Simone Moro

I SOGNI NON SONO IN DISCESA

© 2019 Mondadori Libri S.p.A. all pictures © Archivio Simone Moro

© Кудрявцева Е.В., перевод на русский язык, 2024

© Бойко С.В., научный редактор, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

О Симоне Моро я, конечно же, много слышала до того, как лично с ним познакомилась. Знала, что он ходил с легендарным Букреевым и чудом остался жив, когда они попали под лавину на Аннапурне в 1997 году. 10–15 лет назад мне посчастливилось попасть на вечер в Москве, где выступал Симоне. Он тогда произвел неизгладимое впечатление своей манерой общения.

Уже лично и относительно близко мы пересеклись с Симоне весной 2023-го во время экспедиции на Макалу – он был… нашим пилотом. Нам предстояла заброска в лагерь под Макалу на 5700 метров. При этом по пути надо было преодолеть несколько сложных и высоких перевалов. Если честно, мы боялись лететь. Прилетает вертолет, мы с участницей Ириной садимся в пустую кабину, из которой при нас выносят все кресла (облегчают вертолет, берут только двух человек без багажа). Мы уже на взводе, и тут я смотрю на пилота и понимаю, что это Симоне. Говорю Ире – она не верит. Мы спрашиваем у самого Симоне, он ли это. После утвердительного ответа наш страх испаряется. Мы шутили и веселились с ним весь полет. Симоне еще несколько раз возил нас в течение этой экспедиции. Один раз попали в шторм. Было на грани – трясло и кидало в полете в разные стороны, но до лагеря долетели. Симоне даже пришлось зависнуть у нас в лагере – не мог улететь из-за непогоды. Приглашаем его за стол. Едим борщ. Тут Валера Бабанов говорит (на русском!), что он мясо не ест. Симоне молча забирает кусок мяса из тарелки Валеры и продолжает трапезу. Кстати, очень деятельный человек. В лагере в ожидании улучшения погоды ни минуты без дела не сидел. Вытащил какой-то носок (как оказалось, это носок для определения направления ветра) и стал его зашивать. Непогода, сидим, в лагере кончается топливо. Как только внизу облака разошлись, тут же вниз полетел за топливом. Вернулся. Еще раз вниз слетал – не по плановой работе, а просто помог нашему лагерю. Тут и в его направлении облака разошлись. Полетел забирать оставшуюся часть группы.

В Непале все мечтают полетать с Симоне. Он – гарантия безопасного и быстрого полета. Ну, любит покрасоваться – в последний полет (уже когда вез нас после штурма на Большую землю) заложил крутой вираж перед посадкой. Надолго запомнили.

Его книга так же лихо закручена, как и его образ жизни. Уверена, что сюжет будет держать читателя в постоянном напряжении.

Вы держите в руках мою десятую книгу. Посвящаю ее моей учительнице, когда-то сказавшей, что я не напишу ни одной осмысленной страницы и ничего не достигну в жизни. Идея издать книгу возникла еще в 2017 году, когда мне исполнилось пятьдесят, – как желание подвести некий промежуточный итог. Однако я оказался в Сибири, и стоило поведать о том морозном приключении, а эту историю пришлось отложить.

Книга созревала постепенно, пока желание изложить мысли на бумаге не стали настоятельной необходимостью. Мы живем в быстро меняющемся мире, в котором все мгновенно забывается, а уникальность человека зачастую измеряется исключительной задачей, способностью, особенным событием или датой. Сейчас почти не бывает так, чтобы человека помнили и о нем рассказывали по тому, кем он являлся на протяжении всей жизни, по тому, что он сделал, чего сумел достичь. Поначалу казалось, что это обусловлено способностью быстро забывать, но потом стало понятно, что для многих такая забывчивость – осознанное желание, точнее, даже удобная стратегия. Для меня же не помнить прошлое или его часть означает потерять драгоценное достояние, лишиться истории, средств познания, которые необходимы для развития – чтобы не начинать каждый раз с нуля и чтобы найти нечто новое, а не изобретать велосипед.

Идя путем альпиниста и первооткрывателя, я скрупулезно изучал наследие предшественников, чтобы чувствовать и понимать, куда направляюсь. И здесь постараюсь и для себя, и для других рассказать об этих приключениях, чтобы они не канули в небытие.

На этих страницах вы не встретите известного Симоне Моро, совершившего четыре зимних восхождения на восьмитысячники, равно как и не прочтете истории, описанные в других моих книгах. Есть иные вещи, которые тоже важны. Сейчас часто за новаторство выдаются достижения, имевшие место десятки лет назад. Меня нередко называют «холодным», «зимним» альпинистом, словно стараются подчеркнуть, что моя единственная отличительная черта – морозоустойчивость. Это не может не вызвать улыбку. Поэтому стоит сказать пару слов о другом Симоне Моро, о непройденных шести- и семитысячниках, на которые я поднимался, а также о жизни, которую веду сейчас, не заботясь о том, чтобы освещать ее в социальных сетях.

Для меня эта книга необходима: она представляет определенный личный рубеж, возможно, честолюбивую потребность кое-что прояснить и расставить точки над «i». Едва ли покупатели моих книг не любят меня или желают покритиковать, так что уверен: почти все читатели хотят отправиться в это путешествие в глубины памяти.

В горах камни, катящиеся по склону, – частое явление, как и камешки, которые иногда попадают в обувь и которые нужно вытряхнуть, чтобы продолжить путь. Что ж, я постараюсь не вдаваться в детали, а сконцентрируюсь на сути. Однако не могу обещать, что, предаваясь воспоминаниям, не выброшу что-то, подобно камешку в ботинке.

Каждый прожитый опыт сродни крестику на карте великой мечты. Осознав это, я понял, что посвятил мечте всю жизнь и, надеюсь, продолжу жить так же и встречу старость, не изменив себе.

Камни никогда не перестанут катиться по склонам, и какие-то будут по-прежнему мешать, попадая в обувь. Но если это происходит, пока воплощаешь мечты и ставишь те самые крестики, это значит, что ты более чем жив и в глубине души благодарен за все приключения, потому что еще ни одна мечта не сбилась с пути.

Все началось с обычных летних каникул в самой обыкновенной итальянской семье с традиционным укладом. Каждый год мы с мамой, папой и двумя моими братьями загружали в машину чемоданы и отправлялись либо на море, либо в горы. Останавливались, как правило, в кемпингах – сначала с палаткой, а затем ночуя в автодоме, и все время перемещались в поисках новых мест.

Выбирая между морем и горами, по крайней мере, когда нам было семь-девять лет, мы предпочитали горы, они давали спасение от летней жары. Нас было трое мальчишек, и, как все дети, мы были полны энергии, выплеснуть которую в городе удавалось далеко не всегда.

Большие зеленые луга позволяли свободно бегать и придумывать тысячи способов испытывать друг друга на прочность, а леса стали любимым местом сбора грибов, тут мы учились и отличать съедобные грибы от ядовитых. И, конечно, не обходилось без велосипедов – увлечения моего отца, который участвовал в шоссейных гонках и даже стал чемпионом среди любителей. В общем, мы как могли старались убедить родителей отправиться в горную местность – в Бергамские Альпы, которые начинались почти сразу за домом, а еще чаще – в Доломитовые Альпы.

Эти горы считаются одними из самых красивых. Мне страшно повезло: я жил неподалеку, попал в них еще ребенком, и этот волшебный мир наложил отпечаток на все детство и воображение, став впоследствии всепоглощающей страстью, о которой я попытаюсь рассказать.

Когда мы добирались до кемпингов Кортины, Канацеи, Валь-Гардены или Фалькаде в районе Чиветты, нас неудержимо манили вертикальные колоссы, которые представали перед глазами. Завтрак в кругу семьи с видом на Мармоладу[1] – удовольствие, от которого сложно отказаться.

До сих пор не могу остаться равнодушным перед величественностью некоторых стен, буквально вырастающих из долин. Каждый раз возвращаясь сюда, я вновь испытываю те же чувства, что и в детстве, – Доломитовые Альпы приковывают взгляд, словно магнит.

Вот так со взора, обращенного вверх, родился в трех братьях интерес к горным маршрутам. Интерес, который затем перерос в настолько серьезное увлечение, что побудило всех членов семьи к освоению первой виа феррата[2]. Мама, правда, осталась в кемпинге.

Она была настоящей поклонницей гор, любительницей такого отдыха, может, даже в большей степени, чем папа. Но мама никогда не ходила с нами наверх, предпочитая выполнять обязанности начальника базового лагеря (как ее назвали бы сегодня в экспедиции) и готовить еду, чтобы мы, голодные, возвращались, совершив наши маленькие подвиги, к уже накрытому столу. Я не возражал, хотя, конечно, хотелось, чтобы мама увидела отвесные стены, которыми любовались мы. Она всегда встречала нас с радостью, и последние метры на спуске мы преодолевали почти бегом, думая о ней.

Эти прогулки поначалу были лишь игрой, одним из веселых видов семейного отдыха. Но постепенно увлечение росло, захотелось найти новые маршруты и открыть новые места, которые мы видели в путеводителях. Появилось стремление проходить все более длинные и сложные виа феррата. Чтобы удовлетворить эту потребность, мы стали искать специализированные издания с описанием различных маршрутов, проложенных по горам района.

До сих пор помню вечерние паломничества в местные библиотеки. Именно тогда я стал замечать, что многие посвященные горам издания принадлежат перу одного и того же автора: Райнхольда Месснера. Я ничего не знал о нем, но чем чаще встречались на обложках портреты этого бородатого улыбающегося южнотирольца, тем сильнее было любопытство. Мне хотелось и найти новые маршруты, и познакомиться с великим альпинистом, имя которого связано с вертикальным миром и который стал легендой.

По прошествии времени страсть моих братьев к лазанию поубавилась: они довольствовались хождением по одним и тем же маршрутам. Я же, наоборот, становился все нетерпеливее и упрашивал отца попробовать настоящие восхождения. Хотелось совершить качественный скачок, выйти за рамки виа феррата, освоить что-то новое. Я стал мечтать о мире, свободном от всего, с единственной привязкой – на талии, веревкой, которая соединяет с напарником, о мире, предполагающем движение по вертикали. Словом, захотелось заняться скалолазанием.

Еще несколько лет я довольствовался семейным отдыхом в горах, считаясь с желаниями родных, но в тринадцать-четырнадцать лет тяга начать свой путь к вершинам стала неудержимой. Я так настаивал на своем, что отец записался в альпинистский клуб в Бергамо и стал учиться азам альпинизма и скалолазания. Он сделал это с единственной целью – чтобы сопровождать меня в новом увлечении, помочь мне ступить на эту терраинкогнита, которая, безусловно, была непривычной и для него. Было куплено все необходимое снаряжение: ботинки, веревка, страховочная система, кошки, каска, ледоруб…

Альпинистское снаряжение хранилось в шкафу в гараже, и я часто тайком проникал туда, чтобы повозиться с этими предметами. Укрывшись от посторонних глаз, я представлял себя висящим на страховке на стене и перемещался так, как, мне казалось, двигаются великие альпинисты, о которых я столько читал. Я представлял маршруты между гаражом, балконом, деревом в саду и другими объектами, по которым можно было карабкаться вверх. Ретроспективно это, наверное, было нелепое зрелище. Но тогда игра со снаряжением позволяла мечтать.

По завершении альпинистского курса отец уступил настойчивым просьбам и привез меня на самый известный скалодром под открытым небом в Бергамо: Корнагера. На бергамском диалекте «корна» означает «скала», а «гера» – «щебень». Нависающие над деревней Сельвино известковые белые скалистые башни стали первым полигоном для многих любителей скалолазания.

Возвращение к этому периоду – когда подросток лезет на страховке по скале – необходимо, чтобы понять, как формировалась моя карьера альпиниста. Именно тогда во мне укоренились и стали неотъемлемой частью ценности и заповеди (с которыми никогда не расстанусь): чувство семьи, небольшие прогулки, поиск грибов, постепенное приближение к вертикали, к виа феррата.

И множество мечтаний и желаний.

И все это постепенно, step by step[3], как говорят американцы. Как счастлив я был, когда смог забраться на двадцатиметровые скальные башни Корнагеры! Такой постепенный подход помогает по сей день, когда берусь за что-то новое, будь то на восхождении или в личной жизни.

Корнагера стала отправной точкой. Идеальная метафора того, сколько пришлось ждать и сколькому научиться, чтобы работать на легком рельефе, прежде чем я смог свободно передвигаться по вертикали.

Отец вскоре понял, что увлечение переросло в нечто большее. Осознавая ограниченность как во времени, так и в навыках, он принял решение, изменившее жизнь его сына: перепоручил меня Альберто Консонни, моему первому учителю. Альберто, работавший на мебельной фабрике в Бергамо, был известен страстью к альпинизму и… терпением. Идеальные качества для обучения подростка с характером вроде моего. Обратиться к Консонни порекомендовал сосед. Так, случайно, возникла связь с человеком, сыгравшим ключевую роль в начале моего увлечения.

Из этого романтического и в каком-то роде ностальгического периода хорошо запомнились тренировки по выходным. Альберто сразу взял меня под крыло и никогда не отменял и не пропускал наших занятий. Встречи проходили регулярно по субботам и воскресеньям, и мы занимались скалолазанием.

Как правило, ранним утром за полчаса до встречи я уже ждал у ворот своего дома в совершенно невероятной тишине пустых улиц, пока она не нарушалась шумом мотора «Ситроена Дайан» Альберто. Я видел, как машина возникала в начале прямого участка дороги, затем преодолевала последний поворот, и мое ожидание наконец-то заканчивалось.

Альберто был жизнерадостным и бесконечно терпеливым человеком. И, как любой хороший учитель, он сразу же обозначил правила, которые требовалось соблюдать. Две догмы, которые могут показаться абсурдными, но которые я в свою очередь передаю молодым людям, спрашивающим, как начать заниматься скалолазанием и какие секреты помогли мне добиться успеха.

Альберто сообщил, что первый год мы будем тренироваться вместе и я всегда буду идти вторым в связке. И что, по крайней мере, в первый год (на самом деле дольше) я буду заниматься скалолазанием только в жестких ботинках.

Короче говоря, мне запретили лазать в специальной обуви.

Выбор моделей тогда был небольшим, самые продвинутые спортсмены использовали обувь марки EB. Все это, правда, было не по карману, кроме того, меня пока не сильно заботило, что носят чемпионы, поэтому я купил пару поношенных скальных туфель Galibier (компании, которая в том числе производила известные двойные альпинистские ботинки) и с нетерпением ждал момента, когда надену их. Я мечтал преодолевать самые трудные скальные маршруты, свободно и непринужденно лазать, поэтому можно представить мое разочарование, когда Альберто запретил эти туфли надевать. Я не мог понять причину и поначалу очень мучился. Но выбора не было. Альберто – учитель, в моей семье было принято слушаться старших и соблюдать правила. Это помогло принять условия и не пытаться искать компромисс. Раз Альберто так решил, значит, это ради моего же блага.

Так что первые два года я лазал в обычной обуви преимущественно в горах Лекезе, от Гринья до Медале, от Корно дель Ниббио до Интробио, не забывая и о стенах в Бергамо, когда, например, у нас было не так много времени. Тогда мы отправлялись на Корнагеру или в Презолана, или в Пинаколо ди Маслана. Альберто постоянно чередовал маршруты, мы проходили и мультипитчи, и классические маршруты на скалодромах высотой от пятнадцати до пятидесяти метров. И я беспрекословно следовал за ним, пытаясь применить на практике все, чему научился, и следуя советам.

Вскоре уже вопроса, где проводить летние каникулы, не возникало: для меня существовали только горы. Отец стал искать компромиссные решения, которые бы удовлетворили всех членов семьи. Мои братья (особенно Маттео) увлеклись виндсерфингом, и, хотя нас объединяла любовь к природе, соблюсти интересы альпиниста и серфингиста непросто. Вода и горы – стихии, сочетание которых нелегко найти, поэтому когда мы обнаружили местечко под названием Торболе, оно оказалось идеальным. В Торболе, расположенном на северном побережье озера Гарда, мы проводили и выходные, и каникулы, потому что там всегда дул ветер – как раз для Маттео – и было полно скал для вашего покорного слуги.

Забавно, что Торболе расположен всего в шести километрах от городка Арко, который сегодня считается меккой для скалолазов, но тогда я ничего не знал об этом. Когда я не пытался осваивать с братьями виндсерфинг, то брал снаряжение и отправлялся самостоятельно прокладывать маршрут на горе Монте Брионе, откуда открывался отличный вид на город. Этот небольшой массив не лучшее место для тренировок, поскольку скалы его слишком слоисты и разрушены, но мне, чтобы почувствовать себя счастливым, достаточно было взбираться по веревке на небольшой склон под палящим солнцем и с озером за спиной.

Однажды, пока братья резвились в воде на ветру, а я, как обычно, висел на скале с молотком и пробойником, делая отверстия для скальных крючьев, меня окликнули двое парней. Они услышали стук молотка и подошли к подножию скалы, по которой я медленно продвигался вверх. Они поинтересовались, чем я занимаюсь, и я объяснил, что тренируюсь и пробую освоить самостраховку.

«Так отправляйся в Арко, а не торчи на этой ужасной скале», – сказали парни. Услышав вопрос, где находится Арко и хорошее ли это место для тренировок, они поняли, что перед ними настоящий желторотик. Мне не только объяснили, что Арко всего в четырех километрах, но и пообещали, что сразу увижу разницу.

Не стоит и говорить, что на следующий день, взяв рюкзак со снаряжением, я сел на велосипед и поехал к Арко ди Тренто. Уже на подъезде стала видна Рупе дель Кастелло – отвесная стена около ста пятидесяти метров высотой, возвышающаяся над поселением.

После тренировок на гнилой породе Монте Брионе эта громадная скала показалась самой прекрасной в мире. У ее основания есть несколько больших валунов, на которых можно было тренироваться лазать без веревки, то есть заниматься тем, что сейчас называется боулдеринг, он уже тогда практиковался в Италии (особенно в районе Валь ди Мелло), но именовался просто лазанием по камням.

С тех пор я неоднократно приезжал в Арко ди Тренто и продолжаю делать это до сих пор, влекомый разнообразием активных видов отдыха, которыми тут можно заниматься, и красотой места, неизменно напоминающей о юности.

Арко всего в двух часах езды от Бергамо, но на тот момент у меня не было прав, так что ездить туда можно было только во время семейных каникул. Стоило найти место для тренировок поближе к дому. Страсть к скалолазанию уже стала всепоглощающей и занимала все мои мысли и все свободное время. Пожалуй, не припомню ни одних выходных без занятий скалолазанием. Я почти не гулял с друзьями, вместо этого разбирал снаряжение, читал книги Месснера, Вальтера Бонатти и других альпинистов. Я не был тусовщиком: никогда не ходил на дискотеки, не курил и не пробовал алкоголь. Меня привлекал здоровый образ жизни на свежем воздухе. Поэтому то, что кому-то могло казаться лишениями, для меня было базовыми составляющими для становления альпиниста и настоящего профессионала.

Скалодромов тогда не существовало, и выбор был небольшим: либо заниматься дома, тренируя мышцы рук на фингерборде, либо лазать как можно больше. Ближе всего к дому была Венецианская стена Бергамо, ныне внесенная в список всемирного наследия ЮНЕСКО. На ней получалось заниматься на высоте метра, максимум двух от земли, делая траверсы влево или вправо и не рискуя, таким образом, разбиться при срыве.

Однако эти тренировки таили в себе другую опасность: видевшие меня местные жители не испытывали восхищения и не одобряли такое занятие. Они считали, что я не в своем уме, и всегда существовал риск, что кто-то позвонит в полицию. Поэтому я выбирал самые дальние участки стены, как правило, самые заросшие и самые грязные. Приходилось постоянно искать компромисс. Довольно быстро невозможность вертикального движения вынудила найти нечто более соответствующее потребностям. Именно тогда в разговорах с другими альпинистами я услышал о пещере Нембро.

Это старая заброшенная каменоломня примерно в тринадцати километрах от моего дома, куда можно добраться на велосипеде. Я был поражен, оказавшись в ней впервые: огромный грот размером с три или четыре теннисных корта. По правде говоря, эхо и тени были жутковаты. Но у пещеры имелось одно неоспоримое преимущество: здесь можно было заниматься в любое время вне зависимости от погоды. Когда, например, дождь не позволял тренироваться на открытом воздухе, пещера становилась раем для тех, кто жить не мог без скал. Некоторые скалолазы, в частности, Вито Амигони, Серджо Далла Лонга – легенды тех лет, занимавшиеся в пещере, придумали, как решить проблему освещения. Они подъезжали на машинах ко входу и включали фары, чтобы высветить участки стены. В общем, приспосабливались как могли, лишь бы тренироваться.

По окончании средней школы я подружился с Эмилио Превитали, моим одноклассником. Его отец тоже увлекался спортом и привил сыну любовь к горам. Мы почти случайно стали вместе ходить в Нембро, и вскоре поездки туда и обратно вылились в целое велосоревнование: каждый старался как можно быстрее добраться до цели. Получалась двойная тренировка: аэробная, пока ехали на велосипедах, и непосредственно занятия скалолазанием. Когда наконец мы с братьями купили мопед – потрепанный старый «Томос», я стал возить Эмилио на буксире – он ехал на велосипеде и держался за мою руку.

Несмотря на эту дружбу, учеба в старших классах была настоящей пыткой. Постоянное желание заниматься скалолазанием боролось с необходимостью сидеть за партой, и примирить эти вещи не удавалось. Если быть откровенным, проблема заключалась в том, что мне было плевать на учебу. Только уступая настойчивым просьбам отца и матери, которые, надо сказать, поощряли мое увлечение горами, я продолжал учиться, но результата это не давало. Я провалил экзамены сначала в первом классе старшей школы, потом дважды в четвертом. С трудом окончил бухгалтерский колледж. И хотя в дальнейшем я поступил в университет на факультет физкультуры и, вопреки всем ожиданиям, закончил его с отличием, в старших классах школы единственной задачей было ни при каких обстоятельствах не переносить экзамены на сентябрь. Если возникал риск сдачи экзаменов в начале осени, к чему, соответственно, требовалось готовиться все лето, я честно делал все, чтобы быть отчисленным. Можно считать меня глупцом, но я не собирался все лето корпеть над учебниками вместо того, чтобы лазать.

Постоянно думая о горах, я вскоре захотел подражать тем, кто считался эталоном скалолазания: Маноло, он же Маурицио Занолла, Патрику Эдлинджеру, Джону Бакару[4]. У этих скалолазов были несколько отличительных черт, в том числе белые штаны. Конечно, белый цвет совсем не подходит для занятий скалолазанием, ткань пачкается быстро – не успеешь и глазом моргнуть. Несмотря на скептическое отношение моей мамы (которая, конечно, хотела, чтобы я носил черные или темные штаны), я приобрел пару белых – отличительного признака сильнейших, демонстрируя серьезность своих намерений.

Чтобы идти по стопам чемпионов, я был готов копировать их стиль. Даже если речь шла о чудовищных леггинсах из лайкры в цветочек, в полоску или под леопарда. До сих пор помню взгляд мамы, когда попросил ее купить мне леопардовые лосины. Я увидел фотографию французского скалолаза (кажется, Дидье Рабуту), на котором были шорты тигровой расцветки, и сразу влюбился в этот наряд. Подозреваю, мама наверняка задумалась, все ли в порядке у сына с сексуальной ориентацией, но и на этот раз пошла навстречу и купила леопардовые леггинсы на ярмарке, которая проходила по понедельникам в Мальпенсата, в Бергамо. Кажется, она сказала продавщице, что покупала их для дочери.

До сих пор, когда попадаются на глаза фотографии, на которых я запечатлен в этих нелепых леггинсах, не могу не улыбнуться. Но тогда я их просто обожал.

В эти годы стали активно развиваться соревнования по скалолазанию. Считается, что первые такие состязания в мире прошли в Италии, в Бардонеккье, в 1985 году. Я смог попасть туда, и это было незабываемо. Десять тысяч человек рассредоточились по осыпи, а под стеной Милити вырос палаточный городок. Это походило на Вудсток для скалолазов, все участники провели ночь в своего рода деревне вертикального мира. Мне тогда еще не исполнилось семнадцати, для участия требовалось разрешение отца. Это разрешение стало одним из лучших подарков в жизни.

Чтобы побеждать на соревнованиях, нужно как следует тренироваться. Когда я буквально выдрал из стен дверные косяки, на которых подтягивался (они не были рассчитаны на вес человека), пришлось сделать первый настоящий фингерборд: прикрепленную к стене прочную деревянную планку высотой 20 см и шириной около метра, на которой были прикреплены другие планки с маленькими выступами – в 1,5 см, в 8 мм, в 5 мм и в 2,5 мм. Невозможно подсчитать, сколько раз я ранил себе пальцы из-за торчавших в ней гвоздей.

Я стал одержим тренировками и был готов на все, чтобы улучшить физическую форму. У нас в семье большое внимание уделялось совместным завтракам, обедам и ужинам, и я стал белой вороной – следил за весом и отдавал предпочтение низкокалорийной пище. Чтобы хорошо лазать, нужно быть худым, а у меня же довольно крепкое телосложение, что могло сказаться на результатах. Так что я неделями сидел на диете, ограничив рацион до 1000–1500 калорий в день, но идти на такие жертвы было несложно, иначе не получилось бы стать хорошим скалолазом.

Диета и тренировки, точно так же как белые штаны и леггинсы, были отличительными чертами самых сильных скалолазов. Вскоре я обладал почти полным набором атрибутов, чтобы быть как они (или казаться таковым). Недоставало только одной маленькой детали: серьги. Почти все великие скалолазы – люди экстравагантные, поэтому без сережки тут было не обойтись. Я хотел проколоть ухо, но не хватало смелости. В католической, то есть довольно консервативной семье, серьга наравне с татуировкой и курением расценивалась как кощунство. На какое-то время нашелся компромисс – клипса в форме полумесяца, символ компании, которая первой (стоит отметить, насколько она оказалась прозорливой) решила меня спонсировать: La Sportiva.

За несколько месяцев до соревнований в Бардонеккье я заключил с этой фирмой свой первый контракт (сотрудничество с Серджо Лонгони и компанией Longoni Sport началось позже). До сих пор помню, что соглашением предусматривалось предоставление двух пар скальных туфель, лайкровых лосин и футболки. Может, не так много, но для меня это было все равно, что достучаться до небес, потому что La Sportiva спонсировала почти всех сильнейших скалолазов мира. Компания по сей день выступает одним из моих спонсоров, и спустя тридцать пять лет я прекрасно помню, что они первыми в меня поверили.

С 1985-го по 1990 год в моей спортивной карьере начался новый этап. Когда я стал заниматься исключительно спортивным скалолазанием, Альберто Консонни понял, что научил меня всему, что знал сам. Поэтому он передал меня Бруно Тасси по прозвищу Маскировщик.

Бруно родом из Сан-Пеллегрино, старше меня на одиннадцать лет, поэтому довольно скоро он стал мне как старший брат. Его методы не отличались легкостью, и он совсем не был склонен к лести, зато он дал то, что помогло мне совершить качественный скачок.

Именно благодаря Маскировщику я стал ездить на тренировки в Корнальба. Это место по сей день остается одним из любимых. Бруно убедил меня работать на этой стене, она требовала серьезных усилий, хорошей техники и не очень соответствовала моему стилю, более ориентированному на физическую силу. Бруно знал, что выход из зоны комфорта – это возможность развиваться.

Старый мопед к тому времени приказал долго жить, поэтому, чтобы добираться до Корнальба, мне ничего не оставалось, как «заимствовать» мопед моего дедушки, перешедший по наследству отцу. Это была модель «Гуцци Карделлино-65» с ручной коробкой передач, как у автомобилей, расположенной рядом с бензобаком. Чтобы водить его, требовались права, поэтому каждый раз, когда я тайком брал мопед, это был двой ной риск. Я ехал по самым тихим улочкам, даже удлиняя путь, в надежде, что не попадусь патрулю. Судьба хранила от встречи с полицией, а потом у меня появился свой автомобиль. Его подарил Маскировщик, это был «Фиат Кориаско-127», который дышал на ладан, но мне тогда он казался лучшей машиной в мире, потому что в ней можно было ночевать. В то время у скалолазов было принято иметь фургон, в котором можно провести ночь во время переездов. И эта развалюха стала своего рода домом на колесах, давшим полную свободу передвижения.

Это была непростая машина, Бруно купил ее при необычных обстоятельствах. В отличие от меня он любил отмечать успехи бокалом-другим, поэтому потерял счет разбитым автомобилям. Когда его мать отказалась участвовать в ремонте очередной испорченной колымаги, друг Маскировщика сказал, что готов уступить ему свою вторую машину, которая использовалась для перевозки стройматериалов. Она была далеко не первой молодости, но зато дешево обошлась. Друг сказал ему: «Отблагодаришь как считаешь нужным». Маскировщик задумался, пошел к своему отцу-фермеру и попросил отдать лучшую курицу-несушку. Бруно вручил другу птицу со словами: «Вот. Это лучшая, что у нас есть». Можно представить лицо друга. Впрочем, в конце концов то ли по дружбе, то ли от отчаяния он согласился и отнес курицу домой. Какое-то время Бруно был страшно озабочен, потому что яиц она не несла. Друг решил проследить и увидел, как курица уходила из сарая, едва приходила пора нестись. В лесу обнаружилась целая кладка яиц. Курица оказалась настоящей анархисткой, как и все в семье Маскировщика.

Благодаря новому учителю, дисциплине и методикам тренировок, а также выносливости и полной самоотдаче, я попал в состав национальной сборной по спортивному скалолазанию. Вместе с Маскировщиком мы начали ездить по Италии, посещая наиболее известные места для скалолазания. Все, кроме городка Финале-Лигуре.

Бруно, для которого я стал скорее последователем, чем просто учеником, испытывал странные чувства к этому городу и к Андреа Галло (с которым я позднее подружился), прекрасному скалолазу и его коллеге. Бруно утверждал, что в Финале я многому не научусь. Но, кажется, он просто не хотел доставлять радость Галло нашими частными визитами.

Получив свободу перемещения благодаря машине, я решил съездить в этот город со своим другом Эмилио. У меня были ученические права, а Эмилио только что лишился своих, поэтому стоило избегать шоссе и ехать второстепенными дорогами. По официальной версии мы просто никуда не спешили и хотели насладиться пейзажами.

Поездка оказалась бесконечной. Вместо обычных двух с половиной часов мы провели в пути почти весь день. До Финале добрались смертельно уставшие глубокой ночью и решили заночевать на пляже. Припарковавшись на набережной, мы расстелили спальники и стали засыпать. Я уже начал видеть сны, как вдруг услышал голос Эмилио: «Симоне, вставай! Полиция!»

Патруль прогонял с пляжа всех нелегальных туристов, но я страшно хотел спать и ответил, что мне плевать. Эмилио не оставлял попыток растолкать меня, пока я не воскликнул: «Да я пошлю куда подальше этих полицейских. Буду делать что хочу». И тут Эмилио сказал: «Они уже тут!» Я открыл глаза и увидел полицейского, который глядел на меня с выражением, далеким от того, что можно было назвать симпатией. Вся храбрость тут же куда-то испарилась, и я вскочил проворней любого туриста. Мы подхватили свои пожитки и, вежливо извинившись, бегом бросились к машине, где и провели остаток ночи.

В Финале-Лигуре я больше почти не ездил. Хотя мне там понравилось, я не хотел причинять боль своему учителю.

В то же время я продолжал ездить на каникулы и на выходные за город с семьей. Эти поездки приобрели совершенно иной размах, с тех пор как отец решил купить дом на колесах. Когда мне удалось уговорить его одолжить машину, мы с Эмилио тут же отправились к Вердонскому ущелью во Францию над одноименной рекой, где скалы, вода и растительность образуют неповторимый пейзаж.

В автодоме мы походили на двух детей. Он был огромным, больше шести метров в длину и весом не менее трех тонн. И, как два ребенка, мы жутко расстроились, когда, вернувшись после целого дня занятий скалолазанием, обнаружили, что машину вскрыли. Украли все: деньги, часы, маленький телевизор. Стараясь ехать медленно, избегая автострад и максимально экономя, мы тут же отправились обратно, чтобы побыстрее добраться до границы. Но в городе Динь-ле-Бен в машине сломался бензонасос, и автодом, заглохнув, встал прямо перед светофором. Помню, как мы скакали вокруг и как нелепо себя чувствовали, когда попытались толкать его, чтобы убрать с перекрестка. Развеселая сцена: два подростка, пытающиеся сдвинуть с места эдакого мастодонта.

Стоило позвонить отцу, рассказать о злоключениях и спросить, не сможет ли он прислать денег в местное отделение банка, чтобы мы могли починить машину и вернуться в Италию. Я отправился к ближайшей телефонной будке, благо после ограбления осталась еще мелочь в кармане, и набрал номер. К сожалению, ответила мама, которая, как и любая мама на ее месте, начала причитать: «где вы?», «как вы ухитрились это сделать?» и «я же тебе говорила!»

Но жалких нескольких монет на такой разговор вряд ли бы хватило, поэтому пришлось ее оборвать:

– Попроси отца прислать мне денег в банк города Динь.

– Пинь?

– Нет, Динь! Это во Франции.

Пока я пытался объяснить, как правильно пишется название, связь прервалась. И началось ежедневное паломничество в банк, где я каждое утро на ужасном французском интересовался, не пришли ли деньги. Три дня слышался один и тот же ответ: «На ваше имя ничего нет».

Так что мы с Эмилио оказались на мели (потом деньги наконец пришли), но помог владелец автомастерской, куда получилось дотолкать автодом. Он сразу понял, что мы два умирающих с голоду молокососа, поэтому не только разрешил ночевать в мастерской, но и кормил нас виноградом из своего виноградника. А порывшись в шкафчиках автодома, мы нашли там перец и баночку меда. Так мы и питались: виноградом и перцем, который макали в мед.

Такой была юность. Все, что нас интересовало – скалолазание. А различные неприятности мы не драматизировали. Это была цена свободы, которую мы охотно платили.

В начале 1990-х пришло время идти в армию. Я отправил запрос на прохождение службы в Альпийской военной школе в Аосте, чтобы стать офицером. Впереди ждали пятнадцать месяцев добровольной службы вместо обычных двенадцати, зато с жалованьем, а кроме того, в привычной среде. Когда пришла повестка, я был в Вердоне на тренировке. Поскольку тогда еще не было возможности позвонить по сотовому телефону, моему отцу пришлось ехать за мной на машине. Он подъехал к краю ущелья и принялся кричать в надежде, что я отзовусь. Так он звал несколько часов, пока его не услышал мой друг-скалолаз, работавший на другом маршруте, и не рассказал, где я. Так наконец отец смог найти меня и отвез домой, чтобы я не опоздал в казармы.

В армии времени для скалолазания почти не оставалось. Но на курсе офицеров запаса я прославился, и, наверное, многие товарищи по службе меня невзлюбили, потому что, несмотря на сумасшедшие марш-броски и физические нагрузки, которым нас подвергали, я по возвращении в казармы шел в спортзал, вместо того чтобы лечь спать. Когда кто-то жаловался на непосильную нагрузку, полковник и другие командиры приводили меня в пример. Это, конечно, не способствовало дружбе. Но были исключения: товарищи по казарме, которые ценили и уважали меня как сумасшедшего спортсмена, коим я и являлся. За год казарменной жизни я старался не растерять наработанный опыт и физическую силу.

С другой стороны, в это время я больше занимался альпинизмом в ущерб скалолазанию. По правде говоря, я никогда не отказывался от альпинизма, продолжая ходить в походы с Маскировщиком и другими друзьями. Чувства к горам оставались теми же, что я испытал впервые в Доломитах; и когда эта первая любовь разгорелась вновь, я оказался перед серьезным выбором.

Спортивное скалолазание к тому времени стало утрачивать контакт с природой, превращаясь все больше в спортивную дисциплину. Соревнования в основном проводились на искусственных площадках в помещениях. Так что я уже почти не ходил на скалы. Но стихия, природа, которые я вновь ощутил во время службы в армии, стали необходимостью, поэтому я немедленно набрал нужную форму и вернулся к тренировкам на самой величественной скале в районе Бергамо – на северной стене Пресоланы.

В 1991–1992 годах мне удалось пройти два маршрута, которые даже сегодня, тридцать лет спустя, считаются самыми сложными на этой стене, их мало кто ходит. Тогда я любил девушку по имени Анна. С ней мы прошли маршрут, названный «Пако» в честь собаки, жившей в приюте для туристов Альбани у подножия стены, владельцы которого меня часто принимали, не требуя платы. Их доброта позволила мне ощутить совсем иную свободу в возрасте, когда больше не нужно слушаться родителей и когда можно заниматься альпинизмом с утра до ночи, не заботясь ни о чем на свете. Недели в постоянном ежедневном контакте со скалой стали подарком, который я сделал себе после службы в армии.

В 1992-м я открыл еще один маршрут и назвал его «Волшебник Симоне», потому что пришлось с нуля изобретать способ прохождения одной из самых неприступных и нависающих частей Пресоланы (почти что десятой категории трудности). Я прошел эти маршруты почти классическим способом. Вместо того чтобы спускаться сверху и устанавливать крюки, как это делается в спортивном скалолазании, я начал снизу. Когда не получалось двигаться дальше, я повисал на скайхуке – крюке, который временно закреплял на скальном выступе, и, терпеливо работая молотком и пробойником, устанавливал разжимной болт. Затем продвигался еще на восемь-десять метров и делал следующую точку страховки.

Я не пользовался дрелью, ее просто не имелось. Так что это была медленная работа с молотком и пробойником, трудоемкая и сложная. Но пять лет подготовки и интенсивные тренировки позволили успешно пройти эти маршруты, которые до сих пор популярны и от которых у тех, кто решается их повторить, волосы встают дыбом.

В 1992 году период моей жизни, посвященный исключительно спортивному скалолазанию, завершился. Это были десять фантастических лет, которые я никогда бы ни на что не променял. В октябре того же года я впервые принял участие в альпинистской экспедиции на Эверест.

Подводя итоги – за это десятилетие я прошел более пятидесяти маршрутов сложностью выше 8а. Это достижение было результатом многолетней работы. Я приобрел опыт и навыки, позволявшие чувствовать себя уверенно на любом рельефе.

С 1992-го начался новый этап, который продолжается и по сей день, – этап альпиниста-универсала. Такой переход был новаторством даже на международной арене, потому что тогда мало кто мог легко переключиться со скалолазания на альпинизм. После бурного развития спортивного скалолазания, свободного лазания и боулдеринга в 1970-х и 1980-х 1990-е годы стали эпохой мультидисциплинарного подхода, когда люди осваивали вертикальный мир, не ограничиваясь одним, но комбинируя различные стили. Такой подход прежде многим казался кощунственным.

Итак, предыдущие годы были отмечены разнообразием в скалолазании. Но если раньше меня непреодолимо влекло спортивное скалолазание, то в начале 90-х единственным желанием стало отойти от искусственных стен и вернуться на свежий воздух, в Горы с большой буквы.

Разумеется, я не намеревался бросать первое увлечение, но созрело желание расширить горизонты и освоить другие виды взаимодействия с горами. Я стал хорошим скалолазом, но теперь этого было мало и хотелось стать альпинистом, ледолазом и, конечно, высотником.

