану в конце села, залился отрок Ясень горькими слезами, принялся громко стенать и грозить небесам кулаком:

– Всегрозный Перун! За что людей невинных смертию лютой наказал?

Посмотрела Морана в недоумении на поверженных людей, к отроку приблизилась, в глаза ему заглянула мёртвыми своими очами – да и прошествовала к реке, а потом в осиннике за рекою сокрылась, верша свой путь неведомо куда.

По прошествии ещё некоторого времени начали люди подниматься с травы, благодаря Сварога, Сварожичей и Христа-Спасителя, что не попустили безвременной смерти всего селения. А мужики пошли к Кудрявой горе.

И что же? У её подножия, близ родника, узрели они чудо превеликое и престрашное. Покоились на траве два скелета: всадника и лошади. Ноги всадника были привязаны к стременам, в руках он держал боевой лук, но в колчане не было ни единой стрелы.

На другой день тут же, на горе Кудрявой, предали кости земле, крест деревянный водрузив. Только с той поры гора эта, близ села Дивеева, зовётся Мёртвой.

Жили-были у мачехи две дочери: родная что ни сделает, за всё по головке гладят, а падчерица как ни угождает, ничем не угодит.

Наконец решила мачеха падчерицу со свету сжить и говорит мужу:

– Вези свою дочь в дремучий лес, на мороз-трескун, и чтобы я её больше не видела.

А мужик бабы боялся пуще зверя лютого и увёз дочь в лес. Посадил под ёлкой да и домой воротился. Сидит девица – в потёртом кожушке, дырявых валеночках, куцем платочке, – дрожит и молитву творит. А Мороз по веткам попрыгивает, поскакивает, ещё пуще стужи подпускает, на красную девушку поглядывает:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

У девицы зуб на зуб не попадает, однако она отвечает очестливо:

– Тепло, Морозушко, тепло.

Понравилось это Морозке, хлопнул он в ладоши – свалился с неба сундук серебра да золота, да шуба белая, да платье, шитое жемчугами. Обрядилась девица и стала красота красотой.

А тем временем мачеха посылает мужа замёрзшую падчерицу из лесу забрать и блины печёт на поминки.

Вот заскрипели по двору полозья, распахнулась дверь – входит не то царевна, не то королевна. Да это же падчерица!

Рассказала она о щедром Морозе-трескуне, а жадная Мачеха и говорит:

– Ну, коли тебя Мороз так наградил, то мою дочь он с ног до головы златом осыплет. Вези, старик, её нынче же в лес!

Ну, повёз мужик мачехину дочь под ту же ёлку, посадил на скамеечку – а на девице пять шуб, не меньше, да валенки, да шапка, да рукавицы – и уехал.

А Мороз по веткам попрыгивает, поскакивает, ещё пуще стужи подпускает, на красную девушку поглядывает:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

– Да ты меня совсем заморозил, старый дурак! – кричит мачехина дочка.

Обиделся Морозко, хлопнул он в ладоши – и заморозил девку.

А хозяйка послала мужа за дочерью в лес, пироги печёт и припевает:

– Дочку мою из лесу с богатым приданым везут!

Вот заскрипели по двору полозья. Мачеха кинулась к двери, увидала мёртвую дочку. Заплакала, заголосила, да поздно.

– По молодости лет любил я наше корабельное дело. И в Англию, случалось, хаживал, и к немцам наведывался, и к шведам, и к норвегам. Однажды бежим мы по морю-окияну тремя ладьями с мягкой рухлядью – товаром пушным. Бежим, ветерок свежий, небеса звёздами изукрашены, – благодать! Нежданно-негаданно вода опрозрачнела, тьма морская как бы расступилась – и непомерная глубина стала видна, аж до дна, со всею диковинною живностью. Одному померещилось, будто самого Царя Морского разглядел, другому почудилась русалка верхом на черепахе. Мы, поморы, народец небоязливый, но как-то все подрастревожились. Тут кормщик Угрим и говорит:

– Не робей, мореходы. Вспомним: ныне день Касьяна Немилостивого. Касьян же, так мой прадед сказывал, держит у себя в пещере все двадцать ветров, на двадцати цепях. И в год високосный посылает их топить корабли. Когда же наступает его, Касьянов, день, отправляется немилостивец к подруге своей, Морской Пучине – Кругом Глаза. Они-то и проясняют толщу вод, дабы сочесть все потопшие корабли. А потом пируют. Не робей, говорю: как открылась бездна – так и закроется. А паруса на всякий случай надо убрать. Чуете – ветер крепчает? Грядёт большая волна.

Тогда-то, по молодости лет, и услыхал я от прадеда (Царствие ему Небесное) старинную притчу, раньше гусляры её пели:

Давным-давно, ещё когда земля только что была сотворена, затеял Бог высекать огонь. Ударил по кремню – и вместе с искрами посыпались белоликие, светлые ангелы. Радостно приветствовал их Господь и населил ими всю поднебесную. Однако в скором времени Деннице, главному вождю ангельских полчищ, запала мысль завладеть Господним престолом. Большинство ангелов отвернулись от него с отвращением, но нашлись и такие, которые предали своего Творца и восстали против него.

Страшно разгневался Господь, назвал отступников силой нечистой и двинул на них все громы небесные.

Бунтовщики пустились в бегство, однако через три дня и три ночи были настигнуты и низвергнуты в бездны преисподние, где основали царство ада во главе с Сатаной. Сами они обратились в чертей.

С тех пор некоторые из чертей, между прочим, хромые, потому что перешибли себе ноги при падении.

Но удары Божественной десницы были настолько сильны, что множество нечистых не смогли удержаться даже на краю бездны. Они сверзились с небес и начали падать на землю.

Летели, летели сорок дней и ночей…

Когда были у самой земли, подул сильный ветер и разметал их в разные стороны. Некоторые упали в лес – так возникли лешие и лесовухи. Некоторые – в воду, и стали зваться с тех пор водяными, водяницами и русалками. Иные рухнули в омуты или болота – это омутники и омутницы, болотники и болотницы. В степь угодили степовые, на поля – полевики, луговики, межевики, стоговые, ржаницы и полудницы. На перекрёстках поселились встречники. В человеческие жилища свалились домовые, дворовые, кикиморы, подполяники, амбарники и сарайники, а также банники, овинники или гуменники.

Куда кто упал, там и прижился, и живёт до сих пор.

За горами времён, в начале начал, ночную Землю окутывала беззвёздная тьма, подсвечиваемая одною луной. И вот однажды на небесном пиршестве богов Сварог сказал:

– О боги и богини! Надобно зажечь над землёй звёзды. Но не беспорядочно, а дабы взорам земных обитателей явилась гармония созвездий. Каким же быть звёздным узорам? Высказывайтесь, боги и богини.

– О великий Свароже, – заговорила Зевана. – Пусть небеса населят подвластные мне, богине охоты, звери: медведи, волки, зайцы, лисы, рыси.

– Что может быть красивей и величественней, чем звёздные лебеди, орлы, ласточки, филины! – воскликнул Стрибог.

– Пусть в океане небес красуются корабли, рыбы, дельфины, киты, – предложила Морская Пучина – Кругом Глаза.

– Дозвольте и мне молвить словечко, – сказала Царица Ночи. – Надобно, чтобы по звёздам можно было судить, сколько живых душ на земле. Родился человек – зажглась звезда. Отлетел к пращурам – и звезда закатилась, погасла. Большие и светлые звёзды должны принадлежать сильным мира земного – царям, князьям, великим полководцам, поэтам, музыкантам. Малые и тусклые – неудачникам и беднякам. А уж крохотные, еле различимые глазом – всем другим существам: домашним животным, птицам, рыбам, зверью, насекомым. Касательно узоров созвездий замечу: пусть люди сами выберут их названия, так будет справедливо, о боги и богини.

