Однажды мне приснился сон: все мои предки сидят на веранде старого загородного дома и ждут меня. У каждого для меня подарок в свертке. Я могу подойти к любому родственнику и взять его подарок, но выбираю мамину маму, бабушку Наиду. Аристократку, волею судеб потерявшую свою привычную богатую жизнь при царе и приобретшую новую, вполне сносную, но не слишком ей подходящую, при советской власти.

Моя история отдаленно похожа. Похожа по форме, но не по содержанию. Я тоже выросла в одних условиях, а после замужества жила совершенно в других.

И у мамы так же, но с тем лишь отличием, что нам с бабушкой нравилась старая жизнь и условия, в которых мы выросли, а маме нравилась новая жизнь; свое же детство она не любила вспоминать. Ну а вместе с ним и все, что его окружало.

Итак, подхожу я к бабушке Наиде и беру сверток у нее из рук. Разворачиваю, а там – корона. Золотая корона, настоящая. С драгоценными камнями трех видов – изумрудами, рубинами и сапфирами. Формы корона была приблизительно такой: из металлического обруча выходило восемь дуг, которые, изгибаясь, сходились к центру над макушкой, образуя элегантный цветок на голове, увенчанный геральдической лилией.

Подарок меня порадовал, но его смысл был непонятен. Поэтому я отправилась искать значение этого предмета на просторы электронных энциклопедий. То, что мне удалось найти, звучало примерно так: «Корона – это символ высшей власти и божественного избрания; символ высшей мудрости и божественного просветления или же бесконечный поиск смысла жизни».

Так звучали основные смыслы, связанные с короной. Все они очень льстили мне, но не находили должного отклика в душе, и я взялась за поиск собственного смысла этого удивительного подарка.

Для начала я решила проанализировать то, что знала. А после – попытаться сделать предположения о том, что пока было скрыто от меня.

Прежде всего, имело значение, что корона досталась именно мне. Ведь у бабушки Наиды было три дочери, две внучки, двое внуков и бог знает сколько правнуков.

Она могла сделать такой подарок кому угодно, но выбрала именно меня.

«Почему?» – это первый вопрос. «Откуда у нее самой такая ценная вещь и что она для нее значит?» – вопрос номер два. И, наконец, последний вопрос: «Какой посыл мне был передан вместе с этой короной? Или какие ожидания возлагались на меня в связи с подарком?»

Когда пытаюсь ответить самой себе на первый вопрос: «Что отличает меня от других родственников-претендентов?», мне многое приходит на ум. Например, то, что родилась я не в России, а в Америке. Но это вроде не совсем моя заслуга. Вспоминается также, что я никогда не воевала за наследство с родственниками. Если кому-то что-то было нужнее, отдавала. А ведь баталии на этой почве, к сожалению, достигали в моей семье эпических масштабов. Я же не раз старалась всех примирить и восстановить мир. К сожалению, одного моего желания оказалось для этого недостаточно. Я была непохожа на других членов нашего семейства отсутствием практичности, стараясь скорее понять смысл жизни, чем воспользоваться ее материальными благами. Не вполне устраивали меня и укоренившиеся сценарии ее проживания: родился-женился-умер; машина-квартира-дача; институт-работа-пенсия… и т. д. Еще, мне кажется, у меня получилось стать добрее большинства моих предков по женской линии. Женщины нашего рода берут начало из Керчи и представляют собой особый коктейль греко-грузинской крови. Все они отличались яркой внешностью – густые черные волосы, красивые, высокомерные (всегда чем-то недовольные) лица, притягательные для мужчин нрав и красота – всех расхватали замуж чуть ли не со школьной скамьи… И это при хроническом недостатке мужчин в России из-за войн! И мужчины все были не абы кто – великаны, красавцы, очень успешные, оставившие след в анналах истории. Женщины несли в себе эпоху мраморных колонн и ступеней, сирени и летних веранд, кружева и изысканности… И не то чтобы они сами были великолепно образованны и много знали о культуре и искусстве – они как будто были частью этого искусства, главными героинями, сошедшими с полотен портретов XIX века.

Но при этом, к сожалению, негативизм и скандализм толстой нитью тянулись от самой прабабушки Нады до вашей покорной слуги.

В этом потоке негатива перемешивалось много чувств и переживаний, но основой замеса было недовольство, перерождавшееся зачастую в откровенную злость. Это недовольство перекочевало от Нады к дочери Наиде, от Наиды – к своим трем дочерям. Сначала к старшей, Лане, от нее окрепшим двойным потоком оно ринулось на среднюю дочь, Алю, и, присоединив ее к оркестру недовольства, обрушилось на Анну, мою маму, уже с тройной силой.

Но на мне этот поток был прерван, цикл разомкнулся. Отчасти это произошло благодаря внешним обстоятельствам. Но и мне самой, признаюсь, пришлось приложить немало усилий для того, чтобы не нести наш семейный поток недовольства дальше. Возможно, корона мне полагалась за это.

Конечно, можно было бы списать подобный скандальный нрав нескольких поколений на южный темперамент… которому присуща вспыльчивость наряду с повышенной чувствительностью к поведению и словам других людей. Но все же недовольство и злость никак не могут являться прямым следствием таких характерных особенностей. Тут скрывалось что-то другое.

Во время размышлений над вторым вопросом («Откуда у бабушки самой такая ценная вещь и что она для нее значит?») мне приходило на ум что-то про наследие давно ушедших времен. Про смесь благородства и богатства внутреннего, отраженного изысканностью внешнего убранства.

А еще, возможно, про наследие другого характера – про таланты и одаренности, которыми щедро награждала женщин нашего рода природа-мать. Взять хотя бы бабушку Наиду: по профессии она была преподаватель фортепиано, а по призванию – талантливый музыкальный и театральный исполнитель. И пела она чудесно – ее приглашали в московскую оперетту. Но, к сожалению, дед, несмотря на все регалии успешного человека и внешне, и социально, и карьерно, не мог смириться с мыслью о том, что в театре оперетты на его красавицу-жену будут смотреть другие мужчины. Для него образ возможной карьеры бабушки на сцене свелся к примитивному дерганию ногами на публику, минуя при этом искусство с его красотой и возвышенностью, чувственностью и хрупкостью. Игнорируя выразительность, творческий процесс и полет вдохновения. И, в конце концов, минуя понимание, что это очень интересное и увлекательное занятие для женщины.

Наида была музой. Она могла вдохновлять и окрылять. И бог знает, сколько людей смогли бы получить удовольствие от созерцания ее выступлений. Сколько бы воодушевления и жизненных сил от признания своих талантов могла бы получить сама Наида… но дедушка лишил ее и мир этой возможности, заперев дома рожать детей и полоть огород.

Мне мало известно про маму Наиды, Наду. Но знаю, что тема женской красоты и таланта, запертых в клетку, ей тоже была хорошо знакома.

Мне кажется, что даже при отказе Наиде выступать на сцене, дед мог бы замечать ее таланты и восхищаться ими хотя бы в личных отношениях, в семейном кругу. Но, скорее всего, ничего такого не было в их жизни – дед воспринимал Наиду как само собой разумеющееся приложение. Наида продолжала творить и «в неволе» – красиво одетые старшие дочки, ухоженный и плодородный сад, изящные скульптуры, предметы искусства и расшитые ей собственноручно подушки украшали их дом. Но когда тебя с твоими талантами не видят, не замечают, это приводит к серьезной ломке личности, к ее распаду и постепенному умиранию. Не сумевшая реализовать свои таланты Наида перестала быть музой. Муза умерла. И когда это произошло, закончился и дедушкин карьерный успех – его перестали слышать коллеги, а он, доказывая им важность своего мнения, быстро заработал инфаркт и умер.

Не получилось у Наиды увидеть и поддержать таланты в своих дочерях. Моя мама была рождена Наидой в 42 года, что по тем временам считалось очень поздно. Мамино рождение случилось на излете последнего вдохновения и последней надежды Наиды, что родится долгожданный мальчик, мужчина, наследник и продолжатель дедушкиных талантов. Наида надеялась, что с рождением мальчика муж ее увидит и оценит…

Но родилась моя мама. Горю и разочарованию Наиды не было границ. Рухнула ее последняя надежда быть увиденной. Поймать хотя бы один восхищенный взгляд мужа, ради которого она отказалась от тысячи других восторженных, а может быть, и влюбленных взглядов. И Наида ушла от реальности подальше. Дистанцировалась от этой невыносимой боли на большое безопасное расстояние. А заодно – и от своей новорожденной дочери Анны.

Ничего от душевного тепла и заботы не досталось Анне от Наиды.

Не заметил никто и ее талантов. Никто не увидел ее красоту, ее нежность, ее доброту (которые также пришлось похоронить в силу незамеченности). Анна прекрасно рисовала. И собиралась после школы поступать в художественное училище. Но на вступительном экзамене в Строгановку соседка по парте якобы нечаянно пролила чернила на мамину работу. И ее не приняли. Мама говорила, что это было неслучайно. Но на вторую попытку энергии и заряда у мамы уже не хватило – ведь она никогда не осознавала важность своего таланта.

Дальше был брак с успешным мужчиной – дипломатом, совершившим головокружительную карьеру, который, к сожалению, тоже был переполнен собой и воспринимал маму как само собой разумеющееся приложение. Мама тем не менее, не зная лучшего обращения, послушно стала его музой. Мне кажется, ситуация моих родителей была не такая жесткая, как у бабушки. Времена пришли другие, молодые годы жизни родителей прошли в командировках по Америке, где родилась я. Было больше друзей, веселья, куража. На международных ярмарках социалистического блока, устраиваемых генконсульством СССР, любая женщина могла блеснуть и кулинарными талантами, и красотой, и умением общаться. И мама с удовольствием в этом участвовала, забыв на время о своих талантах художника.

Но дальше в жизни мамы произошла та же беда, которую тяжело переживала Наида, – ее совсем перестали видеть – затянул бытовой труд. Муж начал выпивать, да так и не закончил. Анна долго держалась за него, как за соломинку. Пока она держалась и любила его, папина карьера продолжала идти в гору, несмотря на его пагубную привычку. Но всему есть предел. И в один печальный день глаза Анны потухли, а вскоре угасла и она сама.

Параллельно пошла на спад и папина карьера. Его больше не слышали коллеги. С ним больше не хотело иметь дел начальство. И его тоже вскоре не стало. Грусть по ним и по тому, какой могла бы стать их жизнь, но не стала, по-прежнему преследует меня.

На вторую часть вопроса: «Что эта корона значила для Наиды?» – мне кажется, я ответила. Наида была рождена одаренной. Хотя первая часть – «Откуда?» – по-прежнему остается без ответа, но я рискну предположить, что, наверное, Бог распоряжается такими дарами. Этот дар, эта одаренность, как корона, была помещена на голову Наиды. Она об этой одаренности знала, но поделиться своим даром с миром и получить от него радость самой не вышло. Не получилось это и у ее дочерей.

Восторженного взгляда от любимого мужчины тоже, к сожалению, никому не удалось дождаться.

Осталось разобраться с последним и самым важным вопросом: «Какой посыл мне был передан вместе с этой короной, и какие ожидания возлагались на меня в связи с подарком?»

Посыл я ощущаю следующим образом: таланты к нам приходят свыше, их распределяет Бог, и они у всех разные. Например, Наида великолепно играла на фортепиано и пела, Анна прекрасно рисовала.

А я вот пишу. Не уверена, что мой талант имеет ту же силу, что таланты мамы и бабушки, но могу сказать, что он у меня точно свой собственный. У них такого не было.

Так вот, мне кажется, что подарками свыше пренебрегать не стоит. И раз оно дано, то это, наверное, желание кого-то свыше передать в мир что-то через человека. Поэтому я буду писать. И буду делиться этим с людьми.

Какие же ожидания возлагаются на меня?

Думаю, что, хоть это и трагически поздно, но я должна стать тем человеком, который увидит и скажет о талантах моих родных женщин-предков.

Наида, в моей душе ты всегда будешь невероятно одаренной красивой аристократкой, которая несет в себе целую блистательную эпоху. Я буду в воспоминаниях представлять тебя на сцене, обрамленной бархатными гардинами. Ты принимаешь аплодисменты от благодарной публики. Ты стоишь очаровательная, нарядная и незабываемая, от тебя невозможно оторвать глаз. У тебя в руках – букет свежих ароматных роз от поклонников. Ты шлешь зрителям воздушные поцелуи и… улыбаешься. На твоем лице больше нет недовольства. На нем отражены только радость и полет. За спиной у тебя невидимые крылья. Ты снова муза.

Анна, в моей душе ты навсегда останешься немного растерянной красавицей-подростком, которой не дали повзрослеть, которую не увидели и не отразили… Но я-то знаю – ты очень талантлива! И не только в живописи, ты хороша во многих областях. Ты могла бы быть прекрасным организатором собственных выставок живописи… или элегантной и строгой владелицей антикварной галереи… В твоем присутствии хочется подтянуться, продемонстрировать свое знание истории искусств и, немного постояв рядом с тобой, ощутить подспудное волшебство. Ведь ты на самом деле волшебница, способная создать прекрасный мир вокруг себя, доступный не всем, но избранным.

Я буду представлять тебя в воспоминаниях именно такой. И я уверена, что подобное занятие, соответствующее твоему внутреннему дару, подняло бы тебя на тот пьедестал, на котором тебе и предначертано было стоять. И тогда на твоем лице отразилось бы достоинство, гордость, значимость… а недовольство бы ушло…

И теперь про меня…

Возможно, людей, которым будет интересно мое творчество, не так много. Но мне важно и хочется поделиться своими рассказами с миром. Я верю, что в нем должно найтись место мне и принятие моего таланта.

Опубликовать эти необычные сказки и поделиться ими с миром – вот как я вижу посыл от моих женщин-предков. Вот в чем, я думаю, был смысл короны.

Я познакомилась с ней не сразу. Нет, ну в самом деле, вокруг было полно других взрослых, кто мог бы заняться этой симпатичной белокурой малышкой! Было грустно, конечно, что никто не обращал на нее внимания. Но и мне было не до того. Почему, собственно, я должна нянчиться с ребенком, мамой которому не являюсь?

Но так уж сложилось, что мы с ней оказались, так сказать, «в одной лодке».

Жизнь забавная штука – ты пытаешься мостить собственную дорогу, рисовать пути и направления. А она берет и все твои планы переворачивает с ног на голову. Или с ног на бок. Или вообще закрывает все двери, в которые ты стучишься.

И так набили оскомину мудрости про «Одни двери закрываются, а другие открываются», «Человек полагает, а Бог располагает», но никуда не денешься. Можно было продолжать переть как трактор в намеченном направлении, а можно было остановиться, оглянуться и попытаться понять, почему все так не клеится с моими замечательными, грандиозными планами.

А планы у меня были – хоть куда! Наполеоновские, без малого.

Но о них потом. А сейчас – про мое знакомство с маленькой девочкой Зои.

Мне во взрослой жизни очень не хватало друзей и хорошей компании. На протяжении многих лет мне никак не удавалось завести такую дружбу, чтобы меня полностью устраивала. Нет, приятели все же были. Но будто время такое «недружеское» выпало на мою долю – общаться полноценно всем было некогда. Так, пару раз в год в ресторан вместе сходить, мейлом на праздники обменяться, ну иногда даже в отпуске на пару дней пересечься. Не более того. Так, как раньше – по два часа на телефоне друг с дружкой висеть или на кухне днями сидеть, языками чесать – такая дружба превратилась в дела давно минувших дней.

А привычка осталась…

И вот я, отчаявшись найти друзей на суше, отправилась в кругосветное путешествие на океанском лайнере в надежде встретить «своих людей» на море.

Так я и встретила малышку Зои. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы узреть ее преждевременную взрослость и способность занимать саму себя. Зои могла часами сидеть на полу, играть во что-то, понятное только ей, и не издавать при этом ни звука. Когда она поднимала голову, чтобы осмотреться, взгляд ее выражал всю сложность пережитого ею в такой еще короткой детской жизни. Она никого не искала глазами, никого с мольбой не вопрошала. Просто наблюдала слегка замершим в удивлении взглядом за тем, что происходит вокруг нее.

Меня часто удивляло, как редко ее слышно. Дети – они же кричат, плачут, шумят и истерят. И на их успокоение зачастую требуется немало усилий. Но только не Зои – немного даже пугало исходящее от нее принятие того, что кричать ни в коем случае нельзя. Трудно было себе представить Зои кричащей. Она оставила крик далеко позади в совсем неосознанном младенчестве.

Мне непросто было приблизиться к ней. Я испытывала большой дискомфорт и страх. Я чувствовала себя неуклюжей, неумелой и еще… почему-то безгранично виноватой.

Но это все были мои собственные чувства. Здесь не было какого-то посыла от Зои.

Я знала, что подойти надо. День за днем я отбрасывала по одной все бесконечные причины, почему я не должна этого делать. По очереди отлетали «Без меня разберутся!», «Почему я вообще должна этим заниматься!», «Где, черт побери, ее родители?!», «Что мне, больше всех надо?», «А меня саму кто обогреет заботой и вниманием?», «У меня нет на это ресурсов!» и так далее.

Не знаю, сколько еще времени я спорила бы сама с собой, если бы не один случай, произошедший на нашем судне. А дело было так: вдруг поломались все лифты. И у единственного работающего лифта столпилось огромное количество народу. На лайнере было множество лестниц, но всем как будто приспичило воспользоваться именно этим благом цивилизации. Я оказалась в числе нетерпеливых, толкающихся в очереди на лифт глупцов. В какой-то момент мои нервы сдали, и я, активно поработав локтями и распылив вокруг себя устрашающие феромоны, пробилась к кабине лифта и втиснулась в нее. Народу внутри было уже предостаточно, и мое напористое поведение могло выйти боком для пассажиров. Но я не готова была больше ждать ни минуты и, осмотрев находящихся вместе со мной, успокоила себя мыслью, что решение втиснуться было правильным. В лакированной кабине красного дерева, помимо меня, были четверо – двое подростков, парень и девушка, и двое детей, девочка лет девяти и малышка Зои. Как она одна пробралась через толпу к лифту? Как осмелилась без родителей войти в кабину? Где вообще были эти ее безответственные родители? Ответов на эти вопросы у меня не было. Я чувствовала внутри злость. Она накрывала меня волнами наподобие волн в океане – сначала поднимается первый, небольшой вал раздражения, после он набирает силу и с мощью девятого вала ярость выплескивается наружу. Именно в этот момент наш лифт, уже поехавший вниз, дал крен. Случилось самое страшное: оборвался один из тросов и лифт накренился. Все в ужасе прилипли к стенкам в ожидании, что будет дальше. А дальше нам пришлось пережить несколько моментов смертельного ужаса – лифт, не меняя положения, вдруг дернулся и быстро полетел вниз. К счастью, мы выжили. Каким-то чудом кабина затормозила и остановилась, пробив пол стеклянной шахты, и подвисла буквально в метре от пола первой палубы.

Не веря своему счастью и не чувствуя боли в теле, я посмотрела на своих неудачливых попутчиков. Подростки были слегка ошеломлены, старший потирал плечо. У девятилетней девочки от испуга по щекам потоком лились слезы. Но на первый взгляд, физически с ней все было в порядке. А что же Зои? Только сейчас я обратила внимание, что малышка, зажмурившись, сидит на полу, обхватив, как обезьянка, руками и ногами мою ногу и прижимаясь к ней что есть сил.

«Опять я тут за старшего!» – недовольно подумала я и нехотя приступила к выполнению своей «взрослой» роли.

– Ребят, вы целы? – с серьезным видом спросила я у старших детей.

– Вот козлы! – услышала я в ответ. – Пятизвездочный лайнер, а лифты падают! Кто так строит!

– Да вообще эти взрослые – придурки! – подхватила его приятельница – Вы зачем в лифт вперлись, когда здесь и так уже народу достаточно было!

Тут я поняла, что оказалась в миноритарной оппозиции, да еще и в замкнутом пространстве. Быстро оценив свои шансы на успех в случае продолжения линии «Я тут взрослый, я тут главный!» как незначительные, я метнулась в роль «пострадавший товарищ по несчастью».

– Ой, ребята, – запричитала я, – да кто ж знал-то, что так выйдет? Да лифт же на четверых рассчитан, а вас тут, можно сказать, три с половиной человека было. Это с лифтом что-то не так, со всеми лифтами на этом корабле что-то не так! – я ловко переключила гнев подростков, отведя от себя опасность. Это сработало, подростки начали хаять менеджмент лайнера.

– А нас спасут? – сквозь слезы испуганно спросила девятилетняя девочка, и вдруг прижалась ко мне и зарыдала еще сильнее мне в плечо, щедро увлажняя его слезами и соплями.

– Ребята, – вырвалось у меня, – мы живы! Это – главное! Я уверена, нас скоро вытащат.

И действительно, снаружи послышался топот ног и гул голосов.

Не буду утомлять вас подробностями некомпетентного поведения «спасателей» – очень долго никто не мог решить, что с нами делать – тащить наверх с риском того, что оборвется последний трос или опускать вниз с риском того, что мягко это сделать не удастся, и мы прилично грохнемся. Пришлось мне все же подключиться и настоять на втором варианте. Звук проходил очень плохо, поэтому командовать спасательной операцией изнутри было не так-то просто. Эх, все же правы были подростки: взрослые – такие придурки!

Когда нас наконец освободили, радости не было предела – я просто распласталась спиной на дорогом лакированном паркете первой палубы и готова была так лежать бесконечно. И лежала бы. Но Зои! Бедняжка, она тоже натерпелась страху. И меня как-то тронуло, что именно мою ногу она выбрала островком безопасности, когда всем нам грозила беда. Зои с растерянным взглядом сидела недалеко на полу и завороженно смотрела на меня. Я вдруг стала для нее значимой фигурой, взрослым человеком, к кому можно броситься в случае опасности. И мне эта роль защитницы вдруг понравилась. Вот чуднò как – мы чуть не погибли в этом дурацком лифте, а для Зои это вылилось в то, что она обрела в моем лице друга. Теперь она была не одна, теперь рядом был кто-то, к кому она смогла броситься за помощью, за защитой.

Довольно быстро мы перестали быть главной новостью, и к нам потеряли интерес. Все с большей охотой глазели на рухнувший лифт. Я села и пододвинулась поближе к Зои.

– Привет, – сказала я ей. – Тебя зовут Зои, правильно?

– Да.

– Как ты? Испугалась, наверное?

Зои удивила меня своей взрослостью, ответив совсем не по-детски:

– Да, страшно было падать, – сказала она почти без эмоций, но все же всхлипнула.

– Я – Керри.

– Я знаю.

– Откуда?

– Слышала, как тебя звал кто-то.

– А ты, Зои – ты здесь с кем?

– Сама.

– А твои родители? У тебя есть кто-то?

Взгляд Зои сменился – в нем появилось отчуждение и настороженность. Я не хотела, чтобы она отдалялась от меня и поэтому переключилась на другую тему.

– Слушай, я так перенервничала, пока мы падали. Пойдем со мной в кафе – попьем сока?

Зои обрадовалась:

– Пойдем!

Тогда я впервые взяла ее за руку и неожиданно для себя осознала, что обрела близкого человека. Произошло какое-то маленькое чудо: я поняла, что никогда не смогу выпустить ее руку из своей.

Вот дела – я, взрослый человек, нашла себе достойного друга в лице маленькой девочки! Вот шутница эта жизнь!

С тех пор мы стали проводить много времени вместе. После завтрака я обычно находила Зои в лобби третьего этажа, через который, собственно, пассажиры и попадали на борт судна с причала. Зои же в этом лобби привлекал огромный аквариум, в котором жил небольшой осьминог. Малышка ходила вокруг аквариума, не отрывая ладони от стекла, следуя за движениями неведомого существа о восьми ногах.

– Знаешь, кто это? – спросила я, подойдя к ней и присев на корточки.

– Это… нет, не знаю, – смущаясь своего незнания, ответила Зои.

– Как бы ты его назвала? – спросила я.

– Это не он, это она, – заявила мне Зои, слегка нахмурив бровки.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, удивившись.

– Знаю и все! – немного рассердилась Зои.

– А как бы ты ее назвала?

– Катапуся! – уверенно сказала Зои.

Я подумала, что наверняка она слышала, как кто-то из иностранцев произнес «октопусс» и переиначила это слово на свой манер. Но позже я убедилась, что Зои была мастерица придумывать названия всем незнакомым вещам. Отсутствие взрослых вокруг нее, которые бы все ей объясняли, дало толчок недюжинной фантазии. Нашей (немного неловко признаваться, что в первую очередь моей) любимой игрой на ближайшие дни стало прогуливаться по палубам лайнера в поисках диковинных предметов, которым мы с Зои придумывали собственные названия.

Например, в детской игровой зоне: батут – летун или прыгун, скалодром – стена с ушами, мини-гольф – поляна с норами.

С одной стороны, мне было неловко, что я ничему не учу Зои. Но при этом меня не покидало чувство, что я учусь у нее. Что я познаю мир заново. Заново мне открывается и суть вещей, названия которым придумывала Зои. В какой-то момент я все же спросила:

– Зои, а хочешь поиграть? Попрыгать на прыгуне, залезть на стену с ушами или погонять мячи по поляне с норами?

Зои примолкла, не сразу согласилась. Посмотрела на меня неуверенно и спросила:

– А ты меня научишь?

Грустно мне стало, что никто до меня не только не потрудился привести сюда Зои поиграть, но и не сказал даже названий этих популярных у детей забав. Я ответила ей насколько смогла весело:

– Да, конечно, научу. Пойдем!

Это был необычный день для нас обеих. Мне из-за возраста Зои велели быть вместе с ней на всех аттракционах. Зои пробовала новые забавы с осторожностью. У нее неплохо получалось, особенно хорошо она играла в гольф. Однако полностью расслабиться и забыть обо всем на свете, «уйти в отрыв», как часто бывает с детьми, она не могла. Не удавалось полностью расслабиться и мне. Я ведь, как и Зои, не умею веселиться. Не мое это. Тем не менее, когда день закончился, Зои подошла ко мне, взяла меня за руку и спросила:

– А мы можем завтра снова прийти сюда?

– Тебе понравилось? – поинтересовалась я, слегка запыхавшись от прыжков на батуте.

– Да, понравилось… – потом, помедлив, добавила: – Особенно гольф!

Я от души вдруг сказала:

– Спасибо тебе, Зои, я давно так не веселилась! – я хотела, чтобы Зои почувствовала себя значимой.

И это было в каком-то смысле правдой. Да, на аттракционах я веселиться не умею, но я получила огромное удовольствие от компании Зои. Вот уж не думала, что найду себе друга в лице маленькой девочки!

Наше совместное путешествие продолжалось – ежедневно мы исследовали лайнер от кормы до носа на каждой палубе. А было их ни много ни мало двенадцать!

Встречались и расставались мы всегда в одном месте – на палубе номер три с аквариумом. Перед расставанием Зои всегда говорила мне: «Завтра встречаемся у Катапуси!» Мне казалось, что постепенно она стала веселее и увереннее. Даже подросла немножко.

Однажды, когда мы забрели на палубу номер семь, где располагались многочисленные кафе и рестораны, Зои затормозила у одного из баров. Я остановилась вслед за ней и посмотрела туда, куда был устремлен взгляд девочки. За барной стойкой я увидела средних лет мужчину плотного телосложения в очках и при усах, уже прилично набравшегося к полудню. Похоже, он сидел здесь не первый час. А скорее всего, и не первый день. Ему явно не хватало компании для задушевных разговоров – он разговаривал сам с собой, что-то бурча себе под нос. Завидев нас, мужчина уперся взглядом сначала в девочку, потом в меня. Зои при этом непроизвольно взяла меня за руку.

– Чего это ты здесь делаешь? – строго спросил мужчина у Зои, но при этом в голосе его слышалась игривая нотка. Зои вся напряглась. Похоже, что от ее ответа зависело настроение мужчины.

– Мы здесь гуляем, – с робкой улыбкой ответила она, потом добавила: – Вместе с Керри, – и посмотрела на меня.

– Идите гуляйте где-нибудь в другом месте! – пытаясь напустить на себя серьезность велел нам мужчина. – Нечего вам тут околачиваться!

На мгновение мне показалось, что он испытывал неловкость перед маленькой девочкой за сложившуюся ситуацию – он в баре, пьяный… Но тут мужчина отвернулся и, поворачиваясь, махнул на Зои рукой. И в эту отмашку он вложил столько пренебрежения и разочарования, что даже мне стало не по себе.

– Кто это? – спросила я у Зои, когда мы отошли от бара подальше.

– Это мой папа, – ответила Зои. Потом подняла на меня свое личико и сказала: – Пойдем на корму? Капитан сказал, что оттуда можно увидеть дельфинов.

– Пойдем! – сказала я наигранно весело. И мы пошли, не разжимая рук.

Остаток дня прошел без особо интересных событий. Разве что капитан объявил о стае летучих рыб справа по борту. Мне удалось на них посмотреть, а вот подсадить Зои, чтобы и она их увидела, не получилось. Я боялась поднять ее слишком высоко, чтобы, не дай бог, не уронить. В этот момент я поняла, как дорога мне стала эта маленькая девочка.

После того, как мы расстались у Катапуси, я побрела к себе в каюту. Уже стемнело, и там, где участки палубы не были хорошо освещены, было довольно неуютно. В одном из таких темных закоулков я наткнулась на Зоиного папу. Он, шатаясь и периодически хватаясь рукой за борт судна для равновесия, возвращался к себе в каюту после дня, проведенного в баре. Видимо, пил он давно, и пить он умел.

Нескольких секунд в непосредственной близости к нему мне хватило, чтобы заразиться от него чувством безнадежности и бесполезности всего, происходящего на этой земле.

– Вечер добрый! – поздоровался он слегка бравадно.

– И вам тоже добрый вечер! – вежливо сказала я, стараясь держаться как можно более непринужденно, хотя, помня Зоин страх перед этим человеком, далось мне это нелегко.

– Вы проводите время с моей дочкой, – констатировал он и, помедлив, добавил: – Спасибо!

Мне показалось, что внутри у этого человека будто много разных персоналий, и ему требуется масса усилий, чтобы решить, кого именно выпустить при разговоре. Чувствовалось, что человек он непредсказуемый, импульсивный, и с ним надо быть настороже.

Я решила побыстрее откланяться, чтобы уйти восвояси, и сказала ему насколько можно вежливее:

– Что ж, доброй вам ночи!

– Доброй ночи, – ответил мне он, не найдя больше ничего, что сказать.

Я обошла его слева – сам он держался правее, придерживаясь за борт. Снова на секунду оказавшись в поле его ауры, я почувствовала, что этот человек уже далеко ушел от себя, и обратно навряд ли сохранилась хотя бы тропинка.

Мне стало очень грустно. Я, кажется, поняла, чем вызвана Зоина столь ранняя взрослость и наблюдательность. С таким папой не расслабишься!

Эх, а как ведь было бы здорово, если бы этот в целом не такой уж плохой, по моим ощущениям, человек оставил бы свои вредные привычки и посвятил бы время Зои! Тогда бы он узнал, чем можно заполнить пустоту внутри, которую он заполняет в баре, – общением с этим замечательным маленьким человечком по имени Зои, доброй, умненькой, ласковой и бесконечно преданной девочкой.

К сожалению, было очевидно, что этот человек потерян и для семьи, и для общества. А что же мать Зои? Что за история с ней? Может быть, сейчас, когда мы уже поближе познакомились и подружились, Зои сможет поведать мне немного о ней? На следующий день, когда мы сидели на деревянных ступеньках лестницы, ведущей к бассейну, и наслаждались мягким утренним солнышком и клубничным мороженым, я аккуратно спросила малышку:

– Зои, а твоя мама… где она?

Зои по-детски трогательно вздохнула всем тельцем, подняв плечики, и сказала:

– Она есть, но она меня совсем не любит.