Маршруты на северном склоне массива Презоланы показали, что на стене «аэробный двигатель» работает в полную силу и что я могу лазать гораздо быстрее коллег. Поначалу я продолжал искать новые маршруты как спортивный скалолаз и, спустя годы забивания шлямбуров вручную, наконец-то приобрел аккумуляторную дрель, а потом и бензодрель, ресурс которой был фактически неисчерпаем. Мы с Маскировщиком пролезли скальный маршрут в коммуне Сан-Пеллегрино-Терме, а самостоятельно я прокладывал еще и другие маршруты в Корнальба, в Доссене и даже на одной из моих первых тренировочных площадок, – пещере Нембро.

Желая не ограничиваться одним только спортивным скалолазанием, к стандартным мышечным тренировкам я добавил кардиотренировки. В отличие от некоторых коллег, которые сосредоточились исключительно на тренировке мышц торса и пальцев, я бегал, лазал, катался на велосипеде и плавал.

За годы тренировок я на собственном опыте понял, что бег – лишь дополнительная нагрузка, которая улучшает работу мышц, в том числе сердечной, не более того. Не встречал ни одного профессионала, который бы срывался или показывал плохие результаты из-за «толстых» ног или здоровой дыхательной системы.

Таким образом, начитавшись о восхождениях кумиров в Гималаях и Каракоруме, я наконец-то получил возможность побывать в больших горах. Эверестская экспедиция стала началом моей гималайской карьеры и была особенно важна, потому что благодаря ей стало понятно, что стоит заниматься совсем другим альпинизмом.

Дело в том, что «Эверест-92» была большим и щедро спонсированным национальным мероприятием. О нем с большим пафосом говорили в СМИ, ему придавали большое значение, участвовать пригласили альпинистов из разных регионов страны. Кроме того, использовались общественные ресурсы: это было совсем не похоже на альпинизм, о котором я мечтал и которому учился. Никогда не прощу себе, что подписался на это дерьмо. Помимо прочего, экспедиция едва не стоила мне жизни из-за ошибки с акклиматизацией, ситуация усугубилась циничным равнодушием людей, называвшихся напарниками. Они руководствовались лишь собственными амбициями и бросили меня в палатке на высоте 7400 метров с отеком мозга. Я уже писал об этом не раз и повторюсь: если бы не альпийские гиды из Валь-д’Аоста Петижак, Жежеаз и Бармасс, меня бы уже не было в живых. Это был трагический опыт, но благодаря ему стало понятно, что люди, которых я чту, например Месснер и Бонатти, практиковали совсем другой, более «одиночный» подход к альпинизму, то есть отправлялись на восхождение с гораздо меньшим количеством людей, не привлекая общественных средств и избегая национальных мотивов.

Поэтому в следующем году я решил взойти на Аконкагуа вместе с Лоренцо Маццолени: это был сознательный выбор «другого» альпинизма – альпинизма Бонатти и Месснера. Экспедиция 93-го года на самый высокий пик Кордильер в аргентинских Андах стала еще одним важным шагом в карьере. В частности, потому, что, отправившись туда зимой, я положил начало двадцатилетнему периоду восхождений в холодное время года при низких температурах. С этого момента начала формироваться моя самая запоминающаяся альпинистская особенность. На высоте почти в 7000 метров на Аконкагуа родился «Симоне, покоритель холодов»: юноша, вдохновленный героями-альпинистами – итальянцами и поляками, превратился в мужчину, решив заниматься высотным альпинизмом, пока остальные топят печь и ждут весны.

Я не имел достаточного высотного опыта, поэтому не знал, будет ли первое восхождение в Андах успешным. Но когда мы с Маццолени добрались до вершины всего за двенадцать часов при минус сорока шести градусах, стало понятно, что выбранный путь был неслучайным.

По завершении экспедиции в Анды возник вопрос, какой будет следующая цель. Хотелось убедиться, что я успешно эволюционирую в альпиниста-универсала.

Так родилась идея «8b и 8000», заключавшаяся в том, чтобы в течение года пройти два маршрута: один, классифицируемый как 8b (тогда это считалось максимальной категорией трудности), а другой – на восемь километров, в так называемую зону смерти, то есть на высоту, где летают самолеты.

Найти идеальное сочетание и понять, какие маршруты выбрать, чтобы пройти их за несколько месяцев, оказалось непросто. В конце концов, изучив множество вариантов, для 8b я выбрал маршрут под названием «Sincro Crash» в Корнальба и положил глаз на непальский восьмитысячник Лхоцзе.

Маршрут на Корнальба я прошел впервые свободным лазанием в 1989 году, поэтому повторил его уверенно, поскольку лез по знакомому рельефу. Что касается Лхоцзе, тут дело обстояло иначе. Это четвертая по высоте гора мира, 8516 метров. Восходителям поначалу Лхоцзе кажется огромным лабиринтом из трещин, стен и ледопадов, где царит гробовая тишина, нарушаемая лишь воем ветра, грохотом падающих сераков и сходящих лавин. Это белый гигант невероятной красоты находится чуть южнее Эвереста.

Я поднялся на вершину Лхоцзе 11 октября 1994 года вместе с Сильвио Мондинелли, а следом взошли Рышард Павловский и спустя несколько часов Бенуа Шаму. На восхождение ушло тринадцать часов, не считая четырехчасового отдыха на высоте 7400 метров. В остальном подъем проходил безостановочно с высоты второго лагеря (6300 метров). Вместо того чтобы подниматься в течение трех дней, как это было принято, мы решили попробовать пройти всю дистанцию за раз.

Трудно сказать наверняка, но, возможно, сочетание 8b и 8000, то есть Sincro Crash – Лхоцзе, стало первым своего рода комбо, когда восходителю удалось выполнить обе поставленные задачи за несколько месяцев.

Достигнутый результат придал сил и решимости поверить, что время пришло и можно повторить подвиги легендарных учителей, таких как Месснер, который и скалолаз, и высотник, и ходит по снежно-ледовому рельефу. Многие по-прежнему предпочитают специализироваться на чем-то одном, однако нет никаких ограничений и препятствий, которые мешали бы любящему горы человеку стать профессионалом во всех сферах. Это лишь вопрос усердия, тренировки и, пожалуй, гибкости ума. Все возможно. В том числе занятие различными дисциплинами с одинаковой степенью профессионализма, что неоднократно доказывали Буавен, Профит и Эскофье[5].

Самым приятным в желании не ограничиваться одной специализацией была постоянная поддержка спонсоров, которые однажды сделали ставку на меня, – La Sportiva, Longoni Sport, а также Camp – компания, производящая альпинистское снаряжение. Они продолжают работать со мной, не задавая вопросов и не требуя никаких обоснований моей деятельности. Они сразу поняли, что имеют дело с хорошим личностным ростом и что такую эволюцию следует поддерживать. Я сразу это оценил и по прошествии многих лет понимаю, насколько осознанным был их выбор.

Начиная с зимы 1995–1996 годов, я начал осваивать ски-альпинизм благодаря дружбе с Микеланджело Опранди – сильным лыжником-альпинистом из Бергамо и бегуном высочайшего уровня. Вскоре возникло взаимоуважение и искренняя привязанность, основанные на общих ценностях, на особом взгляде на жизнь, мы легко брались за любую связанную с горами деятельность. Ски-альпинизм означал новые тренировки: чтобы добиться выносливости в этом виде спорта, нужно заниматься велоспортом, плаванием и бегом.

Ски-альпинизм мне нравится до сих пор, это уникальная дисциплина, позволяющая тренироваться на выносливость в горах и дающая возможность изучить один из самых важных и непредсказуемых элементов высокогорья – снег. Благодаря этому виду спорта я начал понимать, например, когда слой снега слежавшийся, а когда нет, какие склоны наиболее опасны. Это был не просто новый способ держать себя в форме, но и уникальная возможность постигать то, чему могли научить горы, особенно в холодное время года, которое я стал предпочитать для восхождений.

Занятия ски-альпинизмом стали настолько важной частью зимних тренировок, что я даже участвовал в нескольких соревнованиях, например в Пьерра-Мента, в национальных состязаниях и, хотя ни разу не стал призером, продемонстрировал неплохие результаты.

Одновременно приходило понимание, что к разным видам альпинизма необходимо быть готовым не только физически, требуется еще развивать и умственную универсальность. Желание смотреть с различных точек зрения, жажда знаний во всем, что касается гор… В общем, я никогда не чувствовал, что полученных знаний достаточно. К сожалению, сейчас такой подход встречается все реже. Все больше появляется людей, рассуждающих о предмете, о котором они не имеют ни малейшего понятия. Например, о соревнованиях в том или ином в виде спорта, хотя человек никогда в них не участвовал и не может знать особенностей. И эти люди говорят без устали.

Открыть ум и сердце горам, быть готовым изучать все, что они могут дать, использовать различные методы и подходы в познании – все это требует серьезных усилий.

Возьмем тот же скайраннинг. Сегодня его называют ультратрейлом, но идея все та же, что и двадцать лет назад: соревнования по высотному бегу; нужно как можно быстрее пробежать по горным тропам и маршрутам, причем дистанция может превышать марафонскую, а перепад высот составлять до 4000 метров.

Я принимал участие в соревнованиях на Монте-Розе, в Брейтхорне, на Тропе 4 июля, в Kima Trophy. Благодаря этим марафонам я стал еще выносливее, кроме того, они позволили лучше почувствовать свое тело, понять, когда надо выкладываться по полной, а когда, наоборот, можно расслабиться, как лучше распределять усилия и контролировать пульс.

Вдобавок скайраннинг дал возможность вернуться к простому и полному контакту с горами. Забег с минимальным количеством снаряжения, которое почти целиком состоит из специальной одежды, дает драгоценное и трудно объяснимое чувство свободы. В то же время нужно четко осознавать, что находишься в горной местности, будучи почти незащищенным, и что в таких ситуациях нельзя обманывать себя и допускать ошибки.

Чем ближе я знакомился с разными дисциплинами, тем больше хотелось вникать в их суть. Плюс к этому толкали вперед любопытство и желание всегда быть в курсе новинок, появлявшихся в мире горных видов спорта.

Во второй половине 90-х в Италии начала развиваться новая дисциплина под названием драйтулинг, которая заключается в характерной для ледолазания технике подъема, но не на ледовых поверхностях, а на скалах. Подъем осуществляется с использованием ледорубов вместо пальцев рук. Это позволяет добраться по скальной стене до кромки нависающего льда и дальше работать уже на нем.

Техника лазания тут требует применения различных навыков на разных поверхностях. И эта разновидность снежно-ледового альпинизма сразу привлекла мое внимание.

В конце нового десятилетия, набравшись опыта, я захотел проверить себя на наиболее сложном ледопаде Бергамо. В то время этот маршрут не имел названия, потому что в 70-е и 80-е годы многие пытались пройти его, спускаясь сверху (тогда еще не существовало специальных ледорубов), но это никому не удалось.

Сорокапятиметровый ледяной гигант весом более 50 тонн образуется лишь в самые суровые зимы, когда температура опускается ниже нормы. В 2000 году, словно в знак начала нового тысячелетия, ледопад Альта Валь Брембана возник вновь, и я решил не упустить возможность.

Это удалось благодаря осторожности и терпению. Я пролез ледопад снизу после того, как заранее установил сверху четыре ледобура (тогда еще не изобрели современные ледобуры). Я сосредоточился на том, чтобы двигаться осторожно, словно по яичной скорлупе, чтобы не спровоцировать обвал, который наверняка бы стал для меня фатальным.

Я нарек этот маршрут Дамокловым мечом. Его первопрохождение принесло колоссальное удовольствие. Он и правда казался огромным мечом, занесенным над моей головой и готовым убить в любой момент. Я до сих пор доволен этим маршрутом, поскольку он стал вехой в истории ледолазания как в Бергамо, так и вообще в Италии.

Спортивное скалолазание, высотный альпинизм, драйтулинг, ски-альпизм – отныне моя жизнь целиком и полностью была посвящена горам. Спонсоры помогали осуществить мечту, но поначалу денег этих едва хватало, чтобы оплачивать счета. Чтобы финансировать экспедиции, я искал подработки в промальпе (правда, все реже и реже): например, устанавливал защиту от камнепадов вдоль дорог или мыл фасады высотных зданий.

Я даже работал в шахте, занимаясь расширением туннеля, по которому проходит газопровод из Италии в Швейцарию. В совокупности несколько недель пришлось провести на глубине более двух километров в горах Валь Формацца и четырежды в день преодолевать по 2505 ступеней. Это была одна из самых сложных и изнурительных работ. Не обошлось без увечья, когда в результате несчастного случая я лишился фаланги указательного пальца правой руки. Положив этот кусочек плоти в карман, я выбрался из преисподней и отправился в больницу, где стало понятно, что уже ничего сделать нельзя, а отсеченный кусок пальца можно просто выбросить. К счастью, этот инцидент не повлиял на альпинистские способности и на карьеру.

Со временем к перечисленным выше спонсорам добавились другие, такие как Enervit, компания, известная производством пищевых добавок и спонсировавшая Райнхольда Месснера, и Salice Occhiali e Ferrino, производящая палатки для кемпингов и высотного альпинизма. Таким образом, мое «вертикальное» развитие не только становилось все более разносторонним, но и получало материальную поддержку. Новые компании одобряли мой выбор стать универсальным альпинистом.

В 1994 году я основал общество с ограниченной ответственностью Altitude – инструмент, позволяющий официально поддерживать все мои проекты, начиная с организации экспедиций и получения спонсорской поддержки до проведения конференций и встреч. Эта структура дала возможность, занимаясь альпинистской деятельностью, платить налоги, продавать идеи и получать прибыль.

Но в конце нового десятилетия стало ясно, что все это не шутка и что мои намерения более чем серьезны.

Я выбрал свой путь и не променял бы его ни на что на свете.

Стремление стать частью альпинистской элиты включало также желание открывать для себя новые места. И, конечно, в списке таких мест не могла не оказаться Патагония. Альпинизм здесь отличается от альпинизма в Гималаях или Альпах.

Красота этих гор издавна привлекает восходителей, в том числе потому, что здесь можно найти идеальное сочетание скал и льда в дикой природе. Несмотря на то что патагонские вершины не очень высокие, восхождения здесь сложны вследствие метеорологических условий. Известно, что в Патагонии меньше тридцати солнечных дней в году, поэтому тем, кто решает восходить здесь, требуются терпение, быстрота и внимание – ключевые качества зимнего альпинизма.

Я впервые поехал в Патагонию в 1996 году и заранее предполагал, что, возможно, не удастся достичь вершины с первого раза. Экспедиции в этих горах подразумевают готовность к неудачам, к тому, что придется возвращаться не раз в составе различных команд, прежде чем добьешься успеха. Причина, как правило, плохая погода.

Погодные окна для восхождений коротки, редки, при этом скорость ветра на высоте может достигать двухсот километров в час. Вдобавок эти горы отличаются высоким уровнем технической сложности, что, в общем-то, исключает возможность быстрого восхождения.

Для первого раза я решил подняться на Фицрой, самую высокую вершину региона – 3405 метров. Планировал взойти с запада по маршруту, названному Суперканалета, который впервые прошли аргентинцы Хосе Луис Фонруж и Карлос Комесанья в 1965 году. Перепад высот на маршруте составляет 1600 метров, и для успешного подъема требуется уметь работать на скалах, на льду и на смешанном рельефе.

Выбор на этот пик пал по нескольким причинам: хотелось побывать в неизвестных ранее горах, поработать на граните – породе, по которой лазать почти не доводилось. Кроме того, после Эвереста и Аконкагуа хотелось подниматься в высокие горы с максимальным перепадом высот.

Мы вылетели из Милана 2 января. В команду входили Адриано Греко и Алексия Цуберер. Адриано – чемпион по ски-альпинизму и альпийский гид, готовящий будущих профессионалов. Я проходил курсы подготовки альпийского гида, и он был одним из моих инструкторов. Алексия – подруга Адриано, тоже чемпионка по ски-альпинизму и горному бегу.

Навыки нашей команды не ограничивались классическим высотным альпинизмом, а включали в себя еще и серьезные аэробные и спортивные наработки. Я выбрал в спутники Адриано и Алексию не случайно: нужны были партнеры, которые смогут действовать достаточно быстро и приноравливаться к стремительно меняющимся погодным условиям Патагонии.

Чтобы снизить стоимость экспедиции, с нами поехала небольшая группа походников-трекеров, в которую входили мой брат Маттео и два его друга. Они планировали добраться с нами до базового лагеря, а потом посетить туристические места в районе. Кроме того, к нам присоединились три альпиниста, которые должны были помочь с транспортировкой снаряжения до базового лагеря. Это Микеле Компаньони по прозвищу Акула (сильнейший юноша, ставший душой компании), Джузеппе Прунери и Аурелио Гилотти.

Приземлившись в Буэнос-Айресе, мы сели на самолет до Рио-Гальегоса. Оттуда началась поездка в арендованном микроавтобусе по пыльным дорогам Огненной Земли. Сначала мы отправились на экскурсию к Перито-Морено, удивительной красоты постоянно движущемуся леднику – одной из наиболее известных достопримечательностей Патагонии. Затем поехали в сторону Эль-Чальтена, последнего населенного пункта у подножия массива Фицрой.

Это несколько домов, из окон которых в хорошую погоду открывается захватывающий дух вид, и можно любоваться криком камня: словно парящей высокой гранитной башней Серро-Торре, увенчанной знаменитым гигантским ледовым грибом[6].

Мы переночевали в одном из гестхаузов, а затем проехали на джипе последние двадцать километров до точки, откуда отправились пешком к базовому лагерю: Педрадель-Фраиле. Это официальный базовый лагерь (по крайней мере, так считают альпинисты), у которого даже имелся смотритель, больше походивший на отшельника: он жил в хижине в полном одиночестве.

Это был худой чернобородый мужчина с неизменной сигаретой в зубах. Он редко улыбался и ревностно охранял небольшой участок плоской поверхности с парой псевдобунгало и местом, где можно было поставить палатки. Смотритель приветствовал нас на испанском, спросил, кто мы и что собираемся делать, и дал краткие инструкции, где и как разместиться и как себя вести. Чувствовалось, что он жил здесь замкнуто. Позднее я узнал, что иногда его навещала внучка.

Пока наши спутники располагались в «бунгало», которые представляли собой обычные навесы, мы с Адриано и Алексией разбили на лугу палатки. Я был счастлив, что появилась возможность спать на свежем воздухе, – виды были просто потрясающие.

Несмотря на то что мы находились на высоте всего 539 метров, местность казалась совершенно дикой. Вокруг виднелись деревья, либо вырванные с корнем, либо согнутые и скрученные почти постоянно дующими ветрами, а дальше возвышались великолепные монолиты, уходящие прямо в небо. В редкие минуты, когда на пики Гийоме и Мермоз падали лучи заходящего солнца, они окрашивались в красный цвет, поражая красотой.

Вследствие переездов и большого количества участников первая неделя экспедиции пролетела незаметно. Наша веселая компания состояла из людей с разными характерами и с различным опытом. С самого начала было ясно, что всем стоит запастись хорошим настроением и большим энтузиазмом, чтобы облегчить взаимоотношения и совместный быт.

С первых же часов нашего прибытия в Пьедра дель Фраиле дождь лил, не переставая: вода хлестала по нашим головам и непромокаемым курткам, словно желала доказать, что плохая погода в Патагонии – не миф. И было очевидно, что впереди предостаточно периодов бездействия в ожидании солнца или хотя бы перерыва в дождях, и нужно придумать, чем себя занять. Мы много разговаривали, играли в карты, несколько раз проверяли и перепаковывали снаряжение и разрабатывали стратегию восхождения.

И вот настал день отъезда наших друзей-походников, у которых закончился отпуск, – им пора было возвращаться в Италию. Средств связи в Педро дель Фраиле не имелось (в то время спутниковые телефоны еще не были распространены), и мы сопроводили моего брата с друзьями в Эль-Чальтен.

На поездку ушел целый день. В городе погода была такой же отвратительной. Люди сидели в барах или в гостиницах и развлекались тем, что слушали музыку, играли в карты, в бильярд или в дартс. Для полного сходства с фильмами про Дикий Запад не хватало только салуна.

Нам с Адрианой и Алексой это быстро наскучило. Не в наших правилах было ждать хорошей погоды. Останься мы в Эль-Чальтене наслаждаться местной кухней, потеряли бы физическую форму. К тому же нам было комфортнее с Рикардо в тишине лагеря. Поэтому, распрощавшись с друзьями, мы вернулись назад.

В какой-то момент, сидя в лагере, мы поняли, что непогода препятствует восхождению, но не мешает тренироваться. И мы занялись лазанием на скале рядом с лагерем, которая благодаря ветру быстро высыхала. А по утрам вставали, несмотря на дождь, одевались по погоде и отправлялись на пятнадцати-или двадцатикилометровую пробежку.

Проходили дни в ожидании погодного окна, постепенно недоверчивый и закрытый Рикардо стал относиться к нам лучше, и вскоре между нами зародилось то, что, хоть и с оговорками, можно назвать дружбой. Он понял, что мы тоже любим горы, что мы – не обычные туристы, не знающие, как вести себя в дикой природе, что мы умеем экономить дрова, когда нужно разжечь костер, что мы не хулиганим, не пьем алкоголь и не мусорим.

Погода не улучшалась, и впору было впасть в отчаяние. Мы с нетерпением ждали просвета. В конце концов возникла идея совершить первую вылазку, чтобы увидеть начало западного склона, по которому проходит маршрут Суперканалета. Отправились вчетвером: Адриано, Алексия, Компаньони и я. Решили идти налегке и добраться до перевала Пасо дел Куадрадо, названного так по большой скале квадратной формы, с которой начинался долгий спуск к леднику, а оттуда к началу Суперканалеты.

Мы проделали путь туда-обратно за день, и после долгого простоя это было как глоток свежего воздуха. Мы нашли место для передового базового лагеря. Это небольшое приключение стало стимулом ускориться и начать переноску груза к подножию горы – большой мешок веревок и снаряжения, а также палатки, спальные мешки, газовые горелки, словом, все то, что позволит выжить вдали от базового лагеря Пьедра дель Фраиле.

Группа поддержки, остававшаяся с нами, помогла донести все необходимое, и 20 января, когда наконец настали погожие дни, мы отправились на восхождение. Впервые оказавшись на незнакомом леднике, мы шли по нему крайне внимательно, чтобы не угодить в трещины.

В тот день погода стояла фантастическая, и виды были незабываемыми: Серро-Торре высотой 3128 м возвышалась во всем своем великолепии. По соседству стояли освещенные солнцем гранитные монолиты Торре-Эггер и Агуха-Стандарт, а Агуха-Поллоне была устремлена в небо, словно гранитный меч.

Итак, мы добрались до места, где решили разбить передовой базовый лагерь. Оно показалось идеальным: гранитная глыба надежно укрывала его от ужасных ветров, которые могли легко снести палатки. Обычно в Патагонии для передовых базовых лагерей роют в снегу пещеры, но в нашем случае глыба представляла удачную альтернативу.

Мы постарались обустроить место как можно быстрее, потому что хорошая погода в Патагонии – бесценный подарок. Укрепив как следует палатки, легли спать.

Это была волшебная ночь. Последняя ночь, когда с нами оставалась группа поддержки, которая на следующее утро отбыла в Эль-Чальтен, а оттуда домой.

Утром мы с Адриано решили исследовать Суперканалету. Алексия осталась в палатке, так как не собиралась восходить на Фицрой. Она была отличной бегуньей, но альпинистского опыта ей недоставало. Алексия лишь совершенствовала навыки, а этот маршрут не для новичков. Еще до отъезда в Патагонию наша спутница благоразумно решила не подниматься выше передового базового лагеря.

Мы с Адриано вышли с рассветом, чтобы видеть путь. Прогноз не предвещал ничего хорошего, но пока что погода держалась, и стоило поторопиться.

Суперканалета проходит по заснеженному кулуару между двумя гранитными стенами и заканчивается тупиком. Поэтому было крайне важно определить точку, в которой необходимо менять направление подъема, выбраться из кулуара и начать лезть по стене справа.

Однако мы, отчасти из-за желания успеть до непогоды, отчасти из-за незнания маршрута, совершили ошибку: забрались слишком высоко и оказались в тупике, на нависающих скалах, откуда подъем дальше невозможен. Тем временем погода испортилась, поэтому выбора не осталось и пришлось спускаться в тумане. Мы начали движение вниз очень внимательно, чтобы не сорваться, стараясь не тревожить снежный покров, который казался не слишком надежным. Мы были крайне сосредоточены во время всего спуска, не разговаривали и думали лишь о том, чтобы четко двигаться по следам, которые оставили во время подъема. Все прошло гладко, и мы живые и здоровые добрались до палаток, где Алексия уже ждала с горячим чаем и едой.

Едва мы сели, послышался жуткий грохот. Он шел как раз оттуда, где мы восходили и спускались целых полдня. Вскоре стала видна огромная лавина, сходившая прямо по Суперканалете, она сметала все на своем пути. На спуске мы сумели не спровоцировать сход снега, но очевидно и то, что нам повезло.

Передовой базовый лагерь находился в безопасности, потому что был укрыт за скалой и располагался в стороне от пути схода лавины. Если бы мы поставили палатки прямо у подножия маршрута, нас бы просто похоронило.

Небо по-прежнему не предвещало ничего хорошего, поэтому мы решили в тот же день вернуться в Пьедра дель Фраиле, чтобы не застрять здесь из-за бури надолго.

Так что несколько дней просидели в основном базовом лагере в ожидании подходящего момента для восхождения. В это время патагонская погода показала себя во всей красе: ветер выл бесконечно, а когда сильные воздушные потоки обрушивались на скальные пики массива, раздавался шум, похожий на звук двигателей взлетающего самолета.

Попытка восхождения не была напрасной: мы поняли ошибку и смогли определить место, в котором надлежало выбраться из Суперканалеты, чтобы без помех продолжить подъем.

31 января после долгого ожидания пришло время первой настоящей попытки восхождения. Мы добрались до передового базового лагеря днем при хорошей погоде и выяснили, что палатки полностью погребены под снегом, хотя и уцелели – н е зря мы их как следует закрепили. Снег принесла не лавина, а сильные ветра. Мы принялись откапывать лагерь, за полчаса расчистили свое пристанище и стали готовить ужин.

Когда прекратили махать лопатами и разбирать снаряжение, наступила тишина, настолько глубокая, что стало жутко. Ужасные патагонские ветра вдруг взяли паузу и перестали дуть, как по мановению волшебной палочки. Все говорило о том, что можно насладиться несколькими часами покоя, отдохнуть и поспать, прежде чем отправиться наверх.

Мы решили, что пойдем с Адриано на восхождение, а Алексия останется в лагере на весь день, чтобы быть на подхвате, если вдруг нам придется вернуться или понадобится помощь. Однако через сутки она должна будет самостоятельно отправиться в Пьедра дель Фраиле.

Мы планировали вернуться другим путем, по франко-аргентинскому маршруту, как и большинство восходителей на Фицрой до нас. Этот маршрут короче и проще, пролегает по противоположному склону горы, и оттуда гораздо легче добраться до Эль-Чальтена. Спуск по пути подъема был немыслим хотя бы из-за его протяженности и большого перепада высот. Неслучайно почти никто не спускался с этой стороны, и мы уж точно не горели желанием получить такой опыт, оказавшись первый раз в Патагонии, да еще на таком длинном и тяжелом маршруте.

Несмотря на возбуждение от предстоящего через несколько часов приключения (мы находились в Патагонии уже месяц), все спали крепким сном. В путь отправились с первыми лучами солнца, а не в сумерках, потому что хотелось с первых шагов четко видеть, куда идем, чтобы не повторить ошибку.

Поздний выход оставлял не так много времени, и мы сосредоточились на том, чтобы двигаться как можно быстрее. Впереди ждал перепад высот в 1600 метров и стена, на которой придется применять разные техники восхождения: и в кошках, и просто в ботинках, лезть с использованием ледоруба и без него, потому что маршрут сочетает и скалы, и лед, и снег.

Продукты и палатку с собой не взяли, намереваясь пройти маршрут за двадцать четыре часа, то есть совершить скоростное восхождение. В то время альпийский стиль лишь набирал популярность, однако, несмотря на кажущуюся легкость в теории, реализовать его довольно сложно и мало кто так ходил по горам. Чтобы не терять скорость при подъеме, нужна хорошая подготовка, знания и способности. Но я чувствовал, что с Адриано будет идеальная связка: у нас схожий образ мыслей и большой опыт, и это давало чувство уверенности, что можем достичь цели.

Меньше чем за два часа мы добрались до точки, откуда нужно было выйти из кулуара. На этот раз мы не ошиблись, хотя не нашли следов нашей предыдущей попытки, уничтоженных лавиной и ветром.

С момента выхода из кулуара подъем стал сложней, поэтому дальше поднимались со страховкой и чередуясь, чтобы продвигаться как можно быстрее и эффективнее, используя и опыт, и интуицию в равной степени. Главное – не терять бдительность. Единственное, на что мы еще обращали внимание – на небо. Было очень важно не пропустить резкую смену погоды, чтобы успеть решить, продолжать подъем или пробовать укрыться от бури.

Поиск оптимального пути по стене оказался делом сложным. Некоторые участки скалы покрывал лед, некоторые – снег, кое-где под ним скрывались трещины, и приходилось часто советоваться, прежде чем двигаться дальше. В такие моменты мы ощущали себя крайне уязвимыми, поскольку на таком склоне нельзя медлить с решениями.

Мы проходили очень сложный участок, Адриано лидировал, и я вдруг заметил, что он все больше отдаляется от последней точки страховки. Он поставил закладку[7]в трещину, которая теперь оказалась слишком далеко, и держался руками за край скалы, судорожно ища какую-нибудь неровность, выступ, за которые можно было бы надежно зацепиться. Руки у него устали, и он нуждался в отдыхе, но не мог найти ни опоры, ни зацепа. Когда он понял, что больше не выдержит, то принял единственное возможное решение и стал готовиться к падению.

Он успел крикнуть, чтобы я закрепил веревку, после чего руки его разжались, и он полетел вниз. Я затаил дыхание. Мы оба понимали, что на последнюю точку страховки придется основная нагрузка при рывке, и знали, что это простая и не очень надежная закладка.

К счастью, она выдержала, и Адриано повис, пролетев около пятнадцати метров. Он перевел дух, засмеялся и воскликнул: «Ты подумай! Не удержался. Не смог найти зацеп!»

За считаные секунды он по веревке поднялся к началу опасного участка. На этот раз он немного изменил направление и продолжил подъем, сумев быстро преодолеть испуг.

Затем я добрался до Адриано и полез вперед. Так мы продвигались довольно быстро, это было хорошо заметно по тому, что теперь мы смотрели на близкую и величественную Серро-Торре не сверху вниз, а она была на одном уровне с нами. Но как ни быстро мы восходили, непогода опередила нас.

Небо, до сих пор чистое, стало затягивать облаками. Мы чувствовали, что на подходе классическая патагонская буря, но деваться было некуда: там, где мы находились, укрытия не найти. О спуске при штормовом ветре не могло быть и речи. Это был бы танец взмывающих вверх веревок, не говоря уж о том, что человека на такой веревке швыряло бы из стороны в сторону, как щепку.

Единственное, что оставалось – добраться до верха как можно быстрее. Гребень был уже недалеко. Хоть это и не вершина, но основные технические сложности там должны были закончиться. Последние триста-четыреста метров до вершины подъем становился более пологим, и, вероятно, его можно преодолеть даже не в связке.

Вскоре на стену обрушился ветер. Мы стали искать укрытие, ведь на высоте альпинист очень уязвим для стихии. Постепенно появилось чувство полной беззащитности, но выбора не было: мы продолжали подъем.

Вместо того чтобы тратить энергию на переживания, мы старались добраться до такого места, где получится твердо стать на ноги, а не висеть на кончиках пальцев. Однако мы не успели порадоваться тому, что добрались до гребня. Здесь буря разошлась в полную силу, поэтому я только успел прокричать Адриано, чтобы он шел ко мне, после чего двинулся вверх к вершине в поисках укрытия.

Ветер дул словно отовсюду, и к нему добавился сильный снег: мы оказались в центре бури. Мы с Адриано посмотрели друг на друга, думая об одном: надо вырыть пещеру, но где и как? С собой имелись лишь необходимый минимум снаряжения для восхождения, непромокаемые куртки и теплая одежда.

Мы стали продвигаться то в одну сторону, то в другую в поисках безопасного места, предприняли несколько попыток укрыться, но каждый раз выбранное место оказывалось слишком открытым. И вдруг впереди мы заметили небольшую трещину, достаточно широкую, чтобы мог протиснуться человек. Она походила на рот с приоткрытыми губами: настоящий подарок небес, единственное место, где можно спрятаться от ветра.

Трещина была узкой и неглубокой, и влезть в нее оказалось совсем не просто. Это скорее из области спелеологии, а не альпинизма, но, засунув вниз пустые рюкзаки и веревки в качестве импровизированного матраса, мы втиснулись внутрь, сначала я, а затем Адриано. Мы сидели словно во рту у каменного кита: не в полной безопасности, но, по крайней мере, защищенные от воздействия внешней среды.

Не считая пары энергетических батончиков, еды не было. Прижавшись друг к другу, мы провели так шесть долгих часов. Буря так свирепствовала, что казалось, весь массив Фицрой дрожит. Мы словно находились в эпицентре землетрясения. Естественно, отдохнуть нормально не удалось. Места не хватало, не получалось даже повернуться. Но, несмотря на все неудобства, удалось все же немного забыться и восстановить силы. А оставшееся время мы обсуждали, как лучше спускаться с вершины.

Спустя шесть часов ветер внезапно стих, лишь снег продолжал падать да повис густой туман. Великолепная панорама, видимая во время подъема, теперь скрывалась в белесой мгле.

С опаской, словно после бомбежки, мы выглянули из трещины, а затем с радостью выбрались наружу, чтобы наконец-то размять затекшие конечности и разогнать кровь. Наскоро собрав снаряжение, мы полезли вверх последние метры до вершины в надежде, что туман рассеется и видимость станет лучше.

Выход на высшую точку Патагонии вследствие тумана стал несколько неожиданным. Мы добрались туда довольно быстро, хоть и двигались почти вслепую, и почувствовали несказанную радость: несмотря на ужасную погоду и многочасовое сидение в трещине, мы сделали это.

На вершине мы сфотографировались, но долго радоваться не стоило, нельзя было терять ни минуты, требовалось срочно решать, где и как спускаться.

Из-за тумана мы не видели дальше собственного носа, поэтому спуск по франко-аргентинскому маршруту, несмотря на то что он более легкий, был рискованным, ведь мы его не знали. Стало понятно, что единственный путь вниз – по маршруту подъема. Изначально такая возможность не рассматривалась, потому что Суперканалета длиннее и сложнее.

Но в нынешних условиях прохождение франко-аргентинского маршрута вслепую было куда опасней. Поэтому мы решили спускаться по своим же следам, которые все еще кое-где было видно, несмотря на выпавший снег.

Мы вернулись к нашему импровизированному укрытию в скале. Предстояло продумать спуск. После подъема осталось мало снаряжения для работы на стене: количество взятых крючьев и веревок мы рассчитали на короткий франко-аргентинский маршрут, а не на Суперканалету. Впереди ждало приключение, которое рискованней подъема. Мы были обезвожены и голодны и могли рассчитывать только на свои силы, волю и желание во что бы то ни стало добраться до лагеря. А еще мы опасались, что буря начнется вновь.

Сначала пришлось пройти по новому участку стены, поскольку в точности повторить маршрут восхождения было невозможно. Мы старались максимально экономно расходовать снаряжение и находить места, где можно было надежно заякориться и разом сбросить пятьдесят метров высоты, однако предстояло пройти вниз почти два километра.

Так мы спускались на некоторых участках почти вслепую, но в конце концов сумели добраться до места выхода из кулуара.

Чтобы выйти на снежно-ледовый рельеф Суперканалеты, Адриано стал забивать в узкую трещину крюк. Крюк зазвенел под ударами молотка – свидетельство того, что он вошел как следует. Затем Адриано продел через крюк веревку и быстро спустился на пятьдесят метров. Настал мой черед.

Первые метров пять все шло как надо, но когда я очередной раз оттолкнулся ногами от скалы, то почувствовал, что лечу. Крюк выскочил.

«Это смерть», – пронеслось в голове. Подо мной более километра пустоты, я лечу в бездну. В воздухе удалось развернуться и посмотреть вниз. Ниже я увидел небольшой скальный выступ шириной с подоконник. Чудом получилось приземлиться на него, и я сумел ухватиться за скалу, чтобы сохранить равновесие и не продолжить падение.

Я пролетел всего несколько метров и спасся благодаря единственному крохотному выступу на всей стене. Адриано, находившийся чуть выше, смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он понимал, что, разбейся я, ему тоже конец – он остался бы без веревки и вряд ли бы спустился.

Я поймал его взгляд и не мог не снять напряжение:

– Адриано, нам повезло! Если бы я не сорвался, не было сейчас лишнего крюка для спуска.

Ответ Адриано не заставил себя ждать:

– Меня до сих пор трясет! Только ты способен шутить в такие минуты!

Я добрался до Адриано, он обнял меня, хлопнул по плечу, и мы тут же принялись за работу. Времени на эмоции не оставалось: расслабиться можно только внизу. Так что мы взяли себя в руки и продолжили спуск.

По пути наткнулись на несколько обработанных нами же участков во время первой попытки восхождения. Тут мы вздохнули с облегчением: стало понятно, что самое трудное позади и уж теперь-то точно как-нибудь спустимся.

Дальнейшей спуск помню плохо. Наверное, потому что теперь мы шли больше на автомате и в какой-то момент даже не в связке.

Постепенно, несмотря на непогоду, видимость стала лучше, и мы смогли разглядеть внизу нашу палатку, в которой все еще ждала Алексия.

Из кулуара выбрались буквально бегом, потому что опасались лавины или камнепада. До палатки добрались насквозь мокрые и обессиленные. С момента выхода прошло чуть меньше суток: невероятный результат для Фицроя, учитывая, сколько времени пришлось потратить только на подъем и пережидание шторма.

Вдобавок спуск по Суперканалете, казавшийся отчаянным шагом, на который никто бы никогда не решился в такую погоду, стал наилучшим решением как с психологической точки зрения, так и с технической. Не уверен, что мы справились бы на франко-аргентинском маршруте, спускаясь в тумане по незнакомому рельефу. В дальнейшем оказалось, что мы поступили правильно: несчастья случались с другими альпинистами в подобных ситуациях как раз на спуске.

Мы обнялись с Алексией и, поскольку была только середина дня, быстро подкрепились, собрали рюкзаки и отправились в Пьедра дель Фраиле. Погода снова начала портиться. Подоспей очередная буря, мы бы могли застрять на несколько дней. Конечно, мы очень устали, но это был последний рывок, чтобы завершить маршрут и почувствовать себя в безопасности.

Добравшись до перевала Пассо дель Куадрадо, мы увидели впереди не белый снег и не серые скалы, а зелень. Вскоре вдалеке показался лучший кемпинг в мире, с которым не сравнится и пятизвездочный отель. Улыбка озарила наши лица.

Первая экспедиция в Патагонию завершилась объятиями с Рикардо, нашим бородатым отшельником и безусловным хозяином Пьедра дель Фраиле, который позволил себе такой исключительный жест дружбы.

Регион Патагонии, и в самом деле, может похвастаться лишь месяцем хорошей погоды, и нам крайне повезло. Впрочем, не стоит недооценивать сделанное. Восхождение удалось с первой попытки, это одновременно и удача, и наши смелость и мотивация, выносливость, подготовка и интуиция. А также командная работа. Это было восхождение в связке с другом, который после пережитых приключений стал мне братом.

