Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации В. В. Давлетбаевой

© Голованова К. А., текст, 2024

© Давлетбаева В.В., иллюстрации, 2024

© Гусарев К.С., художественное оформление, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Родители, как они до сих пор утверждают, всегда сильно меня любили. И именно поэтому решили, что врачом я должна быть «настоящим». Что это такое, никто точно не знал, образ собирали из рассказов Булгакова, Веллера и преданий о лекарях древности. Это кто-то неопределенный в белых одеждах, очень серьезный. Человек, способный одним словом вылечить от запора, чесотки и собачей чумки. Все это и послужило толчком к решению отправить меня после интернатуры в районный центр города N врачом-неврологом.

Место сказочное: близость к областному центру, наличие памятников культурного наследия, а главное – потрясающая природа. Это стало причиной засилья дачников, курортников и туристов.

Но самое потрясающее в районном центре города N – местные жители. За несколько лет работы в поликлинике, стационаре, приемном отделении и на выездах удалось увидеть многое: и хорошее, и плохое, и смешное, и грустное, и трогательное, и страшное. Жизнь к подобному не готовила, а фундаментальное академическое образование в университете тем более.

Сейчас, возглавляя многопрофильный медицинский центр в столице, могу с уверенностью сказать: чудесное было время. Опыт, полученный на поприще районной больницы, бесценен.

Все истории, рассказанные ниже, не плод больной фантазии автора. Они основаны на реальных событиях и произошли в практике современного земского врача.

Данная книга не преследует никаких научных целей и не несет глубоких практических знаний. Зато дает полное представление о том, что ждет молодого врача в глубинке, особенно если этот врач – невролог.

Хочу выразить глубокую благодарность и признательность моим руководителям, коллегам, наставникам, которые помогли мне не только состояться как врачу, но и адаптироваться в нелегких условиях районной больницы. А также любимым пациентам, без которых не было бы этой книги.

В городских поликлиниках сейчас тепло, светло и неплохо пахнет. Но несколько лет назад понятия «цифровизация» или «электронная регистратура» были чем-то из Филипа Дика[1] и Ханну Раяниеми[2]. А в городе N за такие слова могли одновременно предать анафеме и сжечь как еретика.

Главным человеком в поликлинике являлась сотрудница в регистратуре. Именно она решала, болит у тебя рука или нет; нужен тебе антибиотик или лист капусты, закрепленный на голове, снимет все проблемы; суждено тебе попасть к врачу или твоя очередь наступит через месяц. Она имела свое мнение абсолютно по каждому вопросу: какой врач лучше, в какой день по лунному календарю сажать морковь…

Знания ее были неисчерпаемы и синхронизированы лучше всякой электронной картотеки. Она точно помнила, у кого родился ребенок, кто женился, кому пора на диспансеризацию, а кому – на пенсию. Особенно среди работников больницы. По статусу она была даже выше фармацевта в аптеке: знаний столько же, а полномочий больше, чем у Минздрава. И только она могла регулировать потоки пациентов, выявляя и отсекая симулянтов и иногородних.

Самые большие очереди были к неврологу и офтальмологу. До сих пор не могу найти причин такой популярности офтальмолога, разве что жители города N – самые читающие в регионе. С неврологом проще: когда знания терапевтов или их терпение (что чаще) заканчивалось, пациент направлялся к неврологу.

Медицина сама по себе наука темная и неточная, а неврология, по мнению остальных специалистов, вообще из мира потустороннего, загадочного, сродни астрологии и нумерологии.

Желающих стать неврологами среди студентов медицинских вузов, как правило, единицы.

Поэтому каждое утро, пробираясь через забитый пациентами коридор к кабинету, я понимала: без работы никогда не останусь. Без сознания в конце дня – скорее всего, но без работы – никогда.

Попытки администрации изменить текущее положение вещей и упорядочить очередь достигли определенного результата. Порой пациенты заходили на прием с нарисованным ручкой номером на руке. Сначала я думала, что это заметки для них самих, чтобы не забыть купить шестнадцать буханок хлеба или семь пачек молока. Однако на двадцать шестом пациенте и я сломалась.

Это оказался порядковый номер в очереди, а поскольку большая часть моих пациентов была в определенном преклонном возрасте и не сильно друг другу доверяла, требовались конкретные доказательства своей очередности к врачу. Этот номер на руке они предъявляли и, подслеповато щурясь, приподнимая очки, рассматривали на свету. Верить на слово в данном вопросе было бы опрометчиво.

То утро сразу не задалось. Я уже пробилась к двери кабинета, как дорогу преградила женщина, закутанная в тряпки. Гардероб в поликлинике существовал и даже работал, но заставить бабку расстаться со старой шинелью не мог никто – ни охранник, ни медсестра, ни отопление больницы вкупе со здравым смыслом. Торчал только кончик носа и левый глаз. Встав грудью на оборону двери и раскинув руки, она принялась кричать:

– Не пущу!

Возможно, происходящее вокруг всколыхнуло в бабке генетическую память об обороне русских земель от печенегов, потом монголов и, наконец, фашистов. Это было завораживающе и страшно одновременно.

Попытки объяснить, что я врач и точно ей помогу, не увенчались успехом, а лишь придали бабке сил:

– Не пущу! Я с пяти утра занимала!!!

С учетом расписания рейсовых автобусов из окрестных сел и деревень в районный центр, а также циркадных ритмов местных жителей, оснований не верить не было.

Но случилось чудо, которого уже не ждали: в толпе оказался мой бывший пациент. Он меня узнал, о чем громогласно заявил толпе. Это удалось не с первой попытки, поскольку на его стороне была молодость и громкий голос, а на стороне бабки – энтузиазм и опыт рыночных разборок. Наконец у него получилось влезть на железные сиденья около кабинета, перекричать толпу и неугомонную одноклассницу Крупской. Люди смогли оттащить бабку от двери, а я – начать прием.

Очередь двигалась медленно, толпа не уменьшалась, и в какой-то момент крики за дверью достигли апогея: послышался удар, и дверь пробил костыль. Костыль! Самый настоящий костыль торчал с обратной стороны хлипкой двери в кабинет. Новый, блестящий, видно, что недавно предоставленный соцзащитой, даже наклейка на обратной стороне не успела отвалиться. В этот момент наступила тишина, ревущая толпа замолчала, а пациент, который в этот момент сидел передо мной, хмыкнул и произнес:

– Доктор, забыл сказать, у меня еще иногда в ухе стучит. Вот как сейчас: тук-тук.

Первой мыслью было, что бабка перешла к активной фазе наступления и под шинелью скрывался современный ассасин.

Разбираясь позже в случившемся, могу с уверенностью сказать: русские люди сильны духом в самых сложных ситуациях и, применяя подручные средства, могут сделать невозможное.

Как-то Архимед говорил: «Дайте мне рычаг, и я переверну Землю». Я же могу сказать: когда на одной территории сходятся инвалид на костылях и пенсионер с тростью, законы физики перестают существовать. Выясняя, кто быстрее должен попасть к врачу, чтобы подтвердить инвалидность на медико-социальной экспертизе и невозможность полноценно работать, они лишь подтвердили, что техники в районной больнице нуждаются в переподготовке. Только распилив полотно двери, удалось достать злосчастный костыль и вернуть его владельцу.

Прием был сорван, толпа бесновалась. Бабка воспользовалась ситуацией и прорвалась в кабинет, где оккупировала единственный свободный стул и разложила вокруг себя пакеты, сумки, узлы с вещами по классическим правилам организации фортификационных сооружений. Ей было все равно на происходящее, она, не поворачиваясь к толпе, принялась рассказывать медсестре, как страшно на улицах, вокруг криминал и бандитские разборки. На фоне происходящего в двух метрах от нас с бабкой согласилась даже я.

Пока вытаскивали костыль, пациент, опираясь на второй оставшийся, носился кругами, как акула, и угрожал технику карой небесной, если костыль сломается или поцарапается. Ведь дверь администрация сможет поменять, а новый костыль соцзащита уже не выдаст.

Стоит ли говорить, что документы на этого пациента для подтверждения группы инвалидности я заполнила в тот же день. Ноги у него как не было, так и нет. Люди зачастую не склонны к повышенной регенерации. Зато виртуозное владение костылем навело на мысли: «А тех ли людей мы держим в охране?»

Из рассказанного дальше вы поймете, что эта мысль меня посещала еще не раз.

При слове «цыгане» на ум приходит угнанный конь, золотые зубы и театр «Ромэн». Недалеко от города N было несколько поселений цыган. Несмотря на обособленность, болели они с завидной регулярностью, поэтому в больницы обращались довольно часто. Особенность каждого приезда в численности людей – приезжали если не всем табором, то большей частью. Там были и женщины, и мужчины, и дети разных возрастов. Они заходили в приемное отделение, начинали говорить одновременно, создавая уникальный эффект «шума моря», когда организм, стараясь защитить тебя от психологической травмы, блокирует проникновение посторонних звуков в мозг. Ибо цыган много, а дежурные врачи на вес золота, особенно летом, особенно когда остальные в отпусках.

Дежурство в приемном отделении – особый вид психологического насилия, применяемый руководством районной больницы по отношению к молодым врачам.

Во-первых, это страшно, ведь никогда не знаешь, кого привезут в следующую минуту: женщину с инфарктом; мужчину, попавшего под винт катера; ребенка с асфиксией или соседского козла со словами: «Доктор, он плохо ест, посмотрите, вы же врач».

Во-вторых, диагностические возможности в районной больнице в выходной сильно ограничены. Создатель системы JCI, внедряемой по всей стране, получил бы удар, узнав, что в пятистах километрах от Москвы в больнице в выходной работает лишь дежурный врач-терапевт. Специальность не имеет значения, так как все оканчивали лечебный факультет. Также дежурят хирург и реаниматолог, и они готовы прийти на помощь, если в этот момент не спасают кого-нибудь в операционной. Остальные – гинекологи, педиатры, врачи-диагносты – на телефоне.

Поэтому, когда тихим летним днем в отделение ворвалась толпа цыган, страшно стало всем.

Их было не меньше тридцати человек, они заполонили собой единственный коридор приемного отделения. Женщины кричали, хватали проходящих медиков за халаты и страшно ругались. Речь перемежалась русскими словами, индоарийским диалектом и проклятиями, судя по всему, на фарси. Не удавалось даже выяснить, кто пациент, – он один, или всем одновременно нужна помощь.

Толпа была разношерстная, цветная, красочная. В глазах рябило от ярких цветов, блеска золота на руках и зубах и скорости перемещения их владельцев. Бразильский карнавал меркнет перед цыганским табором. Подобное количество золота одновременно можно увидеть лишь на пляже дорогого отеля в Турции и в Оружейной палате.

Несмотря на кажущуюся хаотичность движения, толпа вращалась вокруг трех мужчин.

Стоит отметить: в цыганском таборе четкая иерархичность, у каждого свое положение и роль.

Центральное место всегда занимают мужчины. Женщина никогда самостоятельно не приедет к врачу, только в сопровождении старшей родственницы и мужа. Поэтому, выделив в этом хаосе именно мужчин, я обратилась к ним.

Видели когда-нибудь, как внезапно, после цунами, отступает шумная волна? Она оставляет после себя разрушения и тишину. Один из мужчин негромко произнес два слова, и через несколько секунд в отделении стало тихо. Даже собаки на улице перестали выть. Кроме трех мужчин и меня в приемном отделении не осталось никого. Наконец я смогла выяснить, что причиной обращения стала любовь, точнее, ее последствия.

Любовь не имеет ни географических границ, ни возраста, ни сроков. Современные Ромео и Джульетты могут быть из любых этнических групп, слоев общества и принадлежать к любым культурам. Любовь имеет только вкус и запах. В данном случае вкус концентрированной 70 %-ной уксусной кислоты.

Отравление ею в бытовых условиях считается одним из самых тяжелых. Это связано с тем, что поражается не только желудочно-кишечный тракт и органы дыхания, – происходит полиорганная недостаточность, в результате чего наступает смерть.

По статистике, среди смертельных отравлений кислотами именно на долю отравлений уксусной кислотой приходится 80–90 % случаев, а смертельной дозой концентрата считается всего двадцать миллилитров.

Сначала происходит некроз слизистой рта, гортани, желудка. Поражаются голосовые связки, и слипается пищевод, под действием уксусной кислоты происходит разрушение клеток крови, которые забивают почечные канальцы. Чаще пациент погибает именно от острой почечной недостаточности. И все это дополняется нестерпимой болью.

Поэтому, когда сопровождающие нашего пациента показали пузырек, из которого он выпил в присутствии всей семьи, мы были готовы к худшему. Последствия отравления непредсказуемы, все зависит от скорости оказания первой помощи. Тактика в данном случае зависит от количества яда.

Однако, несмотря на внешние следы кислоты на лице, состояние пациента трудно было назвать тяжелым. Ему было больно, плохо, но он подозрительно быстро затих, когда все ушли, и даже еле заметно улыбнулся.

Дальше наш пациент Василь признался: добиваясь согласия семьи на брак с любимой, он решил припугнуть родителей и доказать серьезность намерений. Девушка оказалась не из табора, замужем, намного старше его, поэтому простых способов добиться

желаемого он не видел. Во время семейной трапезы, где собрались все родственники, и после продолжительной перепалки со словами: «Тогда я лучше умру», как в классических мелодрамах, он лишь приложил пузырек ко рту, но не проглотил кислоту.

Ожог рта был страшный, хотя и не смертельный. Скорая помощь, которую мы оказали в приемном отделении районной больницы, и быстрая транспортировка в токсикологическое отделение областной больницы полностью восстановили здоровье молодого человека.

Пока мы спасали несостоявшегося Ромео, с улицы раздавался монотонный гул множества голосов. Заняв подъездную площадку у входа в приемное отделение, а также все близлежащие газоны, вокруг больницы расположились цыганки. Они сидели, разложив юбки кругом, и, находясь в состоянии транса, раскачивались из стороны в сторону. Длинные косы двигались в такт, руки вздымались к небу, золотые украшения блестели на солнце. Со стороны они выглядели как экзотические цветы на ветру, только очень громкие. Проходящие мимо люди останавливались, меняли направление движения и, прижимаясь к больничной ограде, стояли и завороженно смотрели на происходящее. А смотреть было на что.

Когда машина скорой помощи с Василем поехала в сторону областной больницы, где пациента ждало отделение токсикологии и реабилитация, толпа сорвалась с места и побежала следом, стуча по дверцам машины и выкрикивая что-то. Возможно, требуя забрать всех или отдать им Василя. Охранник на воротах снял кепку и стал судорожно креститься. Ситуация даже для него была чрезвычайная. Спасло всех то, что у водителя оказались стальные нервы и опыт езды по бездорожью в деревнях. Никто, кроме машины и сна охранника в ближайшую неделю, не пострадал.

Что стало с Василем и его отношениями с возлюбленной, истории не известно, однако несколько месяцев спустя он был замечен в другом происшествии с участием цыган в больнице. Но об этом расскажу позже.

Молодому врачу после университета самостоятельная лечебная деятельность, особенно в районной больнице, представляется туманно. В первую рабочую неделю я привезла с собой горы книг, учебных методичек и рекомендаций, включая очерки именитых профессоров «Первая помощь при холере» и «Цълебный травникъ» 1871 года издания.

Старшие товарищи в интернатуре вместо напутственных слов посоветовали одно: «Что бы ни случилось, держись поближе к опытным медсестрам». Теперь этот совет я могу в полной мере оценить. А еще его оценят родственники моих первых пациентов, которые, несмотря на мои старания, вылечились.

Как правило, молодые врачи ощущают в себе огромное желание творить добро и исцелять, зачастую игнорируя инстинкт самосохранения и здравый смысл.

«Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным!» – написали много лет назад братья Стругацкие. Этой идеей пропитаны полные энтузиазма умы юных специалистов. Зачастую в районных больницах, в силу ограниченного количества населения, одни и те же пациенты злоупотребляют бесплатной и доступной медициной. А еще неопытностью и повышенной тревожностью молодых врачей.

Одни и те же пациенты, как коршуны, кругами ходили вокруг приемного отделения в выходные и праздники, высматривая нового врача, чтобы, используя эту лазейку, вне очередности попасть на внеплановое лечение в стационар. Регулярных госпитализаций требовала медико-социальная комиссия, подтверждающая или снимающая группу инвалидности с пациентов. Если есть правила – всегда есть лазейки. Однако выручали опытные фельдшеры, отсекавшие «зайцев» на подлете.

Стоит отметить: персонал больницы по отношению ко мне испытывал отеческие чувства. Возможно, не последнюю роль сыграло то, что я ежедневно ездила «из города» на работу, а возможно, и то, что в этот район, несмотря на близость к городу, приезжало мало новых врачей.

Особенно трогательно то, как на дежурствах старые буфетчицы пытались накормить меня манной кашей и котлетами с макаронами. Доводы, что ненависть к манной каше привита муниципальными детскими садами и школой, не действовали. Мои оправдания о необходимости «поддержания фигуры» и «диетах» вызывали праведный гнев, и порции приносимой еды увеличивались многократно. К котлетам добавлялся суп и компот. После каши они переходили к тяжелой артиллерии и тащили из дома козье молоко и домашнее варенье.

Даже сейчас сама мысль о козьем молоке вызывает во мне дрожь. А тогда природная скромность и воспитание не позволяли сопротивляться напору заботы, и холодильник был забит белыми бутылками, как у контрабандиста.

В древности лекарей благодарили за лечение пушниной, дичью и прочими продуктами народного промысла. Город N был сельскохозяйственным и животноводческим. Разводили все: коров, коз, кур, баранов. И однажды мне принесли гуся.

Когда рассказываешь эту историю, собеседник представляет следующую картину: большой деревянный стол, застеленный белой, накрахмаленной скатертью, серебряное блюдо, а на нем в запеченных сладких красных яблоках лежит золотистый гусь. Кожа отливает жирным блеском, а от блюда поднимается ароматный пар, вызывающий воспоминания о Рождестве и снежной зиме.

Реальность же иная: гусь был белым, с красным клювом, живым и очень громким! Он пытался вырваться из корзины, истошно вопил на всю больницу и пытался ущипнуть меня за руку. Что делать с живым гусем в городской квартире, я не представляла.

С учетом моей работы и графика посещения дома гусь пал бы смертью храбрых от голода и тоски.

А еще бы погиб от разрыва сердца мой кот. На меня написали бы жалобу соседи за шум и шлепанье перепончатых лапок по паркету. Перспектива интересная и занимательная, но непредсказуемая последствиями. Пришлось скрепя сердце вернуть подарок дарителю. До сих пор жалею и вспоминаю гуся.

Поэтому желание защищать и опекать меня было практически у всего персонала. И когда в первый месяц работы в приемное отделение поступил мужчина без сознания, я это оценила в полной мере.

Его привезли с улицы, всего грязного, в ссадинах и застарелых болячках. Запах соответствующий – находиться в комнате с ним было сложно, глаза начинали слезиться моментально. Попытки привести его в чувство не принесли успеха, я сразу в голове прокрутила самые страшные диагнозы. В ужасе, что мы теряем время и я просто обязана его спасти, я позвонила дежурному реаниматологу:

– Андрей Алексеевич, поступил мужчина без сознания, он умирает. Срочно приходите, мне очень нужна помощь.

Реанимация в больнице находится в другом крыле, но буквально через минуту прибежал запыхавшийся реаниматолог с чемоданчиком. Там содержался набор лекарств от всего. Я к этому времени принялась раздевать пациента, делать ЭКГ и пытаться начинать непрямой массаж сердца.

С первого взгляда реаниматолог все понял. Он был опытным и мудрым. Осмотрев пациента, повернулся ко мне и сказал:

– Ксюня, не мучай деда. Он спит. Возьми лучше конфетку.

Погрозил пальцем и протянул немного помятую конфету «Красная Шапочка». Напевая песню, Андрей Алексеевич медленно побрел с чемоданчиком обратно в сторону реанимации.