– Славно сказано! – воскликнул Сварог. – Повелеваю тебе, царица, быть владычицей созвездий.

С той поры прошли долгие века и тысячелетия. Поднимем глаза к ночному небу. Там красуются и звери, и рыбы, и птицы, и Дракон, и Кентавр, и Возничий, и Стрелец. Нет лишь созвездия Царицы Ночи. Потому что Царица владычествует над всеми созвездиями.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Сила-богатырь. И прослышал он, будто за тридевять земель, в Девьем королевстве, Царь-девица краса, золотая коса, выбирает себе жениха, да всё никак выбрать не может: любого побеждает в единоборстве и предаёт смерти лютой. Решил и Сила-богатырь попытать своё счастье.

Долго ли, коротко ли, подскакал богатырь ко дворцу Царь-девицы. Завидела она гостя – и вскорости уже навстречу выехала на ретивом коне и в ратных доспехах.

Отъехали они во чисто поле и сшиблись в сече жестокой. Выбил из седла богатырь Царь-девицу, сам с коня соскочил, придавил её коленом к земле и шлем пернатый с головы её сбил. Смотрит: перед ним не дева-воительница с золотой косою, а витязь младой.

– Отвечай, кто ты таков? – кричит Сила-богатырь. – Не то дух вон!

– Смилуйся, – витязь отвечает. – Я брат родной Царь-девицы, мы с нею близнецы. Это я вместо неё каждый раз бился с женихами, только тебя вот не мог одолеть. Пощади меня, я тебе ещё пригожусь.

Поднял витязя с земли сырой Сила-богатырь, обнялись они, как братья, и поехали во дворец. Вышла к ним с мамками-няньками Царь-девица и молвит:

– Хорошее начало полдела откачало. Спасибо, Сила-богатырь, что брата моего, Булата-царевича, пощадил. Теперь добудь мне из владений царя Змееглава, с его Хрустальной горы, звонкоголосую Жар-птицу, а там честным пирком да за свадебку.

До самого захода солнечного думал богатырь, как раздобыть Жар-птицу с неведомой Хрустальной горы, но так ничего и не придумал. Сидит невесел, ниже плеч буйную голову повесил. Тут подходит к нему Булат-богатырь и говорит:

– Не печалься, добудем Жар-птицу. Полетели к нашей старшей сестре.

Привёл он Силу-богатыря во чисто поле, кликнул тучу грозовую-громовую. Прилетела туча, опустилась на траву, обернулась птицею, подсадила богатыря верхом. Поднялась туча-птица над ручьями-долинами, и вот слышит Сила-богатырь голос:

– Как подлетим к горе Хрустальной, ты уж не зевай, сразу хватай Жар-птицу. Промедлишь – погибнем оба, ведь сила моя на горе быстро истощится.

Наконец показалась впереди Хрустальная гора – вся светом сияет. Внизу всякие ехидны, оборотни и драконы её охраняют, да косточки белеются тех несчастных, кто пытался Жар-птицу добыть. А наверху цветёт райский сад. В нём-то и сидит в клетке златой огнепёрая птица, распевает песни сладкозвучные.

Опустилась на сад с высоты туча-птица, дождь с громом и молнией из себя исторгая. Схватил богатырь клетку с Жар-птицей, взвилась туча-птица в поднебесные выси, и полетели они к Царь-девице красе, золотой косе. И начался вскоре свадебный пир, да такой, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Был на прииске серебряном один молодой рудознатец. Прохором его звали. И страсть как любил он дичину и зверя стрелять в Змеиных горах – они за прииском аж до небес взлетали вершинами! Вот как-то раз идёт Прохор на закате солнечном по ущелью с ружьишком, глядь – орёл летит с добычей в когтях: то ли ягнёнок с руном золотистым, то ли зверь какой неведомый.

Прицелился Прошка – и хоть не попал, но так напугал орла, что тот добычу выпустил из когтей, а сам упорхнул. Подбежал парень к добыче орлиной – да так и ахнул. Лежит на траве непомерно большой золотистый крот и кровью истекает. Нарвал Прошка тысячелистника, приложил к ранам зверька да завернул его в свою рубаху. Потом положил в котомку и зашагал на прииск. Однако путь был долог, застигла парня в пути ночь. Прилёг он под елью, и привиделся Прошке сон, будто просит крот золотой отнести его по восходе солнца обратно в то самое ущелье, где был он от орла спасён, а затем, обогнув Стриж-озеро, отыскать лаз в земле и тем лазом проникнуть в пещеру. Там крота якобы ждут не дождутся отец с матерью, и они-то наградят Прохора Селиванова от всей души.

Делать нечего: рано поутру пустился он вверх, вверх по ущелью, к Стриж-озеру. Хоть не сразу, но лаз потайной отыскал, сделал по нему десяток шагов, пока не очутился в преогромнейшей пещере. Там всё горело и сверкало от каменьев самоцветных, а на хрустальном троне, в одеяньях раззолоченных и самоцветных коронах сидели царь с царицею. Тут крот выскользнул из его рук – и преобразился в прекрасного царевича.

– Сколько раз мы, отец и мать твои, Озем и Сумерла, говорили тебе, неслуху: не покидай наших подземных владений, не выходи на белый свет – ни в обличье ящерицы, ни змеи, ни крота, – услышал Прохор голос царя. – Скажи ещё спасибо своему спасителю-рудознатцу. А ты, Прохор Селиванов, подойди поближе… Какую награду желаешь унести отсюда?

Начал осматриваться Прохор, к стене подошёл, золотишко самородное трогает размером с его кулак, на яхонты да рубины заглядывается. И видит: стоят идолы каменные в обличье людей. Всмотрелся – и онемел: да это ж его знакомцы с прииска! Окаменевшие! Вот Яшка Летягин, вот Анфим Поскрёбышев, Никита Анциферов. В разные годы пропали они в горах – и давно уж были оплаканы-отпеты роднёй.

– Ну, подыскал себе награду? – спросил царь Озем.

– Подыскал, – кивнул Прохор. – Коли будет на то воля твоя, оживи людишек рудничных и отпусти нас всех с миром.

И вот явилось чудо: ожили и Яшка, и Анфим, и Никита.

– Забирай своих людишек и прощай, – сказал Озем. – Только не обессудь: память у них о владеньях моих отшибётся до скончания земного срока каждого.

Вернулся Прохор со товарищи на прииск – будто с того света привёл оплаканных и отпетых! Начался, как водится, пир горой. Но на все вопросы, что да почему, молчали счастливчики, не знали, что ответить. Молчал и Прохор.

Сошлась молодёжь на посиделки, а в деревне недавно старуха умерла.

Один парень возьми да и скажи, что покойников боится, так его приятели задразнили: ну, де, теперь тебе непременно мёртвая явится. Он разозлился, хлопнул дверью и ушёл домой.

А на крыльце та самая старуха его уже поджидала – накликали молодые дурни неосторожными насмешками! Он от неё бежать, она за ним, вот-вот схватит. Тут на пути овин. Вбежал туда парень, взмолился:

– Батюшка-овинник, не выдай, помилосердствуй!

И вдруг из-под кучи снопов выбежал какой-то маленький, косматый, весь как бы в соломе и начал со старухой мёртвой драться. Дрались долго, чуть не заломала овинника покойница, а всё же он парня не выдал.

Прокричали петухи – и всё исчезло.

Парень едва живой домой побрёл, овинника благословляя.