После экспедиции в Патагонию хотелось снова заняться высотным альпинизмом и совершить восхождение в альпийском стиле. Поэтому в том же 1996-м я решил подняться на восьмитысячник, а точнее, на самый маленький из них – Шиша-Пангму. Этот снежно-ледяной колосс высотой 8027 метров находится на территории Китая, в Тибете. Непальцы называют его Госайнтан, что означает «святое место», а в переводе с тибетского Шиша-Пангма означает «гребень над пастбищем»[8].

Участниками экспедиции стали те же герои патагонских приключений – Адриано Греко и Алексия Цуберер. Также нам составили компанию еще три итальянца: Сильвио Мондинелли, Паоло Пальино и Доменико Белингери. Мы знали друг друга давно, и, несмотря на то что число участников экспедиции выросло, это были прекрасные друзья, разделявшие мой подход к альпинизму. Мы задались целью не просто подняться на Шиша-Пангму, но сделать это быстро, используя лыжи. Мы не собирались ставить рекорды, но постарались приехать подготовленными и быстро акклиматизироваться, чтобы пробыть на большой высоте как можно меньше.

Между патагонской и тибетской экспедициями, которые состоялись соответственно в начале года и осенью 1996-го, я заключил спонсорский контракт с фирмой Nike, которая решила запустить линию одежды для различных видов спорта. Меня выбрали лицом бренда. Естественно, этот контракт добавил уверенности в себе. Nike по сей день является мечтой многих спортсменов – престиж этой марки очевиден.

Испытывая радость и уверенность от появления нового спонсора, в начале осени я отправился в Тибет. Экспедиция началась в сентябре, и, когда мы добрались до подножия горы, нас ждал приятный сюрприз: в базовом лагере мы были не одни.

Но на этот раз я был рад, потому что в базовом лагере находилась русская экспедиция, в составе которой были известные альпинисты.

В то время для всего Западного мира советский альпинизм был чем-то малоизвестным и далеким, так же как и польский, который в последние годы заявил о себе лишь потому, что Польша – европейская страна и потому что поляки положили начало эре зимних восхождений на восьмитысячники. Однако русские альпинисты из-за языка, кириллицы, а также вследствие геополитики всегда оставались как бы на окраине Западного мира. Мы почти ничего о них не знали.

Поэтому пребывание в базовом лагере Шиша-Пангмы русских альпинистов, в том числе нескольких чемпионов, стало уникальной возможностью. Среди них оказался и Анатолий Букреев, который впоследствии стал моим лучшим другом и главным учителем.

К этому моменту прошло совсем немного времени после трагедии на Эвересте, которая долго была в центре внимания мировых СМИ и альпинистского сообщества, в частности, благодаря книге «В разреженном воздухе», написанной одним из участников событий Джоном Кракауэром. История была на слуху у всех, потому что 10–11 мая 1996 года из-за непогоды погибли восемь участников и гидов коммерческих экспедиций, шедших на гору.

В книге, разошедшейся миллионными тиражами, Кракауэр мастерски и увлекательно описал случившееся, правда, подав трагедию довольно пристрастно. Несмотря на то что автор не имел опыта высотного альпинизма – это была его первая попытка взойти на восьмитысячник, и он сразу пошел на Эверест, причем с кислородом и под руководством гидов, – он взял на себя смелость вынести вердикт произошедшему и фактически выдвинул против Букреева обвинения.

Кракауэр утверждал, что Анатолий совершил ошибку, поднимаясь на Эверест без кислорода (это притом, что Букреев работал с другой группой, а не с той, в которой на вершину шел Кракауэр), и после достижения вершины быстро отправился вниз, бросив своих клиентов на произвол судьбы. Но правда заключается в том, что такое решение позволило Анатолию избежать шторма на горе, сохранить силы и потом помогать тем, кому потребовалась помощь. После восхождения Букреев спустился с одним из своих подопечных в четвертый лагерь на Южном седле и потом нашел в себе силы выходить на поиски заблудившихся альпинистов и нести им кислород.

Слава богу, действия Анатолия и его героизм единодушно признаны международным альпинистским сообществом, опровергнувшим ложные выводы Кракауэра. К сожалению, книга американца пользуется большой популярностью вне альпинистской среды, то есть среди обывателей, которые принимают написанное автором за чистую монету и не имеют достаточно знаний, чтобы проанализировать события на горе.

На восхождении на Шиша-Пангму я и познакомился с Букреевым. Я поднимался по чьим-то следам ко второму лагерю, неся небольшой рюкзак весом около пятнадцати килограммов, и вскоре нагнал человека, который двигался значительно медленнее. Его рюкзак весил где-то вдвое больше, именно поэтому альпинист шел небыстро. Когда я с ним поравнялся, мы приветствовали друг друга, затем я вышел вперед и начал прокладывать путь в глубоком снегу, пока не добрался до лагеря II на высоте примерно 6400 метров. Здесь я поставил палатку, устроился в ней и спустя несколько минут услышал шаги снаружи. Я услышал оклик и отозвался на него, приглашая к себе. И тогда в палатку заглянул светловолосый человек, сказавший: «Прошу прощения».

Прежде чем представиться, он извинился за то, что не сменил меня по пути и не помог тропить. Незнакомец предложил на следующий день вместе штурмовать вершину, чтобы отблагодарить меня. Лишь после этого он протянул руку и сказал: «Рад знакомству! Меня зовут Анатолий Букреев».

Альпинист такого уровня извиняется, что само по себе для меня было непривычно, за медлительность из-за рюкзака весом тридцать килограммов… Это сразу же дало представление о скромности и величии человека, который к моменту нашей встречи сорок раз побывал на семитысячниках и больше двадцати раз восходил на восьмитысячники. Невероятно!

День подошел к концу, мы устроились на ночлег, а на следующее утро я проснулся от воя ветра. Собрав снаряжение, я вылез из палатки и стал искать Анатолия, громко выкрикивая его имя, – хотел сказать, что лучше уходить. В его палатке было пусто, и я подумал, что он проснулся раньше и уже отправился вниз, потому что буря усиливалась. И я тоже начал спускаться.

Добравшись до базового лагеря, я спросил, когда вернулся Анатолий, но никто не знал. Тогда я подошел к палатке его товарищей и увидел, что все они сидят с биноклями и смотрят на гору. Мне тоже дали бинокль, и я разглядел недалеко от вершины красную точку, которая двигалась на ветру, дувшем со скоростью около ста километров в час. Я не мог поверить своим глазам.

Наверное, утром, прежде чем отправиться к вершине, Анатолий окликнул меня, но из-за ветра я не услышал. И теперь наблюдал, как красная точка неуклонно поднималась. Все говорило о том, что это необыкновенный человек. Погодные условия сделали восхождение невозможным для всех, но только не для Букреева.

Анатолий успешно взошел на Шиша-Пангму Центральную (8008 метров). Он хотел добраться и до главной вершины высотой 8027 метров, но для этого требовалось пройти по острому заснеженному гребню, что при таком ветре было невыполнимо. И он разумно решил вернуться.

Самое странное, на спуске Анатолий подобрал все, что нашел по пути: брошенные на высоте 7500 метров лыжи, разорванную палатку. Он все это сложил в и без того тяжеленный рюкзак и спустил в базовый лагерь, где мы все с нетерпением его ждали. Когда я спросил, зачем он принес эти вещи, Букреев ответил, что это ценное и дорогостоящее снаряжение, и нехорошо, если оно пропадет. Палатку можно починить, а такие красивые лыжи он никогда еще не видел (несмотря на то что Букреев был спортсменом высочайшего класса у себя на родине). В лагере мы отпраздновали его восхождение, и Адриано и Алексия тоже тотчас же влюбились в этого русского гиганта. Никогда не забуду фотографию, которую мы сделали во втором лагере: огромный Анатолий, Адриано ростом 169 см и Алексия ростом 170, которые смотрелись как его младшие брат и сестра.

Экспедиция на Шиша-Пангму прошла успешно, потому что вся наша группа, вдохновленная восхождением Букреева, поднялась на вершину за двадцать семь часов.

С высоты 7400 метров из-за глубокого снега мы встали на лыжи и, как Анатолий, добрались до вершины Шиша-Пангмы Центральной. Идти на главную вершину не имело смысла – гребень был непроходим, а играть в русскую рулетку на высоте более восьми километров не очень разумное занятие.

Эту экспедицию я запомнил на всю жизнь. Не только потому, что она прошла в альпийском стиле, которым я восхищался и которому старался следовать, но и потому, на этом восхождении я встретил Анатолия. Эта встреча переросла в большую крепкую дружбу.

От передового базового лагеря до основного, откуда нас должны были забрать джипы, порядка тридцати километров. И все эти тридцать километров, идя с караваном яков, мы с Анатолием разговаривали.

Букреев не был болтуном, да и его английский оставлял желать лучшего. Но, по всей видимости, мы испытывали друг к другу такую симпатию, что даже лингвистические трудности не стали помехой. Мы говорили обо всем. О себе, о своем видении альпинизма, о прошлом и будущем. Делились идеями и планами. Спустя сутки начали обсуждать следующие восхождения, горы, на которые могли бы подняться вместе. В итоге договорились, что через несколько месяцев, весной 1997 года, совершим совместную экспедицию.

В промежутке между этими двумя экспедициями я решил навестить Анатолия в Санта-Фе, где он жил со своей подругой Линдой Уайли.

Я поехал к нему в гости, потому что соскучился. Хотелось многому у него научиться, хотелось продолжения замечательных бесед, которые мы вели на Шиша-Пангме. Поэтому, проведя некоторое время с друзьями в Аспене, штат Колорадо, и позанимавшись ски-альпинизмом, я приехал к Букрееву. Я впервые увидел Анатолия на отдыхе, однако чувствовалось при этом, что он в любую минуту готов отправиться к новой вершине. Он был просто неудержим в своих стремлениях.

Достаточно было посмотреть на распорядок дня Букреева, чтобы понять, насколько он отличался от всех. Анатолий вставал рано утром, выходил нагишом во двор, шел босиком по снегу к большой кастрюле с водой, которую оставлял на улице накануне вечером, и, пробив слой льда, выливал воду на себя. Затем растирался снегом и принимался рубить дрова. После чего следовал быстрый завтрак, и вот мы уже вместе шли тренироваться.

Он был человеком другой эпохи. И я понимал, что с ним можно сделать очень интересные восхождения. Думаю, моя техника и скалолазно-ледолазные навыки были лучше, но Букреев был гораздо целеустремленнее, обладал несгибаемой волей и огромной выносливостью. Сочетание всех наших качеств могло стать основой непревзойденной связки. Поэтому мы спланировали амбициозную экспедицию, о которой уже давно думало и говорило все альпинистское сообщество.

Мы решили попробовать траверс Лхоцзе – Эверест без искусственного кислорода. Нужно было взойти на Лхоцзе, затем спуститься вдоль хребта, который отделяет эту гору от Эвереста, а затем подняться на Эверест и спуститься с другой стороны. В общем, план фантастический, никому еще не удавалось осуществить такое.

Но здесь требовались не только выдающиеся альпинистские навыки, но и серьезные финансовые вложения. Экспедиция на Эверест тогда стоила порядка семидесяти тысяч долларов, на Лхоцзе – десять тысяч. Лишь на одни разрешения ушли бы сумасшедшие деньги, хоть мы планировали разделить стоимость разрешения с другими альпинистами, а еще предстояло много других расходов.

Чтобы собрать необходимую сумму, Анатолий согласился год спустя после трагедии 1996 года возглавить новую экспедицию на Эверест. На высочайшую гору хотели взойти представители вооруженных сил Индонезии. Вместе с Букреевым за эту работу взялись Евгений Виноградский и Владимир Башкиров, два сильнейших русских альпиниста, с которыми я уже был знаком. С первым мы встретились на Шиша-Пангме, а второй был известен тем, что принимал участие в советской экспедиции 1989 года, участники которой поднялись на все восьмитысячные вершины массива Канченджанги, третьей по высоте горы в мире.

Русские спланировали индонезийскую экспедицию очень четко и жестко, тренировки с потенциальными восходителями, многие из которых вообще не видели снега, начались еще до того, как участники приехали в Непал. В итоге восхождение прошло успешно.

Весной 1997 года настало время для нашей экспедиции. Анатолий уже находился в Непале, ведь он только что «поднял» индонезийцев на вершину. Мы встретились в поселке Намче-Базар после того, как Букреев ненадолго спустился в Катманду, чтобы отдохнуть, и отправились к базовому лагерю.

Финансовая проблема восхождения на Лхоцзе решилась благодаря совместной покупке разрешения вместе с итальянской научной экспедицией EAST (Extreme Altitude Survival Test). EAST-97 занималась изучением влияния большой высоты на человеческий организм, в частности, исследовалось, сколько времени человек может пребывать на горе без последствий для здоровья, какие происходят физиологические изменения и так далее. Средства на экспедицию выделил итальянский Национальный исследовательский институт, нас включили в состав участников, требовалось лишь внести небольшие суммы, а не покупать отдельное разрешение на восхождение.

Мы также могли пользоваться инфраструктурой экспедиции – базовым лагерем, кухней, но планировалось, что на восхождении будем действовать самостоятельно, не теряя при этом связи с остальными участниками, среди которых, кстати, были мои друзья.

Профессиональные высотники очень уважали Букреева, а он был очень харизматичным, при этом совершенно не кичился своими достижениями.

На восхождении я также впервые увидел, сколь раним и человечен Анатолий. В Катманду он, видимо, подхватил какой-то вирус вместе с Башкировым и Виноградским, который очень ослабил всех троих.

Несмотря на то что Лхоцзе была лишь частью плана, это оказался единственный восьмитысячник, на который мы поднялись вместе с Анатолием. А для Башкирова это восхождение стало последним. К сожалению, он остался на горе навсегда.

Добравшись до вершины Лхоцзе, я сначала удивился, но потом понял, что с моим напарником что-то не так. Я никогда не видел, чтобы Анатолий плелся в хвосте. Обычно он шел первым. Он никогда, если только его не просили специально, не отказывался лидировать. Но по мере подъема я заметил, как он слабел: в движениях не было энергии, и отсутствовал устремленный вперед сосредоточенный взгляд, который был мне так хорошо знаком.

Несмотря на это, а также на то, что мы вышли на штурм позднее Башкирова и Виноградского, также штурмовавших гору в составе русской экспедиции, мы нагнали их в самом узком месте кулуара, ведущего к вершине Лхоцзе. Я помню, как Башкиров воткнул ледоруб в снег, оперся на него предплечьями и положил голову на руки, пытаясь отдышаться. Было видно, что он выдохся. Мы спросили, как он себя чувствует, и Анатолий на русском языке предложил ему спускаться, поскольку подъем будет долгим и трудным. Но Башкиров, полагаясь на опыт и, возможно, еще из чувства гордости, успокоил нас, сказав, что все в порядке и что он взойдет на Лхоцзе. И он действительно поднялся на вершину, однако умер от изнеможения на спуске, несмотря на все усилия друзей спасти его.

Анатолий рисковал кончить тем же. Он вышел на вершину Лхоцзе сразу после меня. Когда я спросил его о самочувствии, он сказал: «Где мы? Что мы здесь делаем?» Он был на грани – настолько обессилел, что почти не осознавал, где находится. Погода меж тем испортилась, сгустился туман, и начал идти снег, но, учитывая состояние Анатолия, я решил (и он согласился с этим) не продолжать траверс, а спускаться.

Выбор был очевиден вследствие плохого состояния Букреева и ухудшающейся погоды. Анатолий понимал, что с ним происходит, и в моменты проблесков сознания, которые случались благодаря тому, что мы активно сбрасывали высоту, он сказал, что мы поступили правильно. Но он был страшно огорчен. Я уверил его, что, даже если б он прекрасно себя чувствовал, с такой погодой и видимостью нам все равно пришлось бы вернуться.

Отказ от дальнейшего траверса еще раз показал, что Анатолий был не просто чемпионом, но и человеком, принимавшим правильные решения. Я знал это, знали это и другие альпинисты, которые занимались с ним восхождениями, и международное альпинистское сообщество тоже это знало. Это и был настоящий Анатолий Букреев, а не тот человек, что описан в книге Кракауэра.

Разъехавшись по домам, мы поддерживали связь, созваниваясь или переписываясь. И вскоре наметили новую цель – Аннапурну. Мы решили первыми взойти на нее с юга зимой. Южная стена Аннапурны считается одной из самых трудных в мире. Кроме того, восхождение планировалось в самое холодное время года без кислорода и без помощи высотных носильщиков.

После Аконкагуа в 1993 году мне хотелось продолжить зимние восхождения. И на этот раз я собирался в экспедицию с особенным напарником, лучшим из всех, кого можно было представить. Мой друг Лоренцо Маццолени, с которым мы поднялись на Аконкагуа зимой, к сожалению, погиб летом 1996 года на спуске с К2. На Аннапурну мы изначально планировали идти вдвоем с Анатолием, но часть маршрута с нами решил пройти Дмитрий Соболев, прекрасный оператор-высотник.

После заброски в базовый лагерь Аннапурны у нас не было никакой поддержки извне. На протяжении всей экспедиции мы рассчитывали на свои силы и решили не брать с собой никаких средств связи. Хотелось взойти налегке, в чистом стиле. Но, как я уже писал в книге «Комета над Аннапурной», из этой проклятой экспедиции живым вернулся только я.

Это самая большая трагедия моей жизни. И огромная потеря для мирового альпинизма. Анатолия и Дмитрия накрыла лавина, я спасся чудом.

Мы были на крутом участке склона Аннапурны Фанг, я лез первым, когда оторвавшийся выше ледяной карниз спровоцировал сход лавины, которая снесла нас. Я пролетел около восьмисот метров и пришел в себя на высоте около 5500 метров, а мои друзья исчезли бесследно. Их тела не удалось найти даже весной, когда я организовал специальную поисковую экспедицию.

Гибель учителя и дорогого друга (несмотря на то что дружба наша продлилась меньше двух лет) стала одной из самых тяжелых утрат. Анатолий погиб у меня на глазах, а мне позволили выжить.

Дальнейшая жизнь легко могла бы превратиться в бесконечный кошмар, и я бы просыпался по ночам, уверенный, что по-прежнему погребен под лавиной, слыша свой крик и крик Анатолия. Эта экспедиция могла разрушить мою жизнь, но в какой-то момент я осознал, что единственный способ справиться с трагедией – вернуться в горы. И воплотить в жизнь то, что мы с Анатолием так любили, и то, что подарило нам возможность встретиться.

Конечно, многие вопросы оставались без ответа. Я спрашивал себя, стоит ли продолжать занятия альпинизмом или лучше остановиться и радикально изменить жизнь? Понял ли я преподанный урок?

Ответ нашелся, лишь когда получилось добраться до самой сути. Я задался вопросом, зачем хожу в горы. Ответ написан на обложке книги, в которой рассказывается об экспедиции на Аннапурну: «Я хожу в горы, потому что это делает меня счастливым». А от счастья нельзя отказываться. Потому что, как правило, счастье – это смысл существования. Все мы хотим его, но не всегда, точнее, даже очень редко его получаем. Счастье – не просто улыбка, выражение лица, но нечто гораздо более глубокое. Свое счастье я обрел в горах.

У меня была мечта, и получилось сделать так, чтобы она стала реальностью. Преодолев множество трудностей, я превратил мечту в дело всей жизни. И произошедшее с Анатолием было не только горем для многих, но моим личным испытанием. Я потерял счастье, но знал, что единственное место, где можно обрести его вновь, – это горы.

Поэтому я вернулся. К тому же у нас с Анатолием было столько планов… Если бы я все бросил, то это означало бы, что лавина погубила не только моего друга, но и меня.

Возобновление тренировок было мучительным. Сперва не удавалось сдержать слезы от боли – из-за ожогов на руках от веревки, в которую я вцепился, пока летел по склону Аннапурны, и которая перерезала сухожилия двух пальцев, содрав кожу до кости. Как только сняли повязки и раны зарубцевались, я сразу пошел на восхождение и, несмотря на боль, не сдавался. Было очевидно, что нужно стерпеть физические и душевные страдания, потому что, только преодолев трудности, удастся вновь обрести себя.

И, возможно, стать счастливым.

Не прошло и года после трагедии на Аннапурне, как я снова отправился в экспедицию, летом 1998 года впервые оказавшись в Пакистане. Целью было сольное восхождение на Броуд-Пик (8047 метров) в Каракоруме.

Желание подняться на эту вершину в одиночку было обусловлено многими причинами: во-первых, пока не удалось найти нового напарника, возможно, потому что я не хотел искать замену Анатолию Букрееву, а во-вторых, Броуд-Пик – низкий восьмитысячник и поэтому не самый опасный для восхождения. По сравнению с другими восьмитысячниками, например, опасность угодить в трещину здесь была невелика.

На высочайших горах одной из основных причин несчастных случаев является подъем по снежно-ледовой поверхности. Но Броуд-Пик – исключение. Он постоянно обдуваем ветрами, снега здесь меньше, трещин немного, и они хорошо заметны.

Однако, несмотря на планы, я даже не увидел гору. Ничто не предвещало беды, мы шли вместе с группой носильщиков и альпинистов, которые собирались взойти на разные горы региона: К2, Гашербрум I и Гашербрум II, а некоторые, как я, намеревались подняться на Броуд-Пик.

Оставив позади последний населенный пункт, деревню Асколе, мы двинулись в сторону восьмитысячников. Носильщиков было около сотни. На второй день пути предстояло пересечь вброд горный поток.

Один из носильщиков, переходя реку, поскользнулся и, чтобы спастись, сбросил груз и смог целым и невредимым добраться до берега. Как оказалось впоследствии, именно этот пакистанец нес все мои вещи. Я лишился не только альпинистского снаряжения, но и теплой одежды, которая понадобилась тем же вечером. В итоге пришлось провести ночь, свернувшись калачиком в палатке и укутавшись в единственную теплую кофту. На следующий день я позвонил по спутниковому телефону агенту и сообщил, что вынужден вернуться.

Организацией экспедиции занималось итальянское агентство, оказавшееся крайне отзывчивым. Собеседник на другом конце провода сказал, что им очень жаль, что восхождение сорвалось из-за непредвиденных обстоятельств, и что они готовы компенсировать расходы на следующую экспедицию по моему выбору. Я сообщил, что в конце лета собираюсь снова отправиться в Гималаи, и мне посоветовали рассмотреть вопрос участия в экспедиции, которая планировала взойти на Эверест с севера, то есть из Тибета.

Так, выбираясь из Каракорума в единственных брюках и ботинках, я обдумывал, как через несколько месяцев отправлюсь на Эверест.

Вспоминая об этом происшествии, чувствую, что тогда, наверное, просто не пришло время отправляться в экспедицию после гибели Анатолия. Я находился в смешанных чувствах, а утерянный багаж, видимо, стал знаком судьбы, не позволившим мне в одиночку идти на Броуд-Пик.

Следующая экспедиция на Эверест тоже пошла не совсем по плану. На гору отправилась команда Sector No limits итальянской марки часов, которая специализировалась на спонсорстве экстремальных видов спорта. В состав команды входили три французских альпиниста и сноубордиста Джером Руби, Деде Рэм и Сам Богу, сильный альпинист из Тренто Серджо Мартини, итальянец Диего Казанова, испанка по имени Махесус Лагорей и сумасшедший американец Крейг Калоника, тот самый, который будто бы видел йети и о котором я уже рассказывал в книге «Эверест».

Несмотря на навыки и опыт всех участников команды, мы не смогли подняться выше восьми километров. Той осенью погодные условия на Эвересте были неплохими, но обильные снегопады за несколько недель до нашего прибытия в разы увеличили риск схода лавин, и когда мы добрались до отметки 8 тысяч метров, то буквально почувствовали, насколько нестабилен снежный покров.

Мы держались вместе, поочередно лидировали, тропя по глубокому снегу, и постоянно обсуждали свои ощущения, поскольку чувствовали, что в любой момент склон может поехать. В какой-то момент все сошлись на том, что становится слишком опасно и что до вершины получится добраться, только если поставить на карту жизнь. Было решено уходить с горы.

Так закончились первые двенадцать месяцев жизни без Анатолия. Целый год, отмеченный попыткой взойти на Броуд-Пик, которая по факту даже не началась, и восхождением на Эверест, которое завершилось в 848 метрах от вершины. И все же нельзя назвать этот год неудачным.

Я все еще пытался справиться с потерей друга, и горы меня спасли. И эти экспедиции были не для того, чтобы забыться. Напротив, цель была совсем другая – я хотел отметить нашу с Анатолием дружбу, обретенное в горах счастье и почтить его память. Попытки восхождения, а также новые встречи, новое окружение – все это помогло преодолеть и принять случившееся зимой 1997 года.

С 1992 года я иногда проводил по несколько экспедиций в год. Однако после попытки восхождения на Эверест в 1998-ом стало понятно, что мне нужны не столько горы, сколько дружба с Анатолием. Я все еще в нем нуждался, но более не было возможности поговорить по телефону, отправиться вместе на тренировку или в горы. Требовался иной способ ощутить его присутствие.

Я много размышлял и наконец понял, что стоит побывать на родине Анатолия. Захотелось узнать горы его страны, друзей, увидеть квартиру, в которой он жил и на которую потратил все сбережения.

И тогда созрела мысль, которую мы обсуждали с Анатолием, говоря о возможных совместных восхождениях: стать «Снежным барсом». Что означает этот титул? Он присваивался в советское время альпинистам, которые сумели взойти на семитысячники СССР. Речь идет о горах Памира и Тянь-Шаня.

«Снежный барс» сродни награде за достижения, признанию спортивных и альпинистских заслуг в восхождении на эти вершины, а они в некоторых аспектах по сложности не уступают восьмитысячникам. Как правило, у альпинистов на получение этого титула уходили годы. Анатолий хотел попробовать взойти на все пять семитысячников за сезон, как можно быстрее добираясь от одной горы к другой. Мы обсуждали это за несколько дней до трагедии на Аннапурне, и вот в 1999 году я решил попробовать.

Эта история заслуживает отдельной книги (и скорей всего, я ее напишу), так что здесь не стоит сильно вдаваться в подробности. Скажу лишь, что экспедиция послужила началом многих моих последующих проектов.

Но прежде всего я получил возможность найти ответы на вопросы, которыми задавался относительно Анатолия, его жизни, влияния советского альпинизма на его спортивное мышление. Одним словом, экспедиция оказалась невероятным сочетанием альпинизма, культуры, истории и антропологии. Она позволила близко познакомиться с советским альпинизмом, понять правила и традиции, превратившие его в уникальное мировое явление.

Этот проект также дал возможность попасть в горы Марио Курнису (он родился в 1936 году и не слишком известен среди альпинистов, по крайней мере, моего поколения)[10]. Мысль пригласить в команду пожилого альпиниста может показаться сумасшествием, но одна из вещей, которым я научился у Анатолия и у моего отца, – почтение к предшественникам, как к людям, так и к их достижениям.

К сожалению, такое мышление чуждо западной ментальности. Особенно сейчас, двадцать лет спустя после той экспедиции, культура уважения к предшественникам, знание истории, признание заслуг почти сошли на нет. Многие нынешние альпинисты рассказывают о своих достижениях и даже не предполагают, что уже кто-то побывал на горе до них или воплотил их идею двадцать или тридцать лет назад.

Пригласив в экспедицию Курниса, я продемонстрировал, что разделяю систему ценностей, которая не перечеркивает прошлое, а уважает его и считает фундаментом для реализации великих восхождений в настоящем.

Помимо Марио я планировал пригласить еще двух молодых людей из Спортивного клуба армии (СКА) Алма-Аты, в котором состоял Анатолий. Это была своего рода спортивная секция для альпинистов, финансируемая правительством Казахстана, но созданная еще в советское время. Члены клуба получали возможность не просто тренироваться в горах, но заниматься альпинизмом на профессиональном уровне. В СКА также входили спортсмены других, в том числе олимпийских, видов спорта.

Стоило дать возможность кому-нибудь из этих парней начать карьеру в горах, выйти за рамки обыденной жизни. То есть хотелось дать возможность появиться новому Анатолию. Мне повезло подружиться с ним, а лучшим способом отплатить за столь щедрый дар могло стать появление нового альпиниста экстра-класса.

С этой мыслью я пришел к Ринату Хайбуллину. Ринат много ходил в горы с Букреевым, с ним вместе мы занимались поисками тела Анатолия на Аннапурне через год после трагедии. Хайбуллин был владельцем агентства «Азия Туризм», специализирующегося на организации походов, поездок, экспедиций и всего, что с этим связано: обустройством базовых лагерей, наймом гидов, организацией логистики и оформлением необходимых документов. Но я не только попросил его организовать экспедицию «Снежный барс». Ринат прекрасно знал структуру и персоналии СКА, и я доверил ему выбор двух участников. Мы договорились, что как только станут известны имена парней, я оплачу их участие в экспедиции, обеспечу необходимой экипировкой, и они разделят со мной и Курнисом все радости и тяготы экспедиции, будучи ее полноценными участниками. Так началась карьера Дениса Урубко и Андрея Молотова.

Хайбуллин подошел к моей просьбе более чем ответственно и организовал в СКА целую серию соревнований по скоростным восхождениям, технике альпинизма, оказанию первой медицинской помощи и т. д. Победителем этих долгих и трудных отборочных соревнований стал Урубко, Молотов занял второе место.

Когда мы впервые встретились, Ринат сообщил, что предупредил молодых людей о том, что им следует относиться с большим пиететом к Курнису и ко мне, поскольку я – друг Букреева. Возможно, я пользовался незаслуженной славой на постсоветском пространстве и особенно в Казахстане. То, что я ходил в одной связке с Анатолием, автоматически вознесло меня в ранг великих альпинистов, и все считали, что раз Анатолий сделал такой выбор, значит, считал меня равным.

И Денис, и Андрей знали английский плохо. Андрей общался чуть лучше Дениса, но по характеру был застенчив и говорил мало. Денис мог выдавить из себя несколько слов и сразу готов был встать по стойке «смирно». Видно было, что ребята приучены к муштре и военной дисциплине, поэтому одной из важнейших задач стало избавление от такого поведения. В экспедиции нужны не подчиненные, а равноправные участники и друзья. Более подробно об этой истории я расскажу в другой книге. Здесь отмечу лишь, что это была одна из самых лучших экспедиций в моей жизни.

В итоге заявленная цель – получить титул «Снежного барса» – была достигнута, правда, только Андреем и Денисом. Курнис взошел «лишь» на три вершины, что является подвигом в его возрасте, а я поднялся на четыре.

Сначала мы за четыре дня взошли на Пик Ленина, после чего решили отправиться на Пик Корженевской, затем на Пик Коммунизма, затем на Хан-Тенгри и, наконец, на Пик Победы. На Победе мне пришлось остановиться на высоте около 6 тысяч метров вследствие проблем с кишечником, полученных из-за собственной глупости.

Сразу после восхождения на Хан-Тенгри мне так хотелось пить, что вместо того, чтобы вскипятить воду и заварить чай, как это обычно делалось, я вдоволь напился ледниковой воды. Вскоре появились первые признаки дизентерии, и довольно быстро я настолько обессилел, что на 6 тысячах стало понятно, что, если идти дальше, последуют серьезные неприятности. Денис и Андрей продолжили подъем и успешно взошли на вершину. На все пять пиков ушло сорок два дня[11].

Я был несказанно рад их успеху. Не только потому, что смог реализовать нашу с Анатолием мечту, но и потому, что нашел нового партнера по восхождениям: Дениса Урубко.

Андрей как-то сказал, что его привлекает более спокойная жизнь. Он ощутил в себе религиозное призвание такой силы, что вскоре полностью изменил жизнь и стал священником. Уже в нашу экспедицию он взял с собой Библию, и они постоянно ругались с Денисом, который был атеистом не просто на словах, но и на деле, и как настоящий хулиган всегда был готов пустить в ход кулаки: полная противоположность Андрею, человеку молчаливому и тихому[12].

Из экспедиции я вернулся не только с новым напарником. Это был удивительный опыт, давший ответы на многие вопросы, которые хотелось задать Анатолию. Ответы я получил благодаря знавшим его людям и погружению в мир, в котором вырос мой друг.

А еще «охота за „Снежным барсом“» подтвердила, что я правильно поступил, не бросив альпинизм. И даже та трагедия была не ошибкой, наоборот: ведь горы подарили мне Анатолия, и мне повезло работать с ним почти два года и многому у него научиться. Эти знания останутся со мной навсегда.

Спустя два года после его ухода я наконец-то понял очевидное: Анатолий стал настоящим подарком судьбы.

Благодаря моей относительной известности в средствах массовой информации (с которыми я всегда сотрудничал) Запад постепенно начал узнавать про альпинизм восточного блока. Думаю, могу поставить себе в заслугу, что проложил путь к встрече этих двух миров. Разумеется, я не был первым, кто побывал в странах бывшего СССР и ходил в горы с альпинистами из этих государств, но мало кто до меня рассказывал об экспедициях, уделяя достаточно внимания этим людям и культуре спорта в их странах.

После встречи с Анатолием и трагедии 1997 года, а также после содействия профессиональной карьере Дениса Урубко, я начал активно использовать СМИ, спонсоров и журналистов, чтобы рассказать об этих профессионалах и об альпинистском сообществе, в котором они выросли. После экспедиции «Снежный барс» восточный альпинизм стал не просто вехой в истории, а моей реальностью. Благодаря Анатолию я приобщился к этому миру и его альпинистам и впоследствии ходил в горы с некоторыми из них.

Факт, что Симоне Моро часто идет на восхождение вместе с советскими и постсоветскими альпинистами, стал почти клише. Но на то есть веская причина. Я ощущаю значительно большее сходство с выходцами из бывших советских республик, нежели с восходителями Запада. Первые на восхождениях, по крайней мере, те из них, с кем доводилось ходить в связке, никогда не жаловались и не говорили: «Я устал!» или «Я голоден!», «Зачем я на это подписался?», «Сколько нам еще?», «Я скучаю по любимой!», «Я замерз!». Подобные жалобы я часто слышал из уст даже самых известных западных альпинистов и иногда вполне заслуженно, но тем не менее факт остается фактом: альпинисты Востока, с которыми все эти годы довелось работать в горах, понимали, на что идут и куда идут.

Для меня важно, чтобы напарником являлся профессионал со схожим образом мыслей, поскольку я ставлю цели сложные не только с технической, но и с психической точки зрения. Те же зимние восхождения – серьезное испытание для психики даже для самых сильных альпинистов. Человек может просто не выдержать пребывания неделями напролет в сложнейших условиях, когда крайне важно не терять мотивацию, даже если провел два месяца в палатке на склоне и не можешь подняться выше из-за плохой погоды.

Истина заключается в том, что взгляды и подход Анатолия, Дениса (а также Валерия Бабанова, с которым мы восходили на Лхоцзе в 1997 году, это еще один мой друг и прекрасный альпинист) очень близки моим. Ничего не поделаешь, мне проще находить общий язык с людьми с восточным менталитетом.

Кстати, неслучайно зимние экспедиции на восьмитысячники начали проводить альпинисты восточного блока, а именно поляки. Так что нельзя исключать, что у моих предков или, если копать глубже, в наших ДНК есть много общего.

Еще одной причиной для такого необычного сближения с Востоком явились перемены, произошедшие в западном альпинизме. Я воспитывался совсем в других традициях. Сегодня западные альпинисты, безусловно, развитые и совершенные с точки зрения техники (многие из них сильнее меня), концентрируются исключительно на физической выносливости, забывая про упорство, стойкость и способность переносить страдания – качества, свойственные восточным альпинистам.

Разумеется, не стоит обобщать. Есть исключения и на Западе. Но при планировании очередной экспедиции мне необходима уверенность в том, что найду общий язык с партнерами по связке, и я, как правило, выбираю в спутники альпинистов с Востока.

Так что появление нового друга – Дениса Урубко не было неожиданностью. Правда, в отличие от наших отношений с Букреевым, с Урубко мы поменялись ролями. Мы с Анатолием прекрасно дополняли друг друга, но он был для меня старшим братом и учителем как в плане опыта, так и по возрасту. С Денисом все стало с точностью до наоборот. Я и старше, и опытнее, потому что у меня было больше времени развить альпинистские навыки и гораздо больше возможностей для путешествий.

Когда мы познакомились, Денис был практически бездомным. Он уехал из России в призывном возрасте, потому что хотел стать альпинистом в СКА в Казахстане, в Алма-Ате. Несмотря на то что в теории после распада СССР проходить военную службу в другой стране было невозможно, Денису чудесным образом удалось стать военнослужащим армии Казахстана. Но поскольку он не был гражданином страны, во время службы он единственный не возвращался домой, а жил в каморке в казарме. Комнатка, которую ему предоставили в распоряжение, изначально была кладовкой.

Выбирая Дениса в партнеры, я знал, что он сильный парень. Он блестяще доказал это в ходе экспедиции «Снежный Барс». Но было очевидно, что Урубко – один из беднейших военных казахстанской армии. И я осознавал, что значит обучить его тому, о чем он только читал в книгах. Ему приходилось пробиваться самостоятельно, это подразумевало, что я буду его учить не только альпинизму, но и возьму на себя некую воспитательную функцию.

Денис был недоверчивым и даже довольно угрюмым. Поначалу, когда я пытался общаться на понятном ему английском, то выстраивал обучение на личном примере, ведя себя так, чтобы слов не требовалось и чтобы он все видел сам.

Несмотря на то что я целиком оплачивал наши экспедиции и способствовал становлению карьеры Дениса, это было совсем не в тягость, потому что мы занимались настоящим альпинизмом.

Первое приключение Урубко за пределами Европы состоялось в 2000 году, год спустя после «Снежного Барса», когда мы вместе взошли на Эверест. Для Дениса это был первый опыт восхождения в Гималаях, и весьма серьезный, учитывая, что мы поднялись на высочайшую вершину без кислорода. С тех пор наша дружба лишь становилась крепче, росло и взаимное уважение.

Стоит подчеркнуть, что уважение, которое проявлял ко мне Денис, никогда не было продиктовано правилами приличия: не таков его характер. Денис всегда очень прямолинеен. Это одна из характеристик, которые мне очень нравятся в альпинистах Востока: у них не бывает фальшивой вежливости. Тех, кто не привык к такому обращению или не знает об этой особенности, такой способ взаимодействия и искреннее поведение может шокировать. Эти люди похожи на удар молотка: сухие, точные и резкие. И вам либо комфортно с ними, либо, если вы из тех, кто предпочитает шелк и сливки, берите в партнеры альпинистов Запада.

Через год после Эвереста мы спланировали еще одну совместную экспедицию: подъем на пик Мраморная Стена, самый северный шеститысячник Центральной Азии. Эта вершина высотой 6400 метров стала моим первым опытом зимнего восхождения после трагедии 1997 года. Разумеется, я отправился на гору с восточными альпинистами без западных коллег. Я был единственным человеком с Запада в этой экспедиции, большинство участников которой представляли СКА Алма-Аты.

В итоге лишь трое из нас добрались до вершины: Денис Урубко, Максут Жумаев (который впоследствии взошел на все четырнадцать восьмитысячников) и я. Все это время члены команды присматривались ко мне. Я был напарником Букреева, и они хотели понять, что же такого во мне особенного, почему он выбрал меня. И то, что мы с двумя ребятами из экспедиции добрались до вершины быстро и легко, дало ответы на многие вопросы и позволило заслужить их уважение.