– Как это не любит? – задала я дурацкий вопрос, не сдержав растерянности.

Зои снова вздохнула и, подтянув к груди колени, обхватила их ручонками. Потом рассеянно посмотрела на мороженое, поняла, что в такой позе его есть не удобно, и протянула рожок мне.

– Хочешь? – спросила она.

– Ну давай, – согласилась я, хотя мороженым уже объелась. Да и к тому же клубничное не мое любимое. Я люблю шоколадное.

– Не знаю, не любит и все. Ругает меня все время, сердится ни за что ни про что. И так сильно сердится, что я даже верю, будто что-то плохое сделала. Хотя на самом деле я ничего такого не делала.

– А где она? – спросила я аккуратно.

– Да здесь где-то, – снова со вздохом сказала Зои. – У нее подружек очень много, она целый день с ними проводит. А когда дома, так целый день с ними по телефону треплется. На меня вообще никакого внимания не обращает.

Мне стало не по себе от одиночества этой маленькой девочки. И от безысходности ситуации, в которой она оказалась. Пьющий отец – еще полбеды. Но нелюбящая, равнодушная мать – это уже полномасштабная катастрофа.

Несколько следующих дней я пребывала в паршивейшем настроении, ведя нон-стоп внутренний диалог с родителями Зои, пытаясь призвать их к ответственности. Но даже мои внутренние попытки о чем-то с ними договориться не привели ни к какому результату. При живых родителях Зои была брошенным ребенком.

Я не показывала Зои виду, что со мной что-то не так, что внутри идет изнуряющая борьба. С ее же стороны я ощущала просто какое-то недоумение и растерянность по поводу положения вещей.

Однажды случился шторм. Приличный шторм, баллов восемь. Капитан раз десять, начиная с раннего утра, всех предупреждал по громкой связи оставаться в своих каютах и быть предельно осторожными при передвижении по лайнеру. «На палубу не выходить, в коридорах держаться за поручни!» – с ноткой озабоченности вещал его голос изо всех динамиков.

В каюте особых развлечений, кроме телевизора, не было. Поэтому, проведя там добрый час после завтрака, мне надоело ощущать мощь стихии в одиночестве. К тому же моя каюта находилась ниже ватерлинии. Вкупе со штормом вид через иллюминатор «под воду» давал ощущение еще большей паники, как будто мы уже тонем.

Держась за стенки, углы стола и ручки двери, я выбралась в коридор. Там, кроме меня, по стенке полз еще один несчастный, явно страдающий от морской болезни, о чем свидетельствовал его бледно-зеленый цвет лица.

«Вот ведь, – подумала я, – всегда найдется кто-то, кому еще хуже, чем мне». И от этих мыслей у меня почему-то появилась досада. Как будто хотелось получить общественное признание, что хуже, чем мне, уже не бывает.

«Нет, бывает, – напомнил внутренний голос. – Вот Зои, например».

«Зои, – подумала я. – Как и где она сейчас?» Смутное ощущение тревоги, даже паники, шевельнулось внутри.

Тут надо остановиться и сказать, что хоть мы и подружились крепко за последнее время, и я искренне полюбила эту девочку за ее простоту, доброту, нежность и какую-то недетскую мудрость, я все же не готова была полностью заменить ей родителей, поэтому оставила себе свободу и независимость. В смысле, общалась я с Зои только тогда, когда мне самой хотелось, и предпочитала не думать, как она и где она, когда мне нужно было побыть одной. Знаете ли, я ведь и сама не слишком счастливый, цельный человек. Часто тону в жалости к себе. И когда волна накатывает, мне, уж поверьте, не до чужих детей.

Но шторм почему-то вымыл на поверхность мои лучшие человеческие качества, и я побрела искать Зои, желая убедиться, что с ней все в порядке. Шатаясь от одной лакированной стенки к другой, я добрела до лифта в лобби. Но на нем висела табличка: «Просьба во время шторма лифтами не пользоваться!» На секунду возникла злость по поводу этого ограничения моих гражданских свобод. Но потом, вспомнив свои ощущения – сжимающихся внутренностей и холодного пота на лбу – в те несколько секунд, когда мы летели на неисправном лифте вниз, я смирилась и воспользовалась лестницей.

В лобби, на удивление, было достаточно людно. Видимо, не только мне в момент страха и трепета перед стихией хотелось быть среди людей, а не переживать все это одной в каюте. За многими было интересно понаблюдать: некоторые делали вид, что им вовсе не страшно, и они деловито общались с другими пассажирами, бодро держа в руках бутылку минеральной воды, а кто-то и бокал шампанского. И только по белым костяшкам на пальцах было понятно, с какой силой они сжимают фужеры и бутылки, стараясь держаться хотя бы за них. Непроизвольно я вспомнила фразу: «Держится за бутылку» – так часто говорят об алкоголиках. Сейчас именно так все и выглядели. Происходило это из чувства страха перед чем-то значительно более сильным, чем ты, а выглядело так, будто если отобрать последнее, «за что держаться», человек совсем потеряется и будет выглядеть и чувствовать себя беспомощным.

Другие пассажиры, воспользовавшись ситуацией, закатывали глаза и строили из себя великомучеников, разрешая при этом «более храбрым» пассажирам себя утешать.

Были и те, кто не скрывал своих истинных переживаний. Такие люди не стеснялись громко общаться с сотрудниками лайнера на рецепции, требуя от них заверений в том, что лайнер прошел надлежащие испытания и способен выдержать подобный шторм. А также требовали показать им метеосводки и назвать время до минуты, когда шторм закончится.

Была там еще одна женщина, которая привлекла мое внимание, да и не только мое. Красивая, еще вполне молодая, слегка полная, пышущая здоровьем и невероятно болтливая. Держась за поручень, идущий вдоль аквариума, окруженная группой других теток примерно ее же возраста и комплекции, она заливисто рассказывала, как кто-то спросил ее, из какого она идет бара, когда та, шатаясь, добиралась по коридору до лобби.

Да, правы были те подростки: взрослые – такие придурки!

Я искала глазами Зои и, к своему все растущему страху, не находила ее. В ситуации опасности мне правила не указ. Покинув лобби, я прошла через примыкающий к нему читальный зал с сигарной комнатой. Я знала, что в сигарной комнате были открывающиеся окна, и надеялась, что запирать их, в отличие от всех выходов на палубу, не будут. Мое предположение оказалось верным, да еще повезло с тем, что в это время и при такой качке желающих курить не нашлось. Я шмыгнула за бархатную портьеру в сигарной комнате и, скрытая ей от посторонних глаз, потихоньку открыла окно. Вылезти из него было несложно – створки распахивались полностью, а прямо под окном проходила прогулочная палуба. Снаружи было не настолько страшно, как я представляла себе. Да, палубы были мокрые от дождя, но на таком уровне волны до них не доставали, лишь обдавали брызгами. Покачивало тем не менее прилично. Следуя интуиции, я направилась в сторону бассейна – где шагом, а где на полусогнутых. Держалась я за внутренний поручень, идущий вдоль стены. Обычно в это время мы с Зои сидели там на ступеньках и уминали мороженое. Потом купались.

Мое сердце подпрыгнуло слишком сильно наверх, а потом рвануло слишком быстро вниз, когда я увидела наконец Зои и то, что она собиралась делать.

Одетая в свой дешевенький поношенный синий купальничек, который местами уже совсем поблек и истерся до телесного цвета, Зои стояла у входа в бассейн спинкой к воде и крепко держалась обеими руками за один поручень. Ее маленькие ножки изо всех сил прижимались к верхней ступеньке. Видимо, она по привычке собралась пойти купаться и недооценила опасность этой затеи. Вода в бассейне летала от борта к борту, практически оголяя дно то справа, то слева. В бассейне тоже был шторм.

Конечно же, я закричала, даже заорала что есть сил: «Зои, Зои, сейчас же вернись! Не смей прыгать! Зои, черт тебя побери!!!» Мысль о безалаберных родителях уже привычной колючей иглой пронеслась через мое сознание. Но я не могла позволить ничему постороннему сейчас отвлечь меня от Зои – ни мысли, ни чувству.

В этот момент, по закону жанра, Зои, конечно же, разжала ручонки, полетела вниз и скрылась, поглощенная пучиной. «Зои, мать твою!!!» – орала я, несясь через мокрющую, обильно поливаемую дождем и ходящую ходуном под ногами палубу. «Несясь» – конечно же, сильно сказано. Полубегом, полуползком, пару раз грохнувшись на колени, обретя ссадины на локтях и ладонях, я добралась до треклятого бассейна. Пока я билась и падала, к болезненно-колючей мысли о безалаберных родителях добавилась не менее болезненная мысль о безалаберных взрослых вообще. Нет, ну не идиоты: выход на палубу закрыли, но ребенок спокойно пробрался, и никто из команды даже глазом не моргнул! Где, черт побери, камеры, дежурные, спасатели?!

Оглянувшись напоследок, не произошло ли чудо, не спешит ли к нам кто-нибудь на помощь, и убедившись, что нет, я повернулась лицом к бушующей стихии. Слава богу, Зои отлично плавала, поэтому пока, хоть и с трудом, но держалась на поверхности. Проблема была в том, что при такой сильной качке она не могла ухватиться за борт, и ее болтало по бассейну, как тряпичную куклу. Не подумав, как следует, что будет со мной, я безо всякой грациозности рухнула в воду. Думать, тем не менее, желательно при любых обстоятельствах… Прыгнула я как раз в тот момент, когда был «отлив». И, ударившись сильно о дно, я испытала полный «кайф», когда меня накрыло с головой «волной» прилива. Но недаром говорят: «Глаза боятся, а руки делают!» Я перестала обращать внимание на боль, еще когда карабкалась по палубе на помощь Зои. Я изо всех сил оттолкнулась ото дна и, сделав пару сильных гребков, оказалась на поверхности. Может быть, в этот момент никто из людей мне и не помог, но точно помогали какие-то потусторонние силы, так как я не только доплыла в эту безумную качку до Зои, но и смогла продолжить движение дальше к борту, перехватив ее под животик одной рукой. Пару раз волна, конечно же, шмякнула меня о борт. А я, как опытный и преданный телохранитель, заслоняла собой от ударов Зои. На третий раз мне удалось схватиться за борт крепко. И пока волна еще не успела отхлынуть, я выпихнула Зои на палубу, оставаясь висеть на двух руках в уже опустевшем от воды за это время углу бассейна. Долго ждать не пришлось, и новый прилив дал мне такого крепкого пинка, что я вылетела на палубу как рыба на берег. Лежа на мокрой лакированной поверхности лицом вниз, я снова испытала прилив счастья, как и тогда, когда удалось спастись самой и спасти Зои из падающего лифта. Девочка полулежала, полусидела рядом и смотрела на меня красными от хлорки и слез глазками. Ни слова не говоря, она подобралась поближе и обвила мою шею ручонками. Так мы и сидели, покачиваясь в такт волнам, которые, кажется, становились меньше. Шторм потихоньку терял силу.

– Эх, Зои, Зои, куда же тебя понесло, милая! – уже начала бурчать я в ее мокрую макушку, от которой еще так сильно пахло детством. Но в это время нас, наконец, заметили. В нашу сторону бодро бежали два работника лайнера. Их лица выражали крайнюю степень серьезности и озабоченности.

Ну что могут сделать эти взрослые, понимая, какая трагедия могла бы разразиться из-за их невнимательности? Конечно, ругать детей на чем свет стоит!

Полилось-посыпалось: «Ты не слышала и не видела объявлений, что на палубу выходить нельзя? Как ты только додумалась в бассейн в такую погоду лезть!» И так далее и тому подобное. Зои виновато опустила голову и еще сильнее прижалась ко мне.

А я… я сидела и офигевала от такой нереальной ситуации, когда ребенок чуть не погиб во время шторма, а эти взрослые люди, вместо того, чтобы успокоить, обогреть и приласкать, в первую очередь думают о том, как прикрыть свою задницу, снять с себя ответственность и переложить ее на ребенка! Мне просто слов не хватало выразить свое негодование.

Дальше – больше. Болтливая тетка в фойе оказалась матерью Зои. Как только мы вошли в фойе, все мокрые и трясущиеся, завернутые в намокшие полотенца, которые ничуть не грели, она сменила выражение лица с веселого на высокомерно-гневное и обрушилась на ребенка с силой той самой волны из бассейна, а может, и чего-то посильнее.

– Кто тебе разрешил из каюты выходить? Будешь наказана на три дня! Будешь сидеть одна и никуда не выйдешь! – она схватила Зои за руку, дернула ее резко и потащила в каюту с такой скоростью, что Зои еле успевала перебирать ножками. У нее даже не получилось обернуться и попрощаться со мной.

Видимо, бедняжка привыкла к такому обращению и понимала, что с мамой лучше не спорить. Чтобы не сделать себе хуже.

Я в растерянности стояла в холле – вода продолжала течь с меня на лакированный пол. Я была странная и некрасивая. Мои мокрые волосы лежали на голове черт-те как. На мои колени было страшно смотреть: кровоточащие царапины, кровоподтеки, синяки. На руках и локтях картина не лучше: содранная кожа начинала саднить, все раны начали ныть одновременно. Люди кругом тоже были растеряны, видимо, не понимая, какую помощь мне предложить. Да и предлагать ли вообще?

«Все-таки взрослые такие придурки», – подумала я, удаляясь к себе в каюту под горячий душ, в чистое белье и мягкую кровать.

– Как вы чувствуете себя? – спросил меня мой психолог.

– По-разному, – ответила я. – Есть радость от того, что я спасла Зои. Я – молодец! Но есть и злость. Злость на всех этих дебильных взрослых вокруг, которые чуть не загубили ребенка, да еще ей же это в вину и поставили.

– А что бы вы могли или хотели бы сказать этим взрослым? – спросил психолог.

– Да о чем с ними говорить? Это же совершенно бесполезно. Они же все придурки!

– Эй, но мы же с вами тоже взрослые. Мы что, тоже придурки? – не унимался он.

– Ну мы нет, мы не такие, – насупившись, пробурчала я.

– А в чем отличие их от нас?

– В том, что и я, и вы совесть имеем и мозги, а они – нет!

– И как это для вас: общаться с людьми без совести и без мозгов?

– Обесточивает… я не понимаю, к чему там можно апеллировать – мозгов нет, души нет, совести тоже…

– А как вы себя чувствуете при этом?

– Как Зои… беспомощной и… остекленевшей.

– А что же ваш подросток? – продолжал копать психолог. – Что бы он ответил?

– Да он что, он и разговаривать с этими полудурками не желает!

– А ваш взрослый? Что же ваш взрослый? Мог бы он защитить и малышку, и подростка?

– А знаете что? – вдруг говорю я. – У меня нет ни малейшего желания взрослеть! Да, ни малейшего! Как только я повзрослею, я тут же превращусь в придурошного взрослого. Я забуду, какой была. Я забуду обо всем том, что причиняло мне боль в детстве и в отрочестве, и буду своим поведением причинять боль своим детям. Вы посмотрите вокруг: это ведь со всеми происходит!

– Ну хорошо, – благодушно соглашается мой психолог, – давайте на этом остановимся. Нам многое удалось сегодня сделать, например, подружить вас с вашим внутренним ребенком. Теперь, по крайней мере, ей там не так одиноко.

Два дня без Зои прошли ни шатко ни валко. Вместо того, чтобы наслаждаться собственным геройством в виде бесстрашного и самоотверженного спасения Зои, я корила себя за то, что безмолвствовала перед взрослыми и никак не заступилась за девочку. Да и мне, собственно, никто спасибо не сказал за героическое спасение ребенка. Неслыханная наглость! Вечер я решила все же не проводить в одиночестве, а надела одно из своих платьев с тропическим рисунком вместо привычных джинсов и отправилась на ужин. Ужинала я обычно за собственным столиком, но в этот вечер на лайнере устроили какое-то особенное представление, и всех рассадили за общими столами по восемь человек. Я оказалась в веселой компании уже слегка подвыпивших англичан и англичанок, которые были настроены на веселье любой ценой. Одна дама обратилась ко мне с вопросом:

– Скажите, это вы спасли маленькую девочку, когда был шторм? – в ее голосе звучало и любопытство, и восхищение. Я почувствовала, как что-то теплое и сладкое разливается по телу. Признание! Как мне его не хватало!

– Это было так храбро с вашей стороны, вы такая молодец! Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы вы не вмешались! – продолжила ее соседка, которая выглядела, как симпатичная экзальтированная курица.

Я пробурчала что-то типа: «Я не могла поступить по-другому», стараясь изо всех сил оставаться в рамках невозмутимой скромности и смиренности, а саму при этом била слишком сильная радость от похвалы.

– Нет, правда, вы – герой! – подхватил англичанин в синем твидовом пиджаке и светло-розовой рубашке.

– За вас! – поднял бокал другой джентльмен с красноватым лицом, одетый в великолепно отглаженную рубашку в сиреневую полоску с расстегнутым воротом. Все сидящие за столом подхватили: «За вас!»

Теплое и сладкое чувство признания и одобрения уже эволюционировало в состояние столь приятное, что его можно было сравнить только с сидением на облаке.

К моему удивлению, мне даже удалось расслабиться и повеселиться самой в этой шумной и бесшабашной компании. Иногда я с удивлением слышала, будто со стороны, как я шучу и, смеюсь. Оказывается, у меня есть чувство юмора!

В какой-то момент я вспомнила о Зои, и мое сердце наполнилось нежностью по отношению к ней. И тихой печалью, что она не здесь, со мной, а одна заперта в каюте, в то время как ее мать снова где-то треплется с подружками, а отец выпивает.

Но я не ощутила какого-то трагизма. Я знала, что моя любовь и привязанность к Зои постоянна и сильна. И она пройдет через любые стены и этажи. И я подумала, что Зои, наверное, тоже знает о моей любви и чувствует ее.

Но тут мой взгляд упал на двоих подростков, с которыми я недавно «с ветерком» прокатилась в лифте. Они стояли у входа в ресторан и глазами искали кого-то, наверное, своих родителей. И почему-то не находили. Я разглядывала их издалека, стараясь не пялиться. Но в какой-то момент мы встретились глазами. Мне стало неловко. Чудные какие! Одеты как оборванцы, хотя на таком приличном корабле нищебродов по определению быть не может. Но их прически! Головы то ли немытые, то ли лохматые и нечесаные, джинсы не первой свежести – и в таком виде прийти вечером в ресторан! И тут я вдруг очень четко ощутила разницу между ними и собой – я такая чистенькая, ухоженная, в платье и в хорошей компании. Взрослая, красивая, почти уверенная в себе женщина. И они – потерянные, как инопланетяне, не способные найти себе место на этом празднике жизни взрослых, выглядят так, что родителям за них должно быть стыдно. На минуту у меня вдруг даже промелькнула коварная мысль, что если бы я была мамой этой шпаны, то не стала бы кричать им и махать через весь зал, чтобы не позориться. Подумают ведь, что вот мамаша сама сидит расфуфыренная, шампанское пьет, а дети неизвестно где шляются и невесть как одеты.

Но тут вдруг что-то больно кольнуло меня. По-моему, это была совесть. Наверное, поэтому так и принято говорить: «уколы совести».

«И давно ли мы стали такими высокомерными?» – ткнул меня в ребро внутренний голос.

«Ну почему высокомерными? – Я стала кокетливо уходить от собственных обвинений. – Ребята выглядят как-то неопрятно, трудно этого не заметить».

«Ага, а кто еще недавно хотел остаться подростком навсегда, потому что они намного честнее и справедливее, чем взрослые?»

Тут я поняла, что спорить можно до бесконечности, но совесть все же права.

Хоть и больно осознавать свое несовершенство, но лучше жить с широко раскрытыми глазами, чем с малодушной совестью.

Я извинилась перед своими англичанами, сказав, что мне нужно отойти на пару минут, встала и подошла к подросткам.

Боже, при ближайшем рассмотрении они выглядели еще более устрашающе. Девица была с начесом из мелированных перьями волос и с одной серьгой в форме большого кольца в ухе, прям ни дать ни взять пиратка. Глаза она густо обвела черным карандашом, что плохо смотрелось на ее бледном от курения и недосыпа лице. Помада была ничего, пепельно-розовая. Но она уже почти стерлась. Одета девица была в джинсы и длинный балахон с размашистой надписью «Fresh»[1]. Белые кроссовки на липучке значились, пожалуй, единственным опрятным элементом в ее наряде.

Парень же был – чудо природы! Тоже с начесом, с подводкой на глазах, но сделанной более утонченно. Если выражение лица девицы было скорее наглым и вызывающим, то у парня наглость и вызов уже эволюционировали в тотальное презрение ко всему и нарциссизм. Он был в модных, но несвежих джинсах, футболке с угрожающим общественности логотипом и длинном летнем пальто из тонкой материи.

«Вам, ребята, хоть на сцену, хоть в цирк!» – подумала я про себя.

Тем не менее, собравшись с духом, обратилась к ним довольно вежливо:

– Ребята, привет, помните меня? Вам помочь? Вы кого-то ищете?

– Да блин, нам родители оплатили ужины обычные, а этот какой-то с шоу, он дороже. И нас не пустят, наверное, – проигнорировав мое «привет» и вообще не глядя на меня, сказала девица.

– А ваши родители здесь? – спросила я, стараясь выглядеть серьезной. Честно говоря, я и понятия не имею, как обращаться с этими чертовыми тинейджерами! В их присутствии я чувствую себя дура дурой!

– Не-а, – глядя поверх меня с некой даже гордостью, сообщил парень. – Мы здесь сами.

– Ребят, пойдемте к нам за стол, поужинаете, – услышала я свой собственный голос как бы со стороны. И тут же ужаснулась сказанному. Ну куда, куда я поведу за стол этих… этих…

«Вообще-то они тоже люди!» – подсказала мне совесть.

– Че, серьезно? – ухмыльнувшись, спросила меня девица. А парень просто вскинул вверх свои красивые брови.

– Да, пойдемте, – решительно сказала я. – Мы с вами в одном лифте падали. Можем и за одним столом поужинать.

– Ну ладно, – слегка усмехнувшись, сделал мне одолжение парень. А на лице девицы в этот момент, несмотря на весь ее наглый имидж, вдруг появилось выражение испуга и нерешительности. Я часто видела такое выражение у Зои.

– Пойдем, – уже более мягко и слегка приобняв ее за плечи, сказала я.

Остаток вечера был непростым для меня. Я привела за стол с приличной компанией двух подростков, сильно отличающихся от других. Мне было слегка неловко за них и даже страшно, не испортят ли они всем вечер, решив проявить свое бунтарство или грубость. Не потеряю ли я расположение англичан? Но одновременно мне было волнительно за подростков, не обидят ли их уверенные в себе и такие правильные англичане? Не осмеют ли, не «опустят» ли? За девицу мне было особенно волнительно – не начнет ли к ней кто-нибудь приставать? Несмотря на всю свою брутальность, она вдруг стала казаться мне по-детски нежной и трогательно-смешной. Но все прошло на удивление хорошо. Подростки даже пришлись англичанам по душе, особенно их интересный прикид и пирсинг. Англичане принялись вспоминать себя в молодости, и тут понеслось-поехало! Молодость у этих солидных людей оказалась очень бурной! Но, в отличие от меня, они про свою не забыли, не стерли из памяти за ненадобностью.

– А как вы сейчас? Чувствуете ли вы себя ближе к своему внутреннему подростку? – слышу я вопрос психолога, выхватывающий меня из круиза по Атлантике.

– Я… мне нелегко вспоминать об этом периоде жизни, – вздыхаю. – С точки зрения меня сегодняшней, это был полный беспредел. Хочется немедленно призвать к порядку и поместить в жесткие рамки.

– А что именно вас так пугает в этом полном беспределе, в котором жила ваша девушка-подросток?

– Ну, во-первых, здоровье. Ей было полностью начхать на свое здоровье. Недосып, плохое питание, курение – я бы не допустила всего этого, будь я тогда рядом. Да и сейчас я не могу сказать ей спасибо за такой образ жизни. Я небольшого роста от того, что слишком рано начала курить. Я ненавижу спорт – предпочитаю бездельничать. У меня наверняка проблемы со слабыми сосудами – опять же, из-за этого курения…

– Вы злитесь?

– Да, я злюсь! Можно было бы о себе и получше позаботиться. Даже если этого не хотели делать другие. Даже если бросили родители.

– А знаете, я сочувствую вашему внутреннему подростку, – вдруг сообщает мне мой психолог и изображает сочувствие на лице. – Есть ощущение брошенности, одинокости, ненужности. Трудно, наверное, жить и выживать в таких условиях.

Мы долго сидим и молчим. Я тупо перебираю в голове все свои неадекватные поступки, совершенные в юном возрасте, и в голове нет ничего, кроме шока, осуждения и вопроса: «Где были мои мозги?»

– Что сейчас происходит? – участливо вклинивается психолог.

– Ругаю себя на чем свет стоит! За курение, за поездки поздно ночью с незнакомыми водителями в такси, за бардак в квартире, голове и жизни… За то, что не берегла себя… и перестала в этот момент беречь других…

– Звучит действительно очень страшно и рискованно. А что же это все-таки было? Какие чувства стояли за этим диким поведением? Какие чувства есть сейчас?

Думаю, постепенно вскипаю.

– Ярость! – решительно поднимаю голову. – Месть!

Месть за себя и за бедняжку Зои. За то, что нас обеих бросили. Мы обе – сироты. Мы обе – несправедливо обвиненные в своей нехорошести. За всю эмоциональную жестокость, которую к нам проявили, я почувствовала острую потребность отомстить! Это было желание напугать, навести ужас, как наводил на Зои страх и ужас ее отец. Это было желание спихнуть с пьедестала спесивости и лживости мать, которая внушала мне всю жизнь, что я плохая. Поэтому она бросала меня один, второй, третий раз… Мне хотелось жестокостью и насилием над собой наказать ее – привести в шок, в ужас! Чтобы ей, черт побери, хоть раз из-за меня стало плохо! Как мне было всю жизнь плохо из-за нее…

– Как вам кажется, удалось вашему подростку отомстить за все? – подхватывает мой ожесточенный настрой психолог, мимикой пытаясь отразить ту страсть разрушения, которая, видимо, присутствует в этот момент на моем лице.

Я торможу… и вдруг радостно осознаю:

– Да, черт побери, удалось! Насколько это вообще было возможно, удалось! Ай да подросток! Да, помню-помню, мать из-за моего поведения и не спала тогда, и из себя часто выходила, и даже в обморок от переизбытка чувств пару раз падала! А отец… этот самодовольный, напыщенный эгоист. Как краснело его лицо, как мотало его от страха к ярости, когда я с друзьями смотрела его запрещенные к ввозу фильмы! Ай да подросток, ай да молодец!

– Оказывается, есть какой-то смысл в том, как вел себя ваш подросток! – эмпатично и с добрым лицом сообщает мне психолог.

– Оказывается, да, – соглашаюсь я…

Я стою на палубе нашего лайнера и любуюсь на закат. На море – полный штиль. Лайнер мягко скользит по водной глади. В моей руке – коктейль. Он один на весь вечер, не более. Не хочу иметь проблемы с алкоголем, как отец.

На мне летнее платье, но в отличие от тех, которые носила моя мать, оно сшито со вкусом.

Я смотрю на то, как слегка оттаявшие подростки играют около бассейна с Зои. Девица заплетает ей хвостики, а парень изображает, что сейчас грохнется в одежде в бассейн. Зои смеется. Я рядом. Я так рада, что они вместе. Конечно, это снимет часть работы с меня, взрослой женщины, за развлечение маленькой девочки. И за то, чем занять подростков. И как приучить их к тому, чтобы помогать другим. Но я не перекину на них всю ответственность за Зои и за них самих, я не брошу их. Я всегда буду рядом. Я буду следить за тем, чтобы им было тепло, чтобы у них была хорошая одежда, чтобы они хорошо кушали. Я буду, насколько смогу, обеспечивать им безопасность. Я дам им нужное образование и расскажу о своих ценностях. Может быть, какие-то из них они захотят взять и себе.

И я никогда, никогда не брошу их. Я беру управление этим кораблем на себя. Сначала мне очень хотелось сойти с него. Потом мне хотелось захватить с собой Зои. Потом мысленно я выделила в своей спасательной шлюпке место и для подростков. Но сейчас я не хочу отчаливать. Потому что это мой корабль. И как его капитан я говорю: на нем всем найдется место, и у нас впереди еще много интересных приключений, которые мы переживем не каждый в одиночестве, а все вместе! И держаться мы будем все вместе, потому что мы – самые добрые, как Зои, самые справедливые, как подростки, самые умные и любящие, как я! А большинство взрослых все же – такие придурки!

Ей никто ничего не объяснил. Нани понимала, где она находится, безо всяких объяснений. Это была другая реальность, в которой она оказалась после нелегкого путешествия по Земле.

Она бывала здесь и раньше – во снах. Еще при жизни ей стали сниться места «по ту сторону», где находились уже некоторое время ее мама и папа. Как-то во сне Нани навещала маму в большом загородном доме, где было много комнат и помощников. Помощники, в основном женщины, собирали ягоды в огромные корзины и перебирали их на варенье. Нани помнила корзину с живописной красной и черной смородиной. Еще была одна с крыжовником. Мама расхаживала по дому в халате и косынке, повязанной на голове наподобие чалмы, и молча следила за тем, как все работают. Почему-то родные Нани не говорили с ней во сне. Они все делали молча.

Вот и дедушка – самый первый приснившийся Нани ушедший родственник, которого она никогда не знала при жизни, но очень-очень хотела бы узнать, сидел молча в окружении семьи. Сидел на стуле в своем генеральском мундире, прислонившись к стене, на то время выкрашенной в голубой цвет. Потом было много ремонтов, и стена меняла цвет на розовый, зеленый, обои и прочее. Нани радовалась встрече с дедушкой и по-детски скакала вокруг него, одновременно рассказывая, какие у нее успехи в жизни.

Дедушка как будто бы слушал, но как-то отстраненно. На Нани не смотрел, и видно было, что ему тяжело. Что именно тяжело – Нани было трудно понять. Но она догадывалась, что – наверное, находиться с ней в этой ее реальности. Как будто это требовало от него очень много сил.

Нани потом съездила к дедушке на кладбище и навестила их там с бабулей. Посидела немножко на скамеечке, полюбовалась на портрет, приставленный к памятнику, где дедушка и бабушка, молодые и счастливые, смотрят друг на друга, и в глазах их радость. Настроение, исходящее от этого портрета, было приподнятое, как будто вся жизнь впереди.

Папа был непредсказуем даже во сне. Навещал Нани неожиданно. То ей снилось, что она сидит на диване и читает, а папа вдруг высовывается из окна со стороны улицы, как будто решил над ней подшутить, и смеется своей шутке. То он бодро заходит в пивной бар – любимое заведение в последние годы – и, держа в руках высокую кружку с пенистой шапкой наверху, вступает в оживленную беседу с другими посетителями. Иногда Нани казалось, что отец остался жить на земле. Только как кто-то другой. И она думала: «Вот было бы здорово его встретить!»

Дело в том, что после смерти мамы и папы (а жизнь у них сложилась, как в сказке – жили они долго и счастливо и умерли в один день. Ну или почти как в сказке и почти в один день), Нани видела сон, где мама отправляется на небо, а отец – обратно на землю. Было это так. Нани сидела на вершине кургана на круглом жертвенном камне. Сначала рядом с ней села мама. Нани взяла ее за руку. Рука была знакома Нани до мельчайших подробностей. Ведь она держала ее почти целый год, пока мама болела и медленно угасала. Рука была маленькая, женственная, с красивыми ноготочками. По ней можно было увидеть, какая мама была трудолюбивая и как мало времени уделяла себе. Морщинок от нескончаемых стирок, уборок и мытья посуды на коже было предостаточно. Еще последнее время мама ухаживала за дачным участком, и руки от прополки потемнели. Нани стала рассказывать маме о том, как старательно она ухаживает за родительским домом. Что уже поставили новую крышу взамен старой сорокалетней. Что дом утеплили и осушили, что на цокольном этаже теперь можно спокойно жить. Мама молча слушала Нани, не смотря на нее и не разговаривая. Нани не обижалась – она понимала, что мама уже не здесь, но еще и не там. Потом мама поднялась и встала лицом перед Нани. Нани взяла маму за обе руки и медленно отпустила наверх.

