15 сентября, г. Стамбул

– Вы не могли бы написать обо мне в вашей следующей книге? – наивно поинтересовалась читательница из Сочи, переехавшая на ПМЖ в Стамбул. Она была взволнована и чересчур разговорчива, что неудивительно: сорваться в одночасье с насиженного места в университете и оказаться в незнакомой столице хаоса – под силу немногим. Девушка с опаской поглядывала на лежащего у входа в кафе бездомного пса размером с теленка и украдкой бросала взгляды на прехорошенького баристу, который, нужно признаться, был увлечен тем самым блохастым псом и собственной шевелюрой: он то и дело приглаживал караковые пряди у висков и ловил собственное изображение в до блеска начищенном питчере.

– Я влюбилась, – закусив нижнюю губу, призналась мне Лизонька: за сходство с героинями безнадежно печальной русской классики называть хотелось ее именно так. Обычно мои встречи с вновь прибывшими из стран СНГ туристами заключались в подписывании книг на качающемся столике в ближайшей к дому кофейне и премилой беседе минут на тридцать. Но в тот день все пошло не по сценарию…

– Понимаете, прочитав ваши книги, я полюбила Стамбул так, как не любила никого и ничего в своей жизни. Я перестала спать и ночами представляла себе, как где-то там, на другом конце Черного моря, горят прибрежные огни в рыбацких деревушках… Ведь вы об этом писали… А граф Плещеев? Вы можете меня с ним познакомить? Я вас очень прошу…

Глава за главой, Лизонька в мельчайших деталях описывала героев и эпизоды, многие из которых были чистейшим вымыслом, хоть и очень схожим с реальностью.

– Я продала бабушкину квартиру, папину машину и все-все, что у меня было, чтобы переехать сюда. Потому что знаю, что встречу свою любовь только на берегу Босфора.

– Но откуда у вас такая уверенность? – задавая вопрос, я с ужасом представляла себе масштабы трагедии семьи этой новоиспеченной мигрантки, спустившей все имущество с легкостью бездарного аукциониста.

– Но как же? Ведь у вас в книге написано, что… Сейчас я вам покажу, – и она начала поспешно листать страницы до боли знакомого издания, в котором, я готова была поклясться, не было и намека на экстремистские призывы избавляться от нажитого непосильным трудом и нестись сломя голову в незнакомый город за любовью всей своей жизни.

– А если вы все же не встретите здесь любовь? Или это произойдет не так скоро? – я пыталась мягко прощупать характер рисковой девицы и готовность отказаться от задуманного, но та снова потянулась за книгой, в которой, видимо, был ответ и на этот вопрос.

Мы договорились снова встретиться через какое-то время. И с этого дня все пошло не так. Чувство вины душило меня по ночам и иногда являлось полупрозрачными снами, в которых сотни девушек корили меня в излишней романтизации города и в особенности идеализации его мужского населения. К утру я выглядела так, что даже Дип, не видевший во мне никогда никаких изменений (будь то новые стрижка, платье или отсутствие макияжа), очень грустно вздохнул. Дальше самостоятельно нести это бремя ответственности я была не в состоянии и изложила свои страхи и опасения невозмутимому супругу, который в это время намазывал толстый слой каймака на воздушный симит и поглядывал на баночку с медом, что стояла в метре от него. Я вежливо придвинула ее к счастливому обладателю вкуснейшего из завтраков и стала разливать чай из пузатого чайданлыка[1], который не мешало бы начистить. Моя опухшая от недосыпа физиономия расплывалась в нем на манер кривого зеркала в комнате смеха, однако тогда это отнюдь не веселило.

Дип тщательно пережевывал кунжутные бублики, которые пекла хорошо знакомая нам тейзе[2]и каждое утро продавала их в красной тележке в двух шагах от дома – напротив итальянского бистро «Isola». Не было ни дня (за исключением воскресенья), чтобы она не заняла свой почетный пост, позволявший богемным жителям обленившегося района Бомонти вести типичный для стамбульцев образ жизни – начинать утро с хрустящего симита и тысячи кунжутных зернышек на нем.

– Ты ничего не романтизировала, дорогая. Я думаю, тебя подставили. Виноваты другие… – наконец заговорил Дип и тут же приступил к огненной аджуке, ложку которой непременно съедает на завтрак каждый уважающий себя стамбулец. Местные женщины верят, что ее состав гарантирует «идеальный уклад» на супружеском ложе. Кто бы мог подумать, что особая пропорция перечной и томатной паст в сочетании с орехами и несколькими другими ингредиентами дают ошеломляющий эффект первой брачной ночи даже спустя десятилетия совместной жизни. И так повелось, что в холодильнике каждой добропорядочной домохозяйки не всегда можно отыскать банку свежего йогурта, однако кясе[3]аппетитной аджуки, тщательно затянутой пищевой пленкой, всегда будет стоять на самой почетной полке.

Не имея сил наблюдать за нескончаемым актом чревоугодия собственного мужа, я отодвинула баночку и взглядом потребовала объяснить конспирологическую теорию с недоброжелателями. Дип недовольно поморщился.

– Я хочу сказать, что ты тут ни при чем. Уже задолго до тебя миф о сверхпривлекательности стамбульских мужчин будоражил женщин. Ты видела турецкие сериалы? Это же не кино, а ода мужской красоте и отваге. Вот все и стягиваются в Стамбул, рассчитывая на любовь с первого взгляда с кареглазым красавцем, – на этих словах он эффектно пригладил ладонью бровь, видимо, ощущая себя членом клуба стамбульских ловеласов.

Чмокнув в нахмуренный лоб рассудительного супруга, я поспешила одеваться.

– Теперь понятно, что нужно сделать! – пыталась докричаться я до него из спальни. – Мне нужно узнать все-все-все о стамбульской любви и написать об этом совершенно правдивую книгу. И тогда я смогу спокойно спать, не волнуясь о тех, кто по незнанию бросился на поиски счастья!

С того дня вся моя жизнь была подчинена пикантнейшей из тем, которую я намеревалась изучить во всех тонкостях, пусть даже и слишком интимных. Я стала чаще заглядывать в чужие окна, внимательно наблюдать за парочками на улице и даже прислушиваться к скрипу матраса соседей сверху, потому что все это казалось мне чрезвычайно важным в будоражащем исследовании любви по-стамбульски. Есть ли в ней что-то, ради чего стоит преодолевать тысячи километров по воздуху и воде, дабы оказаться в объятиях мужчины своей мечты? Конечно, смущал гендерный аспект изучаемой темы:

союз любящих сердец рассматривался исключительно в ситуации, когда жениха представляла турецкая сторона и никак иначе. Решив, что эта особенность вполне укладывалась в определение статистической закономерности, я решила не обращать на нее внимания и продолжила свое романтическое исследование.

Вооружившись любимым блокнотом фирмы Moleskine, я отчаянно ринулась в водоворот интриг, влечений, слабостей и пристрастий, которыми кипели улицы, дома, квартирки под протекающими крышами и роскошные апартаменты в резиденциях с видом на море. Стоило мне оставить детей в школе, как я что есть силы жала на педаль газа своего преданного «Санта Фе» и летела навстречу людям, которые, будто умело расставленные актеры, всегда оказывались в нужном месте и в нужный час. Иногда мне везло настолько, что даже не приходилось никого ни о чем спрашивать, так как местные жители прекрасно читают по глазам. Подслеповатые старушки сами заводят разговоры о милом прошлом, женщины средних лет грустно вздыхают, повествуя о проказниках-мужьях, виновных ни в одной измене и ни в одном предательстве; мужчины, боясь сболтнуть лишнего, сторонятся подобных бесед и все же порой выдают самые сокровенные тайны, которые легли в основу многих сюжетов. Все эти люди, герои моих историй, прошли увлекательный путь, а за ними следовала я – как оказалось, ничего не смыслившая в любви и совершавшая ошибку за ошибкой.

Тем временем быт, состоявший из ранних подъемов и завтраков, поездок в школу и обратно, нескончаемых пробок на главных дорогах и еще более утомительных заторов в узких мощеных переулках, окончательно поглотил меня и отвлек от занимавших ранее мыслей. Пробегая мимо заведения, в котором впервые встретила девушку Лизу, я ловила себя на мысли, что должна поскорей разобраться в вопросе, в котором, казалось, сама ничего не смыслила. Если бы только истинная любовь была так проста, как мы о ней думаем, разве стали бы ей посвящать трактаты, романы, сонеты и даже раздел философии, изучающий это противоречивое чувство.

Начавшийся сезон каштанов окутывал мою жизнь густым терпким дымом. Непроглядное марево, поднимавшееся над ярко-алыми прилавками улыбчивых «кестанеджи»[4], возвращало в мысли о детстве – о печеной картошке на костре и жареных тыквенных семечках. Чистка каштанов давалась непросто: обжигая пальцы, я с трудом отделяла лопающуюся кожуру от золотистой мякоти, кое-где опаленной до черноты – обуглившиеся кусочки казались самыми сладкими.

– Бери всегда угольки, – учил меня мудрый каштанщик, когда я, неопытная, несколько лет назад выбирала ровнехонькие сыроватые плоды. – В каштанах, как и в любви: чем больше шероховатостей, потертостей, тем веселее!

И хотя в моей картине мира любовь не входила в число развлекательно-увеселительных категорий, идея торговца каштанами казалась свежей и ободряющей.

Между тем межнациональные отношения, казалось, преследовали меня повсюду: в соседнюю квартиру заселилась молдаванка с женихом из Артвина[5]; классный руководитель дочери объявил о помолвке с девушкой из Сибири; голубоглазая блондинка с той-пуделем из соседнего дома приехала из Беларуси, чтобы выйти замуж за кареглазого эрзурумца Бору; иностранные коллеги мужа одна за другой влюблялись в местных мачо и создавали чудесные семьи с не менее чудесными малышами. Международные браки здесь были так популярны, будто их скрепляли сразу на небесах, и лишь потом новобрачные нескончаемыми шеренгами тянулись в Evlendirme Dairesi[6], где получали ярко-красные свидетельства о браке в цвет турецкого флага.

Дип, как и все остальные в моем окружении, увиливал от любой беседы на эту тему, так как я обсуждала межэтническую экзогамию за завтраками, обедами и даже во время ужина умудрялась вставить пару слов про возрастающий процент смешанных браков, что вызывало неподдельный интерес восьмилетней Амки, которая уже всерьез подумывала о замужестве.

– Мне кажется, тебе стоит прекратить копаться в чужом белье. Сколько еще ты будешь разбирать не касающиеся тебя темы? – как-то заметил Дип, готовясь ко сну. Он медленно расправлял балдахин, который служил нам сеткой от комаров, атаковавших еженощно. – Если стамбульцам нравится жениться на иностранках, пусть женятся – это их дело, кого пускать в свой дом, а кого нет.

– Но ты не спешишь впускать в нашу кровать комаров, – заметила я и скрепила края москитной сетки заколкой-крабиком, чтоб те не раздвинулись.

– Комарихи пьют кровь, а женщины – нет. Хотя… – он многозначительно посмотрел на меня, после чего залез под полог и принялся демонстративно похрапывать, чтобы я больше его не беспокоила.

– Но не все же народы охотно женятся на чужестранках. Вот, скажем, древние персы или египтяне вообще никого не принимали в семьи…

– Вот и спроси у древних египтян, – подавляя зевок, посоветовал Дип. – Может, они объяснят, почему бежали от жен-иностранок… В Стамбул как раз мумию Тутанхамона привезли. С твоими способности, уверен, ты ее легко разговоришь, – с этими словами он окончательно погрузился в дрему, а я принялась искать в телефоне детали о заезжей выставке из Египта.

Древняя история занимала меня с раннего детства. Свою роль в зарождавшемся чувстве преклонения перед загадочным миром фараонов и их великолепных спутниц сыграл кинематограф, подбрасывавший одну за другой картины о проклятиях гробниц и бесстрашных археологах. Все фильмы непременно заканчивались страстным поцелуем главных героев на фоне белесых, но величественных пирамид. Мне хотелось так же: бродить по лабиринтам древних некрополей, разгадывать тайны, а после утомительных приключений тонуть в объятиях привлекательного археолога под надзором прекрасной богини Бастед. В энциклопедии, которая покрывала мои потребности в познаниях о Древнем мире, богиня изображалась в виде знойной красавицы с головой кошки, что было вполне по-стамбульски. Любовь местных женщин к пушистым четвероногим безгранична и маниакальна. Они носят избалованных четвероногих охотниц на руках, как если бы те были изысканным аксессуаром. Кошки же, словно священные жрицы, охотно соглашаются на роль всеобещающего амулета, защищающего от неудач и приносящего исключительно радость и везение.

Размышляя о кошках в Древнем Египте и современном Стамбуле, я вспомнила об очаровательной Томбили – ее памятник уже который год красуется в азиатском районе города Кадыкей. В глазах скульптора Севаля Шахина кошка должна была пребывать в блаженной позе, радуя глаз проходящего, – такой он ее и изобразил. Подобную леность едва ли могли себе позволить древнеегипетские прародительницы. Хотя кто знает, как бы вела себя женщина-кошка Бастед, окажись она в Стамбуле…

Итак, на следующий день в десять ноль пять я уже блуждала по затемненным залам с древнейшими экспонатами, вокруг которых кружила аура загадочности и пугающей мистики. Ритуальные сосуды и золотые приборы, изысканные украшения и элементы одежды, колесницы, троны, столы и стулья – все, что тысячи лет назад принадлежало молодому фараону, теперь предстало во всем своем великолепии перед чудаковатыми представителями двадцать первого века. Разглядывая маски с изображением Тутанхамона, я виновато признавалась ему в полной несостоятельности человеческого рода: мы до сих пор вели войны, теряли друзей и не находили любовь…

Подойдя к одинокой мумии, печально покоившейся в открытом саркофаге, я принялась увлеченно рассматривать ее черты: как бы кощунственно это ни выглядело со стороны, но мне хотелось распознать в ней нечто, что указывало бы на милый нрав и доброе сердце. Само сердце, судя по информационным табличкам у экспонатов, лежало тут же, в закупоренном алебастровом кувшине под названием «канопа». Если бы фараоны знали, что спустя столетия их бренные тела, лишенные духа, будут выставлять на всеобщее обозрение, отказались ли бы они от помпезных и дорогостоящих церемоний погребения в величественных пирамидах? Не лучше ли им было покоиться в никому не известном невзрачном склепе, где тебя никогда не отыщет претенциозный археолог и не растащит по частям по самым знаменитым музеям мира?

Тусклый свет нервно подергивался, и это легкое дребезжание неисправных осветительных приборов придавало еще больше таинственности и без того напряженной атмосфере. Неожиданно мумия подмигнула и странно скривила рот в безуспешной попытке улыбнуться. Я задрожала от увиденного и принялась озираться по сторонам: был ли кто-то еще свидетелем этого чуда?

Женщина средних лет справа сосредоточенно пыталась всковырнуть кусочек сердолика с церемониального блюда, парочка чуть поодаль с восхищением читала историю о любви Эхнатона и Нефертити, а прямо за моей спиной трое несносных мальчишек раскачивали статую самки бегемота. Один из братьев, выкрикивая что-то нечленораздельное, тянул ее за морду вниз, другие же толкали что есть силы сзади, так что каменный постамент ходил ходуном, что ничуть не смущало их мать, которая, облокотившись о витрину с драгоценностями супруги фараона, пользовалась моментом и весело болтала по телефону. Очевидно, заигрывание со мной мумии заметить никто не мог, и я снова принялась изучать таинственный саркофаг, от которого во все стороны разлетались притягательные флюиды. Фараон манил, и я готова была бежать к нему хоть в само царство Анубиса[7], проделав непростой путь на папирусном челноке по нескончаемому Нилу, – чего бы мне это ни стоило!

За спиной послышались спешные шаги: молодая служащая в строгом брючном костюме синего цвета и бейджем на груди невероятно быстро преодолела расстояние от потайной двери в стене до несчастной статуи гиппопотама, схватила болтавшегося на ней мальчишку за руку, других ловко подхватила под мышку и двинулась к выходу, где передала их безответственной матери. Вернувшись, она деловито осмотрела статую, слегка поднажав бедром, придвинула ее ближе к стене и, оправив борта жакета, посмотрела на меня.

– Вы видели, что эти негодяи вытворяли с нашей Таурт?[8]Еще немного, и она рассыпалась бы на мелкие кусочки. А я отвечаю головой за каждый экспонат. Представьте, их мать даже не извинилась…

Я сочувствующе покачала головой и принялась снова всматриваться в застывшее выражение фараона.

– Думаете, оживет? – неожиданно спросила женщина и рассмеялась. Затем она хозяйским движением обернула развернувшиеся концы ритуальных бинтов вокруг высушенных пальцев мумии, похлопала ее по худосочному бедру и принялась пристально рассматривать лицо, которое несколько минут назад подмигивало и улыбалось. Наконец, она послюнявила палец и собрала несколько лишних крошек с обездвиженного тысячелетиями лба, а я ощутила приступ подкатывающей тошноты.

– Мне эти мумии уже во сне снятся. Знаете ли, куратор выставки – та еще работка… Столько разговоров, рекламы, денег потрачено… И все ради этого, – и она совершила кощунственно-пренебрежительный взмах рукой в сторону фараона, к которому я уже успела слегка прикипеть душой.

– Вы считаете, древняя история не стоит этих усилий? – разочарованно и с обидой за Тутанхамона поинтересовалась я.

– История, может, и стоит, но эти копии, – и она вздернула типичный стамбульский нос, которые здесь направо и налево раздают во всех эстетических клиниках города. Рассматривая ее идеальный профиль, я не сразу восприняла услышанное, однако, осознав сказанное, едва не вскрикнула и даже отскочила от фальшивой мумии.

– Но ведь это нечестно… Люди приходят посмотреть на настоящие артефакты, а здесь подделки!

– В защиту выставки скажу, что подделки качественные. Хотя, думаете, меня это устраивает? Я столько лет училась, а теперь занимаюсь какими-то репликами – удовольствие то же, что и от женатого ухажера: по ночам интересно, а утром понимаешь, что завтракать все равно одной придется, – и от обиды она легонько ткнула пальцем несчастного фараона, который, впрочем, был обыкновенной куклой.

Мгновенно потеряв интерес к экспонатам, я решила раскланяться с откровенной кураторшей и поблагодарила за честность.

– Спасибо, что рассказали, а то я уже возомнила, будто мумия подмигнула, – от неловкости я покраснела и начала нелепо заикаться.

– Это еще ничего! Вчера одна дама здесь заявила, что является потомком Восемнадцатой династии Египта и потребовала выдать ей вон то ожерелье – якобы она чувствует с ним связь.

– И как вы поступили?

– Я поступаю всегда одинаково в таких случаях: нажимаю вот на эту кнопочку рации, и охрана моментально решает любую проблему, – говоря это, она поднесла наманикюренный пальчик к большой кнопке сбоку, как будто собиралась использовать этот прием и сейчас.

Разговор казался незаконченным, и я решила немного его продлить, особенно учитывая, что и спешить мне было совершенно некуда:

– А я здесь практически с научной целью. Изучаю предпочтения мужчин в Древнем Египте… в плане выбора женщин.

– А я вам помогу в исследовании. Мужчины, видите ли, за тысячи лет практически не изменились: разве только фасон брюк сменили. Но это ведь мелочи…

– Но меня интересует другой момент: отчего фараоны брали в жены ближайших родственниц, а не принцесс других народов? Турецкие султаны, наоборот, предпочитали заморских женщин…

– Ах, вы об этом? Почему наши мужчины охотней соглашаются на брак с приезжей? Сами пострадали от этого, да? – с пониманием посмотрела она прямо в глаза.

– Нет-нет, – и я ткнула на кольцо на безымянном пальце. – У меня чисто научный интерес.

– А у меня личный, – и она постучала по нижней фаланге пальца, на котором не было ничего, кроме идеально подпиленного ногтя с покрытием в цвете бордо. – Знаете ли, я пострадавшая…

Я характерно для стамбульских женщин поджала губы и склонила голову набок – так здесь принято демонстрировать сожаление. Куратор фальшивой выставки пару раз шмыгнула носом – так здесь подтверждают желание поделиться накопленной обидой. Мы отошли в уголок, почти не освещаемый и оттого казавшийся еще более зловещим, и, в компании статуи бога Анубиса с собачьей головой, куратор принялась изливать душу по поводу многолетнего одиночества, которое она считала проклятием всей своей жизни.

– Не могу поверить, что у вас все так плохо. Вы молоды, красивы, наверняка умны… Мужчины должны виться вокруг вас…

– Yok artık![9]Ни одного! Посмотрите, сколько девиц понаехало! И все как одна молодые, веселые, говорят с акцентом! Романтика, разве нет?

– Ничего, вы тоже хороши собой! Смотрите на девиц как на здоровую конкуренцию!

– А выгода? Жениться на иностранке очень выгодно! Никаких тебе расходов! К чертям традиции! У нас же знаете сколько ритуалов, обрядов… Помолвки, подарки… Золота сколько купить жениху надо. А с иностранкой расписался и будь здоров!

Как гром среди ясного неба на меня обрушилась суровая правда жизни – и как я сама не разгадала меркантильный план расчетливых женихов, которые стаями вились вокруг ничего не подозревавших приезжих красавиц.

– А родственники? У иностранок их практически нет, а если есть, то они никогда не лезут в жизнь молодоженов. Наши же будут и днем, и ночью ходить в гости и давать советы. Вот вам еще одна причина – избавление от потенциальной родни.