Когда Сварог в начале мира распределял обязанности между божествами, одному мелкому божку предложил он заведовать течением облаков над землёй. Тот отказался, сославшись на желание быть поближе к земле.

Тогда Сварог спросил, не желает ли он повелевать радугами? Опять отказ. А вихрями? И вихри были отвергнуты.

Тут другие боги-Сварожичи начали укорять не в меру разборчивого собрата за строптивость. К удивлению верховного владыки, божок с каждым вступал в яростный спор, так что в конце концов со всеми переругался.

И тогда Сварог изрёк:

– Быть тебе отныне Переругом. И заведовать на веки вечные ссорами, склоками, дрязгами, руганью среди людей. А облаками, радугами и вихрями займутся другие. Сейчас же лети на землю! И навсегда забудь о небесах!

Возвращалась одна женщина из гостей домой, а провожал её их работник. Дело было зимой, на Святки. Не доезжая нескольких вёрст до деревни, видит: в лесочке горит костерок, а вокруг сидят несколько человек. Смотрят проезжие в ту сторону и вдруг видят, что от костра покатился к ним огненный шар. И растёт, разрастается! Испугались оба до смерти, хлестнул работник по спине лошади – та и понеслась, а шар по следу катится, катится, у женщины той уже платок загорелся и тулупчик затлел. Насилу ушли!

Работнику велено было тотчас возвращаться, однако он так напугался, что тронулся в путь только утром. Не утерпел – подобрался к тому самому месту, где вчера горел костёр. Никого и ничего, одни головни остывшие лежат, а там, где катился огненный шар, снег растопило до самой прошлогодней травы, хоть кругом лежали высокие сугробы. Потом уже умные люди сказали, что полевики, видать, над поезжанами подшутили да пустили огненный шар.

…И если умирает вождь, то говорит его семья его девушкам и его отрокам:

– Кто из вас умрёт вместе с ним?

И сказала одна девушка:

– Я.

Когда же пришёл день, в который будут сожжены вождь и девушка, я прибыл к реке, на которой находился его корабль, и вот вижу, что он уже вытащен на берег. Потом русы принесли скамью, и поместили её на корабле, и покрыли её стёгаными матрацами и парчой византийской, и подушками из парчи византийской.

Итак, русы надели на мёртвого вождя шаровары, и куртку, и кафтан парчовый с пуговицами из золота, и надели ему на голову шапку из парчи, соболиную. И они понесли его, пока не положили в палатку на корабле, и посадили его на матрац, и подпёрли его подушками, и принесли благовонное растение, и положили его вместе с ним. И принесли хлеба, мяса и луку, и бросили его перед ним, и умертвили его собаку, двух лошадей и двух коров, и положили в корабль.

И повели её к кораблю, и подняли на корабль, и она вошла в палатку, где находится её господин. Там её умертвили.

Потом подошёл ближайший родственник умершего, взял факел и зажёг его у огня, потом пошёл к кораблю так, что не глядел на него, а глядел на людей, и зажёг дрова, сложенные под кораблём. И принялся огонь за дрова, потом за корабль, и за палатку, и за вождя, и за девушку, и всё, что в ней находилось. Подул большой, ужасающий ветер, и усилилось пламя, и разгорелось неукротимо.

Потом русы соорудили на месте этого корабля нечто подобное круглому холму и водрузили на середине его шест из белого тополя, написали на нём имена этого мужа и царя русов и удалились.

В начале мира собрал как-то великий Сварог богов и богинь на пир, а в разгар пированья и спрашивает:

– Кто из вас хочет стать верховным распорядителем земной погоды?

Начали тут захмелевшие божества спорить между собой, и долго длились их пререканья. Никому не хотелось заниматься таким ненадёжным делом, как покровительствовать переменчивой погоде!

Наконец Сварог не выдержал и провозгласил:

– Клянусь небесами, я сей же час назначу управлять погодой первого же встречного человека!

И улетел он с небес на землю. Приземлился на траву в безлюдном месте, преобразился в обычного путника. Прошёл рощу берёзовую, смотрит: на кургане, близ ямы разрытой, спорят меж собою два парня. Ухватились за кубок серебряный, каждый тянет его к себе, и бранят друг друга на чём свет стоит.

– Я первый откопал сокровище! – горячится худой, рыжий, с рябым лицом. – Да и зачем тебе, женолюбивому красавчику Догоде, такое богатство, всё равно пропьёшь, прокутишь с девками по кабакам!

– Я первый кубок увидал, – отвечает Догода. – И чего ты, Посвист, кипятишься? Посмотри на себя: худющий, желчный, всех ненавидящий. Дай тебе волю и власть – судьбы людские порушишь, всех со всеми перессоришь. Зачем тебе богатство этакое?

Тут заметили спорщики путника и говорят ему:

– Рассуди нас, добрый человек.

– Спор ваш напрасен по двум причинам, – ответствовал всезнающий Сварог. – Кубок сей – ваше общее родовое богатство.

– Как так? – вскричали Посвист с Догодою.

– Сейчас узнаете. Один из вас воспитывался у пастуха, а другой у рыбака, верно?

Посмотрели мужики на неведомого провидца со страхом и закивали.

– Открою тайну: вы – родные братья. Попали же младенцами в семьи к рыбаку и пастуху после того, как отец ваш с матерью утонули во время бури, а вас вынесло на берег. Пожалели сирот добрые люди, одного брата взял в семью рыбак, а другого пастух. Оба скрыли от вас тайну вашего рождения, но за это не осуждают… Другая же причина такова. У подножия сего кургана – могилка ваших родителей. Вон там, где берёзка растёт. Видите? Негоже в таком святом месте кощунные споры затевать. А уж разрывать курганы да серебряные кубки забирать у мертвецов – и вовсе тяжкий грех, по правде говоря.

– Да что мы слушаем этого неведомого говоруна! – опять озлился Посвист. – Нечего нам байки пустые сказывать. Мы сами поделим сокровище, хоть бы пришлось нам спорить ещё трое суток! А ты ступай своей дорогой, кот Баюн.

– Я не кот Баюн, а отец богов и богинь Сварог, – ответствовал путник, преображаясь в грозного владыку. – И клянусь, что вы отныне будете спорить между собою не трое суток, а вечно – только не на земле, а в небесах. Ты, тихоня Догода, отныне станешь отвечать за солнечную, приветливую погоду. А ты, свирепый Посвист, станешь управителем бурь и ураганов – и никогда не будет мира меж вами!

И тут же вознёсся с новоявленными божествами в небеса.

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были два удалых молодца – Храбёр-богатырь да Разум-богатырь.

Как-то, верхом едучи в местах незнаемых, увидал вдруг Храбёр-богатырь на развилке дорог у высохшего ручья: слева – град чудесный поднимается, а справа – недвижное сборище силы нечистой. Тут и ведьмы, и оборотни, полужабы-полуединороги хвостатые и прочая пакость. А впереди сама Смерть на коне, со щитом и копьём, в оболочке из хрусталя.

– Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать! – вскричал Храбёр-богатырь, выхватил меч из ножен и поскакал биться со Смертью. Та вмиг ожила, вся нечисть тоже задвигалась, завизжала и кинулась на богатыря. Но, как только он смахнул голову Смерти, всё вдруг пропало, как не бывало.

Передохнул Храбёр-богатырь и поскакал ко граду поднебесному. Приезжает, а там слёзы и уныние: каждый месяц прилетает в то царство-государство змей трёхглавый, уносит одну из красавиц. Завтра дойдёт черёд и до царской дочери.

– Не горюй, царское величество, – приободрил богатырь царя. – Вели пред тем местом, где красавица будет стоять, вырыть яму глубокую, да пускай дно ямы крепкими кольями утыкают, с железными острыми навершиями, да жердями яму закроют, да сверху дёрном, да еще цветочков лазоревых набросают.