Затем рядом присел папа. Он как будто больше был в контакте с Нани, чуть больше смотрел на нее и немного кивал, когда Нани рассказывала ему ту же историю про дом. Потом, как и мама, он встал перед Нани. Они взялись за руки. И тут вдруг Нани почувствовала, как через нее проходят слова: «А тебе придется прожить жизнь заново…» Папа не очень хорошо вел себя при жизни. Многих людей обидел, особенно маму, а когда потерял важную работу, стал много пить. Много горя принес он родным и близким. Нани отпустила руки, и отец медленно стал уходить вниз по тропинке, которая по спирали обвивала курган.

Вот такие необычные сны бывали у Нани. Поэтому, когда она посреди зимы вдруг оказалась в летнем сказочном лесу, который будто был нарисован художником-импрессионистом пятнами зеленого всех оттенков и солнечными зайчиками, Нани сразу поняла, где она. Страшно не было. Нани уже знала, что эта реальность намного более прекрасная, спокойная и предсказуемая по сравнению с жизнью на Земле. Здесь действительно можно было наконец отдохнуть, расслабиться и ни о чем не думать. Здесь было чувство, давно утерянное в реальной жизни – что-то из детства. Нани чувствовала себя защищенной и любимой. Она не хотела пока задумываться о том, почему она попала сюда. Это было слишком тяжело для нее в первый день. Нани решила, что подумает о собственном уходе из жизни попозже, когда немного привыкнет к тому, что теперь ее новый дом здесь.

Лесной ручей пробирался фиолетовыми и желтыми искорками меж деревьев. Нани пошла или поплыла по воздуху вдоль него. Двигаться здесь было одно удовольствие. Можно было плыть по воздуху, можно было плыть по воде (причем вода всегда была теплой и такой приятной, что хотелось залезть и поплавать в любой мало-мальски позволяющий по размеру источник). Ручей привел Нани к темной лагуне, которая была как будто потаенным местом, спрятанным средь деревьев и лесных оврагов. Нани, кстати, очень нравилось, когда в лесу были и овраги, и пригорки, и лагуны, и скалистые места. Такой лес был намного интереснее, чем равнинный или болотистый. Вот ей как раз такой и достался, когда она очутилась в иной реальности.

Над лагуной возвышался, даже нависал, крутой берег. Что там наверху – совсем не было видно. Но Нани знала, что нужно забраться туда, наверх. Она помнила по своим предыдущим снам, что, если хочешь попасть к кому-то из родственников в гости, нужно перейти мост или перебраться через реку. Ну а здесь была лагуна и крутой берег над ней.

Взобравшись, Нани увидела уже знакомое по снам деревянное шале. Это был второй дом мамы. Детство она прожила на даче, где было много народу и вечно кипела работа, связанная с садом-огородом и загородной жизнью. Видимо, в похожий дом мама и попала, когда ушла из жизни. Но был еще один. Именно перед ним Нани и стояла сейчас. Нани помнила, что внутри шале сначала кажется обычным: три этажа, все отделано деревом. Первый этаж – большой зал с камином. Второй – спальные комнаты и балюстрада.

А вот минус первый этаж был с выходом на две стороны – на лес, откуда пришла Нани, и на… То, что было с другой стороны, описать сложно. Дом уходил резко вниз и переходил в более древнее сооружение, напоминающее пирамиду. У основания пирамиды лежал огромный парк, напоминающий чем-то Версальский, но с гигантскими фонтанами. В парке прогуливались нарядные люди, а в фонтанах плескались фантастические огромные рыбы, наподобие Чудо-юдо рыбы кита из славянских сказок. Их мощные синие чешуйчатые спины вздымались из воды и переливались на солнце.

Нани помедлила у порога. «Интересно, почему я пришла сейчас сюда, а главное, с чем?» – подумала она. С мамой из всех родных у нее были самые непростые отношения. Нани так и не поняла толком, какие. Мама много раз оставляла ее, а сама уезжала за океан надолго. Мама постоянно ругала Нани, особенно когда та была подростком. Мама часто была несправедлива к ней. Нани выросла, как в поле трава.

Но почему тогда в детстве она чувствовала себя такой счастливой? Откуда у нее такая открытость к людям и жизнелюбие? Откуда столько сил у Нани? Как она умеет так любить? Непонятно… Нани вспомнила о своей доченьке. Вспомнила, как при жизни была счастливейшей из мам. Загрустила. Но сейчас нельзя было думать о дочери. Сила любви Нани к дочке была столь огромной, что, кажется, могла перенести ее обратно в тот мир. А Нани что-то нужно было сделать в этом. Недаром она сюда попала. В кармашке она нащупала письмо. «Странно, – подумала Нани, – оно ведь у меня только в мыслях было. Как оказалось на бумаге – непонятно». Развернула и поднесла к глазам.

«Дорогая Мама!

Мне очень хочется назвать тебя мамочкой. Тебя нет со мной уже почти три года.

А мне все еще трудно в это поверить. Сейчас, когда тебя нет, мне кажется, что в своих мыслях и снах я общаюсь с тобой больше и глубже, чем когда ты была жива. Ты для меня очень много значишь, а сейчас еще больше, чем раньше. А может, я только теперь поняла, как много ты для меня всегда значила.

Я люблю тебя всем сердцем. Люблю как маму, как маленького ребенка, ворчливую, улыбающуюся, серьезную, взбалмошную, сердитую и снова улыбающуюся.

Я очень хочу услышать твой голос, узнать, что теперь с тобой все хорошо. Как бы мне хотелось, чтобы с тобой было все хорошо. Солнышко сейчас садится и навевает мысли о тебе.

Я люблю тебя. Очень. Я хотела бы, чтобы ты испытала такую любовь при жизни. Может быть, тогда ты была бы сейчас жива…

Целую тебя и обнимаю.

Твоя Нани»

Письмо подсказало Нани ответ на ее вопрос, зачем она оказалась здесь. Ей нужно было отдать маме ту любовь, ту большую безграничную любовь ребенка, которую ей так и не удалось отдать ей при жизни. Мама не могла или не хотела брать Нанину любовь.

Нани всхлипнула. «Ну что ж, – подумала она, – зайду». В доме было светло и тихо. Солнышко пробиралось через кружевные занавески на окнах. «Забавно, – подумала Нани, – домик альпийский, а тюль советский, из маминого детства». Тишина. Нани ходила по первому этажу и осматривалась. Как примет ее мама? С радостью или с раздражением? Интересно, а разговаривать они теперь смогут, раз Нани пришла в этот мир теперь уже насовсем? А мама вообще здесь или гуляет с нарядной толпой у подножия пирамиды?

Что-то подсказало Нани, что мама здесь. Нани чувствовала ее присутствие. Захотелось подняться наверх, где были спальни и балюстрада. Когда она шла по второму этажу, казалось, что он расположен очень высоко над первым. Рука скользила по гладким деревянным перилам. Нани постучала в дверь спальни, где, как ей почувствовалось, была мама.

Мама действительно была в комнате и дремала на кровати. Нани осторожно приблизилась. Все-таки так долго не виделись. Взяла стульчик, приставила поближе к кровати и села. Получилось сделать это тихо. Когда все были живы, мама часто злилась на Нани за то, что та будила ее своими неосторожными движениями. А Нани, как назло, вечно попадались под ноги и под руки гремящие предметы именно тогда, когда мама спала. Вот и сейчас Нани никак не решалась разбудить ее.

Она молча сидела и побаивалась даже посмотреть на маму. Кто-то сказал ей однажды, что на спящих пялиться нехорошо. И Нани это запомнила.

«Да нет, напрасно я так волнуюсь! – подумала она. – Мама точно будет рада меня видеть. Ведь она тоже пыталась со мной связаться из своего мира. Снилась мне часто, я ее за плечи во сне обнимала». Нани вспомнила, как в одном сне мама стоит посреди кухни на старой квартире и бодро распоряжается. Надо сказать, что старая мамина квартира, доставшаяся их семейству от того самого дедушки-генерала, вначале была шестикомнатная. И кухня тогда была посередине квартиры. Потом же, когда квартиру разделили между мамой и одной из ее сестер, эта комната превратилась в кабинет с голубыми стенами, а кухня переехала в другое место. Нани тогда еще не было, и она не знала, как там все было давным-давно. Но во сне увидела. Так вот, стоя посреди старой кухни, мама собиралась отправить Нани на телеграф, что-то оплатить. Мама любила развести бурную деятельность. Далеко не всегда приводящую к чему-то дельному. Но низкий коэффициент эффективности против высоких энергетических и эмоциональных затрат ничуть не смущал маму и никоим образом не сбивал ее с толку. Еще мама пыталась вовлечь всех в свой водоворот дел. Нани этого терпеть не могла. Когда она была подростком и частенько валялась у себя в комнате на диване, задрав ноги и с наушниками в ушах, мамины бесконечные приказы, куда надо сходить и что сделать, ее сильно раздражали. Нани грубила в ответ, а мама сердилась, и даже очень. Во сне же Нани почувствовала лишь легкий укол раздражения на мамину просьбу сбегать с квитанцией на Центральный телеграф. Нани осознала, что мама навещает ее из другого мира, а в этом мире ее уже нет. Поэтому просто подошла к ней, обняла сзади за плечи и успокоила, что все сделает и выполнит просьбу. Это был единственный раз во сне, когда мама что-то говорила. В остальных снах она, как и все родственники, молчала.

Мама открыла глаза и какое-то время смотрела вниз, не на Нани. Потом подняла глаза на дочь. «Боже мой, какое счастье!» – подумала Нани. Взгляд у мамы был совсем спокойный и светлый.

– Ну здравствуй, Нанюш, – сказала она, не вставая с кровати, но приподнявшись на согнутую в локте руку.

Нани была рада, что у нее тоже нет сильных чувств. Мама обычно боялась их в Нани. Она вспомнила, как бежала к ней изо всех сил, чтобы обнять крепко-крепко, после возвращения из-за океана. Тогда мама оставила ее, двухлетнюю, на год с бабушками. Мама не смогла выдержать этих объятий. Она улыбалась, но смотрела поверх Нани и руки быстро отпустила… Да, Нани не один раз пыталась задушить маму от любви в своих объятиях. Но маме это не очень нравилось. Может, было неприятно. Поэтому Нани выросла, думая, что с ней что-то не так, раз мама не хочет ее обнимать. Думала, что недостаточно милая, недостаточно симпатичная, недостаточно ценная для мамы. Это чувство было похоже на невидимую маску. Как будто на лице что-то надето, из-за чего люди к тебе не тянутся, не считают тебя важной и нужной. Нани помнила это ощущение маски непривлекательности, недостаточной любви на своем лице. В детстве ей казалось, что люди могли видеть эту маску, когда глядели на нее. И ей было стыдно, что она на нее надета.

– Тарзан, – сказала вдруг мама, слегка вздохнув. – Мой пес Тарзашка.

Нани удивленно подняла на маму глаза.

– Он жил у нас на даче, дом охранял. Большой был и лохматый, кавказец. Я любила с ним играть. Он был просто гигант по сравнению со мной, четырехлетней мелюзгой. Я обнимала его за шею и каталась на нем верхом. Он мне все эти безобразия разрешал. Иногда мы с сестрами даже наряжали его в чепчик и юбку, и он, большой и благородный, молча терпел наши издевательства и ходил, наступая задними лапами на подол юбки, и спотыкался. Однажды папа вернулся домой с работы и по привычке подошел к сидящему на цепи Тарзану. Не знаю, что нашло на Тарзана в тот день, но он вдруг превратился в дикого зверя и покусал папу. Папа пошел в дом, взял револьвер, вернулся и застрелил его.

Что со мной тогда случилось, трудно передать словами. Мой мир как будто раздвоился в этот момент. Я – та, которая умела любить всем сердцем и быть привязанной, – осталась рыдать возле еще теплого любимого здоровяка Тарзана. А я вторая, лишенная чувств, какая-то стеклянная, молча пошла в дом за руку с няней.

С тех пор я не позволяла себе телячьих нежностей. Уж больно невыносима была боль от расставания. А та маленькая, добрая и любящая девочка так и осталась сидеть там, подле своего лохматого друга.

Нани стало очень грустно. Оказывается, мама боялась дать волю чувствам. Боялась снова ощутить это безмерное, переполняющее счастье от единения с другим существом. Лишь бы снова не испытывать такую сильную, меняющую человека боль. Нани взяла маму за руку. Чувство контакта и тепла было. А чувства, что держит в руках живую плоть – нет. И ручка была немного другая – более молодая, приятного телесного цвета (а не пожелтевшей слоновой кости, как в последние дни маминой болезни) и совсем без морщин и следов бесконечной работы.

– Как же ты, маленькая, тогда с этим справилась? – спросила Нани.

– Да в том-то и дело, что не справилась. Помнишь ту злость, которая иногда серой завесой застилала мои глаза? Эта ведь была моя невыраженная злость на папу за то, что он посмел это сделать – убил моего любимого пса, друга, и даже не подумал ни на секунду обо мне. На маму, что это допустила. На няню, что безмолвно подчинялась и повиновалась порядку в доме и не посмела ничего сказать главе семьи. На сестер, которые не утешили, а переживали горе каждая в своем углу.

– Да, я помню твою злость. Я думала, что она предназначалась мне. Я думала, это я вызываю у тебя такие чувства. И мне казалось тогда, что я совсем уж плохая, раз так заставляю тебя сердиться. – Нани вздохнула, уперлась глазами в пол и стала тихонько болтать ногами.

– Милая Нани, ты с самого появления напоминала мне по характеру моего Тарзана. Ты была веселая, сильная, любящая преданно и без границ, нежная и всегда готовая поиграть-побаловаться. Ты ведь и по гороскопу собака, – мама тихо улыбнулась. – Ты так тянулась ко мне. Но для меня это были невыносимые отношения. Прости, милая…

Помолчали вместе какое-то время. Каждый о своем.

– А ты чего лежишь? – спросила Нани.

– А это была моя самая большая мечта в той жизни – прилечь и отдохнуть. Чтобы меня все оставили в покое. Просто полежать. Но мне редко это удавалось – все время приходилось бегать, словно, как ты там меня называла – электровеник?

– Ммм… Я вот теперь, когда взрослой стала, тоже полежать люблю. Особенно в районе часов трех – четырех. Очень в сон клонит в это время! – призналась Нани.

– Да уж, трудно себе представить. В детстве у тебя столько энергии было – не знала, куда ее девать. Ну как шило в одном месте. Только отойду на кухню – ты уже в моем ящике с бельем роешься и на пол вещи выбрасываешь. Только отвернусь – ты через порог ванной «полет шмеля» совершаешь. Потом реву и крику на всю округу! На прогулке как рванешь бежать вперед, даже не обернешься.

Нани вспомнила, как в три года она быстро-быстро бежала от мамы и няни по бульвару. Красные ботиночки на шнурках только и мелькали вдали.

– А знаешь, мне очень хотелось тогда, чтобы ты меня догнала. Чтобы остановила и обняла крепко-крепко. И сказала, что ни за что на свете не дашь мне убежать, не отпустишь.

Мама и Нани сидели уже какое-то время в тишине. Тишину было очень приятно слушать. Это была полуденная тишина с их дачи – слышно было, как льется солнечный свет, как пробирается через его лучи легкий летний ветерок волнистой тропкой. Как струится аромат сирени в комнаты. И обязательная составляющая летнего полуденного оркестра – ненавязчивое стрекотание кузнечиков и навязчивое жужжание мух на окне.

Все это при желании можно было здесь послушать. Эта была любимая Нанина тишина. Ничто не было ей столь мило – ни шум моря, ни благородная звенящая тишина гор, а только звуки полуденного зноя с их подмосковной дачи, хранящей память о разных поколениях семьи. «Это, должно быть, у нас с мамой общее», – подумала Нани.

– Ты совсем другая здесь, мама, – сказала Нани.

– Это я настоящая, Нани. Я могла бы быть такой при жизни, но не получилось. Мама не очень-то хотела меня – ждала мальчика, а появилась я. Мама даже не хотела забирать меня из роддома. Она все пыталась родить папе мальчика – думала, он тогда будет счастлив, доволен, будет больше времени дома проводить и ей внимания уделять. А появилась я, третья дочь. Так что мама меня не очень-то любовью и вниманием баловала. Я ей в тягость была. Она потратила на меня девять месяцев своей жизни и здоровья, фигура располнела еще больше, а я девочкой оказалась. С самого начала не оправдала ее ожиданий. Помню, бегу я, маленькая совсем, за ней по коридору, за ее роскошной косой по пояс, а она на меня даже не обернется.

Няня у нас, правда, была заботливая и добрая. Но на меня у нее времени много не было – на ней было все хозяйство, готовка, поход по магазинам, стирка и глажка, уход за огородом, мы с сестрами и мама моя еще – всё на ней. Папа работал, занят был. Только и помню редкие моменты общения с ним, когда забиралась под его рабочий стол, а он меня там находил. Он, кажется, радовался мне. Но не умел это выразить. Сестры ко мне не очень тепло относились. Мы вообще всю жизнь с ними соревновались за мамино-папино внимание. В общем, росла я в нашем саду-огороде, как сорняк. Проку от меня никому не было. Мама игнорировала, папа был выше того, чтобы со мной нянчиться, няня вечно пропадала в огороде, сестры меня критиковали и поругивали. Единственное существо, которое всегда было мне радо и никогда не отвергало, которое разрешало бесконечно висеть на шее – это был Тарзан, столь бесцеремонно застреленный папой… – мама немного помолчала и продолжила: – Никто со мной не занимался – не учил меня читать-писать. А в шесть лет меня отправили в школу. Другие детки уже кое-что умели, и их хвалили. А на меня сразу кричать начали, ругать, что я ничего не знаю. Мне было так страшно идти в школу, что меня даже рвало каждое утро перед уроками. Тот мир встретил меня враждебно. И я привыкла отвечать ему взаимностью.

– Бедная маленькая девочка. Как же я ей сочувствую! – сказала Нани. Ее лицо изменилось за время маминого рассказа, детское выражение сменилось на взрослое, вдумчивое. – Ну а как здесь ты поживаешь? Не ходишь ли к своим маме и папе в гости? Может быть, хотя бы здесь они тебя приласкали и дали тебе то, чего не случилось на земле?

Но тут мама почему-то затихла и как будто отключилась. Взгляд ушел вниз.

– Знаешь, Наненька, я что-то устала, хочу сейчас поспать. Ты заходи как-нибудь потом.

И мама медленно опустила голову на постель и сомкнула глаза. Нани посидела еще немножко подле мамы, но, поняв, что она проснется нескоро, решила оставить ее на время.

«Пойду, пройдусь», – решила она. Но в праздничный парк с людьми идти не хотелось. Там ведь Нани уже бывала раньше. Хотелось снова оказаться в волшебном лесу и посмотреть, что там такое. Из дома уйти было очень трудно. Дом как будто обволакивал теплой и уютной негой. Хотелось в нем остаться навсегда. Нани почувствовала тяжесть в веках. Вот-вот и она провалится в сон… Нани боролась с собой из последних сил. Еле-еле добрела до входной двери и из последних сил потянула ее на себя.

Переступив порог и оказавшись за пределами шале, Нани сразу же почувствовала прилив сил.

«Вот дивный лес!» – думала Нани. Она полулетела, полушла, иногда касаясь поверхности ногами. Опускалась в живописные овраги и взбиралась на торчащие скалы, усаживалась временами на верхушку пушистого дуба и созерцала всю невероятную красоту и гармонию красок раскинувшегося перед ней потустороннего пейзажа.

– Мама! – вдруг услышала она зов издалека.

Ее сердце дрогнуло. Нани знала, кто ее зовет. «Боже! – подумала она. – Как это возможно?!» Нани ощутила в этот момент свою телесность – сердцебиение, проступающий пот на лбу, напряженные мышцы. Она заметалась, спустилась на землю.

– Это бывает, – услышала она добродушный умиротворенный голос. Нани огляделась вокруг. Прямо посередине леса в кресле-качалке сидела старушка с шитьем на коленях. – Редко, правда, очень, но бывает.

Старушка, слегка покачиваясь, посматривала то на Нани, то опускала глаза на шитье.

– Что бывает? – изумленно спросила Нани.

Хотя, кажется, ответ она уже знала. Здесь вообще, как ей показалось, можно было и не разговаривать. Получалось общаться на уровне мыслей. Что-то похожее она уже почувствовала, когда была в гостях у мамы. Но Нани еще не привыкла. И спросила еще раз:

– Что бывает?

– Да раз в сто лет рождаются люди, в которых собирается сила любви многих поколений. И это очень большая любовь. Она настолько сильна, что может пробиться через несколько разных миров. Вот и сейчас ты услышала свою дочь, которая зовет тебя из другого мира, потому что в тебе собрана невыраженная любовь всех твоих предков за многие столетия. Поэтому ты можешь слышать свою дочь, – старушка мило улыбнулась и посмотрела на Нани.

Нани присела рядом. Просто сидеть рядом со старушкой, покачивающейся в кресле и перебирающей в руках шитье, было очень приятно. Нани решила послушать, что еще скажет эта обитательница леса. Но старушка сидела молча, иногда лишь ласково поглядывая на Нани.

– Ты – моя родственница? – спросила Нани.

– Да, только более древняя, чем те родственники, которых ты знала.

Нани посмотрела на одеяние старушки. Платье коричневое длинное, фартук белый с рюшами, на голове что-то вроде чепчика. «Прямо бабуля из Красной Шапочки! – прыснула она про себя. – Ну, век XVII–XVIII, значит. Да, это очень давно».

– Да я, между прочим, еще кормилицей у Шарля Перро была! – усмехнулась старушка. – Это я ему рассказывала народные фольклорные сказки, которые он потом написал.

Нани почувствовала, что эта встреча, конечно же, неспроста. Почувствовала она это очень сильно, да так, что вскочила на ноги и, пошатнувшись, еле на них удержалась. Она поняла, зачем она здесь!

– А расскажи мне сказку! Расскажи. Такую, которую еще никто никогда не слышал. Пожалуйста! – глаза Нани засветились.

Старушка положила на колени шитье и внимательно посмотрела на Нани. Вот это был взгляд! Это был взгляд какой-то вечной женщины, преисполненной мудрости и знания о разных мирах, это был взгляд самой женской сущности. Нани почувствовала эту сущность как глубокую связь всех женщин и их единение с природой. И поняла, что эта женщина намного старше эпохи Шарля Перро…

– Давно я никому не рассказывала сказок, – вздохнула старушка, – лет триста уже. – И начала: – Давным-давно…

– Послушай, бабуль, – перебила ее вдруг Нани, сама того не ожидая от себя, – понятно, что в сказке какая-то мудрость будет зашифрована, и что это будет очередной посыл: «Пойди, угадай, что имелось ввиду!» А нельзя ли попроще, попрямее как-нибудь. Чтобы сразу все стало понятно, что это за мудрость такая?

Старушка нахмурилась.

– Нет, нельзя. Неужели непонятно почему?

– Не до конца…

– Чтобы у вас, людей, там наступило счастливое будущее, моих мудростей недостаточно! Нужно, чтобы мои мудрости и знания объединились с человеческой сущностью, которая у всех вас хорошая, добрая, настоящая. Но из поколения в поколение вы передаете своим детям вместе с любовью и зло, которое застилает им глаза. Чтобы мои мудрости, сказанные напрямую, стали понятны, каждый человек должен выиграть битву между добром и злом в самом себе. Поблагодарить зло в себе за то, что служило ему защитой долгие годы, с болью и радостью отпустить его, чтобы добро победило. Тогда человек соприкоснется со своей сущностью. И начнет жить по-настоящему: начнет любить так, как только способен, начнет творить и созидать так, как настоящий художник, мастер или виртуоз, начнет радоваться и обогащаться общением с другими людьми. Каждому найдется ремесло, каждому найдется место под солнцем. Но пока человек не готов пройти через эту битву в самом себе – уж очень сильная боль, он ее боится. Он ищет битвы и сражения вовне.

– Понятно, – вздохнула Нани. – Жаль, что так. Не уверена, что люди когда-нибудь дойдут до этого. Вон сколько уже веков прошло, сколько крови пролито, сколько войн и страданий было, и все никак!

– Ничего, рано или поздно разберетесь, что к чему. А моя сказка будет вам тайным посланием, напутствием о том, как приблизить этот светлый час.

Нани уселась поудобнее и приготовилась слушать.

Старушка помедлила и начала:

«Однажды царь собрал своих приближенных и задал им задачу. Нужно при жизни попасть в заоблачный мир, пообщаться там с праотцами, а потом целехоньким вернуться назад. Ну и рассказать ему, царю, все, что там увидел и узнал. Кто выполнит это задание, тому была обещана большая награда – как полагается в таких случаях – полцарства и в придачу драгоценных каменьев сундук. Для осуществления задания разрешил царь каждому из приближенных нанять себе в помощники по семь человек. То могли быть люди самого разного происхождения и ремесла. И мужчины, и женщины. От воевод до гадалок.

Но, как ни странно, среди приближенных царя не нашлось желающих отправиться в мир иной. Уж очень был велик страх не вернуться обратно. А здесь им, подле царя, и так неплохо жилось. Зачем же что-то менять? Да и те, кто смог радением своим к царю приблизиться, держались за свое место и не доверяли никому. А тут команду из семи человек набрать, чтоб с тобой в заоблачный мир пошли, да чтоб не бросили там одного на погибель верную. Не то вдруг сами вернутся к Его Величеству и потребуют награды за подвиги „свои“?! Ну уж нет, не бывать такому! А потом еще неизвестно, как долго продлится путешествие это – можно ведь и застрять там, в заоблачном мире, а свято место подле Его Величества пусто не бывает! Никто не пошел, не нашлось храбрецов.

Стали тогда созывать добровольцев из простолюдинов. Да мужики все дома на хозяйстве нужны – поле боронить, зерно сеять. Кое-как сыскался один молодой парень восемнадцати лет из зажиточных крестьян. Он хоть и единственный сын был, но семья его как услыхала про то, что есть работа, за которую можно полцарства и сундук драгоценных каменьев получить, сразу же его в путь-дорогу снарядила. Парень противиться родительскому слову не привык – хоть и нехотя, но согласился.

Еще вызвалась одна девушка – сирота. Если бы что с ней случилось в дороге, некому было бы и печалиться по ней.

Парня звали Ваня, а девушку – Маша. Предстали они перед царем, сказали, что готовы выполнить волю Его Величества и отправиться в заоблачный мир, чтобы пообщаться там с праотцами, а потом вернуться назад домой и обо всем Его Величеству доложить.

Благословил их царь в путь-дорогу. Хотя про себя подумал, что от этих двух толк навряд ли будет. Уж очень молоды-зелены.

Предложил им по команде себе собрать. Чтобы было, кому охранять, у кого совета спросить, кому накормить, кому развеселить в дороге, кому записать все, что случится, кому словом добрым-ласковым утешить, кому увидеть то, что другие не смогут.

Да что-то в царстве оказалось негусто с помощниками, защитниками да кормильцами. С кем ни поговори – самого защитил бы кто, самому посоветовал бы, накормил бы, развеселил бы и так далее.

В общем, походили-походили Ваня и Маша по царству, да не присмотрели никого в помощники. Так и порешили, что вдвоем пойдут. И обязанности между собой распределять будут – у кого что лучше получается, тот то и будет делать.

Решили они на дорогу к одной бабушке-ведунье зайти, может, каким премудростям научит да покажет-расскажет, как попасть в заоблачный мир. Жила старушка глубоко в лесу. Пока Ваня и Маша добрались до нее, уже и стемнело совсем. Пришлось старушке оставить молодежь у себя на ночлег, да условилась, что будет говорить с каждым по отдельности. Маша была похрабрее да пошустрее – решилась идти первой на разговор.

Старушка посидела немного в тишине, как будто прислушиваясь к чему-то. И потом сказала каким-то чужим голосом:

– Машенька, ты – девушка храбрая, отважная. Но твоя ли это битва – в загробный мир идти? Неужели этот мир тебе столь немил?

Машенька вздохнула:

– А мне, бабушка, и впрямь здесь тоскливо-претоскливо. Когда меня мама с папой в этом мире покинули, он для меня другим стал. Пустым каким-то. А наполнить его мне пока нечем. Вот я и подумала, может, схожу в мир иной, родителей навещу. Если он действительно существует, может, совет от них какой получу. Да и жить мне после повеселей станет, зная, что не в земле сырой лежат они в темноте и холоде, а в другом мире живут-поживают. И что когда-нибудь мы с ними снова встретимся.

– Понятно, милая. Вот что скажу я тебе. Помогу я тебе туда добраться и научу, как обратно домой вернуться – не увязнуть там, в мире грез. Попасть туда ты сможешь только во сне. Поэтому уложу я спать тебя, а перед сном попросишь родителей своих любимых во сне тебе явиться и по заоблачному миру тебя провести. Надолго там оставаться нельзя. Поэтому, как позову обратно, как услышишь мой зов через сон, попрощайся с близкими и быстрехонько просыпайся-возвращайся.

Но вот еще что. Ты все вне себя пытаешься смысл жизни найти, а ты попробуй внутрь себя заглянуть. Твои мама с папой даром, что ли, старались, тебя рожали и растили? Посмотри внутрь себя. Там ты найдешь и от мамы помощника, и от папы, и ото всех-всех предков. Только так можно увидеть великие смыслы земного бытия – почувствовать в себе силу всех своих предков со дня сотворения мира.

Маша пообещала старушке, что подумает. Раньше она никогда о таких вещах не размышляла.

Потом позвала старушка к себе Ваню. Так же, как и с Машей, помолчала немного, а когда заговорила, услышал Ваня от нее другое послание.

– Ты, Ваня, редкий человек. Добросовестный, честный, умный. Да и добрый ты очень. Давно я таких не встречала. Только идешь ты в мир заоблачный не подобру-поздорову, а потому, что велели тебе отец с матерью. У самого-то у тебя какая причина туда ходить?

Старушка замолчала, и Ваня молчал. Потом, наконец, ответил.

– Это хорошая работа. За нее хорошо платят.

– А тебе деньги-то на что нужны?

– Ну как на что? Что за вопрос? На что человеку деньги нужны? Чтобы жить!

– Что-то я не помню, чтобы деньги были необходимым условием для жизни… – пробормотала про себя старушка.

– Ну, чтобы хорошо жить! Чтобы можно было и есть вкусно, и одеваться красиво, и лекаря хорошего позвать, если нужно, и в столицу там съездить-прокатиться…

– Это тебе-то лекарь нужен, здоровому детине?

Иван потупил взгляд. Ему было очень трудно говорить с такой непонятливой старушкой. Сидит тут себе в лесу и ничего не видит. Там-то, в городе, люди по-другому живут. Прогресс какой идет! Вот взять, например, сани. Еще недавно на полозья шла какая попало сталь. А сейчас дуговая перемычка, которая соединяет полозья с сидением, выполняется из листовой стали. Сталь упругая, и соединение работает как рессора. Стоит привстать – санки подпрыгнут, кататься на них не только весело, но и удобно. Еще недавно были изобретены сани с рулевым управлением – их повороты можно контролировать, выдвигая вперед то левый, то правый полоз… Иван ушел в свои размышления.

– Эй, Ваня, милый, ты здесь? – ехидно поинтересовалась старушка. – Так ты мне ответь, тебе-то самому какой интерес в заоблачный мир идти? Ведь это какой риск большой – можно там надолго застрять, да и про мир нынешний забыть.