Как же все это было верно!

– Выходит, фараоны тоже избегали проблем с тещами, женясь на сестрах?

Куратор ненадолго задумалась и грустно произнесла:

– Да все они одинаковые! Хоть сколько тысячелетий пройдет, мужчины никак не изменятся, вот увидите. А вообще фараоны женились на сестрах, потому что наследование трона в Древнем Египте шло по женской линии, так что и здесь шкурный интерес в своем прямом проявлении. И детей рожать умудрялись. Не всегда здоровых, но тут уж как повезет…

– А любовь?

– А что такое любовь? Вы ее где-нибудь видите? – и она начала демонстративно оглядываться кругом. – Я вам так скажу, любовь в интеллекте, а интеллект, к сожалению, явление редкое, – и она постучала пальцем по темечку, под которым, по ее мнению, находился тот самый интеллект. – Человечество глупеет, а это значит, что о любви мы скоро будем узнавать лишь из книжек позапрошлых столетий.

– А если человек любит сердцем, а не умом? – поинтересовалась я.

– Да вы у нас древняя египтянка! – И она закатила глаза наподобие того, как это делают неуравновешенные подростки во время неравного спора со взрослыми. – Когда-то в Египте тоже считали, что все-все чувства идут из сердца, а мозг – это так, рудимент. Представьте, при мумифицировании мозг даже не сохраняли, в отличие от других органов, – уму непостижимо! Какая же в таких условиях может быть любовь! Если вы начнете думать как мужчина, тут же поймете, что любви не существует.

– То есть влюбленные мужчины врут?

– Врут, врали и будут врать! И притом безбожно. Так что не верьте им, – и она снова постучала по безымянному пальцу, намекая, что мое кольцо не дает мне никаких гарантий.

Перед уходом я снова глянула на одинокую мумию-фальшивку самого известного фараона. Смущенно втянув голову в холодном саркофаге, она как будто снова приветливо подмигнула, и в этот раз в нашем контакте я была абсолютно уверена. Возможно, мумия, выполненная из клееного папье-маше, хотела всего лишь подтвердить сказанное мужененавистницей-кураторшей или же, напротив, оспорить ее нелепые домыслы – как бы то ни было, мне многое предстояло обдумать и, главное, обсудить на досуге с очаровательной девушкой Лизой. Не осознавая того сама, я однажды уже бесцеремонно вторглась в ее жизнь своими книгами о несравненном городе-мечте. Теперь я просто обязана была снова повлиять на ход ее жизни.

Зачем?..

Мне хотелось предупредить ее о мелочности и коварстве мужского рода, предостеречь от неправильных шагов, просить вернуться домой к родным и близким, умолять выкупить прежнюю квартиру и никогда не верить более моим книгам. В книгах я писала о капризных старушках, приглашавших меня в свои пропитанные нафталином квартирки под черепичными крышами, чтобы отведать сарму из вишневых листьев; о приветливых официантах, угощавших горячим крепким чаем и не бравших за него плату; о веселом зеленщике, исполнявшем оду кинзе и петрушке голосом Лучано Паваротти прямо за прилавком на овощном рынке; писала о пышнотелой тейзе, учившей основам семейного счастья методом правильного заваривания турецкого кофе; о навязчивой банщице, продавшей мне с десяток идеальных кесе[10], за которые я и сегодня благодарна; о талантливом шефе причудливого ресторана без меню, в котором меня обучили приготовлению лучшего десерта из осенней айвы… Но я никогда не писала о скверных скандальных водителях, всегда норовящих проскочить перед тобой на последней секунде зеленого светофора; о пронырливых и нечистых на руку торговцах с Египетского базара, которым ни при каких обстоятельствах нельзя верить на слово; о гадалках в пестрых одеждах на улицах прекрасного Нишанташи, которые за пять минут опустошат карманы и кошелек наивного простофили; о самовлюбленных гордецах с идеальными стрижками, охотящихся на ничего не смыслящих в жизни молоденьких девушек; о скандальных красотках с бокалами венецианского просекко в модных кофейнях, которые надменно шикают на официантов и благосклонны лишь к миниатюрным ши-тцу в ошейниках из крокодиловой кожи… Я не писала об этих людях, потому что за все годы жизни в Стамбуле ни разу не перекинулась с ними ни словом – настолько далеки мы были друг от друга. Но, умолчав, выходит, я создала превратную картину города, который полюбила глубоким безусловным и, очевидно, ослепляющим чувством.

Примерно такой была моя речь при следующей встрече с чудесной неопытной Лизой, которая пришла с охапкой любимых мною альстромерий.

– Я узнала о том, что вам нравятся эти цветы, из книги, – улыбнулась девушка, и у меня снова защемило сердце. В который раз я ощутила вину за чрезмерную болтливость и неспособность держать язык за зубами – пусть даже на страницах собственных романов.

– Я буду с вами откровенна, Лиза, – мне все же пришлось собраться с духом и уйти от намеков. – Мне нужно вам сказать…

– Но прежде скажу я, – не выдержала Лиза и от переполнявшей ее радости не удержалась и захлопала в ладоши. – Вы моя путеводная звезда! Ваша книга помогла мне…

– Лишиться квартиры? – я все еще пыталась иронизировать себе под нос.

– Встретить любовь всей моей жизни! Если бы не вы, я бы никогда не решилась, никогда не узнала об этом городе любви, о моем Сельджуке…

Холодная дрожь пробежала по телу, и пот тяжелыми каплями обрамил лоб: я поняла, что опоздала.

– Вы уже успели кого-то встретить?

– Не только встретить, но и обручиться, – и она бросилась обнимать меня на радость плешивой кошке, которая тут же заняла ее кресло. – Он сейчас подойдет. Я столько ему о вас рассказывала… Он просто чудо! Еще я каждое утро готовлю ему на завтрак аджуку по вашему рецепту. Сельджук говорит, что она выложила дорогу в его сердце! Ах да, он даже переехал ко мне, в крохотную студию, представляете? Не испугался…

Зато испугалась я. Слова кураторши египетской выставки гремели в ушах: «Жениться на иностранке очень выгодно! Никаких тебе расходов!» Нужно было что-то делать. И пока я строчила под столом сообщение Дипу с просьбой о помощи, молодой жених явился со всеми атрибутами стамбульского мачо: идеальной укладкой, белозубой улыбкой и безупречным английским – вылитый Бурак Озчивит[11]в молодости. Он долго пожимал мне обе руки, благодаря за Лизу, отчего чувство вины росло во мне как на дрожжах. Я подозрительно всматривалась в его глаза, которые, нужно отметить, были бездонны и искренни, однако теперь меня было не подкупить, и я приняла решение вывести его на чистую воду. Пришло сообщение от мягкотелого Дипа: «Не лезь не в свои дела». Но разве я могла оставить бедную девушку с этим очаровательным прихлебателем? Дождавшись, пока доверчивая Лиза отойдет в дамскую комнату, я заговорила не свойственным мне тоном коварного заговорщика:

– Мне все известно, перестаньте притворяться хотя бы передо мной. Вы должны рассказать Лизе всю правду. Сейчас. – И для убедительности я зачем-то сощурила глаза так, что почти перестала его видеть. Он задумался на мгновение и, к моему превеликому удивлению, кивнул.

– Вы правы, я поступил очень дурно, не рассказав Лизе. Удивлен, как быстро вы меня раскрыли…

Наслаждаясь победой, я все же ощущала некий осадок от того, как легко она мне досталась. Раскрасневшийся Сельджук вспотел от неловкости.

– Понимаете, когда ты из такой семьи, как моя, очень сложно рассчитывать на искренность со стороны женщин. Поэтому мой отец настоял на такой игре, хотя я изначально был против, поверьте мне.

– О какой игре идет речь? – пришлось его поторопить, так как в конце зала показалась улыбающаяся Лиза.

– Игре, в которой я не сказал Лизе, что являюсь наследником многомиллионной империи отца… Я даже переехал к ней только для того, чтобы быть уверенным, что ей нужен именно я, а не мои деньги… Но теперь, я вас уверяю, ее жизнь превратится в настоящую сказку! Я признаюсь ей во всем немедленно!

Не без удовольствия я слушала его искреннюю исповедь и понимала, что мужчины действительно неисправимые лгуны – что бы это ни значило…

Осенняя изморось поливала прохожих, и я, накинув капюшон, медленно брела к дому, в котором меня ждал совсем не стамбульский мужчина.

Рассматривая спорый танец дождя в свете фонаря, я улыбалась непогоде и тому, что историю девушки, бросившей все ради туманного счастья в незнакомом городе, ждал счастливый конец.

Любовь в больших городах особенна и неповторима: здесь невозможно без нее прожить ни дня. Яркими отблесками она блуждает по стеклянным стенам небоскребов, спускается на высоковольтные провода и скользит по ним, прошивая никогда не спящий город ночными флюидами – будоражащими и возбуждающими; она скатывается ближе к земле на блестящие крыши автомобилей, заглядывает в высокие витрины дорогих магазинов, залетает в распахнутые двери уютных ресторанов, оседает на дне винных бокалов, чайных стаканах-«армудах»[12] и, наконец, оказывается на губах – чтобы позже, в свете исполинской коралловой луны соединить в пылком порыве два сердца, которым отныне суждено будет биться вместе.

Но есть и те, к кому это загадочное чувство, праздно блуждающее по оживленным улицам и бурлящим площадям, никак не заглянет… И каждый день эти незадачливые горожане будут засыпать и просыпаться с надеждой – однажды суметь разглядеть отблеск нежности в случайном прохожем, особенный взгляд в приветливом официанте; застенчивую улыбку в соседке, которая просит иногда посидеть с ее шпицем; искренний кивок приветствия в печальном молящемся у шадирвана ветхой мечети; озорной тон в приезжей студентке, не знающей ни слова по-турецки, или смущенный румянец в печальном профессоре, которому также все еще хочется полюбить.

С того самого дня я стала смотреть на Стамбул иначе: теперь, заглядывая в недра его необъятной души, я искала особое, ни с чем не сравнимое чувство – ЛЮБОВЬ, приправленную магической смесью заатар[13], способной пробуждать нежные чувства не только в горячих сердцах, но и в искушенных желудках…

Ингредиенты:

• 3 столовые ложки перечной пасты (салчи)

• 1 столовая ложка томатной пасты

• 4 столовые ложки оливкового масла

• 4 столовые ложки (примерно 50 г) чищеных грецких орехов

• 2 столовые ложки панировочных сухарей (можно измельчить один ломтик тостового хлеба)

• 1 столовая ложка гранатового соуса наршараба (можно заменить чайной ложкой лимонного сока)

• 2 зубчика чеснока

• Специи (каждой по 0,5–1 чайной ложке): зира, сушеная мята, черный перец, паприка.

Среди обязательных ингредиентов стамбульского завтрака непременно должна быть аджука – она пикантно оттенит диетическую яичницу, но, главное, не оставит равнодушным того, с кем мы делим самый ранний прием пищи. Некоторые называют аджуку закуской и ставят на стол к ужину, другие думают, что это пикантное мезе к стаканчику прохладной ракы, третьи видят в ней идеальную намазку для пресных крекеров и даже симитов. Однако, чем бы ее ни считали, секрет пряной и полезной пасты заключается в одном крохотном свойстве – связывать тесными узами тех, кто питает друг к другу самые нежные чувства.

Едва ли не каждое утро я закладываю в чашу блендера разом все без исключения ингредиенты и хорошенько пробиваю их до нежной консистенции терракотового оттенка. Иногда меняю набор специй, исключаю чеснок – если предстоит важная встреча на короткой дистанции, или кладу чуть больше оливкового масла – в этом случае аджука приобретет перламутровый оттенок и станет мягче на вид и вкус. С этим блюдом можно фантазировать до бесконечности: добавлять в супы и салаты, к отварным крупам и несладким пирогам, намазывать на яйца вкрутую или просто уплетать ложками для поднятия настроения. Главное – делать это в компании преданного друга, что само по себе чудесно…

22 сентября, Стамбул

Припарковав машину напротив Музея Пера, я бросила взгляд на часы: без пятнадцати девять. Сегодня мне понадобилось всего полчаса, чтобы преодолеть расстояние от школы (в которую я по утрам отвозила девочек) до одного из красивейших районов города, где никогда не бывает скучно. Спокойный залив приветливо заигрывал с безжизненным солнцем – оно никак не желало просыпаться. Затянутые в плотные тучи, грозившие вот-вот обрушиться на безлюдные улицы проливным дождем, его лучи с трудом дотягивались до середины неба и растворялись в тяжелом влажном воздухе, так и не добравшись до гладкого Халича[14]. Еще полчаса – и мутные воды запляшут в такт шумным моторам «вапуров»[15], соединяющих, словно нитями, два берега.

Музей Пера – место со смыслом, в котором я каждый раз спешу на третий этаж с одной-единственной целью: задержаться на несколько минут у картины Османа Хамди[16]«Дрессировщик черепах». Мужчина в ярком дервишеском одеянии тщетно пытается дисциплинировать пять очаровательных пресмыкающихся, которые в это время наслаждаются салатными листьями, разбросанными по полу. С благоговейным трепетом я всматриваюсь в терпеливое лицо неунывающего дрессировщика, находя много общего между ним и мною в моменты убеждения капризных детей поступить подобающим образом. И он, и я знаем, что дрессировка черепах и детей бесполезна, и все же жертвенно играем определенную жизнью роль.

Музей еще закрыт, и я прохожу мимо, ловко уворачиваясь от моющей дорогу машины. Эти гигантские поливальные агрегаты на колесах ежеутренне будят рокочущим грохотом жилые кварталы, заставляя поеживаться в теплых постелях тех, кто привык просыпаться намного позже восхода солнца. Это своеобразная элита, позволяющая себе сладостный сон в то время, как «чопджу»[17]и «симитджи»[18]уже начали свой мелкий посредственный бизнес, заработка от которого едва хватает на день. Завтра, с рассветом, эти никогда не высыпающиеся люди снова займут свои места на пустынных улицах города в ожидании скромных подаяний в виде трех медяков от редких прохожих с осунувшимися сонными лицами.

Начало осени, которую вот уже третий год подряд я неизменно провожу в Стамбуле, приправлено щепоткой золотой куркумы и присыпано жменей бледной сушеной мяты. Эти ароматы витают вдоль широких тротуаров, по которым я неспешно бреду в надежде отыскать ответ на вопрос, который мучает меня последнее время.

Истикляль[19]ранним осенним утром – находка для интровертов, социопатов и страдающих клаустрофобией особ. Широкая полоса безлюдного проспекта кажется совершеннейшей из улиц, особенно если присесть на одной из лавочек у остановки исторического трамвая. Нужно обязательно дождаться его приветливого позвякивания и глухого стука колес по тусклым стальным рельсам, которые будто бы разрезают пешеходную улицу на два параллельных мира: перепрыгнуть через рельсы – к удаче. Этим нехитрым упражнением занимаются сбежавшие с уроков мальчишки, а после ловко запрыгивают на подножку ретротранспорта, двигающегося так медленно, что подобные игры никто не считает опасными. Вот уже почти полтора столетия (если не считать перерыв в сорок лет в связи с утратой популярности электрического вида транспорта) очаровательный красный вагончик будит по утрам счастливых обладателей близлежащих квартир и создает незабываемую атмосферу старого Константинополя в глазах изумленных туристов. И хотя протяженность маршрута всего полтора километра, это небольшое расстояние от площади Таксим и почти до Галатской башни нужно преодолеть каждому именно на колесах, а после непременно вернуться пешком к запотевшим витринам антикварных магазинов и старинных кофеен.

– «Nostaljik» bekliyormusunuz?[20]– раздался за спиной незнакомый голос так неожиданно, что я дернулась, едва не выронив блокнот, в который делала наброски глав для новой книги.

Рядом стоял печального вида человек с охапкой бледно-розовых астр. Это был один из тех уличных торговцев, которые слоняются от рассвета до заката по людным улицам города, пытаясь всучить спешащим прохожим всякую дребедень: бутылку воды, упаковку влажных салфеток или, как в моем случае, букет подвявших цветов. Коренные стамбульцы относятся к этому виду навязчивой торговли с удивительным терпением, расценивая приобретения на улице как благотворительный акт и способ поддержать неимущих. Со стороны выглядит похвально и благородно, хотя мне до сих пор страшно вступать в переговоры с унылыми коммерсантами, и каждый раз я стараюсь перейти на другую сторону улицы во избежание странной встречи.

– Так вы ждете «Ностальжик»? – повторил цветочник в ужасно потрепанном костюме, однако начищенных до блеска остроносых туфлях. Исторический трамвайчик стамбульцы называют нежно «Ностальжик», как будто по сей день испытывают теплое чувство тоски по давно ушедшим временам изящного позапрошлого века.

Вы редко встретите здесь рассказывающего анекдоты старика или хохочущую старушку, что вполне легко представить себе в любом другом городе мира. Здешние обитатели пребывают в легкой форме хронической меланхолии, печальные лучи которой расходятся далеко за пределы отсыревших домов и заполоняют сердца всех и каждого, кто только попытается прикоснуться к истории загадочного города.

– Спасибо, но я не буду покупать у вас цветы, – постаралась сказать как можно убедительней и избежать продолжения разговора. Конечно, можно было встать и пересесть на другую лавку, но я оставалась на месте, потому что именно здесь ко мне приходили светлые и оформленные мысли, которые я незамедлительно заносила в свой блокнот.

– А я вам и не предлагаю их покупать. Я спросил, ждете ли вы трамвай.

– Трамвай? Нет, я просто сижу…

Человек, который сперва показался мне стариком, теперь приосанился и выглядел вполне приятным мужчиной лет пятидесяти, хотя его ужасно старили неопрятная одежда и рассыпающиеся охапки пестрых астр, которые пахли далеким детством, затерявшимся в пыльном углу девичьей памяти. Розовые астры росли в бабушкином саду, и их непременно срезали такими же охапками к первому сентября. Потом мама, подоткнув полы юбки, присаживалась на низком пороге и вязала однотипные букеты, с которыми потом я и соседские детишки дружно семенили в школу, звеня высокими голосами.

Цветочник еще с минуту потоптался на месте, тяжело вздохнул и сел на лавку напротив. Я резко закрыла блокнот и собралась направиться на поиски нового пристанища, но незнакомец протянул мне несколько цветков и улыбнулся так мило, что я снова приземлилась и потянулась за кошельком.

– Ne kadar çiçekler?[21]

– Нисколько! Это вам, чтобы вы улыбнулись.

– Спасибо, но я не могу их так взять.

Как назло, в кошельке не оказалось ни куруша наличности, а банкомата вблизи я не видела. Букетик из астр сиротливо лежал у меня на коленях, а цветочник подбирал рассыпающиеся цветки, чтобы двинуться дальше.

– Вы не бойтесь, – еще раз подбодрил он меня. – Я ведь нормальный человек, как все они, – и он кивнул в сторону группки аккуратных парней в костюмах, спешивших, очевидно, в офис. – Просто мне не повезло… Не повезло с любовью. Я ее нашел и тут же потерял.

«Чичекчи»[22]засмеялся приятным бархатным голосом, и астры закивали, будто соглашались со всем сказанным.

– Не сладили с женой? – я старалась как можно тактичней ненадолго протянуть разговор – как знак благодарности за красивый жест с цветами.

– Нет-нет, до женитьбы не дошло. Моя история простая и неинтересная.

Я снова раскрыла блокнот, показывая, что любая история достойна быть услышанной. И такой малости бывает достаточно, чтобы сделать кому-то приятно.

– Я влюбился в дочку своего босса. Работал водителем в их семье. Возил хозяина с женой на работу, детей в школу, потом в институт…

– Дочка босса была студенткой?

– Школьницей. Я ждал ее совершеннолетия, и в день ее рождения признался. Она меня тоже любила… Очень любила!

Я глядела на странного вида человека и с трудом верила его фантазиям.

– Вы сомневаетесь? Зря… Это я сейчас так выгляжу, а тогда… У меня были хороший костюм, часы, чудесный автомобиль… Ни одного седого волоса на голове не было!

Сказки про отсутствие седых волос я слышала часто. Стамбульские мужчины нередко хорохорятся друг перед другом, похваляясь моложавостью и успехом у девушек, а после отправляются к доверенному «куаферу»[23], который отточенными движениями покрывает их пышные шевелюры иссиня-черной краской. После таких манипуляций все без исключения кавалеры предпенсионного возраста напоминают караковых жеребцов, о секретном окрашивании которых знают все, но делают вид, что не догадываются. Это своеобразная городская солидарность сродни круговой поруке: ведь каждый однажды может оказаться в их положении.

С трудом мне представлялась юная студентка из благополучной семьи, ответившая взаимностью пятидесятилетнему «шофер-бею» – я определенно ничего не смыслила в стамбульских отношениях, или же любовь все же временами бывала слепа.

– Мы откладывали вместе деньги, чтобы бежать в Грецию, но ее отец все узнал. Он тут же выслал бедняжку учиться в Англию. Мы не успели даже проститься толком. – Его глаза вмиг наполнились слезами, которые он по-мужски промокнул рукавом и звучно шмыгнул носом.