В этот момент пациент зашевелился, издал громкий всхрап и проснулся. Обнаружив себя в незнакомом месте, он пришел в крайнее неудовольствие, о чем громко заявил окружающим. Выяснил, что некоего Толяна с нами нет, послал медсестру «ко всем чертям», попробовал выклянчить спирта «для опохмела» и, получив такой же красноречивый отказ от медсестры, гордо удалился в ночь, проклиная все на свете.

Поэтому, приходя работать в другие больницы, я всегда начинала знакомство именно с реаниматологами, памятуя о том, что, несмотря на потрясающий цинизм и чувство юмора, они всегда и везде помогут. Даже если человек просто спит.

Выезды в соседние села и деревни – неотъемлемая часть работы земского врача. Они могли быть к пациентам на дом для осмотра, коррекции лечения или подтверждения диагноза, установленного медико-социальной экспертизой. А могли быть и коллективными. В этом случае лучшие представители профессии, точнее, те, кто не был в отпуске или отгуле, отправлялись в один из населенных пунктов для проведения выездной диспансеризации населения.

В связи с тем, что район, где находилась больница, был большим и географически широко раскинулся на плодородной земле, каждый выезд становился ярким событием.

После одного из них у меня осталась вырезка из местной газеты, где между колонками «Жилищная реформа в регионе» и «Лучшие сорта свеклы» была напечатана статья о необходимости лечиться и обследоваться. И на фото я выполняла на мобильном аппарате УЗИ пациенту. Тот был весел и свеж, я – сосредоточенна и серьезна. Все как на агитационных плакатах 1919 года. Эта вырезка до сих пор хранится у бабули в шкатулке.

Особенно живописными были именно коллективные выезды. В селах накануне печатали объявления, что едут врачи. Однако никакая печатная листовка не сравнится со скучающей пенсионеркой. Информация от нее распространялась как лесной пожар, со скоростью ветра. При этом не всегда первоначальная версия совпадала с финальной. К утру возле местного фельдшерско-акушерского пункта собирались люди, точно не знавшие, кто едет: медики, проверяющие с райцентра или работники Водоканала, чтобы заменить трубы. Но на всякий случай приходили все, кто мог ходить. С запросами и требованиями. Почти каждый выписывал их на бумагу. Списки составлялись заранее, подробно, чтобы ничего не упустить и не забыть. Сидя на приеме и зачитывая по пятому кругу, что болит, очередной дед уходил в пространные рассуждения о неурожае и причинах развала Советского Союза, перемежая жалобами на больные колени и бессонницу.

Обычно фельдшерско-акушерский пункт представляет из себя одноэтажный дом с несколькими комнатами. Там ежедневно работал местный фельдшер, который не только знал всех по имени, но и помнил, у кого, что и когда болело, когда кому пора делать плановое УЗИ, выписывать льготные лекарства или почему от доярки Зины муж ушел. В ФАПы в первую очередь обращались местные, если со здоровьем что-то не так.

Пациенты приезжали кто на чем: на новых и старых машинах, мотоциклах с колясками, тракторах, комбайнах, телегах, на велосипедах – и даже приходили пешком.

Наблюдая парковку местного транспорта, можно было проследить промышленную революцию в России и переход от ручного сельскохозяйственного труда к машинному, а также развитие автомобилестроения в стране не хуже Музея автотранспорта.

Разместившись в нескольких комнатах, бригада врачей начинала осматривать страждущих. Пациенты перемещались хаотично, порой возвращаясь к предыдущему врачу, чтобы вспомнить название препарата или продолжить красочный рассказ, как покалывание в мизинце левой ноги перемещается на безымянный, с указанием локализации, степени покалывания и времени с точностью до секунды.

Длилось это целый день, с перерывом на обед. И к концу, осмотрев всех желающих, врачи уезжали домой, чтобы через несколько недель повторить это в другой деревне или селе.

Удивительно красива природа средней полосы России. Широкие реки с меловыми отвесными берегами, зеленые озера с яркими цветущими кувшинками, желтые, бесконечные поля пшеницы, уходящие за горизонт.

Цивилизация видна была почти везде: газ, электричество, магазины и ларьки с огромными надписями «Пиво есть», чтобы у проезжавших не осталось сомнений в ассортименте. Даже местные представители одомашненной фауны отличались завидным разнообразием. Становилось понятно, что жители района N – тонкие эстеты. Несколько раз встречались маленькие пони с длинной блестящей гривой, кудрявые бараны

с рогами, изогнутыми на манер спиральных конусов. Но самыми необычными были длинноухие козы, жившие почти в каждом дворе. Родиной их является Ближний Восток, и массовое распространение в районе N так и осталось для меня загадкой. Привыкшие лазить по горам и деревьям, они нередко забирались на кузов нашего уазика, чем вызывали у водителя состояние аффекта. Жертвой их аппетита становились все выпирающие и блестящие части нашего автомобиля, а также бумаги, опрометчиво оставленные мной на крыльце очередного дома.

Но так не везде. Чем дальше от районного центра, тем реже встречались крупные населенные пункты; отдаленные хутора и села отличались первобытностью и уникальностью. Деревянное зодчество потеряло актуальность в практическом плане, а там резные ставни, наличники, портики и карнизы наводили на меланхолические мысли.

Порой единственным признаком цивилизации являлась асфальтированная дорога, уходящая за горизонт. Можно было бесконечно медитативно вглядываться в даль, если бы не дорога, которая порой соперничала по количеству ям с полосой препятствий на трассе Париж – Дакар. Вестибулярный аппарат бил тревогу, передвигаться я могла, лишь высунув голову в окно, независимо от времени года и осадков, падающих сверху и снизу из-под колеса «буханки».

Особенно занимательным был один выезд к пациенту на дом для осмотра. Стояла ранняя весна, дорога заняла больше часа, и чем сильнее мы приближались к конечному пункту назначения, тем малозаметнее становились следы асфальтированной дороги, и под конец остались одни воспоминания и надежды, что здесь она когда-нибудь появится вновь.

Пациентом был мужчина средних лет после тяжелейшего инсульта, последний год не встававший с кровати. Требовалось скорректировать лечение, чтобы оно принесло хоть малейшее облегчение. Несмотря на неблагоприятный прогноз и тяжелую реабилитацию, в этот раз появилась легкая динамика и надежда на восстановление двигательных функций ноги и руки. Воодушевившись, я провела у него больше времени, чем планировала, и забыла о надвигающемся ливне, о котором всю дорогу причитал водитель. Сам он несколько раз заходил в комнату, выразительно делал круглые глаза и уходил. Наконец я решила возвращаться в больницу.

Когда живешь в большом городе, с отлаженной ливневой канализацией, при сильном дожде максимум, чего стоит опасаться, – промокнуть до нитки. Находясь на природе, вдали от ближайшей вышки сотовой связи, начинаешь ценить возможность быстро и безболезненно попасть домой.

Водитель предложил сократить путь через поля, ожидая, что мы успеем до грозового фронта и быстрее вернемся в больницу. И когда до дороги оставалось пятьсот метров, машина погрязла в том самом, воспетом поэтами и писателями, плодородном черноземе.

С каждой минутой дорога теряла первоначальный облик и превращалась в блестящую бесконечную лужу. Водитель терзал коробку передач, заставляя двигатель надрывно хрипеть. Машину качало из стороны в сторону, вонь от выхлопной трубы заполонила салон, глаза начали слезиться. Уазик стоял на месте.

Вокруг все потемнело, гроза усилилась, всполохи молний высвечивали асфальтированную дорогу вдалеке. Пару раз чихнув, двигатель заглох. Наступила тишина.

– У меня деда молнией убило, – решил разрядить обстановку водитель.

И пошел на дорогу вызывать помощь. Дождь лил стеной, шумно стуча по металлической крыше. Водителя не было больше часа – за это время я успела вспомнить все, что знала о молниях, почерпнутое на уроках физики. А также сакральные знания из городских легенд и баек.

Только приехавший через пару часов местный тракторист смог вытащить несчастную «буханку». К этому моменту был уничтожен выданный водителю заботливой женой обед, я знала все последние новости села, а также подробности смерти деда. Как выяснилось при детальном изучении вопроса, сгубила его все-таки не молния, а тяга к алкоголю и ночные купания в реке. Причем спустя одиннадцать лет после той самой молнии.

Человеческое здоровье хрупкое, как хрустальная ваза. В Древнем мире укус комара и несчастная бактерия могли стать причиной смерти целых городов. Мор косил население нещадно. Не помогали ни заговоры, ни чудодейственные отвары, ни принадлежность к монархии.

С веками ситуация изменилась, но болеть продолжают все. Поэтому в районную поликлинику города N обращались все социальные группы: и те, у кого основными болезнями были порча или запой, и те, кто лечился в лучших клиниках Израиля и Швейцарии. Когда настигает внезапная болезнь – выбора не остается ни у кого.

Как я рассказывала ранее, район находился в получасе езды от города, был самым большим и богатым. Не зря в свое время дворяне и представители царской династии выбрали его для постройки своих усадеб и дворцов.

В настоящее время сохранились самые красивые и вычурные, такие как усадьба Веневитинова, близкого друга семьи Пушкиных, дворец Ольги Ольденбургской, родной сестры императора Николая II, и дача губернатора.

Дворец Романовых до сих пор впечатляет своей красотой и изысканностью. Выполненный из красного кирпича в стиле неоготики, дворцовый комплекс состоит из центрального дома, дома для слуг и конюшни. Рядом расположены остатки цехов сахарного завода и «Паровой фабрики конфет и шоколада Ее Императорского Высочества Евгении Максимилиановны Ольденбургской». Там выпускали шоколад до 1907 года. До сих пор долгожители района рассказывают, мечтательно закатив глаза, о вкусе «того самого шоколада», хранившегося в семьях годами. И погружаются в воспоминания минут на сорок, описывая ощущения каждого вкусового сосочка.

Возможно, именно поэтому сильные мира сего выбрали данный район для дач и загородных домов. Теннисные корты, вертолетные площадки, яхт-клубы – там были представлены все тренды комфортной жизни.

Раньше пробки собирались из карет, сейчас – из телег и люксовых автомобилей.

Сам район располагает огромными возможностями для комфортного проживания и времяпрепровождения. Благодаря теплому климату и плодородной почве широкое распространение получили поля для гольфа. Ровные, зеленые луга, перемежающиеся с пролеском, привлекли любителей конных прогулок. Широкие реки и озера облюбовали владельцы яхт и катеров. А холмы и высокие склоны оккупировали лыжники-экстремалы. Количество травм в течение года не меняется, только способы их получения.

Поэтому «кряканье» и звуки сирены около приемного отделения были рядовым явлением. Лишь меня, стоящую на крыльце с кружкой кофе, и охранника в будке в этот раз немного взбудоражили.

На территорию больницы на полном ходу влетели четыре тонированных «гелендвагена» с включенными проблесковыми маячками. Охранник выскочил на улицу и на всякий случай отдал честь. С визгом машины остановились у входа полукругом, оттуда выскочили серьезные мужчины в черных костюмах, солнцезащитных очках и кинулись открывать заднюю дверь одной из машин.

Оттуда стремительно вышел высокий, поджарый мужчина средних лет, с тревожным выражением на лице и легкой патиной загара. Она появляется от частого нахождения рядом с океаном и близости к большим деньгам.

На руках он вынес миниатюрную женщину, и процессия двинулась в сторону входа. Дежурные медсестры всегда готовы к оперативному оказанию помощи, в приемном отделении все оборудование компактно расположено под рукой.

Женщину принесли в смотровую, положили на кушетку, и начался сумбурный рассказ супруга о произошедшем.

Накануне в коттеджном поселке была крупная вечеринка: то ли свадьба, то ли похороны. Гуляли всеми соседями в лучших традициях купеческой России XIX века: с цыганами, медведями и фейерверками. С годовым бюджетом небольшого города центрального региона, со всеми излишествами и развлечениями, вызывающими желчную зависть у жителей соседнего хутора. Все длилось до глубокой ночи.

А утром она на смогла самостоятельно встать с постели, лицо и рука онемели, в глазах стоял туман.

Пациентка была очень красивая! Той естественной красотой, которая достигается филигранной работой пластических хирургов, косметологов, спортивных тренеров и диетологов.

Нет сомнений, что организм любого человека предсказуемо реагирует на переутомление, алкоголь и смену часовых поясов.

Исключив самое острое – сосудистую катастрофу, экзотические заболевания – и перебрав остальные варианты, мы смогли помочь.

Быстро проведенная дезинтоксикация, капельницы с витаминами, микроэлементами – и уже через три часа пациентка улыбалась, рассказывала о вчерашнем вечере и показывала фотографии.

В это время охранники стояли по стойке смирно, как оловянные солдатики, следя за входом в смотровую, заполнив собой коридор приемного отделения. На невиданное зрелище стянулись посмотреть все незамужние женщины больницы, и даже охранник выполз из каморки.

Их было слишком много для такого маленького помещения. Как назло, в этот момент начался наплыв страждущих. Потянулись хромые бабки, мужик с перебинтованной окровавленной головой, пара мальчишек со сбитыми коленками.

«Барбосы» мрачнели с каждой минутой, вздрагивая от шума, когда у кого-нибудь падал на пол костыль или пачка с сигаретами.

И в этот момент в приемное отделение ворвалась невеста в свадебном платье! С фатой, искусственным венком на накрепко залакированных кудрях, в длинных перчатках, расшитых блестящим бисером. Охранники уже было метнулись к ней, видимо, с целью обыска, предполагая, что, как в пошлейших боевиках, она под юбкой прячет автомат. Но та пискнула:

– Ой, мне срочно нужно в туалет. – И скрылась в указанном направлении.

Зашедшая за ней подружка невесты объяснила, что они находились рядом на свадебной фотосессии и невесте срочно потребовалось справить нужду. Открытая дверь приемного отделения стала лучшим решением для поиска необходимого помещения.

Охранники передислоцировались еще ближе к смотровой, полностью отсекая возможности повторного вражеского проникновения в больницу.

Супруг пациентки сначала забегал каждые пять минут, предлагая все более экзотические варианты эвакуации пациентки в областную больницу. Включая вертолет и грузовой Ан-24. И при этом перед лицом фельдшера размахивал золотым сотовым телефоном Vertu. Солнце, отражаясь от драгоценных камней на корпусе телефона, отбрасывало разноцветные блики на стены смотровой и своим блеском грозило выжечь сетчатку глаз всем окружающим.

По мере того как пациентке становилось лучше, частота заходов сократилась, и работа приемного отделения полноценно возобновилась.

Спустя три часа пациентка выпорхнула на улицу, не забыв сделать селфи с персоналом приемного отделения, и кортеж автомобилей с мигалками, «крякнув» на прощание, покинул территорию больницы.

Через пару часов один из охранников привез ящик дорогого люксового шампанского и корзину цветов. Новость об этом разлетелась еще до того, как ящик коснулся пола, и все врачи больницы потянулись ко мне в кабинет.

Стоит ли говорить, что ящик опустел через десять минут, а мой авторитет молодого врача в больнице достиг запредельной отметки.

Смерть всегда страшна. И неважно, кого она коснулась – взрослого, ребенка, близкого или случайного прохожего.

Почти каждый врач, независимо от специальности, за свою практику спасал человека. Иногда успешно, иногда нет. И регламент, предписывающий тридцать минут выполнять реанимационные мероприятия, порой остается лишь регламентом. Даже когда понятно, что шансов нет. Всегда есть место исключению из статистики или просто «чуду». Ни с чем не сравнимые эмоции, когда под твоими руками начинает двигаться грудная клетка человека после непрямого массажа сердца, который ты делаешь по ощущениям бесконечно долго, а на экране изолиния сменяется пиками нормальной кардиограммы.

К сожалению, в этот раз чудо не произошло.

Пациента привезли из дома с острой сердечно-сосудистой недостаточностью. Острый инфаркт миокарда, шансов не было. Вместе с ним приехала вся семья, знакомые, соседи.

Пациент был одним из видных людей в местном цыганском таборе. И по мере того как его пытались спасти в отделении реанимации, за дверями собиралась все бо`льшая и бо`льшая толпа. Она ревела, стонала, рыдала и периодически затихала.

Пациента подключили к мониторам, начали вводить необходимые препараты, «качать».

Рутинная, по сути, для реаниматологов процедура, они делают это почти каждый день. Но каждый день – это борьба.

Спустя час безуспешной интенсивной терапии человек умер. Официально зафиксировали биологическую смерть. Необходимо было сообщить родственникам, стоящим за дверью. И в этом проблема.

Цыгане, проживающие в России и Восточной Европе, в большинстве своем исповедуют православие. Культура цыган у разных этнических групп очень разнообразна и многолика. Но все сходятся в отношении к смерти, а именно к вскрытию. В культуре цыган тело покойника считается неприкосновенным, любые манипуляции с ним, кроме непосредственно связанных с подготовкой к похоронам, – табу.

Именно поэтому в случае смерти цыгане используют всевозможные способы, чтобы избежать вскрытия усопшего. Законные и не очень. И границ для них нет.

В Российской Федерации, согласно закону, любой пациент, находившийся в больнице менее суток и скончавшийся там, должен быть отправлен на вскрытие для установления точных причин смерти.

Желания или нежелания родственников, друзей и близких усопшего не могут нарушить данный порядок. Это в идеальном мире. Врачи же в тот момент оказались в щепетильной ситуации.

С одной стороны, закон есть закон, а с другой – беснующаяся толпа за хлипкими дверями в реанимацию. Однако пациент умер, и об этом нужно сообщить всем.

Если рассматривать больницу как человеческий организм, приемное отделение – рот, поглощающий толпы страждущих; поликлиника – почки, отфильтровывающие огромный человекопоток ежедневно; диагностическое отделение – глаза, призванные понять, что с пациентом не так; бухгалтерия – печень, обеспечивающая все внутренние процессы; руководство – мозг, где заместитель главного врача по общим вопросам – ретикулярная формация (часть мозга, которая есть, но не всегда понятно, за что отвечает); а реанимация – сердце. Орган, без которого невозможно полноценное функционирование. Он дает жизнь всем отделениям.

В нашей районной больнице реанимация находилась на первом этаже и состояла из двух палат, комнат медсестер, служебных помещений и ординаторской. Заведующим был мужчина видный и серьезный, и именно ему по долгу службы предстояло оповестить родственников умершего.

Дальнейшие события развивались буквально в течение пяти минут. Но время будто остановилось для всех. Как в блокбастерах, когда на экране происходит действие и камера наезжает то на одну, то на другую группу людей в режиме слоумоушен. Знал ли простой католический священник Август Музгер, что его открытие будет так востребовано. И почти в каждом фильме кто-то будет замирать.

Как только толпа за дверью услышала, что пациент умер и тело они смогут забрать через несколько дней после вскрытия, началось движение. Гул голосов нарастал, переходил с воя на плач, с плача на крик, перемежаясь с причитаниями и нецензурными выкриками.

Уже работая в Москве, я повторно столкнулась с подобной ситуацией. В поликлинике, только переступив порог здания, рядом со стойкой администраторов умер пациент. Он просто захрипел, упал и перестал дышать. На вскрытии определили, что у него был порок сердца, смерть могла наступить в любой момент. Но наступила именно у нас. Пациент являлся обрусевшим индусом из местной общины. Следующие четыре часа толпа его родственников покрывала меня, как главного врача, а значит, ответственного за все произошедшее, проклятиями, взывая к своим богам и московской полиции. Не забыв подключить к процессу родственников из Дели и Канберры по видеосвязи.

Однако там на моей стороне была охрана клиники, врачи и уголовный кодекс, а тут, у заведующего, только субтильные медсестры, престарелые санитарки и воспоминания о занятиях дзюдо в детстве.

Толпа ворвалась в реанимацию и устремилась к остывающему телу, снося все на своем пути.

Она крушила двери, вырвав замок и заставив одну из створок висеть на петле. Стойки с капельницами падали, из них вылетали бутылки с раствором, разлетаясь на мелкие осколки, блестящие лужи были затоптаны десятком ног. Пустые кровати с грохотом откатывались к стенам, освобождая путь человеческому потоку. Спасло то, что в этот момент больше никого из пациентов не было, иначе последствия могли быть куда более серьезными.