– Да что вы мне морали читаете! Есть работа – я пойду ее выполнять! – рассердился Ваня.

– Так… а это я сейчас, Вань, с тобой говорю или с кем из твоих родных в тебе? – поинтересовалась старушка. – Потому что я, старая дура, никак в толк не возьму – вот молодой, здоровый, красивый и умный парень сидит тут передо мной и просится в загробный мир. Рядом девица молодая красивая в самом соку, а он – в загробный мир. Ну не чудно ли это?

Ваня покосился в сторону двери, за которой в соседней горнице спала (а может, и не спала) Маруся. Маше-то хоть самой никто никогда не говорил о том, что была она очень симпатичная, но ее незнание не отменяло того, что было на самом деле. У Вани в голове начался сумбур. Действительно, как будто в голове заговорило сразу множество голосов. Одни послабее, другие посильнее.

– Вот я вижу, Ваня, что ты вроде сам с собой беседу ведешь, разобраться пытаешься, – сказала, прищурившись, старушка. – Может, поделишься, о чем толк?

– Да у меня в голове как будто много голосов разом заговорили! – испуганно сказал Иван.

– Ну-ну, давай их послушаем. Что говорят?

– Ну, один, самый сильный, говорит (простите меня грешного!) что вы – старая выжившая из ума бабка, которую и слушать-то незачем!

– Так-так, продолжай! – непонятно с чего оживилась бабуля.

– Второй, послабее, но тоже громкий, говорит, что я должен слушаться здравого смысла!

– А здравый смысл – это кто? – поинтересовалась старушка.

– А здравый смысл – это первый голос, – поник Ваня.

– Ванюша, а еще там голоса есть? – старушка сменила тон на жалостливый.

Ваня вздохнул.

– Есть… он совсем слабый и тихий, говорит еле слышно, как будто его двумя поленьями сверху придавило… – Ваня совсем стих.

– А что говорит-то он, твой тихий голос? И кто им говорит-то? – все лезла в душу старушка, не унималась.

Ваня, казалось, сейчас пустит слезу.

– Мой это голос. Мой собственный. Это я – поленьями придавленный, придушенный. Или как связанный по рукам и ногам. Двинуться хочу, а не могу.

– Прямо как туго запеленованный младенец… – грустно пробормотала про себя старушка и пошамкала ртом.

Потом они с Ваней вместе поплакали.

– Мой голос говорит, что и не хочет он вовсе в загробный мир идти, – всхлипывая, признался Иван.

– А куда бы он хотел пойти? – нежно-вкрадчиво спросила бабуля.

– Пока не знаю, – грустно сказал Иван. – Меня никогда не спрашивали, куда я хочу идти и что делать. Я думать о своих желаниях не привык.

– Ну ладно, ничего, подождем, – сказала бабуля. – А пока что вот тебе волшебный меч-кладенец. Ступай-ка на задний двор и сруби с себя все оковы и все, что тебя связывает. Потом возьми полено потяжелее из моей поленницы и положи себе на плечи. А потом распрямись и сбрось его с себя.

Уже почти под полночь Маша услышала на дворе какой-то шум и выглянула в окошко. То, что она увидела, ее очень удивило. Иван размахивал мечом и как будто сражался с кем-то. Только этот кто-то был никому, кроме него самого, не виден. Потом, выругавшись, бросил меч и принялся швырять поленья. „Наверное, тренировка у него такая!“ – подумала Маша и тихонько легла обратно в кровать. Хотела подумать о своих родителях и о путешествии в заоблачный мир, как и договаривались со старушкой, но вместо этого в голову лез Иван. И все-то Маша о нем думала. И как он говорит умно, и как ей было приятно идти рядом с ним к старушке. И вспомнила свои ощущения, когда впервые увидела Ивана. И вдруг остолбенела, осознав, что произошло в ее душе. В ночи вдруг зацвели цветы, зазеленела трава, засверкали звезды. Сон у Маши как рукой сняло. „Боже, что это со мной?“ – спрашивала она себя снова и снова. И каждый раз она невольно улыбалась, а сердце наполнялось счастьем при осознании ответа на этот вопрос.

Ни в какой заоблачный мир Маша в ту ночь не попала. Снились ей счастливые сны о том, как Ваня говорит ей что-то приятное, а она смеется. Приснилось ей еще что-то очень нежное, личное, отчего за завтраком она не могла смотреть Ивану в глаза. А когда тот на нее поглядывал, краснела и отводила взгляд.

Старушка попивала чай из блюдечка как ни в чем не бывало. И покачивалась на кресле-качалке. Никто не решался заговорить первым.

Наконец Ваня промолвил:

– Я решил, что в заоблачный мир не пойду! У меня там дел нет. А по чужим делам туда ходить незачем. Я хочу перебраться в город и открыть мастерскую. Сани на заказ делать буду. С хорошими стальными полозьями будут, как ветер, нестись!

Потом посмотрел на Машу и сказал:

– Одну я тебя на тот свет не отпущу! Если решишь все же пойти, пойду тебя провожать.

Маша потупила взор и промолвила:

– Да я бы, честно говоря, тоже не ходила. Ни одна, ни с тобой.

Старушка, не глядя на обоих, промолвила:

– Вот и ладненько! Делать вам там совершенно нечего!

– Только я боюсь, ох, царь на нас разгневается! – сказала Маша.

– Да уж, и не только царь! – хмыкнул Ваня.

– Ну, с царем не все так сложно, – бабуля закатила глаза в раздумье к потолку. – Скажете ему, что, если хочет узнать он тайны заоблачного мира, пусть сам приходит ко мне. Я ему их открою. Царем движет любопытство. Это хорошо. С этим совсем несложно будет мне справиться. Да и дурного в его любопытстве к таким вещам нет. Мне это говорит о том, что царь наш батюшка – человек незаурядный, очень даже прогрессивный. Для царя это хорошо, хоть и редко встречается. Обычно им, царям, сразу власть в голову вступает, и уже больше в нее ничего не вмещается.

А вот с твоими, Ваня, батюшкой и матушкой мне не совладать. Особенно если они над тобой такую власть имеют, что ты ими все свое существо заполнил, а про себя и забыл совсем.

– Мне кажется, я вчера вспомнил… – тихо сказал Иван. – Вспомнил, кто я. Спасибо вам за это, бабуля! – и продолжил, подумав: – Я смогу сам разобраться с родителями и объяснить им, что не хочу делать эту работу. Но я готов делать другую. И может быть, на той, другой, у меня тоже получится неплохо. Да и навещать я их смогу чаще из этого, реального, а не заоблачного мира.

– Вот и лады! – сказала старушка. – Моя работа здесь сделана.

Качнулась еще раз на кресле-качалке и погрузилась в глубокий старческий сон.

Ваня и Маша вернулись в родное село. Непросто им было все объяснить царю и Ваниным родителям. Царь сперва очень разгневался – хотел прогнать Ваню и Машу из своего царства навсегда с глаз долой. Но Маша попросила разрешения молвить слово. И когда она говорила с царем, она чувствовала, что наполнена какой-то мудростью, которой в ней раньше не было.

– Мы не смогли бы вам описать заоблачный мир, даже если бы в него попали, Ваше Величество. Дело в том, что он у каждого свой. Все, о чем вы в жизни мечтаете, все, где вам хорошо, что доставляет вам радость, а еще беззаботность и защищенность детства – все это вы найдете в заоблачном мире. Но это будет только ваш мир, только ваши мечты. Не мои. И не Ванины.

Царь почувствовал, что Маша уже не та деревенская девочка, которая приходила к нему, причитая, что она сирота и что ей все равно, куда идти, хоть на тот свет, хоть на этот. Да и Иван показался ему другим. Он будто крепче стоял на ногах. „Этот, наверное, больше пользы здесь принесет“, – решил царь про себя и отпустил молодых с миром. Расспросил, правда, где старушку найти, если вдруг надумает сам совершить подобное путешествие.

С родителями Иван разбирался долго и шумно. Но не так уж это все оказалось и страшно. Выбора-то у них особо не было. Сын он был единственный. Как ударил Иван кулаком по столу, как сказал, так все и порешили, что будет.

И отправились Иван и Маша жить и творить в другой город. Ваня, как и хотел, занялся санями. А Маша их расписывала узорами на заказ. И еще писала вечерами сказки для детей и взрослых. Взрослые ведь всегда несут в себе частичку детства, частичку маленького себя. Им тоже сказки нужны.

Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец!»

Довольная собой старушка посмотрела на Нани.

Нани сидела на траве и покусывала колосок, который где-то рядом сорвала. Какое-то время они молчали.

Потом Нани спросила:

– Бабуль, а ведь эта сказка именно для меня была рассказана, а не для всех-всех. Ведь эта сказка обо мне и для меня?

– А ты сама как думаешь? – хитро спросила старушка.

Нани поняла, что думать над этим вопросом она может бесконечно. Она встала и потянулась. И тут вдруг сообразила, где она.

– Боже, мне ведь тоже здесь не место! Как же я могла сюда попасть! Я не должна быть здесь. Бабуля, отправь меня обратно, разбуди, мне нужно к моей доченьке и к мужу домой. Они мои дорогие, родные люди. Нам друг без друга никак!

Но старушка задумчиво посмотрела на Нани и немного сердито сказала ей:

– Сама доберешься! Будешь в следующий раз знать, как в потусторонний мир тянуться! Жизнь – это дар! Учись ценить ее во всех проявлениях! – старушка качнулась и исчезла.

Нани перепугалась, осознав, что она наделала. Все это время она пыталась уйти из своего реального мира в иной, который казался ей намного лучше и прекраснее того, в котором она жила.

– Мама, мама! – вдруг услышала она такой знакомый и родной голосок доченьки над лесом.

– Я иду! Я возвращаюсь! – крикнула она в ответ изо всех сил.

И побежала. Побежала что было сил в сторону маминого дома и лагуны. «Лагуну обязательно нужно пересечь!» – крутилось у Нани в голове.

Вот и шале мамы. Нани остановилась у дверей, помедлила. Вспомнила, как трудно было выходить из него обратно. Как она чуть было не осталась там навсегда, скованная сном и негой. «Нельзя туда надолго! – четко обозначила она себе. – Никак нельзя! Но как же тогда я отдам маме свою любовь? Свою большую, огромную, невыраженную при ее жизни любовь?» Рука непроизвольно опустилась в карман. Письмо, конечно же! Ну а потом, ведь обитатели этого мира и так все прекрасно знают и чувствуют без слов. Наверняка мама уже все поняла, что принесла ей Нани.

Нани открыла дверь и в последний раз вошла в мамин дом. Посреди гостиной стоял стол. В прошлый раз не было, а сейчас, как по заказу, появился. «Может, пойти, обнять маму в последний раз? – Нани на мгновение замешкалась. – Нет, не пойду. Мне будет очень трудно разомкнуть эти объятия!» – подумала она. Бережно положила на стол письмо. Секунду помедлила. Взяла лежащий на столе карандаш и дописала: «Я счастлива от того, что наполнена любовью к тебе, мама. Эта любовь больше, чем я. Я могу теперь любить тебя, несмотря ни на что. Не прося ничего взамен. Я могу. И я счастлива! Спасибо тебе за все!» И, оглядев на прощание альпийские окна с советским тюлем, Нани развернулась и решительно вышла из дома.

Бегом через лес, овраги, спотыкаясь и падая – Нани чувствовала, как она возвращается в свое привычное телесное состояние, – она добралась до лагуны. И не раздумывая бросилась с утеса в темную теплую воду.

Нани очнулась в собственной кровати. Нет, она не уходила из жизни. По крайней мере, насовсем. Просто закружилась голова во время уборки, и стало дурно. Вот она и упала на кровать и отключилась на короткое время. Оказывается, ее не было всего несколько минут. А путешествие, которое она проделала в заоблачном мире за это время, казалось длиною в жизнь.

– Мама, – услышала Нани голос, ради которого она вернулась бы и с неба, и из преисподней.

– Я здесь, я с тобой, я люблю тебя, милая!

Что случилось с Каем? Как это возможно, что в один день он был ее лучшим другом, ее самым близким человеком, а на другой – превратился в холодного, высокомерного, эгоистичного мальчика?

Вот их сад с розами, в котором они так любили играть, вот камин в доме Герды, у которого они так любили сидеть зимними вечерами и слушать бабушкины сказки. Вот городская площадь, по которой они летом гоняли наперегонки, а зимой катались на санках. Все на месте! Ничего не изменилось! Только с Каем происходит какая-то чертовщина.

Герду в грош не ставит, бабушке грубит, передразнивает всех. А когда Герда сказала ему, что его поведение эгоистично и жестоко – просто развернулся и убежал.

Сколько слез пролила бедная Герда! Но слезы, похоже, Кая только раздражали.

Герде было очень плохо. Девочка была привязана к Каю и не мыслила своего существования без него. Ей хотелось верить, что и для Кая это было так же.

Сказку про Снежную королеву Герда, конечно, слышала и не раз. Но серьезно к ней не относилась. Мало ли сказок на свете?

И когда Кай закричал от боли, она ничего такого страшного и не заподозрила – ну подумаешь, попали в глаз и в грудь крохотные льдинки, которые прилетели вместе со снежной бурей через неожиданно распахнутое вьюгой окно. Глаза на месте, всё видят. Нечего и беспокоиться.

На следующий день, правда, она заволновалась. От Кая повеяло таким холодом, что Герде захотелось потеплее укутаться в одеяло. Подняло голову высокомерие – он назвал ее глупой девчонкой, которая не смыслит ничего в реальной жизни, проснулась жестокость – он насмеялся над ее слезами, оттолкнул, да так, что Герда шлепнулась на пол, и ушел.

После этого Герда только и делала, что пыталась поговорить с Каем, понять, что с ним происходит. Но разговора не получалось. Он лишь говорил, что у нее к нему слишком много претензий, снова и снова высмеивал ее слезы и в конце концов поворачивался и уходил. Герде становилось страшнее день ото дня. Она уже не относилась столь иронично к сказкам, в том числе и про Снежную королеву, и начинала подозревать, что в Кая вселился злой дух.

А тут еще новость – Кай пропал. Три дня его не было видно. Бабушка уже вся испереживалась. Герде казалось, что у нее самой разорвется сердце от горя.

Бабушка была уже слишком старая и больная, чтобы отправляться на поиски. Поэтому задача отыскать Кая ложилась на плечи Герды. Других родственников, кто бы мог помочь, у них не было.

Герда была растеряна. Ей понадобилось много сил, чтобы собрать волю в кулак и решиться пойти неизвестно куда. Ведь очень было больно и обидно то, как Кай обращался с ней последнее время. Потом Герду мучал вопрос: а хочет ли Кай, чтобы она его нашла?

Но Герда была добрая и отважная девочка. И приняла для себя решение – друга в беде оставлять нельзя! А то, что Кай был в беде – это она точно знала. Еще она помнила, что раньше Кай был ей хорошим другом.

С чего же начать путь?

Да просто надо встать и пойти. И по пути уже пытаться найти ответы на свои вопросы.

Вот центральная площадь. Хм. Дети, которые хорошо знали ее и Кая, преспокойно играют, как ни в чем не бывало. Она-то думала, что на площади все будет по-другому теперь, когда Кай пропал. Однако тень печали лежала только на ее собственном лице. Герда подошла к детям и попыталась заговорить с ними о Кае. Не заметили ли они что-нибудь подозрительное, необычное в его поведении? Как у них проходили игры? И не видел ли кто-нибудь, в конце концов, куда пропал Кай?

Странное чувство охватило Герду во время этого разговора. Ей никак не удавалось передать друзьям свой страх за Кая. Они говорили с ней, отвечали на ее вопросы, но как будто между ними и Гердой было стекло. Прозрачное, но ощутимое. Как будто это стекло было волшебное: оно позволяло через него разговаривать, но не давало передать чувства и эмоции.

Никто особенного ничего не заметил – Кай, как Кай – бегал, кричал, гонял вместе со всеми. Ну, может, толкнул кого пару раз довольно сильно на горке, ну так это же игра – все толкаются.

А куда пропал? Может, к тем большим саням прицепился, да отцепиться не смог? Вот и уехал слишком далеко и никак домой не доберется. Но ничего, уж кто-кто, а Кай не пропадет.

Герда стояла и недоумевала – как же так? Никто ее не пожалеет, не посочувствует. Ведь все видели, что они с Каем не разлей вода. А тут он так изменился, потом вообще исчез, а никому и дела нет. Друзья показались ей в этот момент какими-то малодушными и чужими. Как они вообще раньше дружили?

Неизвестно, что хуже – трагедия с переменами в Кае и его пропажа или равнодушие друзей. Если от первого ей было страшно и даже очень, то от второго просто земля из-под ног уходила.

– Подождите! – воскликнула она. – А что за большие сани? Вы сказали, что Кай прицепился к большим саням.

Тут показания детей стали путаться. Каждый видел по-своему. Один мальчик уверял, что сани были огромные, сверкающие, как изо льда и белого золота, роскошные сани, в общем. Другой уверял, что сани были хоть и взаправду большие, но блеск на них был из-за снегопада и освещения. Не настоящий блеск, в общем. Девчушка, замотанная в пушистый платок от головы аж по пояс, уверяла, что на сани вообще не обратила внимания, а вот на того, кто был в санях – да! Это была необыкновенная красавица. Такая красивая, что в жизни таких не видела. Глаза огромные, темные, прекрасные, но страшные – утонуть в них можно. Лицо – не оторваться, но холодное, бело-голубое. Одета она была как королева – вся в блестящем и в мехах.

– Да уж, – сказал кто-то из парней, потупя взгляд, – красота – страшная сила. Ты это, Герда, не горюй – вон мальчишек кругом сколько. Твой-то теперь, может, и не вернется.

Ну как ножом по сердцу!

Герда опустила глаза на свой наряд – да, опрятная, милая девочка. Все на ней хорошо постиранное, поглаженное. Но, конечно, до сногсшибательной роковой красавицы ей далеко.

– А мне показалось, что это был страшный дядя, а не тетя, – сказал маленький мальчуган, братишка девочки в пушистом платке, крепко державшийся за руку сестры. Потом потупил глазки и спрятался за сестру. Маленький еще совсем, подумала Герда, годика три.

Ну и ну! Сколько всего за такой короткий срок! Утрата Кая, расставание с бабушкой, отстраненность друзей, потеря веры в собственную привлекательность!

Герда с горьким вздохом опустила голову. А когда подняла, превратилась как будто в нищенку. Взгляд просящий, печальный, потерянный. Плечи опущены, спина чуть сгорблена.

Волосы она убрала под платок. Так и пошла навстречу холодному ветру и метели, которым вовсе не было никакого дела до того, как Герде тяжело.

Кто-то из детей все же вспомнил направление, куда укатили сани. Какое-то время Герда шла, не понимая, как и зачем. В голове у нее крутилась карусель воспоминаний. Крутилась и не останавливалась. Кай – камин – бабушка – сказки – тепло – уют – ужин – Кай злится – Кай уходит – мир рушится. Почему? Ну почему он так сделал? Что его не устраивало? Хорош друг, черт побери! Ну почему не смог по-человечески объяснить, что с ним происходит? Уж Герде-то он мог довериться. Она же его любит! Она же всегда рядом!

Долго ли шла она, сопротивляясь колючему ветру, одна, холодная и голодная, Герда и не помнила толком. Но вот однажды вдруг остановилась и огляделась. Ветер вроде поутих. Зима, кажется, тоже пошла на убыль. Стало потеплее.

«Нет, одна я с этой задачей не справлюсь», – подумала Герда. Нужно попросить о помощи. Еще раз внимательно оглядевшись вокруг, Герда увидела забор и калитку. Снаружи ничем не примечательные. Если бы не остановилась, не всмотрелась, так и прошла бы мимо. У калитки Герда почувствовала, как колотится ее сердце. Кто откроет ей сейчас? Вдруг у того, кто откроет, будет холодный и безразличный взгляд, как у Кая в последнее время? Тогда Герда не сможет поведать о своем горе. И это еще больше расстроит ее и лишит сил. Но дверь отворила симпатичная маленькая старушка с вполне себе добрым личиком. Сразу стало понятно, что старушка страдает от одиночества и рада любому общению.

– Здравствуйте, госпожа! Извините меня, что я вот так постучалась к вам в дверь. Я понимаю, что я для вас незнакомый человек. Но если вы разрешите мне войти и передохнуть, я расскажу вам мою историю. И, может быть, вам она покажется интересной, – тихо проговорила Герда, изредка поднимая глаза на старушку и чувствуя себя очень виноватой.

Старушка улыбнулась пошире и сказала лишь:

– Заходи, деточка.

Герде очень повезло. Старушка была одинокой. Она с радостью пригласила Герду погостить у нее столько, сколько Герде вздумается, в надежде, что, может, и насовсем останется. Будет тогда кому заботиться о ней на старости лет.

Герда бросилась было рассказывать старушке свою историю, но та настояла на том, чтобы сначала девочка отдохнула, отогрелась и успокоилась.

Три дня прошло практически в безмолвии – Герда спала, ела, снова спала. Старушка просто тихонечко находилась рядом и согревала Герду теплой улыбкой. На четвертый день, когда Герда впервые проснулась бодрой и набравшейся сил, вроде бы можно было уже рассказать о Кае. Но вместо этого они со старушкой проговорили целый день обо всем на свете, кроме Кая. Много говорили о цветах – сколько радости они приносят людям, Герда рассказала старушке о своих розах, а старушка ей – о своих ирисах. Герда внимательно и вежливо послушала все жалобы старушки на здоровье и советы на тему, как правильно жить. Герда вспоминала о своей бабушке, которая тоже, наверное, скучала по ней и тоже хотела бы общаться долго-долго.

И вот, обсудив все на свете, Герда, наконец, завела речь о Кае.

Но тут случилось что-то странное. Милая, теплая, всепонимающая старушка как будто бы отключилась. Она вроде по-прежнему была рядом, но Герда чувствовала, что ее слова не доходят до старушки. Как будто мыслями та унеслась куда-то далеко-далеко. Как будто говорили они на разных языках. И снова, как тогда с друзьями, возникло чувство, что ее не слышат и не понимают. Что между ними стекло – слова пропускает, а их глубинное значение для Герды – нет. Герда даже рассердилась на старушку. Но потом подумала – ну как на такого божьего одуванчика можно сердиться! И засобиралась в путь-дорогу. Старушка, конечно, огорчилась, что ее покидают. Но, смирившись, приготовила Герде с собой котомку с сухарями, конфетами и печеньем. И Герда пошла дальше.

Надо же, заметила про себя Герда, у старушки-то я прогостила намного дольше, чем планировала – аж всю весну и лето! А пролетело это время, как несколько дней. Золото листьев и синева осеннего неба были невероятно прекрасны. Но сколько же она потеряла времени! Хотя, подумала Герда, не так уж и потеряла – очень даже приятно провела его. Теперь ей как-то легче шлось и дышалось. Спина распрямилась. А с прямой спиной стало больше заметно вокруг. Оказывается, мир так интересен. «Как же я раньше-то этого не замечала? – подумала Герда. – Да очень просто – только на Кая все время и смотрела. Вот и не замечала».

Интересно, а он-то замечал, что вокруг делается? Или тоже дальше их каморки, камина, обеда и бабушкиных сказок ничего не видел?

А вдруг он хотел пойти посмотреть, но боялся об этом сказать? Боялся обидеть ее и бабушку?

Ну вот, отыщу его и посмотрим вместе, какой мир, оказывается, необыкновенный.

Герда шла долго. Ей казалось, что силы никогда не закончатся. Но они все-таки иссякли. И Герда плюхнулась на придорожный камень. В этот момент ей на нос упала снежинка. И хотя снежинка была крохотная, Герда почувствовала, что ее пронизывает холод – ведь скоро зима, и будет много таких снежинок. Развернув котомку с провиантом, Герда оценила свои запасы. Ну, дня на три еще хватит. А дальше – снова нужно будет обращаться к кому-то за помощью. Герда улыбнулась скачущей рядом вороне – очень уж симпатичной и забавной она показалась ей. Глазки умные, блестящие, с любопытством рассматривающие провиант. Ну, поделилась Герда, конечно, с птицей, неожиданно навязавшейся в компанию.

Куда дальше идти – сразу понять было трудно. Дорога хоть и была, но от нее шло много ответвлений. Нельзя же вечно идти прямо!

Ворона вспорхнула и, медленно махая крыльями, полетела в сторону заката.

– Пойду за ней, – решила Герда.

Когда уже совсем стемнело, Герда оказалась у ворот старинного замка. Опять нужно было стучаться, опять проситься на ночлег. Опять неизвестность – кто там за воротами – друг или враг, человек сердечный или безразличный? В этот раз, правда, стучать было уже не так страшно. И Герда не чувствовала себя столь виноватой. Ведь и ее компания может показаться кому-то приятной и скрасить одиночество.

Дверь открыл стражник с ничего не выражающим лицом. Что с поднятым забралом, что с закрытым – полное отсутствие всякого присутствия.

Герда набрала воздуха в грудь и заявила:

– Я ищу своего названого брата. Он ушел из дома несколько месяцев назад и не вернулся. С тех пор о нем ничего не слышали.

После этого она сделала серьезное лицо, преисполнившись чувством важности выполняемой миссии.

Стражник задумался – судя по всему, раньше он редко это делал, поэтому потерпел неудачу и, кивнув, сказал, что сейчас вернется. Велел Герде ждать.

Через некоторое время ворота заскрежетали засовами и медленно распахнулись. Герда вошла внутрь. Только стражника она не увидела – тот как сгинул. Пожав плечами и поежившись (а вдруг сказки про людоедов вовсе и не сказки!) она направилась в замок. В замке было и уютно, и страшно одновременно. Довольно темно – настенные факелы горели как бы нехотя. Что-то прошуршало крыльями над головой Герды – по коже пробежал мороз.

Однако это оказалась ее приятельница-ворона.

Через некоторое время Герда добралась до покоев владельцев – ими оказалась симпатичная молодая пара, недавно обвенчавшаяся и справлявшая в замке свой медовый месяц. Это они поставили условие, чтобы прислуги не было видно вовсе. И те изо всех сил старались, выполняя распоряжение хозяев.

Молодожены были немного удивлены, увидев Герду. Особенно удивлена была молодая супруга. Она то и дело поднимала глаза на своего новоиспеченного мужа.

Нет, это не Кай. Разве не видно, что это совсем другой молодой человек – ее молодой человек! Даже уже муж законный!

Но молодая жена напрасно беспокоилась. Хищного в Герде не было ничего. Она искренне порадовалась за молодую пару и пожелала им долгих и счастливых лет совместной жизни. После недолгого перешептывания, временами переходящего в шипение молодой жены: «Нет, не на сколько хочет, а только на сегодняшшшшнюю ночь! И все тут!», Герде было разрешено остаться на ночь, а слугам было приказано подготовить гостевую спальню и легкий ужин для незваной гостьи.

Еще немного пошипев и постреляв глазами, женушка, которую, кстати, звали Ким, согласилась даже поужинать вместе и послушать историю Герды в бóльших подробностях, чем она, торопливо и немного нервничая, рассказала им с мужем в начале встречи.

В обеденном зале зажгли факелы и свечи. Камин там еще не успели затушить на ночь. Поэтому было довольно тепло и уютно.

Мужчина по имени Реймонд велел слугам принести пару бутылок вина. И они с женой, наполнив бокалы, с любопытством уставились на Герду в ожидании продолжения ее истории. Герда пыталась покушать побыстрее, чтобы не обижать хозяев и не заставлять их долго ждать. А с набитым ртом говорить было некрасиво.

Она немного отпила вина и почувствовала, что расслабляется. Улыбка появилась на ее уставшем личике.

– Ну что ж, не такая уж моя история и интересная, – услышала она свой голос. И как будто сама не согласившись с собственным утверждением, нахмурилась и продолжила: – То есть я хотела сказать, что история-то интересная, просто грустная очень.

– Ну ты поделись, а мы тебе скажем, какой она нам показалась, – предложила Ким.

– Не уверена, что это подходящая история для молодоженов, – извиняющимся голосом сказала Герда.

– Да не томи уже, рассказывай! – велела девушка, поднося к губам уже второй бокал вина.

– Ну что же, жили мы с Каем дружно и счастливо. Сколько себя помню. Знали друг друга с детства. И все было у нас хорошо – все вместе делали: гуляли, у камина сидели, бабушке помогали, в школу ходили, выросли… И вдруг ни с того ни с сего Кай изменился до неузнаваемости – стал груб и неразговорчив. Потерял интерес ко всему, что было ему дорого и мило раньше. А потом и вовсе исчез из дома.

Герда вздохнула и опустила голову. Слезы навернулись и закапали.

– Подожди-ка, – сказала Ким. – Неужели вот так вдруг взял и изменился? Неужели ничего не случилось в промежутке?

Герду немного вывел из себя этот вопрос. Ее уже и дама начала потихоньку из себя выводить – то подозрительно смотрела на нее, как будто Герда только и делает, что чужих мужей уводит. Потом на мужа шипела – то ли разрешить Герде остаться, то ли нет. Теперь вопросы бестактные задает, как будто Герда что-то упустила, как будто в чем-то виновата.

Но хоть не было стекла. Да, не было стекла между ними, как было с друзьями, как было со старушкой. Было другое чувство – как будто она раздетая и на допросе. Не поймешь, что хуже!

– Да ничего такого особенного не произошло, – сказала Герда. И потупила глаза в пол.

– То есть ты хочешь сказать, что вот так взял и изменился до неузнаваемости?

– Да!

– Он что, с ума сошел?

– Да что вы такое говорите? – возмутилась Герда. – Вовсе не сошел он с ума! – хотя про себя подумала, что Кай действительно напоминал ей безумца в последние дни их общения. Но позволять так говорить о нем какой-то чужой девушке ей не хотелось. – Он сказал, что что-то больно кольнуло его в глаз и в сердце, – тихо проговорила она.

– В глаз и в сердце? – вмешался в разговор доселе молчавший мужчина.

– Да, распахнулось окно, и Кай закричал. Схватился рукой за лицо, а потом за сердце. Я пыталась посмотреть, что у него там, но он отстранил меня и сказал, что теперь все в порядке. Что теперь он все видит намного яснее, чем раньше. Еще он что-то начал говорить о том, что не собирается всю жизнь прозябать в нашем крохотном захолустном городишке, где наивысшая мечта любого молодого мужчины – стать писарем. Он создан для чего-то большего.

– Надо же! – удивился Реймонд. – А ведь что-то есть в его словах очень понятное каждому мужчине и лично мне. Мне бы тоже хотелось добиться чего-то большого в жизни.

– И что?! – возмутилась его молодая супруга. – Ты тоже так возьмешь в один день и сообщишь мне об этом в ультимативной форме, а потом исчезнешь?

– Ну что ты, мой ангел! – пошел на попятную мужчина. – Я уж как-нибудь с тобой это согласую.

– Слушай, а может, он боялся тебе в чем-то признаться? – спросила бесцеремонная Ким. Она вывела Герду из себя окончательно. – Подумал, что ты не поймешь – вот и отстранился, а потом и вовсе ушел.

– Довольно! – резко сказала Герда, поднимаясь. – Кто вы такая, чтобы столь бесцеремонно рассуждать о моих с Каем отношениях? Свои постарайтесь построить так, чтобы от вас муж не сбежал!!!

И с этими словами она рванула было на выход, но женщина задержала ее.

– Да подожди ты! Куда ты на ночь глядя пойдешь? Не сердись, я ведь разобраться и помочь хочу!

– Мне это не помогает, – обиженно сказала Герда. – Никто мне не поможет! Зря я в ваши ворота постучалась.