– Не печальтесь так… Может быть, все еще образумится…

– Уже нет. Хозяин сразу уволил, не дав, конечно же, никаких рекомендаций. Затем меня лишили «ehliyet»[24]и никуда не брали на работу. Как будто я прокаженный! За несколько месяцев я потерял все и, наверное, умер бы от горя, если бы не память о моей Фюсун…

С недоверием я выслушала безотрадную и необычную историю любви, в которой было море печали и столько же нестыковок.

– Мне нужно идти, – вдруг сорвался он, когда увидел приближающихся патрульных. – Долго сидеть на одном месте нельзя. Я иду в Джихангир[25]. Если хотите, пойдемте вместе…

Я быстро сунула блокнот в сумку и поспешила за странным цветочником, который то и дело останавливался то у тротуарного выступа, то под осыпающимся эркером пустующего отеля или у входа в пассаж старинного здания с провисающей дверью на старых заржавленных петлях.

– Я вспоминаю места, которые нас связывают. Тут Фюсун поскользнулась, и я подал ей руку. В тот день она ходила с мамой по магазинам, а я издали любовался ее смешными косичками. Иногда она тайком улыбалась мне… А здесь у нее упала перчатка, когда в первый снег она бежала за трамваем. Я отыскал перчатку и бережно надел ей на руку…

Улицы постепенно наполнялись людьми, которые издавали столько шума, что становилось все труднее понимать тихую и внятную речь моего спутника. Несколько раз я начинала прощаться, но нестерпимое желание дослушать до конца спонтанную исповедь было таким сильным, что я продолжала плестись следом, наблюдая, как астры постепенно перекочевывали из рук грустного «чичекчи» к равнодушным покупателям. История была странной и в то же время невероятно типичной для этого погрязшего в любовных интригах неугомонного города.

Стамбул буквально полнился трагическими историями подобного толка. Они передавались из уст в уста, из дома в дом, перекидывались на кварталы, пока весь район не начинал судачить о каком-нибудь несчастном, что свел счеты с жизнью из-за отца возлюбленной, не давшего согласия на брак. Классика жанра! Газеты начала прошлого века пестрели цепкими заголовками и еще более душещипательными описаниями последних минут жизни женихов и любовников, невест и любовниц, которые прыгали с многочисленных мостов и башен города с такой частотой, что многие сооружения в конце концов были попросту закрыты для посещения. И даже сейчас, в век прогрессивных взглядов и вседозволенности, порой натыкаешься на печальную новость о том, как очередной юнец бросился с Галатской башни от неразделенных чувств.

Тем временем мы оказались на улицах, которые раньше ускользали от моего зоркого глаза, хотя и находились в пяти минутах ходьбы от череды генеральных консульств, которыми богат этот район. Широкие мостовые неожиданно сменились узкими крутыми спусками, которые, по моим подсчетам, вели нас прямиком к Босфору. Здесь все выглядело иначе, и неожиданно мне захотелось воскликнуть «Viva Italia!» – так сильно было похоже это место на стареющий Рим с его очаровательными прямоугольными двориками и неповторимой архитектурной патетикой, свойственной едва ли не каждому зданию, построенному на Апеннинским полуострове. На смену разнокалиберным домам причудливого Константинополя с неимоверным количеством мраморных пилястр, высоких портиков, украшенных лепниной, деревянной резьбой и искусной чугунной ковкой, пришли классические здания идеальной формы. Их средоточие в крохотном стамбульском квартале было настолько плотным, что дух захватывало от ощущения, которое может дарить лишь старая добрая классика. Я вспомнила, как на лекции по античной культуре профессор задала нам, напыщенным и ничего не знавшим студентам, вопрос: «Что такого особенного в древнегреческих статуях и храмах, что мы по сей день считаем их эталоном и всячески подражаем им?» В зале воцарилась тишина.

– Пропорция! А вместе с ней и симметрия! – прервала наши немые предположения профессор и пожелала как-нибудь на досуге обдумать это. Прошло много лет, и вот наконец я добралась и до этой мысли. В полной мере я ощутила всю силу несокрушимости пропорции и симметрии, которые прекрасной геометрией были вписаны в фасады романской архитектуры.

Когда-то в этих кварталах, объединенных сегодня известным каждому туристу словом «Бейоглу», жили просвещенные итальянцы. В основном это были бравые выходцы из Генуи и Венеции, подавшиеся в чужие края на поиски доблести и счастья. Их предки выстроили на северном берегу Золотого Рога прекрасную Христову башню, которую позже переименуют в Галату. Именно с нее открываются самые захватывающие виды на прекрасный Константинополь, история которого давно канула в Лету, но память о ней живет и по сей день.

Генуэзцы всегда проявляли особую смекалку: вначале сражались против османов, но стоило бесстрашным туркам покорить стены великого Византия, как предприимчивые итальянцы преклонили колени перед новым правителем и поклялись ему служить верой и правдой. Султан Мехмет Фатих был благосклоннее, чем его описывали недоброжелатели. Он легко принимал новых подданных, гарантируя им безопасность и покровительство – взамен на налоги, конечно… В столице новоиспеченной империи грянул финансовый бум: предприимчивые купцы набивали золотыми дукатами кошели, один за другим появлялись мраморные палаццо, окруженные францисканскими монастырями и соборами. На месте генерального консульства Италии, привлекающего прохожих всегда распахнутыми белоснежными ставнями, стоял особняк легендарного Людовико Гритти[26]– богатейшего интригана и проходимца Османской империи. Поговаривают, что очаровательный юноша был внебрачным сыном венецианского дожа[27]и прекрасной греческой рабыни – эта незначительная деталь биографии, однако, не помешала стать Людовико одним из влиятельнейших фигур при султане Сулеймане Великолепном. Гритти искусно плел интриги по всем фронтам, наслаждаясь тонкой игрой в дипломатию, которая, нужно признать, все же привела его к полному поражению.

Цветочник торопливо ковылял вниз по узким улочкам, представлявшим собой настолько театральное зрелище, что порой отличить их от закулисных декораций было просто невозможно. Выложенные круглым булыжником мостовые покрывали яркие полотнища винтажных ковров, которые старьевщики выставляли напоказ любознательным прохожим с надеждой подзаработать. Прямо на низких ветвях платанов изобретательные торговцы крепили грубыми бечевками старинные дворцовые люстры: под слоем пыли едва улавливался благородный блеск cristallo veneziano[28].

Район Джихангир – вечное пристанище обреченно влюбленных парочек, творческой интеллигенции и расслабленной богемы, ведущей ночной образ жизни и не обременяющей себя сухими правилами городского быта. Здесь можно петь до утра под звездами серенады, писать картины с обнаженной натуры на крышах чужих домов и предаваться страсти в скромных обителях любви – исписанных граффити парадных. Безрассудный квартал не спит ночи напролет… Он звенит тонкими стаканами с мутной ракы – от нее остается дурманящее послевкусие на губах и сладостные воспоминания поздним утром следующего дня. Здесь в растерянности кружат незнакомые и одинокие посетители мейхане[29]в резвом халае[30], что способен довести любого до почти эйфоричного экстаза, растворяющего ощущение места и времени. Разве не это же испытывают дервиши, часами кружащиеся в ритуальном круге, склонив голову набок? Их образ преисполнен символов и тайн, которые хранились столетиями вплоть до безрассудного изгнания суфийских аскетов из возрождавшегося Стамбула – молодая Турецкая Республика начала двадцатого века[31]легко высвобождалась от вековых традиций, которые, по мнению новых лидеров, тянули страну в черную пропасть имперской истории.

– Ей было всего семнадцать, и мы с нетерпением ждали совершеннолетия… – Вдруг снова завел свою печальную песню мой странный спутник.

– Еще немного, и моей дочери будет столько же, – зачем-то проронила я, а про себя подумала, что с трудом могу соединить нежный девичий образ с прокуренной сгорбленной фигурой пусть и романтичного, но все же довольно зрелого человека. Он был определенно не молод… Седые сбившиеся виски, выглядывавшие из-под пожеванного соломенного канотье, смотрелись более чем странно в городе, где культ мужской стрижки был доведен до драматичного пика безрассудства. Местные «беи» заглядывали в «куаферные»[32]так же часто, как пили чай или бросали томные взгляды на проплывающих мимо красавиц. Мой же спутник выглядел жалко и убого, что делало его образ рядом с молодой и хорошенькой девушкой разве что комичным…

Набоковский сюжет «а-ля Лолита» сбивал с толку и селил сомнения в психической адекватности странного спутника.

– А вам не кажется, что слишком большая разница в возрасте – помеха в отношениях?

Цветочник грустно вздохнул, стянул с головы скукоженный головной убор, и на смуглый морщинистый лоб упала копна черных нестриженых волос. Седыми они были только на висках.

– Мне сорок два. Тогда было на два года меньше. Не мальчик, конечно, но и не так стар…

Он снова аккуратно натянул некое подобие шляпы, чем добавил себе уверенных два десятка суровых лет.

– Первые полгода я не ел и не пил. Просто не мог. Друзья меня кое-как привели в чувство, но к прежней жизни я так и не вернулся. Зарабатываю цветами, и то только потому, что это ее любимые астры.

Я стояла в замешательстве. События тайно разворачивающегося романа, который стал для меня сегодня настоящим откровением, происходили не в средневековой Вероне, а во вполне современном городе двадцать первого века со всеми вытекающими последствиями, как мобильная связь, интернет, социальные сети… Как могут потеряться влюбленные в наше время?!

– А вы пробовали связаться с вашей Фюсун? Позвонить ей? Написать?

Цветочник обреченно покачал головой и тяжело вздохнул, на что я только от удивления раскрыла рот. Постыдная безынициативность… Есть ли смысл посыпать голову пеплом, не приложив при этом ни малейшего усилия для исправления ситуации?..

– Возможно, ваша Фюсун выходила с вами на связь? – Мне нужно было немедленно докопаться до причины сбоя в коммуникации и по возможности устранить поломку. В моей системе мироздания найти человека на восьмимиллиардной планете было проще, чем отыскать на полках стамбульских супермаркетов несоленый творог для сырников и буханку бородинского хлеба. И даже с этими непосильными задачами я справилась на ура благодаря благословенным аккаунтам интернет-паутины. Правда, как оказалось, любимые когда-то творожники и присыпанный золотым кориандром ржаной хлеб в мировой столице чревоугодия утратили прежнюю привлекательность: за несколько лет пребывания в этом городе Стамбул, не прекращая, баловал нас кулинарными изысками уличных столовых с мелодичным названием «локанта»[33], так что мои дети давно позабыли о таких отеческих лакомствах, как манная каша, оладушки или блинчики со сметаной.

Цветочник завернул за угол красного малоэтажного здания. Из крохотного окошка высунулась аккуратно уложенная голова молодого человека. Он глянул по сторонам и быстро кивнул в сторону двери. Я последовала за странным знакомым, который теперь в дополнение ко всем своим недостаткам еще поражал халатностью и безразличием из-за нежелания броситься на поиски любви всей его жизни.

Мы оказались в небольшом помещении музейного типа. Спертый пыльный воздух говорил о захламленности комнат, что меня, завсегдатая антикварных лавок, конечно же, не пугало.

– Nasilsiniz, Kemal-Bey? Iyimisiniz?[34]– вежливо обратился все тот же парнишка к цветочнику. Очевидно, они были знакомы давно. Цветочник на удивление быстро приосанился и даже порозовел.

– Проходите, не стесняйтесь, – и Кемаль-бей учтиво пропустил меня вперед, демонстрируя идеальные манеры и очаровательную улыбку. И как я раньше не замечала, что за грубой щетиной на осунувшемся лице прячутся удивительно чувственные губы… Я представила, как галантен мог быть этот человек: как услужливо открывал он дверцы автомобиля капризным женщинам, строгому хозяину, как бережно относил в дом покупки и, подмигнув, передавал их из рук в руки горничным в большом красивом доме, в котором имел честь работать.

Умение служить – одна из черт жителей старого Стамбула, и с каждым днем, нужно отметить, он становится только старше. Известные семьи, которых не счесть – так много их накопилось за время великолепного султаната, – ведут поистине королевский образ жизни, который был бы совершенно невозможен без наличия особого института преданных слуг. И если в Европе и на других континентах прогресс нещадно уничтожает класс личных работников, заменяя их разновидностями Сири, Алексы и прочих чудес ИТ-сферы, то здесь по старинке большие дома полнятся экономками, гувернантками, няньками, поварами и водителями, которые гордо несут звание домашнего персонала, ничуть не стесняясь своего незавидного положения. Напротив, с редким достоинством они произносят имя своего нанимателя. Домашним работникам хорошо известно, какую реакцию в глазах других могут вызывать определенные фамилии. Быть частью (пусть и в статусе прислуги) таких семей – не просто везение, а счастливый билет в безоблачное будущее, если, конечно, следовать строгим правилам, главным из которых пренебрег Кемаль-бей.

Молодой человек, который так вежливо проводил нас внутрь пыльного помещения, оказался студентом исторического факультета, а здесь он подрабатывал билетером – в одном из самых странных музеев не менее странного города. Об этом месте я слышала давно, однако оказаться в нем за два с половиной года жизни в Стамбуле мне так и не пришлось.

– Музей невинности[35]в вашем распоряжении! – браво произнес студент и длинными тонкими руками пригласил нас к лестнице, которая уходила высоко, соединяя несколько этажей типичного османского дома, уверенно перешагнувшего столетний рубеж. Особняк был все еще крепок благодаря свежему ремонту, что в ветшающих зданиях района Джихангир большая редкость. Обычно старожилы этих мест проявляют абсолютную невнимательность к неровностям штукатурки, трещинам на стенах и готовому обвалиться потолку. Они словно не замечают того, от чего любой другой человек пришел бы в отчаянное негодование и немедленно занялся капитальным ремонтом. Но только не в Стамбуле… Здесь люди (при всей их любви к красоте и эстетике) остаются совершенно равнодушными к бытовым хлопотам, отчего временами город кажется стареющей рассыпающейся лачугой, в сердце которой, правда, неизменно теплится камин, ежевечерне разжигаемый его радетельными обитателями.

Стамбульцы любят огонь. И чем холоднее комната, тем ценнее в ней будет пламя одинокой свечи или крохотной буржуйки, каких здесь вдоволь в каждой стареющей квартире. Особняки украшают гигантские печи, о которых я узнаю по бесчисленному количеству кирпичных труб, уныло торчащих из покатых крыш старых построек. Особенно хороши они на фоне серого матового неба. С нетерпением жду первых холодов: стоит температуре опуститься ниже пяти градусов (а это происходит обычно в раннем январе), как в просторных квартирах под крышами чьи-то озябшие руки приступают к ежегодному таинству оживления каминов. Обычно это старые руки, потому что никто моложе лет семидесяти даже не вздумает возиться с отсыревшими спичками – куда проще вставить в розетку вилку калорифера или включить режим обогрева в пластмассовом «клима» – так местные называют кондиционеры.

Музей невинности – небольшое здание красного цвета, мимо которого проходят тысячи сиротливых сердец ежедневно и даже не замечают этого храма одиночества и безответного чувства. Пока я разглядывала буклет, в котором коротко была изложена история этого места, мой спутник не отрываясь глядел на бесчисленное множество окурков, прикрепленных к стене, – трогательная инсталляция. Под каждым из них стояла дата.

– Если бы моя Фюсун курила, я бы подбирал все ее окурки и хранил так же бережно…

Экспозиция музея представляла собой тысячи артефактов, которые впечатлительный юноша уносил после каждой встречи со своей возлюбленной. По удивительному стечению обстоятельств девушку, которой было посвящено это любовное святилище, звали так же, как и юную возлюбленную цветочника – Фюсун. Возможно, поэтому, уловив тонкую связь с этим местом, он стал его постоянным завсегдатаем, с которого в конце концов даже перестали брать деньги за вход.

Печальный Кемаль-бей все еще стоял у недокуренных сигарет, которые мне лично представлялись сомнительным экспонатом, и благоговейно шевелил губами.

– Вы их считаете? – испуганно спросила я, начиная немного сомневаться во вменяемости этого человека.

– Четыре тысячи двести тринадцать окурков… Она скурила их в течение восьми лет их отношений…

– Но почему же они не были вместе? – поинтересовалась я с видом заправской сплетницы. Цветочник поджал губы и недовольно покачал головой.

– Вы ничего не понимаете… Вам не объяснить…

Меня словно обожгло изнутри. Ведь я всегда с сочувствием относилась к любовным перипетиям и глубоко переживала трагическую развязку красивейших историй о любви: Ромео и Джульетты, Гиневры с Ланселотом, Лейли и Меджнуна, и даже умудрялась всплакнуть при расставании Скарлетт О’Хара и беспардонного Ретта Батлера из романа «Унесенные ветром».

– Но почему вы не можете объяснить мне такие простые вещи? И я говорю не об этих странных окурках, а о вас самих. Почему вы не сражаетесь за свою любовь? Ведь все прекрасное дается нелегко!

Кемаль-бей вцепился взглядом в мои глаза и смотрел так долго, что пришлось начать моргать, чтобы хоть как-то прекратить эту традиционную стамбульскую игру.

Однажды мне посчастливилось побывать на съемочной площадке одного из турецких сериалов. К тому времени он уже покорил полмира, и потому продолжение, и так обреченное на успех, снималось вяло и без энтузиазма. Актеры сновали из гримерки в гримерку, требуя побольше косметики, усердного массажиста и кофе со сладостями. Их личные пажи-ассистенты беспорядочно бегали, врезаясь друг в друга, не в силах удовлетворить капризы избалованных звезд. Режиссер, поглощая уже пятый стакан чая за последние тридцать минут, трясся от негодования и требовал доснять «энный» дубль финальной сцены. От актеров на площадке требовалось лишь одно: впиться друг в друга взглядами и стоять так с минуту, демонстрируя всю палитру яростных эмоций от страха до ненависти.

Примерно то же происходило и теперь: цветочник стоял, не сводя с меня негодующего взгляда; оказавшийся рядом молодой билетер смотрел на цветочника; а я, в свою очередь, с опаской поглядывала на них обоих, что было, вероятно, непозволительно для этого киножанра и выдавало во мне все ту же бестолковую «ябанджи»[36], не способную понять очевидного…

Не сказав ни слова, Кемаль-бей театрально удалился в своем соломенном канотье, а я тяжело вздохнула, ощущая себя полной неудачницей. Сколько еще времени мне должно было понадобиться, чтобы влиться в коренное стамбульское общество, раствориться в нем и не маячить, как огни на Чамлыдже?[37]

– Ну вот, кажется, обиделся… – прошептала я, боясь теперь даже смотреть в глаза отзывчивому билетеру. – Но как же понять, почему он не пытается вернуть любовь, если она для него так важна?

– На самом деле понимать как раз ничего и не надо… – мягко начал добродушный студент, приглашая меня присесть. – Я сейчас вернусь с чаем и постараюсь вам объяснить.

Пить обжигающий напиток без сахара – особое удовольствие, которое мне стало понятным лишь недавно. До этого я закладывала в каждый «армуд» по две классические ложки сахара и наслаждалась его мягким вкусом, в то время как ценнейшим качеством янтарного эликсира является его терпкость – сводящая скулы и заставляющая морщиться в блаженстве.

– Мы знакомы с Кемаль-беем уже как год. Нас свел случай. Я устроился подрабатывать в этот музей, а он переехал в дом своего дедушки – здесь рядом совсем, одноэтажный, за углом. Ему в наследство досталась еще приличная сумма, и он хотел пожертвовать ее музею. Так я узнал о его беде, стал поддерживать, ведь он совсем упал духом… Завязалась дружба.

– Тем более непонятно. Почему, если вы его друг, не поможете связаться с этой Фюсун? Ведь за любовь нужно бороться! Еще и унаследовал деньги! Он мог бы поехать в Лондон и отыскать там свою любимую…

– В том-то и дело, что не мог… Его денег хватило бы им на год максимум, она ведь привыкла к роскоши! И что потом?

– Можно работать, учиться… Когда любишь, деньги не так важны.

– У нас не так. Если мы не можем дать девушке то, чего она достойна, мы не будем перечить судьбе. Его судьба сказала ему «нет».

– И на каком языке, интересно, говорила с ним эта судьба? – Рассуждения билетера своей туманностью напоминали мистическое гадание на картах Таро или же, в лучшем случае, прогнозы гороскопа. Однако парень с видом убежденного фаталиста уверенно твердил:

– Если им суждено было быть вместе, отец бы не противился… Он бы благословил их союз…

– Но его дочери было семнадцать! Вы бы одобрили такое, будь у вас дочь?

Студент-билетер вскочил со стула и начал нервно ходить по скрипучему полу самого странного музея из всех, в каких мне когда-либо приходилось бывать.

– Вы, иностранцы, не понимаете, что можно говорить, а что нельзя… Зачем вы порочите имя моей дочери?

– Но у вас нет дочери…

Молодой билетер понял, что я права, и снова сел. Чай почти остыл, и он капризно отставил его на дальний конец стола. На еще детских щеках, не знавших щетины, появился румянец, какой способен расцветать лишь на наивных юношеских лицах.

– Поймите, – заговорил он с несвойственной его возрасту мудростью. – Любовь прекрасна настолько, что мы боимся тревожить ее своими глупыми поступками. Мой друг Кемаль-бей хранит память в сердце о самом светлом и будет жить так до конца своих дней… Это красиво…

– То есть слоняться по улицам с букетом подвявших астр, едва зарабатывая на пресную базламу[38]^{, это красиво, по-ва}шему?

– Если ты любишь, то даже базлама может показаться тебе слаще пахлавы!