Несколько человек подняли труп с кровати, вырвали из его вен иглы стоящих капельниц и потащили к выходу. В это время санитарки и медсестры с визгом выпрыгивали из окон в кусты роз, растущих вокруг здания. Оставшаяся старшая медсестра, запершись в ординаторской, вызывала полицию, крича в трубку: «Спасите, нас убивают!»

И только заведующий отделением, стоя в центре палаты, со скрещенными руками на груди, молча наблюдал. Он напоминал капитана тонущего корабля, сохраняющего невозмутимое спокойствие. Не представляю, что ему пришлось повидать, если даже эта ситуация не смогла повлиять на его хладнокровие.

Цыгане протащили тело по всему коридору, вынесли на улицу, бережно посадили на переднее сиденье припаркованной около здания «шестерки», не забыв пристегнуть ремнями безопасности, и уехали в закат, предположительно – в табор.

Пришедшая в себя медсестра кинулась в сторону уходящей толпы со словами:

– Верните манжету, сволочи, она на мне числится!

Манжета от аппарата измерения артериального давления так и осталась на руке покойника. На ее крик лишь приоткрылась дверь комнатки, где сидел дедушка-охранник. Держа в руках кружку с чаем, он тихо спросил:

– Ушли?

И только после положительного ответа открыл дверь пошире.

Полиция приехала через пятнадцать минут. Начмед – через двадцать. А тело так никто и не вернул.

Тиха теплая летняя ночь в земской больнице.

Сельская жизнь отличается неспешным ритмом, ранним отходом ко сну и подъемом на рассвете. Все кипит днем, сопровождаясь шумом улиц, звуками животных и гулом гражданских вертолетов, катающих местных современных помещиков, а с заходом солнца замирает. По ночам по улицам бродят лишь местные алкаши в поисках собутыльников и приключений, сотрудники ППС в поисках алкашей и их собутыльников и редкие случайные прохожие.

В тот вечер в больнице стояла особенно звенящая тишина. Ветер не шевелил даже занавески на окнах. Улицы были залиты лунным светом. Фонари освещали площадь вокруг здания, отбрасывая причудливые тени на деревья и дорогу. В деревьях время от времени вскрикивала какая-то лесная птица, ухала сова.

В больнице все спали. Из открытых окон, с улицы, раздавались щелканье сверчков и лай собаки в чьем-то дворе. В дальнем крыле храпели санитарки, выводя замысловатые рулады своей смещенной носовой перегородкой. Стоял легкий запах хлорки и миродеза после вечерней уборки. Ничто не могло потревожить покой пациентов.

Я возвращалась из приемного отделения, находящегося в противоположном конце здания, в ординаторскую неврологического отделения, где проходило мое ночное дежурство. Оставалась пара часов на сон и слабая надежда, что остаток ночи пройдет спокойно. Лампы в здании не горели, я ориентировалась по пятнам света, падающим с улицы. Отдежурив десятки смен, я могла на ощупь, с закрытыми глазами, пройти этот путь и вернуться обратно.

Но внезапно меня привлекло движение в конце коридора. Белое пятно бесшумно двигалось рывками, ломаными движениями и, издав тихий стон, исчезло за углом. Рванув в сторону оперблока, я никого не нашла. Все двери были закрыты. Вокруг стояла тишина.

Студенты-медики, в силу возраста и близости к тайнам мироздания, отличаются особым цинизмом и критичностью мышления.

Поэтому фильмы жанра хоррор-триллеров, в которых сюжет теряется в море крови, вызывают лишь практический интерес и критику: как можно ножом так ударить в ногу, чтобы струя крови из бедренной артерии сбила собаку на расстоянии четырех метров?

В мистику после нескольких лет посещения анатомичек и лицезрения человеческих организмов во всевозможных видах и срезах также верилось с трудом.

Несмотря на это, лично я фильмы ужасов терпеть не могла с малолетства, хотя регулярно смотрела – порой сознательно, а порой по недомыслию оказавшись в кинотеатре на каком-нибудь показе с друзьями, забыв перед этим уточнить, на что вообще идем. Воображение работало после этого особенно четко, посторонние звуки сразу обрастали деталями и несуществующими героями. Помню, в детстве, когда родители уезжали на дачу или в гости, я оставалась одна. Точнее, с кошкой. Через стенку от нас жил сосед. Он был алкоголик, в целом неплохой и местами интеллигентный. Однако регулярно находился в запое. Наши квартиры разделяла стена, проходящая по длинному коридору. И вот как-то, в очередной раз оставшись дома одна, я услышала шуршание за ней, будто кто-то терся. Переглянувшись с кошкой, мы придвинулись поближе друг к другу и продолжили смотреть очередные ужасы, сделав потише. Шуршание раздавалось с завидной периодичностью. Спустя десять минут присоединившиеся звуки развеяли атмосферу тайны. Сосед был пьян в стельку и, проявляя упорство, шел вдоль стены к выходу. Периодически падая, матерясь и возобновляя путь. Дело было закрыто.

Поэтому, несмотря на атмосферу в ночной больнице вокруг меня, напоминающую классическую обстановку молодежных триллеров, мысль о сверхъестественном даже не возникла. И я спокойно отправилась писать дневники пациентов, лежащих в стационаре.

Через час раздался резкий женский крик, переходящий в вой и хрип. Я выбежала в коридор и увидела следующую картину: около двери в сестринскую, которая состояла из стеклянного полотна, окруженного фанерной рамой, стояла босая полуголая седая старушка. Сорочка на ее щуплом теле висела на одном плече, ключицы выступали над воротом. Седые волосы сбились набок и висели вдоль лица. Она прижалась лицом к стеклу, что-то бормотала, а тонкими морщинистыми руками методично стучала по нему. С другой стороны двери билась в истерике молодая медсестра.

Зрелище, безусловно, было впечатляющим. На крики сбежались врачи соседних отделений, и мы смогли идентифицировать беглянку. Это была пациентка, поступившая накануне с пневмонией.

В силу возраста, а также от избытка дневного сна женщина решила прогуляться: разведать местность на территории, где ей предстояло провести ближайшие две недели.

Нагулявшись вдоволь по больнице, она предсказуемо заблудилась и решила постучать в первую попавшуюся дверь.

Увидев нас, она поняла ошибку и метнулась в ближайшую палату, видимо, с целью прикинуться спящей.

С разбегу налетев на первую у входа кровать, она попыталась лечь, не учтя, что там уже спал дед.

Несчастный крякнул и, не до конца проснувшись, начал посылать ее к чертовой матери и размахивать руками и ногами, столкнув нарушительницу спокойствия на пол. С соседних кроватей повскакивали пациенты. С тумбочек посыпались таблетки, кружки, разлетелись веером направления на анализы. У кого-то звякнул и затих радиоприемник.

Наконец включили свет, активную спортсменку поймали и конвоировали в свое отделение, несмотря на протесты. После пробежки Зинаида Ильинична требовала чаю или хотя бы коньяку.

Обстановка была как в пионерском лагере, если не брать в расчет возраст собравшихся и набор хронических болячек.

Медсестру полночи отпаивали валерьянкой. А потом встретили рассвет на пороге клиники с крепким кофе и конфетами, по этому случаю изъятыми у дежурного хирурга.

Потребительский терроризм в медицине был всегда. И тут не имеет значения ни территориальная принадлежность, ни источники финансирования больницы.

– Требую главного врача! Мне таблетки не выписывают бесплатные! – кричит возбужденная женщина во Владивостоке.

– У вас бардак! Бахилы громко шуршат! – вторит ей пациентка из Москвы.

– Почему у медсестер губы накачанные? Смотреть противно! Сталина на вас нет! – взывая ко всем святым, не унимается пациентка в Калининграде.

А на что только не пойдут пациенты, если точно решили, что смертельно больны!

Медиатором этого процесса могло стать что угодно: объявление на остановке, история, рассказанная соседкой, или интернет.

Знание было абсолютным и чистым, как бесконечность или слеза ребенка. Заканчивалось это или полным, высасывающим силы и деньги, обследованием, или кабинетом психиатра. Что, к сожалению, бывало реже.

Или же пациенты хотели особых преференций, которые могла дать группа инвалидности. Однако данный процесс сложный, многоэтапный и требующий фантазии, энтузиазма и знания медицинской литературы.

Мария Степановна была из таких. Отработав в школе много лет, она имела бесценный опыт подчинения себе групп людей одним только взглядом. Жалость и сострадание ей были неведомы.

Вообще, школьные учителя – это люди с удаленной нервной системой. Однажды, уже в сознательном возрасте, я оказалась на уроке биологии в родной школе. Я тогда училась в университете, и планировалось, что рассказ о строении человека, а также истории из медицинской практики заинтересуют школьников и помогут определиться с выбором профессии. Я чувствовала себя как чиновник из райсовета перед жителями маленького села, объясняющий, где мост, который должны были построить три года назад. И только когда мы перешли к практическому обсуждению неврологии – что будет, если один нерв перестанет работать, что будет, если другой, – школьники оживились и стали адекватно реагировать на происходящее. И это в школе-гимназии! Что уж говорить про районную.

Поэтому когда Мария Степановна решила получить группу инвалидности, она подошла к процессу основательно, системно, с указанием всех участвующих в процессе лиц и организаций.

Начала с поликлиники, изводя всех врачей рассказами о несуществующих болезнях. По описанию симптомов у нее одновременно был сифилис, лихорадка Западного Нила и скарлатина.

Попав на прием к главному врачу и нацепив на голову огромный красный бант, она начала требовать свежевыжатый сок и минеральные ванны. И это в районной больнице!

Потом в ход пошли посещения общественных приемных местных политических партий и даже ЖЭКа. Красный бант мелькал везде, она несла его гордо, как знамя. Там попыталась изобразить обморок, но театральная постановка провалилась, когда лежащую на полу посетительницу спросила подошедшая секретарша:

– Кофе с сахаром или без?

– С сахаром, три ложки!

Каждый вечер она вызывала скорую, которых было несколько штук на весь районный центр города N. Уговоры вернуться к нормальной жизни и прекратить терроризировать район не помогали.

Очередной сценический образ заставлял ее по вечерам заваливаться в кустах у районной администрации под молодой елью, якобы потеряв сознание. В первый вечер приехала скорая, забрала ее в больницу, и симулянтку выписали через несколько дней после обследования.

В этот же вечер она свалилась в те же кусты. В этот раз у нее изо рта шла пена. Скорая приехала через несколько минут.

– Отек легких! Реаниматолога срочно!

Ее привезли в приемное отделение. Там, разжав женщине рот, под языком обнаружили комочки нерастворившейся пищевой соды и кусок лимона. Из всего следовало, что Мария Степановна настроена решительно.

Но так как это были лишь предположения, пациентку перевели в реанимацию, чтобы обследовать и помочь наконец бедолаге. Там все пациенты лежат без одежды,

с катетерами во всех естественных отверстиях и привязанные к кроватям.

Как только Мария Степановна поняла, что с ней сейчас будут делать, она резко пришла в себя, попыталась сесть и потребовать главного врача. Однако процесс лечения был запущен. Ее, согласно всем требованиям, зафиксировали на кровати, поставили катетеры и зонд, через который должно было поступать питание. Также вызвали местного психиатра, чтобы исключить суицидальный эпизод.

Стоит ли говорить, что через два дня активного лечения и обследования лучшими врачами в отделении реанимации пациентка выздоровела сразу от всех болезней. Бант вернули, ее перевели в общую палату. В терапевтическом отделении, где женщина оказалась, вела она себя скромно, учтиво и предупредительно. Общалась со всеми исключительно на «вы» и просила отпустить домой. Говорила, что все поняла и больше не будет.

С тех пор в больнице ее не видели. А поскольку Мария Степановна обладала исключительным здоровьем, думаю, следующее посещение будет не скоро.

Снобизм врачей областных, краевых больниц и медицинских учреждений республик трудно преувеличить. Имея в своем распоряжении огромный штат узких специалистов, а также всевозможные аппараты диагностики, закупаемые из федеральных бюджетов, поддерживать данный образ не составляет труда.

Именно поэтому в самых тяжелых случаях, а также при необходимости проведения КТ, МРТ или других процедур пациентов отправляли в областную больницу города N.

На каждый район выделялось ограниченное количество бесплатных квот, и за них среди врачей районной больницы разворачивалась нешуточная битва:

– Я уже два месяца не могу пациента на МРТ направить!

– Мне Николай Петрович еще две недели назад обещал!

– Па-а-азвольте-ка. Вас тут не стояло!

– На меня уже жалобу в Минздрав написали! Побойтесь Бога, мне квота нужнее!

Только воспитание, правила приличия, честь белого халата и отсутствие колюще-режущих предметов не позволяли стычкам перейти в вульгарную драку.

Хочется отдельно сказать про белый халат. Он является символом нашей медицины. Студенты первого курса после поступления сразу бегут в магазины спецодежды за халатами и хирургическими костюмами. Выбор огромный. И знают ли обыватели, что среди медицинской одежды есть своя мода? Ремешки, пуговки, шильдики! А что уж говорить про женские варианты! Порой стоимость медицинского халата составляла месячную стипендию. В каждом сезоне мода менялась, и упаси господи, если у одногруппниц окажутся одинаковые халаты! Под него подбиралась одежда, обувь и даже маникюр.

К окончанию университета халатная мода не проходит, но сменяется значками и аксессуарами в виде того органа, который лечит доктор. И если орган совсем уж срамной, аксессуары выбираются в виде инструмента, которым он лечится.

Поэтому в каждом городе, где есть медицинский вуз, в радиусе одного километра можно встретить студентов, передвигающихся чаще пугливыми стайками, в белых халатах. Они в них сидят на парах, ходят на практические занятия, едят в столовой, гуляют в ближайших парках и даже спят. К пятому курсу трепетное отношение сменяется смирением с необходимостью постоянной носки, что заметно влияет на качество глажки несчастных халатов и прививает ненависть к этому рутинному занятию до конца жизни.

В зависимости от специальности все более и более необычные составы оказываются на том самом белом халате, начиная от биологических жидкостей, заканчивая продуктами питания врача и пациента. Но об этом знает только его хозяин и только в конце смены. Пациент же на улице может просто не узнать своего доктора в «штатском», что значительно облегчает жизнь врача вне больницы.

Вернемся к квотам. Зачастую мы игнорируем интуицию. Известные ученые, философы, религиозные деятели издревле по-разному интерпретировали данный термин. Он будоражит умы и тревожит сердца, чем зачастую пользуются шарлатаны и жулики по всему миру.

У врачей, в силу огромного объема знаний, которые они получают на протяжении учебы, а также опыта, малейшее отклонение от нормы инициирует внутренний диагностический поиск. И чем больше знает или помнит врач, тем поиск шире, смелее и тем невероятнее предварительные диагнозы.

Поэтому, когда ко мне обратилась пациентка просто с головной болью, ничего не предвещало необычности в ее случае. Она наблюдалась пару лет, ничем особенно серьезным за это время не болела и, как водится, не часто обращалась в больницу. Головная боль – один из широчайших симптомов. Он может маскировать десятки заболеваний, ряд из которых летальные.

Я провела осмотр, и что-то меня насторожило. Легкая асимметрия рефлексов, легкая разница в ответах черепно-мозговых нервов. Все очень легкое, условное и трудноуловимое. Но человек сам по себе асимметричен.

Я четко помню момент, когда решила стать неврологом. До этого я грезила лор-болезнями. Мечтала быть оперирующим хирургом. Ходила до пятого курса на операции, ассистировала, лично удалила пару миндалин (спасибо, терпеливый мальчик Вова). Стояла по локоть в крови и соплях, но мне все было интересно, ново и необычно.

И вот начался цикл неврологии. Начали как раз с черепно-мозговых нервов. В нашей группе было двенадцать человек. Каждого преподаватель попросила высунуть язык. И мы все смогли убедиться, что ни у кого нет ровного языка! У каждого он повернут влево, вправо и даже изогнут буквой S. Дальше – больше. У каждого разная ширина глазной щели, чувствительность и даже рефлексы. Это поражало. Когда изучение перешло на мозг, проводящие пути, нервы, остались самые стойкие. С каждой парой объем изучаемой информации рос в геометрической прогрессии. Зато перспектива успешной сдачи экзамена таяла с каждым днем. Из всей группы неврологом стала только я, о чем ни секунды не жалею.

Пациентка мне не понравилась. Не понравилось, что ей ни разу не делали МРТ головного мозга. Не понравилось, что многие ее смотрели и ничего не увидели. Не понравилась перспектива услышать громкий вздох от врачей областной больницы, что зря потревожили их с такой ерундой. Но мне было все равно.

Я включилась в битву за бесплатные квоты на МРТ и консультацию невролога областной больницы, и всего за три внеочередных дежурства по больнице летом квота была у меня.

Пациентка пропала. Я ушла в отпуск, потом уехала на учебу, потом вернулась, началась рутина, пациенты сменяли друг друга, и все забылось.

В один прекрасный день ко мне зашла женщина в платке. Когда она сняла его, я узнала ту пациентку, которая жаловалась на головную боль. Бритая налысо, левая часть черепа, в теменной области, была деформирована – отсутствовал костный свод. Кожа была натянута и двигалась, отражая внутренние процессы. Женщина оказалась после тяжелейшей операции на головном мозге.

Когда она приехала в областную больницу по направлению, ее сразу, в тот же день, из отделения МРТ, не дав времени на раздумье, перевели в нейрохирургию и через час уже начали экстренную операцию. Обнаружилась огромная опухоль, сдавливающая головной мозг. Она была настолько большой, что остается непонятным, как компенсаторные реакции организма заглушили этот процесс и пациентка ничего не чувствовала все это время. Ничего, кроме головной боли.

Позже нейрохирурги сообщили, что жить ей оставалось несколько дней. Уже начался отек головного мозга, и он был бы необратим. Но успели.

Реабилитация была сложной, долгой. У пациентки нарушилась речь, оставались ограничения в движении руки. Однако она была жива! И прогноз благоприятный. До самого последнего дня моей работы в городе N женщина часто ко мне приходила и всегда приносила цветы из своего сада.

После того случая моя очередность на получение бесплатных квот сократилась всего до двух внеочередных дежурств по больнице.

На протяжении пяти лет я ежедневно ездила на работу из дома. Расстояние от центра города до районной больницы составляло около сорока километров, дорога занимала чуть меньше часа езды по федеральной трассе.

Стоит ли говорить, что каждый день я опаздывала! Поэтому мчала я, обгоняя фуры и таксистов. Уже во дворе больницы на ходу переобувалась из удобных кроссовок в элегантные лодочки и натягивала халат. Завтракать тоже приходилось на светофорах. Расчесывалась и красилась там же.

Вообще, машина для молодой женщины – второй дом. В багажнике хранится коробка со всем необходимым: домкрат, насос, уголовный кодекс, дорожная карта Нового Уренгоя, четыре пары туфель и два комплекта одежды.

В зимнее время добавлялись лыжи или сноуборд, в летнее их место занимал велосипед, ролики, сапборд и мяч. И переносной мангал. И набор отверток. И обеденный сервиз на двенадцать персон.

Мужчин вид моего багажника приводил в ужас, подруги завистливо оценивали его размеры и цокали языком.

Во время учебы в университете расписание пар составлялось хаотично. Деканат мало заботится об удобствах студентов, поэтому пары были в разных больницах. В течение дня мы могли объехать до четырех клинических баз. Причем удаленность друг от друга и транспортная доступность никак не влияли на продолжительность перерыва между занятиями. Передвигались на маршрутках, трамваях, автобусах. Ели там же. Готовились к зачетам на ходу.

Когда на третьем курсе у меня появилась машина, радовались этому все одногруппники. В нее набивалось до пяти человек. Мои вялые сопротивления по поводу отсутствия опыта и незнания города ни на кого не действовали.