– Ну погоди, – сказал мужчина, кладя руку на плечо жены и жестом прося ее помолчать. – Мне кажется, тут дело нечисто. Мне кажется, тут не без внешнего вмешательства обошлось. Я что-то слыхал о кривом зеркале, осколки которого летают по всей земле и очень опасны. Если попадут в глаза – человек начинает видеть все по-другому – вместо чувств для него становятся ценны факты и цифры, вместо отношений – достижения и результаты. Ну а уж если осколок попадет в сердце – тогда этот человек становится холодным и отстраненным от людей настолько, что Снежная королева забирает его в свои помощники. Как ни странно, некоторые прямо мечтают у нее послужить – бриллиантов и власти на этой земле у нее немерено. Можно заработать себе отличное состояние. Только вот далеко не у всех получается потом насладиться этим состоянием. Как правило, служат у нее люди аж до самой смерти.

И мужчина с грустью посмотрел на Герду, а потом на свою жену и, как показалось Герде, покрепче за нее ухватился. Герда подняла глаза. Не такая уж и фурия эта женщина. По крайней мере, она не стесняется открыто говорить обо всем, что ее беспокоит. И уж точно не оставит в покое мужа, если увидит, что с ним происходит какая-то чертовщина. А муж, казалось, и не страшился вовсе ее необузданного темперамента. Просто любил и обожал свою выскочку. А если требовалось, просто успокаивал ее, как маленького ребенка. И та затихала.

Все это показалось Герде очень милым и трогательным. И настоящим.

А вот история про кривое зеркало и Снежную королеву ее сильно озадачила. Если это действительно так, как же она, маленькая Герда, сможет противопоставить себя аж Снежной королеве?!

– Ладно, утро вечера мудренее, – потягиваясь и зевая, сказала молодая супруга, опустив на мгновение глаза на разрез в своем халате, направив таким образом мысли мужа в нужном направлении. И все пошли спать.

Наутро, когда Герда, потирая глаза, вышла в гостиную залу, Ким уже сидела за столом и потягивала чашку кофе. Супруг, судя по второй тарелке на столе с остатками завтрака, тоже уже встал. Но, наверное, куда-то отошел. За столом его не было.

– Доброе утро, – мило улыбнувшись, сказала Герда.

– Приветик! – немного фамильярно ответила Ким.

– Спасибо, что дали мне возможность переночевать. Я чувствую себя намного бодрее и сильнее.

– Да брось ты уже эти любезности, – прямо сказала ей Ким. – Давай лучше прикинем, какое снаряжение тебе выдать для твоего путешествия. Сани, пару лошадей, извозчика, шубу – это как минимум…

– Вы очень щедры, но мне, право же, неудобно, – вспыхнула Герда. Ей было трудно принять помощь от столь бесцеремонной особы.

– Ты пешком и в платье, что ли, собралась топать в Лапландию?!

Хорошо, вовремя появился Реймонд – он выходил на веранду выкурить утреннюю сигару и вернулся, а то бы две барышни снова перессорились.

Он, кажется, услышал окончание разговора и тон, в котором он велся, и подхватил:

– Владения Снежной королевы находятся в Лапландии за полярным кругом. Путь предстоит нелегкий. К тому же на улице уже зима. Без саней и теплой одежды ты просто пропадешь.

– Спасибо, – пробормотала Герда, упершись глазами в пол.

– Вот еще, слушай, – снова затрещала Ким. – Давай-ка я тебе пару платьев красивых-раскрасивых подарю. Доберешься до своего благоверного – хоть порадуешь его.

– Я всегда нравилась Каю такой, какая я есть! – топнула ножкой Герда.

– Вот и донравилась, – серьезно сказала Ким. – Свалил с какой-то разряженной красоткой!

– Так, Ким, дорогая, ты и впрямь пойди, приготовь Герде то, что задумала. Наряд ей может пригодиться, – вновь предотвратил шторм мужчина.

Ким, хмыкнув, шумно поднялась и двинулась в сторону своих покоев.

– Слушай, Герда, – мужчина доверительно заглянул девочке в глаза, – все, что мы тебе обещали дать – дадим. И еще денег и провианта предложим. Мы люди не бедные. Но, может, ты со всем этим добром обратно домой к себе поедешь?

– Нет, не поеду. И даже не уговаривайте, – по-детски упрямо сказала Герда.

– Но ведь реально можешь не доехать, разбойники, лес, холод собачий – это все ждет тебя на пути в Лапландию. Но это цветочки по сравнению с тем, с кем тебе предстоит встретиться, если ты доберешься до Кая. Откуда ты возьмешь силы ей противостоять?

– Я люблю Кая. Мы созданы друг для друга. Никто не знает его так хорошо, как я. Никто не провел с ним столько времени, сколько провела я. Он захочет ко мне вернуться. Я еще не знаю, как добьюсь этого. Но точно знаю, что он вернется и будет опять со мной.

– Так, может, сидя дома и подождешь? – с сочувствием спросил Реймонд.

– Да нет же, нет! Я сойду с ума дома сидеть и гадать – вернется или не вернется. В конце концов, должен же Кай оценить тот подвиг, на который я ради него отважилась.

– Милая, а что ты будешь делать, если не оценит? – участливо-безжалостно поинтересовался Реймонд.

– А знаешь что? – резко сказала Герда, поднимаясь, – и пусть! Пусть он мне в глаза скажет, что я прошла полсвета, чтобы его найти, зря! Пусть посмотрит на меня и прямо мне об этом скажет. Тогда я буду знать, что сделала ради него все, на что была способна, а он, оказалось, этого вовсе не заслуживает! И буду жить дальше! С раной в сердце, но буду! И когда-нибудь найдется на этом свете человек, который поможет залечить мне эту рану.

Она была зла. Зла, как никогда. Ни разу в жизни она так не злилась. Черт побери! Бросила родной дом, бабушку, друзей и отправилась за этим гадким мальчишкой на край света. А ему и горя мало! Сидит небось у своей Снежной королевы и в ус не дует! Может, и не вспоминает о ней, о бедной Герде!

Герда разрыдалась. Села прямо на пол и разревелась в голос. И плакала она очень долго. Чья-то нежная рука гладила ее по волосам и иногда вытирала ей глаза и нос. Герда и не поняла сквозь слезы, что это была Ким. Какие же у нее оказались нежные и добрые руки – совсем не как ее острый язык. Герда обняла Ким и просопела у нее на груди еще полчаса.

Выезжая на санях с возницей за ворота, Герда оглянулась и посмотрела на молодую пару. Эти люди стали ей очень дороги и близки. Она обязательно к ним вернется. И непременно отблагодарит. Еще она вдруг подумала, что если уж даже такая фифа, как Ким, волновалась по поводу ее присутствия в замке, может, не так уж Герда и дурна собой! Губы непроизвольно растянулись в улыбке. В окошко крытых саней она увидела свое отражение и немного отпрянула – улыбка на ее лице была вовсе не улыбкой невинной милой девочки. Такого она в себе раньше не замечала.

Скоро старинный замок исчез вдали, а с ним – и ощущение безопасности. И хотя теперь Герда путешествовала не одна, чувство одиночества охватило ее. Через какое-то время сани затормозили, и возница окликнул Герду:

– Как поедем? Через лес или в объезд?

Герда уже знала, что в лесу живут разбойники. И хотя слышала много историй о том, что сердце у них все же благородное, что грабят они только богатых, а бедных не трогают, даже помогают им изредка, решила не испытывать судьбу и темными тропами не путешествовать. «Богатые тоже, между прочим, люди», – подумала она, вспомнив о Ким и Реймонде.

– Давайте в объезд, – попросила она, и сани тронулись дальше. Ехали они очень долго. Временами на их пути попадались деревни или поселения, возница останавливался и шел стучать в ворота какого-нибудь постоялого двора с просьбой дать приют им с Гердой на ночь и напоить-накормить лошадей. «Поездка-то недешево обошлась моим новым друзьям из замка, – с неловкостью думала Герда. – Как бы мне хотелось отблагодарить их!»

Так путешествовали они неделю-другую. Однажды вечером, когда Герда почувствовала, что резко похолодало, и стала закутываться, прямо закапываться в шкуры, которыми были уложены сани, возница остановился посередине снежной равнины, спешился и стал всматриваться куда-то ввысь. Герда высунула озябший нос из тепла и увидела невероятной красоты зрелище. Фиолетово-желто-зеленые всполохи танцевали на небе, то превращаясь в одну сплошную широкую ленту, развевающуюся на ветру, то разбегаясь в разные стороны вспышками цвета и сияния.

– Вот, пожалуй, и все, – сказал возница. – Дальше уже полярный круг. Туда я не поеду – ни я, ни ты, ни лошади такой поездки не выдержат.

– Что же делать? – спросила Герда, тоже спустившись на снег и оглядывая равнину.

– Вон, – показал возница на еле заметный столбик дыма вдалеке, – там на горизонте видна избушка. Нужно тебе попроситься к хозяевам на зимовку. Весной продолжишь путешествие. А я уж обратно поеду. Залезай в сани – до избушки, так уж и быть, тебя довезу.

Возница, несмотря на четкие распоряжения хозяев и приличный гонорар за Гердину поездку, уже порядком устал и от бесконечного путешествия, и от Герды. И мечтал поскорее вернуться обратно в замок, где ему всегда был готов и кров, и мягкая постель, и обед по расписанию.

Герда с волнением всматривалась в приближающийся столбик дыма. Вскоре под ним стала различима и избушка. Небольшая, но очень добротно сложенная из светлого ровного бруса. Оказавшись у ее дверей, Герда различила красивые наличники на окнах и очень мило оформленное крыльцо. Явно тот, кто жил в доме, был художником в душе.

Возница поднялся по ступенькам и бесцеремонно забарабанил в дверь. Герда даже подумала, что напрасно он так громко стучится, хозяева ведь могут и испугаться, и вовсе не открыть. Но дверь все же распахнулась.

На пороге показалась симпатичная женщина-лапландка с каштановыми волосами в войлочном головном уборе, похожем на египетскую пирамиду, с кистями по бокам и помпоном наверху. Цвета шапка была серого с вишневой каймой. Такого же цвета были помпон и кисточки. Наверное, какой-то местный головной убор, подумала Герда; раньше она такого не видела. На шее у женщины, как будто в тон шапке, были крупные вишневые бусы, глядя на которые вспоминалась милая Гердиному сердцу природа средней полосы, которую она так давно покинула и далеко оставила.

– Вот, привез вам пополнение, – несколько раздраженно сообщил ей возница, пропустив приветствие. Герда аж испугалась, что от такой невежливости женщина сейчас возьмет да и закроет дверь.

Но та лишь посмотрела на Герду, улыбнулась и жестом пригласила ее войти. Возница топтался на пороге. Не хотел признаваться сам себе, что ему тоже было бы неплохо зайти хотя бы ненадолго и выпить горячего чая в дорогу. Но что-то мешало ему это сделать без приглашения.

– Заходите, – ничуть не смущаясь, позвала его женщина. – Погреетесь перед обратной дорогой.

Возница потоптался еще немного для приличия и зашел вслед за Гердой.

В избушке у круглого очага, расположенного в самом центре, сидела еще одна женщина, финка. Она коптила рыбу. Короткие светло-желтые волосы аккуратной линией выступали из-под еще одного неизвестного Герде головного убора. Это была круглая фиолетово-желтая вязаная шапочка с двумя косами по бокам. Сверху красовался помпон. Она посмотрела на девочку вроде бы тоже приветливо, но, как показалось Герде, более оценивающе.

Герда огляделась – здесь ей предстоит провести несколько долгих темных зимних месяцев. Если разрешат остаться, конечно. Внутренний голос подсказывал, что разрешат.

Дни шли за днями. Герда жила у Лапландки и Финки и помогала им по хозяйству. Слушала их рассказы о жизни в Заполярье и о многом другом. Жизнь в тяжелых условиях сделала обеих женщин очень сильными и выносливыми. И, как показалось Герде, очень сведущими. Помощников у них особенно не было, кроме временных рабочих, забредавших в такой отдаленный край земли лишь на летние работы. Женщины все делали сами: и рыбачили, иногда даже охотились, и готовили, и одежду шили, и вязали, и избу свою содержали в порядке. И еще иногда помогали редким путникам, которые приходили к ним неспроста, потому что попадали в какие-то невероятные истории.

Через некоторое время Герда поняла, что Лапландка и Финка говорили (а говорили они немного – понимали друг друга чаще без слов) на каком-то своеобразном языке. Видимо, он у них сформировался вдали от людей. Вроде тот же язык, а как-то по-другому совсем звучат слова. Герда долго не могла понять, как им пользоваться. И хотя чувствовала себя, как гостья, вполне уютно, ощущала какую-то дистанцию между собой и женщинами. Конечно, они расспрашивали Герду о ее житье-бытье, о горе с Каем, о предстоящем сражении со Снежной королевой, но советов никаких не давали, хотя Герда чувствовала, что они могли бы поделиться с ней своей мудростью и помочь.

Поэтому если вначале она больше говорила и рассказывала снова и снова о том, что с ней и Каем случилось, то позже все чаще и настойчивее стала спрашивать, что обо всем этом думали ее хозяйки. Лапландка и Финка тогда садились рядышком и, слегка наклонившись друг к другу, отчего их помпоны на шапках иногда соприкасались, начинали разговаривать с Гердой на своем странном языке. Лапландка была посердечней и поплаксивей, а Финка – построже и посмешливей.

Герда постепенно привыкла к этому языку и стала узнавать о себе много нового. Например, она узнала, что способна на гораздо большее, чем ей казалось, сидя перед камином дома, узнала, что может быть очень требовательна и нетерпелива, узнала о том, что бабушка ей невероятно дорога, а еще она узнала о том, что способна на такую большую любовь, о которой раньше и не помышляла. Она по-прежнему волновалась из-за встречи с Каем и со Снежной Королевой, но теперь уже не так, как раньше. Герда знала, что как бы оно ни закончилось, с пустыми руками из этого путешествия она не вернется.

Несколько раз Герде было очень трудно – уставала она от необычного языка своих хозяек. Уставала и от того, что происходящие с ней перемены приносили не всегда радость, но иногда и боль. И хотелось уйти. Хотелось выбежать из этой избы в снежную бездну с криками: «Да к черту все!»

Но каждый раз Лапландка и Финка терпеливо принимали ее обратно со словами: «Ты еще не готова, до весны подожди – путь на Северный полюс пока не оттаял».

Пришла весна. Однажды дверь избушки на полярном круге отворилась, и на крыльце появилась молодая красивая девушка с длинными косами. Лапландка и Финка вышли вслед за ней. Лапландка, как водится, прослезилась и надела на голову Герды разноцветную шапочку с помпоном и кистями. Финка обняла девушку, намотала ей на шею шарф, который сама связала, и дала ей в руки сверток с вяленой и копченой рыбой, которую длительное время заготавливала специально для нее.

Пришло время Герде отправляться в самостоятельное путешествие. Страшно ей не было. После проведенного у Лапландки и Финки времени было доверие и к миру, и к себе.

Дав четкие указания, в каком направлении Герде нужно идти и с помощью каких оленеводов добираться до Северного полюса, женщины достали свои платочки и, стоя на крыльце, махали ими ей вслед.

Весна в Заполярье показалась Герде невероятно трогательной и прекрасной. Она часто останавливалась, чтобы полюбоваться и вобрать в себя эту свежесть и красоту. Белые и сиреневые первоцветы показывали свои головки то тут, то там. Небольшие стада северных оленей, радующихся возможности пощипать свежую травку, неторопливо разгуливали по северным лугам.

Проходя мимо оленей, Герда приостановилась, чтобы получше их рассмотреть. «Такие красавцы», – подумала она. Они не пугались ее и продолжали спокойно щипать траву в ее присутствии. Один олень подошел совсем близко к Герде, и ей удалось погладить его.

– Хороший, – улыбнувшись, сказала она ему.

Из стада оленей вышел маленький оленевод. Его рост был настолько небольшой, что Герда и не сразу увидела его за статными животными. Это был ее провожатый до владений Снежной королевы.

Кай сидел на замерзшем озере и все складывал и складывал из ледяных осколков что-то похожее на слова. Не получалось, и он сердился. Не получалось уже давно. Он находился в каком-то странном состоянии, которое не отпускало его. Не отпускало ни на миг. Как будто Кай попал куда-то и потерял что-то, а выйти и найти не может. И чтобы выйти, ему казалось, нужно собрать ледяные осколки в какую-то фигуру. И он собирал, не покладая рук. Еще он чувствовал сильное напряжение. Особенно когда Снежная королева приходила проверить, как работают ее подданные. Всегда безупречно прекрасная, сверкающая, намного выше и сильнее всех смертных, способная убить и взглядом, и словом, она вплывала в залы, где трудились такие же добровольно-несчастные вроде Кая. Кого-то она одаривала обнадеживающей улыбкой, и тогда этот человек начинал стараться еще больше. Уже не ел и не спал, только работал и работал, пока не падал замертво. Кай тоже испытывал благоговение перед Снежной королевой. Она казалась ему самим совершенством.

И все же он чувствовал, что находится будто в затяжном сне. Только он не мог вспомнить, что ждет его, когда он проснется. И он старался работать и работать дальше.

Герда молча вошла в покои Снежной королевы. Прекрасные и столь далекие от жизни.

Проходя через сверкающие залы изо льда, она не могла не отметить для себя, что этот искусственный мир тоже по-своему прекрасен. Он далек от ярких и темных красок, от радостей и горестей реальной жизни. И это создает чувство комфорта и безопасности. Но надолго в таком мире задерживаться нельзя, подумала Герда, можно забыть о том, что такое жизнь.

Вдруг она увидела Кая.

Сердце девушки забилось от радости и одновременно сжалось от тоски – сгорбленный, на ледяном полу, с потухшими глазами, он все что-то перебирал и перебирал совершенно озябшими и негнущимися пальцами. Герда тихо подошла, присела за спиной у Кая и молча обняла его за плечи.

Кай как будто бы почувствовал тепло и на минуту остановился, перестал перекладывать льдинки. Поднял голову от своего занятия. В глазах растерянность. Он не понимал, что происходит.

Герда долго просидела так, пока не затекли и не заледенели ноги. Тогда она встала, чтобы немного походить и размяться. Отойдя на пару шагов, она присела на кресло изо льда и развернула котомку, которую снарядили для нее милые тетушки с полярного круга.

Достав фляжку с водой и кусочек копченой рыбы, Герда стала кушать. Кай повернулся и посмотрел на ее обед. Чем-то он питался, конечно, во дворце. Только пища была не настоящая. Мороженая-перемороженая. Так, чтобы жизнь в работниках поддерживать.

– Хочешь, я угощу тебя обедом? – спросила Герда.

Кай ничего не ответил, но продолжал смотреть на хлеб и на рыбу. Тогда Герда подошла и протянула ему кусочек. Замерзшими руками Кай взял еду и повертел перед глазами. Он давно ничего не держал в руках, кроме стеклянных льдинок. Он медленно поднес пищу ко рту и попробовал. Теплый хлеб, испеченный Финкой и согретый Гердиными руками, заставил Кая вспомнить о том, что есть другая еда, кроме той, которую ему приносили здесь пару раз в день. Он попробовал немного рыбы и вспомнил, что другой еды – великое разнообразие за пределами замка.

Герда осталась подле Кая. Каждый день она разговаривала с ним. Рассказывала о своем путешествии. О старушке, о молодой паре из замка. О северном сиянии. О том, как полгода прожила у Лапландки с Финкой. О том, какой мир прекрасный. А еще о том, что у них есть дом. В доме есть очаг. И есть родной человек, который очень ждет их возвращения.

Прошел не один день, прежде чем Кай заговорил. Он просил рассказать о том, что творится в мире. А послушав, ответил, что здесь ему тоже хорошо. И здесь нет суеты и горестей, которые есть за воротами замка. Здесь его охраняют, и он чувствует себя в безопасности.

Герда часто подсаживалась к Каю и обнимала его согнутую над работой спину, согревая своим теплом.

От Снежной королевы она просто пряталась. Когда та приходила, Герда скрывалась за анфиладой колонн изо льда.

Снежная королева стала подолгу останавливаться около Кая и внимательно на него смотреть. Ее что-то смущало в его взгляде. Если раньше в нем было одно лишь восхищение и покорность, то сейчас в его глазах была растерянность и испуг. Он опускал их и прятал при приближении Ее Величества. Но больше никаких признаков перемен она не замечала – работать Кай, хоть и медленно, но продолжал. И она плавно пролетала дальше, навестить и проверить следующего пленника.

Так прошло какое-то время. Герда чувствовала, что Каю приятно ее присутствие. Он тихо радовался, улыбался, как ребенок, когда она возвращалась на место из-за анфилады колонн. Скорее всего, он не хотел, чтобы Герда уходила. Но не знал, как вписывается эта девушка, хоть и милая, в его работу и в его отношения со Снежной королевой. И не чувствовал в себе никаких сил что-либо изменить. Хотя еду от Герды принимал с удовольствием и рассказы о ее путешествии слушал с интересом. Постепенно родилось и созрело понимание того, что ему хочется выйти наружу. И тогда, крепко держа Герду за руку, он начал изредка выходить за пределы замка. Но тут Герду ждало разочарование. Ведь за стенами замка ничего интересного не было – снег да лед, покуда хватает взгляда. И все попытки Герды убедить, что нужно отойти чуть дальше, чтобы увидеть, как прекрасен мир, не имели никакого успеха.

Но все-таки немного говорить и выходить наружу он начал, и это была маленькая победа.

Однажды, когда Герда ощутила отчаяние от того, что Кай не может ее вспомнить, и в голову начали закрадываться грустные и темные мысли, ей неожиданно повезло. Довольно близко к хоромам Снежной королевы осмелился подойти северный олень. Как Герде показалось, это был один из тех оленей, которые паслись на весеннем лугу, когда она уходила от Лапландки и Финки. Он как будто пришел навестить Герду. Герда разрыдалась и обняла оленя за шею.

Кай молча смотрел на это красивое животное, на его блестящие умные глаза. Потом медленно подошел и подгладил его. Шерсть была густой и теплой. Так он стоял какое-то время, прислушиваясь к новым ощущениям.

После этого случая выходить наружу Кай стал чаще. Они вместе с Гердой гладили оленя. Герда рассказывала Каю о том, как много замечательных животных есть в мире. Сказала о том, что, когда они вернутся домой к бабушке, обязательно возьмут себе собаку. Кай от этого загрустил и пошел назад в замок.

Олень оказался на редкость преданным. Несколько раз Герда забиралась к нему на спину, и они неслись по ночным просторам, покуда силы не заканчивались. Тогда олень возвращал Герду на место в замок, а сам куда-то уходил на ночлег. Иногда он пропадал на несколько дней, и тогда Герде было особенно грустно. Так проходила неделя за неделей. Герда понимала, что ее время заканчивается. Если она не успеет «разбудить» Кая до конца лета, они не смогут уйти на юг – единственную дорогу просто завалит снегом. А дальше их вместе ждет верная погибель.

– Что же тебе нужно, чтобы уйти со мной, милый друг? – спрашивала Герда и нежно обнимала Кая.

Но Кай всегда тихо отвечал:

– Я не знаю. Я пока не могу уйти.

– Не можешь уйти, – эхом повторяла Герда.

– Да, не могу, я должен выполнить работу.

– Должен?

– Да, должен.

– А что бы ты хотел для себя, если бы тебе не надо было выполнять работу?

Кай вздыхал. Он не мог ответить на этот вопрос. Он забыл. Он совсем забыл о своих желаниях. Теперь, правда, у него появилось три маленьких желания – побыть и поговорить с Гердой, поесть живую и вкусную еду и погладить оленя. Но этих желаний было недостаточно, чтобы у Кая появились силы покинуть замок. Чтобы покинуть замок, ему были нужны большие желания.

Однажды Герда, рискуя навлечь на себя гнев Снежной королевы, стала потихоньку напевать их любимую с Каем песню, пока тот собирал в разные комбинации свои льдинки. И вдруг выражение глаз Кая слегка изменилось, а руки заработали быстрее.

– Получается! Смотри, у меня получается! – быстрее, чем обычно, заговорил он.

Герда подошла и посмотрела на его работу – и действительно – часть льдинок сложились в буквы. Как будто получилось «ЯХ». И хотя смысла в этом сочетании не было никакого, как он эти буквы ни вертел, это был для Кая праздник. Он даже слегка распрямился. Это был счастливый день и в жизни Герды. Она очень радовалась за Кая и решила, что теперь чаще будет петь для него. А может быть, даже наденет красивое платье, которое ей дала с собой Ким. Но тут ее что-то остановило. «Еще рано для платья», – подумала она.

Дни поползли дальше. Кажется, Снежная королева стала о чем-то догадываться. Дело в том, что теперь у Кая изменилось не только выражение глаз, но и осанка, и цвет лица – оно перестало быть мертвенно-бледным. А однажды, когда она величественно проплывала мимо него с проверкой, он даже смог посмотреть на нее без обожания и повиновения. Просто посмотрел. И даже вроде сказать что-то собирался.

Это вынудило Королеву надолго задержаться около Кая. Она заглянула в его лицо и, не моргая, смотрела на него своими великолепными глазами, в которых можно было утонуть и увидеть все самые большие богатства на земле. Но Кай почему-то не тонул. Просто смотрел и не углублялся.

Тогда Снежной королеве подумалось, что пора этого ценного работника усмирить, и решила применить свое второе оружие – голос. Если один ее взгляд был способен пригвоздить простого человека к земле и заставить его сделать все, что ей пожелается, то голосом она могла человека внутренне разрушить, отобрать у него веру в себя. И она заговорила с Каем.

Когда Герда вернулась к своему другу из-за анфилады ледяных колонн, куда она по-прежнему пряталась во время визитов Снежной королевы, Кай был суров и молчалив. Он больше не улыбался ей.

– Что-то случилось, Кай? – спросила Герда

– Я знаю, зачем ты здесь! – ледяным высокомерным голосом сказал Кай.

– Ты знаешь, зачем я здесь? – переспросила Герда.

– Да, знаю, можешь не морочить мне голову! Ты здесь, чтобы оторвать меня от работы! Чтобы затащить меня домой, чтобы я сидел там как дурак и развлекал тебя. Да когда ты уже поймешь, что моя работа важна для меня!

Видно было, что Кай очень сердится на Герду.

Герде, конечно, было неприятно услышать такие слова от Кая. Но она не торопилась сердиться на него в ответ. Ведь именно это и нужно было Снежной королеве.

Помолчав немного, Герда сказала:

– Милый Кай, хотя мне действительно очень хочется забрать тебя с собой, против твоей воли я этого не сделаю. Я понимаю, что для тебя очень важно закончить работу. И если ты уйдешь со мной, а работу не закончишь, ты ведь будешь стремиться сюда вернуться. А второй раз я такого путешествия уже не вынесу и потеряю тебя насовсем.

Кай понял, что погорячился. Да, вроде не тащит на аркане. И вроде искренне говорит. И помогает тут сидит – кормит, поет, гулять водит. Но все равно полностью доверять Герде ему пока было сложно.

Он уткнулся в свои льдинки и продолжил их складывать и раскладывать дальше. Он обратил внимание, что собранное им «ЯХ» будоражит его, будто это было какое-то очень большое его достижение, смысла которого он пока не понимал.

Понадобилось несколько дней, чтобы Кай и Герда вернулись к тому, что у них было до разговора со Снежной королевой.

Герда продолжала напевать ему во время работы, подкармливала его домашним хлебом и рыбой, выводила подышать свежим воздухом и посмотреть на оленя.

– Знаешь, как быстро он может бегать? – спросила она однажды Кая. – Мы скачем иногда по равнине – ветер в ушах свистит!

Кай сначала не ответил, внимательно посмотрел на оленя и перевел глаза вдаль, где снежная пустыня встречалась с краснеющим от заката небом. Герда почувствовала, как он внутри себя принял новое решение. Она подбадривающе улыбнулась и кивнула ему.

Прошло уже немало времени, и Герда начала волноваться. Кай умчался верхом час назад, и все его нет и нет. Он ведь давно не выходил из замка, не разминался, мог с непривычки упасть где-нибудь. Но сама же себя и успокаивала: если ему понравится – не упадет!

И действительно, вскоре Кай показался сначала как точка вдалеке. Но очень быстро стали видны очертания наездника. Боже, какое это было прекрасное зрелище на фоне заходящего солнца! Глаза Кая блестели, все его тело было наполнено жизнью и ритмом, красивые волосы развевались на ветру.

Он долетел прямо до Герды, шумно и резко затормозив в двух шагах от нее. Герду обдало снегом. Она стояла вся белая, как снеговик, смеялась и смотрела на Кая, который весь светился от энергии и счастья.

Это был второй счастливый день Герды в замке Снежной королевы.

Дело пошло быстрее. На следующий день Каю удалось собрать «ЯХОЧ». Он внимательно всматривался в буквы, мысленно переставляя их местами и пытаясь прочитать в них зашифрованное послание. Но пока смысл ускользал.

В один вечер, когда лето уже подходило к концу, Герда предстала перед Каем в алом платье, подаренном ей Ким. Он даже не знал, что сказать, но ему очень понравилось. Последнее время Кай стал намного больше говорить и хорошо освоился в том дополнительном пространстве, которое создала ему Герда. А тут так удивился, не зная, что сказать. Герда молча взяла его за руку и отвела в помещение за анфиладой, где была спальня Кая.

Утром впервые Кай опоздал на «работу». Просто проспал свое обычное время. Ему было так тепло и уютно лежать в обнимку с Гердой. Он почувствовал радость и с улыбкой потянулся. Впервые он вдруг понял, что не хочет идти складывать льдинки.

Но что делать вместо этого, он не знал. Поэтому, поцеловав Герду в лоб, встал с их ложа и вернулся к привычному занятию. Герда осталась спать с улыбкой на лице. «Да, – подумала она сквозь сон, – не зря я шла за ним через полсвета».

Проснулась она от радостного возгласа Кая:

– Получилось! Еще получилось!

Герда не одеваясь, завернулась в одеяло и пришла в зал. Глаза Кая светились. На лице была улыбка.

– Еще получилось, посмотри!

На полу Герда увидела «ЯХОЧУ…»

– Как здорово! Какой же ты молодец! – Она была рада за своего друга.

– Это ты, ты мне помогла! – сказал с чувством Кай.

– Кай, я так рада, что у тебя получилось. А как получилось – какая разница! – засмеялась Герда. Отправила в его сторону воздушный поцелуй и, подобрав одеяло, пошла обратно в спальню. Это был третий счастливый день Герды.

Как водится, полосы светлые сменялись полосами темными. Явилась на следующий день Снежная королева и не поверила своим глазам – на полу лежало «Я ХОЧУ».

Она уж и смотрела на Кая пронзительно, и говорила с ним. Тот лишь спокойно отвечал и даже пытался предложить идеи по организации труда в ее царстве – например, привлечь к работе музыкантов – так работается веселее и эффективнее. Однако перед Снежной королевой не стояло задачи организации труда ее пленников. На первом месте у нее стояло беспрекословное подчинение и слепое обожание с их стороны. Но как она ни старалась, ничего не смогла сделать с Каем в этот день. Тот как будто приобрел иммунитет к ее автократии и тирании. «Ну что ж, раз ты у нас такой разговорчивый и умный, – подумала королева, – вот тебе еще работа!» – И она высыпала перед ним еще целую гору стекляшек.

– Сиди и делай! Это очень важная и ответственная работа!

Кай сник. Когда Герда вышла к нему, он сказал, что очень занят и не знает теперь, когда вообще освободится. В этот вечер он не пошел гулять, не стал кушать и не смог разговаривать. Спать улегся далеко за полночь. И так несколько дней подряд. У Герды появилось опасение, что чем дольше Кай с ней не общается, тем больше он от нее отдаляется.

Еще через несколько дней Герда не выдержала и, забыв обо всем, чему научилась у Лапландки с Финкой, разрыдалась в голос, сидя рядом с Каем. Кай оторвался от работы и, нахмурившись, посмотрел на нее долгим взглядом.