Я тоже отставила чай и вздохнула. В животе урчало, и кусок горячей лепешки, смазанной сливочным маслом, ничуть не помешал бы. А если внутрь заложить начинку из зелени и нескольких сыров, как это делает соседка Айше, то день можно было бы считать удавшимся. А ведь утро и впрямь выдалось непростым. Мне нужно было усердно поработать, но вместо этого нелепый случай свел с еще более нелепыми романтиками, которые едва не обратили меня в любовный агностицизм, хотя я была примерной прихожанкой рациональной житейской философии.

– Может быть, у вас есть контакты нашей загадочной Фюсун? – решила попытать удачи, хотя и была уверена в бессмысленности этого вопроса. Билетер лишь пожал плечами, не понимая, зачем это может быть нужно.

– Может быть, вы знаете фамилию девушки?

– Откуда?! Такие вещи мы не спрашиваем друг у друга…

– А фамилия семьи, в которой он был водителем?

– О! Их знают все! Бозкурт их фамилия! Бозкурт!

Я посмотрела на этого чудаковатого парнишку, который уж слишком фанатично защищал безынициативного друга, поблагодарила за чай и направилась вдоль по улице Çukurcuma, которая петляла мимо причудливо посаженных домишек с очаровательными винтовыми лестницами, пущенными прямо по внешнему фасаду. Эта деталь экстерьера казалась невероятно изобретательной, ведь теперь жители даже четвертых и пятых этажей многоквартирных построек могли смело игнорировать подъезды и попадать в прихожие собственных квартир прямо с улицы. В реалиях склонного к сплетням города такая лестница была настоящей находкой для эмансипированных девушек, моральный облик которых самым тщательным образом блюдут все соседские старушки квартала. Они часами просиживают у мутных окон, самоотверженно неся высоконравственную вахту. Мучимые бессонницей, те же целомудренные старушки дежурят по полночи в коридорах, мгновенно реагируя на каждый стук каблуков за дверью. Не зная страха, они высовывают длинные носы в тускло освещенные подъезды и что есть сил вглядываются подслеповатыми глазами, чтобы получить хоть какую-то зацепку для завтрашних пересудов в компании таких же благородных девиц преклонного возраста.

Продолжение следует…

(по рецепту соседки Айше)

ИНГРЕДИЕНТЫ:

Тесто:

• 400 мл жидкого йогурта или кефира

• 1 яйцо

• 450 г пшеничной просеянной муки

• 2 столовые ложки оливкового масла

• 2 чайные ложки разрыхлителя

• Щедрая щепотка соли и сахара

Начинка:

• 300 г смеси сыров (можно использовать мягкий лабне, классический желтый и даже творожный в любых пропорциях в зависимости от предпочтений)

• Большой пучок разной зелени (это могут быть зеленый лук, кинза, укроп или что-то одно)

• Несколько зубчиков чеснока

Базлама в истории турецкой кухни – едва ли не самая пресная лепешка, которой легко насытиться ранним утром, намазав ее слоем душистой аджуки или же белоснежным каймаком с медом – если хочется более сдобного завтрака и приятного послевкусия. Однако соседка Айше считает, что скучная базлама достойна большего и облагораживает простейшую питу, превращая ее в некое подобие критского сфакийского пирога. Я ведь говорила, что Айше – гречанка?..

Дабы упростить процесс приготовления теста, я заменила дрожжи на пекарский порошок и, нужно сказать, ничуть не прогадала. На выпечку, которая может стать удивительным завтраком, чудесным полдником и даже главным блюдом для посиделок с подругами, я трачу чуть более получаса, что идеально вписывается в график занятой домохозяйки.

Прелесть теста для базламы заключается в том, что готовится оно самым незатейливым образом: в глубокой посуде я смешиваю все ингредиенты и хорошенько вымешиваю, пока не получу мягкий податливый шар, плотно скрепленный клейковиной. В некоторых случаях (если, к примеру, кефир взят слишком жидкий) муки может понадобиться больше, но незначительно, так как тесто ни в коем случае не стоит забивать и превращать в тугой мяч для игры в регби, которая, стоит отметить, становится популярной в Турции.

Пока тесто «отдыхает» под пленкой или наглаженным полотенцем, я смешиваю все виды имеющегося сыра в натертом виде, мелко порубленную зелень и в довершение пропускаю через пресс зубчики ароматного чеснока. Соседка Айше называет эти три ингредиента «кулинарной святой троицей», так как сыр, зелень и чеснок способны сотворить настоящее чудо с каждым блюдом, в какое бы их ни добавили.

Не желая затягивать, я ставлю на огонь тяжелую сковороду-гриль и немедленно приступаю к созданию нежнейшей базламы. Несколько жменей муки на стол – и процесс раскатки и лепки пойдет быстрее. Тесто разделяю на шесть частей, каждую из которых наспех разминаю руками, чтобы получилось некое подобие круга, в центр которого выкладываю несколько ложек сырной начинки. Собираю края теста в пучок и тщательно защипываю – получается гигантский хачапури, который я тут же прикатываю скалкой и немедленно отправляю на потрескивающую сухую сковороду и накрываю крышкой. Огонь должен быть маленьким и щадящим, чтобы тесто не превращалось в сухарь, а лишь слегка томилось, как в нагретом хаммаме. Обычно базламе хватает нескольких минут с каждой стороны, чтобы подняться и распушиться – мне лишь останется смазать ее хрустящую корочку растопленным сливочным маслом и приступить к приятнейшей из трапез, которые только можно представить ранним утром.

Но главное, что базлама, приготовленная таким способом, легко выдаст влюбленного человека. Местные поговаривают: если рука мужчины потянулась за второй базламой, значит, сердце его занято. Я предпочитаю верить в народную мудрость и потому минимум раз в неделю проверяю скрытного Дипа на уровень влюбленности …

В тот же день…

Вскоре я оказалась в кривом переулке, в углу которого расположилось кафе, и прямо у его входа приветливо пыхтел антикварный самовар, весело позвякивая фарфоровым чайником на макушке. Я подошла ближе и с удивлением обнаружила, что заварник был не чем иным, как чудесно сохранившимся примером великолепного лукового узора Мейсен[39], за которым я охотилась вот уже несколько лет по всем барахолкам города. Нежная синяя роза с едва заметным сколом на крышке лазурного чайника придавала натюрморту столько очарования, что я потянулась за телефоном, дабы запечатлеть эту милую деталь на память.

Женщина средних лет в длинном шарфе, несколько раз обмотанном вокруг шеи, выглянула из двери кафе и громко закашлялась.

– Не могу уже дышать от этих сигарет, – рассмеялась она и сделала очередную глубокую затяжку. Тонкая папироска тускло поблескивала в неосвещенном дверном проеме, за которым звенела посуда и раздавались сонные голоса официантов.

– У вас можно позавтракать? – уточнила я, предвкушая плотный вкус утреннего чая из мейсенского фарфора.

– Hos geldiniz![40]Первому гостю мы особенно рады, – и она, едва ли не обнимая меня, препроводила внутрь помещения, в котором было так тускло и уныло, что на мгновение я пожалела, что среди десятков милейших заведений сказочного квартала Джихангир попала именно в эту обитель мрака.

– Abi, ışığı ac![41]– и женщина по-хозяйски встряхнула стул и вежливо указала на него.

Я медленно опустилась… И ах! В небольшом помещении зажгли свет: вначале лампы горели совсем не ярко, но спустя секунд десять они вовсю разгорелись и принялись умывать приятным желтым теплом редкую обстановку. Будто расписная шкатулка, комната оказалась яркой и так искусно обставленной, что у меня дух захватило от невероятного количества удивительных штучек, вмещавших это невзрачное снаружи помещение. Примерно то же я испытала однажды, попав в ни с чем не сравнимый магазин старинных вещиц, прятавшийся в жилом доме Antik Konak на улице Süleyman Nazif. То был не простой уголок антикварного рая, какой могут представить себе любители пропыленного хлама, к числу которых отношу себя и я. Случайно отыскав его на неприметной улице, я обрела место силы, в которое возвращалась каждый раз, когда мой внутренний мир требовал подпитки и антикварной супницы с премилым кракелюром на видном месте. Теперь я ощущала тот же прилив согревающей энергии, так щедро раздариваемой чудесным кафе района Джихангир.

Хозяйка продолжала кутаться в безразмерный шарф, хотя внутри было совсем не зябко. От сигареты она избавилась еще на улице, но сухой кашель все еще мучил ее горло, отчего она постоянно прикрывалась палантином и будто бы извинялась. Я мило кивала ей, давая понять, что меня это совсем не смущает…

– В наши времена уже и кашлянуть стыдно, – засмеялась она. – Так напугали людей этой хворобой, что порой в людном месте чихнуть боишься. Но в нашем районе люди другие. Мы ценим жизнь больше, чем боимся за нее. Разве не важнее насладиться пусть крохотным моментом, чем дрожать долгие годы? – И, будто ставя точку над вышесказанным, она громко водрузила вазу из того же мейсенского фарфора на стол прямо перед моим носом.

– Это чтобы вам приятней было сидеть… – и, прикрываясь, она поспешила прочь, чтобы хорошенько прокашляться. В вазе стояли все те же осенние астры, с которых началось мое незадавшееся утро.

– Любите эти цветы? – заметила она то, как пристально я на них смотрю, с грустью вспоминая странные события последних часов.

Я кивнула.

– Эти цветы каждое утро нам приносит сосед. Он одинокий, живет в красном доме с круглым окном. Вы могли обратить внимание, когда шли…

После Музея невинности я была слишком озадачена, чтобы смотреть по сторонам, однако не было сомнений, что одинокий сосед с астрами – тот самый чудак, поразивший редкой леностью в отношении собственных чувств.

– О, это Кемаль-бей, не так ли? Мы с ним уже успели познакомиться.

– Надо же! Аби[42], иди сюда, наша гостья знает влюбленного Кемаля!

За плюшевой шторкой послышались шорох и чьи-то неразборчивые слова. Из кухни никто не вышел, и женщина в шарфе, кокетливо поджав губы, улыбнулась:

– Мужчинам никогда не интересны сплетни так, как нам, женщинам, правда? У них свои увлечения, а у нас свои… Так что ты хочешь на завтрак? Как обычно? – спросила она так, будто я была завсегдатаем этого заведения. Мне оставалось только кивнуть, потому что в Стамбуле отказываться от предложения хозяина непозволительно.

Пока кухня лениво звенела саханом с шипящей яичницей и позвякивала целым арсеналом медных приспособлений, которые обычно используют для очистки крохотных огурцов и пышнотелых помидоров из Кумлуджи[43], я наконец обрела несколько минут для того, чтобы реализовать задуманное.

Никогда не преувеличивая роль социальных сетей в нашей жизни, теперь я уповала на одну из них так, как может заблудший в пустыне рассчитывать на животворящий оазис неподалеку. В строке поиска ввела два слова, которые моя ненадежная память трепетно хранила последний час: Füsun Bozkurt. Кнопка «Поиск». Сердце бешено билось, как будто я без стука прокрадывалась в чужую комнату или, что еще хуже, заглядывала в замочную скважину, чтобы подслушать страшную тайну, предназначенную не для моих ушей…

На экране телефона появился длинный список из тезок, носивших имя возлюбленной цветочника. Я в нетерпении пролистала его до конца, потом снова вернулась к первой записи… Рыться в чужих профилях совершенно не хотелось, как вдруг, в самом низу, на месте аватарки заметила знакомые цветы. Да ведь это же астры! Совпадение? В тот момент я готова была поспорить, что именно так выглядит хваленое стамбульское провидение, на которое так часто ссылаются местные скептики…

Умение беззаветно довериться року пугало, как русская рулетка, и одновременно вдохновляло, как священное слово, которому беспрекословно преклонялись прежние поколения османов, а некоторые продолжали и до сих пор.

Пока я изучала профиль девушки, чья судьба, казалось, находилась в моих руках, хозяйка принялась расставлять миниатюрные тарелки для «серпме кахвалты»[44]. Словно из рога изобилия блюдца перекочевывали с огромного подноса на мой стол, а я в недоумении наблюдала за происходившим, уже сожалея о том, что так легко согласилась на этот завтрак. И кому могло в голову прийти, что один человек это осилит?! Тут и вдвоем не справиться…

Когда все приготовления были завершены и антикварный фарфоровый чайник перекочевал с самовара на медную подставку, женщина в шарфе шумно приземлилась на стул напротив и радостно заявила:

– Меня зовут Бурджу. Это мое заведение, моя отдушина. Всю жизнь его тяну, одна-одинешенька… Так что угощайся, будем вместе завтракать.

Стало неловко, и я начала было что-то говорить невпопад, но Бурджу снова закашлялась и полезла в карман.

– Ты не против, если я закурю? Все равно пока никого нет… А то эти запреты на курение в помещении сводят меня с ума! – она произнесла это неприятно-заносчивым голосом, как будто изображала чиновника, выдумавшего неугодное ей правило.

Мне не хотелось завтракать окутанной сигаретным дымом, однако преследовавшая меня слабохарактерность не позволила возразить, и я смущенно кивнула.

– Ты ешь, а я выкурю одну-две и тоже присоединюсь, – радостно почти пропела она и принялась представлять мне все компоненты завтрака по отдельности. – Вот это береки с домашним сыром и маслинами, те – с картошкой. Возьми кайгану[45], только с жару. Внутри мягкая, как моя душа! А вот погача[46]с душистыми маслинами и кумином. Есть секрет: говорят, хозяйка печет ее размером с собственную грудь. Моя погача большая! – И она хрипло засмеялась, распространяя вокруг клубы едкого дыма.

Я едва держалась, чтобы не кашлянуть. Тема женского бюста порой всплывала в истории кулинарии: грудь королевы Франции Марии-Антуанетты когда-то стала эталонным стандартом для формы и объема бокала для шампанского, итальянцы выпекали выделяющуюся часть женского тела в бисквите, дрожжевом и даже заварном варианте, нарекая десерты именами монашек и прочих благородных дам и непременно венчая их вишенкой. Но что же теперь? Глядя на каждую погачу, я буду представлять бюст ее создательницы? Борясь с воображением, я отломила кусок мягкого теста круглой булочки и стала макать в оранжевые желтки.

– О, так ты умеешь есть по-нашему! – обрадовалась Бурджу. – А то иностранцы ведь яичницу ножом и вилкой гоняют по тарелке, а потом возвращают на кухню с растекшимся желтком. Так ведь это самое вкусное! Моя посудомойка такие тарелки мыть отказывается, говорит: «Грех!» И я с ней согласна.

– Я уже не первый год в Стамбуле, многое поняла, – начала объяснять женщине-пепельнице, откуда такая осведомленность. Та внимательно рассматривала меня, с интересом вслушиваясь в каждое слово.

– Значит, приезжие вы… Сегодня – здесь, завтра – там… Это нехорошо. У человека должен быть дом. Даже птицы с зимовки возвращаются в родные края. Кем будут ощущать себя ваши дети? Кем назовутся?

Это была больная тема, которая зудела уже долгие годы во мне, не давая ни дня покоя. И чем старше я становилась, тем сильнее бил внутри колокол тревоги, тем чаще приходили во снах прабабки, которые недовольно качали завернутыми в убрусы головами, и тем рьянее я начинала планировать переезд на родину. Такие порывы заканчивались так же быстро, как и начинались: к утру я просыпалась под пронзительный крик собирающего на улице барахло «ескиджи»[47], суматошную возню чаек над окном нашей спальни и призывный запах первой выпечки из пекарни тейзе[48]Хатидже, которая выпекала тончайшие лахмаджуны и легкие, как облако, симиты и без зазрения совести откармливала ими счастливых жителей нашего квартала. Симиты тейзе посыпала кунжутом так щедро, что всего после одного бублика каждый получал недельную потребность организма в кальции.

– Каждый мой симит дарит здоровье твоим волосам, ногтям и коже, – увещевала добродушная тетушка, умалчивая побочный эффект в виде лишних килограммов. Но это, в самом деле, было совершенно не важно, потому что ощущение счастья ценнее, чем стройность при грустном расположении духа. Так думают стамбульцы и делают все, чтобы ни при каких обстоятельствах не уходить от душевной гармонии, которую в обиходе называют кеифом. Однако за сладостными бездельем и расслабленностью, за которые никогда не мучает совесть, скрывалось нечто большее, что дарило равновесие во всем: для одних – семья, для других – работа или просто жизнь, вмещавшая в себя так же много, как один симит семян золотого сезама.

Бурджу на какое-то время удовлетворила потребность в никотине и принялась завтракать. Ела она быстро и с аппетитом. Все движения ее были отточены так, будто искусному поеданию завтрака она обучалась в специальной академии.

– Я здесь всю жизнь свою провела. Сначала картины писала – вон те, на дальней стене, видишь? Все мои. Но их никто не покупал, а писать впрок не в моем духе. Так что я занялась едой. Знаешь ли, в Стамбуле это беспроигрышный вариант! – и она весело рассмеялась. – Это как держать сауну в Финляндии. Сколько бы бань ни было, клиент всегда найдется. И у нас так же: даже сытый человек – мой посетитель. Знаешь, почему?

Конечно, я знала, отчего не испытывающие голода люди стремятся в теплые уютные заведения. В любой стамбульской локанте (причем чем проще место на вид, тем лучше) до головокружения пахнет пряными соусами на основе домашней салчи[49]– в них часами пропитываются тушки мясистых баклажанов, после чего те становятся настолько нежными, насколько может это ощущать язык. В этих скромных слабоосвещенных комнатах вековых зданий всегда на столах свежий хлеб и бутылка с самым терпким оливковым маслом. Знатоки наливают его в мелкую «кясе»[50], растирают вилкой несколько жирных оливок, одаривают щепоткой сухой травы «кекик»[51]и завершают брызгами эрдемлинских[52]лимонов. Обмакнуть в это великолепие теплый край лепешки – мечта любого гурмана, которая исполняется ежедневно в выцветших стенах стамбульских забегаловок.

Я потянулась к телефону: аккаунт с астрами не выходил из головы. Неужели это та самая Фюсун? Но хозяйка резко прервала мой порыв грозным шиком, который издают стамбульские женщины, когда им что-то не нравится.

– И что ты там все высматриваешь?! Не понимаю людей, которые не могут расстаться с телефонами? Может, ты блогер? – И Бурджу недовольно поморщилась, как будто «кашар пейнир»[53], которым она в этот момент набивала себе рот, был пересолен.

Сказать, что я побаиваюсь стамбульских негодующих тетушек – не сказать ничего. Меня передернуло, и, отодвинув телефон подальше, я стала с трудом выдавливать из себя нестройные предложения. Мне хотелось абсолютно искренне поделиться жалостливой историей несчастного цветочника, который любил всем сердцем и катился вниз по наклонной, не имея сил противостоять обстоятельствам. Учитывая частный характер повествования, я умышленно скрыла имена героев, однако проницательный ум Бурджу не так легко было провести.

– Hadi ama, canım![54]Раскрыла тайну! Кто ж тут Кемаля и Фюсун не знает! Эй, аби, ты слышал? Она мне рассказывает историю нашей парочки так, будто курс лиры предсказывает!

– Я не думала, что вы все знаете…

– А для кого это секрет? Эти двое уже как два года друг без друга мучаются… Бедняжка Фюсун каждую неделю звонит, просит проведывать любовь всей ее жизни – так и говорит: «Hayatımın askı»[55].

От удивления я принялась за булку, мед и каймак, которые магическим образом успокаивали в любой ситуации.

– А я хотела отыскать ее, написать ей… что Кемаль страдает…

– Ey kime söylüyorum ben![56]Знает она все, все знает!

– Но почему же тогда они порознь? Это странно как-то…

– Это у вас, «ябанджи», любовь странная, а у нас она красивая. Если в любви не страдал, что соседи скажут? Даром чувства не даются. Hoppala![57]

Если в вопросе начинали фигурировать соседи, я понимала, что дело серьезное. Komşuluk[58]– особый вид отношений, степень доверия к которым множится пропорционально годам, прожитым в одном доме.

Здесь обо всем этом непременно нужно рассказать благородной старушке Айше из квартиры напротив; вездесущей Эмель, которая своей энергичностью ставит на уши весь квартал, и, конечно же, мяснику, рыбаку, куаферу[59]и булочнику – как-никак, они тоже почти соседи.

Бурджу испытующе смотрела на меня, я же в растерянности от беспочвенных обвинений хлопала глазами. До безумия простая история влюбленной пары, в адекватности которой уже приходилось сомневаться, удивительным образом перерастала в фарс с явными элементами буффонады. Как и в посредственном турецком сериале, герои Кемаль и Фюсун, очевидно, переигрывали с избитым сюжетом: они определенно передерживали паузы, бесталанно заламывали руки и проливали слез больше, чем требовал того жанр. Мне хотелось крикнуть «Не верю!», но я уже сама была одним из гротескных персонажей, вовлеченных в неистовую игру под роковым, но премилым названием «Любовь по-стамбульски».

Кафе начало заполняться первыми посетителями. Словно сонные воробьи, они впархивали в раскрытые настежь двери и тут же вперивались в светящиеся экраны смартфонов. Бариста за стойкой приступил к прямым обязанностям: со скоростью карточного шулера он ловко метал крохотные чашки с густым наваристым кофе и стаканы с янтарным чаем, а пышнотелый официант (тот самый брат моей новой знакомой) так же молниеносно разбрасывал их по столам. Всегда поражаюсь ловкости, с которой стамбульцы обращаются с хрупкими грушевидными наперстками. Они не изменяли им даже в период коварной пандемии. И в то время как мы, не понимавшие ничего «ябанджи», заказывали напитки в одноразовой посуде, бесстрашные жители великолепного города настоятельно требовали прозрачные армуды, служившие им бережно охраняемым воспоминанием.