– Лучше попасть в аварию в комфортной машине, чем задохнуться в вонючем пазике, – отвечали подруги и заваливались на заднее сиденье с пакетами с книгами и халатами, чтобы я точно не могла их оттуда выковырнуть.

В пробках учили зачеты, пели песни, флиртовали с водителями соседних машин и ели.

– Разольете кофе на сиденье, поедем дружно в химчистку!

Все хихикали и ели с удвоенной скоростью, чтобы я не заметила.

В первое время вождение давалось с трудом. Это был «опель-седан», слишком огромный для моего мизерного опыта. И слишком неповоротливый, чтобы я могла контролировать габариты.

Однажды, разворачиваясь в неудобном проезде около главного здания университета и сдавая задним ходом, я въехала в таксиста. Об этой истории я узнала много лет спустя. Но свидетелями были половина моего потока.

Разворачиваясь за три захода, я сдала в дверь такси и, моргнув на прощание габаритными огнями, уехала. Таксист, пожилой грустный армянин, вышел из автомобиля, покачал головой, сплюнул и сказал с характерным акцентом:

– Козел!

На что мои милые сокурсники в голос заржали и, давясь от смеха, выговорили:

– Не, коза!

Таксист поцокал, послюнявив палец, потер царапину и, махнув рукой, сел обратно ждать пассажиров.

А еще говорят, что таксисты неприятные люди. Неприятней женщин за рулем.

В первый год моей автомобильной практики на многострадальном «опеле» я попала в аварию.

Опаздывая на пары, опять въехала в таксиста. Удар был сильным, его машину откинуло на несколько метров вперед и развернуло.

На удивление, при всем при этом его машина пострадала не сильно, разбит был только бампер. Что стало с моей, не хотелось даже смотреть. Я так и не вышла до приезда папы. Пока мы ждали, я сидела на заднем сиденье и рыдала. Навзрыд. С заламыванием рук, обещаниями больше никогда не садиться за руль и вопросами: «Почему я?!» Пожилой таксист сидел рядом и успокаивал. Потом успокаивали сотрудники ГИБДД. Потом папа. Потом мастер в автомастерской. Машину починили за ночь.

Стоит ли говорить, что гонки на работу не могли остаться незамеченными сотрудниками дорожной полиции. В очередной раз, когда мое опоздание переходило все допустимые пределы, меня остановил гаишник.

Я приготовилась к длительному и обстоятельному рассказу, что я врач, спасаю людей, что именно сегодня увижу у пациентов, в подробностях и красках, взывая к совести сотрудника. Попутно выясняя, не болит ли спина у него или его родственников. Он меня прервал:

– А вы в курсе, что у вас колесо спущено?

Конечно, я была не в курсе. Но что делать с этим новым знанием, не представляла. Отбуксировав машину глубже на обочину, он позвал напарника и водителя остановленной передо мной машины.

Не задавая вопросов, лишь озадаченно крякнув, увидев в багажнике разобранный велосипед, один из полицейских достал запасное колесо. Второй в это время, подняв на домкрате машину, менял пробитое. А я развлекала их рассказами о больнице. Они жили в этом районе, знали, что у них появился новый невролог и что это я. Маму одного из них я лечила, причем весьма успешно.

Зато выражения лиц проезжающих мимо водителей были бесценны. Несколько человек останавливались и предлагали помощь.

Напоив меня на прощание кофе из термоса, сотрудники ГИБДД проводили до машины, и я поехала на работу. С этими полицейскими я еще не раз встречалась. На дороге они махали мне рукой, а привозя на освидетельствование очередного пьяного водителя, травили байки и угощали семечками.

Вытрезвители появились в Союзе в 1931 году в Ленинграде. Это положило начало формированию целой сети специализированных учреждений, куда доставлялись лица, находившиеся в общественных местах в средней или тяжелой степени опьянения, «оскорбляющей человеческое достоинство и общественную нравственность». Сотрудники органов внутренних дел подбирали на улицах пьяных и доставляли в вытрезвитель, где тех по возможности приводили в чувство и оставляли проспаться на ночь.

Осенью 2011 года закрылся последний вытрезвитель в нашей стране. Но не закрылись ларьки, магазины, пивоварни и домашние винодельни.

В городе N алкоголиков было не больше и не меньше, чем в среднем по стране. Однако среднегодовая температура в регионе, а также бдительность и активность сотрудников ППС значительно продлевали срок их жизни.

Людей ловили на улице, выкапывали из сугробов, выковыривали с чердаков, снимали с деревьев и привозили в больницу, где мы их освидетельствовали, приводили в чувство. Через пару дней мы встречались вновь.

Состояние и внешний вид местных пьяниц были разными: от претенциозной розы в петличке, сорванной на ближайшей клумбе, до бессознательного тела, завернутого в лохмотья.

Последних доставляли чаще.

Переехав в Москву и устроившись в коммерческую клинику, я в первое время не могла привыкнуть к отсутствию среди моих пациентов лиц с алкогольными повреждениями нервной системы. Тут я лечила других: клубных тусовщиков после затяжных рейвов; офисных клерков, расслабляющихся после работы всеми законными и не очень способами; медийных персонажей с их свитой; черных и белых магов и просто ресурсных женщин и мужчин.

В районной больнице дело обстояло иначе.

В тот раз меня позвали просто «посмотреть» пациента, которого привезли в приемное отделение. Как невролога, чтобы исключить острую патологию и принять решение о дальнейшей тактике.

Стоял жаркий июль. Асфальт плавился, горячий воздух, поднимаясь от него, искажал пространство, создавая ощущение иллюзорности окружающей картинки. В воздухе витал аромат скошенной травы и автомобильной гари. На деревьях щебетали птахи, на автомобильной парковке дети играли в мяч, из машины раздавался надтреснутый голос исполнителя шансона, который пел про зону, лебедей и одинокого паренька. Рой мух одолевал привязанную за забором корову, и она время от времени протяжно мычала. Все вокруг было сонное, ленивое и неспешное.

Вонь я почувствовала, не доходя двадцати метров до здания. И чем ближе я подходила, тем тяжелее становилось дышать. Двери отделения были открыты настежь, медсестры и фельдшер стояли в двух масках. Начало многообещающее.

В дальней смотровой комнате, в углу, находилась куча грязного тряпья. Она шевелилась и разговаривала. В основном непристойные выражения прерывались кашлем, после чего из-под кучи вылетел плевок в сторону двери.

«Речь его была сродни классической музыке, абстрактной живописи или пению щегла. Эмоции явно преобладали над смыслом», – писал в свое время Довлатов про единомышленников нашего посетителя.

На звуки моего голоса куча еще активнее зашевелилась, и из-под тряпок выглянул мужчина. На вид ему было между тридцатью и шестьюдесятью годами. Остальные приметы, такие как цвет волос, этническое происхождение и телосложение, скрывал слой разноцветной грязи.

Призвав на помощь медсестер, мы содрали с него лохмотья, положили на кушетку, и я начала осмотр. Не вдаваясь в подробности, ни острой неврологической, ни острой кардиологической патологии у него не было. Просто пьян и в целом доволен жизнью. Однако выпускать его на улицу в таком виде было нельзя. Вызвали самую старую и опытную санитарку.

Через час пациент стоял в центре кабинета блестящий, розовый и, оказывается, рыжий. Он него исходил запах антисептика, хлорки и почему-то ландыша. Даже ногти на руках были светло-розовые, как у ребенка, и аккуратно постриженные. Рядом – мокрая с ног до головы, но довольно улыбающаяся санитарка. Отмытый пациент оказался молодым мужчиной лет тридцати пяти, приятной наружности и со всеми целыми зубами во рту.

– О, так этот ж сосед наш! Коль, опять в запой ушел? – узнала бедолагу проходящая мимо фельдшер.

Николаю выдали полосатую пижаму и определили в терапевтическую палату на ночь. Там накормили, медсестра подключила его к монитору, контролирующему сердцебиение и основные показатели жизнедеятельности, и приготовилась вводить назначенные лекарства. Вдруг пациент затих, а на мониторе поползла прямая изолиния, истошно запищал аппарат. Остановка сердца.

Проходивший мимо палаты врач забежал на крик медсестры, оценил ситуацию и кинулся к пациенту к криком:

– Инна, качаем! Не спи!

Пациент по цвету был уже лазорево-синий.

В этот момент со стены, на которой последние десять лет благополучно висел монитор, выпал гвоздь, монитор сорвался и упал плашмя ему на грудную клетку.

После модернизации все оборудование заменили на легкое, функциональное и интуитивное. А этот пережиток царского режима каким-то чудом оставался в больнице. Весил как пудовая гиря, поэтому со стены никогда не снимался. Даже пыль с него стирали и обрабатывали, поставив стремянку.

Монитор упал, а через несколько секунд по экрану, еще подключенному к сети, пошла неровная волна сердечного ответа. Произошел кардиальный удар, и сердце завелось. Только чудом ребра остались целы, лишь синяк на груди был доказательством реальности произошедшего.

После этого случая Николай бросил пить, говорят, открыл продуктовый ларек и женился. А монитор пришлось списать. Полет для него оказался фатальным.

На первых курсах восторженные студенты впервые прикасаются к человеческому телу или его частям.

Первое, что изучают молодые врачи на занятиях по анатомии, – кости. Каждая состоит из огромного количества бугорков, ложбинок, щелей, углублений, отверстий и отростков. Каждая деталь имеет свое трудновыговариваемое название на латыни. И это все нужно держать в голове.

Параллельно идут занятия по пропедевтике, где названия органов берут свое начало с греческого языка, и иностранные языки – английский, немецкий или французский, в зависимости от амбиций вуза и, видимо, планов ректората по отправке молодежи на стажировку в дальние части мира.

Поэтому смешение в неокрепших умах названий на всех языках зачастую приводило к казусам. Когда на занятиях по иностранному языку при попытке рассказать про гастрит студент может случайно вызвать демонов или сердечный приступ у преподавателя.

Изучение анатомии человека длится два курса, также действующие врачи регулярно обновляют знания.

Самый сложный отдел скелета – череп. Он состоит из двадцати трех костей, и на его изучение требуется особенно долгое время. Выучить все только по книгам невозможно, требуется работа с анатомическими препаратами, которые нельзя выносить из анатомички.

Сидеть же круглосуточно в университете не дает отдел охраны и режима, а если точнее – уборщицы. Студенты идут на невероятные ухищрения, чтобы утащить домой кости для самостоятельного изучения: несут в карманах, сумках, рюкзаках и пакетах и везут домой в маршрутках и автобусе. Сколько раз раздавались крики в переполненных маршрутках:

– Чем вы в меня тычете?

– Уберите палку!

– У вас из сумки что-то торчит. Оно мне за платье зацепилось!

Непосвященные не в курсе, и это сохраняло им рассудок и нервы. Однажды моя сокурсница в переполненной маршрутке рассыпала кости кисти. Собирали всем автобусом. В версию о конструкторе поверили.

Повезло тем, кто имел дома личный череп. Настоящий, человеческий. В эти счастливчики случайно попала и я. Мне он достался от друзей семьи, глава которой работала частным лор-врачом. Не сумев убедить детей пойти по своим стопам, она взяла с меня честное слово, что после окончания университета я стану оториноларингологом и ей удастся передать мне свою частную практику, а самой выйти на пенсию.

До пятого курса я искренне планировала это сделать, однако любовь к неврологии пересилила все договоренности. Но это совсем другая история.

Вообще, происхождение данного черепа банально и одновременно уникально.

В XIX веке в центре города N располагалось одно из самых крупных кладбищ – Чугуновское. Оно состояло из нескольких частей: лютеранское, католическое, военное, больничное и тюремное. Все в соответствии с расположенными неподалеку учреждениями.

Кладбище действовало и после революции. В 1930 году горсовет вынес решение о переоборудовании его «под сады общественного пользования». Позже решили построить там четыре теннисных корта. Отечественная война внесла свои коррективы – открыли стекольный завод, а в 1959 году приняли решение о возведении ледового дворца.

Стройка длилась более двадцати лет в вялотекущем режиме. Лишь в 1977–1978 годах на месте бывшего кладбища был вырыт основной котлован.

Первые об этом прознали студенты-медики. Идя на уговоры и подкуп ночных сторожей, они пробирались на стройку и, копаясь при свете луны в ямах, рискуя свернуть шею, доставали невостребованные кости. Обрабатывая их особым образом, о чем подробно в свое время рассказал Михаил Веллер, будущие врачи формировали учебную базу или выменивали на зачеты в университете.

Сам череп первые два года ездил со мной на пары под задним стеклом машины, потом переместился на рабочий стол в моей комнате, несмотря на завершение цикла анатомии.

Следующие несколько лет череп лежал в шкафу в коридоре, вызывая суеверный ужас у всех, кто открывал дверцы. Однажды к нам в гости приехала дальняя родственница. Она попросила что-то из одежды, и ее отправили к шкафу.

Любопытство – отличительная черта многих женщин. Даже скотч и веревки не смогли остановить лучшую представительницу своего пола. Она открыла коробку, увидела череп, заорала на весь дом и кинулась звонить своим детям рассказать о находке.

Не думала, что в настоящее время, с таким качеством и количеством визуальных картинок и кинематографа, кого-то может испугать череп. В ее-то сознательном возрасте.

После на всех семейных торжествах история рассказывалась с более и более красочными подробностями, обрастая деталями. А череп передали следующему будущему врачу, в настоящий момент успешному стоматологу-хирургу.

Студенты-медики в большинстве своем существа трепетные и нежные. В обморок падают часто, регулярно, по любому поводу.

Но не так картинно, как кисейная барышня-аристократка в XVIII веке: заранее выбрав место, время, покрытие пола и зрителей. Врачи падают молча, резко и сразу всем телом.

«Прапор выпил и опал как озимые» («ДМБ»).

Не верьте врачу, если он говорит:

– В обморок? Я? Никогда.

Значит, там он оказывался не раз. Я была повергнута на операции по смене хрусталика пациенту. И на родах. Дважды.

У будущих врачей чаще это происходит на операциях и в анатомичках. Но бывают и исключения.

Во время учебы занятия проходят сначала в анатомичке, или, как ее называли раньше, в «анатомическом театре». Сейчас от театра остались только сольные и групповые выступления студентов на зачетах и экзаменах или при попытках объяснить причины невыученного занятия. Хотя в последнем варианте жанр скорее импровизация или антреприза.

В анатомичке изучают строение тела на костях и заформалиненных трупах, которые плавают в специальных ваннах годами. Кафедра анатомии располагалась на втором этаже главного корпуса и занимала отдельное крыло. От длинного коридора во все стороны шли небольшие комнаты со стеклянными дверями. В дальнем конце коридора вдоль стен стояли те самые ванны, закрытые на амбарный замок. В каждой комнате располагался длинный стол, вокруг него лавки, где полукругом рассаживались студенты. А у противоположной стены постамент, на котором демонстрировали анатомические препараты. Вопреки распространенному заблуждению, запах стоял резкий, химический. К концу первого года студенты во время занятий беспрепятственно поглощали кофе и пирожки прямо в учебных комнатах, не выходя из анатомички. Хотя это и было категорически запрещено.

На патологической, оперативной или топографической анатомии тела свежее и реалистичнее. А шутки врачей с каждым годом становятся злее и циничнее.

На пятом курсе добавляется судебная медицина, и на занятиях появляются студенты-юристы. Будущие адвокаты, нотариусы и прокурорские гораздо острее реагируют на вскрытия.

Однажды к нашей группе присоединились молодые юристы. Перед зданием судебного морга они хорохорились, травили байки, флиртовали и курили за деревьями, пытаясь скрыть волнение за напускной бравадой. Но случайный ветерок, приносящий запахи тлена и разложения из соседних зданий, вызывал замешательство в массах.

Переступив порог здания, обоняние уловило этот труднозабываемый запах. Молодые законники насторожились и неохотно, по стене, стараясь ничего не коснуться, потянулись к центру комнаты, где под яркой лампой лежал труп.

Это был немолодой мужчина без следов внешних повреждений на теле. Очень бледный, даже на фоне белого стола. Только лицо синюшно-багровое.

От группы юристов сразу отделились двое и стремительно покинули здание, а через пару секунд через открытое окно мы услышали, что завтрак покинул их желудки. Спустя десять минут ушли еще трое. В конце вскрытия из их группы остались двое парней и девушка. Держались они стойко и мужественно.

У нас же был веселый и непредсказуемый староста. Личного пространства для него не существовало, а шутки порой переходили все допустимые границы. Подобравшись к гостям поближе, он оттянул свисающий поясок от халата девушки-юриста и аккуратно вложил его в скрюченную руку трупа, обмотав несколько раз вокруг кисти.

И так же незаметно отошел.

В этот момент преподаватель всех позвал посмотреть на вскрытый мозг. Девушка двинулась за всеми и замерла.

– Я за что-то зацепилась.

– Ничего страшного, тебя труп держит, – заржал, как полковой конь, наш староста.

Она обернулась, предприняла попытки вырвать поясок, разжимая пальцы трупа. Но трупное окоченение было в самом разгаре, поэтому пальцы оказались зажаты мертвой хваткой. Барышня начала метаться, расстегивать халат и пытаться из него выпростаться. Но тот, подобранный не по размеру, застрял на ней крепко. В этот момент в ее сознание начало проникать понимание происходящего, она заорала, как пароходная сирена или Дива Плавалагуна Люка Бессона, захватывая все семь октав. И ожидаемо завалилась всем своим крупным телом на грязный пол, утащив за собой руку, а за ней и всего покойного.

На подлете к полу мертвеца поймали и вернули на место.

Девушку пришлось приводить в чувство при помощи нашатырного спирта, из волос и с одежды вытряхивать следы плохой уборки помещения и последствия лени местных санитаров.

После этого их группа категорически отказывалась присутствовать на занятиях с медиками, а наш староста еще долго изводил новичков своими выходками.

Сейчас это уважаемый доктор, который провел сотни успешных операций. Зато в те времена – головная боль всего преподавательского состава университета.

В детстве все читают сказки. Каждый ребенок мечтает о суперспособностях. С развитием кинематографа их диапазон сильно расширился. Сейчас дети хотят уметь быстро бегать, стрелять огнем, орудовать волшебной палочкой или становиться большим и зеленым.

Я же всегда хотела летать. Начитавшись Беляева о мальчике Ариэле, меня все детство не оставляла мысль о возможности парить над землей.

Но прошли годы, сейчас котируются такие суперспособности, как ответственность, результативность, инициативность и стрессоустойчивость. К счастью, не у всех.

В городе N вера в достижения науки соседствовала с приметами, гороскопами, гаданиями и откровенным мракобесием. И это при огромном количестве религиозных святынь.

В тот день погода была отвратительная, настроение ей соответствовало. Стояла поздняя осень, солнце не показывалось последние несколько дней. Дождь сменялся снегом, увеличивая риски утонуть в близлежащей луже или свернуть шею на скользких ступеньках. Лужи начали покрываться вафельной коркой льда.

Промозглый холод не удавалось разогнать слабо работающими батареями.

Из всех щелей сквозняки шевелили бумаги на столе и бахилы на ногах пациентов. Грязь в коридорах доводила санитарок до исступления.

Мой кабинет был на первом этаже и откровенно нуждался в ремонте: небольшой, темный и с разводами на потолке. Напротив располагался кабинет дерматовенеролога. Несмотря на близкое территориальное соседство, наши пациенты отличались разительно. Его пациенты, как правило, молоды, улыбчивы и старались прошмыгнуть незаметно, не задерживаясь в дверях.

Мои же шумные, так как глухие, капризные, так как с болями, и слышные издалека – как правило, у них не работала одна или все конечности, шарканье или стук костылей я улавливала за несколько метров.

Его пациенты шли на прием с яркими гремящими пакетами, мои – с килограммовыми амбулаторными картами и выписками из всех известных больниц.