– Что случилось? – холодно спросил он.

– Что случилось?! Ты спрашиваешь, что случилось?! Да я теряю тебя снова и снова – вот что случилось! У меня уже не осталось сил и веры, что ты когда-нибудь сможешь освободиться!

– От чего я должен освободиться? – Кай как будто отгородился от Герды тем самым знакомым ей стеклом.

Это означало, что дальше разговаривать бессмысленно, потому что сейчас Снежная королева находилась уже не снаружи Кая, а внутри.

Герда молча удалилась. Ее душили слезы. Слава богу, на пороге ее ждал преданный друг.

– Поехали отсюда, – горько сказала ему Герда. И они понеслись в ночь в сторону горизонта, на котором еще лежала тонкая красная полоска заката.

Герда вернулась в родные края и жила вместе с бабушкой. Домой она приехала уже не одна – под сердцем у нее было свидетельство их с Каем любви. В положенный срок Герда родила красавицу-дочку. Девочка была настолько хороша и мила, что все, кто ее видел, шутили: «А не завернете ли мне такую же с собой?» Малышка была действительно очень светлая и лучезарная. Маленькое солнышко осветило ярким светом жизнь Герды и бабушки. Герда была по-настоящему счастлива. И хотя растить малышку одной было очень непросто, Герду всегда можно было видеть радостной и что-то напевающей. После своего путешествия Герда стала верить в сказки и поэтому назвала малышку Аленький Цветочек, а коротко – Аленька. Потому что та излучала свет и была таким цветочком, краше которого Герда не видала ничего на этом свете. А еще Герде пришлось столкнуться с серьезным чудовищем, чтобы заполучить себе этот цветочек.

Когда Аленьке исполнилось пять лет, Герда, скрепя сердце, оставила ее с бабушкой, к тому времени совсем уже старенькой, и отважилась на второе путешествие за Каем. Ведь ей был нужен муж, а девочке – отец.

В этот раз путешествие было полегче. Герда навестила всех своих старых знакомых и получила от них благословение.

И дворец Снежной королевы показался ей теперь не такой уж неприступной крепостью.

Кай вспомнил ее и обрадовался. Он, как и все труженики-пленники Снежной королевы, по-прежнему работал не покладая рук. Он стал очень хорошим мастером. Слова из льдинок складывал быстрее всех. Но единственное словосочетание, которое начало у него складываться при Герде, «Я ХОЧУ…», так и не было закончено. Кай не понимал, сколько лет он находился в плену – он потерял счет времени. Он привык к ежедневной рутине и не видел для себя другой жизни.

Герда больше не церемонилась. Разбив пару стекляшек для привлечения внимания Кая, она сказала то, что несла и хранила в себе много лет:

– Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты пошел со мной, готов ты или нет. Я не обещаю тебе счастливую жизнь. Но я приложу все силы, чтобы сделать ее для тебя наполненной. Я буду заботиться о тебе и беречь тебя и в радости, и в горе. Я буду для тебя зеркалом. Зеркалом, посмотрев в которое, ты увидишь, насколько ты могучий, многогранный и талантливый человек. Ты будешь окружен любовью, музыкой, а если захочешь, будешь уезжать куда глаза глядят и нестись во весь опор.

А еще у тебя есть дочь. Она как две капли воды похожа на тебя. Ты ей очень нужен. Она ждет тебя дома.

Герда взяла Кая за руку и повела за собой – домой.

– Подожди, – сказал Кай. – Подожди. Я не закончил работу. Но я, кажется, знаю, как ее закончить.

Он высвободил руку и вернулся к своим стеклышкам.

– Довольно! – решительно сказала Герда.

Кай сел около слов «Я ХОЧУ…».

– Я знаю, как это закончить.

Герда подошла к нему и уже готова была растоптать и разбить стекляшки вдребезги, как вдруг увидела лежащее у ее ног «Я ХОЧУ БЫТЬ».

Это был последний день Кая и Герды в замке.

Потом в их жизни было много разных дней, но все они были уже не в плену у Снежной королевы.

«Дорогой и уважаемый доктор Джекил!

Я решила написать Вам, поскольку в последнее время Вас все чаще не бывает дома. Зато зачастил Ваш друг мистер Хайд, которого Вы приказали всем слугам любить и жаловать.

Уж и не знаю, как сказать Вам об этом, чтобы не выйти за рамки отведенной мне роли и не впасть в немилость, но уж очень хочется попросить Вас повнимательнее присмотреться к Вашему протеже.

Видите ли, мой многоуважаемый доктор, когда я нанималась к Вам на службу, у меня было еще несколько предложений о работе подобного рода. И от помощника губернатора, и от мирового судьи, и даже от господ Маунтбаттонов. Однако я выбрала именно Ваше предложение, поскольку была очарована Вашим благородством и уважительным отношением к людям, независимо от их происхождения. Вы проявляли неподдельную учтивость и участие как по отношению к господам, так и по отношению к простолюдинам. Не слишком часто нынче встретишь такую добродетель, как доброта. Но в Вас, мне показалось, и ее было с избытком.

Работалось нам, слугам, у Вас в поместье всегда в радость. Вы не перегружали нас работой, за все благодарили, были с нами вежливы и внимательны, отпускные давали по первому требованию, жалование поднимали не раз.

Ну а мы, в свою очередь, всегда ответственно и бережно относились к своим обязанностям и старались Вам во всем угодить – и кровать помягче взбить, и ужин повкуснее приготовить, и комнаты понаряднее убрать к приходу Вас и Ваших гостей.

Однако с появлением в поместье Вашего друга мистера Хайда все изменилось.

Мы теперь все передвигаемся по дому тихо и уныло – боимся побеспокоить вышеупомянутого господина. Ведь он очень вспыльчив, и нам вовсе не хочется попасть под горячую руку. Мистер Хайд, к сожалению, не обладает ни одним из Ваших достоинств, а наоборот, является полной Вашей противоположностью. Гости в Вашем доме тоже перестали бывать, как раньше. Мне кажется, их в этом трудно винить, ведь они не получают ни малейшего удовольствия от компании мистера Хайда, который часами может говорить лишь о себе и о своих пристрастиях, не обращая внимания на собеседника. Да и просто побаиваются его. Так мне, по крайней мере, сказал Ваш ближайший сосед и в прошлом частый гость, мистер Элияс. Простите меня, конечно, если я сплетничаю.

На днях я спросила, когда мистер Хайд собирается вернуться вечером. Разумеется, чтобы знать, во сколько должен быть готов ужин. Однако этот безобидный вопрос вызвал у него очень бурную реакцию – он накричал на меня, что это не мое дело. И чтобы я впредь не совалась к нему с подобными расспросами.

Еще недавно я возвращалась домой с рынка с полной корзиной овощей. Корзина была тяжелая, и нести мне ее было трудно. Так получилось, что мы одновременно с мистером Хайдом подошли к входной двери – он ведь, по Вашему распоряжению, пользуется дверью с черного хода для слуг. И хотя мистер Хайд не мог не видеть, что мне тяжело нести покупки для кухни, он не то что не помог мне открыть дверь, но и не придержал ее для меня. Вместо этого он тараном прошел вперед, отпихнув меня, отчего корзину я выронила, и кое-какие продукты упали на землю в грязь, а я еле устояла на ногах, едва не последовав за моими покупками.

Дорогой доктор Джекил, не могли бы Вы попросить своего друга быть немного поучтивее со мной и с прочими домочадцами?

Мы всегда гордились нашей работой у Вас и были Вам преданными слугами.

С безграничным уважением и искренне Ваша,

Эльза»

«Дорогой доктор Джекил!

Мне неловко снова беспокоить Вас. Но Вы не ответили на мое предыдущее письмо. А ситуация с мистером Хайдом продолжает набирать обороты и ухудшаться. Если раньше он был просто несдержан и невнимателен, то теперь от него исходит ощутимая угроза. На днях наш старший дворецкий осмелился учтиво намекнуть мистеру Хайду, что нужно вытирать ноги перед входом в дом. На улице осень, ненастье и слякоть. Мистер Хайд приносит в дом много грязи на своих сапожищах, даже не замечая, какие следы за ним остаются. Когда мистер Хайд обернулся на замечание дворецкого, я по яростному блеску в его глазах подумала, что сейчас он пустит в ход кулаки. Однако вместо этого он произнес ледяным тоном: „Пшел вон, идиот! Ты здесь с остальными холопами для чего?!“

Наш дворецкий, мистер Соло, можно сказать, благородного происхождения. Он ведь сын разорившегося баронета, а потому было время, когда и он был окружен слугами. Но никогда, по его словам, ни в бытность баронетом, ни в бытность слугой, он не видывал подобного хамства.

Недавно наш садовник, мистер Лу, укутывал в еловые лапы розы, которые, разрешите напомнить, были доставлены в Ваш сад из оранжереи Ее Величества по специальному заказу. Так вот мистер Хайд, проходя мимо Лу, который пристроился со своей работой на тропинке, ведущей к задней калитке, пихнул старика так, что тот упал прямо на розовый куст. И сам сильно поранился о шипы, и розы сломал. Пришлось мне долго утешать его, вытаскивая из ладоней все колючки, промывать и перевязывать раны. Лу сказал, что он уже слишком стар, чтобы терпеть подобное обращение.

Женщины в нашем поместье вообще боятся покидать свои комнаты, когда в доме мистер Хайд. Я даже растерялась – зову, зову их, чтобы пришли помогать на кухне, а они носу не кажут! Мамаша Андервуд – жена и помощница садовника, сунула мне полфунта и с мольбой в голосе попросила избавить ее от самой вероятности встречи с мистером Хайдом. Наша всегда кокетливая кухарка Шарлотта сказала, что попросила садовника, мистера Лу, повесить дополнительный замок на ее спальню, так как она глаз ночью сомкнуть не может, когда в доме мистер Хайд. Я тоже не горю желанием сталкиваться с ним, но тогда есть вероятность, что мистер Хайд будет приходить на нашу территорию, стучать в наши двери, требуя себе какую-нибудь услугу с нашей стороны.

Пожалуйста, доктор Джекил, приезжайте побыстрее домой и хотя бы порадуйте нас, слуг, своим присутствием, пока мистер Хайд совсем не распоясался.

Искренне Ваша,

Эльза»

«Ну где же Вы, наш многоуважаемый и столь долгожданный доктор Джекил?

Ситуация выходит из-под контроля и нуждается в Вашем незамедлительном возвращении.

Дворецкий Соло требует расчета, садовник Лу тоже собирается покинуть Ваше поместье и уйти на пенсию. Грубое и неуважительное отношение мистера Хайда их вконец одолело. Я последнее время превратилась в жилетку для плача всех обитателей поместья и с ужасом думаю, что если мистер Лу уйдет, то и его супруга, мамаша Андервуд, конечно же, последует за ним. И кто тогда останется следить за работой поместья? На Шарлотту я не надеюсь. Эта девица, скажу я Вам, хоть и вкусно готовит, но совсем без царя в голове.

Тут у нас такое произошло, такое произошло! Мне даже неловко Вам об этом рассказывать. Все знают, что Шарлотта – очень кокетливая особа. Вы наверняка это замечали – она и Вам не раз глазки строила. Но уж точно раньше в мужчинах она была разборчива, и дальше кокетства отношения редко заходили (по-моему Шарлотта ждет какого-то принца на белом коне). А тут вдруг как бес в нее вселился – решила проявить смелость и пококетничать с мистером Хайдом. Я бы это иначе как сумасбродством не назвала. Встала, подбоченясь, когда подавала ему обед, и смотрит на него смеющимися нахальными глазами, вроде как говорит: „Я-то Вас точно не боюсь, меня-то Вы не одолеете. Уж я-то над мужчинами власть имею!“ Так кокетничала она с ним дня три.

Мистер Хайд поступил с ней как законченный негодяй. Воспользовался ее глупостью и самонадеянностью и вступил с ней в близкие отношения. Она-то, дурочка, считала, что коль между мужчиной и женщиной случается близость, это многое значит. Как позднее я из нее вытянула, она отдалась ему полностью – была с ним нежна и страстна. И ей казалось, что в эти минуты близости они настолько слились воедино, что это была любовь.

А на следующее утро, после столь горячей близости Хайд встал, просто ушел, ничего не сказав и не попрощавшись. Шарлотта была в растерянности, и до ночи, дурочка, не могла поверить, что он вот так взял и ушел. Явился Хайд в три часа ночи, навеселе. Шарлотта сдуру вышла в прихожую, считая, что имеет право на вопрос: какого черта и почему так поздно? Бедная, бедная Шарлотта. Никогда больше уже не будет она прежней. Хайда вывести из себя совсем не сложно – достаточно намека на претензию. Хотя, скажу я Вам, он во всем слышит претензию. Хайд пришел в ярость и, недолго думая, несколько раз ударил Шарлотту по лицу. Она от ужаса осела прямо на пол. Из глаз хлынули слезы.

Слезы, как выяснилось, тоже плохо действуют на мистера Хайда. Они еще больше разозлили его, на лице его появилась гримаса отвращения, и он отвесил Шарлотте, уже сидящей на полу, еще одну оплеуху. После чего развернулся и ушел.

Я, конечно, прибежала на весь этот шум и гам, еле успев подпоясаться. Вижу распахнутую входную дверь, через нее – удаляющуюся спину мистера Хайда, а на полу с глазами, полными ужаса, сидит обезумевшая Шарлотта.

Все это как-то шумно получилось и разбудило соседского младенца, который потом громко раскричался на всю округу.

Я обняла Шарлотту и помогла ей подняться. Довела ее до комнаты и там уложила в постель. Ее тело сотрясалось от судорог теперь уже безмолвного плача. Я в этот момент поняла, что нет ни одного в мире человека, кто бы смог ее утешить. Она была разрушена.

Приезжайте, доктор Джекил. Ведь в поместье теперь почти никого не осталось. И мне трудно нести всю ношу ответственности и работы на своих плечах.

Мне очень жаль Шарлотту. Но не стоило ей, конечно, сближаться с таким человеком, как мистер Хайд. Ведь понятно, что с ним самим что-то очень плохое произошло, раз он так жестоко себя ведет со всеми. А теперь еще и смог поднять руку на женщину.

Искренне Ваша,

Эльза»

«Дорогой доктор Джекил!

Наверное, что-то случилось с почтой, и письма до Вас не доходят. Ведь я их уже столько написала, а Вы все не отвечаете. Я смею полагать, что если бы Вы эти письма прочитали, то, наверное, сразу же все бросили и приехали.

Но Вас нет. И теперь все решения по управлению поместьем приходится принимать мне.

Надеюсь, Вы на меня за это не рассердитесь. Ведь поместье все-таки Ваше, а решения принимаю только я одна. Смею Вас заверить, что, если бы Вы хоть словом обмолвились, что хотите всем сами распоряжаться, я бы с удовольствием занималась лишь своими обязанностями. Я вовсе не из тех, кто хочет взвалить на себя и мужскую, и женскую работу.

Но Вас нет. А мистера Хайда даже страшно просить о помощи. Легче, когда его совсем нет дома. Вы уж простите, доктор Джекил, но мне этот Ваш господин совсем не нравится. Последнее время после инцидента с Шарлоттой он делает вид, что ничего не произошло. Даже шутить пытается. Его „хорошее“ настроение, правда, ничем не лучше, а даже хуже, чем его плохое настроение. Ведь когда Хайд в плохом настроении, он просто угрюм и раздражителен. И если его не трогать, то, глядишь, ничего дурного и не произойдет. Но когда он в веселом настроении, он начинает плоско шутить. И шутки его – самого примитивного характера – должны, по его разумению, всех веселить и приводить в восторг. Ну а если кто-нибудь не смеется, тут мистер Хайд может очень рассердиться. А мне его шутки неприятны. Они совсем не для дамских ушей. Но поскольку мистер Хайд женщин совсем не уважает, ему все равно. Он считает, что, если я над его шутками не смеюсь, значит, я недалекого ума. И очень от этого тоже раздражается.

Сегодня уехала Шарлотта. Я очень переживала за нее последнее время. Боялась, как бы она с собой чего не сделала. Я и не представляла себе, чтобы человек мог столько плакать. Неделю рыдала, не выходя из своей комнаты. А соседский младенец, который в ту злополучную ночь был разбужен бесчинствами мистера Хайда, как будто за компанию с Шарлоттой плакал, не успокаивался. Знаю, соседи ему даже лекаря приглашали – думали, беда какая с ним стряслась. Шарлотта с лица сошла вся. Как мне было жаль ее озорных смеющихся глаз. Я таких, признаюсь, ни у кого не видела. Даже завидовала ей слегка – всегда огонечки веселые в них сверкали. Сегодня утром она вышла из своей комнаты с совершенно потухшими глазами, в неуместном розовом пальтишке и с дурацким кокетливым зонтиком в рюшах и сказала, что уезжает. Видимо, с горя она слегка тронулась – стала говорить, что соседский младенец ее горе чувствует и поэтому плачет все время. И ей нужно уехать, чтобы ребенок успокоился. Я спросила, куда же она собралась одна-одинешенька. И тут поняла, что Шарлотта действительно не в себе. „Я уезжаю в Америку“, – спокойно произнесла она. „Как в Америку, с кем в Америку?“ – я себя чувствовала наседкой, от которой разбегаются цыплята. „Так, в Америку. Найду себе работу и начну жизнь сначала. У меня там и родственники есть. Дальние, правда. Но в первое время помогут“. В общем, не буду Вам все подробности рассказывать, но Шарлотту было не остановить. Да и не знаю, надо ли было. Женщина она еще молодая, красивая, неглупая, если только речь не о мужчинах идет. Но, думаю, после ее последнего опыта с мистером Хайдом она поосмотрительнее будет в делах сердечных. Хотя будет жаль, если она теперь совсем потеряет способность влюбляться. Дай бог, чтобы ей встретился достойный молодой человек. Уж ему и их деткам не придется скучать с такой мамочкой!

Искренне Ваша,

Эльза»

«Как тягостно и одиноко по ночам… Раньше в нашем небольшом, но дружном коллективе прислуги я чувствовала себя как в семье. Мы так уже свыклись друг с другом, помогали и поддерживали друг друга. Всегда подменяли и выручали, если кто захворал или нужно было по личным делам отлучиться. Но все разбежались-разъехались. И я осталась совершенно одна. Стало грустно, стало непонятно, зачем я здесь… Раньше я находила большой смысл в работе в Вашем поместье. Сейчас этот смыл затерялся…

Я потихоньку прибираю и закрываю комнаты за моими дорогими друзьями, с которыми мы столько лет вместе прожили и прослужили у Вас. Когда я убирала комнату мамаши Андервуд и накрывала холщовыми простынями мебель, чтобы не пылилась, я не смогла не вспомнить, какой эта комната была раньше – всегда светлой, чистой, нарядной, как сама мамаша Андервуд. Покрывала и подушки на постели всегда свежие, расшитые узорами и цветами. На подоконнике цветов видимо-невидимо – и все, как на удивление, цвели и летом, и зимой. Хотя я точно знаю, что некоторым цветам зимой цвести не полагается. Мамаша Андервуд забрала к себе и спасла сломанные розы. Помните, я рассказывала, как на них упал наш садовник мистер Лу, когда его толкнул мистер Хайд? Так вот, ну не чудо ли, эти розы простояли у нее в цвету всю осень. Так и уезжала она с цветущими розами в горшках, когда уже первый снег выпал.

Я скучаю по мамаше Андервуд. Она хоть и была слишком суетливая и навязчиво заботливая, но уж очень много уюта было рядом с ней. И кашу она варила с маслом вкуснее всех на свете, и в красоте-чистоте все комнаты содержала, и цветами все подоконники украшала. Честно говоря, по части садоводства мамаша Андервуд давала фору своему мужу, мистеру Лу. За растениями у нее получалось ухаживать лучше него. Она как будто общалась с ними – что-то приговаривала, нашептывала, когда рассадой занималась. Иногда гладила руками лепестки, я сама видела.

Но уж очень она хотела, чтобы ее старик Лу при деле был и нужным себя ощущал – вот и не вмешивалась в его работу. Хотя, если бы она сама садом занималась, это был бы не обычный английский садик с разнотравьем, а миниатюрный Версальский парк. Точно Вам говорю.

Буду очень ждать писем от всех моих бывших друзей. Хотелось бы послушать, как они там устроились в новой жизни. Особенно жду вестей от Шарлотты. Она ведь аж за океан отправилась. Вот сорвиголова! Ну да дай бог ей удачи.

Я уже просто так пишу Вам, уважаемый доктор Джекил. Думаю, вдруг все-таки мои письма попадут к Вам. Тогда Вы мне, очень надеюсь, ответите.

Ну, пойду мыть прихожую и холл. Опять мистер Хайд грязи в дом нанес. Но я уже ничего и не говорю – знаю, что кроме злости и раздражения, это ничего не вызовет.

Всего доброго Вам, доктор Джекил!

Искренне Ваша,

Эльза»

«Дорогой доктор Джекил!

Сегодня разбирала и запирала комнаты нашего бывшего дворецкого, мистера Соло. И тоже грусть меня охватила. Какой умный, интеллигентный и начитанный был мужчина! Кое-какие книги он все же вынужден был оставить. Все увезти было невозможно. Среди них чего только не было! И книги по астрономии, и философии, и миротворчеству, и исторические учебники. А сколько журналов с кроссвордами! Конечно, так это все оставлять нельзя – пылиться будет, а с книг пыль убирать очень сложно. Да и я от этой книжной пыли как начну чихать – уже не остановлюсь.

Пару книг из библиотеки мистера Соло я все же себе прибрала – одну книгу по искусству эпохи Возрождения, а вторую – по кухням различных стран мира. Может, на досуге попробую начать готовить. В этом деле, конечно, Шарлотте нет равных. У нее все вкусно. И пироги она печь умела (особенно хорошо у нее получался восточный пирог с орехами), и блюда из птицы готовила ароматные, и с морепродуктами обращаться умела. Я-то нынче мистеру Хайду совсем просто готовлю – мясо тушеное с картошкой да хлеб. Супы иногда варю. Он в еде не разбирается – ему что ни поставь на стол – все съест, не поблагодарит. Я и не стараюсь. Вот для Вас, доктор Джекил, я бы постаралась. Вы всегда были большим ценителем хорошей еды, да и за благодарностью в карман не лезли. Готовить Вам, как говорила Шарлотта, было одно удовольствие.

Надеюсь, что мистер Соло зайдет когда-нибудь за оставшимися книгами. Хоть поболтаю с ним о том о сем. Он всегда рассказывал нам что-нибудь захватывающее. То про будущее, то про вселенную, то про параллельные миры. Мне его не хватает. Он хоть, как мне казалось, слегка с приветом был, но без него жизнь стала какая-то плоская.

До свидания, доктор Джекил!

Всех Вам благ!

Эльза»

«Мне кажется, что своим запутанным и порочным умом мистер Хайд понимает, что я – единственная оставшаяся прислуга. И если я уйду – поместье совсем опустеет. Его, конечно, устраивает, что ему готовят, стелют постель и меняют белье, закупают провизию и питье. Он со мной молчалив. И, по-моему, это наивысшая степень вежливости, на которую он способен.

Последнее время я стала замечать, что во мне что-то поднимается, какой-то протест. И этот протест, Вы уж извините, доктор Джекил, не только к мистеру Хайду за его несносное поведение и отношение к людям, но и к Вам. Это Вы впустили подобного человека и в свою, и в нашу жизнь. Уж не знаю, зачем он Вам понадобился, но натерпелись от него в большей степени мы, обитатели Вашего поместья. А теперь уже только я молча страдаю. А Вам как будто и дела нет!

Как же так?

Я всегда была благочестивой барышней, милосердной и набожной. Но сейчас как будто во мне поднимает голову кто-то другой. Злой, оскорбленный и бескомпромиссный.

Этот другой хладнокровен и безэмоционален, в отличие от меня прежней.

Что меня пугает, так это мысли, которые стали периодически проскальзывать у меня в голове. Мне даже самой себе страшно признаться, что это за мысли. Но о них я бы точно не смогла рассказать своему духовному наставнику.

Недавно я проходила по поместью вечером и тушила свечи в гостиной и в коридоре. Холодно, пусто, серо. И вдруг я увидела свое отражение. Помните, в холле висит старинное зеркало, которое Вам еще от Вашей прабабушки графини досталось?

Так вот то, что я увидела в этом зеркале, меня очень испугало – я даже за сердце схватилась. Это было отражение не женщины, но медузы-горгоны. В лице была ярость и воинственность, а волосы, казалось, шевелились от злости. Неужели это была я? Неужели это то же создание, которое ставит свечи в церкви под иконами за ушедших и за здравствующих и молится о них, и просит Всевышнего, чтобы у них все было хорошо и здесь, и там?

Нет, это было что-то другое. Такого я раньше не видела.

Возвращайтесь, дорогой доктор Джекил! Спасите мою душу от греха – еще не поздно!

Я не хочу превращаться в то дьявольское создание, которое я увидела в отражении.

Я не хочу быть на службе у зла.

Искренне Ваша,

Эльза»

«Направляю Вам счета за полгода. Можете ознакомиться. Если есть вопросы, пишите.

Эльза»

«Ну что ж, доктор Джекил. Как вам там вдали от дома, ничего?

Ну и у нас ничего. Ничего хорошего. А на плохое я уже и не обращаю внимания. Плохое стало нормой в вашем доме.

Я стала чаще уходить подальше, чтобы почувствовать себя живой. Сначала я ходила только в церковь. Меня это утешало, но ненадолго. В аккурат до того момента, как я снова сталкивалась с Хайдом. В эти минуты вся христианская милостивость, жертвенность и смиренность с меня сходила. И вместо этого во мне поднималась холодная толстая гранитная стена. Я прямо чувствовала, как она росла во мне. Я последнее время стала крепче, толще, поправилась и раздалась в плечах. Но так мне стало проще выносить общение с мистером Хайдом. Или даже не знаю, как это взаимодействие вообще можно назвать.

Теперь я стала чаще общаться с людьми за пределами поместья. Познакомилась и подружилась с владелицей магазина шоколадных изделий мадам Матильдой. Этот магазин всегда был значимым местом в нашем городе. Только раньше я его как-то обходила стороной, не было у меня нужды туда заходить.

Впервые я оказалась у него вскоре после отъезда Шарлотты. Я долго стояла и рассматривала конфеты через стекло витрины. И что-то было в них такое очень заманчивое – и разнообразие форм и вкусов, и волнующий, манящий аромат, в котором переплеталось обещание удовольствия с заботой откуда-то из детства, и что-то было в них как будто запретное. Вот это запретное в результате и заставило меня переступить порог этого магазина.

Мадам Матильда, скажу я вам, сразу произвела на меня впечатление женщины нетривиальной. Она похожа на какого-то сказочного персонажа, но никак не могу вспомнить какого. Все время перебираю в голове все сказки – и про Спящую Красавицу, и про Белоснежку, и про Златовласку – все рядом крутится, а до меня не доходит. Вроде есть она в тех сказках, но вот только кто?

Ее густые вьющиеся черные волосы меня завораживают. А сама она вызывает у меня безграничное доверие. Глядя на нее, я чувствую – эта женщина точно знает, куда идет и что делает. Особенно мне нравится, когда она смеется. Она слегка закидывает голову назад, и есть ощущение, что она поднимается над всем и вся.

Когда я пришла к ней в лавку первый раз, она, как ни странно, не сказала мне ничего. Ни „здрасьте“, ни „добро пожаловать“, чем меня слегка обескуражила. Но ее внимательный взгляд был целиком сосредоточен на мне. У меня возникло чувство, что мы с ней разговариваем, но внутри себя. Я так общаться все же не привыкла. Поэтому заговорила первая.

И поздоровалась, и представилась. Хозяйка представиться не сочла нужным, видимо, понадеялась на мой интеллект, что раз я зашла в шоколадную лавку под названием „У Матильды“, значит, передо мной не кто иной, как сама Матильда.

Но зато она мне немного улыбнулась и глазами дала понять, что вся внимание. Мне почему-то захотелось поговорить с ней о большем, чем о конфетах. Я постояла-постояла да и расплакалась. Вот стыдоба-то! Вот так при постороннем человеке распуститься. Я старалась поскорее собраться и взять себя в руки. Я подумала, что хозяйка, наверное, стоит сейчас за прилавком и недоумевает – зашла тут какая-то незнакомая женщина и давай реветь! Но когда я сквозь слезы посмотрела на Матильду, то увидела внимательный взгляд, полный заботы. И разревелась еще больше. Ведь обо мне очень давно никто не заботился. Как вы знаете, я сирота, матери с отцом у меня давно уже нет. Все мои друзья из поместья – с ними мы жили как одна большая семья, в которой все бывает, и хорошее, и плохое, – разбежались от мистера Хайда. Вас нет. Ну, а мистер Хайд… вы, наверное, уже поняли, что он начисто лишен такой субстанции в организме, как сопереживание.

Матильда вышла из-за прилавка, повесила на дверь табличку „Закрыто на час“, усадила меня на скамью для тех, кто ждет свою очередь или пьет горячий шоколад, и сама присела рядом.

Я уж не знаю, что на меня нашло, но я как стала ей душу изливать, думала, что затоплю слезами весь ее маленький магазинчик. И про мать с отцом отчего-то стала ей рассказывать, и как скучаю я по ним, и как никого у меня нет…

Я и не заметила, что час прошел. Слезы мои подсохли, дыхание выровнялось, на душе полегчало. Появилось что-то очень важное – чувство, что я не одна. И что кому-то до меня и моих бед есть дело.

Я купила у Матильды кулек конфет и, повеселев, отправилась обратно в поместье.

И с тех пор, как становится для меня присутствие мистера Хайда совершенно невыносимо, я сразу к своему кулечку конфет – мне они помогают убрать ту горечь, с которой я живу последнее время.

К Матильде я стала заходить теперь каждую неделю. Часто мы с ней подолгу сидим, и она слушает мои жалобы на жизнь. Иногда я просто забегаю к ней за кульком шоколадных конфет и бегу по делам дальше. Да, представьте себе, у меня теперь появились дела помимо работы в вашем поместье. Я стала чаще ходить на прогулки, стала больше читать, а главное – стала больше общаться с другими людьми.

И это разнообразие делает мою жизнь в поместье хоть сколько-нибудь выносимой.

Я, кстати, требую повышения зарплаты. Я тяну все поместье на себе и еще терплю вашего гостя, от которого все люди разбегаются. Мне нужны деньги на то, чтобы больше баловать и радовать себя. А то ведь ни от кого не дождешься…

Ну, всех благ.

Эльза»

«Я теперь окончательно поняла для себя, что нахожусь в поместье только из-за работы. И из-за денег, которые за нее получаю.

Не могу понять, что останавливает меня от поисков новой должности. Думаю, я ее найду. Думаю, что с моей способностью управлять в одиночку целым поместьем, я – ценный сотрудник.

Иногда, когда я встречаю на прогулке тех господ, которые давным-давно звали меня к себе на работу, я вижу, что стоит мне лишь сказать, и они будут и сейчас рады сделать мне предложение.

Но что-то останавливает меня. Что-то совсем глубоко внутри меня говорит: „Постой!“ Я не верю в возможность того, что Хайд может измениться. И я не очень-то верю в вас, доктор Джекил. Видать, вы – слабак, раз понадобился вам такой монстр, как мистер Хайд. И вы им теперь людей пугаете – и далеких, и близких – всех без разбору.