Перед прилётом змея затаился богатырь за камнем, где красавица стояла. Опустился змеюга перед нею, крылья сложил – да и провалился в яму, только головы наверху огонь изрыгают. Тут-то богатырь головы эти змеиные и срубил. В тот же день справили свадьбу богатыря с царевной, но вскоре заскучал молодец на чужбине и уехал с новобрачной в родные края. Первым делом рассказал о своих приключениях Разуму-богатырю, и тот тоже захотел град поднебесный повидать. Спустя полгода, хорошенько пораскинув умом, он пустился в путь-дорогу.

Вот оказался он у того проклятого места, где слева – град поднебесный, а справа – нечисть застывшая со Смертью во главе. Остановился – и призадумался: «На что мне меч зря из ножен вынимать, небось и без сечи кровавой ко граду проеду».

Поворотил коня налево и поскакал. И тотчас ожила вся нечисть, вмиг догнала его, сшибла с коня да и оболокла хрусталём. Долго ли, коротко ли, а пустился Храбёр-богатырь на поиски безвестно сгинувшего собрата. Опять сразился на проклятом месте со Смертью и её воинством, опять смахнул старухе голову – и опять всё пропало из глаз, остался лишь заколдованный Разум-богатырь в оболочке хрустальной.

Ударил Храбёр-богатырь своим мечом – хрусталь и раскололся, как ореховая скорлупа. Ожил Разум-богатырь, обнял своего спасителя. Сели они на коня Храбёрова да и поехали на родину.

За третьим увалом, в берёзовой роще, повстречался Ракше юродивый Татаурка. Был он бос и почти наг, а в руке держал холщовый шевелящийся мешок.

– Куда спешишь, отважный воин? – тоненьким голоском вопросил юродивый.

– Князь дружину созывает. Отправимся сбирать дань с людишек. А у тебя что в мешке? Рыба живая?

– Да я целый клубок змеюк раздобыл. Змеиная свадьба! И несу на Чёрную гору, в пещеру к змееедам. На мёд выменяю.

Пожалел Ракша тварей ползучих, выторговал мешок за медную деньгу, а подойдя к Медведь-камню, опустил мешок на траву, развязал – да и зашагал прочь.

Следующей ночью увидал он предивный сон. Явился ему длиннющий чудо-змей с золотою короною и проговорил:

– Спасибо тебе. В день свадеб змеиных спас ты моих сородичей от поедания изуверами. В награду получишь великанью разрыв-траву. Тебе она заменит в бою и меч, и копьё, и щит. Поутру иди к Медведь-камню, там найдёшь кошёлку с разрыв-травою. И не забудь облачиться в ратные доспехи.

Вышел с кошёлкою к берегу реки Ракша и увидал две разбойничьи ладьи – опять заморские недруги нагрянули, охочие до грабежей и убийств.

Заметили Ракшу, возрадовались:

– Хвала небесам! Ещё одного раба увезём!

Шестерых чужеземцев – ай да великанья разрыв-трава! – наградил Ракша быстрой смертью, остальные скрылись в лесу.

– Ничего, мы с дружинушкою хороброю быстро всех вас повыловим, – бормотал Ракша, спускаясь к воде и поджигая одну за другой вражеские ладьи.

Когда Дый сотворил землю, а Род породил людей, все они стали жить под покровительством Сварога, отца богов. Этот первый мир был истинный рай, во всём подобный небесному Ирию: светлый, яркий, лучезарный.

Боги-Сварожичи на небесах жили радостно и счастливо, такую же жизнь вели и люди на земле. А так как мир освещался всегда лазурным светом и ночи не было, то не было и тайн и секретов, а с ними не было и зла. Когда на земле была вечная весна, то природа цвела и благоухала.

Так продолжалось долгое время, пока Сварог-творец не ушёл творить новые звёздные миры. За себя он оставил старшего Сварожича – Денницу, которому и поручил управлять богами, людьми, всем Лазурным миром. Тогда Деннице пришла мысль попробовать творить, как это делал сам Сварог. Денница сотворил новых людей – помощников себе – и начал править. Но он позабыл вдохнуть в них добрую душу, и произошло на земле первое зло. Сначала появилась тень, а потом и ночь – время недобрых замыслов и деяний.

Против зла и самовластия Денницы восстали почти все Сварожичи. Разгневанный Денница решил захватить чертоги творца и уничтожить защищавших их своих же братьев-богов.

Началась война. Верные Сварогу Сварожичи – Перун, Велес, Огонь, Стрибог и Лада – крепко держались в чертогах Сварога.

Перун, сотрясая небеса, громом и молнией сбрасывал нападающих с Лазоревых небес, где стоял чертог Сварога. Вихрем-ураганом сбивал их Стрибог. Огонь жёг-палил бунтующих, и те, обожжённые, падали на землю, повергая в ужас людей.

И вот прибыл Сварог. Простёр свою десницу – и всё замерло. Взмахнул – и все бунтовщики, как горящие звёзды, посыпались дождём с небес на разрушенную землю, где теперь дымились развалины, горели леса и высохли реки и озёра. Горящей звездой сверкнул падающий Денница, вместе с единомышленниками пробил землю, и земля поглотила в своей пылающей пучине – Пекле – бунтующих.

Так погиб первый мир, первое творение Сварога. Так родилось зло.

И поднял Сварог свой чертог ввысь, и защитил его ледяной твердью. А поверх тверди сотворил новый, прекрасный Лазоревый мир и перенёс туда Ирий, и провёл туда новую дорогу – Звёздный путь, чтобы достойные Ирия могли достичь его. И залил водою горящую землю, потушил, и из разрушенного, погибшего создал новый мир, новую природу.

И повелел Сварог всем бунтовщикам искупить свой грех и забыть своё прошлое, рождаться людьми и в страданиях только совершенствоваться, чтобы достичь, что утеряли, и вернуться очищенными к Сварогу, в Ирий…

Однажды молодой охотник шёл домой лесом и от избытка сил сшибал прутом листья с деревьев и головки цветов. Шёл он знакомой тропою, однако она как-то незаметно пропала из-под ног, и, к своему изумлению, охотник обнаружил, что заблудился. Вдобавок небо стало хмуриться, вершины высоченных деревьев угрожающе клонились… Он порядком струхнул и, завидев в чащобе огонёк, радостно бросился к нему.

Что такое? Шалаш не шалаш, изба не изба… Слажено жилище из звериных шкур. Парень уже собирался податься прочь подобру-поздорову, как вдруг шкура, которая загораживала вход, откинулась и перед ним появился суровый, могучий старец. Он также был облачён в звериные шкуры, оброс, словно мхом, длинной бородой, а глаза его горели в темноте, как уголья.

– А, вот ты и попался мне, нечестивец! – зарычал старик. – Зачем бил меня по глазам своим прутом? Теперь я похлещу тебя вершинами берёз, негодник. Ужо попомнишь Святобора!

Скрутив парня, он задал ему такую трёпку, что тот не чаял живым добраться домой и две недели потом отлёживался на сеновале.

И повелел Вальдемар, король Дании, вытащить древний идол Святовида, который почитался всем народом славянским, и приказал накинуть ему на шею верёвку, и тащить его посреди войска на глазах славян, и, разломав на куски, бросить в огонь.

И разрушил король святилище его со всеми предметами почитания, и разграбил богатую казну.

И повелел король, чтобы славяне отступились от заблуждений своих, в которых рождены были, и приобщились к почитанию Бога истинного.