В конце дня я выглянула в коридор. По направлению к нашему закутку стремительно шел пациент. Он соответствовал окружающему миру в полной мере: высокий,

плотный мужчина лет сорока, с обрюзгшим, уставшим лицом и трехдневной щетиной. Одет был в длинный черный плащ, франтоватый шейный платок и почему-то калоши. Плащ развевался, с него на вымытый пол капала вода, трость в руке стучала по кафельному полу в ритм шагов. Она была примечательная: черная, блестящая, с серебряным набалдашником в виде головы собаки. Явный косплей на Воланда.

Следом бежала разъяренная санитарка.

– Куда по намытому?! Еще и без бахил! – не унималась Мария Ильинична.

«Неплохое начало. Возможно, будет драка», – вяло подумала я.

Все самые интересные персонажи в итоге попадали ко мне в кабинет. Этот случай не был исключением.

– А вы знаете, что у вас аура нарушена? – начал он с порога вместо приветствия.

«Теперь и колдуны. Полный набор. Как долго я тебя искала», – пронеслась запоздалая мысль. День близился к завершению, впереди длинные выходные, спешить некуда.

Выхватив из сумки прозрачный кристалл, он начал метаться по кабинету, попутно рассказывая о плохой энергетике, трещинах в пространстве, оттоке позитивной энергии и прочих высоких материях. Глядя на капающий с потолка в подставленное эмалированное ведро поток, я мысленно соглашалась.

Обойдя кабинет по кругу, мужчина наконец уселся напротив и представился:

– Вальдемар. – И шаркнул под стулом ногой.

Первая страница амбулаторной карты гласила иное: звали его Сергей Свиридов, нигде не работал.

Вальдемар снова встал, выглянул в окно, заглянул под кушетку и зачем-то в раковину. Сел и, оперевшись на локти, уставился на меня. Возможно, это означало высшую степень внимания и проникновения в мое подсознание. Жест, явно отработанный годами. Думаю, с учетом того, что у нас с успехом идет пятнадцатый сезон популярной передачи про экстрасенсов, от клиентов у него нет отбоя.

Не получив мою руку для рассмотрения и определения линий жизни, ума и искусства, а также особенностей строения бугра Венеры, Мастер начал импровизировать. Выяснилось, что на сердце у меня трефовый король (возможно, намек на себя), сегодня была дорога в казенный дом (где мы, собственно, и находились) и меня ждут перемены. Все это он объяснил, «употребляя слова из терминологии, принятой в среде графологов, хиромантов и лошадиных барышников».

Пациент протянул визитную карточку, где золотыми буквами было напечатано «Вальдемар», последняя буква плавно переходила в затейливый узор и терялась в углу. Ниже, под именем, были пропечатаны все его регалии, ступени и ранги: маг высшего уровня, руководитель ордена, главный магистр и так далее.

Из всего выходило, что он самый главный среди всех самых главных.

Однако привел его ко мне остеохондроз.

Дабы не смущать служителя культа неловкими вопросами о самоизлечении, я взялась за него со всем энтузиазмом.

Через неделю, совмещая аффирмации с нестероидными противовоспалительными препаратами, хворь победили, и пациент убыл.

Наконец мой кабинет решили закрыть на ремонт, а мне выделить другой. Предложили большой кабинет на втором этаже, рядом с регистратурой. Его никто не хотел занимать, несмотря на размеры и наличие четырех окон. Причины открылись сразу: во-первых, это бывшая лифтовая, поэтому кабинет был, как кишка, вытянут, продувался всеми ветрами из щелей в окнах зимой и нестерпимо нагревался летом. Во-вторых, отсутствовала раковина, что осложняло осмотр пациентов. И главное – мебели не было и не планировалось в связи со скудным финансированием больницы.

Вечером на домашнем совете было принято соломоново решение. Как я говорила, родители у меня – чиновники, поэтому, подключив связи, больнице передали в безвозмездное пользование офисный стол, стул, шкафы, тумбы, жалюзи и даже горшки с цветами.

Уже на следующее утро к зданию больницы подъехал грузовик, груженный мебелью. Ее оказалось больше, чем требовалось для моего кабинета. Поэтому лишние шкафы перекочевали в отдел кадров, тумбы потом я видела у старшей медсестры, а стулья переехали к заведующему. Все это заботливо оприходовал и поставил на баланс больницы улыбчивый главбух.

Кабинет преобразился до неузнаваемости! Светлая мебель отлично гармонировала с яркими римскими шторами. Цветы, расставленные на подоконниках, стараниями санитарок обрели новую жизнь. А притащенная мной огромная ярко-оранжевая картина, изображающая бабочку, отвлекала внимание особо буйных пациентов на приеме, и они завороженно замирали, уставившись на нее.

Даже солнечный свет, который раньше испепелял все живое в данном кабинете, теперь наполнял его уютом и теплотой.

Через какое-то время меня, памятуя об опыте 1918 года, решили уплотнить: посадить второго невролога, терапевта или кардиолога. И только угроза уйти во внеплановый аспирантский отпуск на два месяца остановила порыв руководства. Кабинет был отбит, на дверь торжественно водрузили расписание приема.

Вальдемар появился спустя полгода с женой. Мне передали ее визитку, информация с которой гласила: все те же звания, только на ступень ниже. И еще она является замом самого главного среди самых главных. Имя – Миранделла. По паспорту – Галина.

У пациентки тоже болела спина.

Покидая мой кабинет, Вальдемар задумчиво уставился на бабочку на стене и сказал:

– Я же говорил, все дело в кабинете. Теперь аура у вас светлая. Но все равно приходите, я вам ее заряжу.

Пришлось отказаться.

После увольнения из больницы за мой кабинет развернулась нешуточная битва. Еще накануне я раздала цветы, книги и сувениры. Шторы ушли к терапевту, крутящийся стул забрал проктолог, а кулер – уролог.

Визитки магов уехали со мной в Москву как память.

Считается, что у врача, как у чекиста, должны быть «…холодная голова, горячее сердце и чистые руки». Ну, если с руками и сердцем все понятно, холодная голова порой подводит.

Также общепризнана аксиома: врач никого не боится – «ни черта, ни Бога, ни даже советской власти». Как Леонид Рогозов, сам себе сможет удалить аппендицит или, как хилер, сделать операцию, не повредив окружающие ткани. Сколько раз каждый из нас слышал фразу: «Как? Ты не любишь вида крови? Ты же врач!» Скидки не делаются никому. Даже студентам. Даже терапевтам.

Врачи, в силу специфики работы, очень мнительны.

Если заболевает ушибленный палец на ноге – первая мысль про злокачественное новообразование кости, после чего последует ампутация, протез или неизбежная кончина. И чем больше знаний, тем больше перечень возможных летальных вариантов и тем сроки приближающейся кончины ближе. Статистика по осложнениям у медиков лишь подпитывает тревожные умы и усиливает страхи.

Это многократно усиливается, когда врач начинает самостоятельно лечиться. Тут уровень мракобесия зашкаливает.

Вчера он восемь часов стоял за операционным столом и провел сложнейшую операцию на поджелудочной железе, а сегодня теряется, когда у него начинает течь из уха. Если из уха потечет у пациента, знакомого или родственника – он мигом примет решение, что делать. Но вот лечить себя врачи, как правило, не умеют.

У студентов это наиболее ярко заметно. Помню, на старших курсах у нас был предмет «Психиатрия и наркология». Всех пригнали в диспансер на занятия, которые у медиков всегда сопровождаются теоретической и практической частью. На практике либо приглашают пациентов – группа их осматривает и расспрашивает, либо же, что чаще, осмотры пациентов индивидуальны и проходят в палатах. Нам на растерзание выдали двоих. Первый говорил, что за ним следят вороны и мусоровозы. В подтверждение предоставил дневники наблюдений, с фотографиями, отличительными признаками следивших и графиком их перемещений. Причинно-следственную связь установить не удалось ни нам, ни врачам, и пациент проходил лечение по поводу седьмой попытки суицида.

Вторая обратилась с жалобами на навязчивые мысли о моргании. О том, как она моргает. С ее слов, это началось несколько лет назад, она стала задумываться, почему и как моргает. Вся жизнь сконцентрировалась вокруг данного акта: она не могла думать ни о чем другом, только о движении век и фиксации на данном действии. Как итог: пациентка не смогла полноценно работать, от нее ушел муж, и она обратилась к психиатрам.

Стоит ли говорить, какое гнетущее впечатление на всех произвели эти пациенты. В эпоху конспирологии и распространения самых безумных теорий заговора, активно муссируемых в средствах массовой информации, каждый из нас задумался над словами пациентов. В этом случае главное – вовремя занять правильную сторону и не свалиться в бездну.

Летом после каждого курса студенты проходят практику. Чем они старше – тем выше уровень доступа к человеческому телу. После первого курса студенты номинально являются помощниками санитарки: знаний немного, навыков еще меньше, а энтузиазм запредельный.

Мне же повезло несказанно: «по блату» устроили на практику в областную глазную больницу. Практикантом я была единственным, поэтому меня определили в отделение лечения глаукомы.

Это заболевание глаз, которое сопровождается повышенным внутриглазным давлением. Чаще заболевание прогрессирует в пожилом возрасте, поэтому средний возраст пациентов отделения, где я провела целый месяц, – семьдесят лет. Но были и более опытные: милые и терпеливые. Они позволяли ставить себе капельницы и делать уколы во все места, включая глазное яблоко. А порой подбадривали:

– Дочка, ты пошуруди смелее, что ты как в первый раз.

А я и делала это в первый раз. Еще они были очень веселыми и активными, устраивали нешуточные баталии, выясняя, кто лучше поет: Бабкина, Лещенко или Тото Кутуньо.

Причины возникновения глаукомы различные, однако лечение часто сводится к регулярным плановым госпитализациям с прохождением курса процедур.

Кроме того, областная больница является экстренной, поэтому за время практики я успевала и помогать в процедурных кабинетах, и осматривать пациентов в приемном отделении, и ассистировать на операциях. Там же отключилась во время одной. В первый, но не в последний раз.

Поэтому, когда после второго курса практика была уже на скорой помощи, я попросилась в район с целью заранее со всеми познакомиться и оценить, что меня ждет.

Практику мы проходили с приятелем, который учился на медико-профилактическом факультете. Выпускники оттуда – именно те люди, кем пугают незадачливых рестораторов и владельцев магазинов продуктов. Страшное слово «Роспотребнадзор» внушает ужас и страх по всей стране. Они берут смывы, замеряют шум и уровень загрязнения. Именно они владеют священными и неведомыми знаниями о регламентах, нормативах и уставных документах. Отдельная каста.

Но прежде чем получить доступ к этим сакральным знаниям, студенты вынуждены также учиться шесть лет, и первые несколько курсов предметы абсолютно совпадают с циклами врачей лечебного факультета.

– Зачем нам знать виды эпителия и каким образом морула превращается в бластоцисту, если максимум, к кому нас подпустят, – тараканы и крысы? – сокрушался будущая гроза владельцев общепита.

Однако учебный план никто не отменял, и покорять районный центр города N мы поехали вместе.

Первая пара дежурств прошла штатно: выезжали на повышенное давление к пациентам после семейной ссоры; на боли в животе после неумеренного поедания продуктов сельского хозяйства, а именно немытых помидоров; на транспортировку пенсионера после падения с яблони и многое другое.

Все новое, интересное.

Во дворах на нас бросались собаки и гуси, в домах предлагали выпить чаю или пообедать чем бог послал.

«В этот день бог послал Александру Яковлевичу на обед бутылку зубровки, домашние грибки, форшмак из селедки, украинский борщ с мясом первого сорта, курицу с рисом и компот из сушеных яблок» («Двенадцать стульев»).

В этот раз выезд был в коттеджный поселок, расположенный недалеко от больницы. Он был закрытый, с несколькими контурами охраны и колючей проволокой на ограде. По телефону звонивший сообщил, что пострадавшая – женщина. Массивная кровопотеря.

Мы доехали за четыре минуты, на полном ходу миновав пост охраны. Дом находился в самом конце поселка, на границе с лесом. Вокруг стояли вековые сосны, лужайка возле дома была идеально выстрижена, а форма и размеры клумб, кустарниковых и парковых деревьев наводили на мысли о садах Версаля, Нонг Нуча и Королевском парке тюльпанов. Становилось неясно, что Пит Удольф[3] забыл в городе N.

Навстречу нам шел молодой мужчина. Он был одет в льняную рубашку, брюки и кеды. Все ослепительно белое. На руках нес молодую женщину без сознания. На ней белый длинный сарафан, и можно было бы подумать о красивой фотосессии пары, если бы не ярко-красная кровь, покрывающая и платье, и рубашку, и брюки, и кеды. Она капала тоненькой струйкой из раны на левом запястье и оставляла еле заметный след до самого дома.

Семейная ссора. Попытка суицида.

Пока врач совместно с фельдшером укладывала пациентку на каталку, подключала капельницу и останавливала кровотечение, рядом со мной тихо сполз по крылу машины на асфальт будущий санитарный врач.

– Да твою ж мать, лучше времени не нашел? – запричитал фельдшер. – Михалыч, грузи и этого в машину, едем.

И, не церемонясь, перекинув через плечо как мешок картошки, водитель водрузил нашего обморока на свободную каталку в кузове скорой.

Так и поехали в больницу.

Уже в приемном отделении начали спасать обоих. Артур пришел в себя почти сразу: запах нашатыря никого не оставит равнодушным, лишь зеленовато-серый цвет лица выдавал героя дня.

Пока мы обсуждали случившееся, завезли мужчину с рассеченной ногой после неумелого обращения с бензопилой. Тут-то Артур и доказал, что вид крови все-таки совсем не любит, и потерял сознание повторно.

Квартирный вопрос испортил не только москвичей. По всей стране, от Калининграда до Камчатки, животрепещущая тема недвижимого имущества и его раздела будоражит благополучные и не очень семьи. Делят всё: квартиры, машины, собак и микроволновки.

В районном центре города N статистика по неблагополучным семьям не портила в целом картину по региону, но главных действующих лиц врачи больницы знали в лицо.

Кого-то регулярно реанимировали, по-соседски выводили из запоя или перевязывали боевые раны, полученные на бытовом поприще.

Одной из таких семей была семья Лютиковых. И пусть легкомысленная фамилия не вводит никого в заблуждение! Нравы там были суровыми, сами домочадцы – буйными, и даже участковый к ним захаживал с завидной регулярностью и явной неохотой. Семья состояла из престарелой матери-пенсионерки Алевтины Петровны и двух ее никудышных отроков-погодок, сына Толика и дочери Татьяны.

Главной кормилицей оставалась престарелая мать с повышенной пенсией, а дети перебивались случайными заработками, периодически перемежающимися с запоями дочери и непродолжительными отсидками сына в местах не столь отдаленных.

Сама старушка была вздорная, сварливая и целеустремленная. Ее пытливый ум и сенильная деменция, переходящая временами в острый психоз, отравляла жизнь всем соседям. Она регулярно вызывала полицию, жалобы с каждым разом становились все более и более фантастическими. То она ругалась, что ее облучают, поэтому принципиально не пользовалась мобильной связью; то рассказывала, что за ней слежка установлена, но не уточняла, кем и с какой целью.

Накануне смерти она снова вызвала участкового ночью. Кричала в трубку и требовала наказать негодяев. Кто был негодяем, кокетливо умалчивала, обещая рассказать лично. Когда тот пришел, выяснилось, что уже вторую ночь изверги-соседи выкапывают ее помидоры из одной грядки и пересаживают на другую. В подтверждение служителю закона был предъявлен участок земли перед домом, где доживали последние дни шесть чахлых кустов. Половина листьев пожелтела, вторая преждевременно осыпалась, однако на плодородном черноземе даже палка цветет. Поэтому, вопреки здравому смыслу, там болтались розовые помидоры.

На вопрос, зачем соседям так изощренно изводить несчастную старушку, та лишь пожимала плечами:

– У-у-у, фашисты, морды нажрали. Они меня специально изводят, потому что я им сахар не дала.

«Фашистами» являлась пожилая супружеская пара, изрядно запуганная выходками боевой старушки.

Дальше был непереводимый поток сознания, перемежающийся проклятиями, воспоминаниями детства и региональными новостями. Участковый все зафиксировал и уехал, а спустя пару часов женщина вызвала скорую, жалуясь на боль в груди.

Все это нам рассказал сам участковый, который приехал чуть позже в больницу по случаю, напрямую связанному с бабулей, о котором расскажу позже.

Запущенная хроническая сердечная недостаточность, а также прогрессирующая почечная стали причиной госпитализации в отделение реанимации.

Через два дня, несмотря на попытки стабилизации состояния, Алевтина Петровна умерла.

Не успели тело усопшей вывезти из реанимации в морг, на соседнюю кровать с ножевым ранением поступил сын старушки. Пока любимую маму пытались реанимировать в больнице, они с сестрой начали делить имущество. Поскольку каждый считал себя наиболее нуждающимся, спор завязался серьезный. Сначала все было прилично, но с повышением количества алкоголя в организмах не юных отроков градус напряжения рос и закончился поножовщиной.

Хирурги с такими ранами сталкивались не впервой, пациента прооперировали, прогноз был благоприятный. Его оставили

в реанимации на пару дней. Тревожная ночь закончилась очередной госпитализацией: поступила дочь из этой неспокойной семьи. Отпраздновав битву с братом, она выпила подозрительную алкогольную бормотуху, которую разливали за гаражами, и ожидаемо поступила с острым алкогольным отравлением.

Семья воссоединилась в одной палате. Никогда они не были так близки.

Отойдя от наркоза, родственники продолжили выяснять отношения: кричать, материться, вырываться, несмотря на ограничители, которыми были зафиксированы, раскачивать кровати в попытках подраться, плеваться в сторону друг друга. Даже медсестру укусили. Чуть позже их развели по разным отделениям – раненого решили оставить в реанимации до утра.

Как я уже рассказывала, отделение находилось на первом этаже. Поскольку в нем в основном лежат пациенты без сознания или ограниченной активности, решетки на окнах отсутствовали.

В реанимации люди зафиксированы на кровати в четырех точках: руки и ноги. Под фиксацией обычно понимают применение средств ограничения двигательной активности пациента. Подобная мера может использоваться только в случаях крайней необходимости, когда поведение человека опасно в отношении его самого или окружающих и имеется выраженный риск причинения серьезного вреда здоровью.

Пациентам реанимационных отделений чаще требуется обеспечение свободного сосудистого доступа, установки мочевых катетеров, интубационных трубок (при искусственной вентиляции легких) и назогастральных зондов, а также проведение неотложных диагностических мероприятий или других манипуляций. Осуществить все это без травм, учитывая состояние больного, можно лишь при использовании мер фиксации.

Поэтому Толика неподвижно зафиксировали на кровати, вкололи дозу нейролептика и оставили спать. Наступило прохладное осеннее утро. Лето закончилось, а туман и холод обрушились на город внезапно.

За ночь температура резко опустилась, за окном не было видно ничего на расстоянии пяти метров. Тихо, темно, сыро и безрадостно. Как в рассказе «Мгла» у Стивена Кинга. Только неясные тени выступали из тумана. Пахло сырой листвой и прелыми яблоками. Вдалеке выли собаки.

Утро принесло и неожиданную новость: наш привязанный пациент исчез из палаты. Отвязав все фиксаторы и совершенно немыслимым образом извернувшись, он вылез в окно и сбежал. Стоит ли упоминать, что пациенты в отделении лежат без одежды, в первозданном виде.

На утреннем обходе начмед лютовала:

– Он что, Дэвид Копперфильд, как он мог отвязаться?!

Несмотря на миниатюрную фигуру, нрава она была сурового. Ее боялись все, начиная от заведующих и заканчивая младшим слесарем. Крик стоял на всю больницу, с деревьев, растущих под окнами, с шумом улетели вороны от греха подальше.

Пока она распекала дежурную смену, угрожая всеми законными и не очень методами расправы, под окном возник Толик.

Он был одет в простыню на манер римского патриция, бос, переступал с ноги на ногу и жалобно скулил:

– Пустите обратно, мля, я замерз.