Но как будто видела я раньше среди ваших близких друзей еще кого-то. Вот только никак не вспомню его имя. Помню, что были вы когда-то с этим господином хорошими друзьями. Еще помню, он был прост в общении. Говорил то, что думал. И как-то хорошо у него это получалось. Без обид. Очень честно. Он дружить умел. И всегда, когда он в гости к вам приходил, мы все очень радовались. И чувствовали себя на своих местах. Чувствовали, что у нас у всех есть хорошее, светлое будущее. Классный человек был, а как музицировал – заслушаешься! Все, что он делал – делал с удовольствием и от души. Вот бы мне раздобыть адрес этого вашего старого друга! Нажалуюсь ему на вас и вашего приятеля Хайда, не постесняюсь! Может, хоть он окажет на вас благотворное влияние.

Эльза»

«Хайд уже достал!

Сегодня была у Матильды и даже сломала у нее в магазинчике от злости стул!

Она, как ни странно, не растерялась, не рассердилась, а молча унесла его и потом на его место поставила такой же новый. Как будто у нее этих стульев там много и их все время ломают. Ну да ладно. Стул я сломала, потому что рассказывала ей про Хайда. И про то, как он бесцеремонно обошелся со всеми моими друзьями в поместье, особенно с Шарлоттой. На Шарлотте меня и переклинило! Я-то считала ее всегда вертихвосткой и натурой не слишком ответственной, как перед другими, так и перед собой. А тут я вдруг поняла, как дорога мне была эта девушка. Со всеми ее чертями в глазах и в голове, ведь она являла собой, по сути, то, что и есть женщина – кокетливая, переменчивая, легкомысленная. А я без нее – толстая, угрюмая, сосредоточенная тетка с гранитной плитой внутри! Вот что сделало со мной общение с мистером Хайдом! Почти что убило вокруг меня все живое! Вот тут мне и попался под руку стул.

Я поняла, что моя вера не поможет мне справиться с этой проблемой под названием „Хайд“. Я могу, конечно, попытаться по-христиански простить его, в надежде на спасение его души. Но тогда я предам другую душу – Шарлотту. Тогда я обесценю ее и ее душевную боль. Тогда я предам мамашу Андервуд вместе с ее мужем-садовником Лу. Я дам мамаше понять, что и ее присутствие в моей жизни со всей ее опрятностью, домовитостью и заботой ничего для меня особенного не значили. Тогда я предам мистера Соло, который был очень умным и так всегда стремился к знаниям о неизведанном. Тогда я приму высказывание Хайда, что мистер Соло – осел, витающий в облаках. Тогда я предам себя, согласившись со своей ролью домашней прислуги и недалекого ума женщины.

Нет, вера не поможет мне найти мир с самой собой.

Единственное, что может помочь – это подняться над этой ситуацией хохочущей ведьмой! Ведьмой, которой не страшен ни черт, ни дьявол, ни мистер Хайд. Ведьмой, которая взлетит над дымящимся котлом в окружении себе подобных ведьм.

Только так!

Прощайте, доктор Джекил. Уже никогда не буду я прежней!

Эльза»

«Сегодня Матильда пообещала познакомить меня со своими подругами. Я и не знала, что у нее там, оказывается, целое сообщество владелиц шоколадных лавок. Где-то в одном месте этот шоколад делают, а женщины – владелицы магазинчиков – его закупают в ассортименте для каждой лавки и продают. Наборы у всех похожие, но все же немного разные. Есть из чего выбрать.

Раз в месяц они собираются в помещении за магазинчиком Матильды и обсуждают, как у кого идут дела. Вот на такую встречу я и была приглашена. Комната за лавкой была необычным помещением. Я-то думала, что это склад, а это оказалась приятная гостиная с позолоченными, приглушенно горящими канделябрами на стенах. Под ногами – мягкий ковер с восточными узорами. Хороший ковер, дорогой, наверное. Стены украшены средневековыми гобеленами со сценами охоты. Посередине гостиной кругом стоят бархатные стулья. Бархат, которым они обиты, – кроваво-красный. В углу расположен красивый, прямо королевский, старинный буфет. Его высоченные стеклянные створки смотрят на тебя, как глаза прошедших эпох, и в них бликами отражается вся комната. Каркас буфета весь резной, украшенный фруктами и лозами. А на передних нижних створках – вырезанные из дерева рельефы Наполеона и Жозефины. Жозефина смотрит на Наполеона как бы с вызовом: „Ну, меня-то ты не завоюешь! Я-то тебе не по зубам!“ А Наполеон поглядывает на нее с надменным выражением: „Ну-ну, посмотрим, кто кого!“ И оба как живые: куда ни отойдешь – всюду смотрят на тебя. Прямо мурашки по телу…

Когда все расселись, Матильда представила меня остальным. Мне показалось, им было любопытно, с чем я пришла. Поговорили о том о сем, как у кого идут дела, и что нынче предпочитают клиенты. Конфеты с какими начинками лучше продаются, и что особенного приготовить к грядущему празднику в конце октября.

Потом разговоры постепенно затихли, и женщины переключили внимание на меня. Я сидела, вцепившись в бархатный стул, и чувствовала сильное напряжение. Что, если я откроюсь им сейчас, а они равнодушно к этому отнесутся? Что, если им и дела-то никакого до моих проблем нет, своих хватает?

Ну ладно, решила я, раз сюда пришла, надо попробовать. И я потихоньку рассказала им мою историю – о том, как была у меня дружная семья, и как все разбежались, о Шарлотте и, конечно, о своем одиночестве и опустошенности.

Когда я об этом рассказывала, то боялась поднять глаза. Боялась увидеть осуждение, непонимание, холодность и равнодушие. Ну, это все то, к чему я привыкла, общаясь с Хайдом.

А когда я подняла глаза, то так и охнула от удивления – равнодушия и холодности и не было вовсе, зато все женщины успели облачиться в высокие остроконечные черные шляпы.

И тут я поняла, что все они – ведьмы! Я почувствовала одновременно и ужас перед неизведанным, и какое-то живое возбуждение.

– Вот сволочь! – бесцеремонно прокомментировала мой рассказ о Хайде симпатичная белокурая ведьма лет пятидесяти, крутя в руках какой-то острый предмет вроде вязальной спицы.

– Конечно, сволочь! – подхватила молоденькая высокая стройная ведьма с длинными шоколадными кудрями и плеткой в изящных руках.

– Таких, как он, только зельем опоить и в какую-нибудь нечисть превратить! В змею или в летучую мышь! – коварно улыбаясь и поблескивая глазенками, черными как ночь, предложила самая миниатюрная ведьмочка и закинула ногу на ногу. „Надо же, – подумала я, – шляпа-то у нее какая роскошная – из черного и пурпурного бархата. Наверное, она эту шляпу чем-то особенным заслужила. Может, колдовать умеет круче всех“.

– А ты сама что хотела бы для своего обидчика? – спросила красивая ведьма средних лет с кошачьими глазами и мягкими каштановыми волосами.

И тут я потерялась. Я никак не могла договориться сама с собой, какого наказания я бы хотела для Хайда. Одна сторона моя, христианская, наверное, говорила, что надо простить и отпустить. Но была и другая сторона во мне, которая звучала все громче и громче: „Я ХОЧУ РАСПЛАТЫ!!!“

– А как может выглядеть твоя расплата? – спросила та же кошачье-каштановая ведьма, подслушав мои мысли. И я подумала, что она у них самая взвешенная, с плеча не рубит.

В голове моей и в груди все завертелось и заплясало. На улице поднялся сильный ветер, и деревья с оставшимися алыми листьями начали барабанить ветками в окно. Я почувствовала себя одной из этих женщин. Я почувствовала себя ведьмой.

– Я хочу, чтобы он предстал передо мной здесь, сидя на стуле и связанный! Чтобы веревки были прочные, и он не мог двинуться! Я хочу, чтобы он ощутил ужас того, когда ты находишься во власти человека с агрессивными намерениями! Я хочу, чтобы он испугался меня и того, что я могу с ним сделать! Чтобы испугался до дрожи, до онемения конечностей! Вот что я хочу! А там уж я посмотрю, что мне с ним сделать…

– Ну что ж, вполне разумное желание! – спокойно произнесла молодая рыжеволосая ведьма с длиннющими роскошными ногами, которые она лениво вытянула вперед и сложила русалочьим хвостом, как бы на всеобщее обозрение. Шляпа на ее голове почему-то слегка напоминала пиратскую треуголку. Мне даже на секунду показалось, что я вдыхаю запах моря и слышу крики чаек.

– Будь по-твоему, – сказала каштаново-кошачья ведьма. – Мы своих сестер в обиду не даем. Подумает теперь десять раз наперед, прежде чем кого-то обидеть!

Ведьмы сели в круг поплотнее и начали произносить какую-то мантру, или заклинание. Когда гул их голосов начал звучать, как набат, время и пространство исказились, комната растворилась, и мы все будто зависли в воздухе. Я боялась пошевелиться и выпасть из этого круга. Потом все закрутилось, как осенний торнадо в Центральной Америке.

И мы понеслись быстро-быстро и высоко над землей. Мне кажется, я потеряла сознание в этот момент.

Наконец все закончилось, успокоилось, и я открыла глаза. Мы все снова находились в гостиной позади лавки Матильды, только теперь стулья куда-то подевались. Мы стояли в кругу, держась за руки. Посредине стоял ведьминский дымящийся котел, и появился мистер Хайд, крепко привязанный к стулу.

Что было дальше, доктор Джекил, я писать вам не буду. Это не для ваших нежных ушей. Пошла в ход и плетка, и спица, и зелье из котла. И я, глядя на это мракобесие, поймала себя на том, что получаю какое-то недоброе удовлетворение от наблюдения за этим процессом.

В какой-то момент мне показалось, что Хайду достаточно. Я продвинулась между ведьмами, плотно окружившими его, и, разомкнув их дышащее чем-то ужасающим и одновременно возбуждающим кольцо, сказала:

– Довольно, расступитесь!

Я взяла роскошную шляпу у миниатюрной черноглазой ведьмы и надела на голову. Потом позаимствовала плетку из рук молоденькой высокой ведьмы и приблизилась к Хайду. Приблизилась так, как никогда. Ощутила его звериный запах и увидела нечеловеческий блеск в глазах. Я почувствовала его ужас от полной потери контроля и беспомощности. Я упивалась его страхом передо мной.

Я поднялась над ним, оторвавшись от земли, захохотала, откинув голову назад, и прогремела таким голосом, от которого затряслись стены:

– Никогда, никогда, слышишь, ты не посмеешь поднять руку на беззащитных!!! А если вдруг поднимешь, то получишь от меня по рукам с такой силой, что больше они тебе не пригодятся! И не только по рукам! Понял?!

Хайд сошел с лица, побелел. Мне показалось, он умер внутри в этот момент, как что-то умерло в Шарлотте, когда он ее ударил. Его прошиб холодный пот, глаза сменили выражение. Дьявольский человеконенавистнический блеск погас. И он, обессилев, уронил голову на грудь.

Я подумала, что ему конец, опустилась на землю, сняла шляпу маленькой ведьмы и выпустила из рук плетку. Подошла к Хайду и поднесла ладонь к его белому лбу, на котором выступили капли пота.

Он еле-еле пошевелился. Потихоньку приподнял от груди косматую голову. А когда поднял, все ведьмы, и я в том числе, ахнули.

Перед нами сидели Вы, доктор Джекил! Вы! Вы были бледны и слабы. Вы с недоумением смотрели вокруг себя. Вы не могли понять, что происходит и почему вы связаны. Вы посмотрели на меня своими красивыми честными глазами и как будто воззвали о помощи. Я бросилась к Вам и, уж простите, не сдержалась и обняла Вас. Так Вы, прижатый к моей груди, и лишились чувств.

Ну а дальше уже Вы очнулись дома в своей кровати. Я ухаживаю за Вами. Кладу компрессы на Ваш высокий красивый бледный лоб, поправляю Вам подушки, пою Вас чаем, когда Вы изредка просыпаетесь. Это засилье мистера Хайда, похоже, полностью обескровило Вас. Но я не теряю надежды, что Вы вскоре придете в себя и вспомните, кто Вы такой. И будете заново учиться жить уже без мистера Хайда.

Я люблю Вас, доктор Джекил.

Искренне Ваша,

Эльза»

Доктор Андреас Колхидикас направлялся уверенной походкой на утренний обход. Он и представления не имел, какие невероятные сюрпризы готовил ему грядущий день, хотя повидал на своем веку немало. Как водится, справа и слева, пытаясь одновременно не отставать, но и не путаться под ногами, нервно передвигались его ассистенты – Константинос и Рита. Парень был недалекого ума, вел себя придурковато и, похоже, путал больницу с цирком, где ему было бы самое место. Но, на горе доктора Андреаса, юноша приходился племянником гендиректору. Рита отличалась покладистым характером и внимательностью. Доктору Андреасу было легко с ней работать – она понимала его с полуслова и набиралась необходимого опыта, не отвлекая его от работы, просто сосредоточенно за всем наблюдая. Только вот не была она правильным материалом для врача, по мнению доктора Андреаса – ну не была и все тут.

Работа заведующего инфекционным отделением в дорогой частной клинике на острове К досталась доктору Андреасу непросто. Претендентов было очень много. Но доктор Андреас шел по жизни напролом, как крейсер, сметая на пути все препятствия своей широкой, по-гречески мохнатой грудью. Он был крепок и силен, прекрасный врач и сложный человек, который, глядя в зеркало, мечтал лишь об одном – чтобы лишние десять килограммов веса превратились в дополнительные десять сантиметров роста.

Деперсонализация медицины шла в будущее семимильными шагами – врачи перестали подходить к больным, беседовать с ними, делать прогнозы о ходе болезни и говорить пару-тройку ободряющих слов… Теперь в этом не было необходимости – врач мог спокойно наблюдать все параметры жизнедеятельности пациента через приборы и камеры, установленные в палатах, из своего кабинета и даже находясь в другом здании. Потребности и желания навещать пациентов у врачей и менеджеров клиник, конечно же, не было, но у самих пациентов потребность увидеть лечащего врача и спросить, как идут его дела, никуда не делась. Если для первых это была дополнительная нагрузка, которая отнимала много времени и нервов (особенно если учесть, что не все пациенты отличались ангельским характером, и врачам зачастую приходилось быть не только врачами, но и психотерапевтами), то для вторых такое общение зачастую было жизненно важным.

Доктор Андреас был ретроградом и от общения с пациентами не отказывался. Более того, со многими из них по выздоровлении оставался в дружеских отношениях. Делал это он по двум причинам: первая – в целом он был неравнодушный человек; вторая, чуть более для него важная, – он понимал, что пациенты больницы – люди из богатого сословия, и дружба с ними может оказаться полезной.

Мысленно он присваивал каждой палате цвет, в зависимости от самочувствия и приятности находящегося в ней пациента. Например, в «темно-фиолетовой» палате лежала грузная пожилая женщина с полным набором хронических заболеваний и статусом «тяжелая». Характер женщины соответствовал статусу здоровья. Медперсонал постоянно вызывался красной кнопкой над кроватью и получал за что-нибудь взбучку.

В «красной» палате лежал большой начальник, руководитель банка. Среди его несомненных заслуг было наведение порядка во всех отделениях подведомственной ему организации и выведение ее на новый уровень с оптимистическим прогнозом. «Красный» так увлекся наведением порядка, что по инерции пытался наводить его везде, в том числе и в отделении доктора Андреаса. Чему пришлось вежливо, но твердо поставить знак «стоп». К «красному» часто приезжала жена, и тогда для Андреаса палата становилась «розово-зеленая».

«Синяя» палата была печальной – Андреас знал, что прогноз пациента, находящегося на аппаратах искусственного поддержания жизни, неутешителен. И вскоре ему предстоит невеселый разговор с родственниками.

Еще были палаты, которым доктор Андреас цвета не присваивал, потому что там лежали по несколько пациентов. Но он беседовал с каждым из них.

Необычное поведение старухи из «фиолетовой» было первым, что удивило сегодня доктора. Она впервые за неделю села в кровати и довольно живо водила глазами по палате. При этом жизненные показатели на мониторе говорили о том, что выглядеть и вести себя она должна была совсем по-другому. Сатурация была низкая даже с кислородным баллоном, давление высокое, впрочем, как и температура… Пульс тоже говорил о том, что болезнь чувствует себя на коне.

Еще больше доктор удивился, когда на вопрос о самочувствии старуха ответила бодрым голосом без придыхания, что оно вполне удовлетворительно.

Еле-еле удалось с помощью санитаров уложить женщину лицом вниз – так лучше работали легкие. Но сопротивление пришлось преодолеть недюжинное. «Не должно быть у нее столько сил в таком состоянии», – думал про себя Андреас, выходя из палаты. На всякий случай он велел Константиносу зайти к старухе через полчаса, затем через час. Рита что-то записывала; она отметила про себя удивление доктора, но понимала, что расспрашивать его об этом феномене пока не стоит. Вот придет доктор к умозаключению – и сам все расскажет.

Пациенты из общих палат тоже вели себя необычно. Лежачий больной с почти неходячими варикозными ногами встал и вместе с капельницей пытался уйти из палаты; еще вполне себе молодая и крепкая женщина, сраженная тяжелой инфекцией, вдруг забыла, почему она находится в больнице, и начала требовать, чтобы ее отпустили домой… хотя до этого ни признаков эмоциональной лабильности, ни слабоумия не подавала. Еще одна женщина в возрасте почти впала в забытье. И ни у кого из пациентов показатели на мониторе не соответствовали их поведению!

«Магнитные бури, что ли?» – спрашивал сам себя Андреас, с трудом веря своим глазам.

Поведение большого начальника из «красной» палаты озадачило Андреаса не меньше остальных. Тот был в полном унынии, несмотря на вполне приличные дневные показатели. Смотрел на доктора большими печальными глазами, полными безнадеги и тоски. С этим пациентом пришлось потрудиться немало, а сколько работы еще предстояло! В голове Андреаса мелькали заключения, которые он должен был ежедневно оформлять в небольшие отчеты по состоянию больного. Эти отчеты направлялись руководству клиники. Вот уже не первый раз в отчете будет написано «крайне резистентен к лечению».

Рита украдкой рассматривала мужчину, полусидящего перед ними в кровати. Его красивые руки, лежащие поверх одеяла, особенно привлекали ее внимание. Эти руки рассказывали ей о своем владельце целую историю. Что он был красив и умен, породист и редок, благороден и прямолинеен. «И не встретишь уже таких в наше время! – думала про себя Рита. – Прям сказочный принц». Только принц что-то больше смахивал на сильно заколдованного злой волшебницей, заклятия которой он самостоятельно снять не мог. И действительно, вот уже две недели Андреас вкачивал в него лучшие лекарства, которые давно должны были подействовать, но вопреки всему, не помогали. Состояние здоровья колебалось между «тяжелым» и «средней паршивости». И, хотя сегодня показатели были получше, почему-то им трудно было верить. Ведь их владелец выглядел и чувствовал себя очень плохо. Рита заметила, что сегодня «принц» даже внешне постарел.

«Какая-то внутренняя борьба идет у него внутри. С самим собой. Как будто она отбирает всю витальность, так необходимую для победы над болезнью», – промелькнуло у нее. Рита удивилась себе, как глубоко нырнули ее мысли по поводу этого пациента. Почему-то ей очень хотелось, чтобы он победил болезнь, а заодно и всех тех внутренних демонов, которые отбирали его силы.

– Рита, попросите медсестру проверить датчики и продублировать все показатели на другом аппарате, – голос доктора Андреаса резко вернул Риту в реальность. Она быстро кивнула.

– Как самочувствие, голубчик? – спросил Андреас с определенной долей участия и настороженности в голосе.

– Не могу сказать, что здорово, – получил он в ответ.

Трудно было понять, что пытался транслировать пациент – то ли чувство вины за то, что не все у него здорово, то ли претензию к Андреасу за это свое состояние.

– Вы молодец! – подбодрил его Андреас. – Дышите, дышите и еще раз дышите – это сейчас ваша основная работа! Рита, начинайте с ним понемногу физиотерапию – следите за температурой и начинайте, – закончил Андреас свой визит к «красному» и под взглядом печальных глаз пациента удалился из палаты.

Рита снова кивнула и поспешила за руководителем.

Вечером на координационном совете клиники Андреас находился под прицельным огнем начальства.

– Нам уже пять раз на этой неделе акционер его банка звонил, о состоянии спрашивал! Почему оно не улучшается, я вас спрашиваю? – громогласно вопрошал главврач.

– Я тоже звонки получал и настоятельные просьбы отнестись к этому пациенту с особым вниманием, – вторил ему гендиректор клиники.

– Господа, давайте повернем эту ситуацию по-другому, – холодно-спокойно держал ответ Андреас. – Они должны быть благодарны нам за все, что мы делаем! Неизвестно, что бы было с этим пациентом в любой другой клинике. С его-то резистентностью к лечению. Пусть наберутся терпения и ждут. Мы тут не с ОРВИ дело имеем.

Все друг друга услышали и на том разошлись – гендиректор с главврачом лишний раз убедились, что Андреас не мальчик на побегушках и свое дело знает и делает. А Андреас понял, что если в ближайшее время «красный» не покажет положительную динамику, то давление усилится многократно.

Рита наблюдала через камеру, как к «красному» приехала жена. Приятная женщина – она сразу ей понравилась. Со всеми в больнице была мила и вежлива, пыталась помогать, привозила медсестрам в подарок шоколад, а Андреасу – дорогой коньяк. Вокруг мужа она двигалась как будто по воздуху – бесшумно, стараясь никак не задеть все многочисленные провода, которыми тот был подключен к мониторам. Видно было, что ей приятно находиться рядом с мужем, заботиться о нем. Она помогала ему то побриться, то переодеться. Когда она аккуратно водила бритвой по его щекам, их глаза встречались. Его – карие, большие, красивые, печальные, умные… Ее – живые, с искорками, серо-голубые, с необычным, слегка раскосым разрезом. Такое тепло между ними, думала Рита, здесь, в больнице, в палате интенсивной терапии… и все равно оно есть, не смято ни страхом, ни страданием.

Было заметно, что жена очень переживает за своего «красного».

И за что-то еще…

– Очень просят встречи с вами именно сегодня! – настырно тараторил Константинос в ухо доктору Андреасу, который пытался скрыться на время в своем кабинете (в том числе и от Константиноса), чтобы проанализировать в тишине и спокойствии аномальное поведение пациентов. – Уже и гендиректору телефон оборвали! Но он их к вам хочет отослать. Если дадите «добро» – и он тогда тоже не против.

Привычку гендиректора перекладывать ответственность на других Андреас знал хорошо. Тот был хороший менеджер, но свое медицинское образование, в отличие от Андреаса, получал не в Оксфорде… совсем не в Оксфорде. Все, что касалось взаимодействия с внешними организациями, финансового планирования, продвижения рейтингов клиники, гендиректор делал безупречно. Но все решения по медицинской части предпочитал принимать совместно с Андреасом или главврачом. Андреас был не против, подыгрывал иногда начальнику, теша его самомнение как отличного управленца. Но внутри себя радовался своей незаменимости.

«„Виртуэлитет“… „Виртуэлитет“. Кажется, я о них слышал», – вспомнил Андреас название компании, всю последнюю неделю просящей о встрече с ним. Пришлось сходить в интернет за уточнением: австрийская компания по разработке виртуальной реальности. Есть филиал на острове К. «Австрийское – значит отличное!» – этот штамп уже основательно засел в голове Андреаса. Весь его предыдущий опыт взаимодействия с австрийцами по любым вопросам заканчивался одинаково – удовлетворением от их основательности и качества. Будь то новое медицинское оборудование или лекарства – все было безупречно и выдавало именно тот результат, который был обещан.

Однако в данном случае Андреас, сам не понимая почему, напрягся. Компания занималась разработкой виртуальной реальности, к которой Андреас относился с опаской и недоверием. А глубоко про себя считал, в принципе, всех людей, предпочитающих виртуальную реальность обыденной, законченными бездельниками.

Но, судя по тому, что генеральный их не отправил куда подальше, значит, хочет полюбопытствовать, что же такого они готовы предложить их клинике, ведь одно из ее репутационных преимуществ на рынке – инновации. Но сам боится не разобраться толком, поэтому спихивает встречу с ними на Андреаса.

– Скажи им, пусть приезжают сегодня в три (придется пожертвовать драгоценным обеденным временем, по-другому никак). И пусть имена, фамилии – все пришлют заранее для прохождения проверки безопасности. Не забудь, Константинос, это важно – оформи их.

Система безопасности в клинике по праву считалась совершенной. Связано это было с тем, что лечились здесь очень важные персоны, иногда инкогнито. Поэтому абы кого в клинику не пускали. Все бизнес-встречи проходили по предварительному одобрению не только гендиректора, но и начальника службы безопасности, который «пробивал» гостей через своих коллег «в черном». По той же причине – особой важности – к пациентам, даже в инфекционном отделении, пускали их родственников, хотя ни в одной другой больнице такое было бы невозможно. Доходило иногда, конечно, и до абсурда – когда больному пытались привезти в палату любимого йоркширского терьера для поднятия духа. Или еще был забавный случай с девушками по вызову… тоже для поднятия духа больного. Приходилось и с таким маразмом иметь дело.

Рита записывала данные для доктора Андреаса с нового монитора, установленного «красному» пациенту. И заметила существенную разницу.

«Странно, – подумала Рита. – Наверное, предыдущий барахлит. Нужно сказать старшей медсестре, чтобы связалась с поставщиком и отправила старый аппарат на тестирование».

В окошко монитора Рита увидела, как прощается с «красным» жена и как тихо уходит из палаты. Рите почему-то захотелось проводить по видеокамерам эту женщину до выхода.

Ей было грустно разлучать этих двоих. Уж больно они прикипели друг к другу. Рита представила, как женщина дома одна заваривает чай и ходит по звенящей пустотой квартире. Ей стало не по себе. Эх, грустно и страшно, когда родные люди болеют!

Когда Рита шла учиться на врача, она была уверена, что бòльшая часть ее работы будет заключаться в том, чтобы дарить людям здоровье, продлевать жизнь, делать ее полноценной за счет улучшенного самочувствия. Но на практике оказалось, что жизнь скоротечна. Что люди боятся умирать… очень боятся. Особенно те, кто боялся жить.

Она оказалась не готова, что со смертью ей придется иметь столько же дела, сколько и с жизнью. У Риты была проблема – она погружалась глубоко в переживания пациентов, а для врача это почти что профнепригодность.

– Доктор Шафхаузен, – протянул тонкую холеную руку представитель компании «Виртуэлитет» доктору Андреасу.

Все пошло не так с самого начала. Идиот Константинос, конечно же, забыл предупредить гендиректора о визите сотрудников «Виртуэлитета», поэтому, когда доктор Шафхаузен с коллегой приехали, того не было на месте. В клинику гостей пустили под ответственность доктора Андреаса и под телефонное разрешение от гендиректора, что начальнику безопасности очень не понравилось, так как было серьезным нарушением протокола.

Доктор Андреас сразу почувствовал какую-то неловкость в присутствии гостя. Шафхаузен – утонченный до эксцентричности высокий, худой австриец с острой бородкой. Андреас никак не мог понять, в чей образ тот лучше вписывается – Дон Кихота или Барона Мюнхгаузена. Так или иначе, в этом человеке было что-то сказочно-нереальное, как и в той самой виртуальной реальности, про которую он приехал рассказать. Его ассистент вообще казался человеком из другой эпохи – каким-то маленьким пажом с высоким воротничком-стойкой и в пиджаке, больше смахивающем на камзол. «Паж» держал кейс на манер подноса двумя руками и с удивительной ловкостью извлекал оттуда на поверхность необходимые предметы.

В присутствии Шафхаузена Андреас остро почувствовал все свои недостатки, которые так и не смог в себе до сих пор принять, – низкорослость, полноту, плебейское происхождение. Хотя виду он, конечно, не подал. Пригласил присесть в белоснежные кожаные кресла в своем кабинете. Предложил воды с лимоном, кофе.

Говорили они по-английски. Акцент Шафхаузена был нестабильным – то он практически исчезал, то становился утрированным. «Виртуальная реальность, кажется, уже началась», – пронеслось в голове у Андреаса.

Шафхаузен протянул визитку – доктор, магистр: психология и психотерапия. Андреас держал в руках карточку и перечитывал написанное, пытаясь связать его с виртуальной реальностью. Пока визитка вдруг не растаяла в воздухе. Видимо, и она оказалась виртуальной.

Андреас не вчера родился и понимал, что этот эффектный трюк был сделан с целью произвести на него ошеломляющее впечатление. Но он остался непоколебим.

– Чем могу быть полезен? – спросил он со сдержанной улыбкой, понимая, что, скорее всего, эта история выйдет далеко за рамки его обеденного перерыва. А еще, что с этими фокусниками надо было начальника безопасности на встречу пригласить.

– Что ж, во-первых, филен данк за встречу вам, доктор Андреас! – радостно, почти экзальтированно произнес австриец, почему-то путая порядок слов в предложении: – Мы в нашей компании с большим интересом наблюдаем за внедрением новых технологий в медицину. И ваша клиника входит в десятку самых передовых. Вы посещаете все конференции по инновациям, не жалеете средств на собственные исследования…

Андреас отметил про себя, что в «Виртуэлитете» хорошо осведомлены о положении дел в клинике, даже знают про лабораторию на минус первом этаже!

– …покупаете новейшее дорогостоящее оборудование. Мы решили, вдруг вы заинтересуетесь и нашими разработками, – продолжал тем временем австриец.

– Но разве ваши разработки лежат не в поле компьютерных игр для детей и взрослых? – Андреас откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

– Не совсем, – улыбнулся себе под нос Шафхаузен. – Я – специалист в области человеческой психики и посвятил всю свою жизнь изучению ее работы. Я знаю о ней все.

– Да, это очень интересно, но какое это имеет отношение к нашей больнице? В особенности, к моему инфекционному отделению?

Худощавый радостно потер руки и продолжил заговорщицким тоном:

– У меня есть уникальные исследования, доказывающие, что у человека есть хранилище записей всех без исключения событий в его жизни, – сообщил он. – И мы нашли доступ к этому хранилищу!

– Вы нашли способ беспрепятственно копаться в голове человека? – доктор Андреас вспомнил анекдот знакомого психотерапевта доктора К. из России: «Все болезни от головы. Все. Кроме, пожалуй, сифилиса. Хотя и это тоже. Знал, что нельзя, да не удержался». Он молча смотрел на Шафхаузена, выдерживая паузу.

Шафхаузен тоже выдерживал многозначительную паузу, улыбаясь при этом, как черт.

– Уважаемый коллега, – сказал наконец Андреас. – Я думаю, неразумно будет нам с вами устраивать многочасовую дискуссию о соотношении роли психики и физиологии в человеческой болезни. Но я сразу скажу вам, что категорически не готов отдавать все болезни на откуп психике человека. Хотя бы потому, что болеют и новорожденные дети, у которых и психика-то еще не сформировалась. И еще я не видел ни одного старика, ушедшего из жизни без набора хронических заболеваний. Никогда! Все чем-то болеют, даже самые психически здоровые люди, ведущие активный образ жизни и востребованные обществом.

Доктор Шауфхаузен почему-то еще больше расползся в улыбке и теперь уже напоминал не черта, а аспида, ползущего к Еве с яблоком.

– Да, конечно, мой любезный доктор Колхидикас! Безусловно, безусловно вы правы! Но хранилище, о котором идет речь, вовсе не голова, как принято думать!

Теперь Андреас был действительно заинтригован, а заодно все больше сомневался в здравомыслии самого доктора психиатрии. Тот на мгновение затих, а затем комично поднял вверх указательный палец и сообщил:

– Это наше тело!

Андреас на мгновение застыл в удивлении.

– Тело?

– Да, представьте себе, тело! – и вдруг довольно бесцеремонно продолжил: – Скажите, а есть ли у вас, доктор, какая-либо болезнь или недомогание?

Андреас почувствовал, будто с ним играют, будто его заманивают в ловушку. Но что, собственно, ему было терять? Кабинет его тоже просматривается камерой безопасности. Если что, прибегут к нему на выручку.