Хозяйка раскраснелась после пятого стакана с целебным напитком и, сбросив шарф, блуждала по залу и скрипучим голосом отдавала поручения официантам, кричала поварам, звонившим поставщикам и ленивому пекинесу, который гордо прошествовал в зал из кухни и клянчил ароматные кусочки суджука у посетителей.

Оплатив счет, в который мне включили завтрак на две персоны (что было крайне несправедливо), я собиралась улизнуть поскорей на улицу, однако Бурджу окликнула меня и рукой попросила подождать у входа. На крыльце уже собралась компания курильщиков, которым, кажется, было совсем невдомек о вреде их пагубной привычки.

Хотя в случае стамбульских реалий передачи про братьев меньших входят в самые рейтинговые пакеты, а их ведущие становятся популярными телезвездами.

Бурджу появилась, когда я просматривала страничку загадочной Фюсун, которую, как выяснилось, любовь на расстоянии ничуть не смущала. Покрутив пальцами сигарету, моя курильщица попросила огня у парнишки панкерского вида и, глубоко затянувшись, широко раскрыла глаза и наконец улыбнулась.

– Там со счетом ошибка вышла. Хотела угостить тебя, а брат выставил счет. Теперь ты приглашена еще раз.

Я кивнула и хотела было проститься, но Бурджу выбросила сигарету и наклонилась так близко, что ее шепот в ухе задребезжал железными нотками:

– Ты про Кемаля не думай, не переживай. У них все своим чередом идет. Мы такие… Без драматизма у нас любви не бывает.

– Но ведь такие испытания могут убить самое сильное чувство…

– В том-то и дело, что нет. Наоборот, чем сильнее чувство, тем сильнее оно разгорается от бед и расстояний. У наших любовных историй всегда есть желающий зла друг, предательница-подруга, недовольный отец или ревнивая тетка, которая будет ставить палки в колеса. Ты что, турецкие сериалы никогда не смотрела?! Так что выбрось из головы все мысли и займись лучше своими делами. Да не забудь заглянуть на недельке снова ко мне. Поболтаем! – и она снова полезла в карман за сигаретой.

Еле сдерживаясь, чтобы не раскашляться в этой чадящей компании, я поспешила домой, чтобы разложить по логическим полкам непослушные мысли, что бродили в голове беспорядочным ворохом. Мне думалось, деланый драматизм в отношениях – своеобразное извращение сродни мазохизму или любому другому доставляющему дискомфорт ритуалу. Это как стругать баранину для искендера[60]бумажным ножом, хотя в этом безумстве виделось больше смысла, чем в поведении ненормальных влюбленных, томивших друг друга разлукой.

Дома меня ждал некормленый муж, который настолько не приспособлен к быту, что может упасть в голодный обморок перед забитым продуктами холодильником. Он не умеет включать плиту и зовет меня каждый раз, когда стиральная машина разражается тремя протяжными гудками в знак окончания стирки. При этом он наизусть читает Есенина, помнит имена генералов обеих мировых войн, играет в шахматы и увлеченно рассуждает об архитектуре – одним словом, относится к тому редкому типу мужчин, которых лучше не оставлять дома одних во избежание травмирования.

– Я нашла интересное место для завтраков и новый музей, – начала я с порога. Дип на мгновение вынырнул из компьютера, убедился, что это действительно я, и снова скрылся за гигантской крышкой лэптопа. Я прямиком направилась на кухню, поставила на плиту начищенный до блеска чайданлык[61]и принялась очищать от кожуры два толстобоких баклажана – кайгана на завтраке была настолько нежной, что мне непременно захотелось побаловать ею любимого мужа. Заботливая Бурджу поделилась своим рецептом, и теперь мне не терпелось опробовать его. Пока мякоть баклажанов мягко перешептывалась с янтарным топленым маслом, я рассказывала Дипу о том, как по-разному все относятся к любви.

– Ты только вдумайся: мы ради встречи с любимыми готовы свернуть горы, пройти тысячи километров, лишиться всего! А стамбульцы, напротив, умышленно страдают в разлуке, отказываясь сделать хотя бы шаг навстречу собственному счастью…

Не выдержав, я все же набросала несколько нравоучительных строк Фюсун и, нажав кнопку «ОТПРАВИТЬ», преисполнилась чувства выполненного долга и принялась раскладывать золотистую запеканку в очаровательный фарфор с едва заметной паутиной винтажного кракелюра – благодаря ему посуда приобретает особый шарм, утонченность и больше ценится.

Дип все это время внимательно слушал мои жалобы на безынициативных влюбленных и сосредоточенно что-то обдумывал. Затем тарелку, предназначенную для завтрака, он поднес к окну и принялся пристально рассматривать на ней едва заметные дефекты – микроскопические сколы на золотой окантовке, поплывшее подглазурное клеймо и множество крохотных трещинок, разбегавшихся по выцветшему пасторальному рисунку: миловидная пастушка под изящно изогнутой оливой смущенно отклонялась от навязчивого паренька, норовившего осыпать ее жаркими поцелуями, – типичный сюжет западноевропейского посудного производства восемнадцатого века.

– Ты не задумывалась, почему незначительные дефекты на гладкой кристальной глазури превращаются в молчаливый символ старины и благородства? Почему мы с восхищением любуемся этими жестокими изъянами времени? На каком фарфоре есть трещинки и сколы? – он поставил тарелку на место и внимательно посмотрел на меня. – На каких из наших тарелок есть сколы?

– На старых?

– Не просто старых. Дефекты есть только на тех тарелках, которые берегли, трепетно хранили и о которых заботились долгие столетия, понимаешь? А те чашки и сахарницы, которые не любили, разбились вдребезги и забыты давным-давно… Они так и не дождались своего кракелюра…

Я задумалась – аналогия «тарелка – любовь» была более чем прозрачная.

– Ты думаешь, что и с отношениями так же? Не нужно бояться трещин и сколов, потому что они помогают сохранить чувство в первозданном виде?

– Конечно, это ведь очевидно… А мы эгоистично разрушаем все быстро и навсегда: сворачиваем горы, рискуем… А потом вдруг оказывается, что любви больше нет, не сохранили…

Кайгана томилась под крышкой, распространяя по дому волшебные ароматы маленького домашнего счастья. Дип снова молчал, а я, пораженная чудесным открытием, сидела рядом. Сообщения, которые только что отправила Фюсун, я немедленно удалила: теперь нравоучения, что я бесцеремонно и не имея на то никакого права на нее обрушила, казались пустыми и приземленными.

Кайгана, как и обещала Бурджу, получилась нежной, словно ее тонкая стамбульская душа, а простоты в рецепте было столько же, сколько и в наших отношениях с Дипом.

На соседней террасе через дорогу парочка громко выясняла отношения: вероятно, они разыгрывали бурную сцену для любознательных соседей, увлеченно наблюдавших за происходящим. Прижавшись плотно к окнам, те жадно хватали каждое слово ссорившихся влюбленных, чтобы потом в деталях обсудить несговорчивый характер новоиспеченной пары. Кстати, об окнах, которые играют важную роль в межсоседской коммуникации: традиционно их редко прикрывают шторами, и они всегда идеально чисты. Хорошие хозяйки в Стамбуле моют окна один раз в неделю! И так круглый год. Что ж… видимо, женщины знают, что для чистоты окон, как и для чистоты отношений, нужно приложить усилия…

(из расчета на две порции)

• 2 средних баклажана

• 3 зубчика чеснока

• 3 яйца

• Пригоршня кедровых орехов (можно заменить очищенными фисташками)

• 1 чайная ложка топленого масла

• 1 столовая ложка оливкового масла

• Щепотка соли и сахара

• 0,5 чайной ложки молотого черного перца, кориандра и корицы

• Несколько веточек кинзы и/или петрушки (для любителей)

Запеканки, столь популярные в детских садах, непременно ассоциируются с рассыпчатым творогом и ложкой жирной сметаны, с которой следует подавать классический детский завтрак. Французы именуют похожее блюдо грате-ном и чаще готовят его из картофеля с мускатным орехом под золотистой сырной корочкой. Османская кухня не стала исключением и также обзавелась собственной запеканкой, имя которой – ароматная кайгана! Готовят ее из самых разных продуктов, включая, сыры, всевозможные овощи и даже мясной фарш… И все же любимой у каждого стамбульца остается запеканка из баклажана, нежнее которой отыскать сложно.

Блюдо подкупает простотой исполнения, и потому, попробовав раз, хозяйки обращаются к нему снова и снова, получая восторженные отзывы родных и близких.

На разогретой смеси двух масел в чугунной сковороде я бережно обжариваю начищенные и нарезанные небольшими кубиками баклажаны: полтора сантиметра на полтора – идеальный размер для данного блюда. Пропущенный через пресс чеснок, а также орехи, специи с солью и сахаром отправляю к овощу, который на глазах за пару минут превращается в нежнейшую основу для будущей запеканки. Быстро взбиваю венчиком яйца, солю и сразу заливаю баклажаны – незамедлительно накрываю крышкой и уменьшаю огонь: мне нужно бережное непродолжительное томление. Как только яйца схватились, кайгана готова к подаче. Стамбульцы посыпают запеканку рубленой петрушкой или кинзой, мне же вкус бархатистого баклажана кажется настолько тонким, что не решаюсь перебивать его ароматом зелени.

Особенно хороша кайгана в слегка охлажденном виде, так что готовить это блюдо можно с запасом, чтобы иметь возможность насладиться им чуть позже снова.

10 октября, г. Стамбул

Стамбульские улицы приветствуют узкими мощеными тротуарами, на которых с трудом разойдутся двое; они застенчиво кланяются покосившимися набок постройками, от которых веет подвальной сыростью, вводящей в грусть каждого, кто вздумает задержаться у печальных стен стареющего дома. Этот застрявший в неопределенном столетии мир погружен в вечные пересуды, не дающие покоя ни тем, кто блуждает по шумной Абди Ипекчи[62]в солнечный полдень, ни тем, кто давно покинул эти улицы и почивает под тяжелыми плитами устрашающих надгробий.

Стамбул полон тайн… Секреты, глубоко спрятанные в толще вековых стен или зловещих катакомбах подземного города, так тщательно были погребены в камне, что теперь лишь глупцы могут наивно рассчитывать на их внезапную разгадку. Сколько невероятных событий, вершившихся тайком, в полутьме, скрывают скрипучие двери суровых османских особняков на запутанных улицах стареющего Ортакея[63]. Сколько произнесенных шепотом признаний отчаявшихся любовников слышали запахнутые ставни глядящихся в Босфор белоснежных ялы… Каждый засов на покосившихся воротах, прикосновение к которым одаривает меня особым трепетом, был свидетелем долгожданных и опасных встреч, за которые многие платили жизнью…

И все же есть то, что по-прежнему оживляет белесые от пыли закоулки, уходящие в безвестность тупики и выцветшие дворики перед мечетями, – это нескончаемые толки и пересуды, льющиеся из окон квартир, «текелей»[64], сапожных мастерских, семейных «дюкканов»[65]и парикмахерских.

При всем добродушии, которым отличается каждый коренной житель этого прославленного города, любовь к праздному ораторству давно стала ярчайшей чертой османского менталитета.

– Мы всегда были богаты языком, – закатив глаза за толстыми линзами очков, похваляется профессор Стамбульского университета Мирза-эфенди. – Наша культура не знает себе равных в манере художественного описания!

Он театрально выкрикивает последнюю фразу, после чего пристально глядит на меня, дабы убедиться, что я покорена этим фактом. Я же, будучи заядлым книголюбом в области мировой литературы, в замешательстве закусываю губу и стараюсь смотреть в сторону, дабы ненароком не выдать имени какого-нибудь Ремарка, Достоевского или Короткевича… Однако распалившегося профессора провести не так-то просто.

– Вы мне не верите! Тогда что же вы ищете в стенах нашего филологического факультета?! – едва ли не теряя терпение, почти закричал он.

Типаж влюбленных в свой предмет преподавателей был хорошо мне знаком со студенческой скамьи. С этими несносными ревнивцами лучше не иметь дела вовсе: они способны на многое, защищая честь собственной диссертации и родной альма-матер. Мне стало не по себе, и я почти пожалела, что явилась сюда в попытке собрать информацию о поступлении на литературное отделение. После открытия средних школ[67]наконец появилось время: писать по старой привычке я продолжала по ночам, а днем, чтобы не слоняться бесцельно по городу, которому я, должно быть, уже порядком поднадоела, захотелось учиться. Некое подобие омолаживающей процедуры…

Идея быть вечной студенткой грела и тешила изнутри так долго, что я решилась на опрометчивый шаг, о котором теперь жалела. В моем возрасте (прекрасном и все же полном собственного мнения) выслушивать сомнительные высказывания профессора и не иметь при этом права на язвительный комментарий – серьезное испытание, и я решила поскорее улизнуть из старинного лекционного зала, в котором меня принимал капризный ученый в очках с невероятно толстыми линзами. Они преломляли свет настолько, что его глаза казались крохотными горошинами, из которых я делаю отменный хумус, – это пугало и смешило одновременно.

В учебных заведениях очки свидетельствуют о глубоких познаниях своего обладателя, в связи с чем многие остроглазые доценты умышленно надевают этот интеллектуальный атрибут, поддерживая стереотип о начитанности и глубоком владении предметом. Однако, если судить по опыту моего детства, во время которого я частенько украдкой читала с тусклым фонариком под одеялом или вовсе без него, что так и не привело меня к собственному лорнету, – правило с очками давало сбои и ставило под сомнение то, во что многие верили беззаветно.

Мирза-эфенди потер крючковатым пальцем переносицу и полез за платком в боковой карман ужасно сидящего пиджака.

Независимо от возраста, характера и политических взглядов истинный стамбулец всегда выглядит так, будто на него обращены взгляды всех женщин мира одновременно.

Рядом с профессором и его безнадежным пиджаком я чувствовала себя комфортно. Ни отсутствие лака на ногтях, ни уж тем более укладки не могли быть выявлены этим гуру словесности, что радовало меня настолько, что я решила успокоить милого человека, который так просто и скоро разделался с моими женскими комплексами.

– Вы знаете, ben türkçe çok seviyorum[68], – заговорила я настолько мелодично, насколько могла выдавить из себя сочетание нежных звуков, присущих этому языку. – Ваш язык невероятно музыкальный и одновременно… многословный… – Как же еще я могла объяснить тот факт, что у всех моих знакомых рот не закрывался ни на минуту. Разве что во время трапезы, но даже тогда стамбульцы умудрялись без малейшего перерыва на тишину обсудить степень зажарки рыбы фенер[69], толщину корочки из кукурузной муки на крохотной хамси[70]или, на худой конец, рыжеволосую иностранку, заехавшую на днях с тремя чемоданами в пустовавшую квартиру над çay evi[71].

– Вы считаете, что и я много разговариваю? – профессор обиженно поправил очки и манерно отбросил редкую прядь седых волос к самому темечку, прикрывая поблескивавшую лысину.

«Если повар тонкий, как спичка, беги из его заведения как можно быстрее!» – советовал мне один знакомый пышнотелый мясник, запекавший такую баранью ногу, что память о ней до сих пор порой будит меня по ночам, нарушая покой и режим интервального голодания.

– Мы говорим не много, мы говорим сладко, чтобы слушающему было вкусно, понимаете? – недоверчиво заговорил он снова.

Эта мысль показалась интересной. Слово «вкусно», по-турецки tatlı[72], в местном лексиконе встречалось не просто часто, оно парило повсюду!

– А как мы говорим о любви?! – и морщинистые щеки преподавателя словесности покрылись нежным налетом персикового румянца. – Ведь мы любим так, будто купаемся в розовом щербете! А любимых своих обсыпаем сахарной пудрой, словно они кусочки бархатного лукума…

Я немедленно представила Дипа в образе морковно-орехового джезерье[73], рецепт которого, любезно предоставленный знакомой старушкой, мне никак не давался. Крохотные янтарные кубики отказывались желироваться и каждый раз распадались при попытке отправить их в рот. А Дип и вовсе едва не сломал зуб об орешек и наотрез отказался приближаться к этой сладости. Очевидно, выбранный мной образ оказался неверным, так как никаких сладостных эмоций не вызвал. Пришлось лишь пожать плечами и признать, что этот уровень турецкого пока для меня остается недосягаемым.

Профессор же распалился настолько, что я забеспокоилась о его здоровье… Ну зачем же так эмоционально говорить о том, что тебе уже наверняка недоступно? Но он, несмотря на седины, всклокоченную прядь, что теперь подпрыгивала на голове при каждом слове, изъеденное морщинами лицо, изливал потоки нежнейших слов, увлекая меня в мир прекрасных чувств, о которых сегодня говорить не принято.

– Вот вы! Как вы любите?! Понравился кто-то, признались друг другу, поженились и живете себе скучно и вяло, так ведь? А где любовь?! Как ее прочитать в ваших глазах, если они молчат? Или вы считаете, что достаточно безликой фразы I love you? Это же пустышка! Ее пишут на каждом заборе, наклеивают, простите меня, в общественных туалетах, бросают под ноги, произносят публично!

Я не знала, что ответить. Мне стало не по себе: немного тоскливо и одиноко. Мирза-эфенди взглянул на часы – винтажный многоугольник Cassio в золотом корпусе, о котором я мечтала в далеком детстве. Окружающие себя ретровещицами люди навевают неподдельный романтизм: их умение придавать значение мелочам, ценить время и разбираться в эпохах подкупает сразу и навсегда. Теперь профессор казался не таким уж говорливым снобом, каким представился в первые минуты знакомства.

– Значит, так! У меня обед с женой. Здесь, неподалеку. И вы пойдете со мной. Я ведь не могу допустить, чтобы такая милая девушка считала, что мы, стамбульцы, видите ли, болтуны… Надо же было такое придумать!

Он наспех запихнул бумаги, исписанные чернильной ручкой, в потертый портфель, чем добавил себе еще несколько баллов в моих глазах. Поношенные, но начищенные до блеска туфли цвета бордосского купажа: ягодное ли Шато О-Брион или рубиновое Петрюс – не важно! Очарование нового знакомого множилось с каждой минутой, и я смиренно спешила за ним по длинным коридорам одного из старейших и, нужно отметить, красивейших учебных заведений.

Стамбульский университет возник в том самом роковом году, когда мир содрогнулся от величайшего политического события, которое навсегда изменило ход истории. Падение Константинополя 1453 года. Овладев величайшей жемчужиной своего времени, Мехмет Завоеватель[74]приказал тут же заложить первое учебное заведение – тогда это было медресе[75], которое спустя пять столетий превратилось в ведущее в стране высшее учебное заведение.

Мы быстро минули толпу суетливых туристов, которые, словно рой пчел, беспомощно вились вокруг учтивого экскурсовода с флажком. Тот бойко рассказывал историю района Фатих, бросаясь датами и именами так небрежно, что даже неопытному слушателю вмиг становилось ясно, что перед ним шарлатан, не прочитавший в жизни ни книжки по истории.

– Эх-х-х… – грустно вздохнул профессор. – Вот это действительно болтун! Так бы и взял его за шиворот и вытолкал бы с этих священных мест! Для него что Султанахмет, что Сулей-мание[76]– одно и то же. Несет чепуху и не краснеет!

Я радостно кивала, потому что сама недолюбливала местных гидов. Хоть их и обязывали получать специальное образование, к бесчисленным деталям в местной архитектуре и к полным пикантных подробностей биографиям они относятся с поражающим равнодушием. Эти горе-экскурсоводы обходятся сухими выдержками из «Википедии», ни капли не смущаясь скудных познаний. История Стамбула полна невероятных сюжетов, от которых кружится голова, бешено колотится сердце и хочется немедленно сделать глоток терпкого кофе, сваренного старым турком в потертой медной джезве. Неподалеку зазвенели гудки туристических автобусов, направлявшихся в каменный Топкапы, до которого нам было рукой подать.

– Кстати, ты пила кофе на дворцовой кухне? У старого потрескавшегося очага, которому скоро стукнет шесть веков? – Я замотала головой, и нас закружило в водовороте несущихся по дороге машин. – Загляни как-нибудь туда. Я частенько там сиживаю и слушаю голоса тех, кто…

Вой сирен заглушил последние слова профессора. Маневрируя среди сигналящих машин и ничего не видящих мотоциклистов, наконец мы перебрались на другую сторону улицы.

– Так чьи голоса вы слышите на дворцовой кухне?

– Голоса? Я разве так сказал? – удивился мой спутник. Его забывчивость мне пришлось списать на возраст. Впереди уже маячила старинная дверь с едва заметной вывеской в стиле средневековой каллиграфии – как же не терпелось взбодриться чашкой османского кофе…

Как и все забегаловки в исторической части города, которую я недолюбливала из-за ее преклонения перед туристами, это место было напрочь лишено истинной стамбульской атмосферы: совершенно бутафорская фотозона на входе для всеядных «ябанджи».

В зале я не обнаружила жены учтивого профессора и принялась рассматривать вычурный интерьер, в то время как Мирза-эфенди начал беседу с очаровательной девушкой, что скучала в одиночестве за столиком в самом углу. Он вился вокруг нее, заставляя краснеть незнакомку, а я прятала глаза и то и дело поглядывала на дверь, опасаясь, что вот-вот войдет его суженая и устроит скандал в лучших традициях стамбульского семейного фарса.