Смена была спасена, а фокусник водружен на кровать. Свою тайну, каким образом удалось отвязаться, он так никому и не сказал.

Преимущества работы за городом осознаешь только ранней весной или летом. Ну или предаваясь, как я сейчас, много лет спустя, сладостным воспоминаниям о работе в центральной районной больнице. Когда сохраняется лишь теплое чувство ностальгии, тихая грусть по неординарным коллегам и огромный опыт, который, к счастью, не было возможности больше применить. Если предаваться популизму: «все сезоны хороши», «у природы нет плохой погоды» и другие сакральные истины, массово тиражируемые в социальных сетях в подписях к фотографиям, преимущественно с обнаженными частями тел.

Безусловно, зима с пушистым, искрящимся снегом – невероятное время года. Но, во-первых, холодно, а во-вторых, трудозатраты на откапывание машины перекрывают эпизоды мимолетного счастья катания на лыжах. А проклятия, которые сыплются на головы несчастных работников коммунальных служб в день «первого снега»! И это только верхушка айсберга.

Поэтому весна и лето пользовались наибольшей популярностью у жителей города N: они устремлялись в районный центр, чтобы сблизиться с природой и зачастую некультурно отдохнуть.

Как я уже писала, сам центр располагался широко. Край был заповедный. Он мог предложить развлечения на любой вкус и достаток. Необходимость находиться летом в душном мареве города отпадала. А территориальная близость к нему и ровные, вопреки убеждениям, дороги способствовали формированию многокилометровых пробок из желающих в пятницу вечером сбежать в лес, а в воскресенье вечером вернуться обратно.

Помимо местных жителей и счастливых обладателей дач, район изобиловал пляжами, пристанями, турбазами, домами отдыха и пионерскими лагерями.

Последних было много. Даже слишком для одной небольшой речушки. Они оккупировали оба берега. Течение реки было медленное и тихое, глубина – не больше полутора метров, прозрачная вода отражала голубое небо и редкие облака, разлохмаченные потоками воздуха как старая вата. Золотистый песок сверкал на солнце слюдовыми вкраплениями и мелкими фракциями неизвестно откуда взявшегося мела. Это придавало белесоватый оттенок пляжам и отмелям вокруг речки. Вокруг стоял сосновый лес, пропускающий солнечные лучи. От еловой подстилки поднимался теплый, едва уловимый сладковато-терпкий хвойный аромат. В заводи росли разноцветные кувшинки и лилии. Не тот город выбрал Клод Моне для написания своих кувшинок. И его последователи изменили неспешный ритм несчастного Живерни, а могли бы районного центра N. Роз и облагороженных лужаек в то время тут было меньше, но как их сравнить с парным молоком и домашним хлебом с малиновым вареньем. Никак.

Пионерские лагеря располагались вдоль асфальтированной дороги друг за другом, вытянувшись вглубь леса тонкой длинной кишкой, соприкасаясь через забор. На дорогу выходили лишь ворота и кусок забора. Все ворота были выкрашены в ядовитые цвета, украшены гербами, металлическими плоскими солнышками или пионерами и другими отличительными элементами современного декора семидесятых годов. Каждый носил патриотическое название: «Полет», «Дружба», «Заря» и так далее. Дисциплина, как правило, была армейская, лагерь жил по строгим правилам и распорядкам. Подъем, зарядка, завтрак, свободное время и так далее. Завершалось все дискотекой под невнимательными взглядами студентов-вожатых.

Отдельным пунктом шло купание в реке. Это выглядело так: каждый лагерь занимал четко отведенный пляж. Жеребьевка по распределению пляжей была за много лет до описываемых событий, кровопролитной и жесткой, и нарушать существующий распорядок никто не решался. Каждый пионерский лагерь следил за своим участком: убирал, ровнял песок, прореживая разрастающийся по весне камыш и крапиву.

Детей выводили купаться два раза в день – утром и после дневного сна. Каждый отряд в четко обозначенный час. Ни минутой раньше или позже.

Детей вожатые выстраивали в ряд, и по свистку толпа мчалась в воду. Далее происходила вакханалия – все верещали, кричали, брызгались водой. Как мальки на мелководье. Через пять минут по свистку всех выгоняли на берег греться, еще пять минут спустя карусель запускалась вновь. Нарушителям вменялся запрет на посещение купаний на пару дней, что в жаркие летние дни было особенно бесчеловечным наказанием для юных анархистов, поэтому дисциплина на воде царила железная.

Проведя несколько лет подряд в пионерских лагерях, я теперь могу понять, откуда у меня – при отсутствии специальной военной подготовки в анамнезе – навык купаться за пять минут в любых условиях, даже в летние периоды отключения горячей воды.

Другой оплот разнузданности и бесшабашного веселья царил на турбазах. В начале перестройки они принадлежали городским предприятиям, и путевки распределялись между работниками. В начале 1992 года прошла массовая приватизация, подразумевающая разгосударствление предприятий. Объекты социального назначения предоставили предприятиям в бесплатное пользование, с последующим частичным переходом к частным лицам. Если быть совсем честными: с полным переходом в частную собственность.

Мои школьные каникулы зачастую проходили однотипно. В июне меня десантировали в пионерский лагерь, июль я проводила на турбазе с двоюродным братом и его родителями, а в августе мы на месяц ездили с родителями на море по путевке в «обкомовский» санаторий.

Менялись города, санатории, пляжи, но главное – море – оставалось неизменным атрибутом.

График не менялся на протяжении многих лет, лишь перемежался поездками к бабуле на дачу или на семейные мероприятия, такие как свадьбы неизвестных мне доселе троюродных братьев или сестер или похороны еще более неизвестных дальних родственников. Как вы понимаете, семья у меня по линии бабушек и дедушек была большая, но только спустя годы этот порочный круг был разорван родителями: график встреч отрегулировали, кратность их уменьшилась на порядок.

Родители работали много и успешно, ребенком я была удобным и беспроблемным (хочется верить). Досуг мне формировался со знанием дела и по всем принципам рационального и грамотного тайм-менеджмента, а скорее всего, чтобы исключить даже минимальную возможность провести время на улице. На турбазе, которую я посещала летом, народ был шумным, пестрым, веселым, с огромным количеством интересных моментов в прошлом. До Вудстока было далеко, а до организации и создания Burning Мan еще дальше.

Летом там жили архитекторы, музыканты, художники, артисты местных театров и даже пара бывших балерин. Много лет подряд они снимали одни и те же деревянные домики.

Утро начиналось с обязательной распевки какого-нибудь известного в узких кругах тенора, днем на пляже развлекалась цветная толпа с детьми и собаками. Вечером на посиделках опять кто-то распевался, но уже в жанре шансон, под гитару. А ранним утром в лесу тут и там мелькали в цветных ветровках спины, рыщущие в поисках грибов, лесной малины или потерянных ключей от машины.

Там я первый раз взяла в руки кисть и решила стать художником. На протяжении нескольких рассказов вы столкнетесь с моими метаниями и разными этапами планирования будущей профессии, но одним жарким июльским днем я решила стать художницей. И рисую до сих пор.

Одной из легендарных турбаз курортной зоны города N являлась студенческая турбаза при Университете.

Университет в городе N был основан в 1918 году и являлся фактически обновленной российской базой Дерптского университета, который работал с 1908 года в Эстонии и был открыт Александром I.

После его закрытия весь преподавательский состав и большая часть студентов переехали в город N, где дали новую жизнь Университету. Уже 12 ноября 1918 года на четырех факультетах (медицинском, физико-математическом, историко-филологическом и юридическом) начались занятия. Учебное заведение росло и развивалось, поглощало кафедры и факультеты близлежащих городов. Появились новые направления исследований. Организовали Ботанический сад, в состав включили заповедник «Галичья гора», создали геологический, почвенный и зоологические музеи. Более чем за сто лет Университет подготовил свыше ста двадцати тысяч специалистов, в том числе лауреатов международных премий, и в настоящее время включает восемнадцать факультетов.

Как я говорила, город N располагался в Центрально-Черноземном районе, поэтому неудивительно, что под изучение столь ценного материала выделили целый биолого-почвенный факультет. Чтобы студенты не слонялись по долям и весям, им предоставили отдельный земельный участок на той самой турбазе, где они копались в земле в свое удовольствие и изучали всех букашек и прочих божьих тварей под присмотром старших товарищей. У них были отдельные домики с огородиками, грядками и клумбами. Они, как их предшественник Мичурин И. В., скрещивали всевозможные сорта яблок в перерывах между кутежами и затяжными гулянками.

В остальной части турбазы располагались домики для преподавателей и отдельные бараки для студентов. У одной из моих приятельниц был особый блат, а точнее – работающая мама, на той самой земельной кафедре, поэтому наши поездки сопровождались особым шиком. Жили мы в преподавательском секторе, а студенты этой самой мамы обеспечивали нам трехразовое питание, ожидая взамен благосклонностей на экзаменах.

Уже трудясь в районной больнице, я часто туда приезжала после работы купаться в теплое время года или гулять осенью. С началом занятий опустевшие домики сдавались отдыхающим, желавшим продлить бархатный сезон.

В тот год у нас был запланирован коллективный выезд на турбазу, заказана баня, закуплены все соответствующие предполагаемому отдыху заготовки. За пару дней до намеченного события погода резко испортилась, начались проливные дожди, деревья как-то внезапно и резко пожелтели.

Вода в реке стала настолько холодной, что даже самые отчаянные и пьяные туристы не рисковали ноги намочить. Даже в приступе безудержного веселья после бани прыгнуть. Было сыро и противно.

Но и такая погода не помешала нашим соседям бурно выяснять отношения. Сначала они просто ругались, потом бурно. А в финале главная героиня, являвшая собой прообраз гражданки Грицацуевой, залезла по пояс в воду и сообщила всем, что будет топиться. Из рассказов зрителей, собравшихся на берегу посмотреть на бесплатное выступление, явственно следовало: подобные выходки были регулярны и поддерживали огонь пламени в этой паре.

Все бы ничего, но прошел час, а из воды она не выходила, несмотря на уговоры. С учетом температуры окружающей среды это грозило переохлаждением и обострением хронических заболеваний.

Кто-то из собравшихся вызвал МЧС. Видимо, вспомнив: если они даже котят с деревьев спасают, уж женщину из воды выковырнуть точно сумеют. Те, недолго думая, вызвали скорую. Через двадцать минут к берегу подъехала машина, освещая проблесковыми маячками в сгущающихся сумерках пляж, заполненный редкими оставшимися любопытными и коллегами из службы спасения.

Врач скорой был крупный, лысый, нервный и явно раздраженный. Даже не попытавшись устроить словесную перепалку со спасателями, они с фельдшером зашли в воду, выволокли сопротивляющуюся дурную бабу на берег и, погрузив в машину, увезли в больницу.

Стоит ли добавлять, что испанские страсти в этой семье кипели бурно, всегда заканчиваясь рукоприкладством. Поэтому на дежурстве я регулярно фиксировала побои то одного, то другого супруга. Однако уходили они из отделения всегда вместе, чтобы через пару месяцев прийти снова.

Как я рассказывала, родители меня почти всегда во всем поддерживали. Это касается обратимых и компульсивных решений, таких как отстричь челку или завести пару особо крикливых попугаев. Последние отравляют мне жизнь который месяц и всячески отказываются социализироваться и тем более разговаривать. А еще принципиально важных решений, таких как выбор университета, смена работы или жениха.

Зачастую дети хотят все, что видят и что производит на них яркое впечатление.

– О! Трамвай! Хочу быть водителем трамвая.

– Мама, я буду водителем «мерседеса». Он всегда в костюме и ездит на дорогой блестящей машине.

– Хочу быть дворником! И целый день гулять на улице!

Но если многие детские «хотелки» нереалистичны, а порой и вовсе смешны, мои желания были конкретны. И все касались выбора профессии. Родители подходили к реализации моих увлечений со всей ответственностью и решимостью, как и все родители единственного ребенка, порой реализуя через него собственные незакрытые гештальты. Поэтому я училась в музыкальной школе играть на скрипке, фортепиано, гитаре. И даже окончила ее на радость бабуле. Она сидела на выпускном экзамене, платочком вытирала уголки глаза и умилялась:

– Посмотрите, как красиво играет! Ну и что, что пианино с собой не повозишь. Зато без хлеба не останется, куда-нибудь в оркестр ее пристроим. Ну или в переходе на худой конец Баха сбацает. А в медицину вы ее куда прете? Там же больные бабки! Тьфу, срамота.

Были кружки росписи по дереву, скульптуре, зодчеству, академическая художественная школа при Институте искусств, множество репетиторов и тренеров по разным направлениям. Только по английскому я могу вспомнить не меньше десятка. До сих пор неясно, почему я не разговариваю с кембриджским акцентом, – скорее на диалекте кокни. Могу предположить, что генетическая память организма не воспринимает во мне все импортное. Я скорее заговорю на языке вятичей, кривичей и радимичей. Как раз они и жили на территории города N чуть больше тысячи лет назад.

В детстве я мечтала быть археологом. Может, виною горы прочитанных книг – «Легенды и мифы Древней Греции», «Мифы Древнего Рима» и художественный альбом Карла Брюллова. Или, опять же, вятичи.

Я часами рассматривала внутреннее строение пирамид в Египте, Перу и Мексике, читала автобиографии археологов и грезила когда-нибудь открыть тайну, почему майя ушли из крупных городов в леса и их цивилизация исчезла.

Однако перспектива учить сотни и тысячи дат, событий, имен (с этим до сих пор есть определенные сложности, особенно с днями рождения близких друзей и родственников) и рыться одиннадцать месяцев в году в грязи и в пыли в экспедициях несколько поумерила мой пыл. Мечту пришлось оставить.

Как-то несколько лет подряд летом мы ездили на турбазу под городом N. Отдыхающие были местной творческой богемой. Познакомившись с несколькими, я решила стать художницей. Мое «хочу научиться рисовать» родители встретили неоднозначно: «Ну раз ребенок хочет, пусть рисует».

И меня приставили к одной из художниц в качестве ученицы.

Потрясающе, как талантливый человек всего за пару уроков способен показать школьнику, как с помощью простых акварельных красок, которыми накануне в школе мы рисовали лошадку с пятью кривыми ногами, может получиться стеклянный стакан с водой, в котором стоит цветок подсолнуха. На белой бумаге полупрозрачный стакан, по его краю стекает капля воды. Сама вода слегка искривляет стебель, поглощая сочную зелень и отдавая ее рефлексами на поверхность стола, где и стоит стакан. Ярко-желтый цветок подсолнуха, с опаленными солнцем темно-коричневыми листьями на нижней стороне и лимонной зеленью у основания, отбрасывает причудливую тень на воду в стакане и стол. В центре цветка черные семечки подсолнечника напоминают рой пчел, облепивших арбуз, забытый на столе летним днем. И это я смогла нарисовать сама, направляемая действительно талантливым человеком.

После была художественная школа, академический рисунок карандашом и масляная живопись голландцев. Но цветы маслом и мастихином я рисую до сих пор. И развешиваю по квартире в качестве интерьерных картин. И дарю друзьям. Ведь искусство хорошо не только для себя – им должны любоваться окружающие. Даже если сами не понимают своего счастья.

После я решила быть следователем. Виной тому тонны детективных романов от классических писателей до откровенной бульварной халтуры. По методу Шерлока Холмса я читала про оружие, методы обнаружения улик или воспоминания известных сыщиков. А уж голос Леонида Каневского и сейчас могу воспроизвести в голове! И его истории про преступления, заставлявшие приехавшую в гости бабулю креститься, проходя мимо телевизора во время сцены очередной «расчлененки».

Но одним прекрасным летом произошло знаковое событие, перевернувшее мое представление об окружающем мире.

В отсутствие родных братьев и сестер я много времени проводила с двоюродным братом, сыном маминой сестры. Мы были погодки, что создавало в определенные периоды взросления непреодолимые противоречия по пустяковым поводам, заканчивающиеся громкими ссорами, криками и даже драками! Родители были на стреме, пресекали все на корню и разводили по разным углам. Однако желание общаться и напакостничать кому-то третьему объединяло нас. Плохо приходилось тому, кто вставал у нас на пути! А отсутствие физических методов воздействия со стороны родителей и бабушки с дедушкой окончательно развязывало руки.

На даче в деревне, куда нас ссылали раз в году на неделю, мы успевали привести всех соседей в тонус. Наши проказы не переходили допустимые пределы и могли быть квалифицированы как мелкое хулиганство, если бы поймали с поличным.

Например, поссорившись с общей подругой и помня, что она любит молоко от козы, которую держала ее бабушка, мы злонамеренно накормили несчастное животное полынью, предварительно обернув ее в капустные листья. Коза была умным животным (полынь есть отказывалась), а мы в то время, судя по всему, не очень. Это растение искажало вкус молока: оно должно было быть горьким.

Одной из операций, которую разработали самоназванные малолетние комбинаторы, являлась многоэтапная схема истребления грядки с капустой у злобной соседки, изводившей и тиранившей нашу тихую бабулю. Методы вредительства были разнообразными. Мы купировали корни несчастной капусте и сажали ее в землю уже с одной кочерыжкой. Поливали капусту настойкой из сваренной на костре бормотухи из листьев и грибов, собранных тут же в саду.

Апофеозом стала моя поездка на минеральные воды на Кавказ и уникальные знания, которые я с собой привезла. Оказывается, минеральная вода – яд для растений. Так гласили все надписи на табличках в клумбах вокруг бюветов с минеральной водой. Поэтому было решено закупиться бутылками с минералкой и поливать несчастную капусту. На протяжении нескольких дней мы брали воду в ближайшем ларьке – самую качественную. Но, на счастье капусты, время было лихое, минеральная вода, скорее всего, разливалась в ближайшем Подмосковье за гаражами у Ашота. Поэтому ничего, кроме жидкости сомнительного качества, бутылка в себе не несла. Урожай оказался спасен.

Зато когда мы обнаружили в саду выпавшего из гнезда новорожденного мертвого птенца, решение созрело мгновенно: оба были в Кунсткамере и представляли, что с ним делать.

Бабушке поставили задачу найти водку. Поскольку местной ходовой валютой был самогон, она обменяла пару банок варенья на шкалик у соседки. Птенца мы поместили в стеклянный пузырек из-под глазных капель, залили вонючим самогоном и плотно запаковали. Это открыло ящик Пандоры нашего консервного предприятия. За неделю,

проведенную на даче, мы поместили в стеклянные пузырьки все, что смогли найти: кусок сырой говяжьей печенки, подготовленной для паштета. Глаз петуха выклянчили у соседа, который, как мы подсмотрели через забор, рубил в этот момент головы своим птицам. Даже набор пойманных дождевых червей и гусениц стоял ровными рядами на выделенной полке. Нашему восторгу не было предела.

Но закончилось лето, наступил учебный год, а с ним и необходимость выбирать специализацию класса. На выбор: биолого-химический, физико-математический и гуманитарный. В первом случае заманчивые перспективы походов на кафедру биологии с исследованием лягушек, лютиков и черепах. Все было предопределено.

Разбирая пару лет назад шкаф в кладовке на даче, я нашла те самые пузырьки, покрытые пылью и паутиной. Наши экспонаты неплохо сохранились, если не считать мутного плотного осадка на дне. Однако это от некачественного растворителя, как вы понимаете.

В древние времена к психиатрам относились не менее подозрительно, чем к колдунам или жрецам. Как наука психиатрия началась с эллинской медицины, миновала греко-римский период, темное Средневековье с его мистикой и схоластикой. Затем Ренессанс, эпоху Просвещения, Великую французскую революцию с развитием общефилософской идеологии и наконец, совершив несколько витков, дошла и до нашего времени. Сейчас она как отдельная наука все более выходит за пределы специальных больниц и быстрыми шагами приближается к повседневной жизни.

Уже никого не удивишь наличием собственного постоянного психолога, психотерапевта или психиатра. Современный мир требует современных решений, а рынок медицинских услуг откликается на возрастающие запросы.