После этой экспедиции я вернулся к зимним восхождениям, которые начались в Аконкагуа в 1993 году, продолжились трагедией на Аннапурне в 1997-ом. Но теперь я точно знал, что третье восхождение, которое мы совершили с Денисом на Мраморную Стену, не будет последней попыткой подъема зимой.

Получив опыт первых совместных восхождений, я понял, что Денису нужно помочь научиться общаться со СМИ и со спонсорами. Нужно понимать, что тогда в странах бывшего СССР спортсмены редко работали со спонсорами. Конечно, существовали компании, которые всегда работали с альпинистами, но, как правило, их поддержка ограничивалась предоставлением снаряжения, да и то его выдавали чаще всей группе, а не индивидууму.

Чтобы стать профессиональным альпинистом, Денису требовалось научиться находить спонсоров и выстраивать с ними отношения. Было бы неправильно продолжать полностью оплачивать все наши экспедиции. Денис должен был развиваться самостоятельно. Для этого у него имелись необходимые задатки, и я был уверен, что серьезные компании в него поверят.

Поэтому в 2001 году я рассказал об Урубко Франко Ачербису, президенту компании Acerbis S.p.a.

Ачербис, который как раз незадолго до этого стал моим спонсором, – предприниматель из Бергамо и, в частности, дистрибьютор марки «Scott USA», торгующей велосипедами, очками, одеждой и аксессуарами для мотоциклистов. Его компания создавалась как производитель и поставщик пластиковых деталей для мотоциклов и одежды для мотоциклистов. Но Франко Ачербис никогда не ограничивался предпринимательством, это страстный любитель приключений, организовавший немало соревнований для мотоциклистов по всему свету от «Ралли Фараонов» до «Ралли Инков», сам он участвовал в ралли «Париж – Дакар».

Он всегда испытывал особые чувства к тем, кто превратил страсть к приключениям в профессию, и его компания часто поддерживала не только покупателей его продукции, но и тех, кто никакого отношения к мотоспорту не имел. Он находил людей, которые разделяли его жизненную философию делать все с душой и со страстью. А поскольку Ачербис очень любит горы и прекрасно разбирается в альпинизме, хотя никогда им не занимался, мы, что называется, нашли друг друга. Не только потому, что мы оба из Бергамо, но и потому, что в моем подходе к альпинизму он видел те самые душу и страсть, столь важные для него.

Так начались наши деловые отношения. Почти сразу стало понятно, что Франко нетипичный предприниматель: он очень привязывался к людям. Я рассказал ему о Денисе, чувствуя, что из этого может родиться дружба. Когда они познакомились, Франко сразу заметил у Дениса ту же страсть, что видел во мне, и, можно сказать, автоматически начал оказывать Денису финансовую поддержку. Так Урубко наконец-то стал спортсменом, у которого появился свой спонсор. Позже они стали настолько близкими друзьями, что теперь Франко для Дениса почти как отец. Ачербис всегда живо интересовался не только альпинистской деятельностью Дениса, но и его личной жизнью, и продолжает это делать по сей день.

Вместе с Ачербисом на Дениса сделали ставку еще два моих спонсора – Camp и La Sportiva. И их доверие было полностью оправдано как результатами наших совместных экспедиций, так и самостоятельными восхождениями Урубко. Но самое большое удовлетворение я испытал от компании The North Face – одного из моих наиважнейших партнеров, которая, последовав моей рекомендации, тоже решила взять Дениса под опеку.

В итоге четыре спонсора сделали Урубко амбассадором, помогая ему существенно снизить расходы на восхождения. Он не мог в это поверить. Какой-то иностранец, взявшийся из ниоткуда, приехал в Казахстан, выбрал его для совместной экспедиции «Снежный барс» и сделал своим напарником. Но без Анатолия Букреева ничего этого не случилось бы: без нашей с ним встречи и моего чувства долга перед ним, назовем это так, Дениса Урубко, каким мы его знаем сегодня, не было бы.

Наши с Денисом совместные восхождения были нацелены на достижение серьезных результатов. В 2001 году после штурма Мраморной Стены я решил, что стоит вернуться к идее траверса Эверест – Лхоцзе, который мы пытались сделать с Анатолием в 1997-ом. Я чувствовал, что готов осуществить задуманное, и рядом был надежный товарищ.

Однако, несмотря на нашу прекрасную физическую форму и идеальные погодные условия, я прервал экспедицию, чтобы спасти юношу, сорвавшегося на спуске с Лхоцзе. Речь идет о наделавшем много шума падении Тома Мурcа. И я горжусь своим поступком.

Когда мы установили лагерь на 8 тысячах метров на Лхоцзе и готовились отправиться на вершину, чтобы завершить первую часть траверса, ко мне обратился за помощью товарищ Мурcа. Я пошел туда один, попросив Дениса оставаться в лагере, чтобы быть на связи. Мы договорились, что, если Мурc окажется жив, я свяжусь с Денисом и объясню ему, где и как нас искать, либо сразу попрошу вызвать помощь. Но Денису тоже не пришлось ночевать в палатке. Он отправился помогать известной польской альпинистке Анне Червиньской. Так что эта экспедиция увенчалась моральным успехом.

Я чудом смог спасти Мурса, отправившись на его поиски без кислорода после того, как мы с Денисом поднялись с 6400 до 8000 метров. Когда удалось наконец найти его, уже в сумерках, без кошек, раненого и окровавленного, я буквально на себе смог дотащить его до своей палатки, уложил в спальник и провел всю ночь, растирая его. На следующий день с помощью шерпов мы смогли организовать его спуск.

Денису удалось сэкономить силы во время спасения Червиньской, он поднимался к ней по провешенным перилам, и спускались они по ним же, но все мои силы ушли на спасение Мурса. Поэтому на следующий день я сказал Денису, чтобы он шел на вершину Лхоцзе один. Если бы я отправился с ним, то вряд ли бы спустился. Я не жалею о сделанном выборе. Медаль «За заслуги перед Отечеством», которую вручил мне в 2003 году президент Италии Карло Чампи за это спасение, подтверждает, что все было сделано правильно[13].

Еще одна из таких ценностей – предварительная заявка о новом проекте, его целях и собственных ожиданиях. Это, на мой взгляд, проявление уважения по отношению к международному альпинистскому сообществу. Часто бывает так, что спортсмены втайне отправляются в экспедицию, чтобы потом во всех подробностях поведать миру о своем свершении в случае успеха. Стремление быть тише воды и ниже травы было и до сих пор остается гарантией, что в случае неудачи о ней никто не узнает.

Мне такая скрытность кажется абсурдной, поскольку в спорте поражение и неудача – обычное дело. Победы случаются гораздо реже, и я никогда не испытывал проблем с тем, чтобы признать, что не всех заявленных целей удалось достичь. Поэтому прерванный траверс не стал трагедией, я спокойно продолжил заниматься своим делом.

В 2002 году, почти три года спустя после первой встречи, мы с Денисом впервые сделали перерыв в совместных походах. Урубко к тому времени стал независимым альпинистом как с финансовой точки зрения, так и благодаря накопленному опыту. Я многому его научил, и в тот год он сосредоточил свои силы на командном восхождении на Канченджангу и затем на Шиша-Пангму в рамках казахстанского проекта, целью которого стал подъем на все четырнадцать восьмитысячников Земли.

Я не люблю командный альпинизм, но для Дениса это была первая возможность поучаствовать в экспедиции, финансовую и логистическую поддержку которой оказывало государство и где он мог продемонстрировать соотечественникам, что имеет навыки и задатки великого альпиниста. Кроме того, когда власти Казахстана объявили о проекте, его участниками стали спортсмены СКА Алма-Аты, и Денис с учетом его военного прошлого просто не смог отказаться. Все, чему я учил Урубко, воспитало в нем независимость и приучило самостоятельно принимать решения, но здесь помогло несильно. Более того, он поплатился за это, и тут я чувствую себя отчасти виноватым.

В любом случае выбор Дениса понятен – благодаря казахстанскому проекту он начал осуществлять мечту о восхождении на все восьмитысячники.

Весной того же года я решил подняться на две горы, на Чо-Ойю и на Эверест с тибетской стороны. Идея заключалась в том, чтобы совершить два совершенно разных восхождения.

Чо-Ойю высотой 8201 метр, также как и Эверест, находится на границе Китая и Непала, сюда я планировал взойти с физически сильными напарниками в альпийском стиле. На Эверест хотел отправиться с Марио Курнисом, с которым мы в 1999 году «охотились» за «Снежным барсом».

Альпийский стиль на Чо-Ойю, или Богиню бирюзы, как переводится это название, означает отказ от промежуточных лагерей и долгого ожидания погодных условий, однако я не претендовал на то, чтобы ставить рекорды любой ценой. В команду я позвал тех, кто разделяет мою философию: Франко Николини, Мирко Медзанотте и Омара Опранди, – трех чемпионов по ски-альпинизму и горному бегу, специализировавшихся именно на скоростных восхождениях.

С нами отправились в путь их друзья, которые хотели попробовать взойти в своем темпе и присоединились к нам для удобства логистики и ради хорошей компании. Это были братья Види, Сандро и Ферруччо, горные гиды из Мадонны ди Кампильо, и мой напарник на втором этапе пути – Марио Курнис. Марио сразу сообщил, что восходить на Чо-Ойю не будет, лишь акклиматизируется на горе. Его совершенно не интересовал подъем на эту вершину, так как единственной целью на 2002 год он поставил себе Эверест.

Идея пригласить Курниса возникла потому, что я знал историю Марио. Он уже пытался взойти на Эверест в 1973 году в составе национальной итальянской экспедиции и оказался самым сильным из ее участников. Будучи опытным альпинистом, он помогал в обустройстве высотных лагерей и в общей подготовке к восхождению. Экспедиция была большой, одних только носильщиков наняли более тысячи. Кроме того, нужды альпинистов обслуживали два военных вертолета, которые в разобранном виде привезли в Катманду на борту грузового самолета. Вертолеты доставляли в базовый лагерь продукты, снаряжение и другие необходимые вещи.

Это восхождение казалось попыткой повторить в хорошем смысле итальянскую экспедицию 1954 года на К2 под руководством Ардито Дезио. Но двадцать лет спустя во главе команды стоял не Дезио, а человек по имени Гвидо Монзино, который, хотя и использовал тоже национальный мотив, но до Дезио не дотягивал. Характер и финансы у Гвидо были как у звезды, а Курнис единственный из всей команды был совершенно не расположен преклоняться перед начальником экспедиции. Короче говоря, не целовал ему задницу.

Все участники превозносили Монзино, не осмеливаясь критиковать его решения, и лишь Курнис сказал Гвидо в лицо, что тот не видит дальше своего носа и не понимает, что все вокруг преклоняются перед ним исключительно из вежливости. Разумеется, это замечание привело Монзино в ярость, и он устроил так, чтобы Курнис остался без вершины. Он отправил наверх всех участников команды, поставив Курниса в конец очереди, и сообщил, что экспедиция завершена, до того как Марио успел совершить восхождение.

Эта история в свое время произвела на меня сильное впечатление, поэтому, как только представилась возможность, я позвонил Курнису и сказал:

– Марио, я отправляюсь на Эверест. Хочешь со мной?

Ответ не заставил ждать:

– Когда выезжаем?

Так, в свои шестьдесят шесть Марио Курнис, уже три десятилетия не прекращавший думать о высочайшей горе, стал участником эверестской экспедиции. Из двух восхождений, возможно, благодаря участию Курниса гораздо большую огласку получило восхождение на Эверест, чем на Чо-Ойю.

На Эверест мы поднялись втроем: я, Марио и Анг Мингма – шерпа, помогавший Марио. На последнем этапе восхождения у Курниса начались проблемы с кислородным аппаратом. К нашему с шерпой удивлению, Марио не запаниковал и не отправился вниз, желая спастись, а, оценив ситуацию, собрался с силами и нашел в себе смелость продолжить подъем без искусственного кислорода. И добрался до вершины. В таком-то возрасте!

Слава богу, нам удалось исправить регулятор подачи кислорода, поэтому спуск прошел гладко.

Гораздо меньшей сенсацией стал подъем на Чо-Ойю в альпийском стиле, до вершины из всей команды добрались лишь я, Франко Николини и Мирко Медзанотте. Омару Опранди пришлось развернуться еще внизу из-за начавшегося отека мозга, случившегося, вероятно, по причине плохой акклиматизации или вследствие того, что он слишком быстро попал из Катманду в базовый лагерь.

Это общая черта у сильных альпинистов. Похоже, самые выносливые восходители оказываются в случае нехватки кислорода самыми уязвимыми. Это кажется странным, но чем лучше физическая форма, тем медленней нужно подниматься, давая себе время привыкнуть к высоте. Короче говоря, лучшие спортсмены – те, кто наилучшим образом усваивает кислород, однако при его нехватке им нужно больше времени на акклиматизацию, чтобы организм успел нормально отреагировать на изменения окружающей среды. Омар, скажем так, ошибся в расчетах. Такие ошибки случаются с сильными спортсменами, не обязательно восходителями, но и лыжниками и так далее.

В общем, с Николини и Медзанотте мы добрались до вершины Чо-Ойю в рекордно короткие сроки, чего никто не ожидал, поскольку несколько раз приходилось останавливаться из-за ветра и плохой погоды. На восхождение ушло всего десять с половиной часов. Мирко и Франко добрались до вершины первыми. В какой-то момент на высоте 7800 метров я остановился на отдых, так как тоже страдал от недостатка акклиматизации, и отстал от спутников, однако затем догнал их. На вершине мы оказались с разницей где-то минут в двадцать.

Мы поднимались очень стабильно, сделав небольшой привал на пути от базового лагеря к лагерю II, затем отправились к вершине. Читая это описание, можно подумать, что это несложно. Но на сегодняшний день очень немногие экспедиции показали лучшее время.

Подъем на Чо-Ойю не только помог подготовиться к восхождению на Эверест с Марио Курнисом, которое состоялось спустя две недели, но стало еще одним доказательством того, насколько мне нравится и как легко даются скоростные восхождения, уже однажды опробованные на Лхоцзе.

Несмотря на то что сегодня меня называют «зимним» альпинистом и сильным скалолазом, я сделал немало скоростных восхождений. Может, я не так много о них рассказывал, но эти восхождения – важная часть моего становления: тринадцатичасовой подъем на Аконкагуа зимой 1993 года (первое и единственное скоростное восхождение на эту гору), семнадцатичасовое бескислородное восхождение на Лхоцзе в 1997-ом, двадцатичетырехчасовое – с Адриано Греко – на Фицрой в 1997 году и, наконец, десять с половиной часов на Чо-Ойю. Об этих показателях не стоит забывать, хотя, конечно, речь не идет о том, чтобы любой ценой побить рекорд скорости.

После Эвереста и Чо-Ойю в 2002 году я лишь укрепился в желании продолжать совершать восхождения по принципу «как», а не «что». Коллекционировать самые высокие вершины или заниматься только одной разновидностью альпинизма неинтересно. Одно время я сосредоточился на зимних восхождениях, но при этом не бросил скоростные восхождения или восхождения с большим уровнем сложности, также меня интересуют первопроходы. Вот почему основным принципом является «как». На этом принципе я построил альпинистскую карьеру и продолжаю делать это по сей день. Успех – не главное.

Следующий, 2003 год тоже оказался плодотворным. Я вновь отправился в путь, руководствуясь правилом «как», чтобы освоить еще одну разновидность альпинизма.

В 2003 год спустя после дубля Чо-Ойю – Эверест я решил поднять планку и совершить три восхождения подряд и выступить в качестве организатора большой экспедиции.

Идея заключалась в том, чтобы поехать в Пакистан и взойти на три восьмитысячника один за другим. В моем представлении можно было начать с Нанга-Парбат, проложив новый маршрут, затем совершить скоростное восхождение на Броуд-Пик и, наконец, добраться до вершины К2.

Изначально планировалась легкая экспедиция с небольшим количеством участников, но по мере подготовки все больше друзей проявляли интерес, а оставлять за бортом никого не хотелось. Также в целях уменьшения расходов стоило сделать исключение из правила и организовать большую экспедицию. Я пошел на риск, потому что хорошо знал участников и был уверен, что разногласий не возникнет. 22 мая 2003 года мы отбыли из Италии.

Состав получился интернациональным. Изначально планировавшийся костяк состоял из меня, Иньяки Очоа, Франко Николини, Мирко Медзанотте, Альберто Мальяно, Оскара Гогорцы (он еще и журналист по совместительству), Эда Вистурса – американца, планировавшего взойти на все четырнадцать восьмитысячников, и моей девушки Барбары Цвергер. Кроме того, к нам присоединилась группа альпинистов из Казахстана под руководством Ерванда Ильинского. Как я упоминал выше, речь шла о команде казахстанцев. В нее входили два моих напарника по восхождению на Мраморную Стену зимой 2001-го: Максут Жумаев и Денис Урубко. И хотя для казахстанцев понятие «команда» было важнее целей индивидуума, мы с Денисом еще до отъезда договорились, что, как только они доберутся до базового лагеря Нанга-Парбат, я попрошу Ильинского разрешить Денису пройти со мной новый маршрут.

Планировалось, что компанию также составит Жан-Кристоф Лафай, известный французский альпинист, который находился в Непале и собирался совершить соло-восхождение на Дхаулагири. Кроме того, в базовом лагере мы встретили еще одну группу восходителей, которая составила нам компанию и в которую входила Герлинде Кальтенбруннер, известная австрийская альпинистка, которая впоследствии поднялась на все четырнадцать восьмитысячников без кислорода.

Прежде всего, надо сказать, что казахстанцы в отличие от остальных провели пятинедельную подготовку в барокамере, в которой имитируется высота восьми километров. Это далеко не новшество. В альпинизме барокамеры используются довольно давно.

Первые тренировки в гипобарических камерах провели англичане в 1930-е годы. Часто этот метод использовался для подготовки национальных экспедиций, потому что позволял медикам изучать физиологические изменения, происходящие в организме на большой высоте. Таким образом в 1980 году тренировалась организованная Итальянским альпинистским клубом Бергамо экспедиция на Нанга-Парбат, а также известный французский альпинист Патрик Беро, взошедший в 1988 году на Шиша-Пангму. Можно привести еще десятки примеров.

Это не допинг для достижения лучших результатов, а возможность защититься от возможных патологий, таких как отек мозга. К тому же имитация высоты позволяет уменьшить количество ночевок на большой высоте на горе и неизбежного загрязнения окружающей среды. По сути, это все равно что напиться не из источника, а принести воду с собой и пить дома. Я никогда не отказывался от тренировок в барокамере, потому что в ней воспроизводятся естественные условия, и могу утверждать, что альпинист, тренирующийся так, не имеет преимуществ, кроме временны х, в сравнении с теми, кто адаптируется к большой высоте непосредственно в горах.

Сегодня вошло в моду использовать слово «допинг» где и как попало, причем часто говорящий не разбирается в теме. Сейчас все сваливают в одну кучу. Все боятся испортить спорт технологиями, поэтому не удивлюсь, если скоро станут считать допингом и палатку, и кошки, и солнечные очки, и энергетические батончики. Так недолго скатиться в пропасть. Но я всегда предпочитал разговорам дело, поэтому держусь подальше от подобных дискуссий. А казахстанцев привел в пример лишь для того, чтобы лучше объяснить, что было дальше.

Также стоит отметить, что, когда казахстанцы добрались до базового лагеря через несколько дней после нас, к моему большому удивлению, Ильинский отказался отпустить Дениса на новый маршрут на Нанга-Парбат. А больше никто из присутствующих в базовом лагере не хотел сделать первопрохождение.

Мы начали процесс акклиматизации, челноча вверх-вниз на классическом маршруте Кинсхофера, перенося снаряжение и провешивая веревочные перила. На этом маршруте на высоте около 6 тысяч метров есть перманентно обработанный участок – лестницы и перила, оставшиеся от предыдущих экспедиций, которые постоянно обновляются благодаря новым восходителям.

На этом этапе было видно, что казахстанцы быстрее и сильнее за счет подготовки в барокамере, но они зато выполнили основной объем подготовительных работ. Однако Герлинде Кальтенбруннер поразила всех, отказавшись от помощи, и вместе со мной, Иньяки Очоа и другими альпинистами самостоятельно подняла свое снаряжение и вдобавок обработала один из ключевых участков маршрута на высоте около 7 тысяч метров на глазах изумленного Урубко и его партнеров по команде.

Каждый раз на спуске в базовый лагерь на отдых я разглядывал участок склона левее маршрута Кинсхофера и вскоре наметил подходящий путь для первопрохождения.

Я не из тех, кто быстро сдается, поэтому, улучив момент, вновь обратился к Ильинскому насчет Дениса, но он был непреклонен. Ерванд объяснил, что национальный интерес и способ организации и финансирования экспедиции не допускал отклонений от плана и сольных восхождений. Тогда я решил сделать ставку на Жана-Кристофа Лафая и, как только он появится в лагере, предложить ему попробовать сделать первопроход.

Во время одного из акклиматизационных выходов, когда мы собрались переночевать на высоте 7 тысяч метров, а затем спуститься в базовый лагерь, случилось еще одно происшествие: Оскару Гогорце стало плохо. Это произошло во втором лагере, и после оказания первой помощи стало понятно, что требуется эвакуация, которую мы с Иньяки Очоа взяли на себя. Гогорцу надо было срочно спускать, поскольку у него появились признаки отека легких и мозга.

Первостепенной задачей было спасти товарища, но это оказалось непросто. Мы устали, наступил вечер, стемнело, а лагерь находился на труднодоступном участке склона. Пришлось спускать Оскара на страховке по почти отвесной стене. На это ушло много времени и сил, и, кроме того, мы не смогли как следует акклиматизироваться. Зато доставили Оскара в базовый лагерь, где он получил надлежащее лечение и пришел в себя.

Через два дня на базу вернулись остальные участники, которые провели ночь на высоте 7000 метров, тем самым завершив подготовку к восхождению.

Тогда же в лагере появился Жан-Кристоф Лафай, который пришел в компании носильщика, доставившего его вещи. Лафай, как упоминалось ранее, две недели назад побывал на вершине Дхаулагири и был не только в отличной физической форме, но и успел восстановиться после восхождения. Я сразу предложил ему попробовать вместе пройти на вершину Нанга-Парбат по новому маршруту. Идею изложил не с глазу на глаз, а в присутствии других участников. К моей радости, он согласился, возможно, потому что приехал к Нанга с намерением попробовать что-то новое. Не исключено, что Жан-Кристоф тоже подумывал о новом маршруте, но тут я его опередил, поскольку изначально планировал идти с Денисом Урубко.

Вновь подчеркиваю свое первенство, потому что, к сожалению, историю часто любят переписывать, пренебрегая правдой. Например, супруга Лафайя позднее стала утверждать, что это была идея ее мужа и что это я напросился к нему в напарники, а он был вынужден согласиться. Однако имеется достаточно свидетельств, в том числе в интернете, подтверждающих мою версию событий и оставляющих за мной первенство этой затеи, достаточно сравнить даты. Но к этой ситуации я еще вернусь.

Почти сразу же после спасения Гогорцы Жан-Кристоф сказал, что получил по спутниковой связи прогноз от синоптиков, где сообщалось, что в ближайшие несколько дней продержится хорошая погода. Это был наиболее удачный момент для попытки. Но я прекрасно понимал, что еще не готов, потому что пропустил последний этап акклиматизации.

Однако Жан-Кристоф убедил не медлить, и мы решили выступать 19 июня. Хорошая погода – важный фактор, поскольку возвращение могло оказаться проблематичным. Новый маршрут не являлся полностью автономным: первые примерно два километра он проходит по неосвоенному участку стены, затем, на высоте около 7100 метров, соединяется с маршрутом Кинсхофера, по которому шли все остальные.

Прежде чем мы отправились в путь, я впервые услышал имя Карла Габла, австрийского метеоролога, который известен как гуру прогнозов погоды в горах. Его контакты дали мне Герлинде Кальтенбруннер и Роберт Гассер из Трентино-Альто-Адидже, который ходил с ним в экспедиции. Тогда я не предполагал, что знакомство с Габлом станет одним из важнейших на ближайшие двадцать лет и что у нас с ним сложатся не только профессиональные отношения, но и настоящая дружба.

17 июня казахстанцы взошли на вершину Нанга-Парбат и довольные вернулись в базовый лагерь. На следующий день пошел снег, и наше приключение, запланированное на утро 19 июня, казалось, придется отменить, хотя мы с Лафаем надеялись, что погода наладится.

Надо сказать, что лавины на Нанга-Парбат – настоящий кошмар. Склоны этой горы – одни из самых высоких в мире, и размер лавин просто невероятен. И сходят они долго даже по гималайским меркам. Увидев лавину, можно залезть в палатку, взять камеру, выбраться назад, настроить объектив и начать снимать, а лавина не пройдет и половины склона.

19 июня наше желание исполнилось – погода наладилась, и можно было отправляться в путь. Мы планировали добраться до лагеря I на маршруте Кинсхофера (4700 метров), а затем взять влево и пересечь кулуар, который ведет к стене Кинсхофера. Кулуар представлял большую опасность, вверху него находится гигантский серак, готовый обрушиться в любой момент.

По сути, в нижней части кулуар походит на своего рода воронку, куда в случае обвала или лавины летят снег и куски льда, сметающие все на своем пути. Чтобы свести риск к минимуму, мы решили начать подъем в ночь на 20 июня – в темное время суток температура понижается и вероятность подвижек льда на склоне значительно меньше.

Выйдя из базового лагеря, мы через пару часов добрались до лагеря I, который на тот момент использовался как склад снаряжения, прошли вверх еще сотню метров, пока не оказались на правой стороне кулуара. Предстояло не только пересечь кулуар и трещину между стеной и ледником, но и продолжать идти под самой стеной, пока не доберемся до начала ребра. Мы рассчитывали попасть туда с первыми лучами солнца, важно, чтобы было достаточно светло и чтобы получилось определить место, откуда лучше начать восхождение. Так что, немного передохнув, мы сказали друг другу: «Ну, вперед!»

Кулуар пересекали почти бегом, двигались в кошках, освещая налобными фонариками участок в несколько метров прямо перед собой. Мыслей никаких, лишь сосредоточенность на том, чтобы не терять скорость. Ну и удача не помешала бы. Потому что любой кусок, отколовшийся от серака, прилетел бы по нам.

Все прошло отлично, и через несколько минут мы оказались на другой стороне кулуара. Сердце колотилось, легкие с шумом прокачивали воздух. Это был по сути марш-бросок на высоте почти пяти километров, зато теперь мы оказались в безопасности. Дальше стали подниматься медленнее, держась края ледника, прилегающего к скале, и тут начало светать. Все шло замечательно, расчетное время полностью совпадало с фактическим. Наконец мы добрались до намеченной точки, откуда планировалось проложить новый маршрут. Там находился еще один небольшой кулуар, который, как мы и предполагали, вывел к ребру, по которому предстояло пройти. Оказавшись на ребре, мы взглянули вверх, и стало понятно, что путь будет хоть и непростым, зато безопасным – в случае лавины или обвала камни, лед и снег пойдут не по центру, а справа или слева от нас.

Добравшись до стены, стали подниматься не в связке. Да, мы отправились на восхождение вдвоем и по очереди лидировали, прокладывая путь, но каждый нес ответственность сам за себя: сорвись один из нас, другой бы его просто не удержал на таком склоне.

Стена в этом месте была огромной, но свет фонариков давал возможность сконцентрироваться на небольшом участке поверхности впереди в поисках места, куда поставить руку или ногу. Несмотря на сложность, мы нашли верную линию и поднялись без единой ошибки.

Темнота на этом девственном участке склона рассеивалась, и с первыми лучами солнца наступило какое-то умиротворение: вокруг царила полная тишина. Теперь наконец мы не были ограничены светом фонарей, рассмотрели всю стену и поняли, в какую сторону лучше двигаться.

Через несколько часов, когда совсем рассвело, мы вышли на участок, где снег чередовался со льдом и скалой, и, не сговариваясь, связались. Подъем стал заметно труднее и техничней, но в связке мы прошли только микстовые участки, а так поднимались самостоятельно, сосредоточенно и быстро в надежде засветло пройти два километра склона. Силы старались понапрасну не расходовать, так как новый маршрут вел не на вершину Нанга-Парбат, а смыкался с маршрутом Кинсхофера. То есть после завершения первопрохода предстояло еще идти к вершине. В Гималаях много маршрутов, не доходящих до высшей точки. В Альпах такие пути называются вариациями.

Когда технически сложная часть маршрута осталась позади, мы столкнулись с проблемой передвижения по подтаявшему снегу. На этом отрезке внезапный сход лавины исключался, однако это означало, что свежий снег скапливался на уже слежавшейся подложке.

С каждым шагом мы проваливались почти по колено, сил уходило гораздо больше, а скорость заметно упала. Но выбора не было. Мы продолжали сменять друг друга и продвигались наверх. В результате к вечеру пролезли почти до конца ребра, но после заката на небе появились облака, не предвещавшие ничего хорошего, и мы решили стать лагерем на 6800 метрах. Сейчас важнее всего было не рисковать на рыхлом снеге. Чем выше мы забирались, тем более пологим и вместе с тем более опасным становился склон. После установки палатки можно было оценить сделанное за день: подъем начался из базового лагеря на высоте около 4 тысяч метров, сейчас мы находились на отметке 6800, из которых 1800 метров пройдено по новому маршруту.

На отдыхе обсудили план на следующий день. Мы собирались добраться до верхней части нашей стены и выйти на маршрут Кинсхофера рядом с лагерем III, возможно, переночевать там, затем дойти до лагеря IV и оттуда уже отправиться на вершину.

План даже не пришлось обсуждать, потому что наши с Лафаем точки зрения совпадали. Технические навыки у нас были примерно на одном уровне, скорость лазания тоже, и мы понимали друг друга без слов. По крайней мере, так думал я, поэтому не исключал, что в будущем удастся сделать еще не одно восхождение в связке.

Ночь прошла спокойно. Мы хорошо выспались, успели восстановить силы и на следующий день, 21 июня, как и задумали, рано утром продолжили подъем по новому маршруту до высоты 7100 метров, откуда стал виден уже лагерь III, к которому по классическому маршруту шел Эд Вистурс.

Но вскоре я почувствовал, что двигаюсь все медленнее и приходится прикладывать все больше усилий. Это произошло не только потому, что с каждым шагом снега на склоне становилось больше – стал сказываться недостаток акклиматизации. Меня беспокоила мысль, что до последнего лагеря оставалось еще 600 вертикальных метров, а до вершины – 1400. Однако я был уверен в своей способности стойко переносить трудности и страдания и благодаря накопленному опыту оценить, когда стоит выкладываться, а когда нет. Моя усталость не сказалась на скорости нашей связки, я нормально продолжал выполнять необходимый объем работы и когда лидировал, и когда шел вторым. Около полудня мы вышли на маршрут Кинсхофера в районе третьего лагеря.

Добравшись до лагеря, мы с Жаном-Кристофом поглядели друг на друга и пожали руки. Новый маршрут назвали «Том и Мартина» в честь сына Жана-Кристофа и моей старшей дочери.

Первое, что бросилось в глаза в лагере – оранжевая палатка Эда Вистурса, которого мы радостно приветствовали. Стоило провести ночь здесь, для меня это была отличная возможность восстановить силы.

На следующий день погода держалась хорошая, и мы втроем отправились к четвертому лагерю на 7400 метров. К сожалению, даже несмотря на ночной отдых, я вскоре почувствовал, что ноги не идут. Спасение Оскара Гогорцы и пропущенный этап акклиматизации давали о себе знать. И было ясно, что товарищи чувствовали себя совсем иначе. Я держался до отметки 7200 метров, но потом понял, что трачу все больше сил, чтобы не отставать от Вистурса и Лафая, и что дальше будет только хуже, тем более что послезавтра предстояло идти на вершину. Если продолжить подъем, не получится восстановиться, более того, состояние будет лишь ухудшаться. Поэтому я решил вернуться в базовый лагерь, чтобы не мешать и не доставлять неудобства партнерам.

На спуске меня одолевали смешанные чувства: удовлетворение от прохождения нового маршрута и горечь, что не добрался с друзьями до вершины. Странное сочетание разочарования и удовлетворения. 23 июня, когда Жан-Кристоф и Эд добрались до высшей точки Нанга-Парбат, меня утешала мысль, что, получив нормальную акклиматизацию, смогу подняться в одиночку.

К сожалению, в этот раз я не взошел на Нанга. Погода стала портиться, к тому же большинство членов экспедиции (казахстанцы, Вистурс, Лафай, Очоа) побывали на вершине, и заставлять их ждать было бы неправильно – стоило отправиться к Броуд-Пику.

Это ощущение одновременно удовлетворения и неудовлетворенности, которое я испытал, спускаясь с горы, появляется всякий раз при воспоминании об экспедиции 2003 года.

Мы ушли с Нанга и двинулись в сторону Броуд-Пика, и я надеялся, что с надлежащей акклиматизацией мой «мотор» заработает в полную силу.

Не скрою, во мне всегда был силен дух соревнования. Не считаю альпинизм занятием, где стоит соревноваться, но мне всегда сложно смириться с обстоятельствами, когда не удается полностью реализовать потенциал из-за недостаточной акклиматизации или неблагоприятных погодных условий.

Я много тренируюсь, и физиологические параметры, которые всегда проверяю перед каждой экспедицией, говорили о том, что я в прекрасной форме.

И на Броуд-Пике действительно все было иначе. На этот раз я выложился на все сто, совершив скоростное восхождение на великолепные 8047 метров.

От Нанга-Парбат в сторону Броуд-Пика мы ехали на джипах по Каракорумскому шоссе – знаменитой и весьма опасной дороге, петляющей по горным ущельям Северного Пакистана. В пути провели день и под вечер прибыли в городок Скарду, где разместились в роскошном по пакистанским меркам отеле «Шангри-ла». Отель расположен на берегу искусственного озера и состоит из множества шале, в которых селят постояльцев. Гостиница принадлежит бывшему генералу, но, откровенно говоря, я не предполагал, что в Пакистане можно найти жилье такого уровня. Летними днями в Скарду довольно тепло, так что после мороза и снегов Нанга-Парбат первое, что мы сделали – отправились купаться. В нашем распоряжении были весельные лодки, и мы наслаждались возможностью и покататься, и поплавать. После двухдневного отдыха мы отбыли в Асколе, последнюю деревню, куда можно доехать на машине. Оттуда пять дней шли пешком, пока не добрались до базового лагеря Броуд-Пика на высоте 4800 метров.

Путь вдоль ледника Балторо поистине великолепен. Он проходит среди горных массивов, поражающих красотой, по пути мы любовались Башнями Транго и Сияющей горой – так переводится с языка балти название Гашербрум. Семь вершин, из которых состоит эта горная гряда, примыкающая к Броуд-Пику, видны вместе с пиком Машербрум рядом с Конкордией, где тропа разделяется: один путь ведет к Гашербруму, другой заканчивается у подножия К2.

По сравнению с Непалом этот маршрут куда более дикий. Здесь нет ни гестхаусов, ни лавок, ни туалетов – ничего, поэтому каждый вечер нужно разбивать лагерь, а наутро все собирать и идти дальше. Нас сопровождал огромный отряд носильщиков, которые несли еще и вещи других экспедиций.

И вот наконец мы добрались до подножия Броуд-Пика. Мне не терпелось сразу же отправиться наверх. Я хорошо отдохнул после Нанга и находился в прекрасной форме. Оставалось дождаться погодного окна.

Мы прошли немного наверх, чтобы посмотреть, что ждет впереди, и установить палатки для второго лагеря. Даже если совершать скоростное восхождение, нужно место, где можно отдохнуть, попить и поесть. Мы знали, что до вершины Броуд-Пика в этот сезон еще никто не добрался, поэтому все придется делать самим: прокладывать путь и провешивать перила.

После подъема наверх для запуска «мотора» и подготовки промежуточных лагерей первыми на штурм из базового лагеря 13 июля отправились Жан-Кристоф Лафай и Эд Вистурс. Они добрались до лагеря II в тот же день, на следующий – до третьего лагеря на высоте 7100 метров и, наконец, 15 июля в 10.45 стояли на вершине Броуд-Пика.

В этот же день, когда они успешно взошли, точнее, в 22.25 14 июля, мы с Иньяки Очоа вышли из базового лагеря при свете налобных фонарей, намереваясь восходить без остановок.

Почти в полной тишине мы пересекли ледник. Если днем здесь слышен шум талой воды, то ночью все замерзает и звуков почти нет. Слышался лишь скрежет кошек на твердом льду.

Мы старались держать хороший темп, но не переутомиться. Пришлось хорошо потрудиться несколько часов, зато мы добрались до лагеря II довольно быстро.

Мой аэробный «мотор» работал прекрасно, и в первые часы 15 июля мы уже сидели в палатке и растапливали лед, чтобы сделать чай, отдохнуть, подкрепиться, привести себя в порядок и отправиться дальше. На подъеме выдерживали ритм и считали количество шагов, потому что знали, что по мере подъема их число будет уменьшаться. На больших высотах не существует постоянной скорости: это может быть пятьдесят шагов подряд без отдыха до высоты 6500 метров, выше они превратятся в сорок, потом в тридцать, двадцать, десять, пока цикл не дойдет до пяти шагов на высоте более восьми километров.

Главное здесь – сохранять постоянство как в количестве шагов, так и в затраченном на отдых времени. Только так альпинист может рассчитать, успеет ли вовремя добраться до вершины и спуститься засветло. Надо правильно распределить нагрузку и определить время прохода контрольных точек.

Чем выше мы с Иньяки взбирались, тем глубже становился снег. Поднялся ветер, и следы, оставленные нашими предшественниками, были едва заметны, а где-то их и вовсе замело. По большей части нам приходилось заново прокладывать путь там, где уже прошли Эд и Жан-Кристоф. Долгое время мы с Иньяки чередовались, но, преодолев семитысячную отметку, я заметил, что Иньяки стал отставать, постепенно расстояние между нами увеличивалось. Мы преодолели почти два километра по вертикали от базового лагеря и продолжали идти вверх. В какой-то момент я продолжил подъем в одиночку, но часто оборачивался посмотреть на товарища и, убедившись в том, что он стабильно и спокойно поднимается, двигался дальше.

На большой высоте очень важно постоянно следить как за собой, так и за партнерами, так можно вовремя заметить проблему и своевременно принять верное решение или помочь тому, кто с тобой в связке.

Когда я добрался до отметки 7800 метров, слева открылся вид на центральную вершину, которую первым прошел Ежи Кукучка, а справа виднелась предвершина Броуд-Пика, которую многие альпинисты путают (или делают вид, что путают) с главной вершиной. Вообще предвершина даже не выглядит как высшая точка, поскольку речь идет об отроге, от которого начинается длинный гребень, ведущий к настоящей вершине.

Я не очень хорошо запомнил отрезок пути с высоты 7800 метров до предвершины, поскольку полностью сосредоточился на шагах, постоянно их считая. Счет вел не от нуля до десяти, а, наоборот, обращая внимание на то, сколько шагов делаю, прежде чем остановиться. Отдохнуть удавалось довольно быстро, это говорило о том, что я в хорошей форме.

С предвершины открылся сказочный вид – отсюда видна вершина, до нее по вертикали осталось всего десять метров, но путь занимает не менее часа.

Отсюда я также разглядел Жана-Кристофа и Эда, которые вышли более чем за сутки до нас и все еще шли вверх. Мы их догнали. Иньяки уже поднимался ко мне, а значит, у него было достаточно сил, чтобы совершить восхождение без остановки.