Эфенди до того расхрабрился, что через минуту уже сидел за тем же столиком в углу и что есть силы махал мне руками.

Я же, не желая быть участницей дневного адюльтера, топталась у фотозоны, раздражая ищущего клиентов фотографа.

– Ну что же вы такая нерешительная? – наконец не вытерпел мой знакомый и подошел, чтобы со всей учтивостью пригласить к столу. – Ведь я обещал познакомить вас с моей супругой. Это Селин, звезда моего сердца, вечный огонь в стареющей душе, сладкий мед на губах…

Меня передернуло.

– Memnun oldum[78], – мило прозвенела девушка, которой по виду было не больше двадцати двух, и продолжила с любовью в глазах внимать поэтическим метафорам, которые лились из уст ее престарелого супруга, словно из рога изобилия.

Скоро Мирза-эфенди отправился к местному баристе, чтобы объяснить ему особый способ приготовления напитка, а мы остались вдвоем с милейшим созданием, больше похожим на «ангела, несущего рай»[79], сошедшего с византийской мозаики загадочного монастыря Хора.

– Вы давно женаты? – Я старалась быть тактичной, и все же шок, в котором еще пребывала, давал о себе знать. Девушка снова засмеялась с присущей молодости беззаботностью.

– Нет, полгода всего. Я училась на его потоке и не удержалась… Вы же видите, какой он…

– Какой? – Я сознательно всверливалась в душу этого милого создания, только бы добраться до нужной двери, за которой скрывалась умом непостижимая тайна столь неравного брака. Ради такого сам Пукирев[80]восстал бы из мертвых, только бы запечатлеть для потомков то, что созерцала в то утро я.

– Ну… Он покорит любую своим… Как это лучше объяснить?

Пока девушка думала, я прокручивала в голове возможные варианты: он покорил ее своим состоянием; умом; целомудренностью или умением целоваться винтажным способом, каким промышляли этак в пятидесятых?!

– Он покорил меня своим языком…

Я в ужасе побелела, стараясь не рисовать ничего непристойного в воображении, но явственные образы развитой писательской фантазии настойчиво лезли в голову. Какое бесстыдство! Признаться, мне стало нехорошо, но вовремя подоспевший кофе помог. Я залпом опрокинула чашку необычайно горького напитка и потянулась за стаканом с водой, чтобы не подавиться от спазма, стянувшего горло стальной хваткой. Такого крепкого «тюрк кахвеси» мне в жизни пить не доводилось.

– Да что же вы, в самом деле? – заволновался Мирза-эфенди, вид которого только усугублял спазм. – Этот кофе пьют крохотными глотками – такими же, как твои нежные ноготки, – на этот раз он обращался к жене.

– Дорогой, от твоих слов я дышу так, будто у меня три легких…

Описание анатомических уродств мне было не снести. Уверена, еще минута, и они заговорили бы о четырех глазницах, дополнительных ушных раковинах, восьмикамерном сердце, и потому стала быстро собираться.

– Куда же вы? – заволновалась Селин. – Ведь мы не договорили. О моем Мирзе я могу рассказывать вечно. Он покорил меня своим богатейшим языком, в которым столько ласки и нежности, что ни одна женщина не устояла бы. Он говорит со мной так, будто я богиня, понимаете? И так утром, днем, вечером! Даже по ночам он шепчет, как сильно любит меня. А что нам, женщинам, еще нужно?

«Что нужно женщинам…» – вопрос из области философии, логики, этики и даже права, поэтому вдаваться в дискуссию было бессмысленно и глупо, а вот факт многословия в исполнении профессора меня интересовал куда больше.

«Турецкий язык передается половым путем», – не раз шутила одна знакомая, перебравшаяся в Стамбул на ПМЖ и овладевшая продвинутым уровнем так быстро, что вызывала у меня неподдельное восхищение. Теперь я понимала, что то была не шутка, а факт, объяснявшийся всего лишь болтливостью местных ухажеров, любовников и даже мужей.

Моя разведенная соседка Эмель готовится к очередной свадьбе и каждый раз, встречаясь со мной в рыбной лавке, где я обычно подолгу выбираю ускумру[81]для засолки, заводит душещипательный разговор о всех достоинствах жениха. Главным из них является то, что он называет ее canım ciğerim[82]. Я благодарю судьбу за то, что мы не в мясном магазине, и, едва выдавливая из себя улыбку, стараюсь под любым предлогом улизнуть, только бы не слышать больше никаких деталей местных романтических традиций.

– Ты плохая подруга! – кричит мне вслед Эмель. – Завидуешь, что ли? И я все равно зайду к тебе сегодня вечером на чай, жди!

Возвращалась домой я через антикварные ряды старого города, где, словно расколотый на черепки, был представлен весь мир: состаренный, местами поеденный ржавчиной и зеленой патиной на заскорузлой благородной меди. Стамбул буквально тонул в пыльной рухляди, которую никто даже не думал отправлять на свалку: напротив, люди растаскивали побитые плафоны и треснувшие тарелки по домам, давая им вторую жизнь, а то и третью. В контексте модной теории рециклинга[83]это могло бы выглядеть сверхсовременно и цивилизованно, если бы мне доподлинно не были известны истинные мотивы опытных искателей старины. Они всего лишь боялись расстаться с прекрасным прошлым и потому тащили в свои скромные, но вместительные жилища всю эту рухлядь, щедро даруя ей новое право на жизнь. С тем же благонамеренным смирением стамбульцы подбирают на улицах котов и делят с ними холодные квартиры, в которых много говорят, вкусно едят и крепко любят.

Наш дом не похож на стамбульский, хотя за последние два года мы обросли таким количеством антиквариата, что, вздумай мы выехать с ним за пределы страны, таможенные службы потрудились бы на славу, составляя опись бесценного растрескавшегося брик-а-брака. Поиск редких вещиц затягивает, превращая ищущего в азартного следопыта.

Со временем становится даже не важно, поискам чему посвящены часовые скитания по нескончаемым рядам воскресного рынка Ферикёй или посудным лавкам греческого района Балат, в котором фарфорового добра столько, что можно было бы легко устроить пир на весь мир в стиле прославленного Танзимата[84].

Полгода я искала весы, на которых уличные торговцы отвешивают свертки с горячими каштанами; затем мне захотелось медный набор мерных стаканов швейцарской мануфактуры – и он был найден. Теперь же с рвением, свойственным отъявленным шопоголикам, я месяц разыскиваю английскую супницу из костяного фарфора фабрики Веджвуд, в которой собираюсь подать суп для коллег Дипа – Эмре и его жены, обещавших заглянуть к нам с дружественным визитом в будущие выходные.

И если в моем детском саду плаксивые мальчуганы неохотно гоняли ошметки прозрачного лука по тарелке со щами, в местных дошкольных заведениях розовощекие карапузы за обе щеки уплетают пюреобразные похлебки самых непредсказуемых оттенков.

Начать в Стамбуле утреннюю трапезу с тарелки «мерджимек чорбасы»[85], красным от томатной салчи и приправленным шипящим маслом с паприкой и сушеной мятой, – настолько естественно, что и обсуждать этот сложившийся веками обычай никому не приходит в голову. Определенная категория искателей ночных приключений начинает день с наваристого «ишкембе» – излюбленного средства борьбы с похмельем, которого стамбульцы боятся больше, чем сварливой жены. Томившийся часами бульон на коровьем рубце, приправленный яйцом, йогуртом, добрым куском сливочного масла и подаваемый непременно с уксусно-чесночной заливкой, – это ли не предрассветное признание в вечной любви и безусловного принятия женщиной, которая готовила это гастрономическое великолепие.

Соседка Эмель, которая извела весь дом разговорами о предстоящей свадьбе, регулярно дает мне ценные советы по обольщению, считая меня полным профаном в этом деле. Я не сопротивляюсь и внимательно слушаю, благодарно принимая советы и ассимилируясь с местным сообществом.

– Никогда не появляйся перед мужем в фартуке на кухне! – безапелляционно заявляет она, и я согласно киваю, признавая, что фартук никогда не слыл привлекательным атрибутом женской одежды. – Да нет же, дело не в переднике, а в том, что мужчина решит, что ты умеешь готовить и будет требовать постоянно еды. А тебе это надо?

Мне, возможно, это ни к чему, но кормить мужа я, как домостроевская жена, угнетаемая согласно современной доктрине о половом равенстве, считаю своим долгом.

– А если он проголодается, что тогда? – решаю на всякий случай уточнить.

Эмель произносит коронную фразу недовольной стамбульской женщины «öf ya!», после чего посвящает мне целую тираду о непокоренной стамбулке XXI века.

– Как ты не понимаешь, что они нам всем обязаны?! Без нас мужчины – пустое место! С этой мыслью ты должна гордо ходить перед своим Дипом, чтобы он наконец понял, как ему повезло.

– Повезло со мной?

– Вот еще! Что в тебе такого особенного? Повезло, что ты его еще не бросила!

Аргумент не восхитил, но я его запомнила.

– Если хочешь удивить своего мужчину (но делать это нужно не чаще чем раз в две недели), свари ему тархану, так и быть. Это куда ни шло…

Я наспех постаралась припомнить перечень ингредиентов старинной похлебки, которая по самым скромным подсчетам готовится дней пять из ферментированного прокисшего теста, нута и овощей. При всей любви к экзотическим блюдам вот уже несколько лет я не решалась приступить к исполнению этого сложнейшего процесса и откладывала тархану на потом. И тут Эмель раздобрилась аж на «раз в две недели»…

– Я бы лучше бульон куриный сварила, – предложила я несложную альтернативу.

– Смеешься? Его же еще готовить надо! А я тебе про тархану – ту, которая в магазине готовая в пакетиках продается. Как лапша быстрого приготовления, только суп! И, главное, никто не догадается. А ты глаза закати, согнись слегка, будто ходить сложно. Знаешь, как они переживают после такого?! Будто от усталости, говори тихим голосом, чуть слышно – на руках носить будет тебя, помяни слово своей лучшей подруги!

Статусом лучшей подруги соседка наделила себя сама, а мне не хватало смелости оспорить этот незыблемый титул, так что вскоре весь дом считал меня ее подкаблучницей, что немало расстраивало.

Как выяснилось, сухая тархана, требовавшая лишь трехминутного кипячения, продавалась в каждом супермаркете. Женское лобби обеспечило неброским пакетам самые неприметные полки – так что секретное вещество было доступно лишь посвященным, которые шифровались так искусно, что даже главный мерчендайзер магазина находился в наивном неведении об этом товаре (если, конечно, он был мужчиной).

Красная магазинная тархана, приготовленная за смешные десять минут с учетом сервировки стола, в моей кремовой супнице смотрелась нелепо. Как ни крути, но костяному фарфору к лицу хотя бы наваристый стью[86]времен Шарлотты Бронте и Вальтера Скотта, но никак не жалкая порошковая подделка. Конечно, в моем арсенале была пара-тройка традиционных супов, отличавшихся благородством и честностью исполнения. К ним я впоследствии и прибегла и больше не оскверняла труд веджвудских фарфровых мастеров гастрономическими «репликами» – так в этом городе любят называть обычные фальшивки.

Для долгожданных гостей Эмре и его супруги мы приготовили «яйла чорбасы», аромат которого настолько хорош, что с помощью слов и передать сложно. Говорят, чтобы задобрить своенравную свекровь, невестке следует приготовить именно эту похлебку. Всего одна ложка – и капризная «валиде»[87]лично принесет подарок хозяйственной «гелин»[88].

– Моя мама очень любит этот суп. Он будто дает ей силы, – восхищаясь, заговорил Эмре.

– Но чаще она варит тархану, – ехидно отметила его молодая жена и бросила в мою сторону вопросительный взгляд. Со знанием дела я кивнула – и между нами мгновенно пробежала искра взаимопонимания и женской солидарности.

– Canımın içi, gözümün nuru, sultanım[89], ты приготовишь мне такой же суп дома?

Красноречивые эпитеты Эмре возымели мгновенный эффект:

– Meleğim[90], для тебя я приготовлю все, что скажешь… И даже если не будет мяса, я возьму кусок своего бедра и сделаю тебе суп…

Молодой муж был счастлив и растроган, Дип смущен и шокирован, а я улыбалась, понимая, что один из секретов стамбульских нежностей постигнут…

Ингредиенты:

• 1 литр воды

• 400 мл йогурта

• 100 г риса

• 1 желток

• 2 столовые ложки муки

• 2 столовые ложки сливочного масла

1 столовая ложка сушеной мяты

• Соль и черный перец по вкусу 200 г заранее отваренного нохуда (ингредиент используется редко, но делает суп чрезвычайно питательным)

Этот суп идеально подходит для прохладной осенней погоды. Его можно есть в обед и на ужин – и каждый раз «яйла чорбасы» будет идеально подходить любому настрою и каждой компании. Главное то, что готовится блюдо невероятно быстро, и потому решение о том, что сегодня у нас именно этот суп, я принимаю мгновенно и не раздумывая.

Тщательно промытый рис ставлю в литре воды на плиту и отвариваю минут десять до полной готовности. В это время в отдельной миске просеиваю в йогурт муку, добавляю желток и хорошенько смешиваю венчиком, чтобы не было комков. Эту смесь тонкой струйкой вливаю к кипящему на среднем огне рису, солю, перчу и, постоянно помешивая деревянной лопаткой, довожу до кипения на среднем огне – обычно это занимает минуты три.

В небольшом сотейнике растапливаю сливочное масло, добавляю в него сушеную мяту и томлю буквально мгновение. Непередаваемый аромат волшебной смеси быстро разлетается по дому, приглашая голодных домочадцев к столу. Заливаю мятно-масляный соус в суп, наслаждаясь его громкой шипящей песней, перемешиваю и тут же снимаю с огня. Нужно поскорее разлить похлебку по тарелкам, чтобы успеть насладиться ее обжигающей сливочной нежностью, которая так идет стамбульской непогоде в середине осени.

22 октября, г. Стамбул

Необычный возраст возлюбленных – настолько избитая тема, что и говорить о ней было бы как минимум рискованно: сложно не повториться и гарантировать хоть какую-то оригинальность идеи. Однако «разнокалиберные» отношения (понятно ведь, о чем я?) настолько часто встречаются на моем пути, что едва ли не ежедневно я спотыкаюсь о них, будто о булыжники вековых тротуаров на улице Иззет Паши.

– Нам нравится находить красоту в изломах и трещинах, – признается продавец стамбульских сандвичей.

Дядюшка Умер (ударение непременно делается на второй слог) уверен в этом и потому вовсе не печется о стерильности разлетающихся, как горячие пирожки, уличных завтраков. Каждое утро он прикатывает под окна нашего дома очаровательный красный тарантас с самодельной крышей, под которой в металлических контейнерах бережно хранятся основные виды утренних сыров. По утрам здесь особенно жалуют örgü peynir – немного пресную сливочную косичку или нежнейшие перламутровые брусочки dil peyniri, которые расслаиваются на тонкие нити и тают во рту так скоро, что, не успев насладиться их маслянистой текстурой, скорее тянешься за следующим кусочком. Кроме сыров, в плошках учтивого Умера всевозможные ветчины и колбасы, виртуозно нарезанные на тончайшие ломти, через которые можно запросто смотреть на спешащих к его импровизированному прилавку прохожих.

Привычка заботиться и опекать проявляется здесь повсюду.

Несколько месяцев назад меня попросили поучаствовать в процессе найма нескольких сотрудников в крупную турецкую компанию, отшивающую огромными партиями школьные комплекты одежды. Строгие пиджаки и жилеты разлетались по странам СНГ, создавая тот самый серо-коричневый шик ни с чем не вяжущейся шотландской клетки. На работу нанимали русскоязычных консультантов по продаже, и мне как раз предстояло проверить, насколько грамотно они говорили по-русски. Расслабленная от простоты своей миссии, я наслаждалась первым интервью – пока кандидат не начал задавать вопросы руководителю фабрики. Кашлянув в кулачок, некто господин Кизяков в весьма настойчивой форме попросил изложить меню завтраков и обедов на предприятии, а также в деталях интересовался, во сколько его смогут забрать из дома, а после вернуть обратно в целости и сохранности. До настоящего момента кандидат промышлял починкой стиральных машин с выездом на дом, что, возможно, сформировало в нем привычку нормированно принимать пищу. И вполне вероятно, что в прошлой жизни тот же господин Кизяков был важным пашой при дворце султана, которого перемещали исключительно в паланкине, и теперь он категорически отказывался пользоваться общественным транспортом. Нервно сглатывая слюну, я незаметно косилась в сторону менеджера и как можно мягче улыбалась кандидату, в жилах которого, очевидно, текла благородная кровь. Однако, к моему немалому удивлению, вопросы горе-интервьюируемого возымели самый что ни на есть вдохновляющий эффект на менеджера, который, закатывая от удовольствия глаза, начал перечислять всевозможные изыски, которыми полнится кухня швейного цеха. Там были все виды пряного суджука с органического загородного подворья, яйца вареные, жареные и даже в виде менемена с сочными томатами – очевидно, с той самой фермы, где выращивали на вольном выпасе ягнят для наваристого бейрана[91]. Стоит ли говорить, что автобус для транспортировки сотрудника (ценность которого росла на глазах) был оснащен современной системой кондиционирования, обогревом сидений, восемью подушками безопасности и телевизором. «Keşke bunu bilmeseydim!»[92]– от неожиданного шока я начала думать по-турецки и почему-то немного сожалеть о неправильном выборе профессии. Стоит ли говорить, что каждый последующий кандидат первым делом также начинал обсуждение рациона в рабочее время, чем приводил в неописуемый восторг менеджера, как если бы тот руководил мишленовским рестораном, а не фабрикой по пошиву форменной одежды.

Покупать завтраки у Умера я не рискую, а вот Дип – стоит мне задержаться в ванной за чисткой зубов или у открытого холодильника, провозглашая, что молоко для омлета прокисло, – моментально исчезает за дверью. Через минуту я могу созерцать его с балкона, уверенно перечисляющего ингредиенты стамбульского «бутерброда». Вскоре на кухне оказываются два свертка длиной сантиметров шестьдесят: в каждом по разрезанному вдоль полноценному багету, напичканному отварными яйцами, двумя видами ветчины, тремя ломтями жирного суджука, сыром «лабне» и «кашар», огурцами, помидорами, стручками острого перца, пастой из черных маслин и чем-то еще, что я так и не смогла идентифицировать. Обычно такие завтраки быстро заглатываются спешащими на работу таксистами и рабочими, возвращающимися с ночной смены или, напротив, идущими на первую. Дип же подходит к этой благословенной трапезе со всем достоинством и уважением: вооружившись ножом и вилкой, он тщетно сражается с хрустящей коркой багета, напоминая благородного Дон Кихота в эпизоде с мельницами. Однако битва вскоре оказывается им проигранной и, обреченно вздохнув и вооружившись ворохом салфеток, он брезгливо обхватывает багет пальцами, что, однако, ничуть не портит аппетитного завтрака.

И если дядюшка Умер, чье имя нужно постараться произнести правильно, дабы не исказить смысла сказанного, совершенно не печется об эстетике и, более того, наслаждается ее отсутствием, свой путь я вижу ознаменованным поиском гармонии и красоты и потому скорее останусь без завтрака, чем стану пичкать себя ассортиментом молочно-мясного отдела супермаркета ŞOK[93], в котором затариваются все уличные торговцы.

Симметрия, возведенная когда-то в ранг искусства прекрасными эллинами, работает везде, соблюдая филигранные пропорции и благословляя традиции ионического и прочих ордеров[94]. По сей день мы мыслим геометрическими канонами Гипподама Милетского[95]– когда чинно обходим только что обновленную площадь Таксим и упираемся в красивейший из проспектов Истикляль, по которому должен пройти каждый житель этой планеты. По официальным данным, полтора километра стамбульского «проспекта Независимости»[96]ежедневно посещают около трех миллионов любопытствующих пар глаз и, очевидно, столько же ног. Несложные математические подсчеты путем умножения этой впечатляющей цифры на количество дней в году приведут нас к ошеломляющему миллиарду. Каждый задумывается о вечном и становится лучше, проходя мимо ворот красивейшего собора Святого Антония, воскресный хор которого так же прекрасен, как и десерт кат-мер, который можно отведать в любом стамбульском общепите. Я и сейчас не отказалась бы от золотистой хрустящей корочки, рассыпающейся на тысячу нежных осколков, стоит лишь взглянуть на нее! Но в этот раз я спешу и потому не могу задержаться по старой традиции на три стаканчика терпкого чая, без которых катмер не катмер.

Эмель начинает приветствовать меня задолго до того, как я подхожу к высоким дверям evlendirme dairesi[97]– между нами еще метров сто, толпы прохожих, три тележки с жареными каштанами и одна с симитами, а она кричит, размахивая руками, как семафорщик.

– Ты не могла не опоздать хотя бы сегодня?! – огорошивает она вместо дружеского приветствия и больно щипает за щеку, но я смиренно сношу все ее чудачества, потому что на мне лежит миссия, возложенная всем нашим добропорядочным домом. Эмель, будучи свободолюбивой и при этом отягощенной четырьмя детьми женщиной, последние годы неутомимо вносит хаос и нервную дрожь в упорядоченный быт скромных семейств нашего кондоминиума. Она обладает набором удивительных качеств, которые в замесе с ее стамбульским характером делают нахождение рядом совершенно небезопасным.