Уже в Москве меня как-то пригласили на собеседование в небольшую клинику, бутикового типа. Она находилась на первом этаже нового элитного ЖК, в центре столицы. Представляла из себя несколько кабинетов, где одновременно вели прием пара врачей и медсестер. Огромное помещение занимал центральный холл, с зоной ожидания, коллективом администраторов и циклопических размеров аквариумом, где плавала акула. Отдельное почетное место было отведено стойке с книгами учредителя – и главного врача – этой клиники. Книга была одна, но заполняла собой всю стеклянную стойку. В этом фолианте доступным языком объяснялось, что все болезни от нервов и вылечить их сможет только он. В клинике обследовали и лечили пациентов с заболеванием нервной системы, используя передовые методики: тепловизор, аппарат для снятия ЭКГ и доброе слово. Кстати, запись была на несколько недель вперед, и искали нового врача. Предыдущий не справился с грузом ответственности, а возможно, муками совести и уволился. Пришлось отказаться от столь заманчивого предложения.

К счастью, в районный центр города N революционные методики не дошли, и пациенты, кому требовалась психиатрическая помощь, находились в специализированных учреждениях, которых в районе было несколько. Им помогали специально обученные люди с настоящими дипломами.

Меня чаще вызывали для осмотров и подготовки документов для медико-социальной экспертизы в составе комиссии. Один из таких интернатов находился на живописнейшем берегу реки Дон. Оттуда открывался вид на уходящий вдаль изгиб реки, поблескивавшей в лучах заходящего солнца.

Стояла прохладная осень, берег и окружающий лес окрасило багряно-шафрановым цветом. Темнело рано, горизонт начало подергивать туманной дымкой. Вечерний туман любому пейзажу придает загадочность и ощущение будущего счастья. Надежду, что завтра, с новым днем, все изменится и будет лучше. Край неба позолотило, солнце скрылось за деревьями прежде, чем мысли о бренности мироздания посетили нас.

Я давно заметила: чем печальнее заведение и чем ближе оно к смерти или людскому горю, тем сильнее работающие там люди стараются компенсировать это окружающими деталями – интерьером внутри зданий, ухоженными двориками или внутренними взаимоотношениями.

Помню, как меня поразило в городе N бюро судебно-медицинской экспертизы.

Подобное количество роз на клумбах, растущих между белыми кирпичными типовыми зданиями, я видела лишь в лучших садах и парках Европы. О них особенно тщательно заботились все работники, и, когда заходишь на территорию, только машины ритуальных услуг, стоящие вдоль стен зданий, открывали истинное предназначение этого места.

Так и в этом психоневрологическом интернате: помимо цветочных грядок, плодовых деревьев и всевозможных кустов, выделялись особым шиком белые лебеди у входа. Они были искусно выполнены из автомобильных покрышек и расставлены вдоль забора. Птичье семейство уходило за угол, сменяясь зайцами, медведями и прочей резиново-каучуковой фауной.

Вопреки распространенному мнению, место в целом было приятное. Виной тому то ли дисциплина, поддерживаемая твердой рукой местной директрисы, то ли годами сформированный костяк тихих и безобидных пациентов, то ли белый цвет наших халатов, внушающий смирение и спокойствие. Несмотря на распространенный миф о «феномене белого халата» – псевдонаучное утверждение, будто у среднестатистического человека при виде доктора в белом халате повышается давление, усиливается сердцебиение и потеют ладошки. Типичное проявление симпатической нервной системы, готовящей древнего человека к бегству от опасности. В современном мире проявляется как подсознательная реакция на будущие неприятные манипуляции, которые ожидают его после взаимодействия с врачом.

Замечу: по моему опыту, такая реакция зачастую связана не столько с белым халатом, сколько именно с запахом стоматологического отделения. И не только по моему. Наша комиссия пахла в целом чем угодно, только не стоматологией, поэтому пациенты нам улыбались, бубнили что-то приветственное, не всегда членораздельно, и ходили за нами по пятам по территории.

Выезды были на целый день, и непременным атрибутом поездок являлся обед. Кормили, как в школьной столовой: много, сытно, питательно и согласно диетическому столу. Чаще всего щи из капусты с золотистыми капельками жира, плавающими на поверхности. На второе мясные котлеты с бледно-серыми отварными макаронами. Котлеты были невероятно, ностальгически вкусными, их секретный ингредиент, как по-тихому призналась местная повариха, – сало, добавленное в фарш, и много-много булки. Вкус божественный! О наших выездах всегда знали заранее, поэтому на десерт готовились домашние оладьи со сгущенкой и какао. Оно разливалось в граненые стаканы из большой алюминиевой кастрюли с надписью красной краской «1-е отд.».

Знает ли сейчас современное поколение зэт, миллениалы и зумеры, что предшественником всех этих флэт уайтов и моккачино было то самое какао из кастрюли!

Вернемся от пищи материальной к нашим пациентам. Иногда их привозили на лечение. Если человек был социализирован, он лежал самостоятельно и один. Если были выраженные когнитивные нарушения, с ним всегда находился более сохранный приятель. Ходили вместе и прекрасно друг друга понимали, несмотря на речевой дефицит обоих. Но слушались беспрекословно, таблетки и уколы принимали смиренно и по часам, медсестер и других пациентов не задирали.

Поэтому, когда темной, холодной осенней ночью к нам в отделение по дежурству привезли голого мужчину со словами: «кто-то из дурдома сбежал, надо выяснить, чей потеряшка», возникли сомнения в скорой и верной идентификации.

Мужчину привез наряд полиции. Пока его осматривал хирург, сотрудники правоохранительных органов поведали красочную историю поимки новоявленного Адама.

Им поступил вызов на массовое дорожно-транспортное происшествие на федеральной трассе на границе города и районного центра. Столкнулись шесть машин. Приехав на ДТП, начали составлять протоколы, опрашивать водителей. Обошлось без жертв, водители отделались ушибами и перспективой длительного и дорогого ремонта автомобилей. Выяснилось, что внезапно посередине дороги затормозила старенькая красная «Лада» и остановилась, заблокировав движение. Ехавшие следом машины не успели вовремя среагировать.

На дворе поздняя осень, асфальт мокрый и вдобавок покрыт прелой листвой, что увеличивало тормозной путь многократно.

За несчастной «Ладой» скопилась вереница разбитых автомобилей и матерящихся водителей.

Виновником оказался мужчина средних лет, ехавший домой с рынка, где закупался стройматериалами для отделки сарая. Вытирая кровоточащий лоб, он повторял:

– Там был голый мужик, он кинулся мне под колеса! Товарищ старшина, я не пьяный, я правда видел! Он со стороны поля выскочил!

Ожидаемо водителя отправили на медицинское освидетельствование, ведь история красочная, но маловероятная.

Не успела патрульная машина с ним уехать, как на дорогу из посадки выбежал голый грязный мужчина и рванул в сторону леса. За ним помчались двое полицейских и один из пострадавших водителей.

Догнали быстро, а вот скрутить и доставить к машине оказалось процессом трудоемким. Он извивался, кусался, брыкался и умудрился лягнуть полицейского в коленную чашечку. Жидкая грязь, покрывавшая его голое тело, создавала пониженное трение, и он умудрялся выскальзывать как угорь всякий раз, когда его пытались схватить. Наконец мужчину повалили на землю, обвязали каким-то покрывалом и конвоировали в приемное отделение районной больницы, поскольку сразу узнать, кто он таков и как оказался на дороге, не представлялось возможным.

В больнице его отмыли, обработали ссадины и порезы, поместили в реанимацию, зафиксировав, памятуя о повышенной изворотливости. В тот же вечер отправили запрос по всем интернатам, выясняя, кто недосчитался пациентов. К утру стало ясно: все на месте, ночью сладко спали и не покидали пределы своих комнат.

Радиус поиска расширился, запросы отправили в городские психиатрические лечебные учреждения. Какое же было удивление, когда к обеду выяснилось: пациенты там не пропадали, а на медицинской телеконференции с одной из больниц в нашем пациенте узнали врача оттуда! Он накануне пропал после дежурства, и его не могли найти сутки. Телефон был отключен, дома на звонки дверь никто не открывал, на работу не приходил.

Историю не стали предавать огласке, пациента перевели в его родные стены, и о дальнейшей судьбе Адама ничего не известно. Как и о причинах столь эпатажного поведения.

Русский язык уникален.

Алфавит состоит из тридцати трех букв, у нас шесть падежей и три склонения. Одними и теми же словами могут обозначаться совершенно разные вещи и выражаться абсолютно разные эмоции. Что говорить о лексических оборотах, которые запросто могут сбить с толку рядового иностранца.

Считается, что русский доминирует в Евразии, а в мире занимает шестое место по распространенности и восьмое среди языков, которые были названы родными. Поэтому он является одним из официальных языков ООН. По сложности входит в десятку самых сложных языков мира.

«Для нашей страны русский язык много больше, чем просто средство общения. Он объединяет все народы России, является основой нашей национальной идентичности, нашим великим наследием, уникальным по своей образности, четкости, меткости, выразительности и красоте. В этих качествах языка, наверное, и секрет величия и притягательности русской литературы, русской культуры, которая восхищает весь мир, служит эталоном для многих жанров мирового искусства», – сказал Владимир Путин на выступлении 6 июня 2020 года в День русского языка.

Не буду приводить цитаты Ломоносова, Тургенева и других. Скажу так: свобода словообразовательных возможностей, широта синонимики, огромное число заимствований из самых разных языков, литературно-художественная разработанность, полнота терминологии во всех областях техники, науки и искусств, гибкость порядка слов делают русский вмещающим самые разнообразные тонкости смысла.

На практике чем дальше отъехать от столицы в глубинку, тем самобытнее язык. И дело не в ошибках в ударениях или сложности с корректным использованием верных падежей. Значения слов зачастую подменяют друг друга, и, только проработав пять лет, я научилась с первого раза понимать, чего от меня хочет пациент.

Молодой специалист, оказавшись первый раз на самостоятельном приеме, как врач, испытывает дикий стресс.

Дело не только в повышенной ответственности за судьбу пациента, когда не уверен, поможет препарат или нет (именно поэтому повторные явки я назначала каждые два дня). И не в неуверенности в собственных знаниях, благо методички и интернет всегда под рукой. А в особом общении жителей глухих сел и деревень. И мы не берем во внимание, что пациенты невролога, как и стоматолога, зачастую имеют определенные проблемы с передачей информации вовне. У стоматолога – в силу локальной анестезии, фиксации челюсти в открытом положении или невозможности полноценного открытия рта.

Мои же пациенты коммуницировали со мной с трудом по ряду других причин: возраст и отсутствие тех же зубов, нарушения вследствие травм или из-за мозгового кровообращения. Но когда подключался местный диалект, разобрать становилось еще трудней.

– Доктор, у меня мякоть болит. Вот тут, посмотрите! – И рука пациента пространно описывала дугу, упираясь куда-то в область ягодиц.

– Я когда долго хожу, кострец ноет. – В этот раз зона поиска источника боли где-то в области поясницы.

– Голяшка, голяшка! Так и крутит! – Судя по направлению, которое указывал пациент, это нога.

«Гугл» на мои запросы каждый раз выдавал схему разруба говядины или свинины. Из всего выходило, что локализацию боли мы выясняли эмпирически, а мой словарный запас пополнялся.

Как я уже рассказывала, край был животноводческий. Помимо того, что почти в каждом дворе содержали какую-то живность, активно работал на благо района и города мясокомбинат. Там выращивали особо породистых бычков, которые после определенного откорма и ухода являлись источником именно того мраморного мяса, которое столь ценится гурманами всего мира. Стейк из них был невероятным: прожилки жира, равномерно заполняющие структуру, при жарке отдавали тот самый сок и аромат. А специальный откорм и отсутствие антибиотиков переводили это мясо в отдельную категорию.

В основном производство шло на экспорт в Китай и страны ближнего зарубежья. Маленькой струйкой мясо текло на внутренний рынок, в крупные рестораны.

Система контроля производства была отлажена, но с контролем службы безопасности произошла осечка.

Вызов на скорую поступил вечером, когда дневная смена только закончила дежурство, а вечерняя, полная сил, заступила. Еще не были разобраны пакеты с едой, принесенной из дома, не было извлечено зарядное устройство для мобильного телефона, и не была налита дежурная кружка чая.

Кружка чая дежурного врача – самый яркий индикатор проведенного дежурства.

Иногда она выпивается неспешно, с конфетой или вафлями, под расслабленную болтовню о житейских делах или с вялым обсуждением местных новостей и коллег, не участвующих в разговоре. Хуже, если к утру она подергивается блестящей коричнево-перламутровой пленкой. В этом случае ночь была не просто беспокойной, но полной боли, переживаний и чьих-то страданий. А кружка чая отправлялась в раковину, чтобы уже через пару дней снова послужить индикатором дежурства.

Женщину привезли с железнодорожных путей. Она упала на рельсы, и поездом отрезало ступню. Врачи скорой приехали на вызов через девять минут – за это время «Газель» смогла развить скорость, не предусмотренную заводом-производителем; сознательные водители смогли пропустить машину с проблесковыми маячками в плотной пробке, а мастерство водителя позволило не оторвать колеса на выбоинах и прочих прелестях сельской дороги.

Пациентка была без сознания. Болевой шок и кровопотеря. Запрыгивая в последний вагон электрички, она не удержалась и рухнула прямо под колеса локомотива. На дворе зима. Кровь из отрезанной ступни залила белый снег. От красных блестящих лужиц поднимался еле заметный пар. Первые подбежавшие очевидцы подняли пострадавшую с железнодорожных путей на перрон, отстоящий на высоте чуть меньше метра, оставляя за собой дорожку из красных быстрозамерзающих лакированных неровных следов.

Вокруг лежащей на перроне женщины таял снег, обнажая черный мокрый асфальт.

От сильного болевого шока женщина потеряла сознание, что усложняло транспортировку с путей обмякшего и сразу потяжелевшего тела.

Работники станции сразу попытались оказать первую помощь и остановить кровь. Но в условиях мороза, невозможности даже перенести тяжелое, грузное тело в здание вокзала и, главное, из-за отсутствия опыта у окружающих ситуация приобретала серьезный оборот.

Придя в себя, пострадавшая попыталась вырваться и уползти, не осознавая весь ужас происшедшего с ней.

Времени оставалось все меньше, женщина перестала кричать и снова потеряла сознание. Врач скорой, не раздевая, ввел сильный наркотический анальгетик через штаны в бедро, не тратя времени на ненужные переодевания. Подобные препараты применяются практически при любом болевом синдроме, вне зависимости от механизма развития боли или агента, его вызывающего. И это главное обезболивающее средство в укладке врача скорой помощи. Действует он в течение нескольких минут. Но в данном случае спустя пять минут ничего не происходило. Пациентку уже уложили на носилки и погрузили в скорую. Ввели вторую ампулу. Женщина продолжала кричать.

Четвертую ввели практически во дворе больницы. Это максимально разрешенная доза. Эффекта не было.

В оперблоке, когда разрезали на женщине одежду, чтобы экстренно взять на операционный стол, перед медсестрами и врачами предстала неожиданная картина: под многослойной одеждой, широкими лыжными штанами и пуховиком, были примотаны куски мраморной говядины. Завернутые в ткань толстые пласты мяса, плотно подогнанные друг к другу стык в стык, покрывали живот, бедра и ягодицы пациентки.

Она работала на том самом мясокомбинате и решила вынести их на себе, минуя досмотр. Делала это регулярно, потом продавая добычу соседям или используя самостоятельно.

Общий вес мяса, примотанный к телу, составил двадцать один килограмм. Именно поэтому женщина не удержалась, потеряла равновесие, запрыгивая в электричку, и упала на рельсы. По этой же причине наркотик, который так активно врач вводил, не подействовал – он ушел в плотные, холодные куски, не достигнув цели.

Пациентку спасли, она не умерла, несмотря на массивную кровопотерю. Но район маленький, история была резонансная. Несмотря ни на что, женщина все же получила группу инвалидности.

Однако из мясокомбината ее уволили, как и всех причастных к этой истории. Вскрылась не одна схема выноса работниками продукции. Усилили систему контроля и учета, и воровство на этом прекратилось.

Врачи обладают невероятной эмпатией. Специальность подразумевает призвание и готовность помогать людям, порой даже бесплатно. В эту профессию идут не зарабатывать деньги. Они приходят позже, с опытом, знаниями и навыками. Сейчас ситуация с зарплатой врачей разительно изменилась. Базовые потребности закрыты, но высокий уровень дохода придет именно с профессионализмом.

Знаете ли вы, что каждый восьмой выпускник медицинских вузов после получения дипломов идет трудиться не по специальности? Каждый год более пяти дипломов в каждом медицинском вузе страны даже не забираются. Прекрасно помню, как в первый год обучения моя зарплата составляла прожиточный минимум. Сумму называть не буду. Ее хватало на бензин до работы и канистру омывателя для стекла. Я была на полном иждивении у родителей. Они несли этот крест смиренно и грезили, что когда-нибудь передадут его моему будущему мужу, не надеясь на мою сознательность и финансовую успешность в статусе врача. Нужно сказать, что за пять лет зарплата увеличилась в разы и позволила к продуктовой корзинке добавить периодическую замену колес для машины, мойку и нерегулярное техобслуживание.

Призвание, желание помогать всем, жадное научное любопытство, самоотверженность и малый горизонт планирования приводят к профессии врача. В самом начале работы каждый пациент пропускается через сердце и мозг. Помню каждого, кто был у меня в первый год.

Не помню даты рождения друзей и родственников, еще хуже запоминаю лица, а с чем обращались первые пациенты – непонятно зачем помню до сих пор.

Я видела, как молодая коллега пыталась спасти человека, у которого остановилось сердце. Она стащила его с кровати и, обливаясь слезами отчаяния от невозможности помочь, делала искусственный массаж сердца, пока не прибежали реаниматологи.

Прекрасно помню собственный первый день в интернатуре. Он проходил в отделении реанимации и интенсивной терапии сосудистого центра. Там лежали пациенты с острым нарушением мозгового кровообращения. Отделение встретило нас запахом антисептиков, присыпок, камфоры и душераздирающим криком.

То была старушка, привязанная к кровати в ближайшей палате: голая, бледная, седые волосы разметались во все стороны. Она полусидела, натягивая из последних сил фиксаторы, которыми была привязана, и кричала:

– Суки, ненавижу! Горите в аду! Чтоб вы сдохли! Твари!

Далее следовал поток отборной брани, более подходивший рабочим с вагоноремонтного завода, а не хлипкой ровеснице Октября. Рядом сидел пожилой интеллигентный старичок в клетчатом костюме, очках в золотой оправе. Он пытался поймать ее руку и успокаивал:

– Зосенька, не ругайся, все хорошо. Доктора тебе помогут, не кричи только.

Зосенька перешла на ультразвук.

От врачей мы выяснили: у пожилой пациентки инсульт, она не ориентируется ни во времени, ни в пространстве, никого не узнает, лишь негодует, почему ее привязали. И она бывший невролог, заслуженный врач России. Рядом – ее муж, доктор наук, профессор в университете.

– Я начну пить антиоксиданты прямо сейчас, – прошептала сокурсница.

Вид бывшего врача был ужасающий. Хочу отметить: несмотря на возраст и объем поражения, пациентка через месяц самостоятельно питалась и даже узнавала окружающих. Кризис миновал.

Особенно сильное впечатление оставляет работа с представителями своей профессии, когда они больны. Каждое столкновение с коллегой воспринимаешь особенно остро. Особенно когда смог реализоваться и добиться желаемого – а у кого-то не получилось.

Света всегда мечтала быть врачом. Живя в деревне с родителями и младшим братом, она верила, что сможет уехать в город и поступить в мединститут. Мама у нее работала медсестрой в этой самой деревне. Районный центр был далеко, и медсестра делала практически все. Пациенты шли к ним домой нескончаемым потоком.

Случилось невероятное: окончив сельскую школу без репетиторов и подготовительных курсов, Света смогла поступить на педиатрический факультет.