– И для чего, собственно, вы этим интересуетесь? – несколько с вызовом спросил он.

– Для демонстрации возможностей нашего изобретения, доктор Андреас! – с достоинством сообщил гость.

Его ассистент в этот момент извлек из кейса ноутбук и головной убор с очками для виртуальной реальности.

– Дорогой мой доктор! Наше тело знает намного больше нашей головы. И оно может поведать нам о происхождении вашей болезни. Так беспокоит ли вас сейчас что-то?

– Вынужден разочаровать вас, доктор Шафхаузен, меня ничего не беспокоит. Я здоров. Более того, недавно проходил диспансеризацию.

– Замечательно, замечательно! – всплеснул руками Шафхаузен. – Но не обижу ли я вас, дорогой коллега, если посмею намекнуть на излишний вес? Вы уж простите мне мою дерзость, но сейчас, пока вы в расцвете сил, это всего лишь лишний вес. Но лет через пять-десять начнется одышка, дадут знать о себе суставы, сосуды и пойдет сбой в пищеварительной системе – вздутия, колиты… – Лицо доктора было совершенно серьезно, без тени прежней неприятной улыбки. Теперь он производил впечатление совершенно серьезного человека и даже нормального.

– И что вы предлагаете сделать с моей полнотой? – холодно спросил Андреас.

– Излечить раз и навсегда! – уверенно предложил ему бестактный австриец.

– Как? Психотерапией? Я и сам понимаю, что где-то переедаю. Но моя работа связана с большой ответственностью и стрессом. Это естественно. Восполняю потраченные за день калории. Хотите посадить меня на жесткую диету? Или провести со мной сеанс психотерапии?

– Нет, – слегка игриво ответил Шафхаузен. – Все, что вы предлагаете – вчерашний день. Я же представляю совершенно новую технологию, которая избавит вас от вредных привычек за один раз!

– Что же это за технология? – удивленно-настороженно спросил Андреас. – Имплантация какого-нибудь датчика в мой мозг?

– Нет, позвольте вам представить нашу разработку, – ассистент раскрыл ноутбук и включил программу. На экране выплыла надпись «Интеллект тела».

– Прошу вас, – протянул он Андреасу головной убор.

Андреас немного поколебался, рассматривая прибор, и, не найдя в нем ничего необычного, надел на голову и глаза. Сначала он ничего не увидел – его глазам предстала кромешная тишина. Но вот в этой тишине прозвучал голос Шафхаузена:

– Подумайте о своей полноте, доктор Андреас. Где вы чувствуете отклик в теле?

Несмотря на необычность вопроса, Андреас четко словил неприятное ощущение в районе диафрагмы.

– Положите руку на то место, где вы почувствовали отклик, – дружелюбно велел Шафхаузен.

Андреас положил руку на солнечное сплетение.

– А теперь, – продолжал австрийский доктор, – посидим в тишине, а вы направьте все свои чувства и мысли в это место.

Андреас попытался сделать то, что велел ему гость.

Сначала он ничего не видел и не ощущал. Были лишь тишина и темнота. Но постепенно место под рукой стало ныть сильнее. Сильнее и сильнее. На глаза навернулись слезы. Он почувствовал себя маленьким… совсем маленьким. В его очках виртуальной реальности появилась люстра на потолке. Старая люстра в родительской квартире еще задолго до ремонта. Постепенно проявился и потолок – белый, но благодаря почтенному возрасту и старинной лепнине – где-то сероватый, где-то с желтизной. Люстра тоже была предметом старины – естественная патина на обильной цветочной вязи из бронзы. И висячий хрусталь, от возраста уже не радовавший глаз блеском. Если бы Андреас был в своем естественном состоянии, он бы подумал о том, что сейчас это даже модно: искусственно состаривать предметы мебели – это придает интерьеру своеобразный шик. Но он был в другом состоянии – состоянии младенца – и просто созерцал то, что можно было увидеть из колыбели. Ему хотелось, чтобы кто-то пришел. Ему хотелось тепла рук матери. Ему хотелось молока, он был голоден. И он заплакал. На его плач никто не откликнулся. Он заплакал сильнее. Этот плач постепенно охватывал его целиком, и его детское тельце сотрясалось. Ощущение было очень неприятное, трудно выносимое. Он был весь охвачен плачем и не мог остановиться, как бы ему этого ни хотелось. Он не мог сам себя успокоить. Нужен был кто-то большой и взрослый, чтобы это сделать. В какой-то момент Андреас вспомнил или почувствовал, что подобная ситуация с ним происходила неоднократно – он плакал, звал, хотел есть… но никто не приходил, не утешал его. Он ощущал полное бессилие и изнеможение. Его плач, наконец, иссякал и превращался в страх брошенности, страх того, что его оставили и… апатию.

Андреас не выдержал – он сорвал с головы прибор и стукнул его об стол. Весь красный, в слезах, с распухшими глазами, он беспомощно пялился на стол с бумагами.

То, что он пережил, было слишком сильным чувством. В груди ныла такая боль, как будто граната разорвалась. Дышать было сложно.

Он почувствовал, что кто-то взял его за руку, поднял глаза и уперся взглядом в какого-то совершенно другого профессора Шафхаузена – доброго, эмпатичного, сопереживающего старика, постигшего все радости и горести жизни на своем веку.

Так они сидели долго. Андреас успокоился и начал потихоньку цепляться за опоры в настоящей реальности, чтобы вновь почувствовать себя сильным взрослым мужчиной, а не беспомощным несчастным младенцем, которого мать в столь нежном возрасте пыталась приучить к режиму, дисциплине и самостоятельности, следуя жесткому расписанию… что ж, приучила… да только какой ценой! Да, он был очень организованным и дисциплинированным, надежным и вездесущим, но за этим стояла не только высокая организация ума, но и тревожно-параноидальная организация нервной системы. С возрастом тревоги и паранойя никуда не уходили, только разрастались. И мучили доктора Андреаса изнутри.

Он пока не мог говорить. И доктор Шафхаузен начал первым. Все, что Андреас видел в шлеме виртуальной реальности, отражалось на экране ноутбука.

Шауфхаузен мог наблюдать все, что происходило в воображении Андреаса. Он посочувствовал пережитому им потрясению. Он поддержал его беспомощность и встал на ее защиту. Признал масштаб невыносимости данного события для совсем маленького ребенка. И спросил, как Андреасу хотелось бы изменить эту ситуацию. Андреас счел этот вопрос странным – ведь совершенно очевидно, что это событие произошло много лет назад и исправить ничего нельзя. Но Шафхаузен настаивал.

– Я бы хотел… – начал Андреас.

Однако австриец приложил указательный палец к губам и попросил Андреаса снова надеть виртуальный шлем. Андреас послушался, хотя и неохотно – не испытывал к шлему никаких теплых чувств.

– А теперь снова положите руку на то место, где она лежала в прошлый раз, и попробуйте представить себе, какая реальность была бы лучше для вашего маленького Андреаса? Что бы ему хотелось?

И Андреас увидел другую картину – столь желанное ему лицо мамы склоняется над колыбелью, улыбается ему, он чувствует ее запах и чувствует ее руки. Они поднимают его из колыбели и прижимают к груди. Ему тепло, хорошо, он чувствует себя любимым и нужным маме так же, как мама нужна ему. Андреас счастлив. Он совсем расслабляется. Он никогда не чувствовал себя столь расслабленным. Он мирно засыпает.

Проснулся доктор Андреас, когда уже вечерело и косые солнечные лучи ненавязчиво пробивались через жалюзи, образуя на полу полосатый узор под наклоном. Он с удивлением открыл глаза и сначала даже не понял, где он. Как долго он проспал и почему его никто не разбудил? Как могло произойти так, что в течение аж трех часов он никому в больнице не понадобился? Доктор потянулся, встал со своего эргономично безупречного кожаного кресла и вдруг почувствовал себя совершенно отдохнувшим и довольным жизнью. Таким отдохнувшим он не чувствовал себя давно, очень давно. Он был безмерно рад, что никто не потревожил его сон.

Но где же доктор Шафхаузен с ассистентом?

Андреас вышел из кабинета и медленно пошел по коридору. Было ощущение, что он как-то совершенно по-новому видит больницу. Теперь она воспринималась им не как неприступная для посредственных врачей крепость, где каждая палата – как ячейка сейфа и за ее содержимое Андреас отвечает головой. Сейчас он вдруг острее ощутил, что в палатах – живые люди. Со своими горестями и радостями, жизненными путями, простыми и сложными. Ему хотелось заходить во все палаты, приветствовать людей, лежащих в них, говорить с ними. Он был на невероятном подъеме.

– Ушли в 16:00. Я их перехватил на вашем этаже, доктор Андреас. Увидел, что в вашем кабинете эксперименты над вами проводят. Ну, решил подойти, поинтересоваться, все ли ок? – разъяснял Андреасу начальник безопасности Деметрос, который, естественно, должен был хоть что-то знать о случившемся.

– Доктор Шауфхаузен вполне себе приличный. В Австрии даже известный в своих психологических кругах – я о нем справки-то уже навел. Убедил меня, что вам надо отдохнуть, иначе будете себя плохо чувствовать. Вы не волнуйтесь, пульс я вам проверил, – ха, ха! – как-то по-живодерски лукаво произнес Деметрос. – Вот еще, они просили передать вам это, – он протянул Андреасу флэшку в конверте. – На вирусы, кстати, уже проверил. Можете вставлять в рабочий ноутбук.

Деметрос самодовольно улыбнулся. Красивый, высоченный, крепкий в плечах, он был настолько уверен в себе, что мог позволить вести себя панибратски с кем угодно, хоть с президентом вселенной. «Женщины, наверное, от него без ума», – с завистью подумал Андреас и, поблагодарив великана-безопасника, возвратился в свой кабинет.

«Да, по-дурацки как-то получилось, – смутился он. – Неловко прям. Совсем незнакомые люди, а я при них сначала разревелся, как младенец, а потом уснул так же».

Но на удивление, он не почувствовал так свойственных ему ранее угрызений совести. Как будто тот, кто критиковал его внутри в течение всей жизни, так и не вышел из целебного сна и остался там спать дальше.

Смысл предложенной терапии становился все более и более понятен Андреасу. Если даже методика доктора Шауфхаузена и не исцелит пациента на сто процентов, то однозначно приблизит выздоровление, избавит от тяжелых внутренних противоречий, отнимающих силы. Возникло сразу много вопросов. Должен ли Шауфхаузен лично сопровождать каждый сеанс? Если и не он, то кто-то ведь должен?

Этот кто-то должен быть сертифицированный психиатр, психотерапевт или, может быть, просто обученный программе специалист? Какова вероятность того, что дела пойдут не так? Например, пациент переволнуется, и у него случится сердечный приступ, к примеру, или психотический припадок. Тогда напрашивается вопрос о предварительной диагностике. Тогда выходит, что нужен психотерапевт? Какова юридическая сторона вопроса? Должен ли пациент подписать какие-либо бумаги о согласии на проведение с ним подобного опыта?

Все это доктор Колхидикас методично наговорил на диктофон, чтобы отправить Рите с просьбой набрать, но пока не отправлять. Еще предстоит дать какой-то отчет генеральному. И надо было хорошо продумать, что говорить. Подробностями дефицита грудного вскармливания он делиться не собирался.

Ах, да. Также должно быть соглашение с компанией «Виртуэлитет» о конфиденциальности и передаче в собственность пациента всех записей, полученных во время сессии.

Андреас почувствовал недовольство от того, что его личное стало кому-то известно и находится в чьем-то распоряжении. Но тут вспомнил про конверт, переданный ему главой безопасности.

Он достал флэшку, вставил ее в ноутбук и был приятно удивлен аккуратной подборкой записанных на ней файлов: запись сессии доктора Андреаса (20 + 20 минут) – с пометкой «единственная копия»; проект договора между компанией «Виртуэлитет» об экспериментальном применении технологии «Интеллект тела» и их клиникой; список сертифицированных специалистов, прошедших тренинг по работе с программой «Интеллект тела» (Андреас удивился, что в этом списке стоит и его имя); неведомо когда составленное письмо для Андреаса с благодарностью за встречу и сессию, а также предложение обращаться в любое время по любым вопросам и контакты.

Прошла неделя. Изменения, произошедшие с доктором Андреасом, мог не заметить только слепой. Мужчина похудел сразу на пять килограммов, приосанился, перестал выглядеть как шар для боулинга, который катится крепким сгустком напряжения по коридорам больницы, и с пути которого лучше уйти подобру-поздорову.

Он стал чаще заходить в палаты и просто разговаривать с людьми. Он начал видеть в них не только работу.

Вселенная ответила ему взаимностью – работа с пациентами стала приносить больше удовлетворения и меньше нервного напряжения, медсестры и врачи-женщины стали задерживать на нем свои взгляды. И даже безгранично верная жена «красного» одарила его при встрече милой улыбкой, которая была явно не только знаком вежливости.

Неожиданно пришло предложение о работе из другого, более крутого частного госпиталя в горах Швейцарии. Доктор Андреас едва успевал отмечать позитивные перемены в своей жизни.

Единственный, с кем отношения стали более напряженные – это генеральный. Он как-то сразу почувствовал подросший уровень конкурентоспособности Андреаса. Напрягся по поводу его возросшей популярности в больнице среди женщин и пациентов. Очаровывать людей – это был его конек, и делиться своим успехом он ни с кем не желал.

К концу недели на традиционном собрании руководства клиники Андреаса попросили представить отчет о встрече с доктором Шауфхаузеном.

Андреас подготовился. Постарался быть максимально объективным, невзирая на личный опыт, который оказался очень эмоциональным и побуждал Андреаса чуть ли не кричать: «Всем, всем, всем! Рекомендую всем без исключения! Сделайте свою жизнь и жизнь окружающих вас людей лучше!»

Но надо было держать марку и думать о репутации, поэтому пришлось поставить выступление в жесткие рамки серьезности.

Сообщил, что в целом опыт он оценивает как положительный, поскольку терапия от компании «Виртуэлитет» помогла убрать внутреннее напряжение, которое отнимало много сил и энергии. С учетом того, что любому больному, а в его отделении особенно, нужно максимальное количество сил и энергии на выздоровление, он ничего против не имеет и рекомендует разработку к использованию. С оговоркой лишь, что по письменному согласию пациента. Больше вреда, чем приносит телу годами зажатая в нем травма, терапия точно не принесет.

Для проведения сессий Шауфхаузен с его людьми не нужен. Разумеется, он будет пытаться навязать нам своих сотрудников. Он ведь непростой мужик. Захочет наверняка и информацию собирать, в том числе и о пациентах клиники. Нет, нам посторонние здесь не нужны. И ему стоит предложить вариант сотрудничества, где он предоставляет нам в пользование свою программу на определенный срок, а мы платим ему деньги и пишем отчеты без указания личных данных пациента. Но окончательное решение – за генеральным, а он так, высказал свое суждение.

Прошла еще неделя. Доктор Колхидикас работал не покладая рук, но усталости при этом не чувствовал, даже начал ходить по вечерам на пробежки вдоль моря. «Фиолетовая» женщина со статусом «тяжелая» перешла в статус «выздоравливающая со стабильной положительной динамикой» – это заметили все сотрудники отделения и тихо молились, чтобы доктор побыстрее уже ее выписал. Массажисты получали от нее постоянные взбучки за неправильное давление, молодой физиотерапевт выходил в трясучке из «фиолетовой» палаты после пятнадцати минут занятий старухи на велотренажере, лечебную гимнастику врачу приходилось делать практически за пациентку – так та кряхтела и жаловалась. Разумеется, медицинских причин для такого поведения не было. Бабка была настоящим спиногрызом. Боялась она только доктора Андреаса, понимая, что от него зависит ее благополучие в данный момент. Но все равно делала попытки спустить собак и на него. Единственный человек, который имел природный иммунитет от «фиолетовой» старухи, была Рита. Каким-то образом она пропускала мимо ушей все отпускаемые той колкости, понимая, что к ней, Рите, они не имеют никакого отношения.

Однажды к Андреасу в кабинет постучалась молодая женщина-физиотерапевт. Она едва сдерживала слезы.

– Доктор, пожалуйста, прошу вас, или назначьте ей психотропные, или переведите меня на других пациентов: я больше с этой старой ведьмой работать не буду!

Андреас печально посмотрел на Ирен – так звали молодую женщину-физиотерапевта, – он понимал, что человек работает на пределе, но надеялся, что вот-вот выпишет старуху, и вопрос решится сам собой. Пока еще, к сожалению, делать это было рановато – пожилую женщину только что достали с того света. Интересно, что пока доставали, ни один родственник не поинтересовался ее здоровьем. Они не приходили, не звонили. Только счета оплачивали исправно.

– Я поговорю с ней сегодня сам. Не переживай, Ирен. Больше она тебе неприятностей не доставит, – пообещал Андреас.

Надо сказать, что генеральный, немного поколебавшись, заключил соглашение с Шауфхаузеном о тестировании его аппарата в клинических условиях. Условия для клиники он выторговал самые лучшие: на период тестирования – месяц – оборудование предоставляется бесплатно. Внутренний сотрудник клиники – на эту роль Андреас предложил Риту – проходит обучение для работы с программой, а Шауфхаузен получает отчеты о проведенных сессиях с очень краткой информацией: дата и время проведения процедуры, пол и возраст пациента, диагноз при поступлении и тяжесть заболевания. Кроме того, от пациента требовалось еще согласие, а от врачей – результаты сессии, изменения в самочувствии пациента в течение недели после сессии.

Рите в рамках обучения пришлось пройти «сессию» с Шауфхаузеном самой. Однако была небольшая сложность – дело в том, что у Риты никаких проблем со здоровьем не было. Единственное, что, пожалуй, беспокоило время от времени, так это головные боли в женские дни.

Шауфхаузен, не изменяя своей эксцентричности, обрадовался и этому небольшому недугу и усадил девушку за аппарат. Каково же было удивление Риты, когда она, надев на голову и глаза виртуальный шлем с очками, перенеслась в возраст восьми лет! Она – неуклюжий, нелепый ребенок с дурацкой стрижкой. Ее не любят другие дети. Вернее, она ходит по краю, стараясь никого не раздражать, пытаясь шутить, чтобы другим было смешно. Ей сложно быть самой собой – с одной стороны, ей хочется стать заметной, чтобы ее увидели и похвалили, и она старается заявить о себе, «выпендриться». С другой, быть заметной – небезопасно. Рита оказывается в школе и видит, как она старается незаметно обойти группу недружелюбно настроенных по отношению к ней детей. Она очень надеется, что это получится. Но осторожность и попытка быть незаметной еще больше заводит малолетних агрессоров. Что-то щелкает, они пускаются за ней. Рита бросается бежать. Бежит она быстро, но топот многочисленных ног сзади заставляет ее чувствовать так, будто ей под кожу налили кипяток. Ей ужасно страшно. Она не уверена, останется ли жива, если ее поймают. Рита чувствует перенапряжение в висках – она ведь бежит на пределе, и неизвестно, сколько еще сможет продержаться. В этот момент ее девичья часть, ее только начавшая распускаться женственность, страдает больше всего. Она не только не признана, не замечена, но еще и отвергнута, гонима, и ее готовы убить. Каким-то образом открывается второе дыхание, и Рита молниеносно и ловко, как кошка, забирается на дерево. Так хорошо, как она, лазают не многие. Поэтому за ней пытается вскарабкаться только один мальчишка, за что и получает от Риты кроссовкой по лицу.

Они удаляются… она остается на дереве… высоко-высоко. Ее сердце стучит на износ. Виски, похоже, взрываются… больно… как может голова прогонять такое количество крови? Кажется, сейчас что-то где-то лопнет… Но нет, биение в висках затихает, оставляя тупую, но сносную боль. Рита смотрит вокруг и хоть начинает понимать, где она. Она на высоченной березе. Вокруг вечереет. Теплый весенний день завершается душистым прозрачным вечером. Все разбежались, и Рита совершенно одна – насколько она может видеть. Она испытывает облегчение. Опуская глаза, она смотрит на свою юбку в синий цветок. И значение и смысл юбки начинает от нее ускользать. Она не ассоциирует себя с юбкой. Она не понимает, зачем она на ней. Ведь девочку в юбке хотели убить. А спас ее какой-то быстрый и ловкий парень. Парень, у которого точно нет таких проблем, как у девочки…

Рита глубоко дышит… по щекам тихо льются слезы…

Потом появляется другая сцена на экране – четырнадцатилетнюю Риту в бассейне с остервенением топит парень. Он – жертва домашнего насилия. Его дома бьет отец и презирает мать. Он не может заступиться за себя перед родителями. Но вот он нашел на ком выместить злобу. Он топит Риту, а она не может поверить, неужели он серьезно? Неужели она вызвала в нем столько ненависти и ярости? Она не может в это поверить. Но он не отпускает. Рита испытывает резкое напряжение сначала в районе низа живота – острый стыд за свою женственность и отчаяние, что ее, молодую женщину, унижают, издеваются над ней, что она недостаточно хорошенькая для бережного отношения. Потом появляется жуткое давление в висках: и снова ее мальчишеская часть вырывается наружу – дерется, царапается, отталкивает гадского обидчика. Рита выныривает. Снова оставляя свою женственность… на этот раз на дне бассейна.

Последнее, что проносится в мыслях Риты перед окончанием сеанса: мужчины как защитника не было в ее жизни. Папа был человеком неуравновешенным, со стопроцентным фокусом внимания на себе. Младший брат всю жизнь чаще сам нуждался в защите, и Рите приходилось опекать его. Видимо, пришлось ей отрастить в себе мужскую часть самой – часть, которую сейчас она понимала и принимала в себе намного лучше, чем женскую.

Рита сняла головной убор и положила его на стол. Доктор Шауфхаузен понял не всю картину происходящего. Для него видения Риты были лишь чередой кадров, а не последовательной историей. Он видел молодую девочку, а затем и девушку, сражающуюся за свою жизнь что есть сил. Обе ситуации были опасными, даже страшными, и наблюдателю можно было легко прочувствовать весь ужас Риты.

Но в конце трудно было не восхититься ее силой и витальностью. Ее мужественной и отчаянной борьбой за свою жизнь, за себя.

Доктор Шауфхаузен взял обескураженную Риту за руку.

– Вы хотите поговорить о том, что сейчас произошло? – спросил он девушку.

– Вы знаете, эти детские обиды я уже давно пережила. Говорить-то не о чем.

– А как сейчас чувствуют себя ваши оскорбленные девочка и девушка?

– Да… – по-мальчишески протянула Рита. – По-прежнему никчемными. Наверное, я бы не переживала, если бы просто никому не нравилась. Но когда меня пытались еще и избить, и утопить – тут совсем желания проявляться нет.

– Я очень им сочувствую, вашим внутренним пострадавшим. Есть что-то, что помогло бы им почувствовать себя лучше?

– Ну, они вообще-то до сих пор в недоумении от произошедшего. Какая-то отстраненность от этих ситуаций. Как будто ко мне они отношения не имеют.

– Это диссоциация, – вздохнул доктор. – И все-таки мне интересно, что чувствовали, чем они жили до этих событий?

– Ну, девочка и взаправду была немного никакая. Послушная, училась хорошо, похвальные листы в школе получала, братика младшего любила, в сад водила. Играть любила.

– А вы что-то чувствуете сейчас, когда рассказываете о ней, о ее жизни?

– Да, детство чувствую – игры, рисование, пластилин, праздники, мама, кукурузные хлопья на завтрак… дом из диванных подушек… куча находок, принесенных из леса… красота мира, переданная в поделках и рисунках.

– Мне кажется, много прекрасного и ресурсного в вашей девочке. Но, может быть, дадим ей место в вашей жизни?

– Я подумаю… пока не знаю. Пока мне удобнее быть такой, как я сейчас – comfortably numb, как в песне «Пинк Флойд».

– Я правильно понимаю, что ваша девочка еще и чувствовать могла эту жизнь так, как мальчишка не может?

– Типа того…

– Ну а про девушку расскажете?

– Я помню, что чувствовала себя хорошей. Хорошим человеком, другом, дочкой, ученицей… но никто этого не ценил. И тогда произошла метаморфоза – я стала плохой девочкой. И поведение мое управлялось будто уже не по-девичьи, а по-мужски. Снова вылезло, что девушкой быть небезопасно, не выгодно, не круто… Вот парень – чего хочет, то и делает.

– А что бы хотела делать ваша девушка, если бы ей не пришлось столкнуться с такой враждебной средой?

– Плавать спокойно, наслаждаясь теплом воды, загорать на солнышке да, собственно, вести праздный образ жизни.

– Да она у вас настоящая дама! – восхитился Шауфхаузен.

– Возможно… – протянула Рита. – Но я не очень понимаю, где в моей жизни может быть место для этой дамы.

– Давайте попробуем просто ее не забывать, не отправлять в ссылку, – сказал Шауфхаузен.

Рита пожала плечами.

– Последний вопрос. Что бы вам сейчас хотелось?

– Не знаю… уехать, наверное, куда-нибудь на отдых. Его давно не было в моей жизни. Работа, работа да и только!

Также, как и Андреасу, доктор предложил Рите подумать, как бы она хотела исправить эти две ситуации. Так же, как и Андреасу, Рите привиделась другая реальность: она, бодрая и веселая восьмилетняя девочка, бесстрашно идет по своим делам. А попадающаяся на ее пути компания улыбается ей, называет ее по имени и приветствует.

Ее измененная реальность в бассейне выглядела следующим образом: на ее спасение бросается крепкий молодой человек, врезает обидчику по морде, а ее берет за руку и вытягивает из воды. Сам выскакивает на берег и аккуратно помогает ей выбраться, спрашивая, все ли с ней в порядке. Доводит ее под руку до шезлонга, а ее обидчику показывает кулак.

Долго ли, коротко ли, настал час икс, когда нужно было попробовать предложить «Интеллект тела» настоящим пациентам клиники. Надо сказать, что Константиносу тоже пришлось стать «подопытным кроликом». И, на удивление, после эксперимента он перестал фиглярничать – как рукой сняло! Ходил сосредоточенный, осмысливал что-то. Такого осмысленного Константиноса до этого момента никому лицезреть не удавалось.

«Фиолетовая» тетка, конечно же, сразу всех послала с умным аппаратом. «Красный» тоже отказался. Неожиданно его жена спросила: «А можно я попробую?» Доктор Андреас удивился, но согласие дал и даже предложил провести с ней сессию сам.

Отвечая на традиционные вопросы о самочувствии, женщина, как ни странно, указала то же место, которое беспокоило Андреаса – в районе солнечного сплетения. Правда, в отличие от доктора, у нее жалобы на здоровье уже были: легкая форма гастрита и рефлюкс по утрам.

Она бережно держала руку на этом месте, когда Андреас вывел ее видения на экран компьютера.

Он уже приготовился смотреть на «ужасы нашего городка». Но вместо этого увидел… младенца. Симпатичного, лежащего на спинке, шевелящего ручками и ножками. Малыш повернул головку в их сторону и одарил очаровательной улыбкой. Женщина разрыдалась. Она смотрела на малыша-мальчика и продолжала рыдать. Что-то очень тронуло Андреаса в ее слезах. Как и у него, они были очень сильными, глубинными, сотрясали все ее тело. Это было больше ее, сильнее ее.

Она сняла головной убор. И Андреас понял, что она плачет о чем-то очень настоящем, но ускользающем. Он не удержался и взял ее за руку. Она не убрала свою.

– Я очень хотела второго ребенка… – тихо сказала она. – Но мой муж был всегда категорически против.

Еще немного помедлив, произнесла:

– Простите за мои рыдания, доктор, но я очень страдаю из-за этого.

«Крайне резистентен к лечению, – пронеслось в голове у Андреаса. – Похоже, он резистентен не только к лечению, но и к жизни во всех ее проявлениях».

Ему вдруг захотелось опекать эту женщину, оберегать ее. Она показалась ему нежной и очень живой. А такое надо защищать от жесткого мира.

Вернувшись обратно в реальность, он вдруг понял, что до сих пор держит ее за руку.

И она поняла.

Андреас медленно убрал руку и спросил, хочет ли она подумать, как было бы для нее хорошо.

Женщина помедлила и сказала:

– Я не знаю. Раньше знала, чего хочу, а теперь нет. Если нет ребенка, все остальное имеет для меня весьма посредственный смысл. Меня считают нерешительной, избалованной и неблагодарной – ведь я не ценю все то благополучие, которым окружена. А оно для меня хоть и приятно, но не имеет такого смысла, как что-то живое. – Вздохнув сквозь слезы, она продолжила: – А сейчас мне уже слишком много лет… мне кажется, время уже ушло.

«Мне кажется, вы – красивая женщина в расцвете сил», – подумал про себя Андреас. Но вслух лишь предложил:

– Может быть, вы хотите довериться вашей интуиции? – и протянул ей прибор «Виртуэлитета».

Она помедлила в нерешительности и согласилась.

На экране долго ничего не появлялось. Настолько долго, что Андреас усомнился в его работоспособности. Но вот сквозь мглу стали проявляться картинки: женщина с младенцем на руках – ее лицо светлое от счастья… рядом «красный», тоже радостный и гордый. Последний прям расправился в плечах – сын родился! Картинки растаяли, и на их месте появились другие – трех-четырехлетний малыш сидит на руках у «красного», а тот показывает ему свой мотоцикл, сажает на него. Показывает, что и где находится на руле. Малыш очень сосредоточен – он упрям и умен – весь в отца. На своем игрушечном мотоцикле мальчишка на полном серьезе представляет, что едет на настоящем. Быстро-быстро. Он издает рычание и разгоняется по детской площадке что есть сил – мама еле его ловит, а он ужасно недоволен, что его остановили. Картинка исчезает, и вот уже другая – папа «красный» учит играть семилетнего парня на гитаре… у того плохо получается, не сразу. Он злится, кипятится. Но когда остается один в комнате, начинает без удержу повторять одни и те же рифы. Дальше все стерлось надолго. И следующая, последняя картинка, которую увидел на мониторе Андреас была картинкой золотой старости той самой женщины, которая сидела перед ним: она, уже совсем немолодая, с тихой радостью и гордостью смотрит на своих подросших детей, у которых вся жизнь еще впереди. И которые были смыслом ее подходящей к концу жизни.

На эту встречу Андреас потратил намного больше времени, чем планировал. Но он ни о чем не жалел. Для него самого опыт встречи с этой женщиной оказался очень целебным. Он увидел своими глазами, как это бывает, когда женщина действительно хочет ребенка и готова любить его бесконечно. Ему будто удалось позаимствовать для себя немного этой любви к маленькому, беспомощному, но такому значимому для женщины существу.

Не всем детям так везет.

Чем же закончилась наша история? Да судите сами, был ли в ней какой толк.

Доктор Андреас согласился на предложение швейцарской клиники.

Генеральный директор пытался на него давить авторитетом, но это оказалось бесполезно.

«Фиолетовая» бабка выздоровела и со словами «Не дождетесь!» отправилась дальше терроризировать своих родственников.

Рита подала заявление об уходе и одновременно на поступление в институт психотерапии Вены.

Константинос вел себя серьезно, у него оказался недюжинный интеллект, и он решил учиться дальше на реаниматолога.

«Красный» поправился и неожиданно получил повышение по службе.

Что случилось с его женой, мы не знаем, но она так и осталась в сердце доктора Андреаса розово-зеленым цветком – так он думал о ней. И выжидал необходимое время, когда юридически окончатся все возложенные на него ограничения на личные отношения с пациентами клиники, чтобы написать ей о своих чувствах.

А что же до Шауфхаузена, так с ним произошла какая-то невероятная история. Он вроде как исчез. Исчез со всех каналов связи, исчез из базы данных зарегистрированных психотерапевтов Австрии, информация о нем пропала даже у секретной службы. Больше его никто и никогда не видел.

Fresh по-английски имеет 2 значения: «свежий» и «нахал»