Эмель – настойчивая и целеустремленная, причем эти качества крепчают ближе к полуночи: ее любимое время для прогулки по этажам в поисках трех кубиков сахара для чая или куска мыла (она чистоплотная и, не искупавшись, в постель не ляжет). Эмель коммуникабельна, что очень естественно для стамбульской женщины, однако в ее случае список тем настолько широк, что ставит порой в тупик даже старую соседку Айше, которая повидала на своем веку ох как много! Эмель ревнива и злопамятна, поэтому держит в страхе мясника Альтана, который скрывал сутки в своей квартире ее бывшего мужа в момент побега последнего; шантажирует продавца артишоками на рынке Ферикей, однажды опрометчиво продавшего ей залежалый товар; обвиняет технического работника Айтача в том, что вкручиваемые им лампочки слишком быстро перегорают. Наконец, она просто не переносит на дух всех мужчин без исключения независимо от их возраста и политических убеждений, потому что им всем одно нужно – что конкретно, не уточняется. Осознавая весь перечень сомнительных добродетелей скандальной соседки, всем домом мы пришли в неописуемый восторг, узнав, что наконец мать четверых несносных ребятишек остепенится и, возможно, даже в скором будущем съедет из нашей скромной обители в роскошный особняк будущего супруга в элитном районе Этилер. Я предвкушала экскурсию в настоящий стамбульский дом периода светских реформ Ататюрка – гигантский, светлый, напоминающий европейское шале на склоне Альп с безразмерной кухней и эмалированной плитой цвета капучино на восемь конфорок.

Будучи заинтересованными в скорейшем заключении долгожданного брака, пятьдесят жителей мечтающего о покое дома делегировали меня на роль свидетельницы, которой было поручено костьми лечь, но довести церемонию до конца. Всю дорогу я готовила себя к опасной миссии, полная решимости в случае необходимости ликвидировать любое препятствие на пути к счастью молодых.

– Ты все пропустила! – категорично заявила Эмель и обессиленно опустилась на грязные ступени каменной лестницы прямо у входа в обитель Гименея[98]. Гигантский уличный пес стамбульской породы смущенно справлял нужду у колонны в метре от нас. Романтизм, все еще исходивший от покосившегося набок бумажного венка на голове невесты, испарился, как по щелчку.

– Я пропустила церемонию? Но ведь до нее еще полчаса…

– Нет, дорогая моя… Ты пропустила то, как профессионально я отправила этого мерзавца!

– Вы расстались?! – я испуганно моргала глазами, понимая, что провалила задание, и теперь старушка Айше из квартиры напротив вряд ли позовет меня на кофе по-фанариотски, к которому я привязалась настолько, что не мыслила ни дня без нежной сливочной пенки с легким привкусом камфорного кардамона. Полная эгоистичного негодования, с ужасом я корила себя за нерасторопность. Приди я на полчаса раньше, возможно, мне удалось бы помирить поссорившихся голубков. Эмель, громко шмыгнув носом, наконец подняла голову: черные змейки туши высохли кривыми полосками на ее опухших щеках; красная помада расползлась во все стороны – женщинам с макияжем определенно не стоит плакать…

– Им всем нужно одно и то же… – обреченно произнесла она свою коронную фразу, и мне стало еще грустнее от того, что я так и не побываю в настоящем стамбульском особняке с гигантской кухней и эмалированной плитой на восемь конфорок. Было стыдно, что в такой трудный момент я не могла найти в себе ни капли сочувствия и сострадания: меня занимали грязные пятна от пудры на белоснежных рукавах свадебного платья, развалившиеся букли на голове невесты – излюбленная прическа всех стамбульских женщин, которую с легкостью ваяют городские «куаферы» за считаные минуты.

– Я домой! – поднялась Эмель. Она поправила складки длинной юбки, вид которой был непоправимо испорчен, и, задрав подбородок, манерно заложила выбившиеся пряди за уши. – Наивная я! Еще зачем-то ради этого deli[99]платье белое надела! Он пожалеет еще!

Плешивый пес, внимательно вслушивавшийся в плаксивый монолог несостоявшейся невесты, неожиданно взвыл и принялся соскабливать зубами с передней лапы кусавших его блох. Клочья шерсти вмиг взвились над гигантской тушей.

– Ах же ты мой бедненький, – бросилась к нему Эмель и что есть силы принялась чесать холку в том самом месте, где у бедняги светилась розовая проплешина. – Голодный, наверное… Сейчас я тебе что-нибудь куплю…

– Послушай, – в этот раз я старалась звучать участливо, хотя эмпатия в тот день и давалась мне с трудом. – В твоем состоянии лучше по магазинам не ходить. Садись в такси и отправляйся домой, а я сама покормлю этого бедолагу.

Соседка приосанилась и, надев свою привычную маску истинной скандалистки, отчитала меня так, как это привыкла делать изо дня в день.

– Ты считаешь, что я доверю несчастного щенка какой-то «ябанджи»? Да вы, иностранцы, ведь себя толком накормить не можете, не то что животное! У вас сердца каменные! Думаешь, не вижу, как ты морщишься, когда проходишь мимо бездомных котов? Еле улыбку выдавливаешь! Öf![100]– и она цокнула языком так, как это может делать только стамбульская женщина, которую только что бросили под венцом. В том, что бросили именно ее, я не сомневалась ни минуты: взбалмошный характер этой своенравной особы мне был прекрасно известен.

По-детски всхлипывая, она поплелась в сторону локанты, из которой доносились домашние ароматы зажаренных в топленом масле фаршированных булгуром баклажанов, посылая на голову горе-жениха все известные ей проклятия мира. Пару раз в череде негодующих восклицаний мне послышалось собственное имя, что было неудивительно: Эмель в ярости не знала пощады. Плешивый пес, словно верный подданный, плелся за ней следом. И он, и она нуждались в любви и готовы были одаривать ею друг друга сполна.

– А ваша подруга – еще та штучка, – рядом стояла женщина, чью голову украшало густое каре седых волос. Крошечная бутоньерка из белых маргариток была аккуратно приколота к лацкану жакета цвета пыльной розы. Вздохнув, я кивнула и только тут заметила, что пожилая дама одной рукой опирается на перламутровую трость, по всей длине которой были искусно инкрустированы кристаллы.

– Вам помочь?

– Ну уж нет! Только не сегодня! Мне стукнуло семьдесят, и я наконец вышла замуж!

– Mutlu bir evlilik dilerim![101]И долгой…

– Насчет долгой ничего сказать не могу, но ни одного дня теперь я не собираюсь прожить впустую, это уж точно!

У женщины, несмотря не преклонный возраст, глаза горели тем же огнем, какой, вероятно, блистал во взглядах пылких Лейли и Меджнуна[102]или любой другой счастливой пары, увековеченной поэтическим гением великих стихотворцев.

– Когда в сердце ничего не дрожит, не горит и не трепещет – это не жизнь! И я говорю не об ишемической болезни! – она заливисто засмеялась, и небо над головой как будто просветлело.

К дому бракосочетаний потянулась печальная процессия с траурными венками. Люди в торжественных нарядах оставляли увитые лентами цветные композиции у входа, аккуратно поправляли ленты и заныривали в широко распахнутые двери, из которых доносились смех и шутки приглашенных на церемонию свидетелей и друзей.

– Я не знала, что здесь еще проходят похороны… – Моему удивлению не было границ. И кто только додумался до такого кощунственного решения: объединить рождение семьи со смертью…

– Ах нет же! – снова рассмеялась старушка. – У нас венки приносят на свадьбы и дни рождения, в честь любого радостного события каждый дом заставлен такими цветами…

– Но ведь это похоронный атрибут… Как же так можно? На день рождения?

– Традиции… Вот прочитай: этот венок, например, от семьи Гектур на память молодым, вон тот от брата жениха… Не пугайся так: в Стамбуле мы не видим большой разницы между рождением и смертью. Это всего лишь переход из одного состояния в другое, и неизвестно еще, какой трансформации нужно радоваться больше…

Из окон послышались аплодисменты и радостные крики. Женщина посмотрела на часы и в нетерпении поджала губы. Я стала собираться.

– Нет-нет, постой. Сейчас выйдет мой herşeyim, birtanem[103]. Хоть ты побудешь нашим гостем… Кажется, пять минут поговорили, а уже стали близкими…

То, как стамбульцы определяли степень близости, до сих пор для меня оставалось непостижимой тайной. Спустя минуту к нам присоединился новоиспеченный седовласый супруг Мехмет-бей, и счастливые молодожены, элегантно опираясь на нарядные трости, не спеша заковыляли в сторону метро на площади Таксим. Я учтиво плелась следом, стараясь быть как можно ненавязчивей и в то же время пытаясь понять причину столь позднего замужества.

Зачем вообще в таком возрасте обременять себя узами брака? Что мешает людям традиционно обменяться кольцами и наслаждаться друг другом без избитой проволоки со штампами в паспорте? Жениться в Стамбуле – дело нелегкое.

Стандартная процедура подачи заявления в ЗАГС – лишь капля в море по сравнению с тем, что приходится пережить местным влюбленным. Доказать преданность им удастся, лишь пройдя полноценное медицинское обследование, полицейский участок и приложив стопку сопутствующих документов.

– А что в этом дурного? – удивляется моя знакомая, чья дочка-студентка собралась замуж за однокурсника. – Пока он мне не представит справку об отсутствии наследственных заболеваний, половой несостоятельности и всего остального, дочь за него не отдам!

Мимо нас проплывали увешанные безделушками торговцы, которые предлагали их с тем же благородством, с каким способны обслуживать только в магазинах люксовых товаров. Моя спутница оставляла каждому из них по несколько лир, за что те благословляли ее, и мы чинно продолжали наш променад. Наконец, парочка завернула в переулок, который в скором времени привел нас к дверям одного из знаковых мест этого города – белоэмигрантскому ресторану «Режанс». Когда-то в его стенах собиралась беглая аристократия, чтобы послушать звуки привычной русскому уху гармони, испробовать наваристые щи, которые здесь готовили по рецептам лучших петербургских домов… В просторном зале первого этажа таперствовал Вертинский, и ему рукоплескал свет старой Москвы, наивно уповавшей на скорое возвращение в родные пенаты.

– В этом ресторане мы и познакомились, – прокашлявшись, с волнением заговорил молодожен. – Я чистил на кухне картошку, а она устроилась поварихой. Помню, всю осень и зиму в тазу мешала какое-то варево… Запах был невероятный. Сама маленькая такая, тонкая… Еле половник поднять могла. Тебе ведь было лет семнадцать, так?

Очаровательная старушка кивнула в ответ и даже зарделась.

– Она была так прекрасна, так нежна, что у меня руки начинали дрожать, как только я видел ее. Вот, смотри, точь-в-точь как сейчас, – и он вытянул вперед сморщенную смуглую ладонь, с дрожью в которой с трудом справлялся.

В свежеиспеченном супруге легко читались наметки синдрома Паркинсона, однако сквозь белесую пелену усталого взгляда так резво пробивался наивный огонек счастья, что мне ничего не оставалось, как просто улыбаться очаровательным престарелым голубкам, решившимся наконец на совместное счастье.

По-стариковски щурясь, сладкая парочка свернула за угол – и вот уже за высокими воротами показались массивные стены православной греческой церкви Святой Марии. Сколько бы раз ни заглядывала в это место, его двери были наглухо задраены. В надежде растопить сердце тихого сторожа я частенько прилипала к мутному стеклу у главного входа и подолгу рассматривала сгруженную церковную утварь. Резные лампадки, запутавшиеся в собственных цепях, пылились на выставленных стасидиях[104]в узком темном притворе. Залитые затвердевшим воском свечные ящики тоскливо серели в глубине. Через минут пять такого созерцания меня окутывала грусть, и я спешила прочь мимо пыльных книжных, в которых продавалась преимущественно литература семидесятых годов прошлого века – будто после них в мире ничего не публиковалось.

Парочка присела на лавку у старой стены. Им тяжело дался подъем по лестнице, и теперь счастливые новобрачные тяжело дышали, крепко держась за руки. Пару минут я потопталась на месте и все же решилась на несколько вопросов, потому что знала, что буду горько сожалеть, если не спрошу.

– Простите, что лезу не в свои дела, но… вы так давно знакомы… Почему же поженились только сейчас?

Старички долго смотрели под ноги, ковыряя тростями вековые булыжники. Мехмет-бей тяжело вздохнул и тихим голосом, почти заговорщицки, начал посвящать меня в тайну жизни, тайну двух сердец…

– Если ты не туристка, то успела заметить, что мы не любим спешить… Мы смакуем каждый день, каждую минуту… Спешка пугает нас. Вот и любовь ведет себя точно так же.

– Отношения – как пекмез, который я всю жизнь варила на той душной кухне… Его нужно долго и медленно томить. Если захочешь быстрее, получишь жидкое пустое варево. А если сумеешь выждать, тебя ждет лакомство, которому равных нет. Ты ведь знаешь, что это такое, верно? – заговорила очаровательная женщина с седым каре.

Конечно, я знала и, более того, каждое утро заливала свежий творог из фермерской лавки с улицы Abide-i Hurriyet густым тутовым соусом, который был неисчерпаемо богат витаминами.

– Вначале из ягод или фруктов выжимается сок, который не представляет никакой ценности. Вода… Ни одна опытная хозяйка не станет его пить или предлагать членам своей семьи. Она перельет его в медный таз и начнет варить на крохотном огне. Долго-долго… День и ночь… Со временем бесполезная вода из сока испарится, а все его целебные компоненты сплавятся в тягучий нежный пекмез – редкий эликсир. Вот так и наши чувства. Настоящую любовь нужно хорошенько выдержать и только потом пробовать.

Не значит ли это, что все, что случается раньше семидесяти, бесполезная и бессмысленная игра неопытных юнцов? А как же прелестные годы юности?

– Но вы могли всю жизнь быть вместе, наслаждаясь любовью, однако вместо этого ждали… – Мне хотелось сказать «ждали старости» – слабой, жалкой, со стучащими по мостовым тростями, – но это прозвучало бы грубо, и я промолчала.

Мехмет-бей улыбнулся, и что-то озорное, мальчишеское, пробежало по его лицу. Между этими двумя определенно искрила магия, работала химическая формула – это чувствовалось на расстоянии, и я совершенно четко осознавала, что хочу так же. Мне до безумия захотелось пекмеза в отношениях – густого, тягучего, выдержанного на медленном огне, чтобы от концентрации вкуса глаза горели.

Во дворике церкви запахло пылью: теплый ветер закрутил опавшие листья в проворные спирали и вальсировал ими у наших ног, осыпая туфли принесенным с побережья желтым песком.

– Кажется, к нам в гости пожаловал лодос[105]. Лучше поспешить домой. И заприте получше двери. Окна прикройте ставнями. С лодосом шутки плохи…

Оказавшись во дворике собственного дома, я подняла голову вверх и ужаснулась. Высоко в небе носились, как обезумевшие, птицы. То ли они боролись с неистовыми порывами, то ли ветер мотал их обессилевшие тела из стороны в сторону – безвольные чайки издавали иступленные крики, находясь во власти беспощадных вихрей.

Как можно незаметней я старалась ступать по лестнице, минуя коварный лифт, исправно оповещавший длинным гудком все этажи о возвращающемся жильце. Пока я бесшумно шарила в сумке, пытаясь выудить затерявшуюся ключницу, замок в двери напротив щелкнул, и в подъезд высунулась, как всегда гладко причесанная, голова Айше. Она подозрительно посмотрела по сторонам и прошептала:

– Она у меня. Заходи.

– Не могу, Айше-ханым, нужно детям обед приготовить. Скоро из школы придут, я и так полдня потеряла из-за этой свадьбы.

– Заходи, говорю, – не унималась навязчивая старушка. – Детей я твоих накормлю. Вон у меня целая «тенджере»[106]с сармой на плите. Твои девчушки любят ее ведь, верно?

– А как же не любить, Айше-ханым? Разве есть сарма вкуснее, чем у вас? – и я нырнула в просторный холл соседской квартиры, в которой старушка Айше служила домоправительницей. Хозяйка, известная певица, находилась в постоянных разъездах, и потому в ее отсутствие квартира превращалась в самое гостеприимное место на планете.

Предвкушая встречу с бедняжкой Эмель, я прямиком направилась в кухню и уже готова была начать успокоительный монолог, однако открывшаяся мне картина заставила изменить планы. Как ни в чем не бывало Эмель сидела перед огромной тарелкой с виноградной сармой и громко рассказывала историю разрыва с возлюбленным.

– А, и ты тут? Что так долго? Где ходила? – невозмутимо бросила она мне, будто вовсе не помнила нашей размолвки, и тут же продолжила в деталях описывать любопытной Айше, что все-таки произошло.

– Я ему говорю, что с мамой твоей жить никогда в жизни не буду. Мне или отдельный дом покупай, или я с места не сдвинусь.

– А он что? – от нетерпения Айше аж привстала на цыпочки.

– А что он? Мямлит, как «эриште»[107], дескать маму одну оставить не может. Вот и женись на маме! Прямо так ему и сказала. Айше-ханум, можете еще немного подложить сармы? Аппетит что-то разбушевался…

– Ye-ye, kıyamam sana. Keşke sana yardım edebilsem![108]

– Э-э-э, через какое унижение мне пройти пришлось… И эта «ябанджи» еще без толку пришла: ни успокоить, ни обнадежить… Зачем вы мне ее свидетельницей сосватали? Как вообще эти «ябанджи» живут, не понимаю. Ни в чем ведь люди не разбираются!

Айше, не желая раздувать международный конфликт, осторожно закатывала глаза и, как могла, показывала, что она на моей стороне. Я собралась было уходить, но вначале все же решила высказаться.

– Возможно, ваши чувства как выдержанный пекмез. Им нужно время, чтобы вывариться, избавиться от пустой воды, и когда в них останется лишь ценная эссенция, вы соединитесь и будете вместе.

Эмель хлопала от удивления глазами, и даже добродушная Айше не верила своим ушам: от иностранцев в этом городе ничего путного никто не ожидает.

Поздно вечером, когда дети спали, а Дип в спальне шуршал страницами журнала о домоводстве, постучали в дверь. На пороге стояла Эмель со всеми четырьмя сонными ребятишками. Ее лицо светилось от счастья – в отличие от моего.

– Подруга, – улыбаясь, заговорила она так сладко, будто этого дня и вовсе не было. – Ты оказалась права. Наши отношения как пекмез. Я ему позвонила и все, как ты сказала, повторила. Что нужно время… Чтобы вода испарилась… Чтобы все ценное осталось…

– Хорошо. А почему дети здесь? – В этот момент я затылком чувствовала, как Дип в спальне перестает листать свой журнал и изо всех сил вслушивается в происходящее в коридоре.

– Так он ушел от мамы, представляешь? Ради меня! И теперь будет жить здесь. Здорово, правда? В нашем доме! Можно малыши на эту ночь останутся у тебя? Как-никак, у нас почти первая брачная ночь…

Она быстро протолкнула детей в дверной проем и, послав мне воздушный поцелуй, испарилась. Малыши оказались голодными, так что мне пришлось идти к Айше-ханым за остатками сармы.

– Что ты говоришь?! – испугалась радетельная соседка, услышав последние новости. – Мы ее отсюда спровадить хотели, а она еще и муженька к нам привела? Hah şimdi hapı yuttuk![109]– и она принялась накладывать в тарелку плотно скрученные в трубочки вишневые листья.

Той ночью мне не спалось. Дип ворочался в полусне, перетягивая одеяло на свою сторону и всхрапывая каждый раз именно в тот момент, когда я почти была готова уснуть. Неугомонный ветер завывал между домами, ударяясь то и дело о стекла с такой силой, что они начинали трещать. Фонарь дрожал, как листок, озаряя спальню дрожащим светом, отчего становилось еще тоскливей. Не в силах больше сопротивляться бессоннице, я натянула шерстяные гольфы, завернулась в безразмерный кардиган и, стараясь не стучать большими меховыми тапками, направилась в кухню. На крыше соседнего дома плясала черепица и жалостливо скрипели рамы. Я долго отмывала от въевшейся пыли поздний виноград, который в это время года совсем не естся, но все еще активно продается громкоголосыми фруктовщиками на базарах города. Утрамбовала его в глубоком медном тазу и принялась варить истинную любовь, которую здесь почему-то принято называть выдержанным пекмезом.

Ингредиенты:

• 2 кг темного винограда

Сложно поверить, что целебный сироп, который стамбульцы используют для лечения кашля при простуде, в качестве афродизиака перед романтическим свиданием и просто вместо сахара по утрам, готовится так просто, хотя и муторно долго. Но меня в ту ветреную ночь это совсем не пугало.

Чистые ягоды черного винограда (чем темнее, тем лучше) в толстодонном тазу или кастрюле нужно хорошенько помять деревянной толкушкой. Свежий сок опустится вниз и будет служить подушкой безопасности, препятствующей пригоранию. Некоторые хозяйки доливают полстакана воды, но я предпочитаю этого не делать, чтобы не увеличивать время испарения жидкости.

Набравшись терпения, я ставлю кастрюлю на медленный огонь и наслаждаюсь действом, которое происходит внутри нее. Разгоряченные ягоды вскоре начинают лопаться, выпуская щедрые струи виноградного сока. Спустя минут сорок вялого томления время отделять сок от мякоти. Для этого виноград опрокидываю на дуршлаг и хорошенько снова пробиваю толкушкой или любым другим приспособлением – главное, собрать целебную жидкость, не оставив ни капли.