Успешно его окончив, она отправилась в ординатуру по педиатрии. Окончание длительного учебного пути ознаменовалось еще одним радостным событием – замужеством. Избранник был врачом-реаниматологом и трудился с ней в той же больнице, где она проходила практику. Служебный роман.

И вот прекрасным летним днем, сразу после свадьбы, они поехали с друзьями на дачу. Поселок находился на берегу реки, от каждого домика к воде выходил мостик. С него отдыхающие прыгали в реку – весело, много и часто. И вот в очередной раз прыгнула Светлана, а сразу после нее, пока она находилась еще в воде, радостно, с гиканьем в воду вошел ее обожаемый стодвадцатидвухкилограммовый супруг-реаниматолог.

Компрессионный перелом шейного отдела позвоночника и экстренная госпитализация. Реанимация.

В первый месяц она находилась на аппарате ИВЛ без сознания. Потом стало ясно: у нее полностью отсутствуют движения в руках и ногах. Она не чувствовала ничего ниже шестого шейного позвонка. Только мозг продолжал работать.

Новоявленный супруг все это время предлагал родителям прекратить ее мучения и отключить от аппаратов жизнеобеспечения. Объяснял это милосердием. Тем самым, которое было свойственно инквизиторам: все на благо идеи и высших целей.

От аппарата Светлану не отключили. Провели операцию по фиксации пластины к позвонкам шейного отдела позвоночника. Она выжила. После – мучительный и болезненный процесс обучения самым естественным и простым движениям: держать ложку, пить без посторонней помощи. Сперва двигаться начали несколько пальцев, потом кисть, потом рука. Динамика была нестабильна, радость минимальных побед над болезнью омрачалась откатами назад. Снова пропадала чувствительность и движения.

Я со Светланой познакомилась во время ее очередной плановой госпитализации. Спустя всего три года после травмы она научилась сама сидеть, полностью себя обслуживать и даже работать руками на компьютере. Чувствительность и способность двигаться вернулись к рукам, но ноги были обездвижены.

Несмотря на состояние, она всегда сохраняла потрясающую волю к жизни, веселила соседок по палате и пела песни.

Ее история попала в прессу, ей заинтересовались фонды – началась череда поездок на реабилитацию. Силы возвращались, только не к ногам. После череды обследований стало ясно: проблема в пластине на позвоночнике. Она и винты изначально были неправильно подобраны, что вызывало компрессию нервных корешков. Требовалась повторная операция.

Запрос отправили в несколько клиник, ее согласился прооперировать известный нейрохирург из Мюнхена. Поскольку операция в Германии требовала космических денег, врач предложил провести ее в Ливии.

Спустя месяц подготовки, согласований и сбора средств операцию наконец сделали. Все ждали чуда.

Но чудо не произошло. Время оказалось упущено безвозвратно. Ноги чувствовали тепло и холод, но отказывались двигаться.

Общаясь со многими пациентами, которые имеют разные ограничения, мешающие полноценно жить, и которые готовятся к операциям, я часто слышу фразу:

– Я так долго ждал, что мне помогут. Это главная цель. И если ничего не произойдет, я не знаю, как жить дальше. Цели больше не будет.

А нужно ставить цель и жить дальше. Как Светлана.

С ней все пошло не по стандартному сценарию. Не по классическим канонам развивалась болезнь после травмы, не по классическим правилам сложилась дальнейшая жизнь человека, прошедшего столько испытаний. Она продолжает находиться в инвалидном кресле. Однако каждый день наполнен событиями и эмоциями.

Сейчас трудится в компании, занимающейся помощью инвалидам. Организация работает в сфере обеспечения людей с ограниченными возможностями необходимыми протезами, креслами, функциональными кроватями и другими элементами, делающими жизнь этих людей комфортней. Света уже исполнительный директор.

Она переехала в Крым, самостоятельно купила там квартиру, которая оборудована всем необходимым для человека с ограниченными возможностями. Повторно вышла замуж за любимого человека. Он тоже инвалид, состоит в параолимпийской сборной России по регби на колясках. У них родился чудесный малыш, они много путешествуют, помогают родителям и брату.

Коляски лишь видоизменились в соответствии с развитием технического прогресса, сто`ят как небольшой автомобиль, только ездят немного медленней. И все же они не стали препятствием для полноценной жизни этих невероятных, сильных духом молодых людей.

Спустя год работы в районном центре города N руководство больницы обратило внимание на размер моей заработной платы. Существует мнение, что им в руки попал мой квиток. Ужаснувшись перспективе, что я начну брать взятки (которых не предлагали ввиду моего цветущего вида) или досрочно прерву наше мирное сосуществование и пойду искать работу на стороне, был разработан план ввода официальных надбавок, призванный подтянуть мою зарплату до прожиточного минимума. Не официального, его я как раз и получала. А минимума, позволяющего обеспечивать не только базовые потребности.

Так я стала по совместительству врачом по гигиеническому воспитанию населения. Должностные инструкции не дочитала ввиду огромного количества скучного текста, напоминавшего выдержки из очередного съезда КПСС. Там было что-то про «…врач обязан повышать осведомленность контингента», «не допускать снижения уровня информированности» и так далее. В целом работа непыльная и заключалась в подаче годового отчета «наверх» и эпизодических выездах на предприятия, в школы и прочие государственные учреждения, где я несла знания в массы.

Как правило, это заканчивалось вопросами из зала:

– А если у меня пятно на спине, чем помазать?

– А правда, что, если палец не полностью пилой отрезало, он обратно прирастет? У соседа так было.

– Можно ли антибиотики запивать пивом?

Как только вопросы начинали переходить на запретные темы, такие как «Когда нам повысят зарплату?» или «А за вредность нам будут доплачивать?», руководство организации, куда я приехала нести доброе и вечное, быстро сворачивало несанкционированный митинг и выпроваживало меня восвояси. До следующего планового приезда.

Я обожала эти выезды. Всегда на своей машине, даже не задумываясь о таких мещанских вещах, как деньги за бензин или амортизация любимого транспортного средства. Комфорт и свобода передвижения дороже. А также страх, что меня снова укачает на больничном уазике.

Тем более все точки находились в удобной удаленности от самой больницы – не очень далеко, чтобы езда успевала наскучить, но и не очень близко, чтобы меня могли вызвать внепланово на прием в поликлинику или в стационар на усиление.

Не перестану восхищаться и рассказывать о природе, которая меня окружала. Больше всего я любила ездить в село в десяти километрах от районной больницы.

Дорога туда вела через реку. Мост функционировал лишь в теплое время года. Весной, в период разлива реки, он переставал существовать как объект и полностью уходил под воду. Тогда главным средством передвижения местных становились лодки. Альтернативой была перспектива делать огромный крюк в объезд. А местные жители были людьми занятыми, поэтому по утрам переправляли детей с рюкзаками за плечами в школу. На противоположном берегу их встречал школьный автобус. Современные Мазаи перевозили зайчат обратно уже вечером.

Но не только реки были в районе полноводны. Как я говорила, край был богат густыми лесами и сочными полями. Дорога в село пролегала через лес. Он настолько близко подступал к дороге, что кроны и ветки деревьев образовали за много лет живую арку, не пропускающую солнечный свет. Дорога петляла, совершая замысловатые виражи в этом зеленом тоннеле. Изредка, в солнечный день, зеленый свод разрезал луч, и в нем, блестя на солнце, резвились мошкара и мелкие пичуги. Через открытые окна в машину проникал влажный сладковатый запах леса, несущий воспоминания о сборе грибов и ягод в глубоком детстве.

Зимой лохматые ветки под тяжестью снега спускались к самой крыше, царапая лакированный бок машины, если случалось вильнуть на скользкой дороге слишком резко.

Помню, как-то раз, когда я уже переехала в Москву, у меня появилось внезапное, ничем не подкрепленное желание прокатиться в санях, запряженных лошадьми, по заснеженному лесу. То ли я слишком долго накануне смотрела на картину «Боярыня Морозова» в одном из залов Третьяковской галереи, то ли знаменитая столичная слякоть в самом разгаре зимы потребовала материальных подтверждений, что на календаре все-таки январь. Неизвестно, что мною двигало, но я немедленно сообщила об этом приятелю, жившему в городе N.

Через две недели мне обещали поездку в санях. Тройки лошадей не нашлось, однако, когда мы приехали на место назначения, моему взору предстала почти суриковская картина.

На краю деревни, где заканчивались дома, в лес уходила узкая дорога. По обе стороны от нее нетронутые сугробы блестели на солнце, искрясь и переливаясь. В центре дороги стояли сани. Настоящие, деревянные, потемневшие от времени, с выщербинами на бортах. Несмотря на внешний колорит, внутри были очень комфортные деревянные сиденья, покрытые белой кудрявой шкурой. Мне выдали огромный пуховый платок, призванный спасти колени от обморожения на ледяном ветру.

Управляла санями мощная темно-коричневая лошадь с длинной черной гривой и черным хвостом. Именно им, наряду с блестящим крупом, мы любовались всю поездку по лесу.

Виды, проносившиеся мимо нас, были потрясающими. Кучер, прекрасно ориентируясь на местности, завез нас в лес. Машины там не могли проехать, виднелись только полозья от саней.

Справа и слева в сугробах темнели следы местного зверья. И наш водитель с интонациями заправского экскурсовода попутно рассказывал, показывая рукой, где пробегал заяц, лиса или проходил волк. Дополняя подробностями, как его сосед в прошлом году в лесу замерз, а кого-то из знакомых волк загрыз.

За подлинность историй не ручаюсь, поскольку ветерок доносил до нас едва уловимый запах трехдневного перегара и лука.

Однако вернемся к моим попыткам улучшить финансовое состояние за счет больницы, а не только родителей, у которых я была на полном пансионе.

Когда стало ясно, что уникальная должность специалиста по гигиеническому воспитанию положение вещей сильно не изменила, руководство приняло решение обучить меня еще одной специальности и пополнить штат функционалистов врачом ультразвуковой диагностики.

Для этих целей меня командировали в город N на чудесных четыре месяца обучения. Расходы ожидаемо больница взяла на себя. Не останавливаясь на достигнутом, после основного курса я выторговала дополнительный цикл по ультразвуковой диагностике суставов и периферических нервов. Проходил он в Первопрестольной. После я могла претендовать на пальму первенства по точности диагностики, обойдя еле живой рентгеновский аппарат, который регулярно ломался в связи с преклонным возрастом.

Простому обывателю картинка, которую врач УЗИ наблюдает на экране аппарата, представляется набором монохромных пятен, как в старом черно-белом кино. Но с опытом глаз различает все оттенки черного, серого и белого, помогая клиницистам определиться с диагнозом.

Как я уже не раз говорила, диагностическая база в районной больнице весьма скудна, рентгеновский аппарат дряхлый и ограничен по визуализации. По этой причине УЗИ зачастую становилось единственным подспорьем для хирургов, чтобы принять быстрое и важное решение, определяющее дальнейшую тактику ведения пациента. Поэтому мои неврологические приемы часто прерывались экстренным вызовом в стационар посмотреть больного.

Однако аппарат аппарату рознь. Это почти как с развитием мобильных телефонов. В больнице присутствовал как самый древний представитель линейки аппаратов УЗИ, так и экспертный последнего поколения.

Происхождение маленького мобильного Aloka-500 не представляло интереса – он был настолько древний и морально устаревший, что различить картинку на крохотном экране могли не все. Ценен он был мобильностью, поэтому ездил со мной на всевозможные диспансеризации. В комплекте в отдельном чемоданчике на поролоновой подушке лежали датчики, бережно охраняемые и обрабатываемые старшей сестрой поликлиники. Она уже и не помнила, в каком веке – в настоящем и прошлом – на нее была возложена материальная ответственность за данный агрегат, но его ревностно охраняла и берегла. Как и информацию о своем возрасте.

Новый аппарат был куплен в больницу совсем недавно, а точнее, приехал с новым главным врачом, которая имела сертификат врача УЗИ. Аппарат стоял в отдельном помещении в стационаре, и доступ к нему был закрыт. Мне за выслугу лет посчастливилось добраться до его электронного тела, а пациентам – до ускоренной постановки диагноза, не выходя из здания.

Разбитную бабенку привезли, как водится, ближе к концу дня.

Барышня была добродушная, толстая, веселая и, как зачастую бывает, пьяная.

Жаловалась только на боль в животе: резкую, стреляющую и не проходившую после приема анальгетиков. Живот огромный, надутый, с расширенными венами и болезненный при пальпации.

Веса пациентка была немалого. С учетом асоциального образа жизни и регулярных алкогольных излияний одним из предположительных диагнозов был асцит. Это патологическое состояние, при котором наблюдается скопление свободной жидкости в брюшной полости. Явление становится вторичным и развивается как результат различных острых или хронических заболеваний, например цирроза печени.

Цвета на экране монитора распределяются в соответствии со структурой ткани, на которую направлен фокус исследования. Более плотные ткани (кости, камни в желчном пузыре) отображаются белым цветом, жидкости (кровь, моча и другие) – черным, а посередине множество оттенков серого, из них строится изображение внутренних органов.

В данном случае я ожидала увидеть черный экран с поблескивавшей увеличенной печенью, раздутыми петлями кишечника и плотной, с неоднородными вкраплениями поджелудочной железой. Однако экран отобразил овальный, плотный пузырь с ярко-серой, плотной оболочкой. А внутри двигался полностью сформированный, крупный плод.

Пациентка оказалась на последних неделях беременности.

В этот момент зародыш зашевелился, новоиспеченная будущая мать резко заорала от боли. У нее шли схватки. С кушетки на пол что-то закапало – начали отходить воды. Начались роды.

Ее экстренно госпитализировали в гинекологию, и уже меньше чем через два часа родился вполне здоровый мальчик.

Абсолютно неясно, как она упустила не только момент зачатия, но и весь период беременности. Наличие более чем пышных форм маскировало сей факт и не вызывало у окружающих вопросов или подозрений.

Также неясным остался вопрос установления отца малыша. Его женщина решала уже своими силами.

А у меня это была первая, но не последняя пациентка, решившая принести в этот мир новую жизнь именно на моем дежурстве.

Может показаться, будто жители районного центра города N слишком сильно увлекались распитием горячительных напитков или же в районе бил чудодейственный источник этилового спирта. Однако это лишь внешнее наблюдение.

Справедливости ради стоит отметить: самые интересные эпизоды из моей врачебной практики земского врача случались именно на дежурствах. Тех самых, которые я ненавидела всем сердцем.

Приходя работать неврологом, я и представить не могла, что придется заново учить ЭКГ, схемы антибиотикотерапии при пневмониях или первую помощь при собачьих (а иногда и человеческих) укусах.

Но в больнице как в армии: приказы руководства не обсуждаются. Тем более диплом врача, получившего специальность «лечебное дело», подразумевает слишком широкий спектр недугов и человеческих хворей, которые он обязан лечить.

Дежурными терапевтами выступали все, кто имел диплом: терапевты, неврологи, хирурги (в свободные от дежурств даты) и даже офтальмологи и дерматолог.

Район был тихим, но пару дней подряд ко мне поступали жертвы бытовых преступлений – избитые жены и мужья, у которых побои снимались в соседних смотровых одновременно. После этого они под руку отправлялись домой, чтобы вскорости снова обработать боевые раны в приемном отделении больницы.

Встречались и откровенные уголовные случаи: парень, попавший под винт катера местного авторитета; супруга, совершившая адюльтер и расстрелянная мужем в совместном доме; работяга на стройке, решивший напугать прораба и выдернувший чеку из неизвестно откуда взявшейся гранаты.

Уезжая после дежурства в то утро, я желала лишь уснуть и забыть насыщенный день. На заправке собралась огромная очередь. Причем не двигалась – люди уже начали выходить из машин, чтобы определить виновника затора.

Серебристый тонированный джип стоял слишком долго, чтобы это было простым совпадением. Причем располагался настолько криво, что перекрывал движение соседнему ряду.

Конечно, я не стала спокойно ждать и тоже пошла посмотреть, что случилось. После бессонной ночи на дежурстве инстинкт самосохранения меня покинул.

Со слов заправщика, в машине кто-то был, и даже живой, поскольку автопилот для старых «лендкрузеров» еще не изобрели, машина добралась каким-то образом до заправки.

Со словами «Я врач, пропустите!» я ломанулась, как лось через кукурузу, через толпу зевак. Открыла водительскую дверь…

За рулем, обхватив его руками, лежал немолодой упитанный мужчина лет пятидесяти. Весь его вид говорил, что ему нехорошо. Лицо было синюшно-красным, отекшим. Рядом, на соседнем сиденье, валялись рассыпанные яблоки, семечки и пустая бутылка с дешевым коньяком.

Заправка находилась напротив больницы, поэтому скорая, в которую я позвонила, приехала за пару минут. Нашего пострадавшего с трудом вытащили из машины, при этом он проснулся и начал оказывать сопротивление!

Его погрузили в скорую и транспортировали в больницу. Через несколько часов Василий (как выяснили позже) окончательно пришел в себя и сбежал, не забыв забрать вещи.

Прошла неделя, наступили долгожданные выходные. Мы с друзьями отправились на турбазу. И кого я встретила, подъехав к стоянке? Правильно, серебристый «лендкрузер». Из него, свесившись и зацепившись левой ногой за сиденье, висел, а точнее, стремился к земле, согласно гравитации, мой недавний знакомый. Он опять был без сознания.

Тут я уже подошла к вопросу более основательно. С помощью окружающих его достали из машины и привели в чувство. Он был не просто пьян, а до потери связи с внешним миром. Опять вызвали несчастную скорую, и Василия отвезли в больницу.

Какое же меня ждало удивление, когда чуть меньше месяца спустя меня вызвали на консультацию в хирургию. Там, в палате, насквозь провонявшей сигаретным дымом несмотря на строгий запрет, меня встретил старый знакомый.

Перелом ноги и сотрясение головного мозга. Полет из окна второго этажа.

Удивительно – он меня узнал. Мы обменялись воспоминаниями о наших встречах, я назначила лечение, и мы сердечно попрощались.

После выписки он заехал в больницу и привез бутылку коньяка, завернутую в газету! В ней почему-то была бесцветная жидкость.

– Доктор, это самогон! Я сам гоню! Да вы не бойтесь, все натуральное! Чистый, как слеза младенца!

Секрет допинга, провоцировавшего моего незадачливого пациента, был раскрыт. А самогон передан водителям «для протирки деталей». Даже не хочу знать, как его использовали на самом деле.

И кстати, прав Василия все-таки лишили.

Завершая экскурс в мои воспоминания о работе земским врачом в районном центре города N, хочется финализировать это обращениями к разным группам читателей. Не с наставлениями! Боже упаси! Благо самокритика и разум не позволяют затмить рассудок иллюзией сакральных истин, которые я несу. Начну по порядку.

1. Будущие/начинающие врачи, которых в силу разных причин жизнь отправила работать в районные центры. Время, проведенное вдали от высокотехнологичного мира современной медицины, пополнит ваш багаж знаний неисчерпаемым опытом. Его не всегда можно применить в реальном мире. Но, дополнив информацией о современных препаратах и методах, вы сможете конкурировать за место под солнцем среди именитых врачей.

2. Обыватели. Внутренний мир обучения и становления молодого врача зачастую скрыт от постороннего взгляда. Медицинское сообщество довольно преемственное, и зачастую в семье из поколения в поколение передается врачебное дело. А историй масса! И не всегда их можно явить миру.

3. Мои бывшие коллеги. Надеюсь, прочитав эти истории, вы так же, как и я, предадитесь ностальгическим воспоминаниям о совместной работе.

Завершая, хочу еще раз сказать: это были если не лучшие, то самые интересные пять лет работы врачом.

Филип Киндред Дик – американский писатель, получивший известность как автор произведений в жанре научной фантастики. – Прим. ред.

Ханну Раяниеми – финский писатель-фантаст и математик. – Прим. ред.

Пит Удольф – голландский ландшафтный дизайнер, питомниковод растений и писатель. – Прим. ред.