Один древлянин, за силу и свирепость прозванный Вепрем, из мести поджёг ночью двор соседа. Но внезапно подул сильный ветер, и сгорело полсела. На всеобщем сходе юноша Будимир, который гадал той ночью по звёздам и видел поджигателя, обличил Вепря в содеянном. Вне себя от ярости, тот выхватил меч, сразил обличителя насмерть и, спасаясь от погони, укрылся в священной роще – Боголесье.

Ступить под сень Боголесья с оружием в руках – святотатство пострашнее поджога. Но что делать, как покарать злодея? Он воин умелый и злохитрый, легко перебьёт хоть полсотни безоружных…

Окружили древляне рощу и стали думу думать. Наконец изрёк верховный волхв:

– Дети мои! Древляне! Я стану молить святые небесные силы, чтобы они помогли нам расправиться со злодеем. А вы повторяйте за мною:

Вослед за верховным волхвом все древляне начали умолять богов и богинь свершить праведный суд.

Время шло. Солнце поднялось к полудню. Но вдруг грянули средь ясного неба удары грома, и над вершинами дерев Боголесья показался Вепрь, влекомый ввысь незримой властью. Он изрыгал проклятия и грозил то земле, то небу мечом, на котором засохла кровь Будимира.

И тогда взлетели с луков древлянских сотни стрел и пронзили тело злодея.

Когда же древляне, оставив мечи и луки на подступах к Боголесью, отыскали в чащобе труп Вепря, тот на глазах вдруг начал истлевать, пока не осталась лишь горстка праха. Развеяли его по ветру и разошлись.

Настала ночь, а брат убиенного юноши, Громислав, долго ещё вглядывался в узоры звёздного ковра, вытканного в небесах. И чудились Громиславу в этих узорах лики богов, карающих злодеев и святотатцев.

В год Трубящего Изюбра, в месяц грозник, сиречь июль, вторглась на землю древлянскую орда басурман. Перво-наперво поднялись захватчики на высокий холм, где красовался храм бога плодородия и жертвенного огня Семаргла, небесного покровителя древлян. Храм спалили, жрецов умертвили, жертвенник огнепламенный разрушили. Златого крылатого пса – изображение Семаргла – на куски порубили да растащили, кто сколько мог ухватить, злобно выкрикивая:

– И тебя, златая псина, достанем в небе стрелами!

Спасся только молодой жрец Ярун – затаился в подземелье. На закате, когда басурмане покинули пожарище, смотрел он с холма на орду.

Подобно змее ширококрылой неслась она по дороге к Старой Веже – главному граду древлянскому. Басурмане дошли до бурливой реки, стали на ночлег и развели костры.

Всю ночь пробирался Ярун тайными тропами по дремучему лесу, переплыл в узком месте реку и утром, весь мокрый, исцарапанный колючим кустарником, изодранный ветвями, оповестил седобородого князя древлян Добрыню о беде.

Настала ночь. Смотрел на вражий стан князь Добрыня и клял себя за то, что так и не возвел каменных стен вокруг Старой Вежи. Деревянные завтра сгорят – и всё будет кончено…

В стороне одиноко стоял Ярун. Обратив глаза к звёздам, он шептал:

– К тебе взываю, о Семаргл! Не дай погибнуть Старой Веже – твоему последнему святилищу! Накажи злодеев, что порушили твой храм, а тебя, светоносца и огненосца, на куски порубили! Яви своё небесное могущество!

И долго, долго молился жрец Ярун. А глухой полуночью вдруг спустился с небес крылатый огненный пёс превеликий. Начал он летать низко над полчищем вражьим, и от жара пламенного иные из ворогов сразу погибали, а иные бросались в реку, но там вода кипела ключом, словно в котле, и они сразу шли на дно.

Вскорости всё было кончено. Тишина настала – раздавались лишь стоны умирающих, а огненный крылатый пёс Семаргл сызнова вознёсся к звёздам и растворился средь них. В эту страшную ночь удалось спастись лишь жалкой горстке басурман.

Князь Добрыня воздвиг новый храм Семаргла на высоком холме, и Ярун сделался в нём верховным жрецом. А через несколько лет он уже любовался на белые каменные стены Старой Вежи.

Один дровосек во время сильной бури спас дитя птицедевы Сирин. В награду Сирин предложила исполнить любое его желание.

– Хочу видеть то, что ярче солнца и чего не видел никто на земле, – пожелал дровосек.

– Остерегайся впредь подобных желаний, – сказала Сирин. – Не всё дозволено увидеть человеку, а на смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь. Но что обещано, будет исполнено.

Не успев моргнуть, дровосек увидел себя в огромной пещере, где горело множество свечей. Время от времени кто-то невидимый гасил ту или другую свечу.

– Что это? – спросил дровосек.

– Это жизни. Горит свеча – жив человек. Ну а погаснет…

– Хочу видеть гасящего! – потребовал дровосек.

– Подумай, человече, прежде чем просить неведомо что, – сказала Сирин. – Я могу тебя озолотить, могу показать красоты всего света. В моей власти сделать тебя владыкою над людьми. Трижды подумай!

Но дровосек был упрям и потому повторил своё желание:

– Хочу видеть гасящего!

Через миг он очутился в непроглядной темноте и наконец понял, что ослеп. Так сбылось страшное пророчество птицы Сирин: «На смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь!»

Долго горевал дровосек, став слепым. Но нет худа без добра: довольно скоро он обрёл себе и пропитание, и уважение односельчан тем, что начал врачевать наложением рук, а также предсказывать будущее. Случалось, он отвращал людей от дурных деяний, которые те замышляли, или говорил охотнику и рыболову:

– Оставайся завтра дома. Всё равно добыча от тебя уйдёт, а вот на чужой самострел нарвёшься, либо лодка твоя на крутой волне перевернётся.

Сначала люди ему не верили, но потом убедились в правоте его пророчеств. Однако более всего трепетали те, кого он призывал к себе негаданно-нежданно и предупреждал:

– Приуготовьтесь к похоронам. Послезавтра ваш Агафон отойдёт к праотцам.

Предупреждения эти сбывались неукоснительно. А если кто-то отваживался спросить слепого дровосека, от кого он узнаёт о скором бедствии, тот ответствовал загадочно:

– Я вижу гасящего.

– Ты вопрошаешь меня, странничек Авраамий, не устрашает ли людишек фамилия моя – Смертин. Да у нас на Весьегонье и Чёртовы встречаются, и Упырёвы, и Моровы, а сосед наш, плотник, Останей Чудищевым зовётся. Огораживались пращуры прозвищами и фамилиями от пагубы разной: ясно, что Чёртова никакой не тронет чёрт. Насчёт же фамилии моей в нашем роду такое предание.

Ещё во времена Ивана Васильевича Грозного предок мой Дружина, стрелецкий десятник, уязвлён был в битве стрелою. Лежит на траве при последнем издыхании, уже и скелет госпожи Смерти с косою острою чудится ему в облаках. И вдруг склоняется над ним крылатая дева в чёрном одеянии. Обняла и шепчет: «Я – самая Смерть. За то, что твои предки не побоялись увековечить меня в фамилии, я готова исполнить последнее твоё желание. Хочешь, быстролётно покажу диковинные страны. Или чертоги райские. Или лица родственников и свойственников…» А Дружина возьми и прошепчи: «Хочу зреть твоё истинное обличье». Смерть после некоторого раздумья отвечала: «Ты второй муж в роде человеческом, пожелавший увидеть меня во всей красе. Знай же, за это я дарую тебе долгую жизнь». Тут она встала и вмиг преобразилась в чудище со многими головами из змей, из огней, из ножей… Таково наше родовое предание, странничек. С той поры в нашем роду мужики – сплошь долгожители. Да и мне за сто годков недавно перевалило. Одно невдомёк: кто был тот первый муж в роде человеческом, помянутый Смертью?