Ровно в одиннадцать утра, через четверть часа после того, как Эд Вистурс и Жан-Кристоф Лафай добрались до верха, я тоже оказался на вершине Броуд-Пика. Это был миг великого освобождения и радости.

Сделал фотографии вкруговую, чтобы засвидетельствовать, что побывал на главной вершине. В это время подошел Иньяки.

Мы крепко обнялись. Иньяки стал мне почти как брат, и именно в эту экспедицию он познакомил меня с молодым и многообещающим баскским альпинистом по имени Алекс Чикон, который отправился с ним в Каракорум. Спустя тринадцать лет мы с Алексом совершим первое в истории зимнее восхождение на Нанга-Парбат.

На спуске самое сложное – не терять концентрацию и помнить, что большинство несчастных случаев происходят именно на пути вниз, когда ослабевает внимание и убывают силы. Восхождение с Иньяки стало чем-то вроде высотного марафона, в ходе которого мы почти не ели, а пили, лишь когда немного отдыхали во втором лагере двумя километрами ниже. Поэтому усталость давала о себе знать. Кроме того, я не спешил идти вниз, чтобы не выпускать Иньяки из поля зрения и убедиться, что он без проблем доберется до вершины и начнет спуск. Я добрел до предвершины и принялся фотографировать, чтобы запечатлеть пройденный маршрут. Убедившись, что Иньяки спускается, я тоже направился вниз и ближе к вечеру добрался до третьего лагеря.

Изнемогая от жажды, я забрался в палатку, оставленную казахстанцами, и стал растапливать лед для приготовления питья. Иньяки пришел где-то через час, и поскольку мы оба были без сил после скоростного подъема, то решили заночевать.

Из-за этого мы не сразу узнали о приключениях Лафая и Вистурса. Жан-Кристоф на спуске почувствовал первые признаки горной болезни. Еще когда мы встретились на вершине, я обратил внимание на то, что он казался вымотанным. Он тяжело дышал и разительно отличался от себя самого на Нанга-Парбат. Я спросил, нормально ли он себя чувствует, но Лафай ответил, что все хорошо, затем поздравил меня с восхождением, и на этом наша беседа закончилась.

На спуске он двигался все медленнее и наконец сообщил Вистурсу о плохом самочувствии. Также он рассказал о своем состоянии жене Кате, ждавшей его в базовом лагере, по рации. Для Лафая это был третий восьмитысячник после Дхаулагири и Нанга-Парбат, видимо, усталость и длительное пребывание на большой высоте лишили его сил.

Он хотел было остановиться и отдохнуть, но и Катя, и Эд стали настаивать на спуске, потому что симптомы горной болезни заметно прогрессировали и шансы на спасение таяли с каждой минутой. Лафай послушал совета и начал спускаться уже из последних сил. К счастью, они встретили Дениса Урубко, который намеревался подняться к нам с Иньяки и остаться на ночь. Увидев состояние Жана-Кристофа, Денис понял, что Вистурс может не справиться, поэтому прервал восхождение и помог товарищам (Урубко взошел на Броуд-Пик со второй попытки 18 июля).

В тот день Барбара, которая тогда еще была только моей девушкой, дошла до лагеря II, она хотела попробовать восхождение соло, но, услышав сверху крики Дениса: «Барбариска, Барбариска», поняла, что что-то случилось. Она тут же начала растапливать снег, чтобы сделать горячий чай, и вскоре увидела Урубко вместе с Вистурсом и обессиленным Лафаем. Они уложили Жана-Кристофа в палатку, и Денис почти насильно сделал ему укол. Немного отдохнув, они продолжили спуск. Барбара, узнав, что мы с Иньяки тоже спускаемся, осталась ждать нас.

На следующий день мы с Иньяки довольно быстро пришли во второй лагерь, и пока Барбара рассказывала о происшествии с Жаном-Кристофом, я за какие-то секунды осушил бутылку кока-колы. Я уговорил Барбару не идти одной на вершину, потому что она осталась бы на горе в полном одиночестве, и она согласилась.

Тем временем Жан-Кристоф наконец добрался до базового лагеря. На подступах ему помогали наш повар Дидар Али и Амин, работавший сирдаром. Для Жана-Кристофа и его жены тут же вызвали вертолет, который доставил их в ближайшую больницу.

Восхождение на Броуд-Пик меньше чем за сутки доставило большое удовлетворение еще и потому, что мне по-прежнему было досадно от неудачи на Нанга-Парбат. Но самое неприятное, что в дальнейшем при любом упоминании нового маршрута имя моей дочери опускалось, хотя мы с Жаном-Кристофом шли вдвоем и скрепили наш успех рукопожатием. Это были первые намеки на то, что произошло дальше и что тянется по сей день. Жена Лафая (которая приехала в лагерь только к началу экспедиции на Броуд-Пик) решила не только оспаривать право первооткрывателя, но заявила, что поскольку я не добрался до вершины, то не имею права давать название маршруту, поэтому новый путь должен быть назван только «Том», а не «Том и Мартина». Мы с Лафаем договорились назвать его двойным именем, поэтому такие нападки застали меня врасплох. Но жена Жана-Кристофа отвечала за рекламу и была настроена убедить всех, что заслуга открытия нового маршрута принадлежит исключительно ее супругу. Я больше не буду обсуждать здесь то, что имеет мало отношения к альпинизму. Но правда заключается в том, что зачастую, когда кто-то сует нос в чужие дела, это плохо заканчивается.

Так или иначе, после нового маршрута на Нанга-Парбат подъем на Броуд-Пик стал очередным скоростным восхождением и показал, что я все делаю правильно. В разных горах – от Анд до Тибета я осуществил немало восхождений в альпийском стиле и без искусственного кислорода (за исключением Эвереста в 2000-м и в 2002-м). И на сей раз я остался верен выбранному стилю и благодаря помощи моих спутников и предшественников на этой горе смог выполнить задуманное, как планировал.

К2 высотой 8611 метров должна была стать венцом этого проекта, нашей третьей и заключительной вершиной, но все пошло не так, как хотелось. Мы решили не переносить базовый лагерь к подножию К2, а отправиться на восхождение из базового лагеря Броуд-Пика. После долгих уговоров Ильинский наконец согласился отпустить Дениса Урубко.

Мы сформировали две связки: в одной были я, Урубко и Очоа. В другой – Максут Жумаев, Василий Пивцов и Дмитрий Чумаков. Мы дошли до высоты 7300 метров на К2 и заночевали. Однако утром я получил прогноз Карла Габла, обещавшего резкое ухудшение погоды, и стало понятно, что упорство может стоить жизни. Поэтому решил спускаться. Денис с товарищами захотели рискнуть, но не смогли пройти отметку 8300 метров из-за начавшейся бури.

В этом году никто из нас не поднялся на К2. Зато все вернулись домой целые и невредимые и с осознанием того, что выложились полностью.

Год спустя после восхождения на Нанга-Парбат и Броуд-Пик желание быть первопроходцем, выбирая новые цели, прокладывая новые маршруты, лишь окрепло: мне было это просто необходимо. Неожиданные споры вокруг нового маршрута на Нанга стали своеобразной пощечиной, поэтому я решил, что в 2004 году займусь горами пониже, с которыми у меня пока складывались прекрасные взаимоотношения. Воспоминания об экспедиции «За „Снежным барсом“» занимали особое место в сердце благодаря ее символическому значению после гибели Анатолия и обретенным на этих горах друзьям. Удовольствие от восхождения на четыре высочайших горы бывшего СССР за тридцать восемь дней подтолкнуло меня вновь обратить внимание на семитысячники.

И хотелось отправиться в экспедицию с проверенными друзьями, у которых нет родственников, готовых нарушить все договоренности и обернуть все в свою пользу, как это случилось с Лафаем.

Идея вскоре оформилась: взойти на нетронутую семитысячную вершину или хотя бы сделать первопрохождение вместе с друзьями. Я запланировал экспедицию на весну 2004-го. Выбор пал на гору Кали-Химал, известную также как Барунцзе Северная (7066 метров), расположенную в районе Кхумбу в Непале.

Я давно восхищался этой горой во время разных походов в Кхумбу и акклиматизационных восхождений на Айленд-Пик (6165 метров), на вершине которого даже довелось ночевать и откуда открывается поистине великолепный вид.

Северную стену Барунцзе видят многие, точнее, почти все, кто идет к Эвересту, поскольку она отлично просматривается из деревень Дингбоче и Чукхунг. Казалось странным, что на нее до сих пор никто не поднялся.

Как только определилась цель, стоило выяснить, действительно ли вершина не тронута. Благодаря помощи мисс Элизабет Хоули, журналистке, летописцу гималайских восхождений, жившей в Непале, я узнал, что попытки восхождения предпринимались. В 1983 году голландская экспедиция во главе с Йоcтом Уббинком поднялась на вершину в альпийском стиле, но шла не по стене, а по гребню с севера. Пройти стену безуспешно пробовали французы весной и американцы осенью 1980 года.

Выходило, что северная стена Барунцзе не тронута, хотя по ней не раз пытались подняться. Не пройденная гора или стена вовсе не значит, что она скрыта за другими пиками или никто о ней не знает. Не видят лишь те, кто не хочет видеть, или те, кто незнаком с историей альпинизма, а еще те, кто равнодушен к окружающему.

Я решил не ограничиваться только Барунцзе Северной, но снова пойти на Аннапурну, конечно, при условии хорошего самочувствия. Спустя семь лет после трагедии, в которой я потерял Анатолия и сам едва не погиб, хотелось вновь попробовать взойти на эту вершину. Я не испытывал никакой ненависти к горе, хотя и пережил на ней самый ужасный момент в жизни. Просто настало время туда вернуться.

Экспедиция 2004 года совпала с особым событием – с нашим с Барбарой медовым месяцем. Моя супруга работала учителем физкультуры, поэтому не могла поехать в Непал, так как сезон в непальских Гималаях – весна и осень, когда учеба в самом разгаре и пропустить уроки невозможно.

Мы решили пожениться 26 марта без помпы, почти тайно. На церемонии было от силы человек двадцать, исключительно родственники. Никому ничего не говоря, 28 марта мы вылетели в Непал. Свадебное путешествие получилось уникальным, потому что с нами поехали мои товарищи по восхождению: Бруно Тасси по прозвищу Маскировщик – мой учитель скалолазания, Денис Урубко, теперь уже постоянный партнер по восхождениям, и Борис Коршунов.

О Борисе можно написать целую книгу. Коршунов – аэрокосмический инженер, увлекавшийся альпинизмом. Он участвовал в исследовательских программах в Институте медико-биологических проблем, в ходе которых тестировали космонавтов. Кандидатов набирали в том числе из высотников, потому что они имеют привычку к работе в холоде и недостатке кислорода. Коршунов, начав заниматься альпинизмом, так и не смог бросить восхождения, став одним из самых сильных высотников Советского Союза.

И хотя его имя не очень известно, Борис[14] может похвастаться головокружительной альпинистской карьерой, которая среди прочего включает более двадцати восхождений на семитысячники Памира и Тянь-Шаня.

Впервые мы встретились с ним в экспедиции 1999 года «За „Снежным барсом“», Борису тогда исполнилось шестьдесят четыре, и он был крепким, как дуб. В 2004 году в свои шестьдесят девять Борис по-прежнему занимался восхождениями, и я пригласил его в экспедицию, потому что знал, что ему интересна Аннапурна.

В отличие от Коршунова для Маскировщика это была первая настоящая экспедиция в жизни. Конечно, Бруно побывал в Калифорнии в Йосемитской долине, но то была скорее туристическая поездка за пределы Европы, чем экспедиция. Мне было важно пригласить его на Барунцзе, потому что он недавно стал альпийским гидом. И, поскольку Маскировщик сильный скалолаз, хотелось, чтобы он попробовал силы в новых горах. Это был наилучший способ отблагодарить за все, чему он меня научил.

Добраться до подножия Барунцзе Северной можно за несколько дней похода по долине Кхумбу, но так как поездка совпала с медовым месяцем, мы решили сходить к базовому лагерю Эвереста. Маскировщик и Барбара никогда не были у подножия высочайшей горы, так что стоило немного отклониться от маршрута.

Мы попали в долину в начале сезона, когда все цвело и было видно, как природа набирает силы после долгих зимних холодов. Ранний приезд позволил избежать толп туристов, у которых этот маршрут очень популярен. Мы встречали лишь местных жителей и от души наслаждались путешествием. Словно в королевской ложе, мы могли насладиться тишиной и красотой гор, которые в отсутствие облаков казались будто написанными на небесном холсте.

Единственным шумом, который нарушал тишину и спокойствие долины, кроме горных потоков, набиравших силу во время таяния ледников, были звуки работы камнетесов. С помощью молотка и зубила они ухитряются высечь из скал идеально прямоугольные блоки, которые используются при постройке домов, ремонте троп и каменных оград.

Профессия каменщика – древнее ремесло, которое существует по сей день. Столь же древний и труд тех, кто ходит по окрестным склонам в поисках валунов или скальных обломков – материала для камнетесов. Такие камни часто погребены под слоем земли, поэтому их откапывают, очищают и по возможности разбивают на фрагменты помельче с помощью самых примитивных инструментов. Затем эти обломки люди переносят на своих спинах в деревню.

Также нам встречались погонщики яков, которые гонят стада по горным долинам, доставляя товары первой необходимости или то, что востребовано в пик туристического сезона. Яки звоном колокольчиков, привязанных к шее, заглушают песни носильщиков, которые переносят на спинах в плетеных корзинах сено или кизяк, используемый как топливо.

Словом, во время похода представилась уникальная возможность наблюдать за жизнью жителей Кхубму. Маскировщик был в восторге. Настроение у всех было отличное: мы больше походили на братьев, чем на участников экспедиции.

И я был безмерно счастлив. Не только по личным причинам (намекаю на Барбару), но и потому, что экспедиция родилась из желания поделиться опытом и цель у нас была у всех одна. После инцидента с Лафаем на Нанга-Парбат такое прекрасное начало 2004 года стало глотком свежего воздуха.

По долине мы следовали классическим маршрутом: одна ночевка в деревне Пхакдинг, вторая – в Намче-Базаре, где мы задержались еще на сутки для акклиматизации, затем – монастырь Тьянгбоче и, наконец, деревня Дингбоче, откуда просматривалась северная стена Барунцзе. Этот вид грел душу. Вершина была все равно что манящая к себе сирена. Дальше путь шел в сторону, в верхнюю часть долины. В Дингбоче, расположенной на высоте 4420 метров, мы решили забраться на небольшую вершину над деревней – и чтобы лучше акклиматизироваться, и потому что оттуда (я называю ее Нангкар Ри, «Ри» в переводе значит «вершина») хорошо видна стена, по которой мы собирались лезть. Надо сказать, что отсюда стена показалась очень сложной, увиденное заставило задуматься.

Пройдя деревню Лобуче, мы добрались до боковой долины, где находится самая высокая научная база в мире – обсерватория «Пирамида» (5050 метров). Ее построил итальянский Национальный научно-исследовательский центр совместно с правительством Непала. Здесь мы познакомились с Беппе Монти, который руководил обсерваторией. Неудивительно, что мы с Монти подружились, он произвел на всех прекрасное впечатление. Беппе оказался фанатом гор: неслучайно он сегодня управляет горным приютом Кардуччи в долине Джиральба на высоте 2297 метров в Доломитовых Альпах.

Покинув обсерваторию, мы отправились в деревню Горакшеп, откуда хорошо видна верхняя часть Эвереста. Для меня это не первый визит к самой высокой горе, но, несмотря на это, с эмоциями было справиться нелегко. Невероятно чистое небо и холодный воздух дали возможность насладиться поистине космической панорамой.

Встречные, должно быть, думали, что мы – обычные походники, потому что у нас с собой было совсем мало вещей. Мы собирались совершить восхождение в альпийском стиле. Поэтому, помимо Барбары, Бориса (которого интересовала исключительно Аннапурна) и трех официальных участников экспедиции – Дениса, Маскировщика и меня, с нами отправился всего один человек: повар по имени Церинг.

Этот поход изначально не задумывался как легкая прогулка, хотя, разумеется, я планировал показать Барбаре самые невероятные места на планете. Идея была в том, чтобы использовать маршрут по долине для акклиматизации. Например, подъем на Кала-Патар, или Черную скалу, высотой 5550 метров позволил подготовиться к преодолению первого участка стены, на штурм которой мы шли.

Когда мы направились в деревню Чукхунг, расположенную на высоте 4730 метров и состоящую из горстки домов, оживающих лишь в сезон, на последнем участке пути наша стена появилась во всей красе. Поначалу вид был частично скрыт Айленд-Пиком с одной стороны и безымянной горной грядой, не обозначенной на карте, с другой. Я смог узнать местное название этих гор, поговорив с пожилой шерпани из Чукхунга. Этот массив высотой около 6 км, который я заприметил как место для проведения дальнейшей акклиматизации, называется Канг Лемо.

8 апреля после ночевки в Чукхунге мы наконец-то добрались до нашей горы и разбили базовый лагерь на высоте 5100 на клочке чистой земли у подножия ледника, стекающего с северной стены Барунцзе. Лагерь находился прямо под главной вершиной Канг Лемо. Мы выбрали это место не только потому, что под рукой была вода, но и из-за ровной, почти без камней почвы в отличие от местности у подножия Барунцзе. Так сказать, компромисс между удобством и альпинистской стратегией.

В лагере установили четыре палатки: нашу с Барбарой, Дениса с Борисом, Маскировщика, а также палатку-кухню, и Церинг тут же принялся греть воду для обеда.

Барбара спустя сутки после прибытия в базовый лагерь отправилась назад, в Намче-Базар, и далее в Луклу, где расположен аэродром, преодолев за два дня путь, который обычно проходят за шесть. Затем она добралась до Катманду и улетела в Италию, потому что медовый месяц закончился и ей нужно было возвращаться к работе в школе.

В первые дни я изучал стену, эти 1750 метров вертикали. Вскоре мы поняли, что восхождение будет и дольше, и сложнее, поскольку намеченный маршрут шел зигзагообразно, предполагал долгие траверсы и непростые участки, которые позволяли избежать еще более технически сложных участков. Это была сложная ледовоскальная стена, кое-где с нависаниями. Местами стена блестела – верный признак того, что склон покрыт чистым льдом. Стало понятно, что придется применить все наши знания и умения.

9 апреля мы с Борисом Коршуновым поднялись немного наверх, чтобы найти место для передового базового лагеря. Пройдя по неровной и сложной морене до отметки 5350 метров, установили одну палатку, по сути, склад со снаряжением.

Не забывали мы и о поддержании физической формы. Когда позволяла погода, отправлялись в трекинговых ботинках побродить по склонам массива Канг Лемо. Удалось даже провести ночь на высоте 6000 метров.

Между делом мы изучали стену и маршрут. Наметить путь восхождения оказалось непросто. Мы спорили с Денисом, он хотел идти вверх по диретиссиме, наиболее логичной прямой линии к вершине. Идея была хорошей, но он не принимал во внимание, что в верхней части диретиссимы красовался огромный серак, поэтому подъем стал бы настоящей русской рулеткой. Риск обрушения таких сераков очень высок, и лезть вверх под дамокловым мечом – самоубийство. Поначалу я никак не мог переубедить Дениса, но вскоре он сам отказался от идеи, увидев, как по линии предполагаемого восхождения постоянно летели глыбы льда и сходили лавины.

Наконец мы поделились на двойки для работы на склоне – установки лагерей и провешивания перил. Я лез с Маскировщиком, а Денис – с Борисом (который не собирался идти до самого верха, но хотел помочь с обработкой маршрута). Однако эта задача оказалась куда сложнее, чем предполагалось. Мы с Маскировщиком обработали первый отрезок маршрута, добравшись до высоты 5650 метров, но столкнулись с большими трудностями. Я шел первым, и пришлось преодолевать участок отвесного ледового склона с нависаниями, затем пошла чистая скала, на которой я использовал технику драйтулинга.

После первых трехсот метров вперед отправились Денис с Борисом и обработали маршрут до отметки 5950 метров. Урубко поразили мастерство и выносливость Коршунова, который уже был далеко не юношей. Поначалу он часто спрашивал Бориса, хорошо ли тот себя чувствует, не устал ли, но ответ всегда слышал: «Не переживай. Нам еще нужно провесить несколько веревок».

Когда мы вернулись в базовый лагерь, стало окончательно ясно, что восхождение будет не прогулкой в парке. Теперь я понял, почему никто не лез здесь, хотя склон был у всех на виду, точнее, почему никому не удалось проложить тут маршрут, а те, кто пытался, уходили влево, чтобы избежать больших трудностей. Сменив Бориса с Денисом, мы полезли дальше, все время используя кошки и ледорубы. В конце дня смогли поставить палатку, где и заночевали. Это было настоящее орлиное гнездо на 5900 метрах – мы проработали ледорубами около двух часов, чтобы вырубить площадку под палатку, и все равно едва хватило места.

Мы были в самом начале склона, до штурма вершины было еще далеко, а уже пришлось столкнуться со сложностью уровня М6 и выше[15]. И хотя настрой у нас был боевой и работали мы как следует, сложность заключалась и в том, что северная стена почти все время находится в тени, здесь беспрестанно дует ледяной ветер, и нам было очень холодно.

Денис и Борис в свою очередь смогли перенести палатку выше, в более удачное место на отметке 6100 метров. Однако им пришлось провести на склоне трое суток, потому что началась буря. Для Бориса она стала серьезным психологическим испытанием. Когда ребята 24 апреля вернулись в базовый лагерь, он едва не плакал, рассказывая о пережитом напряжении: пока неистовствовала буря, они слышали, как по склону с грохотом летели глыбы льда и лавины, расслабиться не удавалось ни на минуту. К счастью, все обошлось, но мы решили изменить стратегию. С этого момента Коршунов оставался дежурить в базовом лагере (в конце концов он собирался идти на Аннапурну, а здесь и так сделал больше, чем планировалось), а мы с Денисом и Бруно решили подниматься сразу на вершину, как поймаем окно хорошей погоды.

Но мы не обработали и половины маршрута, поэтому оставались сомнения. По выходе из базового лагеря сначала ждал вертикальный участок, а потом очень опасный траверс, который исключал возможность возвращения этим же путем. Поэтому ничего не оставалось, как подниматься дальше, пока не выйдем на ребро. Это то, что в альпинизме называется «no way down» – назад дороги нет.

Всю последнюю неделю апреля держалась плохая погода, поэтому мы сходили в Чукхунг отдохнуть, но не забывали бродить по окрестностям, чтобы держать себя в форме и не растерять акклиматизацию. Мы переживали, потому после Барунцзе Северной нас ждала Аннапурна, а непогода «съедала» запасные дни, это время могло бы пригодиться на восьмитысячнике. Но наконец удачный момент для штурма настал.

30 апреля мы отправились наверх, надеясь добраться до вершины за раз (что в любом случае заняло бы несколько дней). Мы рассчитывали, что уложимся в трое суток, включая подъем и спуск. Но все пошло совсем не так.

Итак, мы с Бруно и Денисом добрались до передового базового лагеря, где и переночевали. Ночь провели в раздумьях и почти без сна – стена казалась «живой». Часто слышались грохот падающих ледяных глыб и камней и нарастающий шум ветра, похожий на взлетающий самолет. Помню, в каком страшном напряжении я был и сколько мыслей крутилось в голове. Сможем ли дойти до вершины? Если да, то как спускаться?

Хорошо, что мы заранее обработали часть маршрута, но впереди по-прежнему оставался большой перепад высот. А это уравнение со многими неизвестными. Кроме того, рюкзаки наши были слишком тяжелыми – пришлось взять все необходимое, чтобы провести трое суток на стене.

Разумеется, не только мы столкнулись с неожиданно плохой погодой: во всем регионе жизнь словно замерла, на тот момент в районе Кхумбу еще никому не удалось совершить ни одного восхождения.

1 мая мы добрались до основания стены с намерением подниматься быстро. Правда, сложный склон не позволял восходить с желаемой скоростью, но, по крайней мере, мы добрались до «орлиного гнезда» на 6100 метрах, показав хорошее время.

На подъеме возникли непредвиденные обстоятельства. Как-то Маскировщик, шедший в тот момент первым, встал, пытаясь преодолеть нависающий выступ. Репшнур, которым его молоток был связан со страховкой, застрял под острым выступом скалы, и вытащить его не получалось. Бруно не мог спуститься и освободить его, и, казалось, единственная альтернатива – совершить довольно опасный полет в надежде на страховку. Но Бруно пришла в голову гениальная идея. Он повис на одной руке, другой достал из кармана зажигалку и поднес ее к натянутому репшнуру. Через несколько секунд пламя прожгло веревку, позволив продолжить подъем.

Это была первая ночь, когда пришлось ночевать втроем в палатке на двоих. Маскировщик спал наполовину снаружи, свесив ноги. Он сам решил лечь ближе к выходу, потому что не мог отказаться от курения.

Чтобы не беспокоить нас дымом, он высовывал голову из палатки, застегивал молнию по самую шею и наслаждался сигаретой.

После крайне холодной ночи, когда палатку нещадно трепало порывами ветра, 2 мая мы вышли в точку, откуда начался отрезок пути, который получил название «Траверс для самоубийц».

Мы назвали его так не только из-за опасности, но и потому, что теперь точно стало понятно, что назад тут не спуститься. Отсюда был лишь один выход: продолжать восхождение.

Преодолев этот участок и проведя вторую ночь едва ли не друг на друге, мы отправились дальше. Третий день казался бесконечным. Подъем занял шестнадцать часов без перерыва, причем вышли еще затемно. Это были изнурительные часы восхождения по девственной стене, мы двигались либо в связке, выискивая наиболее оптимальный маршрут, или же поднимались все вместе, но без страховки. Очень важно было соблюдать дистанцию и вовремя сменять уставшего лидера.

Однако наши труды были вознаграждены: мы выбрались на ребро и около семи вечера поставили палатку на 6700 метрах. На сей раз места было чуть больше, зато площадка открыта всем ветрам. Наградой стали сумасшедшие виды – в лунном свете высились по соседству Макалу, Лхоцзе, Нупцзе и Ама-Даблам. Несколько огоньков в домах внизу, казавшиеся страшно далекими, все же давали ощущение спокойствия и уюта, несмотря на то что мы стали заложниками нашей мечты на огромной высоте.

До вершины по-прежнему было далеко – примерно четыреста метров, ветер дул невероятно сильный, и это была уже третья ночь на стене. Так что наши радужные планы – взойти и спуститься за три дня – не оправдались. Вдобавок подходили к концу запасы еды и газа для горелки, но мы были почти у цели, поэтому стоило поспать, а уже потом принимать какое-то решение.

На следующе утро, 4 мая, на небе не было ни облачка. И мы сошлись на том, что продолжим восхождение. Вышли рано – заканчивался не только провиант, но и физические силы были на пределе.

Предвершинный участок, по логике, не представлял сложности с технической точки зрения, и мы решили развязаться, чтобы каждый двигался со своей скоростью. Почти сразу же стало видно, что Бруно идет медленнее, может быть, из-за того, что он курил, а может, из-за разницы в тренировках. Маскировщик был скалолазом и не тренировался на выносливость столько, сколько мы с Денисом.

По мере подъема маршрут действительно становился проще, но в то же время сила ветра росла. Ближе к вершинному гребню скорость продвижения стала непостоянной: мы проходили двадцать – двадцать пять шагов, останавливались на минуту перевести дыхание, затем делали еще двадцать шагов и снова останавливались. Я уж не говорю о том, сколько раз приходилось вжиматься в склон и держаться с помощью ледоруба, потому что ветер грозил сорвать нас со стены. Уже потом выяснилось, что на Барунцзе порывы ветра могут достигать 35 метров в секунду, или 136 километров в час, – сумасшедшая скорость. Слава богу, что до вершины оставалось не так много. Но мы изрядно намучились.

Вскоре восхождение превратилось в борьбу с усталостью и холодом. Ветер дул буквально со всех сторон и отнимал тепло. А когда мы подобрались к вершине, уперлись в трещину. Сначала попытались обойти ее слева, но безрезультатно. Потом я попробовал пройти справа по краю гребня. Это оказался единственный возможный путь, чтобы преодолеть последние метров семьдесят, но теперь с одной стороны была пропасть глубиной в два километра.

Теперь серии шагов стали еще короче, и мы часто оборачивались проверить, все ли в порядке с Маскировщиком, который хоть и отставал, но продолжал подъем. Когда мы наконец добрались до вершины, сперва я, а потом Денис, то испытали то, что можно назвать чувством свободы. С высшей точки прекрасно просматривались Макалу, с верхней части которой ветер сдувал снег, Лхоцзе и Эверест. Внизу во всем великолепии простиралась долина Кхумбу, и, немного высунувшись вперед, мы смогли рассмотреть верхнюю часть стены, по которой только что поднимались. Следы на снегу уже исчезли – их смело ветром. Настала очередь подумать, сколько сил уйдет на спуск.

Пока я фотографировал и снимал видео, Бруно преодолел последний участок и присоединился к нам. 4 мая 2004 года примерно в одиннадцать утра мы все стояли на северной вершине Барунцзе, открыв новый маршрут по непройденной стене. И это был лучший способ отпраздновать день рождения Маскировщика, которому в этот день стукнуло сорок восемь. В своей первой высотной экспедиции Бруно Тасси добился заслуженного успеха.

Мы крепко обнялись с моим учителем, помню это так, словно было вчера. В эту минуту я чувствовал, что смог вернуть ему то, что он дал мне за годы совместных занятий. И я гордился тем, что Бруно доказал всем, что он универсальный альпинист, а не только скалолаз.

Но, как обычно, радость от вершины – лишь мимолетный эпизод, он продлился не более четверти часа. Стоило поторопиться еще и потому, что налетавшие порывы ветра были настолько сильными, что время от времени приходилось становиться на колени и держаться за воткнутый в снег ледоруб, чтобы не унесло с вершины.

Во время спуска к палатке, где провели предыдущую ночь, мы были крайне внимательны: сказывались усталость, голод и обезвоживание. Добравшись до палатки, решили остаться на ночевку, чтобы набраться сил, и сообщили по спутниковой связи в базовый лагерь об успехе (оказалось, это было первое успешное восхождение в тот сезон в непальских Гималаях). Позже мы узнали, что за нас волновались и, хоть и издалека, следили за восхождением, понимая, что невысокая скорость подъема обусловлена плохой погодой.

Мы решили добраться до точки, к которой поднимались снизу альпинисты, пытавшиеся штурмовать эту стену в 1980-е и уходившие в сторону, и уже оттуда бросить веревку. Но сначала надо было посчитать, хватит ли снаряжения на весь спуск. Проведя ревизию, мы добрались до намеченной точки склона на высоте около 6000 метров и начали спускаться дюльфером.

Поначалу было очень опасно, потому что мы перемещались по разрушенной породе. И каждый раз, когда веревка смещалась или кто-то из нас упирался в скалу, из-под ног улетали целые куски. Кто спускался первым и затем ждал товарищей, был в постоянной опасности оказаться под градом камней или чего-нибудь похуже. Шедшие следом старались спускаться левее или правее линии дюльфера. На последнем участке склон стал более пологим, по нему шли не в связке.

На возвращение к подножию стены на высоте 5420 метров ушел день, и лишь вечером в полном изнеможении мы осознали, какой проделали путь: более пятидесяти веревок на подъеме и двадцать на спуске между пятым и шестым уровнем сложности, М6+ на миксте и льду в 90 градусов.

Мы решили назвать этот маршрут «Чао, Патрик» в память о Патрике Беро – легенде спортивного скалолазания и нашем друге, который трагически погиб за несколько месяцев до этого во время восхождения в швейцарских Альпах[16].

Первым, кого мы встретили внизу, был Беппе Монти из обсерватории «Пирамида», он поднялся к нам по леднику и принес чай и немного еды – пожалуй, самое ценное, что можно было предложить на тот момент. Мы совершенно вымотались, потому что не просто спустились, но и сняли со стены все снаряжение, а рюкзаки и так казались неподъемными. Монти помог нести снаряжение, а недалеко от лагеря навстречу вышел Коршунов. И вот наконец-то мы отпраздновали это приключение прекрасным ужином, который приготовил Церинг, и отправились спать.

На следующий день свернули лагерь и спустились в деревню Чукхунг, где ранее, когда пережидали плохую погоду, подружились с владельцем гестхауса Лопсангом Шерпой. Это его мать, Пусанджи, рассказала о местном названии горного массива Канг Лемо.

Экспедиция на Барунцзе Северную завершилась. Мы оказались первыми, кто набрался смелости и прошел всю стену почти целиком (лишь на последнем участке пришлось выйти на ребро, чтобы добраться до вершины).

Но вскоре выяснилось кое-что интересное. Когда мы объявили об успешном восхождении, мне написал чешский альпинист Мартин Отта: «Поздравляю! Вы одолели стену! Но имейте в виду, мы уже были на этой вершине». Так я узнал, что помимо попыток, предпринятых в 1980-е годы, в 1994 году чешская экспедиция добралась до Барунцзе Северной, но другим путем, в обход опасной стены. Вернувшись в Катманду, я отправился к мисс Хоули навести справки, и она сказала, что никогда не слышала о чешском восхождении. Так что, несмотря на сведения, собранные об альпинистах прошлого, всегда найдется место сюрпризам.

Наш подъем по северной стене Барунцзе получил много международных наград. И самая важная из них была премия за лучшее восхождение года в российском чемпионате по альпинизму. Что-то вроде европейского «Золотого ледоруба». Эта премия досталась нам, потому что в составе группы был Денис Урубко, русский по происхождению, что позволило включить нас в список участников чемпионата. Судьи учитывали особенности маршрута, его протяженность и сложность. Победить в таком чемпионате было очень почетно[17]. Мы также привезли домой награду «Paolo Consiglio» Итальянского альпинистского клуба и другие награды. Конечно, на европейский «Золотой ледоруб» наше восхождение не рассматривалось, и даже есть соображения, почему так вышло. Но, честно говоря, это неважно. Гораздо больше, чем наградам, я был рад тому, что смог добиться результата вместе с Бруно и Денисом, которые были мне как братья.

После экспедиции мы перешли ко второй части плана – восхождению на Аннапурну. К сожалению, в 2004 году только Денису удалось добраться до вершины. Мне пришлось остановиться в сотне метров от высшей точки из-за того, что начали замерзать ноги (я решил не рисковать пальцами). А Коршунов отклонился от маршрута и поднялся на центральную вершину Аннапурны, на которую крайне редко восходят альпинисты.

Таким образом, вновь после трагедии 1997 года Аннапурна меня не приняла. Но новая попытка не дала поводов для сожаления. Наоборот, при воспоминании о том, что довелось пережить в 1997 году, я понимаю, что на этот раз не дал эмоциям взять верх, сохранил ясность мышления, сделал правильный выбор и отступил.

Весна 2004 года вспоминается как трудный, но захватывающий альпинистский сезон.

После великолепного опыта, полученного в долине Кхумбу и на Барунцзе, я почувствовал еще большее желание заниматься «своим» альпинизмом – альпинизмом, далеким от «модных» гор, на склонах которых полно людей и где нужно стоять в очереди на восхождение. Все больше привлекали трудные цели, когда нельзя пренебречь ни малейшей деталью, когда необходимо хорошо изучить гору, на которую поднимаешься. По проторенной дорожке идти не хотелось. Поэтому в 2005 году я решил провести зимнюю экспедицию на Шиша-Пангму (8027 метров), самый низкий из четырнадцати восьмитысячников и единственный, полностью расположенный на территории Тибета. Зимой 2004 года я уже попытался взойти на него вместе с польским альпинистом Петром Моравским, но пришлось остановиться примерно в 250 метрах от вершины.

Со времени последнего зимнего восхождения на восьмитысячник прошло семнадцать лет. Зимой 1988 года Кшиштоф Велицкий поднялся на Лхоцзе соло. Однако затем зимние восхождения, начавшиеся в 1970-е и набиравшие популярность в 1980-е, постепенно сошли на нет.

После трагедии на Аннапурне в 1997 году я не пытался ходить на восьмитысячники в холодное время года вплоть до первой попытки восхождения на Шиша-Пангму в 2004 году. Стоило попытаться еще раз.

То есть все знаменитые зимние восхождения поляков в 1980-е происходили не раньше 21 декабря (в день зимнего солнцестояния), и это единственное правило, которое всегда соблюдалось в Альпах и во всем Северном полушарии.

Но зачастую логикой и писаными и неписаными правилами жертвуют ради удобства. Сегодня почти все восьмитысячники пройдены зимой, осталась лишь К2[18]. Повезло и мне: я совершил четыре таких первых восхождения. Достижение, о котором и не мечтал, хотя не могу сказать, что не думал о таких вещах в самом начале карьеры.

Случается, однако, что, когда игра почти закончена, кто-то пытается изменить правила под себя. С некоторых пор стал наблюдаться натуральный саботаж фундаментальных правил, существовавших десятки лет, в попытке пересмотреть временны́е рамки зимнего сезона: некоторые считают, что следует учитывать не астрономическую, а метеорологическую зиму. Разница в том, что астрономическая зима зависит от положения Земли относительно Солнца (с общечеловеческой точки зрения этот цикл неизменен), в то время как метеорологическая зима зависит, например, от переменчивой погоды. Такая мелочь может показаться несущественной, но на самом деле имеет огромное значение.

Я всегда следую правилам хотя бы из чувства справедливости. Поэтому, например, в 2005 году, во время второй зимней экспедиции на Шиша-Пангму я не спешил с подготовкой и подъемом, чтобы опередить Жана-Кристофа Лафая, который приехал в ноябре, чтобы попытаться совершить такое же восхождение. Я к тому времени уже находился в Тибете, акклиматизируясь к высоте, но держался подальше от горы, потому что соблюдал правила, которые предусматривали, что до начала астрономической зимы нельзя находиться даже в базовом лагере. Чтобы экспедиция считалась зимней, она должна начинаться после 21 декабря.

Я никогда не ищу поблажек и не пытаюсь облегчить задачу в виде более подходящих погодных условий или ясного неба, которые обычно бывают в начале декабря, даже если речь идет просто об установке палатки. Поэтому в отличие от Лафая, который приехал 11 ноября 2004 года, то есть поздней осенью, мы с Моравским, дождавшись наступления астрономической зимы, взошли на Шиша-Пангму 24 января 2005 года.

Проблема возникла, когда Лафай, сделавший быстрое и красивое соло-восхождение, заявил, что это первый зимний подъем на Шиша-Пангму. Заявление было очевидно необоснованным. Жан-Кристоф прибыл в Китай 11 ноября и добрался до базового лагеря 14 ноября с разрешением на восхождение, в котором ни слова не было о зимнем периоде. Китайский правительственный чиновник, выдавший документ, рассказал мне, что Лафай настаивал, чтобы в разрешение вписали слово «зимний», но этого сделано не было, поскольку китаец прекрасно разбирался в сроках восхождений на горы Тибета.

Жан-Кристоф установил базовый и передовой базовый лагери в ноябре. Есть фотографии, на которых он стоит возле палатки во втором лагере в одной флиске, не говоря уже о снимках с вершины Шиша-Пангмы, на которых он одет совсем не по-зимнему. Все это свидетельствует о том, что он совершил восхождение поздней осенью. Первое зимнее восхождение на Шиша-Пангму состоялось 14 января 2005 года, и совершили его мы с Моравским. К счастью, все альпинистское общество, хоть и поздравило Лафая с успешным соло, не считает его зимним восхождением.