– Ты узнаешь сие, старец Лобыня Смертин, грядущей ночью, – ответствовал странничек Авраамий. – Когда к тебе явится сама госпожа моя, Смерть.

В давние времена шла морем ладья на Соловки из Архангельска. И вдруг средь ясного дня налетела буря великая. Потемнело всё кругом, ветер ревёт, волны ладью заливают. И тут явилась над волнами Стратим-птица и воскричала:

– Выбирайте мне по жребию одного корабельщика в жертву!

А в ладье той несколько воинов плыли в Кемский острог. Один отчаянный был храбрец, настоящий сорвиголова. Крикнул он в ответ Стратим-птице:

– Пусть все погибнем, но тебе не поддадимся. Сгинь, нечисть поганая! – и уж лук боевой натянул, чтобы птицу лютую стрелить.

Но тут поднялась из моря смертная волна выше лесу стоячего, какой даже кормщик бывалый в жизни своей не видывал, а только слыхал про неё от стариков. Сразу смекнул: спасенья от смертной волны никому не будет.

И в этот миг сын кормщика, отрок Ждан, немой от рождения, вдруг прыгнул за борт в ледяную воду, а она в Белом море всегда ледяная…

Тотчас утихла буря, улеглись волны. Но сколько ни вглядывались люди, ни Ждана в воде, ни Стратим-птицы в небесах так и не заметили.

Прошли годы. И вот нежданно-негаданно объявился в родной Кеми безвестно сгинувший Ждан, но уже не отрок немотствующий, а парень на загляденье: статный, кудрявый, звонкоголосый. Мать его сразу признала по родинке на щеке и по шраму на левой руке.

Стали спрашивать родственники и знакомые, из каких краёв явился, где запропастился на столько лет. На все вопросы только улыбался Ждан загадочно да в небеса перстом указывал. Порешили люди, что он малость умом тронулся.

Стал Ждан в праздники да свадьбы по деревням хаживать, на гуслях звонкоголосых наигрывать, сказки да былины сказывать. И про Алатырь-камень, и про Ирий-сад, и про водяных-домовых, и про птицедев прекрасных, кои зовутся Алконост, Гамаюн да Сирин. Только про Стратим-птицу ничего не сказал и не спел, сколько его ни упрашивали!

С тех пор и повелись на Беломорье сказители, былинщики и песнопевцы под гусельные звоны. Но всякий такой краснослов ходил на выучку к Ждану, потому что был он лучшим из лучших.

И вот что ещё чудно было: так и не подыскал себе Ждан невесту. Многие девицы по нему вздыхали, кое-кто из вдовушек нарожали от него детишек, таких же кудрявых да синеглазых, но до скончания дней так и остался он холостяком.

А за два года до упокоения своего нанял Ждан целую артель каменотёсов, и принялись они на Трёхгорбом острове камень преогромный обтёсывать, пока не явилась взору птица диковинная с головой девичьей. Там, у подножия каменной птицы, и схоронили Ждана по его последней воле, но слишком много лет прошло с тех пор, от могилы небось и следа не осталось. Унёс Ждан с собой загадку Стратим-птицы, пощадившей его юность и красоту. А птица та каменная, сотворённая по воле сказителя Ждана, в народе зовётся Крылат-камень.

Было у купца три дочери. Поехал он раз на ярмарку, спрашивает, кому чего привезти в подарок. Две старшие попросили платков да платьев, а младшая, Марьюшка, говорит:

– Привези мне, батюшка, пёрышко Финиста Ясна Сокола.

Вот приехал он домой, младшая дочь от радости сама не своя. Чуть начали старшие сёстры обновки примерять, она побежала к себе в горницу, бросила пёрышко об пол – и тотчас влетел в окно сизокрылый сокол, явился к ней красавец молодой, ненаглядный возлюбленный Финист Ясный Сокол. И прилетал он к ней всякую ночь, а утром улетал во чисто поле.

Как-то раз услышали сёстры в светёлке Марьюшки разговоры поздние, подглядели в щёлочку – и едва не обмерли от зависти. Заманили они Марьюшку в погреб да и заперли, а окошко её заколотили: и ещё ножей острых навтыкали. Прилетел сокол, бился, бился, всю грудь изранил, а потом вскричал:

– Прощай, красна девица! Коли захочешь меня снова увидать, иди в тридевятое царство, не прежде найдёшь, пока три года не минуют, пока не истопчешь трёх пар железных башмаков, трёх платьев железных не износишь да трёх посохов не притупишь железных.

И улетел. В ту же ночь, никому не сказавшись, ушла Марьюшка из дому. Сковал ей кузнец платье железное, да башмаки, да посох, и отправилась она в странствие.

Вот минуло три года её странствий, справа железная вся сносилась. Приходит Марьюшка в какой-то город, а там королева к свадьбе готовится, а жених её – Финист Ясный Сокол. Нанялась Марьюшка посудомойкою во дворец и, выждав время, вошла в покои Финиста. А тот спит непробудным сном. Заплакала она в голос:

– Милый ты мой, я к тебе шла три года, а ты спишь и не знаешь ничего!

Сколько ни причитывала, спит он, не слышит, но вот упала горючая слеза ему на плечо – пробудился Финист Ясный Сокол, открыл глаза да так и ахнул:

– Ты пришла, моя ненаглядная! А я уж думал, ввек не увидимся. Околдовала меня ведьма-королевна, я про тебя и забыл, зато теперь ввек не забуду.

Подхватил Марьюшку на руки и вылетел вместе с ней в окошко – только их и видели. Прилетели на святую Русь, явились к Марьюшкиному отцу, в ноги кинулись – тот благословил молодых, ну а потом свадьбу сыграли. Жили Марьюшка и Финист Ясный Сокол долго и счастливо, да говорят, что и теперь живут.

Когда в начале мира Верховный бог Сварог наделял птиц обличием, к нему обратился жаворонок:

– О Свароже, – прощебетал он. – Посмотри: какая красивая ласточка, как расцвечен перьями тетерев. А я – маленький серенький птах. Обидно.

– Соловей тоже неказист, а его заслушиваются и люди, и звери, и птицы, и боги, – ответствовал Сварог.

– Но соловушко любит петь вечерами и ночами, и его мало кто видит. А я восхваляю Солнце от восхода до заката и заметен в поднебесье каждому. Я бы и ночью восхвалял светозарное наше светило, кабы знал, где оно ночует.

– А ты полети вослед за Солнцем на закате – и узнаешь.

Жаворонок полетел на закат и вот увидал: Солнце нырнуло в пещеру, ярко осветив её стены. Он впорхнул внутрь. К его удивлению, Солнце превратилось в блистающего одеяниями владыку с золотым скипетром в руке. Владыка стоял в ладье, влекомой по водам лебедями, соколами, чайками и другими птицами.

Долго ли, коротко ли, но вот блеснул просвет, в нём показался вдали прекрасный дворец. Жаворонок выпорхнул из пещеры и вознёсся ввысь. И тут услыхал глас Сварога:

– Ты неказист, но будешь первым вещать земным тварям о времени утреннего прихода Солнца. И называться будешь звучней прочих птиц: вещевременник.

…Вещевременник – так называли в старину наши прародители жаворонка.

Однажды ночью налетел на деревню бурный ветер с восточной стороны, крыши с домов снёс, хлеба желтеющие побил, мельницу порушил ветряную.