Не люблю вступать в споры, но мне не нравится, что кто-то пытается оспорить первенство, не имея доказательств. Соло Лафая само по себе сложное и красивое, и не было никакой нужды пытаться менять правила, чтобы присвоить заслугу зимнего первовосхождения.

Также возникает путаница в правилах, которые устанавливают разные страны на свои горы. Например, существует «бюрократическая» зима – чтобы заставить альпинистов покупать двойное разрешение на восхождение. Например, еще совсем недавно зимние разрешения заканчивались 15 февраля, а в случае задержки экспедиции нужно было оплачивать новое – весеннее – разрешение. Или, к примеру, в Тибете зима начиналась 1 декабря (а раньше и вовсе 15 ноября), чтобы осенние экспедиции, которые отправлялись в горы в октябре и ноябре, то есть в постмуссонный период, были вынуждены уже 15 ноября либо покинуть базовый лагерь, либо оформить новое, зимнее, разрешение, чтобы оставаться на горе.

В общем, все эти многочисленные стратегии зарабатывания денег ничего общего не имеют с астрономической зимой и альпинизмом. Это ясно и дураку, однако подобные поводы до сих пор используются теми, кто старается сбежать от реальности, хочет провести рождественские каникулы дома или не в силах отказаться от чудесных первых деньков декабря с прекрасной погодой. Люди упрощают себе жизнь!

Зима 2005 года положила начало новому всплеску интереса к зимнему альпинизму на восьмитысячниках. Зимнее восхождение на Шиша-Пангму и последующие такие экспедиции, безусловно, вернули «моду» на зимний высотный альпинизм. Настолько, что за десять последующих лет на все восьмитысячники, за исключением К2, поднялись зимой. К трем вершинам, на которые взошли Кшиштоф Велицкий и Ежи Кукучка, и еще двум вершинам, на которых также побывали поляки в 1980-е, Денис Урубко и Адам Белецкий добавили еще по две горы. Одним словом, к полякам добавились представители других стран, и появились новые герои. Мне чудесным образом удалось сравнять счет, а потом, к всеобщему удивлению, с четырьмя зимними первовосхождениями обогнать легендарных альпинистов Польши. В их числе также стоит упомянуть Мачея Бербеку, который взошел на Броуд-Пик 5 марта 2013 года. Это был его третий зимний восьмитысячник, но на спуске он погиб вместе со своим товарищем Томашем Ковальским.

Если кто-то считает, что 5 марта в высочайших горах – не зима, предлагаю найти в интернете фотографии Каракорума в это время, равно как и снимки первой зимней экспедиции на Гашербрум I 9 марта 2012 года, на который взошли Адам Белецкий и Януш Голомб. Тогда же из-за мороза и чудовищных погодных условий погибли три альпиниста: Герфрид Гёшль, Нисар Хуссейн и Сэдрик Хэлен.

Я знаю, что такое зимние восхождения, на собственном опыте и знаю, какую цену за них заплатили многие. Именно поэтому я не приемлю попытки изменить правила и сдвинуть времена года, тем самым переписав историю. Поздно, друзья мои, поезд ушел!

Начав в 2005 году с зимнего восхождения на Шиша-Пангму, я решил сосредоточиться на новом проекте, который родился из очень простого вопроса: «Какая самая высокая гора Земли, на которую еще никто не взошел?» Найти ответ на этот вопрос оказалось совсем не легко. И я обратился к работам немецкого исследователя Вольфганга Хайхеля, посвященным горам Пакистана. Хайхель указывает, на какие из пакистанских гор уже поднимались альпинисты, на какие нет, а также рассказывает об истории восхождений и о географии горных массивов.

Изучив всю собранную Хайхелем информацию, я наткнулся на название Батура II. Это пик в Пакистане высотой 7762 метра, считавшийся самой высокой горой, на которую не поднимался человек.

Я связался с Хайхелем, который прислал дополнительную информацию и подтвердил, что на Батуру II еще никто не совершил восхождения, хоть были предприняты четыре попытки, последняя – немецких альпинистов под руководством Маркуса Вальтера. Вальтер, в свою очередь, прислал мне фотографии, сделанные на горе, и рассказал, что этот гигантский пик находится в районе, куда мало кто ходит. После этого созрел план, точнее, появилась мечта. Батура II известна также как Пик-31 и как Хунза Кунджи, это почти восьмитысячник. Она расположена в хребте Батура-Музтаг к западу от реки Хунза среди множества других семитысячников.

Большинство альпинистов даже не слышали о Батуре, что говорит о том, как много еще возможностей в высотном альпинизме. По сей день в мире десятки семитысячников и сотни шеститысячников, которые все еще ждут своих первых альпинистов. Четыре неудачные попытки восхождения на Батуру говорили о том, что экспедиция будет не из легких.

Поскольку впереди ждала неизвестность, в спутники я выбрал своего друга, с которым свел знакомство в США, Джоби Огвина. Хотелось организовать максимально легкую экспедицию, поэтому кроме нас с Огвином в состав включили лишь Дидара Али, отличного повара, который всегда сопровождает меня в Пакистане, а организацию экспедиции доверили компании «Adventure Tour Pakistan», которой руководит Ашраф Аман.

10 июня 2005 года я вылетел из Италии. Джоби должен был присоединиться через несколько дней. Добравшись до Исламабада, я занялся бюрократическими делами – логистикой груза, его подготовкой и растаможиванием, а затем с помощью агентства Ашрафа спланировал маршрут до базового лагеря. До горы надо было добираться четыре дня на автомобиле и еще четыре дня пешком. Поездка на джипе проходит по Каракорумскому шоссе, по которому уже довелось ездить в 2003 году, когда поднялся на Броуд-Пик. Это очень опасная дорога, петляющая по ущельям, с высоким риском камнепадов и оползней. В итоге по дороге мы отправили машину со снаряжением, а сами решили полететь из Исламабада в Гилгит на самолете.

Перелет оказался фантастическим. Во-первых, потому что это был первый и один из очень немногих моих вылетов из Исламабада не сквозь дымку от сорокапятиградусной жары, а с чистым горизонтом, позволившим полюбоваться сверху столицей Пакистана. Более того, повезло, что небо оставалось безоблачным на протяжении всего полета, и Нанга-Парбат была видна во всей красе. Гилгит расположен недалеко от Нанга-Парбат, поэтому, пролетая рядом с горой, можно было рассмотреть Диамирский склон. Увидеть с воздуха один из величайших горных массивов, на котором двумя годами ранее мы с Жаном-Кристофом Лафаем прошли новый маршрут (и на вершину которого через одиннадцать лет я впервые взойду зимой вместе с Алексом Чиконом, Али Садпарой и Тамарой Лунгер), было очень волнительно. Гора оказалась настолько огромной, что не помещалась в иллюминаторе, к которому я прижался лбом не в силах отвести взгляд. И мысль о том, что именно здесь мы в 2003 году проложили многострадальный новый маршрут, поразила меня, как поражала и поражает история исследования и восхождений на Нанга-Парбат. Глядя с такой высоты и с новой точки зрения, я впервые смог понять размеры этого гиганта.

После ночевки в Гилгите мы отправились в Хунзу, где живет Дидар Али и другие друзья, которые сопровождали меня в различных экспедициях в качестве поваров, сирдаров или помощников. Не терпелось увидеть регион, о котором я только слышал, но никогда не имел возможности посетить. Регион, где живут удивительные люди, которые десятилетиями помогали целым поколениям альпинистов и о которых почти никто не знает. Мы также воспользовались возможностью посетить древнюю крепость Балтит, где жил мир Хунзы (так называли местного правителя), пока контроль над этой территорией не установил Пакистан. В архитектуре форта прослеживается ярко выраженное тибетское влияние – верный признак того, что, несмотря на нынешнее географическое деление, эти места более относятся к Тибету, чем к Индии. Каракорумское шоссе построили в 1970-е годы, раньше в Хунзу и окрестности попадали исключительно пешком либо верхом, а перевалы на север, то есть в Китай и Тибет, и расположены ближе, и менее круты, чем южные, ведущие в Пакистан и Индию.

После экскурсии в форт мы продолжили путь на джипах до последнего пункта, куда можно добраться на колесах, – деревни Чалт. Местные дороги, ведущие в отрезанные друг от друга долины, пробивались вручную в скалах и зачастую идут вдоль обрывов. Обвалы здесь настолько часты, что езда опасней любого восхождения. Но выбора нет, поскольку альтернативных маршрутов в отдаленные деревни не существует.

По пути мы часто видели женщин, стиравших одежду в реке. Завидев джип, они спешили закрыть лица. Во многих районах Пакистана, в том числе на севере страны, до сих пор строго соблюдают традицию, согласно которой лицо женщины в повседневной жизни могут видеть только родственники, дети и муж.

Эти женщины не носили бурок, но при этом тщательно скрывались от чужих взглядов, особенно от иностранцев. Жизнь этих людей может показаться примитивной: женщины стирают и ведут хозяйство, рядом играют дети, а мужчины охотятся или работают носильщиками в экспедициях, или же пасут овец и коз.

По приезде в Чалт выяснилось, что нас ждет гораздо больше носильщиков, чем требовалось. Как только прошел слух об экспедиции, десятки человек пришли в деревню в надежде получить работу. Наш сирдар Чазада занялся отбором кандидатов и вступил в дебаты относительно жалованья. Он записал имена нанятых носильщиков в блокнот, чтобы избежать ошибок и осуществлять ежедневные выплаты. Расчет с носильщиками, разумеется, проводился наличными, и наш сирдар, которому пришлось нести пачки пакистанских рупий, тщательно следил за сохранностью денег.

Более всего в первый день пути к Батуре II (с нами отправились 42 носильщика) поразил контраст между пышной зеленью обработанных полей, на создание которых на засушливой и пыльной почве уходит много сил и времени, и выжженными солнцем пустынными горными склонами различных оттенков коричневого и серого. В отличие от большинства районов Непала здесь, в основном, высокогорная пустыня и пейзажи совершенно сюрреалистичные.

Тем временем Джоби все еще не мог вылететь из Италии, где он, кстати, поселился совсем недавно. Как я уже говорил, Огвин родился в США, в Луизиане.

Это, в основном, равнина, неподходящая для тех, кто хочет заниматься альпинизмом. Но Джоби это не мешало: к моменту нашего знакомства он уже был самым молодым американским альпинистом, поднявшимся на семь высочайших вершин семи континентов. Кроме того, нас с ним объединяет страсть к парашютному спорту, в 2009 году мы занимались на парашютных курсах. Со временем дружба только крепла, и Джоби, чтобы совершенствоваться в различных альпинистских дисциплинах, решил переехать в Италию и поселился в одном доме со мной этажом выше.

Когда мы решили идти на Батуру II, Джоби обратился в пакистанское посольство в Милане, но не смог получить визу. Оказалось, американцу нужно подавать заявку на визу в родной стране, и пришлось отправить загранпаспорт в пакистанское посольство в Америке. Эта бюрократия грозила задержать экспедицию, поэтому мы решили, что я поеду в Пакистан раньше, займусь логистикой, а Джоби прилетит, как получит визу. К сожалению, процесс затянулся, и я был вынужден в одиночку отправиться к горе.

Когда мы выступили из Чалта – первый этап пути предполагал восьмичасовой переход, я оказался единственным европейцем и единственным участником экспедиции в компании пакистанцев. Довольно быстро мы подружились.

Район пиков Батура внесен властями в черный список, потому что здесь пропали без вести несколько европейцев и имелись подозрения, что тут не обошлось без местных жителей. Но я столкнулся с совершенно иной ситуацией: мои спутники оказались прекрасными людьми, очень открытыми и всегда готовыми помочь. Надо сказать, что я старался расположить их к себе и чаще улыбаться. К этому не приходилось прикладывать усилия, такой уж у меня характер. Благодаря Дидару, выступавшему переводчиком, я шутил, балагурил и объяснял, что очень интересуюсь местными горами.

И все шло замечательно. Когда настало время остановиться на ночлег, мы нашли подходящее место, установили палатку-кухню, я поставил свою палатку, а носильщики расположились кто где: кто-то устроил постель под скалами, кто-то в хижинах, в которых ночуют пастухи, когда отгоняют скот на высокогорные пастбища.

На второй день путь пролегал вдоль ручья. Тропа становилась круче, и вскоре мы оказались в одном из самых красивых мест в горах, которые когда-либо доводилось видеть: Балтаре. Это долина размером в несколько футбольных полей с такой зеленой травой, словно ее только что постригли. По краям долины стоят многочисленные пастушьи каменные хибары.

Я спросил носильщиков, что бы они хотели на ужин, и все ответили, что было бы здорово съесть мяса. Белок – лучшая пища для восстановления сил. Большая стоимость скота не позволяет местным есть мясо, кроме как по особым случаям, и я решил купить четырех овец, чтобы устроить хороший ужин. Кроме того, следующий день я объявил выходным. Это не входило в программу, поэтому все очень обрадовались. Пакистанцы начали петь и танцевать, и вскоре принялись играть в поло, правда, без лошадей. Каждый бегал за мячом со своей клюшкой. Я с интересом наблюдал за игрой. Играли жестко, но честно, и было очень увлекательно. Все это происходило на фоне в основном безымянных шести-и семитысячников, на которые едва ли ступала нога человека.

Выходной день позволил полюбоваться красотой дикой природы, где человек с уважением относится к окружающему миру и считает себя его частью и где я оказался благодаря этим людям, чтобы осуществить свою мечту.

После целого дня в Балтаре понадобилось еще два перехода, и наконец 23 июня мы добрались до базового лагеря. По мере приближения к горе невозможно было не восхищаться красотой пиков и размерами Батуры.

Базовый лагерь, в котором останавливались предыдущие экспедиции, находится на высоте 3900 метров, то есть почти на четыре километра ниже вершины, но по совету Маркуса Вальтера я решил не останавливаться у ледника Батуры, а пересечь его и добраться до единственного участка земли с травой непосредственно у стены. Здесь же находилось маленькое озеро – идеальное место для лагеря!

Последний день похода к базовому лагерю с носильщиками и вид цепочки из сорока двух человек с грузами на леднике напомнил мне фотографии экспедиции на К2 1954 года. Носильщики планировали не задерживаться на отдых, а вернуться одним днем, чтобы попасть домой засветло. Однако, когда они увидели, что поляна, на которой планировалось поставить палатки, частично засыпана снегом, они решили отблагодарить меня за доброе отношение. Вооружившись крышками от кастрюль и парой лопат, которые у нас были, пакистанцы стали расчищать снег, кто-то разгребал его даже голыми руками. Я никогда не забуду этот жест, это было потрясающе.

Итак, 23 июня я установил базовый лагерь, но прибытия Джоби Огвина пришлось ждать еще неделю. Я не терял времени – продолжал расчищать снег на поляне, чему способствовала теплая погода, благодаря которой снег таял быстро (правда, она же стала причиной роста числа лавин), а чтобы не терять форму, я поднялся на вершину Я Чхиш четвертой категории – не слишком сложную гору, зато отлично подходящую, чтобы держать себя в форме. Я был крайне внимателен – одному в таких местах травмироваться не стоит, и было бы жаль превратить разминку и акклиматизацию в опасную ситуацию.

Когда наконец приехал Джоби, мне не терпелось отправиться на разведку на Батура II. Учитывая высоту горы, с наскока взойти на нее в альпийском стиле невозможно. Требовалась акклиматизация. Поэтому в качестве подготовки я по совету Маркуса Вальтера выбрал подъем на пик Батокши (6050 метров).

Несмотря на то что речь шла об акклиматизационном восхождении, мы решили заодно проложить новый маршрут на гору. В сравнении с Батурой II Батокши гораздо меньше, но обманываться не стоило – это два километра по вертикали, что никак не назвать пустяком. Кроме того, с вершины Батокши получится лучше рассмотреть Батуру и понять, хороший ли маршрут мы выбрали.

Восхождение отложили на день – Джоби после бюрократических битв и утомительной дороги стоило отдохнуть.

Пауза в итоге затянулась, так как на следующий день, 2 июля, пошел дождь. Такая погода на высоте более четырех километров – очередное свидетельство глобального потепления. Это не теоретические рассуждения или фантазии, многое сейчас уже видно без научных доказательств, достаточно походить по горам в течение некоторого времени. За тридцать лет занятий альпинизмом я вижу изменения в горах. Довелось наблюдать, как стаивают целые ледники, а всегда заснеженные участки склонов теперь превратились в каменистую поверхность. Я был свидетелем исчезновения нескольких альпинистских маршрутов, обрушения сераков и появления трещин там, где ранее никогда такого не наблюдалось. И вот дождь на высоте 4 тысяч метров в Каракоруме вновь заставил задуматься. Потому что в этих горах на таких высотах обычно идет снег.

Большим подспорьем стало наличие не только озера в окрестностях базового лагеря, откуда мы брали воду для готовки и стирки и в котором купались, но и огромные камни, на которых занимались боулдерингом. Прекрасная возможность тренировать не только легкие, но и мышцы, и пальцы. Мы занимались, отдыхали, шутили, делали фотографии и изучали материалы Хайхеля, в которых описывались окружающие горы. Одновременно мы продумывали стратегию и тактику восхождения на Батокши. Когда небо немного прояснялось и улучшалась видимость, мы сразу же обращали взор на гору и обсуждали восхождение. Намеченный маршрут шел по ребру, которое, хоть и открыто всем ветрам, казалось единственным безопасным путем к вершине, на котором не страшны лавины.

Проснувшись 5 июля под шум дождя, мы подумали, что это уже слишком. Будучи сытыми по горло боулдерингом, мы решили сходить на Я Чхиш, где до приезда Джоби я уже побывал, правда, не добравшись до главной вершины. Высота Я Чхиш 5130 метров, на нее лишь однажды – в 1976 году – взошли альпинисты из ГДР. Это не сложная гора, но и не совсем простая.

В 8.05 мы отправились в путь с минимальной экипировкой для однодневного восхождения. Несмотря на недостаток информации о горе, мы мыслили логически и пошли вверх по скальному ребру, держась подальше от склона и двигаясь аккуратно, чтобы из-под ног не летели камни. Примерно в 11.30, спустя двадцать девять лет после первого восхождения, мы добрались до вершины. Вечером того же дня вернулись в лагерь другим маршрутом, счастливые, совершив, таким образом, траверс Я Чхиш. Это была идеальная подготовка к подъему на Батокши.

Дав себе день отдыха, 7 июля мы запланировали отправиться на Батокши. Прогноз обещал несколько дней нормальной погоды, а увиденное накануне вечером звездное небо вселяло надежду.

В пять утра мы вышли из лагеря, неся рюкзаки со снаряжением и припасами, рассчитанными на несколько дней работы на склоне. Первый участок пути оказался несложным, и мы прошли его довольно быстро, затем повернули на запад и выбрались на ребро. Здесь дело пошло хуже, пришлось страховаться, так как срыв привел бы к фатальным последствиям. Мы поднимались, стараясь и обезопасить себя, и в то же время двигаться быстро. Через восемь с половиной часов поднялись на отметку 5170 метров, где смогли найти крошечную площадку на скале и поставить палатку. Солнце светило ярко, погода соответствовала прогнозу Карла Габла, который и на сей раз регулярно информировал нас о состоянии погоды.

На следующее утро предстоял подъем в четыре часа. Мы намеревались как можно дольше идти без солнца, чтобы склон не начал подтаивать. Впереди ждал крутой и трудный участок, который желательно было пройти по твердому, смерзшемуся снегу.

По мере подъема стало понятно, что склон слишком опасен, поэтому мы пошли не в связке, и каждый отвечал за себя, внимательно, однако, следя за напарником, контролируя его скорость и соблюдая дистанцию. Трудности оказались серьезней, чем мы предполагали, так что день получился нервным. Около часа дня мы наконец нашли место для второго лагеря.

До вершины осталось около ста пятидесяти вертикальных метров, но мы решили поставить палатку засветло, пока оставались силы, потому что заниматься этим в темноте на спуске с вершины и без сил – не самый разумный поступок. За два дня мы прошли почти два километра вертикали, проложив новый маршрут, и, несмотря на сильную усталость, были довольны. Поставив палатку под надежным сераком, мы устроились на ночлег. На следующий день планировали быстро взойти на вершину, изучить сверху маршрут на Батуру II и к вечеру спуститься в базовый лагерь, где нас ждали Дидар и его помощник Маленький Карим[19].

Вечер посвятили тому, чтобы растопить снега, поесть, попить и восстановить силы.

9 июля мы прошли последние сто пятьдесят метров и добрались до вершины. Расстояние было небольшим, но мы не знали, что ждет впереди. Часто бывает так, что недалеко от вершины условия становятся такими, что сводят на нет предпринятые усилия. Мы прекрасно это понимали, поэтому старались учесть все мелочи. На подъеме пришлось преодолеть нависающий лед, но, пройдя его, мы оказались на финишной прямой.

Я взял на себя труд идти первым. Последний отрезок подъема, к счастью, был не таким уж сложным, и все прошло гладко. Спустя примерно полтора часа я вышел на вершину и успел установить штатив, чтобы снять подъем Джоби. Наступил момент огромной радости, мы обнялись и пожали друг другу руки – ведь только что мы открыли новый маршрут с перепадом высот в 2 тысячи метров на шеститысячнике. Это была отличная подготовка к следующему восхождению.

Поздравив друг друга, мы стали изучать маршрут на Батуру. Отсюда просматривались все пики группы Батура – с первого по шестой. Глядя на нашу цель – Батуру II, мы убедились, что выбрали правильный маршрут: спуститься на двести метров с вершины Батокши, направиться к леднику Батура и пересечь его, чтобы добраться до скального выступа, который по диагонали пересекала снежная полоса. По ней можно было пролезть. Все шло по плану. Погода была прекрасной, мы дошли до вершины, рассмотрели путь на Батуру II, а затем вернулись в палатку. Спускались (не считая начального участка) мы лицом к склону, поскольку он был слишком крутым, малейшая оплошность привела бы к фатальному срыву. Добравшись до палатки, мы немного отдохнули и подкрепились, а затем пошли вниз, захватив все снаряжение. Спуск в дальнейшем проходил по другому маршруту, иначе бы нам не удалось уйти с горы за день. Шли посередине стены, не зная толком, куда выведет маршрут и какие трудности ждут, но было очевидно, что это более прямой и быстрый путь, теоретически проходимый. Конечно, у нас с собой были снимки стены плюс собственная память – ведь мы изучали рельеф, прежде чем подниматься. Но одно дело – видеть стену издалека и совсем другое – спускаться по ней.

Лавинная опасность была высокой, поэтому мы увеличили дистанцию. Я спускался первым, прокладывая путь, а Джоби шел следом. Первые несколько часов мы выдерживали ритм, но потом расстояние стало увеличиваться, а Джоби начал жаловаться на усталость. Проблем добавляли вылетающие из-под ног камни да небольшие снежные лавины, вызванные нашими движениями.

В какой-то момент мне пришлось идти по узкому кулуару, одна часть которого была скальной, а другая покрыта льдом. Спуск тут представлял большую опасность, потому что все, что могло прилететь сверху, попало бы в меня. Спускаясь как можно быстрее, я наткнулся на трещину, преграждавшую дальнейший путь, поэтому пришлось сосредоточиться, собраться с силами и перепрыгнуть ее. Приземлившись на край с другой стороны, я тут же воткнул ледоруб в лед, чтобы не упасть, и быстро отодвинулся в сторону, потому что на последних метрах летящие сверху камни задели мне руку и попали по рюкзаку. К счастью, дальше трудностей стало меньше, я смог быстро добраться до подножия стены и обернулся в поисках Джоби.

Он находился гораздо выше, но спускался уверенно и уже добрался до кулуара. Мне безумно хотелось пить, плюс к концу третьего дня сказывалась сильная усталость. Сбиться с пути Джоби тут уже не мог, и я решил отправиться быстрее к базовому лагерю, до которого оставался где-то час ходьбы. В лагере Дидар накормил и напоил меня.

Хорошо помню, как сидел возле палатки-кухни и пил напиток из концентрата со вкусом апельсина. Простая вещь, но прекрасный способ восстановить водный баланс всякий раз, как уставший и мокрый от пота возвращаешься в лагерь.

Пока я наслаждался напитком и смотрел на гору, с которой только что спустился, рация, которая постоянно держалась включенной, вдруг завибрировала. Я ответил и услышал прерывистый голос Джоби: «Симоне! Симоне! Помоги! Меня накрыло лавиной!»

Мы с Дидаром и Каримом, которые слышали разговор, вскочили и поспешили наверх. Тут вышла накладка: оба пакистанца в волнении забыли взять снаряжение. Они сильно опередили меня, поскольку, будучи отдохнувшими, поднимались гораздо быстрее и вскоре скрылись из виду. Но, когда они добрались до подножия стены, то поняли, что подняться на нее без кошек и ледоруба не выйдет. Карим решил ждать, потому как опасался (и правильно делал), что сорвется. Дидар же, увидев медленно спускающегося Джоби, решил рискнуть, полез наверх и примерно через час каким-то чудом смог добраться до Огвина.

Джоби все еще не отошел от шока после падения, но был поражен, увидев Дидара, поднимающегося к нему в трекинговых ботинках! Мало того, пакистанец ухитрился принести с собой немного еды и термос с чаем. Повар, убедившись, что с Джоби все хорошо, не считая сильной боли в области лодыжки и небольшого ушиба, сказал: «Держи чай и еду, но дай мне хотя бы ледоруб». Они благополучно спустились по последнему участку стены на ледник, где их ждал Карим. Я преодолел больше половины пути к стене, когда рация вновь ожила и Карим сказал, что они справятся сами и доберутся до базового лагеря к ночи. К счастью, Дидар и Карим все же взяли налобные фонари, поэтому я решил вернуться к палаткам, чтобы связаться с Ашрафом Аманом, нашим организатором в Исламабаде, сообщить ему обо всем и, если возможно, вызвать вертолет. Когда Джоби добрался до лагеря, он был измучен от боли и страха. Боль в лодыжке усиливалась, он хромал все сильнее, и уже на подходе к лагерю Дидару и Кариму пришлось буквально его нести. Как только мы встретились, Джоби сказал: «Симоне, мне нужно в больницу. Не знаю, сломал ли я что-нибудь, или, может, есть внутреннее кровотечение». И Ашраф Аман снова совершил чудо.

На следующий день прилетел пакистанский военный Ми-17 российского производства, пилот сумел посадить машину прямо возле лагеря и забрать нас с Джоби. Я ухитрился снять на видео приземление этого гиганта на маленький клочок земли. Джоби попросил лететь с ним, потому что в Пакистане (как и в Афганистане) случаются террористические атаки, и находиться одному с американским паспортом в этих краях было небезопасно. Разумеется, мы обсудили ситуацию с Дидаром и Каримом, потому что не очень красиво было оставлять их, но они сказали, чтобы я помогал Джоби. Для них это родные места, они заверили меня, что все в порядке, что они свернут лагерь, позовут носильщиков и спустят снаряжение в деревню.

Так завершилась пакистанская экспедиция 2005 года: визитом в больницу и помощью со стороны Карима и Дидара, которые не только собрали все снаряжение, но и благодаря друзьям-носильщикам из деревни Чалт доставили все вещи в Исламабад. 2005 год оказался значимым: я совершил первое в истории зимнее восхождение на Шиша-Пангму и открыл новый маршрут на пик Батокши.

Основную цель – Батуру II – пришлось отложить до лучших времен из-за несчастного случая, но с учетом того, что теперь подступы к горе были разведаны, отказываться от своей затеи я не собирался.

Меня притягивает альпинизм, в котором важна не только вершина, но и то, как на нее поднимаешься. В 2006 году я начал обдумывать новую идею. Хотелось сделать что-то новое, но не слишком экстравагантное. Экстравагантность нынче в моде. Кто-то взбирается на гору, прыгая на одной ноге, кто-то – шагая задом наперед, кто-то – с завязанными глазами и так далее и тому подобное, лишь бы быть в чем-то первым на горе «икс» в стране «игрек». Я же всегда увлекался поиском новых маршрутов, важными составляющими здесь является тяга к открытиям, к исследованиям. Я уважаю экстравагантные поступки, но в моем понимании это не настоящее приключение. С учетом этих предпочтений в 2006 году я решил вернуться к Эвересту.

Прошло много лет с момента попытки траверса Эверест – Лхоцзе, который пришлось прервать ради спасения Томаса Мурса. Имея за плечами тридцать шесть экспедиций, я решил подняться на Лхоцзе по случаю пятидесятилетнего юбилея со дня первого восхождения на эту вершину. Я намеревался совершить сольный первопроход по Западной стене и спуститься на Южное седло. А оттуда, если останутся силы, пойти на Эверест. Это все без кислорода, без шерпов и без напарников. Конечно, сейчас термин «соло» на Эвересте и Лхоцзе не совсем корректно использовать, поскольку на эти пики в сезон поднимаются десятки альпинистов. Тем не менее восхождение без напарника означало, что все снаряжение я понесу сам и сам буду принимать решения. А это уже серьезно.

Чтобы сэкономить на разрешении на восхождение, я скооперировался с польской экспедицией, которую возглавлял Богуслав Огродник и в составе которой были несколько знакомых альпинистов. В числе участников была Мартина Вой цеховска, журналистка и известная в Польше телеведущая, которая когда-то снялась для обложки журнала «Плейбой». Можно представить, как быстро распространились слухи и пошли шутки, что я сопровождаю на гору девушку из «Плейбоя». Но, честно говоря, меня это не волновало. Голова была занята восхождением и связанными с ним вещами. Я числился участником экспедиции, но действовал независимо от поляков и даже не делил с ними логистику базового лагеря. Мы только иногда ели вместе.

В тот сезон снегопады в районе чередовались с солнечными днями, из-за чего западная стена Лхоцзе стала чрезвычайно опасной, я решил не рисковать жизнью и сменил стратегию. Вместо первопрохождения на Лхоцзе я решил идти вверх по классическому маршруту, по которому уже поднимался в 1994 и 1997 годах, и сосредоточиться только на траверсе Эвереста. Траверс подразумевает подъем по одной стороне горы (в моем случае непальской) и спуск по другой (тибетской).

Имелась проблема: отсутствовало разрешение на пребывание на территории Тибета. Об этом я подробно рассказал в книге «Everest. In vetta a un sogno» («Эверест. На вершине мечты»). Решить проблему я собирался, спустившись по кулуару Хорнбайна и перейдя затем на непальскую сторону горы.

Однако я вынужден был частично поменять планы. На Южном седле пришлось провести две ночи, из-за чего я сильно ослаб и возник серьезный риск для здоровья. В итоге я решил воспользоваться искусственным кислородом, неполный баллон которого (160 атмосфер) оставили мне друзья-поляки. Это было рациональное и никем не навязанное решение. Из-за слабости я не чувствовал себя на все сто, а если бы что-то случилось на горе, решать проблемы пришлось бы в одиночку. Израсходовав баллон, я полностью восстановился и был готов к выходу.

19 мая я выбрался из палатки в 23:04 и отправился наверх. В какой-то момент выяснилось, что я иду с очень хорошей скоростью, поскольку быстро настиг группу альпинистов из коммерческой экспедиции, вышедшую в путь в 20.30. Они медленно поднимались гуськом. Я обогнал их и на юго-западном гребне Эвереста на высоте 8400 метров оказался уже один и отправился дальше к вершине. На высшей точке ждал сюрприз – два налобных фонарика, которые оставили американский альпинист и его шерп. Вторым сюрпризом стало время. На часах было всего 3.15 ночи. Я ни разу не был на вершине Эвереста ночью и никогда не думал, что поднимусь так быстро с Южного седла – меньше, чем за пять часов.

Сделав несколько снимков, я направился вниз с другой – тибетской стороны. Следовало быть крайне внимательным – права на ошибку не имелось. Следы, по которым можно было определить маршрут, замело ветром. Провешенные предыдущими экспедициями веревки оказались в основном скрыты под снегом. Их приходилось вытаскивать, что само по себе весьма тяжело, чтобы видеть линию спуска, кроме того, в темноте найти их было крайне сложно. Хотя я шел без кислорода уже несколько часов, удавалось не сбавлять скорость. Добравшись до точки, откуда требовалось траверсировать склон к кулуару Хорнбайна, я поразмыслил и все же решил спускаться по классическому тибетскому маршруту. Очевидно, что придется объяснять китайским властям, почему я оказался на их территории без разрешения на восхождение или на спуск с Эвереста, но я чувствовал, что принял единственно верное решение. Через пять часов, около в 8.30 утра я добрался до передового базового лагеря на тибетской стороне, счастливый, что осуществил первый траверс Эвереста с юга на север в одиночку.

Объяснить китайцам причины, почему и как итальянец оказался в Тибете без разрешения, дело сложное, но я схитрил, сказав, что ночью без кислорода на большой высоте оказался дезориентирован и стал спускаться с неправильной стороны. Еще одним подарком судьбы стало присутствие в лагере моей подруги – антрополога Марии Луизы Нодари, которая помогла быстро уладить бюрократические вопросы и помочь мне добраться до Катманду. В отличие от того, что потом писали в СМИ, меня никто не арестовывал, и китайские власти не высылали меня из страны. Да, позднее я заплатил штраф и оплатил задним числом разрешение на восхождение. Этим все и закончилось без каких-либо плачевных последствий (кроме 50 тысяч долларов штрафа).

До сих пор это восхождение вызывает у меня противоречивые чувства. Я очень доволен тем, что совершил первый и единственный траверс Эвереста с юга на север, но на одном этапе пришлось использовать кислород. Я не жалею о своем выборе, о котором заявил сразу и который был обусловлен сложившимися на тот момент обстоятельствами, но, учитывая практикуемый чистый стиль альпинизма, не могу от души радоваться третьему восхождению на Эверест.

2007 и 2008 годы стали переломными годами в моей карьере. Я не смог достичь поставленных целей, но эти года заложили фундамент для дальнейших свершений в зимнем альпинизме.

После зимнего восхождения на Шиша-Пангму в 2005 году и попытки подъема на Аннапурну в 1997-ом с Анатолием Букреевым я решил сделать первое зимнее восхождение в истории на пакистанский восьмитысячник без искусственного кислорода.

Стоит подчеркнуть, что зимой идти на восемь километров без кислорода гораздо сложнее, потому что тело не в состоянии вырабатывать тепло и вынуждено использовать то немногое, что у него есть, чтобы согреться. Поэтому механизмы терморегуляции и использования энергетических субстратов (жира) становятся критичными для выживания[20]. В таких условиях телу крайне трудно сохранять тепло на периферии, вследствие чего многократно вырастает риск обморожения рук и ног.

Прекрасно отдавая себе отчет в этом, а также зная, что никто еще не смог совершить зимнее восхождение на какой-либо из пяти пакистанских восьмитысячников, я сосредоточился на уже знакомой мне вершине – Броуд-Пике.

Я тут же сам установил себе правила: не использовать кислород, идти без высотных носильщиков, восходить налегке с минимальной командой.

В первый раз я решил взойти на гору лишь с одним напарником, пакистанским альпинистом по имени Шахин Бейг. С нами к базовому лагерю, как всегда, отправился мой любимый повар Дидар Али и сирдар, помощник Дидара, Амен Мохаммед. Первая попытка, о ней я рассказываю в книге «La voce del ghiaccio» («Голос льда»), к сожалению, не удалась. Мы не смогли подняться выше 7100 метров, застряв на леднике Балторо и став заложниками мечты о зимнем восхождении. Мы провели три тяжелейших месяца в ожидании подходящей погоды, но все было тщетно.

Я принял решение остаться в базовом лагере до 20 марта, то есть до последнего дня астрономической зимы. Шахин в последние дни попытался убедить меня сдаться. «Симоне, поехали домой. Все кончено, нам надо уходить». Но я был непоколебим: «Нет, давай дождемся 20-го числа. Я хочу дождаться». Бедный Шахин едва сдерживал слезы, потому что пребывание даже в базовом лагере в таких условиях было очень тяжелым испытанием. Но после 20 марта, так и не дождавшись удачного «окна» для восхождения, мы были вынуждены свернуть экспедицию.

Самое неправильное, когда речь заходит о зимних экспедициях, считать, что такое восхождение – холодная версия альпинизма в сезон. Холод далеко не единственный отличительный признак. Если бы все было так просто! Помимо холода необходимо учитывать, что зимние восхождения проходят в полном одиночестве и изоляции и что оказать помощь в случае нештатной ситуации на горе в разы сложнее.

Кроме того, зимой под рукой нет воды от тающих ледников. Если весной, летом и осенью можно просто умыться из ручья и приготовить еду, не растапливая снег на огне, то зимой так не бывает. Чтобы получить воду для питья и приготовления пищи, требуется долгая подготовительная работа с использованием керосиновых горелок. И приходится тщательно все продумывать, чтобы, например, запасы топлива не кончились раньше времени.

Кроме того, периоды хорошей погоды в холодное время года крайне редки. Если повезет, за три месяца могут быть всего два-три по-настоящему хороших дня для восхождения, и дни эти гораздо короче по сравнению с летними.

Вдобавок невозможно выйти на восхождение ночью, поскольку температура падает настолько сильно, что риск поморозиться очень велик.

Словом, факторов, которые превращают зимнее восхождение в нечеловеческое испытание и сильно сокращают шансы на успех, очень много. Такие экспедиции «неудобны», потому что в девяноста процентах случаев восходителя ждет провал. Теоретически альпинисты, которые решат строить карьеру исключительно на зимних восхождениях, имеют мало шансов на спонсоров, известность и славу.

Однако история, по крайней мере, в моем случае пошла иначе. Мои упрямство и сила воли позволили победить в предприятии, которое некоторым казалось безумием, и получить известность как «холодный альпинист» (как поляки в 1980-е). Это доказывает, что необязательно родиться в рубашке, быть сыном папы римского или появиться на свет у подножия больших гор, чтобы добиться успеха. На мой взгляд, именно сложность зимних восхождений – сложность достижения успеха, привлечения финансов, суровость климата и есть то, что пробуждает дух приключения, тягу к неизвестному и желание совершить открытие.

2007 год закончился только восхождением до отметки 7100 метров на Броуд-Пик, на следующий год я решил повторить задуманное, поставив те же цели и собрав ту же команду, за исключением того, что компанию нам с Шахином Бейгом составил еще один пакистанский альпинист Кудрат Али[21].

Во время второй попытки зимнего восхождения на Броуд-Пик мы вновь не достигли вершины. Но для меня эта экспедиция, можно сказать, приоткрыла ворота. В отличие от первой попытки на этот раз мы иначе организовали подъем и смогли добраться почти до самой вершины.

Кудрату Али пришлось развернуться, не дойдя до отметки в семь километров, потому что он перестал чувствовать ноги от холода и сильного ветра. Шахин Бейг, напротив, старался не отставать от меня, но его скорость снижалась все больше, в какой-то момент он настолько вымотался, что дальнейший путь для него стал бы агонией. Поэтому я продолжил восхождение в одиночку, добравшись до седловины у Броуд-Пика между центральной и главной вершинами и оказавшись менее чем в двух сотнях метров от высшей точки. И вот, находясь на отметке более 7480 метров, я решил возвращаться.

Выбор был продиктован не погодой, усталостью или плохим состоянием снега. Я сделал простой подсчет. Было два часа пополудни. Если все пойдет как надо, я доберусь до вершины на закате, оказавшись в точке, наиболее удаленной от палатки, в точке, ничем не защищенной от ветра и холода. Уже вечером температура на горе опускалась ниже минус пятидесяти, а усталость и ограниченная видимость из-за темноты существенно увеличили бы риск. Продолжи я восхождение, однозначно добрался бы до вершины, добившись исторического успеха, но, скорее всего, остался бы на склоне навсегда.