Утром подсчитали мужики убыток, почесали затылки, покряхтели… Делать нечего – надо урон восполнять. Засучили рукава – и за работу. А один – шорник Вавила, он по части упряжи большой был мастак, – до того обиделся на ветер, что решил найти на него управу. И нигде иначе, как у верховного владыки всех ветров.

В тот же день выковал Вавила у кузнеца башмаки железные, вырезал клюку дубовую – от зверей отбиваться, положил в котомку нехитрую снедь и пустился в путь-дорогу. Старик-мельник (все они, мельники, говорят, колдуны!) подсказал ему, где искать Стрибога: за горами, за долами, на Свистун-горе.

Целый год шёл Вавила – уж и башмаки железные поизносил! – пока не взошёл на Свистун-гору. Видит, сидит на камне седой крылатый старец-исполин, дует в рог золочёный, а над головой старца орёл парит. Вот он, Стрибог!

Поклонился Вавила в ноги Стрибогу, о своей беде поведал.

Выслушал бог, брови нахмурил и трижды протрубил в рог. Тотчас предстал пред ним крылатый великан в зелёных одеждах и с гуслями в руках.

– А ну-ка повтори свою жалобу на ветра Восточного! – приказал Стрибог Вавиле.

Тот всё повторил слово в слово.

– Что скажешь? Чем оправдаешься? – грозно поглядел Верховный бог на бесчинника. – Разве я учил тебя деревни разорять? Ответствуй, буян!

– Вина моя невелика, о Стрибоже, – молвил тот. – Рассуди сам. В других деревнях меня и в песнях славят, и Ветром-Ветрилою, и Ветром Ветровичем величают, кашку и блины выставляют мне на крыши, бросают с мельницы горстями муку, дабы я крылья мельничные вздымал. А в их деревне, – он указал перстом на Вавилу, – и плюют встречь меня, и злые наговоры по мне пускают, портят людей и скотину, а народ клянёт меня, безвинного, на чём свет стоит: дескать, это я нанёс ветром хворь-поветрие. Рыбаки там на воде свистят по ветер и накликают бурю. Долго терпел я всяческие обиды, но наконец терпенье моё лопнуло, когда разорили юнцы муравейник, палками его разметали по ветру, а вечером принялись старый веник жечь да искрами на ветру любоваться. А ведь этакое бесчинство старыми людьми от веку заповедано. И я не вынес обиды… Прости меня, Стрибог!

Помолчал, поразмыслил крылатый старец-исполин да и говорит:

– Слышал, человече? Ступай назад, перескажи ответ Восточного ветра своим неразумным собратьям. Впрочем, нет: ноги в долгом пути собьёшь, вон, башмаки-то железные уж продырявил. Сей же час обидчик вашей деревни отнесёт тебя в родные края. Надеюсь, впредь вы с ним поладите. Прощай!

…На восходе солнечном косари в Ярилиной долине увидали диво дивное: мужик по небу летит! Пригляделись – да ведь это шорник Вавила к ним спускается, словно бы на невидимом ковре-самолёте!

Стал Вавила на траву, поклонился в пояс кому-то незримому, а потом рассказал мужикам о своём хождении к Свистун-горе и о справедливом Стрибоге.

С той поры в деревне все крыши целы, хлеба ветром не сбиваемы, а мельница мелет исправно. И такой почёт ветрам, как здесь, вряд ли где ещё оказывается!

Однажды крестьянскому парню привиделся дивный сон: будто оказался он в подводном царстве. Перед ним среди чудесных растений сиял, как солнце, дворец. Рыбы и удивительные морские существа проплывали сквозь его окна и двери, а ещё увидел молодец красавицу. Так она полюбилась пареньку, что обещал ей вечную любовь и посулил прислать из родной деревни сватов.

На другую ночь сон повторился, только на сей раз чудо-дворец плыл по воздуху, словно невесомый. Разноцветные птицы выпархивали из его окон, а ещё увидал парень в тереме чудо-девицу красоты неописуемой – и пообещал на ней жениться.

Третьей ночью – уже наяву, возвращаясь в родную деревню с рыбалки, – молодец увидал в лесу дворец, весь из самоцветных каменьев. В окне сияло лицо столь прекрасной девы, что парень забыл двух первых невест и вновь заговорил о сватовстве.

Когда дева нежданно-негаданно вышла на крыльцо из своих покоев, легкомысленный молодец едва не утратил дара речи: красавица оказалась трёхглавою, и он узнал лица каждой из своих невест.

– Подтверждаешь ли своё обещание, ветреный жених? – спросили головы хором.

– Да, да, подтверждаю! – ответствовал насмерть перепуганный парень. – Подтверждаю – и завтра пришлю сватов. Только какой вам от меня прок: летать я, бескрылый, всё равно не научусь, да и под водой жить не могу. Придётся мне поселиться с одной из вас в лесу.

Тут три невесты улыбнулись – и всё вдруг пропало. Парень снова очутился на знакомой охотничьей тропе. Но с той поры стал ему внятен язык и птиц, и зверей, и рыб. Он прослыл великим мудрецом, прожил долгую счастливую жизнь, не забывая приносить дары загадочной богине Триглаве.

Приехал стрелец из дальних краёв наведать свояка, а в деревне бабы голосят.

– О чём печаль? – стрелец спрашивает.

– Да ночью опять, как о прошлогодье, по деревне Ховала бродил со своими слугами – разбойными молодцами. Унесли всё, что плохо лежит. Сети рыболовные с шестов для просушки, упряжь конскую, что в конюшню убрать забыли. Мельницу-крупорушку ручную, что в амбар забыли отнести. Телят-жеребят-козлят увели, которых в хлев не заперли. Уволокли всё подчистую!

– А каков он, этот Ховала?

– Да старик седобородый с клюкою. На голове корона, вокруг неё двенадцать глаз огненных: ничто от них не скроется.

– Что ж мужики-то ваши деревенские за добро своё не вступились?

– Поди вступись, – свояк отвечает. – Лучами из глаз своих Ховала так ослепит – потом три дня будешь незрячим ходить, молочком козьим глаза протирать. Нет управы на Ховалу, нет. Хоромы его за Волчьей падью, на Стожар-горе. Туда ни пройти ни проехать. Днём птицы с железными клювами заклёвывают неосторожного путника до смерти, ночью волки рыщут, добычу себе кровавую ищут.

– Нам, стрельцам, бояться грех. Ладно, утро вечера мудренее. А к утру приготовь мне, свояк, три дюжины факелов смоляных, да шкуру толстую бычью в чане размочи, да латы железные со шлемом стальным кузнец пусть выкует.

Утром облачился в доспехи стрелец, коня вместо попоны шкурою покрыл.

…Вот подъезжает уже на закате дня к Волчьей пади. А в небесах-то темным-темно от страшных птиц, каких стрелец и видом не видывал. Кричат они, клюют чужаков носами железными, а поделать с ними ничего не могут: конь бычьей кожей защищён, а на латах и шлеме стрельца клювы ломаются.

Ночь настала. Волки вышли на охоту, глазами люто во тьме сверкают. Поджёг стрелец огнивом факел – звери-то и отпрянули: боятся огня, как чёрт ладана.

Утром добрались до Стожар-горы, тут, у своих хором, встречает их сам Ховала.

– Отдай добро, кое в позавчерашнюю ночь награбил, – говорит стрелец, с коня не сходя. – По-хорошему отдай. Не то саблей порублю, конём потопчу.

Усмехнулся старик, заиграли, заблистали диковинно двенадцать глаз вокруг его короны – и помутился в глазах стрелецких белый свет. А конь рухнул как подкошенный.

Очнулся стрелец в горнице. Поднялся, выглянул в окно – батюшки-светы, на дворе уж осень, листья желтеют. Тут входит в горницу Ховала и говорит с улыбкою:

– Теперь ты понял, гость непрошеный, каково хозяину честь не оказывать?

– Прости, старче, за горячность. Больно уж людишек жалко мне стало!

– Кого ты жалеешь, лихой молодец, жизнью своей понапрасну рискуя? Нерадивых, да нерачительных, да неосмотрительных, да непамятливых, да нехозяйственных. У хорошего-то хозяина всё под присмотром, всё под замком. А плохо лежащее – моя добыча. Вот я её и ховаю, прячу. Так предначертано небесами. Ладно, повинную голову меч не сечёт, – сказал Ховала мирно. – Верну пожитки деревенские тебе, храброму стрельцу – лихому молодцу.

Вернулся стрелец в деревню с целым обозом разного добра. А деревенские уж и не чаяли увидеть его живым!

Однажды отец свет-небо Сварог собрал всех богов и провозгласил:

– Приносят мне жалобы Святобор, бог лесов, и его жена Зевана, богиня охоты. Оказывается, с недавних лет, когда вольным вожаком стал рыжий волчище Чубарс, его подчинённые вышли из повиновения богам. Волки губят зверей безмерно и понапрасну, режут скот безоглядно, всем скопом стали кидаться на людей. Тем самым нарушается извечный закон равновесия диких сил. Не сумев справиться со смутьянами, Святобор и Зевана взывают ко мне, Сварогу. О боги и богини, напомните, кто из вас может преображаться в волка?

Тут вперёд выступил Хорс – бог лунного света.

– О отец наш Сварог, – молвил Хорс, – я могу обращаться в Белого Волка.

– Раз так, предуказую тебе ещё до наступления полуночи навести божественный порядок среди волков. Прощай же!

…Рыжего волчищу Чубарса в окружении множества свирепых собратьев Хорс застал во время пиршества на поляне, залитой лунным светом. Волки пожирали убиенных животных.

Представ перед Чубарсом, Белый Волк сказал:

– От имени бога богов Сварога спрашиваю тебя, вожак: зачем губишь зверьё понапрасну и безмерно? На какую потребу режешь скот безоглядно? Для каких надобностей нападаешь даже на людей?

– Затем, что мы, волки и волчицы, должны стать царями природы и установить повсеместно свои нравы, – прорычал Чубарс, разъедая жирный кусище оленины. – А всех, кто посмеет встать на нашем пути, мы будем грызть. Вечно грызть, грызть, грызть!

И тогда Белый Волк вновь преобразился в бога лунного света. Он сказал:

– Да будет так. Желание твоё исполнится. Отныне ты будешь вечно грызть – но не живую плоть, а безжизненную Луну.

По мановению руки Хорса от Луны протянулась к земле узкая белая дорожка. Хорс легонечко ударил своим волшебным жезлом с восемью звёздами рыжего волчищу Чубарса. Тот съёжился, будто шелудивый пёс, заскулил жалобно и ступил на лунную дорожку. Она стала укорачиваться, унося смутьяна в небесные выси.

Хорс тут же назначил волкам нового вожака – серого Путяту, и вскоре извечный порядок в лесах восторжествовал.

Но с той поры светлыми ночами волки иногда воют на луну. Они видят на ней изгнанного с земли рыжего волчищу Чубарса, вечно грызущего лунные камни и вечно воющего от тоски. И сами отвечают ему унылым воем, тоскуя по тем временам, когда держали в страхе весь мир.

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были царь Картаус с царицею, и было у царя на службе двенадцать богатырей. У одного из них родился сын Еруслан.

Много земель объехал богатырь, много подвигов ратных свершил, но вот встретился ему в чистом поле калека-старик и говорит:

– Стой, Еруслан! Едешь ты на коне ретивом, а не знаешь: едва ты покинул нас, как подошёл к нашей земле Царь Огненный Щит – Пламенное Копьё с несметным воинством. Всю нашу рать перебил, матушку твою лютой смерти предал, а царю и его двенадцати богатырям глаза выколол, бросил всех в темницу.

Выслушал Еруслан старика и спрашивает:

– Скажи, отче, где раздобыть живой воды, коя исцеляет все раны и язвы?

– У Царя Огненного Щита – Пламенного Копья, который в огне не горит и в воде не тонет, есть источник живой воды. Но чтобы победить того царя, нужен волшебный меч-кладенец, а добыть его невозможно.

– Эх, двум смертям не бывать, а одной не миновать! – вскричал богатырь и пустил коня вскачь. Долго ли ехал, коротко ли, вдруг видит: стоит в поле холм и колышется, будто дышит. Подъехал ближе Еруслан, а пред ним голова богатырская.

– Скажи, воин, откуда, куда и зачем путь держишь? – спрашивает голова.

Рассказал Еруслан, кто он и куда едет. Тут голова и говорит:

– Меня зовут Рослан-бей, я тоже богатырь. В былые времена меж глаз моих калёна стрела помещалась, меж лопаток – косая сажень. Но однажды Царь Огненный Щит – Пламенное Копьё пришёл в моё царство, города разрушил, людей в полон взял. Меня в ту пору дома не было, воротился – всё разорено. Хотел пойти на насильника войною, но брат мой Карло Черномор, маленький-маленький такой, с бородою предлинной – её ни одна бритва, ни один нож, ни один топор не берёт! – мне и говорит: «Огненного Щита ничем не возьмёшь, кроме меча-кладенца. Добыть сей меч можно лишь на острове Буяне, что морем окружён. Лежит он там под столетним дубом». Добрались мы с Черномором до острова Буяна, раскачал я столетний дуб, добыл себе меч-кладенец и пошёл войной на обидчика. Сошлись наши рати в чистом поле, стали мы с Огненным Щитом единоборствовать. Тут я ему голову и снёс. Только меч опустил, подбегают его богатыри и кричат: «Руби-секи ещё разок, не то оживёт!» Размахнулся я, рассёк его тулово пополам… а он возьми да и оживи. Нарочно его богатыри меня подзуживали, знали, что господин их – злой колдун. Навалились они на меня всем скопом – тут уж и моя головушка с плеч покатилась. Под ней-то после битвы и спрятал волшебный меч-кладенец мой брат Черномор. Вдохнул он чародейным снадобьем жизнь в мою голову, но никому не велел о том кладенце говорить, не то немедля испущу последний дух… Но тебе, богатырь Еруслан, я меч-кладенец отдам. Отомсти за меня злодею Пламенному Копью, тому, что ездит на восьминогом коне. Но запомни: сразив его одним ударом, вдругорядь не бей!

Доехал Еруслан до источника живой воды, набрал сколько надо было и отправился обратно домой. Спустился в темницу, намазал глаза у всех узников живой водой и вывел страдальцев на белый свет.

Когда великий Дый создал землю, повелел он одному из богов – его звали Чур – наделить людей угодьями. Вот прилетает Чур в какую-то местность к жилью человеческому, ведёт толпу людей к роще или долине и вопрошает:

– Эти угодья – кому?

А в ответ ему наперебой раздаются десятки голосов:

– Чур, мне! Чур, моё!

Тогда велит бог вытёсывать чурбаки и вбивать их в землю на границах владений, дабы не было впредь споров и междоусобиц.

С той поры мы и говорим, подобно нашим предкам:

– Чур, мне! Чур, моё!

Возглашение жреца от имени Яровита (Ярилы). XII век

Здесь и далее: первая цифра указывает день по старому стилю, принятому до 1917 г., вторая – по новому.

В восточнославянской мифологии – древнее название рая. (Прим. ред.).

Т. е. видом.

Здесь: Азовское море.

Козюлька, казюлька – старинное народное название змеи.