Эта экспедиция дала возможность получить достаточно опыта зимних восхождений, что позволило в 2011 году добиться успеха на Гашербруме II вместе с Денисом Урубко и Кори Ричардсом, о чем я рассказал в книге «La voce del ghiaccio» («Голос льда»).

Не буду вдаваться в хронологические и эмоциональные подробности этих экспедиций, хочется показать их значимость как этапов на выбранном пути и эмпирическую ценность. Любое путешествие – это возможность вновь ощутить и заново обнаружить в себе тягу к открытиям, которую я испытываю с детства, и тягу к дикой природе, которая всегда лишает дара речи. Каждый раз, когда мечтаю о каком-либо открытии, приключении, восхождении, настоящим героем в этом деле являюсь не я, а… искусство выживания. Искусство альпинизма (имею в виду чистую технику) или умение выбрать наиболее удачную стратегию – это одно, наибольшую же ценность представляет осознание того, что пришлось зубами и когтями бороться за жизнь и придумывать сотни способов вернуться домой живым и здоровым и сполна ощутить любовь к жизни.

Это как бы постоянное напоминание о том, как прекрасно и волнующе быть живым.

Разумеется, это не значит, что жизнь имеет смысл, только если подвергать ее опасности, как не значит, что Симоне Моро нужно идти на смертельный риск, чтобы почувствовать себя живым. Нельзя все сводить только к адреналину, будто альпинисты – лишь адреналиновые наркоманы. Нет, тут совсем другое.

Если три месяца пить только талую воду, то по возвращении домой совсем иначе смотришь на стакан с водой, оставленный на кухонном столе, или на остатки воды в бутылке, которую собираешься выбросить.

Таким же образом в аскетичном и ледяном мире высокогорья заново открываешь ценность простых объятий, присутствия дорогих тебе людей и друзей. Имею в виду друзей с большой буквы, а не тех, кто ставит лайки и пополняет статистку, которую показывают спонсорам – ах, смотрите, как много подписчиков! Поразительно, сколько благодарности можно испытать за одну лишь возможность встречаться с друзьями, видеть зелень лугов, идти, куда хочется, ощущать запахи леса…

Мы часто оцениваем экспедиции исключительно со спортивной или статистической точки зрения. Но совсем неважно, достиг альпинист вершины или нет, поставил или не поставил рекорд, так как каждое путешествие – это экзистенциальный опыт. И открытия начинаются уже с первых шагов, когда идешь навстречу неизвестности, когда выходишь из зоны комфорта. Исследовать – вовсе не значит достичь цели. Часто счастье – это само движение к ней, а не конечный результат.

И, разумеется, мечта не стоит жизни. Если для осуществления желаемого нужно ставить на кон собственную жизнь или жизнь товарища, оно того не стоит. Есть большая разница между тем, чтобы рисковать, и тем, чтобы подвергать себя явной опасности. Необходим баланс между инстинктом самосохранения и желанием рискнуть. Вообще мы рискуем каждый день: на работе, в отношениях, на отдыхе, в духовной жизни. Когда альпинист отправляется вверх, в холод, бросая вызов вертикали, он тоже рискует.

У меня за плечами уже более шестидесяти экспедиций, из которых более пятнадцати – зимние, и я часто рисковал. В некоторых случаях просто везло встретить нужного человека, заключить нужную сделку, избежать несчастного случая и так далее. Но фортуна переменчива, ее нужно ценить и уметь быть благодарным. Когда я остановился в 198 метрах от вершины Броуд-Пика, это было не просто везение. Я сделал сознательный выбор, поймал за руку госпожу Удачу и сказал себе: «Лучше не рисковать».

Несмотря на пережитые приключения и несмотря на постоянное желание не идти проторенным путем, а искать что-то новое, я всегда оценивал степень риска и старался беречь жизнь. Я доходил до предела возможностей, находился на грани физических сил, испытывал на прочность выбранную стратегию. И, конечно, на некоторых восхождениях, например на Нанга-Парбат, на которую я пытался подняться четырежды, каждый раз затрачивая на это год жизни, мне на руку было мое упорство. Но каждый раз, когда возникало ощущение, что риск расстаться с жизнью слишком велик, я останавливался.

В горах очень важно уметь вовремя остановиться.

После зимней попытки восхождения на Броуд-Пик в том же 2008 году я решил снова попытаться взойти на Батуру II, к которой уже подступался в 2005-ом с Джоби Огвином и с которой пришлось вернуться из-за несчастного случая. Несмотря на то что та экспедиция фактически разрекламировала Батуру II как достойную и интересную цель, спустя три года на нее по-прежнему никто не взошел, она оставалась самой высокой вершиной, на которой не побывал человек. Соответственно, я и не думал отступать.

Для очередного приключения стоило найти нового партнера по связке. Имея опыт восхождения с казахстанцами, русскими, поляками и чехами, на этот раз я хотел пойти в компании западного альпиниста.

Я не считаю западных восходителей хуже восточных, просто почти всегда ходил в горы в паре с таким людьми, как Урубко, так как у нас совпадают взгляды на многие вещи, схожий образ мыслей и имеются такие качества, как выносливость и стойкость. У восточных альпинистов часто нет хорошей экипировки, и порой их технические навыки оставляют желать лучшего, но зато они обладают выносливостью и характером, необходимыми, чтобы буквально жить альпинизмом, как я себе это представляю.

В 2008 году я отправился в Пакистан с необыкновенным человеком по имени Эрве Бармасс. С его отцом Марко мы подружились в 1992 году во время неудачной итальянской национальной экспедиции на Эверест. Тот опыт, мягко говоря, не назовешь счастливым, но на восхождении я познакомился с Марко – потомственным альпийским гидом и человеком высоких моральных качеств. Эрве пошел по стопам отца, тоже став гидом в четвертом поколении в Картина д’Ампеццо.

В 2007 году команда North Face (наверное, одна из самых серьезных мировых команд альпинистов, бегунов, лыжников и исследователей) назначила меня координатором, и вместе с менеджером по работе со спортсменами Марианной Занаттой мы занялись отбором новых спортсменов. В итоге я предложил Эрве Бармасса, потому что помимо безупречных технических навыков, как у его отца, Эрве обладал исключительными человеческими и моральными качествами. Я не ошибся.

Так что мы с Эрве, уже будучи членами команды North Face, в 2008 году решили подступиться к Батуре II, как в 2005-м: сперва как следует акклиматизироваться, а затем взойти на этого колосса.

Теперь, в отличие от экспедиции с Огвином для организации логистики я выбрал другое агентство, Hunza Guides, под руководством Амира Улла Хана. И поскольку мой дорогой Дидар, к сожалению, был занят в другой экспедиции, с нами отправился повар по имени Факир.

На этот раз мы добрались до горы гораздо быстрее, чем в 2005-м. Если тогда две недели ушли на поездку по Каракорумскому шоссе, посещение Хунзы и многочисленные остановки на пути, на этот раз мы прибыли в базовый лагерь 12 июля, всего через шесть дней после отлета из Италии. Полученный тремя годами опыт помог и быстрее добраться, и установить в хорошем месте базовый лагерь.

Мы поставили палатку на высоте 4107 метров в том же месте, где и в прошлый раз, рядом с озерцом, в котором отражаются окружающие горы. Сейчас, однако, снега на поляне не было: лето и высокая температура воздуха способствовали тому, что теперь тут росла свежая трава, так что этот клочок земли, возвышавшийся над мореной ледника, казался великолепным садом. А прямо над нами нависала скальная стена, словно приглашая «поточить когти» и попытаться взойти на нее.

Вместе с нами в экспедицию отправились братья Риглер из Больцано, Флориан и Мартин. В 2005 году во время попытки восхождения на Батуру II я много фотографировал окружающие горы и в Европе показал снимки другим альпинистам. Братья Риглер, будучи очень сильными скалолазами, заинтересовались пиком Дарво Чхок. Эта гора высотой 5800 метров похожа на скальный меч, направленный в небо.

13 июля, на следующий день после прибытия в базовый лагерь, мы с Эрве уже начали готовиться. Хотелось воспользоваться хорошей погодой и начать активную акклиматизацию. Мы поднялись на Я Чхиш (5130 метров), а затем стали ждать подходящего момента для второй фазы акклиматизации, которая предусматривала подъем на пик Батокши, где мы с Джоби Огвином в 2005 году проложили новый маршрут.

14 июля мы отправились на Батокши, и на сей раз восхождение было по-настоящему быстрым: за девять с половиной часов, пройдя другим маршрутом, мы оказались на высоте 6050 метров и поставили палатку, намереваясь переночевать. Это был великолепный день: небо темно-голубое, а вокруг, насколько хватало взгляда, заснеженные вершины. На многие из них не только не ступала нога человека, они даже не имели названия.

В какой-то момент мы разглядели точки на леднике, по которому предстояло пройти, чтобы взойти на Батуру. Это были люди, участники экспедиции, которые тоже планировали восхождение. Их базовый лагерь располагался с другой стороны горы, на леднике Мачухар, а не на Балторо, как наш, поэтому мы ничего о них не знали. Настоящий сюрприз, хоть и неприятный, потому что, сосчитав точки, мы поняли, что экспедиция большая, по всей видимости, национальная. Позднее оказалось, что это были корейцы – пятнадцать альпинистов в сопровождении нескольких высотных носильщиков, то есть в целом около двадцати человек. И восхождение они планировали совсем в другом стиле.

Пока мы устанавливали передовой базовый лагерь на хребте Батокши, заметили еще больше точек, которые шли наверх по уже проложенным следам. Стало ясно, что экспедиция здесь уже не первый день, ее участники челночили по склону, занося наверх снаряжение, устанавливая лагеря и провешивая перила.

Наши радость и спокойствие сменились тревожными размышлениями, и весь вечер мы обсуждали, как быть дальше. Дело было не в конкуренции, кто раньше или кто быстрее. Дело было в стиле. Мы выбрали Батуру в том числе и для того, чтобы быть на горе одним, без толпы альпинистов, чтобы взойти в альпийском стиле, без кислорода, носильщиков и перил. И теперь стоило определиться, стоит ли полностью менять подход к восхождению, ведь придется считаться с корейцами, которые, словно муравьи, двигались вверх. Решение в тот вечер так и не было принято, что не помешало нам быстро уснуть – слишком мы устали за день.

Однако, когда 16 июля мы спустились в базовый лагерь, сюрпризы не кончились. Нам сообщили, что Карл Унтеркирхер, великолепный итальянский альпинист из Альто Адидже, погиб на Нанга-Парбат. Он провалился в трещину, когда они вместе с Симоном Керером и Уолтером Нонсом пытались пройти новый маршрут в альпийском стиле по Ракиотскому склону. Новость глубоко потрясла нас.

Унтеркирхер известен восхождением на Эверест и затем на К2 без кислорода, на этот дубль он затратил всего шестьдесят три дня, рекорд не побит до сих пор. Он был очень сильным альпинистом, то же можно сказать и о Нонсе и Керере. Все трое хорошо рассчитали время и сумели пройти наиболее опасный участок пути под огромным сераком. Несчастный случай произошел, когда казалось, что все трудности уже позади. У Унтеркирхера под ногами разверзлась бездна на ровной поверхности, когда парни шли уже не в связке и, вероятно, готовились поставить палатку.

Мы с Эрве тут же вызвались помочь, если потребуется. Уолтер и Симон еще были на стене и не могли вернуться по пути подъема с оставшимся у них снаряжением. Оставалась единственная возможность – продолжить подъем, добраться до гребня и быстро спуститься по маршруту первовосходителя Германа Буля, проложенному в 1953 году.

Наша помощь не понадобилась. 18 июля Министерство иностранных дел Италии совместно с пакистанской армией организовали спасательную операцию, в которой участвовал Сильвио Мондинелли. На следующий день к горе подлетел вертолет и сбросил парням немного продуктов и спутниковый телефон, и они смогли сообщить о своем состоянии и восстановить силы. Симон и Уолтер в конце концов спаслись самостоятельно – поднялись по стене и спустились по маршруту Буля. 24 июля они добрались до отметки 5700 метров, где их забрал вертолет, в услугах которого они, возможно, и не нуждались. Они были недалеко от базового лагеря, но все же сели в вертолет, потому что спасательная операция успела получить огласку в СМИ и кому-то нужно было оправдать затраты на все предприятие. И уж наверняка этот кто-то извлек из случившегося выгоду как в плане имиджа, так и в плане маркетинга. Классика жанра: заработать очки за счет двух сильных и независимых альпинистов.

Все это время мы с Эрве сидели наготове, потому что находились не так далеко от Нанга-Парбат, и за нами могли в любой момент прислать вертолет, чтобы привлечь к спасательной операции. К счастью, Уолтер и Симон совершили чудо – сохранив ясность мысли, сумели спастись, несмотря на шок от гибели близкого друга.

Как только ситуация разрешилась, мы с Эрве сосредоточились на новой цели. За эти дни у нас было достаточно времени, чтобы все обдумать. В итоге мы решили отказаться от Батуры II, на которой стало слишком многолюдно.

Мы решили взойти на гору, величественную красоту которой я давно заприметил и которую сфотографировал в 2005 году: Бека Бракай Чхок. Этот пик, прозванный Маттерхорном Хунзы, состоит из трех вершин: южной, центральной и северной. В материалах Вольфанга Хайхеля, которые мне очень помогли в 2005 году, южная вершина отмечена как самая высокая – 6940 метров. Мы с Эрве нацелились на эту гору (позднее выяснилось, что Хайхель немного ошибся, реальная высота пика 6850 метров).

Прежде всего мы по спутниковому телефону связались с нашим агентом Амиром Улла Ханом в Исламабаде и попросили как можно быстрее оформить разрешение на восхождение. Пока решались бюрократические вопросы, мы постарались узнать как можно больше о южной вершине. Выяснилось, что мы не первыми положили глаз на местный Маттерхорн, на южную вершину Бека Бракай уже дважды пытались подняться, и оба раза это была женщина. Пэт Диволл, новозеландская альпинистка, предприняла первую попытку в 2007 году вместе со своей соотечественницей Лидией Брэди. Это была женская экспедиция. Обе альпинистки провели четыре дня на горе, установив четыре лагеря, но добрались лишь до отметки 6200 метров.

В 2008-м, то есть в том же году, что и мы с Эрве, Диволл вернулась на южный склон Бека Бракай в компании альпиниста Малькома Басса. Но вторая попытка тоже не увенчалась успехом из-за технических сложностей и из-за плохой погоды. Позже выяснилось, что мы встретили Диволл с Бассом в Чалте. Новозеландка потом написала статью, где указала, что видела нас в двух деревнях и на подступах к горе, но лишь потом узнала, что увидела связку Моро-Бармасс.

Несколько дней в ожидании разрешения на восхождение – не хотелось иметь неприятности с властями из-за нелегального подъема – мы с Эрве сохраняли форму, занимаясь боулдерингом и слэклайном[22] рядом с базовым лагерем.

Часть времени ушла на попытки починить электрогенератор. Два дня пришлось просидеть в палатках из-за сильных дождей, вода залила генератор и вывела его из строя. Времени было предостаточно, поэтому я разобрал его и смог починить. Генератор мощностью 1 кВт обеспечивал электричеством лагерь, позволяя заряжать рации, радио, спутниковый телефон, модем, без света у нас могли возникнуть серьезные неприятности.

Мы тщательно подошли к отбору снаряжения. Хотелось совершить восхождение в альпийском стиле, а для этого нужно идти налегке. Поэтому решили не брать палатку, коврики, спальные мешки и газовую горелку. Все это мы оставили в передовом базовом лагере, который установили 30 июля как можно ближе к подножию горы на высоте 4750 м.

Собственно альпинистское снаряжение тоже взяли по минимуму: шестьдесят метров семимиллиметровой веревки, четыре скальных крюка, шесть ледобуров. Кроме того, полтора литра чая и четыре энергетических батончика. Такой набор больше подходил для загородной прогулки, чем для первовосхождения, но мы полагались на свой опыт и знания.

31 июля мы отправились на восхождение.

Встали в пять отдохнувшими. Мысли о грядущей работе на стене не помешали выспаться, и это было хорошо, поскольку свидетельствовало о нормальном настрое и уверенности в своих силах. Подъем начали, придерживаясь линии, по которой несколькими неделями ранее шли Диволл и Басс. Подъем был сложным, крутой склон изобиловал сераками и трещинами, кроме того, попадались покрытые льдом отвесные участки, по которым мы продвигались на двух ледорубах, словно по ледопаду. Шли в связке. В этом случае крайне важно доверять напарнику, поскольку технические сложности были настолько велики, что в случае срыва одного у второго не осталось бы времени занять безопасную позицию и остановить падение. Мы поднимались с хорошей скоростью, несмотря на то что снежные условия становились все хуже.

В какой-то момент мы заметили, что приближаемся к вершинному гребню. Первый сложный участок стены подходил к концу, и, хотя мы шли уже не один час, укладывались в расчетное время. Мы планировали сделать восхождение за сутки, но никто не знал, что ждет впереди.

Именно на гребне остановилась Диволл. Он оказался острым и полным нависающих карнизов. На высоте шести километров мы стояли, словно на тонком лезвии, покрытом снегом! Отсюда нужно было совершить сложный траверс, чтобы добраться к подножию вершинной пирамиды Бека Бракай Чхок.

Это было расстояние в пять веревок, Эрве пошел впереди, а я за ним, страхуя и стараясь не отставать. Мы перемещались по очень хрупкой поверхности и двигались, словно по яичной скорлупе. Эти пять веревок мы прошли, буквально не дыша, и добрались до вершинной пирамиды. Наступила моя очередь лидировать, и я отправился вверх по склону с несколькими нависаниями. Предстояло преодолеть верхнюю часть серака, откуда до вершины оставалось еще около четырехсот метров по вертикали. Траверс и последующий подъем заняли немало времени, поэтому, когда последний трудный участок остался позади, солнце уже заходило, и было понятно, что придется заночевать на горе. Когда мы на высоте 6500 метров оказались перед трещиной, помню, как Эрве спросил:

– Что будем теперь делать?

– Ляжем спать! – ответил я бодро и весело, чтобы снять напряжение, но было понятно, что придется провести холодную ночевку на высоте почти семи километров.

Мы решили дальше не идти, потому что в трещине можно укрыться от ветра и холода. Пока устраивались, стемнело.

Мы положили рюкзаки на снег, предварительно достав из них все вещи. В таких условиях желательно хоть как-то изолировать тело от соприкосновения с холодной поверхностью. К счастью, днем было довольно тепло, но теперь настало время надеть на себя все, что имелось: шапки, куртки и штаны из гортекса. Я снял ботинки и ухитрился наполовину всунуть ноги в пуховые рукавицы, которые взял с собой вместе с перчатками, рассчитывая, что, если перчатки намокнут, будет чем их заменить. Сейчас важно было не отморозить ноги, поэтому я не только грел их в рукавицах, но и растирал всю ночь.

Хорошо помню, как у нас стучали зубы от холода: та-та-та-та-та. Эти звуки не прекращались всю ночь: ни я, ни Эрве не могли остановиться. В какой-то момент холод стал настолько сильным, что мы обнялись в попытке согреться. Старались не заснуть, сон мог стоить жизни. В итоге провели ночь, беседуя, задавая вопросы и обмениваясь шутками. Время от времени мы доставали из-за пазухи термобутылки, чтобы глотнуть драгоценную жидкость – чай, едва согретый теплом наших тел. Мы также потихоньку откусывали от последнего энергетического батончика. Так и скоротали ночь.

Наконец наступило 1 августа. Утром мы молились, чтобы солнце взошло быстрее и облака не помешали его лучам согреть нас.

Это было настоящим волшебством, невероятным подарком судьбы – увидеть рассвет: как первые лучи бьют из-за горизонта, затем показывается край солнечного диска. Мы где-то еще час сидели на солнце, старясь впитать тепло и согреться. И вот наконец зубы перестали стучать, и температура наших тел начала повышаться, словно после теплого душа. Более-менее согревшись, мы отправились наверх. От вершины нас по-прежнему отделяло около четырехсот метров. Вскоре стало понятно, что эти метры будут самыми сложными.

Двигаясь вверх и взяв севернее, мы увидели, что последний участок маршрута еще более крутой, а в некоторых местах даже отвесный. Преодолев несколько десятков метров по льду, мы вышли на микст. Действовать приходилось крайне аккуратно, потому что здесь было невозможно организовать страховку. Мы не могли использовать скальные крючья и ледобуры, но попробовали все же сделать некое подобие станций, однако прекрасно понимали, что лучше не срываться. Преодолев две веревки по миксту, мы увидели крутой склон, ведущий к другому гребню, отсюда уже просматривался южный пик Бека Бракай Чхок. Вершина представляла собой огромный карниз, похожий на безе. Выглядело это угрожающе.

Снег становился все более мягким и рыхлым, мы проваливались по пояс. После того как Эрве прошел участок микста, вперед отправился я. Это был титанический труд, ко всему прочему добавилась усталость от предыдущего дня и бессонной ночи.

Однако вершина была уже близко. Желание добраться до нее было велико, и мы старались не сбавлять темп, помня, что еще придется спускаться. Поэтому, как на восьмитысячниках, я сосредоточился, чтобы делать равномерные шаги, распределять усилия и держать скорость. Эрве поднимался за мной след в след. Так мы добрались до гребня, он был открыт всем ветрам, но вид был невероятный. Мы поднимались теперь как можно аккуратнее, чтобы не обвалить карниз, пока наконец не забрались на высшую точку горы.

Около двух часов пополудни 1 августа мы с Эрве наконец-то смогли пожать друг другу руки, довольные тем, что совершили первовосхождение на пакистанский Маттерхорн высотой 6850 метров.

Сделав несколько фото и отсняв короткое видео, мы сконцентрировались на спуске, теперь это был вопрос жизни и смерти. Мы вышли в пять утра предыдущего дня и почти ничего не ели и не пили, и знали, что с каждым часом силы будут убывать, а концентрация падать.

Спуск сначала проходил по пути подъема, вскоре мы вернулись к месту ночевки. Но дальше решили рискнуть и пойти прямо вниз под большим сераком, который частично обошли сбоку при подъеме. Здесь можно было быстро спускаться дюльфером и затем выйти на более пологий склон. В ход пошли ледобуры, но эти шесть двойных веревок стоили больших нервов. Я не переставал твердить себе: «Держись, одним меньше. Держись. А ты, серак, стой на месте! Не падай! Только не сейчас!» В предыдущие дни тут не случалось обвалов, и мы надеялись, что и сегодня серак будет молодцом, но это ощущение нависшего гигантского дамоклова меча…

Мы старались спуститься как можно быстрее, но при этом не рискуя понапрасну. Выйдя на более пологий склон, мы буквально побежали, чтобы выбраться из опасной зоны. Время от времени сильно проваливались в снег. Но вот наконец все опасности позади, и можно остановиться и перевести дух. Дождавшись, пока сердце перестанет колотиться, мы направились к передовому лагерю, где были еда и вода. До палатки добрались около полуночи, но решили не ложиться, а, собрав вещи и наскоро перекусив и попив, продолжили спуск к базовому лагерю.

Спуск закончился около трех ночи. К этому времени мы уже едва передвигали ноги. Наш повар следил за нами в бинокль, пока было светло, а когда стемнело – по свету налобных фонарей. Он зажег фонарь у палатки, чтобы дать ориентир, и стал готовить ужин. Когда мы ввалились в палатку и обнялись с поваром, то испытали огромное облегчение.

С момента выхода на восхождение прошло около сорока шести часов. Меньше чем за двое суток мы поднялись в альпийском стиле почти на семитысячник, который отбил все предыдущие попытки. И мы были счастливы не столько из-за того, что совершили первовосхождение, но и потому, что все сделали, как задумали.

Мы остались верны своей горной этике и осуществили восхождение, ничуть не уступающее по сложности подъему на Батуру II. Множество национальных и международных наград тому подтверждение. Наше восхождение назвали одним из сложнейших и красивейших в том году.

После Бека Бракай Чхок я продолжил следовать своим принципам в альпинизме, они укреплялись и выкристаллизовывались. Начиная с 2009 года я сосредоточился на разновидности альпинизма, которая в наибольшей степени подвергает испытанию тело и мозг. Это зимние восхождения.

В 2009-м я вернулся в Непал, чтобы попытаться взойти на один из последних восьмитысячников, на которые пока никто не поднялся зимой, – на Макалу, пятую по высоте гору в мире.

Немногие знают, что Макалу (наравне с Эверестом) была, так сказать, в авангарде – еще в 1980-м Марио Курнис, швейцарец Ромоло Ноттарис и знаменитый Ренато Казаротто предприняли попытку зимнего восхождения. Затем последовали еще более двадцати попыток. Кто только не участвовал в них: Райнхольд Месснер, Денис Урубко, Нивес Мерой, Романо Бенет, поляки, в том числе Кшиштоф Велицкий, французы, включая Жана-Кристофа Лафая, который, к сожалению, погиб на горе. Одним словом, Макалу манила многих своей красотой, а успешное зимнее восхождение стало бы вехой в альпинизме.

Наконец пришло время попробовать и мне – в составе самой легкой зимней экспедиции, которую когда-либо видела гора. Восходителей было всего двое: Денис Урубко и я. Также в команду входил повар Джагат Лимбу.

Разумеется, мы обладали всеми необходимыми способностями и навыками и, конечно, опытом, чтобы отважиться на такую попытку. Но международное альпинистское сообщество поначалу отнеслось к идее с легким скептицизмом. Мало кто готов был поверить в успех нашего предприятия. И все же после двадцати девяти лет попыток 9 февраля 2009 года именно мы с Денисом закрыли эту главу и первыми зимой поднялись на Макалу. Мы взошли на вершину около двух дня, борясь с обжигающе холодным ветром, но, слава богу, при ясном и безоблачном небе. Как и задумывалось, это было быстрое восхождение в альпийском стиле. Все снаряжение несли с собой и, добравшись до отметки в 7600 метров, поставили палатку. На третий день дошли до вершины, после чего сразу же спустились в базовый лагерь.

Таким образом, все восьмитысячники Непала оказались пройдены зимой, оставались еще пять – в Пакистане. Наше восхождение получило многочисленные награды, среди которых Eiger Award, присуждаемая за престиж, техничность и красоту восхождения.

Новое зимнее восхождение подтвердило, что выбор в пользу наименьшего числа участников, минимальной логистики и лагерей правилен. Он продемонстрировал – как и в последующие годы, что даже с непродолжительной высотной акклиматизацией я спокойно переношу большую высоту и достигаю существенных результатов. В моей карьере это стало вторым зимним восхождением на восьмитысячник.

В 2011 году, после четвертой экспедиции на Эверест в 2010-м, на который удалось подняться за сорок восемь часов, снова «подпортив» восхождение минимальным использованием кислорода, я нацелился на Гашербрум II. На этот каракорумский восьмитысячник в отличие от Броуд-Пика или К2 еще никто не пытался взойти зимой. Вместе с Денисом Урубко и Кори Ричардсом я снова сделал выбор в пользу альпийского стиля без кислорода и без высотных носильщиков.

К сожалению, плохая погода не позволила как следует акклиматизироваться: мы провели лишь одну ночевку на высоте 6400 метров. Зная, что впереди очень небольшое погодное окно – около тридцати часов, мы отправились на штурм на три дня раньше. Это позволило, несмотря на подъем в бурю, оказаться в штурмовом лагере на высоте 6900 метров, чтобы затем спокойно преодолеть последний участок к вершине, которую мы, замерзшие и вымотанные, достигли около 12.30 2 февраля 2011 года. Зимнее восхождение на Гашербрум II, осуществленное при полной поддержке The North Face, получило много наград, среди прочего самую престижную американскую – «Золотой крюк».

Об этом приключении хорошо рассказал Кори Ричардс в фильме «Холод», в создании которого он участвовал. Кинолента получила почти все возможные награды на международных кинофестивалях, посвященных горам. В фильме Кори в том числе рассказывает, что произошло, когда нас накрыло лавиной. К счастью, обошлось без серьезного ущерба, мы лишь здорово перепугались и потеряли часть одежды и снаряжения. Однако встреча со смертью оставила глубокий след в душе Кори, который до сих пор утверждает, что страдает от депрессии и страха, связанных с этим столь травматичными для него опытом.

Несколько последующих лет, в частности 2012, 2014 и 2016 годы, я посвятил Нанга-Парбат. Это самый настоящий великан, и нет другой горы с таким перепадом высот от базового лагеря до вершины: 4500 метров на Рупальском склоне и по 4000 метров на Диамирском и Ракиотском склонах.

Я совершил три попытки зимнего восхождения на Короля гор[23]. Я всегда предпочитал идти в малом составе: в 2012-м мы с Денисом попробовали пройти по маршруту Месснера, остановившись на высоте 6800 метров. В 2014-м нас было трое с Давидом Гетлером и Эмилио Превитали (который на самом деле исполнял роль менеджера по связям) в попытке штурмовать тяжелейший Рупальский склон. В 2016-м мы вылетели из Италии с Тамарой Лунгер и присоединились к Алексу Чикону и Али Садпаре. Таким образом, в команде оказалось четыре участника, все мы придерживались идеи восхождений в альпийском стиле. В конце концов третья попытка увенчалась успехом. Эта экспедиция – возможно, самая успешная за всю мою карьеру – широко известна еще и благодаря поразительному решению Тамары. Она отказалась от восхождения в 70 метрах от вершины. Это не только спасло ей жизнь, но и позволило нам благополучно спуститься. Вернувшись в палатку раньше нас, Тамара зажгла фонарик, и этот свет стал нашим проводником в темноте, помог найти путь назад. Без него мы бы наверняка заблудились, и пришлось бы устраиваться на холодную ночевку на огромной высоте при температуре в минус пятьдесят.

После успешной экспедиции на Нанга я стал единственным человеком, совершившим четыре зимних первовосхождения на восьмитысячники. Подспудно я, конечно, мечтал об этом, но и подумать не мог, что мечта сбудется. Этот результат уже не будет превзойден никем, поскольку остался единственный восьмитысячник, на который не поднимались зимой, – К2, и больше нет восходителей, имеющих в активе три зимних восхождения и до сих занимающихся альпинизмом.

Разумеется, экспедиция на Нанга получила множество международных наград (среди которых премия Карла Унтеркирхера). Мне важно это отметить не ради хвастовства, а потому, что такие награды являются свидетельством принятия альпинизма, которым я занимаюсь. Я не ищу легких путей и не иду на компромиссы в том, что касается правил и стиля.

Я продолжаю исповедовать свой альпинизм, не стремясь к успеху любой ценой. Я твердо уверен в правильности подхода, которым всегда отмечен мой путь: отказ от высотных носильщиков, от искусственного кислорода на зимних восхождениях и работа на горе с минимальным количеством партнеров.

Все это относится к десятилетию с 2009-го по 2019 год, про которое я подробно рассказал в других своих книгах, особое внимание уделяя эмоциональной составляющей и хронологии событий (в частности «La voce del ghiaccio» («Голос льда»). Но здесь упоминаю об этом с целью показать, что на протяжении долгого пути меня никогда не прельщала жажда успеха или достижения выдающихся результатов, которые зачастую СМИ и фанаты на волне энтузиазма ждут от спортсмена. Я никогда не испытывал зависимость от успеха, хотя возникает впечатление, что в наше время его нужно добиваться по умолчанию. Занявшись зимними восхождениями на восьмитысячники, я был готов посвятить этому всю свою жизнь, даже если бы впереди ждали только безуспешные попытки. Но даже когда появились первые результаты, я не выбирал наиболее легкий путь к вершине.

За три года попыток на Нанга-Парбат я многому научился: например, как стремиться к определенной цели, как уметь проигрывать, как анализировать неудачи и извлекать из этого уроки, как менять стратегию восхождения во время новых попыток или с новыми участниками. Сейчас, спустя годы, даже могу сказать, что благодарен за то, что первые попытки не удались. Во-первых, потому что каждое отступление было оправданно. Я всегда отказывался от восхождения, принимая наиболее рациональное решение до того, как станет слишком поздно. Чтобы быть «слабаком», требуется большое мужество. Вовремя прислушаться к тревожным звоночкам или инстинкту самосохранения – это не слабость. Вновь повторюсь: ни одна мечта не стоит жизни. Но стоит потратить время на достижение мечты! Нужно ценить жизнь, никогда не воспринимать ее как должное, но при этом разумно рисковать, даже если ставишь на кон все, что есть.

Это, несомненно, были очень интересные годы, и за это время я убедился, что мои ценности и этика неизменны.

Я «грешил непоследовательностью» в отношении своего подхода к альпинизму лишь в случае Эвереста, где дважды на восхождениях мне пришлось прибегнуть к использованию искусственного кислорода. Но я всегда открыто говорил об этом и еще раз повторю: я недоволен этим. Но мне пришлось использовать кислород, пусть даже немного. Некоторые люди до сих пор стараются вменить мне это в вину, но я привык к нападкам тех, кто мало делает, но акцентирует внимание на чужих ошибках. Это занятие для бедных – его им и оставим, хотя стоит отметить, что по мере увеличения числа успешных экспедиций количество завистников растет в геометрической прогрессии.

Со временем удалось отгородиться, и, несмотря на существующие до сих пор попытки втянуть меня в какие-то споры, я не позволяю себе погружаться в это бессмысленное болото. Я всегда старался оставаться в стороне от интриг, не желая тратить время и энергию на то, что не является частью моей жизни и представления о спорте.

Первые двадцать лет нового столетия я много времени посвятил писательской деятельности. Люди чаще говорят о крупных успехах. Но мне кажется, что стоит рассказывать и о других пережитых приключениях и восхождениях, потому что они лучше раскрывают мою личность и рассказывают о моем видении альпинизма.

В 2015-м, за год до победы на Нанга-Парбат, я вернулся в Непал, чтобы совершить зимнее восхождение на Манаслу (8163), на которой в январе 1984 года уже побывали поляки Мачей Бербека и Рышард Гаевский. В 1986-м еще два поляка, Ежи Кукучка и Артур Хайзер, совершили первое восхождение на Манаслу Восточную – самый высокий семитысячник в мире (7992 метра).

Разумеется, я не собирался дискредитировать свершение поляков. Наоборот, хотелось внести вклад в их достижение, пройдя зимой траверсом обе вершины Манаслу. То есть мы с Тамарой Лунгер хотели повторить оба подвига поляков, что называется, в фирменном стиле.

Я рассчитал время, чтобы уложиться в рамки астрономической зимы. Мы отправились к горе поздно, на дворе уже стоял февраль, и на восхождение остался месяц. Однако готовиться мы начали еще в Италии, занимаясь скалолазанием и совершая восхождения на самые высокие вершины Альп.

Экспедиция на Манаслу, однако, не увенчалась успехом. Пока мы находились у подножия горы, выпало более шести метров снега, это свело на нет все усилия – при такой толщине снежного покрова любая попытка подъема не имела смысла.

Лавинная опасность достигла небывалого уровня, несколько лавин сошло прямо возле базового лагеря. Вокруг не осталось ни одного безопасного места, так что и думать было нечего о том, чтобы дойти до вершины. Мы смогли подняться лишь до 6 тысяч метров, ни одна моя экспедиция на восьмитысячники не заканчивалась так низко.

Тем не менее на этом восхождении был придуман альтернативный проект. Чтобы подобру-поздорову выбраться из занесенного снегом базового лагеря Манаслу, пришлось прибегнуть к эвакуации вертолетом, потому что, пока мы были на горе, снега выпало еще больше и спуститься самим или вызвать носильщиков стало невозможно. Вернувшись в Катманду, мы отправились в трекинг в долину Кхумбу, к Эвересту, где, как нам сказали, снега было не так много. Мы планировали и форму не растерять, и спланировать альтернативное восхождение.

В результате возникли идеи, о которых я прежде никогда не рассказывал: две из них стали для нас с Тамарой идеалом быстрого и легкого восхождения.

8 марта 2015 года, в Международный женский день, мы выбрались из снежных объятий Манаслу. Прибыв в деревню Дингбоче в Кхумбу, мы увидели, что окрестные горы не такие неприступные: снега тут было гораздо меньше, а чистое небо позволило полюбоваться Барунцзе Северной и Айленд-Пиком. И все это после более чем трех недель отчаянной борьбы с непогодой, на протяжении которых нашей единственной работой было откапываться от снега, чтобы палатки не раздавило.

Хорошая погода показалась глотком свежего воздуха, удалось расслабиться не только физически, но психически. Можно было путешествовать, что мы и не преминули сделать, отправившись в несколько походов в окрестностях Дингбоче. 14 марта мы взошли на пик Нагарзум Ри (5150 метров), расположенный прямо над деревней, на что ушло чуть более часа.

Мы были полны сил и решили посвятить вынужденный отдых «Вызову Кхумбу». Так мы назвали возможность повосходить на окрестные горы. Например, нас привлек Айленд-Пик, он же Имджа Цзе, высотой 6189 метров, на котором я за последние годы побывал уже несколько раз, потому что эта гора идеально подходит для акклиматизации. Мы перебрались в деревню Чукхунг в ожидании разрешения на Айленд-Пик. Из деревни можно любоваться вершинами массива, местное название которого я узнал во время экспедиции на Барунцзе Северную в 2004 году – Канг Лемо. Спустя одиннадцать лет бо́льшая часть пиков массива все еще оставалась непройденной, он даже не был отмечен на большинстве карт и не имел официального названия.

Мы с Тамарой знали, что официальная попытка восхождения на эти горы обернется бюрократической возней: требовалось послать официальный запрос, поставить власти в известность о существовании этих гор, обозначить их вершины и указать названия и так далее. Поэтому мы решили сделать все без официоза и тихо сходить на Kанг Лемо Центральную.

Выбранная вершина была идеальна: сплошные снег и лед без каких-либо скал, расположена посреди ледников и других вершин, может, не таких высоких, но очаровательных. Видеть перед собой столь вкусную конфету и не попробовать ее было бы просто стыдно.

21 марта, в последний день астрономической зимы, мы отправились на восхождение. Поначалу пришлось петлять по морене и аккуратно пройти по небольшому замерзшему озеру. Миновав его, мы подошли к самому подножию горы. Вскоре после начала подъема выяснилось, что предстоит нелегкая работа.

Издалека казалось, что на горе немного снега, а на практике пришлось тропить, по очереди прокладывая путь. Шли в связке, поскольку на склоне имелись трещины. По мере подъема стена становилась все круче, а искать приемлемую линию подъема – все сложнее. Кроме того, из-за нависающих сераков не получалось разглядеть вершину. Поэтому двигались зигзагами между этими огромными ледовыми образованиями, пока не уперлись в огромную трещину, слишком широкую, чтобы ее перепрыгнуть, и слишком длинную, чтобы обойти. Тамара лидировала на этом отрезке, а ей, похоже, нравилось идти навстречу приключениям там, где спасовали бы даже самые опытные альпинисты. При этом Тамара не рисковала понапрасну и всегда следила за техникой безопасности. Она решила пройти через трещину по ледовому мосту. Я страховал, и так нам удалось перебраться на другую сторону.

В итоге то, что казалось относительно легкой прогулкой, обернулось самым настоящим восхождением. Вскоре мы добрались до начала кулуара, который вел к небольшому заснеженному плато, а затем по крутому участку выходил на предвершинный гребень. Мы продолжали чередоваться, и первый участок достался Тамаре, которая прекрасно преодолела трудности, связанные с мягким снегом.

На последнем участке впереди пошел я. У нас было по ледорубу на человека, поэтому зачастую приходилось вытворять настоящие акробатические трюки, чтобы преодолевать сложные участки, при этом мы по очереди передавали друг другу запасной ледоруб. Так мы поднимались по кулуару, который словно оберегал нетронутую вершину Канг Лемо. Затем в какой-то момент я выбрался на очень тонкий и острый вершинный гребень. Преодолев это последнее препятствие, мы наконец-то оказались на высшей точке Kанг Лемо, куда еще не ступала нога человека.

Это было скоростное восхождение, потребовавшее серьезных усилий. Спустившись тем же непростым путем вечером, мы вернулись к своему пристанищу в Чукхунге с первым удачно выполненным заданием «Вызова Кхумбу» – первовосхождением на не тронутую еще вершину в альпийском стиле за один день. Мы были крайне довольны результатом.

Конечно, это не вершина Манаслу зимой, но восхождение вписывалось в рамки моего понимания альпинизма. Важен стиль, исследование, чувство первооткрывателя, отсутствие информации о горе, на которую идешь.

После короткого отдыха мы, наконец получив разрешение, решили сходить на Айленд-Пик. Это довольно известная гора, но в начале весны 2015-го еще никто не поднялся на вершину. В Чукхунге мы встретили несколько групп, которые пытались взойти, но вернулись ни с чем. Нам сказали, что на пути подъема появилось несколько новых трещин. 25 марта мы с Тамарой решили посмотреть, что к чему. Стартовали в 5.35 утра и довольно скоро оказались перед большой трещиной. Следы здесь обрывались, на той стороне был нетронутый снег. Я не успел и рта открыть, как Тамара весело сказала: «Обожаю проходить через трещины. Симоне, подстрахуй!» Я организовал страховку, и Тамара быстро перебралась на другую сторону трещины по тонкому снежному мосту. Дальше дело пошло легко, и довольно быстро мы оказались перед последним крутым участком склона перед вершиной. Наверх вышли в 12.35, спустя семь часов после старта, преодолев более 20 км и перепад высот в 1500 метров. В пять часов вечера мы вернулись в Чукхунг как раз к ужину. Мы находились в прекрасной форме, и было понятно, что, несмотря на достаточно большие расстояния, в рамках «Вызова Кхумбу» можно сделать не одно такое однодневное восхождение.

Ну и пока мы не отказались от мысли пройти траверсом обе вершины Манаслу. Однако астрономическая зима закончилась, поэтому теперь наше предприятие стало бы повтором того, что совершили в 1986 году Кукучка и Хайзер.

Сделаю небольшое отступление: последние годы можно назвать расцветом альпинизма повторения, то есть когда альпинисты повторяют очень сложные исторические маршруты. В этом нет ничего плохого. Достаточно много существует маршрутов, которые еще никто не повторил и которые, на мой взгляд, если кто-то на них отважится, безусловно, можно смело называть восхождением года. Не исключено, что повторение маршрутов прошлого станет одним из направлений альпинизма.

Меньше чем через сорок восемь часов после подъема на Айленд-Пик мы решили вернуться к горе и попробовать подняться новым маршрутом – по северному склону. Эта сторона находится в тени, кроме того, о ней нет почти никакой информации. Мы знали, что попытки проложить новый маршрут предпринимались, но никто не обходил и не пытался подняться с севера.

Восхождение оказалось трудным как из-за протяженности маршрута – почти тридцать километров, так и из-за технических сложностей. Во-первых, было совсем непросто обойти гору, потому что пришлось идти по леднику, стекающему с Южной стены Лхоцзе. Нагромождение обломков породы и льда было очень нестабильным, а вероятность получить травму – велика. Если бы что-то случилось, пришлось бы вызывать вертолет. И одному Богу известно, как бы нас оттуда забрали, ведь непальские пилоты тогда не знали технику лонглайна[24]. К счастью, ледник удалось пройти и без проблем добраться до подножия северной стены Айленд-Пика.

Обойдя гору, мы оказались в безмолвном, скрытом в тени мире, над которым доминировала огромная Южная стена Лхоцзе. Она считается одной из самых сложных в мире, ее удалось пройти лишь однажды русской экспедиции в 1991 году. Возможно также, что годом ранее по ней сумел подняться словенец Томо Чесен[25].

Постепенно стало понятно, что подъем тут будет посложнее, чем восхождение на Канг Лемо. Надо было искать путь между сераками на крутом склоне. Мы поднимались, по очереди лидируя, и в какой-то момент я почувствовал, что уровень опасности становится критическим.

– Тамара, нам не стоит тут находиться. Давай-ка побыстрее спустимся и уйдем назад, – сказал я.

Я буквально кожей ощущал, что мы находимся в очень опасной ситуации на очень сложном склоне. Возможно, конечно, выше, где сераки закончатся, будет не так опасно. Никогда не забуду ответ Тамары:

– Да, Симоне, ты прав. Я чувствую то же самое. Но знаю, что Иисус нам поможет.

Вера Тамары часто просто обезоруживает. Я могу себя назвать человеком верующим, но она называет Иисусом все – и Святого духа, и Бога, и божественное провидение, и удачу. Для нее Иисус – этакий крутой брюнет с длинными вьющимися волосами и кубиками пресса (ее слова), всегда готовый прийти на помощь в горах.

Уповать на божественное провидение хорошо, но ум нам тоже не просто так дан. Но я промолчал. В конце концов, именно Тамара придумала, как преодолеть сложную трещину. И мы пошли дальше.

Выбравшись из зоны сераков, мы перевели дух. Конечно, оставался еще довольно непростой гребень. По нему шли в связке и очень внимательно, поскольку при срыве вряд ли бы удалось удержать партнера на таком рельефе. Беспокойство вызывали и подошедшие облака, которые быстро скрыли окружающие горы. Вскоре мы оказались в густом тумане, видимость упала, и пошел снег. К счастью, судя по альтиметру, вершина была уже близко.

Я вышел на вершину первым и радостно вскрикнул, но тут же осекся, поняв, что это северо-восточная вершина, а не главная, и потому, что увидел еще кое-что. Мы знали, что сначала пройдем второстепенную вершину, и планировали от нее добраться до основной, а затем спуститься по классическому маршруту. Идти вниз по пути подъема, мягко говоря, не стоило. Услышав мой вскрик, Тамара поняла, что что-то не так и что это не плохая видимость.

– В чем дело, Симоне? – спросила она встревоженно.

– Сейчас сама все увидишь.

Тамара быстро добралась до меня и сразу поняла, что я имел в виду. Дальше простирался длинный и очень острый гребень, по которому невозможно было ни добраться до главной вершины, ни спуститься так, как мы хотели.

Тамара потупила взор. Она чувствовала вину за то, что настаивала на подъеме. Но сейчас было не время унывать, и я сказал:

– Во-первых, поздравим друг друга. Мы открыли прекрасный новый маршрут, возможно, поднялись на эту вершину первыми. А сейчас, коль нет выбора, давай насладимся спуском. А когда снова окажемся между сераками, постараемся пройти как можно быстрее. По крайней мере, знаем, куда спускаться – пойдем по следам, и знаем, что маршрут проходим. И будем надеяться, что Иисус снова нам поможет.

Стараясь не терять концентрацию, мы начали спуск в связке лицом к склону, пока не добрались до участка с сераками. Переглянувшись, вздохнули поглубже и постарались как можно быстрей миновать этот отрезок. В конце концов удалось пройти зону риска, оказаться у подножия, после чего мы прошли по морене и вернулись к началу классического маршрута. Несмотря на то что теперь мы были в безопасности, сказывалась сильная усталость. Однако стоило поднажать, чтобы вернуться в гестхаус до вечера. До деревни добрались около пяти дня.

Все три восхождения (Канг Лемо и дважды Айленд-Пик) были выполнены в альпийском стиле. На новом маршруте перепад высот составил 1600 метров, а длина пути – 28,5 километра. Это был прекрасный способ с пользой провести время и заодно подготовиться к траверсу обеих вершин Манаслу.

Мы вернулись в Катманду и вновь отправились к Манаслу попытать счастья. Но радость тут же сменилась горем: все палатки оказались уничтожены снегом. Мы надеялись, что погода в регионе улучшится, но снегопады не прекращались. В итоге мы лишились всего снаряжения, оставленного в первом лагере. Гора поглотила более двадцати тысяч евро, в том числе спутниковые телефоны, аккумуляторы, палатки, спальные мешки…

Наибольшее внимание общественности ко мне привлекло зимнее первовосхождение на Нанга-Парбат в 2016-м. Из всех моих экспедиций, пожалуй, больше всего в прессе освещали именно ее, статья о Нанга оказалась даже на первой странице Gazzetta dello Sport. Такого альпинисты удостаиваются крайне редко, по крайней мере, со времен восхождений Месснера в 1980-е. Помимо хорошего освещения в СМИ – в чем я в определенной степени заинтересован – Нанга еще раз подтвердила, что в альпинизме основополагающим является выбор партнеров. Взаимопонимание с Тамарой, Али Садпарой и Алексом Чиконом в той экспедиции еще раз продемонстрировало, что ни выбор стратегии, ни стиль восхождения, ни изучение горы не являются решающими. А вот напарник очень важен. Это совпадение системы ценностей, определенный тип мышления или горной философии. С правильным партнером прожитый опыт сам по себе будет успешным вне зависимости от того, доберешься до желанной вершины или нет.

В 2018-м Нанга-Парбат снова оказалась на первых полосах из-за трагической гибели Томека Мацкевича и чудесного спасения Элизабет Револь, которой помогли спуститься Денис Урубко и Адам Белецкий. Вокруг этой трагедии раздули много шума, пытаясь развести полемику, основанную на некоторых утверждениях Томека.

Мацкевич шесть раз пытался взойти на Нанга зимой. Мы часто пересекались с ним в экспедициях, и я неоднократно помогал ему с логистикой базового лагеря, а также со снабжением и спутниковой связью. Нас с ним связывали взаимная симпатия и уважение. Но Томек убедил себя и многажды говорил, будто бы наша экспедиция 2016 года была блефом и что на самом деле мы так и не добрались до вершины Нанга-Парбат. Томек посвятил свою жизнь этой горе, и, возможно, эти обвинения были защитным механизмом, чтобы оправдать то, что ему не удавалось воплотить свою мечту. Он был влюблен в Нанга-Парбат (и тут я его понимаю), но общеизвестно, что Томек ни разу не был на восьмитысячнике даже в сезон. По сути, он решил выполнить «ускоренную программу по гималайскому альпинизму», сразу же начав с зимнего восхождения на Нанга-Парбат, но, конечно, никто не желал ему такой смерти[26].

Естественно, поначалу я тяжело воспринял его нападки. Было обидно и досадно, ведь наш успех на Нанга, пожалуй, стал одним из наиболее задокументированных в истории зимних восхождений: в базовом лагере более десяти человек следили за нами в бинокли, у нас с собой был GPS-трекер, на вершине, откуда просматриваются хребет Мазено и противоположный склон восьмитысячника, мы фотографировали и снимали видео, я также снял вбитые в вершинную скалу крючья. В общем, доказательств хоть отбавляй, и было больно видеть, как нас поносит бесспорный герой попыток восхождения на Нанга. Кроме того, инсинуации Томека тут же подхватили те, кто меня терпеть не может, чтобы дискредитировать всю команду. К счастью, в недавно снятом о Томеке фильме сам режиссер объясняет, что такие обвинения порождены обидой на то, что другие смогли осуществить его мечту. Сам Томек это признавал, добавляя, что мечта до сих пор жива и что он воплотит ее в жизнь в любом случае.

К сожалению, Томек умер на своей любимой горе, и, к сожалению, Нанга продолжает отнимать жизни.

В 2019-м к длинному списку погибших добавились Том Баллард и Даниеле Нарди, которые пытались пройти зимой на Нанга по ребру Маммери. И на этот раз я вновь оказался вовлечен в дискуссию, обусловленную тем, что не захотел оправдывать их выбор. Когда меня спросили, что думаю о намеченном парнями маршруте, я, как и многие другие альпинисты, включая Месснера, не стал скрывать своего отношения. Ребро Маммери очень опасно. Я говорил об этом задолго до того, как Даниеле и Том решили подниматься там, и не отрекаюсь от своих слов после трагедии. Разумеется, выражая свое мнение, я всегда стараюсь делать это мягко, чтобы никого не обидеть, потому что очевидно: у погибших есть родные и близкие, которым тяжело слушать и принимать такую критику. И тем не менее я никогда не пытался ни под кого подстроиться.

На протяжении всей карьеры, и особенно в последние годы при чередовании успехов и неудач, мне приходилось иметь дело с нападками, количество которых росло по мере роста моей популярности. Но несмотря на зависть тех, кому так и не удалось довести до конца свои альпинистские замыслы, и невзирая на некомпетентность авторов некоторых комментариев и газетных заголовков (продажи надо как-то увеличивать), я никогда никому не позволял повлиять на мой альпинизм и на мою любовь к восхождениям.

Чтобы немного отойти от классического альпинизма и связанных с ним дискуссий, я решил посвятить 2018 год экспедиции на гору Победа в Сибири (не путать с Пиком Победы в Киргизии, на который я пытался взойти во время экспедиции «Снежный барс» в 1999-м).

Экспедиция в Сибирь соответствовала моему сильному желанию вернуться к роли первооткрывателя и найти необычную цель. Хотелось отвлечься на какое-то время от Каракорума и Гималаев, оставив при этом один из ключевых элементов – мороз.

Наведя справки, я узнал, что самая холодная местность на планете, где живут люди, это район между Якутском и Оймяконом, где температура может опускаться ниже минус семидесяти, и отправился туда. Приключения в этом царстве снега и льда я подробно описал в книге «Сибирь -71°». Это одно из самых прекрасных приключений, выпавших на мою долю. Возможно, такое чувство возникло еще и потому, что это одна из немногих экспедиций, в которой я чувствовал себя совершенно свободным и далеким от суеты и атмосферы гималайского альпинизма, где альпинистское сообщество теоретизирует, полемизирует и обсуждает каждый твой шаг. Стоило дистанцироваться от всех восходительских споров, и Сибирь оказалась наилучшим выбором.

Тут стоит сказать, что я стал одним из пионеров в информировании о своих экспедициях с помощью спутниковых технологий. Пятнадцать лет назад айпады, компактные спутниковые модемы и другие технологии не могли сделать коммуникацию настолько доступной, как сейчас. Но уже тогда я старался рассказывать обо всех приключениях с фотографиями посредством КПК. Это был хороший способ вовлечь людей, объяснить, в чем смысл зимних экспедиций и какие с ними сопряжены трудности. Таким образом, я рассказывал о восхождении сразу, что называется, вживую, тогда как в основном в то время подобные рассказы публиковали постфактум.

Но с годами мир изменился, с появлением социальных сетей возникла привычка «получай все здесь и сейчас. Соцсети и прочие сервисы приучили нас получать информацию в режиме реального времени, в результате создается информационная мешанина. Все сложнее становится отличить, кто на самом деле проживает опыт на пределе сил, а кто описывает его, сидя на диване в гостиной. Эти перемены повлияли и на мое взаимодействие с теми, кто следит за моими экспедициями. Поначалу это было сообщество настоящих энтузиастов, с уважением относившихся к тому, что я делаю, сейчас же шанс столкнуться с тем, кто болтает попусту или высказывает необоснованные суждения, очень велик. Ценность возможности высказать свое мнение здесь и сейчас превратилась в недостаток. Это привело к сокращению числа моих публикаций в прямом эфире, что наверняка раздражает тех, кто оказался не готов принять мое желание меньше общаться. Но истина в том, что я остаюсь верным своей концепции альпинизма. Например, считаю, что в базовом лагере необходимо жить в тишине и спокойствии. И чтобы защититься от споров и дискуссий, я готов даже на некое подобие самоизоляции.

Однако, несмотря на то что со временем мой интерес к коммуникации поугас, книги, которые я написал в эти годы, позволили вернуться к аутентичной форме повествования. Я никогда не перекладывал эту работу на литературных негров, потому что всегда хочется рассказать о достижениях и неудачах от первого лица. В сравнении с первыми годами альпинистской карьеры сегодня я гораздо молчаливее, вдумчивее и более тщательно взвешиваю слова. Сегодня нельзя говорить, что хочется: достаточно малейшей ошибки или случайно вылетевший фразы, чтобы разрушить жизнь.

Экспедиция в Сибирь стала своеобразным бегством от тенденций в мире альпинизма. Я хотел сбежать, но взять с собой все то, что так люблю: холод, хорошего напарника и тягу к приключениям. Приключения в этой поездке были особыми. Среди прочего я близко познакомился с представителями местных народностей, такими как якуты, эти люди не похожи ни на кого, с кем доводилось встречаться за тридцать лет занятий альпинизмом. Гора Победа на первый взгляд может показаться смешной для профессионала, ее высота всего 3003 метра. Кто-то мог бы сказать: «Я тоже так могу» или «Я бывал и выше». Но местность, где это происходило – далекая и малонаселенная Сибирь и экстремальные погодные условия, – были настолько из ряда вон, что никто и слова не сказал. Это доказывает, что сообщество настоящих энтузиастов-исследователей не гонится за цифрами, временны ми и высотными рекордами.

В 2019-м, спустя четыре года после попытки восхождения на Манаслу, я решил, что пора вернуться к этой горе и все же взойти на нее зимой в альпийском стиле. Для акклиматизации я планировал осуществить нечто похожее на «Вызов Кхумбу» и для тренировки отправился на Мера-Пик высотой 6407 метров. Напарником по связке стал шерпа Пемба Гелдже. Впервые за несколько лет Тамара Лунгер отказалась от восхождения. Манаслу ее интересовала не очень, Тамара почти никогда не возвращается на гору, на которой уже побывала, вне зависимости, удалось восхождение или нет.

Акклиматизационное восхождение на Меру было очень быстрым: мы поднялись на вершину всего через четыре часа после выхода. Обычно путь занимает более восьми часов, но мы вдвое сократили время, хотя шли со снаряжением и противостояли чудовищным порывам ветра, который словно вознамерился помешать нам. Но все было впустую – Манаслу снова отвергла меня.

Мы почти на неделю оказались заблокированы в базовом лагере шестиметровым снежным покровом и часами напролет не выпускали лопаты из рук. Чтобы снег не уничтожил лагерь, мы с Пембой, поваром и помощником повара по очереди несли дневные и ночные дежурства. Снега было столько, что мы просто не успевали убирать его. В конце концов решили сложить все палатки, кроме палатки-кухни, чтобы дежурный мог сконцентрировать все свои силы на одном объекте. Никогда не видел столько снега за всю свою жизнь. Казалось, гора снова хотела преподнести мне урок.

Одним из самых приятных воспоминаний об этой экспедиции остается дружба с Пембой, горным гидом Международной Ассоциации горных гидов, прекрасным альпинистом и спортсменом. Пемба один из немногих непальцев, который следит за своим питанием и физической подготовкой, благодаря этому он несколько лет был сильнейшим участником непальских чемпионатов по скалолазанию. Пемба очень открытый человек, занимается слэклайном, прокладывает новые маршруты и занимается физическими упражнениями на кампусборде, чтобы поддерживать форму. Это настоящий профессионал и хороший друг, которого буду иметь в виду при организации следующих экспедиций.

2019-й знаменовался прекрасной компанией: в путешествие с элементами экспедиции со мной отправился сын.

Начиная с 2002 года я интересовался проектом «Семь вершин» – восхождением на самые высокие горы всех семи континентов. За все время существования проекта лишь один итальянец сумел его завершить: Райнхольд Месснер. Да и в целом не так много альпинистов, добившихся такого успеха. Я рассматривал этот проект больше как отпуск. Сначала отправился в Антарктиду, чтобы взойти на массив Винсон. Затем поднялся на Килиманджаро и Эльбрус в 2003 году (на Аконкагуа я побывал еще в 1993-м). На последнюю вершину из семи я взошел в 2018-м, это была Пирамида Карстенса (4884 м, самая высокая гора Океании). А когда сказал друзьям, что поеду на Бали, многие воскликнули: «Наконец-то ты едешь на море». На самом деле я планировал быстрое восхождение на массив Судирман в Новой Гвинее. На эту гору я поднялся 10 августа за один час двадцать шесть минут, плюс сорок пять минут ушло на спуск.

На Винсон я сходил со своими друзьями Альберто Мальяно и Бенедиктом Кашакашвили[27], а на Килиманджаро – с моей будущей женой Барбарой.

Вскоре, однако, «Семь вершин» вдруг стали модным проектом, люди стали коллекционировать горы, и в моих глазах он быстро потерял свое очарование. В 2019-м я все же вернулся мыслями к этому проекту, потому что это хороший шанс разделить с моим девятилетним сыном Йонасом опыт настоящей экспедиции. И это отличная возможность оказаться, наверное, в лучшем приключении всей жизни – имею в виду роль отца. Приключение, в котором делишься жизненными ценностями с ребенком, разумеется, не претендуя на то, что он превратится в твоего клона, будет думать так же, как родители, и любить то же, что любят они. Это приключение, в котором все время стараешься балансировать между свободой ребенка и выстраиванием границ и нравственных ориентиров, которые помогут ему в дальнейшей жизни.

Для нашей поездки я выбрал пик Косцюшко, который считается самой низкой горой из «Семи вершин» – всего 2228 метров. Я никогда не был в Австралии, поэтому решил отправиться туда в августе в разгар зимы, так что нам с сыном пришлось взять лыжи, поскольку на вершине температура могла достигать минус десяти-двенадцати градусов. Это было особенное восхождение, потому что я разделил его с полным энтузиазма ребенком. Я никогда не навязывал ему любовь к горам, просто делился своим опытом и рассказывал о своих приключениях на больших высотах. Слушая меня и видя, каким довольным я возвращаюсь из экспедиций, он тоже захотел научиться основам скалолазания и альпинизма и посетить места, о которых до этого только слышал.

Вспоминая сейчас об этой поездке, я понимаю, что она, как и экспедиция на сибирскую Победу, помогла мне определиться с выбором своего стиля в альпинизме. Разумеется, эта книга не означает, что я оставлю альпинистскую карьеру или что мой энтузиазм к открытиям угас. Возраст и слава могли бы подтолкнуть меня к такому выбору как логически, так и с точки зрения хронологии. Но я никогда ничего не делал просто потому, что так принято или удобно. Я всегда занимался тем, что любил и что меня влекло. Я часто жертвую комфортом, всегда высказываясь без обиняков, говорю все как есть, оставаясь предельно открытым человеком, и никогда не становлюсь членом какого-либо сообщества или группы.

Все эти годы я продвигаю свое видение альпинизма. Наверняка этот подход можно улучшить, однако он исключительно мой со всеми ошибками, виртуозностью и недостатками. Я по-прежнему не могу от него отказаться. Еще не настало время сказать «прощай!» планам зимних восхождений. Их количество лишь растет, и это вынуждает быть все более избирательным. Кроме того, есть сильное желание взять за руку Йонаса, чтобы сопроводить во всех приключениях, которые он выберет. Сейчас он часто ходит с мамой на скалы, мечтает о горных приключениях, играет в хоккей, выполняет различные трюки на велосипеде, плавает, совершает погружения с аквалангом. Словом, творит свой мир. Равно как и моя дочь Мартина, которой сейчас двадцать и которая съездила со мной в несколько экспедиций и выучилась на пилота вертолета. Она изучает китайский и выразила желание отправиться в Непал. Я вижу, что и у сына, и у дочери сильнее становится желание разделить со мной некоторые экспедиции, потому что рассказов им уже мало.

Я очень хочу передать им умение мечтать, которое было и по сей день остается моей основной движущей силой. Не существует нереальных мечтаний, необходима лишь твердая база по мере того, как мечты становятся серьезней. Любая цель, которая кажется невозможной, требует определенной энергии, энтузиазма и умения принять неудачу. Этому я и хочу научить детей.

И если их мечты совпадут с моими, я буду счастлив. Но если они будут диаметрально противоположными, я все равно буду рад. Главное, чтобы это были их мечты, а не навязанные родителями или обществом. Пусть это будут мечты, ради которых они станут работать изо всех сил и отдаваться им целиком.

Из всех моих книг эта оказалась, пожалуй, наиболее сложной, требовательной, с которой мне буквально пришлось сражаться: чтобы завершить ее, я приложил, наверное, столько же усилий, как и во время восхождения на восьмитысячник зимой.

Сколько раз, сидя перед экраном компьютера, я вспоминал своих школьных учителей, которые пророчили мне жалкую жизнь дислектика, потому что вместо учебы у меня было, как они писали в характеристиках, «слишком много внешкольных увлечений». Именно их предостережения давали мне силы писать по ночам, в поездках, в залах ожидания, в гримерках, в шале, в отпуске и между тренировками. Внешкольные интересы спасли меня, помогли успешно защитить диплом и выбрать полный приключений путь альпиниста. Эта жизнь продолжается, у нее нет конечного пункта назначения, точной продолжительности или гарантированной пенсии. Зато мое увлечение стало страстью.

Для этой книги пришлось, как никогда, напрячь память, чтобы вспомнить многие эпизоды и истории, о которых я мало, либо вообще не рассказывал.

Как уже, наверное, можно заметить, я «состою» из всего понемногу: занимался скалолазанием, лазил по любым поверхностям – от стен домов до высочайших гор, делал это летом и зимой, в Южном и Северном полушариях на всех континентах. Рассказывая об этом, я попытался сконцентрироваться на цели и рассказать все без прикрас.

Я не скрываю свои слабости, пределы возможностей и страхи: это все связано с желанием и необходимостью выжить в сложных ситуациях, когда оказываешься на грани, но все же не переступаешь черту.

Стараясь вспомнить сложные и не самые известные экспедиции за минувшие тридцать лет, проведенные на краю, я фигурально рисковал разбиться.

Я никогда не вел дневник, не делал заметок или аудиозаписей. К счастью, я нашел подтверждение моим воспоминаниям в сотнях диапозитивов и фотографий. Что касается последних приключений, здесь помогают интернет и отчеты, которые я регулярно отправляю во время экспедиций, равно как и цифровые снимки, которые можно открыть, просто кликнув мышкой. В отдельных случаях было ценно в первую очередь то, что многие приключения со мной проживали разные люди, но я не хотел и не смог бы обратиться ко всем ним за помощью.

Быть может, я слишком себя нахваливаю. Если так вышло, прошу прощения у читателей. Но память часто подводит, а истории принадлежат далекому прошлому. Именно поэтому я хотел сделать книгу воспоминаний и изложить некоторые приключения на бумаге.

Сегодня я стараюсь одновременно заниматься двумя вещами, которые являются страстью: альпинизмом и полетами на вертолете. И здесь на меня обычно смотрят с подозрением. Ведь всегда желательно определиться и выбрать что-то одно: одну профессию, одно увлечение. Но я отвечаю, что научиться выполнять хорошо оба вида деятельности – это и есть мое исследование, моя задача.

Реализовать и продолжать развивать оба увлечения, превратив их в профессию, не только возможно, но и необходимо, если трезво оцениваешь желания, способности и понимаешь и принимаешь ответственность. Быть веселым и жизнерадостным – вовсе не значит считать все игрой, игнорируя риски, не боясь потерь, не оправдываясь за свои действия и не расплачиваясь за поступки. Я всегда воспринимал и воспринимаю все с улыбкой и неиссякаемым оптимизмом, но только я знаю, что стоит за историями и увлечениями, о которых здесь рассказывается.

Мне не нравится слово «жертва», предпочитаю «самоотверженность», «преданность», чтобы как-то определить и оценить сотни тысяч часов, посвященные мечте. Надо безумно любить то, что делаешь. Это приносит плоды.

По сей день существует много мечтаний, которые я бы хотел воплотить в жизнь и добиться результатов, но нужно уметь выбирать и решать, чему посвятить время, потому что оно бежит так быстро, что не успеваешь перевести дыхание.

Я дописываю последние строчки, а в голове уже зреет новое вертикальное приключение, неотвратимое и амбициозное. В то же время другая часть меня должна продумать новый полет и выполнить обязательства, которые влечет за собой такая двойная жизнь. Мне повезло, что всегда встречались подходящие учителя и спутники. Среди них есть и те, кто годами, а некоторые и больше трех десятилетий помогает, поддерживает и спонсирует. Свою десятую книгу я посвящаю им всем – тем, кто никогда не терял веру в меня и беспокоился обо мне еще до начала очередного приключения. Среди них и тот, кто, читая эти строки, отправит книгу в печать…

Замерзший водопад в Доломитах, маршрут «Дамоклов меч», 6+

Подъем по маршруту Суперканалета

На вершине Фицроя в бурю

Последний участок ледопада Кхумбу с сераками и Западная стена Лхоцзе

На вершине Лхоцзе

Анатолий Букреев на вершине Лхоцзе

Анатолий на высоте 8000 метров в четвертом лагере Лхоцзе

Марио Курнис идет траверсом на Эвересте

Мы с Марио на вершине 24 мая 2002 года

Чо-Ойю

На подъеме по склону Чо-Ойю выше лагеря III

Диамирский склон, Нанга-Парбат. Красным обозначен новый маршрут, названный «Том и Мартина», фиолетовым – маршрут Кинсхофера

Массив Машербрума 7821 метр высотой, хорошо видный с ледника Конкордия

К2 на рассвете со знаменитыми сераками над Бутылочным горлышком

Новый маршрут «Чао, Патрик», проложенный по северной стене Барунцзе

Северная стена Кали-Химал (Барунцзе Северная)

Идем по очень сложному рельефу в центре стены

Бруно Тасси поднимается по только что закрепленной веревке ведущим в связке

На спуске по перилам, которые я провесил только что, прежде чем устраиваться на ночлег (конец второго дня)

На скалистом участке маршрута

Базовый лагерь Батура II на высоте 4138 метров. На заднем плане слева Дарво Чхок (5850 метров) и справа Дарийо Сар (6350 метров)

Джоби поднимается к вершине Батокши

Спуск с тибетской стороны Эвереста в одиночку. Пустые палатки лагеря III на высоте 8300 метров на фоне пика Чангцзе (7583 метра)

На восхождении на Броуд-Пик

Траверс на высоте 7400 метров на Броуд-Пике. На заднем плане Машербрум

Лагерь II на Манаслу

Мармолада – гора на северо-востоке Италии, высочайшая вершина Доломитовых Альп (3343 метра). Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примечания редактора.

Виа феррата (от итал. via ferrata – «железная дорога») – термин, обозначающий скальный участок, специально оборудованный металлическими конструкциями, помогающими преодолевать его с большей скоростью и меньшими затратами энергии, чем при классическом скалолазании.

Шаг за шагом (англ.).

Маурицио Занолла (1958) по прозвищу Маг – итальянский скалолаз, альпинист и горный гид. Является одним из пионеров свободного лазания в Италии и одним из самых известных представителей этого вида спорта.

Патрик Эдлинджер (1960–2012) – французский скалолаз, известный восхождениями в стиле фри-соло, один из пионеров свободного лазания, в 1980-х годах – одна из самых знаковых фигур в этом виде спорта.

Джон Бакар (1957–2009) – американский скалолаз. Известен одиночными восхождениями. Считается одним из отцов современного спортивного скалолазания и первопроходцем многочисленных сложных маршрутов по всему миру.

Жан-Марк Буавен (1951–1990) – французский альпинист, лыжник-экстремал, парапланерист, спелеолог, бейсджампер, кинорежиссер и писатель. Обладатель нескольких рекордов в дельтапланеризме и парапланеризме. Совершил множество первовосхождений и первых лыжных спусков в Альпах, стал первым человеком, спустившимся на параплане с вершины Эвереста. Умер от травм, полученных во время бейс-прыжка с водопада Анхель в Венесуэле.

Кристоф Профит (1961) – альпинист и горный гид, один из сильнейших французских восходителей 1980-х. Известен прохождением подряд ряда сложнейших маршрутов в Альпах за рекордное короткое время и первопрохождением нового маршрута на К2.

Эрик Эскофье (1960–1998) – французский альпинист, известный многочисленными восхождениями в Альпах по сложным маршрутам (часто – соло) и установивший рекорд бескислородного восхождения на три восьмитысячника: Гашербрум I, Гашербрум II и К2 за двадцать дней. Погиб при восхождении на восьмитысячник Броуд-Пик.

Отсылка к известному фильму немецкого режиссера Вернера Херцога «Крик камня», в котором повествуется о восхождении на Серро-Торре. Лента снималась в сложных естественных условиях, в непогоду, близко к вершине пика. Дословный перевод немецкого названия более точен: «Крик, застывший в виде камня». Идею снять фильм Херцогу подал Райнхольд Месснер. Ледяной гриб – намерзший лед на вершине пика, передвижение по которому представляет большую опасность.

Приспособление, применяемое в альпинизме и скалолазании для организации страховки.

Тибетский вариант названия – одна из версий. Что касается названия Госайнтан, оно, предположительно, ошибочное и было дано горе как временное британскими учеными, проводившими Великое тригонометрическое исследование Индии. Непальские Гималаи британцы могли наблюдать в основном с юга, с индийской территории, поскольку и Тибет, и Непал долгое время были запретными королевствами. Ученые старались давать горам местные названия, однако в случае с этим восьмитысячником не смогли установить таковое и присвоили горе непальское имя в честь священного непальского озера Госайнкунд, несмотря на то что гора расположена севернее озера и находится в Тибете.

Книга о Фишере «Горное безумие. Биография Скотта Фишера» опубликована на русском языке. Трагедия на горе подробно разбирается в книге «Восхождение» авторства Вестона де Уолта и Анатолия Букреева, а также в дневниках Букреева, опубликованных под названием «Над облаками», куда также включены воспоминания Симоне Моро о Букрееве.

Марио Курнис – итальянский альпинист и писатель, на счету которого множество восхождений и первопрохождений в Альпах, в том числе зимних. Также принимал участие в нескольких экспедициях в Патагонии, Гималаях и на Тянь-Шане.

Симоне Моро спустя десять лет все же стал «Снежным барсом», взойдя на Пик Победы в июне 2009 года.

В 2014 году Андрей Молотов, уже будучи в сане священника, совершил восхождение на Пик Ленина.

За эту же спасательную операцию Симоне был удостоен высшей награды Американского альпклуба – медали Дэвида Соулса, вручаемой альпинистам, спасшим в горах людей с риском для собственной жизни. Этой же медалью награжден и Букреев за спасение клиентов в 1996-м.

Борис Коршунов (31.08.1935–28.01.2024) – советский и российский альпинист, девятикратный «Снежный барс». Последний раз этот норматив он выполнил в 69 лет.

Имеется в виду шкала микстового (смешанного) лазания. Обозначается буквой M (mixt) и арабской цифрой, где самый простой маршрут имеет категорию M1, а самый сложный на сегодняшний момент M15.

Патрик Беро (1957–2004) – французский профессиональный скалолаз и альпинист. Погиб во время попытки взойти на все 82 альпийские вершины высотой 4000 метров за 82 дня.

Восхождение на Барунзце Северную заняло первое место на чемпионате СНГ по альпинизму 2004 года в высотно-техническом классе.

Первое успешное зимнее восхождение на К2 совершила 16 января 2021 года группа непальских альпинистов, в том числе один из наиболее известных восходителей Непала Нирмал (Нимс) Пурджа, заявивший, что сам он поднялся без искусственного кислорода. Заявление Пурджи о бескислородном восхождении ставится под сомнение значительной частью альпинистского сообщества.

По всей видимости, речь идет об известном пакистанском высотном носильщике Мохаммеде Кариме (1950/51–2022), известном под этим прозвищем. Карим родился в долине Хуше района Ганче, Гилгит-Балтистан. В 1976 году начал работать носильщиком в альпинистских экспедициях. В первой же экспедиции поначалу команда испанских альпинистов отказалась его нанимать, так как из-за малого роста и худого телосложения Карим больше походил на мальчика, который не сможет нести двадцатипятикилограммовый груз к базовому лагерю К2. Однако из-за недостатка носильщиков Карима все же наняли. В той экспедиции он поднялся до высоты семи километров. Испанцы были настолько впечатлены его выносливостью, что написали книгу о Кариме, а также сняли фильм. Большую известность Маленький Карим получил после того, как в 1985 году без кислорода поднял на восьмитысячник Гашербрум II дельтаплан для французского альпиниста Буавена, кроме того, пакистанец неоднократно участвовал в спасательных операциях. Документальные фильмы о Кариме также снял французский режиссер-документалист Лоран Шевалье.

Единственным источником энергии для мышечных сокращений является аденазинтрифосфорная кислота (АТФ). Энергия для восстановления АТФ получается в результате расщепления белков, жиров и углеводов. Ресинтез АТФ происходит по двум путям – анаэробному, то есть без участия кислорода, и аэробному – с участием кислорода. Для образования АТФ и ее использования действуют три химические системы: фосфогенная, гликолитическая и кислородная. Первые две относятся к анаэробным источникам получения энергии, третья – к аэробным. В фосфогенной системе энергия образуется за счет расщепления креатинфосфата. Это наиболее быстрый источник энергии, но емкость его невелика, энергии хватает на выполнение работы в течение 3–6 секунд (например, прыжок). В гликолитической системе источник энергии – углеводы в виде гликогена мышц и глюкозы печени. Максимальное задействование этой системы происходит на 30–40-й секунде работы. Емкости хватает на 1–2 минуты работы (бег на 200–800 метров, плавание на 50–200 метров). При получении энергии без участия кислорода образуется лактат, ухудшающий способность организма получать энергию аэробным путем. В кислородной системе источником получения энергии являются углеводы и жир. Одна молекула углеводов при окислении дает 38–39 молекул АТФ, молекула жирных кислот – 138 молекул АТФ. Жиры составляют 10–30 % веса человека. Теоретически этого количества жира достаточно для энергетического обеспечения непрерывной ходьбы в течение примерно недели.

Шахин Бейг и Кудрат Али мечтали создать альпинистскую школу в деревне Шимшал (район Хунза-Нагар), где они родились. В 2009 году при поддержке Симоне Моро заработала Shimshal Mountaineering School. Это первое такое учебное заведение на территории Пакистана, кроме того, школа также предлагает эксклюзивную программу занятий альпинизмом для женщин.

Слэклайн, или хождение по стропе (англ. slackline, где slack – «провисающий», line – «линия») – разновидность канатохождения, когда стропа свободно закреплена и значительно отклоняется от прямой линии не только вниз под действием силы тяжести, но и в разные стороны вследствие усилий эквилибриста.

У Нанга-Парбат, что означает «голая гора», есть еще одно название – Диамир, что переводится как «король гор».

Имеется в виду эвакуация с помощью длинной стропы, когда вертолет не совершает посадку ввиду отсутствия подходящей площадки.

Томислав (Томо) Чесен – словенский альпинист, специализирующийся на одиночных экспедициях. Несколько его серьезных маршрутов, в том числе по Южной стене Лхоцзе, считаются сомнительными, поскольку он не предоставил никаких доказательств и никто не видел, как он их проходил.

В активе Мацкевича был лишь подъем на высочайшую вершину Канады пик Логан и одиночное восхождение на Хан-Тенгри. Нанга-Парбат стала первым и последним восьмитысячником Томека. Он не располагал большим бюджетом, в том числе поэтому выбрал Нанга. По сравнению с другими пакистанскими восьмитысячниками подступы к Нанга-Парбат и логистика гораздо легче и дешевле, стоимость разрешения на восхождение зимой на нее примерно в двадцать раз ниже, чем в сезон.

Бенедикт Кашакашвили – мастер спорта, кандидат технических наук, занимал пост президента Ассоциации альпинизма и скалолазания Грузии. Первый гражданин Грузии, выполнивший программу «Семь вершин».