Горячий сок опять отправляю в толстодонную посуду и продолжаю томить на крохотном огне. Чтобы не заскучать, осторожно помешиваю густеющий сироп, обязательно напевая любимую мелодию из репертуара Сердара Ортача, по голосу которого никогда не догадаешься, поет женщина или мужчина. Примерно через час на кухне появляется пресловутый аромат пекмеза, почувствовав однажды который, я никогда его ни с чем не перепутаю: он мягкий и карамельный, слегка отдающий нотками лимонада, сахарной ваты и сладкого чувства влюбленности.

Единственное, что вызывает огорчение, так это то, что на выходе целебного эликсира получается так мало, что едва наберется на крохотную бутылочку объемом в сто пятьдесят миллилитров. Однако, как и все целебные средства, если расходовать снадобье экономно, его вполне может хватить на неделю-другую, после чего можно снова повторить ночное приключение с варением любовного эликсира из свежих фруктов. По словам стамбульских поваров и кондитеров, пекмез вываривать можно и следует из всех сочных плодов и ягод: тута, фиников, арбузов, хурмы, граната и даже яблок.

Проснувшись утром, я раскатываю во рту чайную ложку тягучего пекмеза – и день начинает казаться не таким уж пасмурным и странным, каким был вчера …

30 ноября, г. Стамбул

Рождение философии в праздности. – Сахарные нити из Древней Вифинии. – Символы мужской силы и порфировый столп. – Нутовая закваска для выпускника кулинарной школы Le Cordon Bleu. – Права возрастной группы «18 минус». – Лампасы, картуз и визит по-мещански. – Романтика Босфора и гигантских медуз. – Веселая песня медного чайданлыка и неутомимых лодочников. – Круг, восьмерка, пополам, мука. – Воздушное пишмание. – Нюх на аферы у проницательных тетушек. – Здоровая ревность и поддельные чувства. – Чаепитие с привкусом осени.

Философия рождается в эпикурейской праздности, а значит, берега Босфора идеально подходят для долгоиграющих раздумий… Бушующая стихия обычно наводит на странные мысли, которые бы никогда не посетили голову в погожий солнечный день. Непогода (как бы она ни проявлялась) туманит рассудок, превращая его во взбитый моток приторного пишмание[110], распутать который под силу разве что опытной старушке. Каждая стамбульская хозяйка должна уметь виртуозно вытягивать сахарные нити для популярного десерта, история которого уходит так глубоко, что никто и не думает связывать его с какой-либо эпохой.

Бакалейщица Фатьма с субботнего рынка рассказывает невероятные истории о славном лакомстве из Древней Вифинии[111]. Сегодня это провинция Коджаэли в двух часах к юго-востоку от Стамбула, которую непременно нужно посетить каждому, кто неравнодушен к необычным десертам, а главное, готов пожертвовать ради них собственной фигурой.

Фатьма хитро подмигивает и насыпает лишний килограмм сахара из полипропиленового мешка с меня ростом.

– И муки возьми побольше. Ты же кухарочка у нас. Вон весь базар судачит о том, как ты рецепты у продавцов выспрашиваешь. А у меня ни одного не спросила. Думаешь, не знаю я ничего?

Натура заядлого интроверта начинает неприятно скоблить где-то глубоко, и я уже почти сожалею о своей разговорчивости, которую необдуманно переняла у несмолкающих местных жителей.

– Значит, так! – озираясь по сторонам, розовощекая бакалейщица в целлофановом фартуке поверх стеганой куртки заговорщицки подмигивает и начинает нашептывать пропорции простейших ингредиентов, из которых, по ее словам, cennet gibi tatlılık olacak[112]. Она уверяет, что из воды, сахара, муки и чайной ложки лимонного сока можно приготовить столь же нежный десерт, что и первое чувство юных возлюбленных.

– В старые времена умная жена перед тем самым делом, – и она сладострастно закатывает толсто насурьмленные глаза, – готовила пишмание и давала вечером мужу. От него кое-что у него становилось «шишмание»![113]И сил было часа на три! – чуть ли не взвизгнула румяная розовощекая бакалейщица, игриво крутя перед моим лицом сложенными особым образом тремя пухлыми пальцами.

Хотя я и понимала, что ее разговоры – лишь часть изощренной рекламной кампании на фоне стремительно падающего курса лиры, все же купила муки и сахара втрое больше, чем способен вместить мой кухонный шкаф для сыпучих продуктов, и поспешила домой. Мне хотелось поскорее избавиться от нелепых образов, так чувственно описанных торговкой, однако теперь они навязчиво кружили перед глазами – сколько бы я ни моргала и ни пыталась о них забыть.

Мужская сила, получившая в искусстве цилиндрическое самовыражение, просвещенными старожилами Константинополя была возведена в ранг священной. Наследники древних цивилизаций, проживавшие на этих землях, умело маскировали фаллические символы в образах исполинских быков, украшавших людные площади, и прекрасных атлантов, что неустанно поддерживали плечами небосвод. Особенно полюбилась стамбульцам колонна императора Константина, выполненная из нежного розового порфира[114]. Словно исполинский столп, она вот уже более полутора тысяч лет возвышается над центральной площадью города, которая сегодня носит название Чемберлиташ. Информация не афишируется, однако знающие люди рекомендуют за силами для любовных утех приходить именно к ней, ибо в основании великолепной колонны замуровано столько магических артефактов, что и подумать страшно. Знакомый экскурсовод, имя которого я напомню на следующей странице (дабы поддержать небольшую интригу), утверждает, что под столп сам Константин собственными руками заложил деревянную статую-оберег Палладиум[115], огниво Моисея и часть топора, которым тот самый Ной мастерил спасительный ковчег. Поверить в подобную концентрацию реликвий в одном месте непросто: в этом звездном тандеме не хватает разве что Священного Грааля. Будь это так, я бы собственноручно организовала научную экспедицию к данному объекту или как минимум поделилась информацией с правдоискателем Дэном Брауном, который, кажется, потерял надежду найти мистическую чашу.

Небо посерело. Ледяная изморось бессовестно прикасалась к шее, нашептывая влажные непристойности прямо на ухо. Сбросив грязные кроссовки на лестничной клетке у двери (еще одна перенятая у стамбульцев привычка), расхристанная, я влетела в неосвещенную промозглую квартиру: в такую непогоду Дип укутывается в полупашминовый кардиган, в котором невероятно похож на университетского преподавателя, распахивает настежь окна и наслаждается традиционным «кумру», который я называю банальным словом «бутерброд», ибо хлеб с сыром, двумя видами зажаренной колбасы и ломтиком помидора должен называться именно так. Конечно, взыскательные стамбульцы, собирая свой любимый «кумру», непременно используют особый вид остроконечной булочки на нутовой закваске. На вкус определить гороховый компонент способен разве что выпускник парижской школы Le Cordon Bleu, и все же я стараюсь строго следовать правилам. Дип это знает и потому творит по апокрифичным рецептам, исключительно когда меня нет дома.

Заботливые горожане распахивают окна, чтобы (только вдумайтесь!) ночью обездоленное животное могло бесшумно проникнуть в их жилище и найти в нем приют. Это одна из причин, почему во время поиска квартиры я не рассматривала варианты на первых этажах – даже если в них была огромная кухня…

Нарушать правила любят теперь и дети: осознав всю прелесть своего привилегированного положения в возрастной группе «18 минус», они ежедневно норовят пропустить школу, съесть недозволенное, зависнуть в телефоне – в общем, все то, что делает меня нервной и замкнутой. Я зарываюсь в любимое вольтеровское кресло канареечного цвета, прячусь за крышкой спасительного лэптопа, который молчаливо сносит все мои мысли, и собираюсь раствориться в странных воспоминаниях пасмурного утра со всеми его навязчивыми символами… Звонок в дверь. Очередное правило – на этот раз этикета – нарушено!

– Я ровно на пять минут! – извиняющимся голосом, который мягким басом мгновенно разливается по всему дому, дает о себе знать наш любимый друг граф Плещеев – тот самый экскурсовод, который водит по улицам и за нос непросвещенных туристов. Этот истинный носитель действительного титула даже в наше время умудряется каким-то неизвестным образом выглядеть так, будто он только что вышел с аудиенции в Зимнем и теперь направляется в семейное поместье, скрытое в тени дубов и вязов. Граф еще расшаркивается в прихожей за стенкой, но я готова поспорить, что одет он в некое подобие визитного сюртука, брюк со штрипками (хотя нет, с лампасами!) и некий изысканный головой убор: цилиндр он вряд ли надел бы в такой ветер, а вот натянутый на уши картуз – это вполне может быть. Дип в своем кардигане вполне соответствует виду уездного помещика, так что картина прибытия выглядела весьма аутентично и в меру по-мещански.

– Как мне неловко тревожить вас! – бросился ко мне с объятиями Плещеев, и я не могла не рассмеяться его чудному виду. – Явиться без звонка – я себя не прощу!

Мне хотелось подыграть ему: «Полноте, батенька… Милости просим! Сейчас Агафью со двора кликну, чтобы самовар в дом несла…», но на меня смотрели дети, которые отбрасывали прочь гаджеты каждый раз, стоило нашему другу переступить порог. Плещеев был из той категории людей, которые безумно нравятся детям и старикам: первые находят в них неиссякаемое веселье, вторые – терпеливость и сочувствие. Это как если бы человек был подушкой – самым безобидным и одновременно незаменимым предметом в обиходе. С момента нашей первой встречи на исторической Гранд-Рю-де-Пера[116], которая вот уже сотню лет объединяет иммигрантские одинокие сердца, прошло более двух лет. Однако мой старый знакомый все так же очарователен в своем потертом фиолетовом сюртуке и так же подвержен меланхолическим приступам паники – типичная черта истинно благородного дворянина.

Дип, радуясь возможности скрасить пасмурность незадавшейся субботы, спешит к серванту.

– Вы не замерзли? Лодос свирепствует… Говорят, движение на Босфоре остановлено…

– Не может быть! – и бедный Плещеев хватается за сердце, бледнея на глазах, и только жестами указывает на мутную бутылочку ракы на полке рядом с кубинским ромом и фруктовыми ликерами, которые я использую для выпечки.

Пока Дип бережно кладет кусочек льда на дно тонкого вытянутого стакана (ракы принято пить охлажденной), граф приступает к спутанному повествованию, из которого, однако, скоро становится понятно, что день у него не задался – впрочем, как и у всех нас.

– Мне только вчера пришло письмо – не электронное, а самое что ни на есть обыкновенное! Как я еще додумался в почтовый ящик заглянуть! Открываю… – при этом он вытаскивает из внутреннего кармана потертый конверт, педантично вскрытый узким клинком книжного ножа. Как же это похоже на графа!

– Представьте, моя троюродная тетка по матушкиной линии, чья бабка бежала после революции в Америку, летит в Стамбул! И это меня, конечно, обрадовало бы, если бы не одно обстоятельство: летит она не одна!

– Но что вас так пугает? Не с призраком ведь она явится… – Мне не терпелось узнать причину волнения, и потому я поторопила Дипа, который замешкался, наблюдая за химией традиционной турецкой «водки»: стоит ракы соединиться с холодной водой или кусочком льда, она моментально мутнеет, превращаясь в «львиное молоко».

Европейцы нередко называют чудодейственное средство «каплями датского короля» (Elixir Pectoralе Regis Daniae) из-за невероятного сходства ощущений при употреблении – и то, и другое настояно на анисе и обладает характерным сладковато-мятным аптечным вкусом. Когда-то лечебный эликсир от простуды, популярный среди королевского двора, считали волшебным и способным уберечь не только от кашля, но даже от смерти. Как бы то ни было, наш друг быстро опрокинул стаканчик и в мгновение ока приосанился и даже повеселел.

– Дело в том, что в нашей семье мужчина обязан жениться до сорока пяти лет. Иначе никак… – и он обреченно развел руками. – Так вот тетушка пишет, что в связи с моей нерасторопностью в любовных делах… – от напряжения пот крупными каплями проступил на его большом покатом лбу, – она сама нашла мне невесту. Некую Софи Ростопчину…

Говоря это, он по-детски шмыгал носом и нервно сжимал клочок бумаги, исписанный аккуратным каллиграфическим почерком. Написанное от руки письмо – полнейший архаизм в цифровом двадцать первом столетии электронных «имей-лов»! Однако в руках импозантного экскурсовода любой предмет старины выглядел так мило, органично и к месту, что театральный образ нашего гостя делался еще более живым и исторически верным.

– Послушайте только эту нелепицу, – он порывистыми движениями расправил смятый листок и начал читать, сбиваясь от волнения на каждом слове. Письмо было написано вполне в стиле предполагаемой тетушки Плещеева.

– «Исполняя волю твоей покойной матушки, мой дорогой племянник, и в связи с тем, что ты приближаешься к рубежу, после которого мужчины нашего благородного семейства не могут больше оставаться холостыми, я взяла на себя миссию решить твою судьбу. Софи – идеальная партия, которая скрасит твое одиночество в кругу османских друзей… Встречай нас тридцатого ноября в аэропорту некой Сабихи около девяти вечера. Мы будем лететь из Парижа, где проведем неделю у твоего кузена Николя…» и так далее в том же отвратительном духе! – заключил наконец Плещеев и картинно заломил руки, прикрыв ими раскрасневшееся, но все же премилое лицо.

– Постойте, вполне неплохо написано, – удивился ничего не понимающий Дип. – Что же отвратительного в том, что ваша тетя печется о племяннике и хочет обременить вас узами брака? Вы все-таки не мальчик…

Плещеев бросил на нас негодующий взгляд и, закусив губу, подошел к стеклянной стене, отделявшей комнату от залитой водой террасы. Дождь забарабанил сильнее и, казалось, не собирался останавливаться. Если движение «вапуров»[119]остановлено, то остается лишь один вариант, чтобы перебраться на азиатскую часть города, в которой как раз и располагался аэропорт им. Сабихи Гекчен[120], – автомобильные мосты. Но кому в такую непогоду, когда лодос с легкостью переворачивает фуры и беззастенчиво сносит крыши со скукоженных от промозглого холода домов, придет в голову пересекать свирепствующий «богаз»[121]на высоте ста семидесяти метров над уровнем моря?

– Дело не в ветре… Ради тетушки я бы вплавь отправился встречать ее по волнам…

Дип неодобрительно покачал головой, так как был сторонником продуманных и взвешенных решений. Более того, Босфор даже в дни чистого неба и безветрия вселял в него серьезные опасения. Безобидная прогулка по широкой набережной Тарабьи[122]в его глазах превращалась в хождение по лезвию бритвы: он то и дело хватает меня за руку и просит идти по кромке тротуара со стороны дороги – чтобы случайно не отнесло к воде. Я с завистью прохожу мимо романтических пар, которые, расположившись прямо у бортика, премило болтают, едва не доставая ногами до голов гигантских медуз, заполоняющих Босфор в прохладное время года.

– Дело в этой самой Софи, с которой мне никак не сойтись…

– Ну почему же? – снова забеспокоился Дип, который стал на удивление разговорчивым после третьего стаканчика все тех же «датских анисовых капель». – Девушка вполне может оказаться приятной…

– В том-то и дело, что девушка! – наш общий друг так горевал, что ураган за окном казался не таким уж печальным событием в сравнении с грустью в его глазах.

Понимая, что ситуация достигла своей кульминации, я предложила графу отдохнуть на софе в кабинете, а сама отправилась на кухню, куда за мной потянулся и Дип, не понимавший сути душевных страданий обаятельного гостя. Пакеты с утреннего базара все еще стояли в углу, и я принялась раскладывать покупки по местам, а Дип, по обыкновению, включил конфорку под медным чайданлыком, который тут же завел свою превеселую песенку на манер неутомимых лодочников, что на рассвете бороздят Халич[123]в поисках проворной рыбешки.

– Сейчас мы напоим его чаем, и будет как новенький! – провозгласил он, а мне оставалось лишь многозначительно качать головой, понимая, что чаем в этом вопросе не обойтись.

Кухня – идеальное место для медитации. Здесь можно часами созерцать плавающие в томатном соусе плоские головки артишоков; томящиеся в оливковом масле на крохотном огне стручки нежной фасоли – чуть передержишь, и застенчивый хруст сменится непростительной ватностью. На толстой столешнице из поседевшего тика я могу до полуночи раскатывать тончайшие лепешки из пресного теста юфка[124], из которого утром будет собрана дворцовая баклава с россыпью дробленых фисташек, мясистых грецких головок и короля лесного ореха – фундука сорта «Тонбул», равного которому, как утверждают плантаторы провинции Гиресун[125], не найти.

– Уж мы-то знаем, какой орех лучший, – кивает мне широкоплечий фермер, перед которым развалы «коричневого золота». – Я и родился под лещиной – так что меня в этом вопросе не переспоришь.

Карие глаза разговорчивого торговца, два крупных фундучка, цепляют за самое нутро, так что спустя минуту ты уже в его власти – вникаешь в тонкости выбора идеального ореха.

– Орех без скорлупы – это как женщина с непокрытой головой, понимаешь? – и я ловлю его неодобрительный взгляд на взлохмаченном пучке, который наспех собрала утром перед выходом на базар. – Ядро должен видеть лишь тот, кто его ест: иначе воздух и свет испортят его…

– Ты прямо будто про женщину рассказываешь, – перебивает фермера сотоварищ по цеху, который ловко справляется с тонкой скорлупой крупными молярами. Отточенными движениями челюстей он избавляется от скорлупы, как от лузги семечек, и тут же забрасывает в рот очередную партию фундука. Я же, обладательница не столь крепких зубов, наблюдаю за действом, как за цирковым трюком – с восторгом и не без доброй зависти.

– Орех любит нежность: возьми в кулачок и взвесь. Если тяжелый, значит, здоровый. Стряхни пыль – видишь, цвет ровный, без пятен, без следов насекомых… Значит, товар свежий и без изъянов. Теперь понюхай – должен быть запах ладони, потому что скорлупа ничем не пахнет. Если запах есть, тогда внутри и плесень найдется.

– Ты еще беседу заведи со своими орехами! – не успокаивается крепкозубый коллега и что есть силы гогочет, так что орехи начинают плясать у него во рту.

– А я и поговорю! – резко останавливает его обиженный фермер и снова обращается ко мне. – Потряси орехом у уха. Слышишь? Что, тишина? Правильно… Потому что орех, как женщина, молчать должен, скромным быть. А если ядро в скорлупе гремит, значит, орех старый, ворчливый. Прямо как этот фундук, – и он тихонько показывает на своего болтливого товарища. Я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

Пока бедняга Плещеев выясняет по телефону, работают ли аэропорты в связи с ураганом, я вспоминаю рецепт нежного пишмание, который утром мне поведала предприимчивая бакалейщица. В конце концов, чай с чем-то надо пить!

Ингредиенты:

• 140 г пшеничной муки

• 200 г сахара

• 50 мл воды

• 1 чайная ложка лимонного сока

• Фисташки или корица для украшения (по желанию)

Приготовление восточных сладостей – особое действо, полное волшебства и тонких премудростей. Окутанная манящим ароматом кардамона кухня приветствует ласковой песней дождя – тысячи крохотных капель на запотевшем стекле дарят еще больше уюта. Осталось зажечь несколько свечей и можно приступать к старинному таинству, которое владеет сердцами восточных сладкоежек вот уже более шести веков.

Несмотря на уникальный вид воздушного пишмание, которое больше походит на мотки невесомой шерсти, ингредиенты кажутся более чем обыденными, поэтому я сразу приступаю к делу.

На среднем огне поджариваю муку, периодически помешивая ее. Мне нужно дождаться едва заметного золотистого оттенка и, главное, легкого орехового аромата, который скоро наполняет мою кухню.

Пересыпаю муку на большой поднос и оставляю остыть, а в это время принимаюсь за вторую составляющую рецепта – приготовление пластичной карамели. В толстодонной кастрюле смешиваю воду, сахар, лимонный сок и отправляю на плиту. Постоянно помешивая, я дожидаюсь полного соединения ингредиентов и даю покипеть минут десять – до карамельного оттенка. Важно не передержать сироп на огне, чтобы он не вздумал затвердеть: мне нужен сахарный пластилин, а не леденцы наподобие чудесных петушков, которыми я также не прочь полакомиться. Но это в другой раз…

Чтобы определить готовность сиропа – пока глаз не наметан, – местные хозяйки пользуются одним действенным способом. Нужно капнуть сиропа в стакан с холодной водой и тут же достать: если кусочек пластичный, выключаем огонь; твердый – значит, передержали и нужно начинать заново.

Горячую густую карамель аккуратно выливаю на силиконовый коврик для выпечки – она так и норовит перетечь за края, но я тщательно слежу за ней, поднимая поочередно бортики и направляя ее к центру. Такими же движениями, собирая золотистый комок, я переминаю все еще горячую карамель внутри силиконового коврика. Охлаждаясь, сироп становится плотным и за считаные минуты превращается в тот самый пластичный сгусток, с которым я тут же начинаю работать. Правильно приготовленная карамель липнуть к рукам не должна, и все же на всякий случай я смазываю ладони растительным маслом и тут же приступаю к так называемому выбеливанию.

Когда-то растягивали карамель исключительно мужчины, так как процесс требует силы и упорства. Возможно, в старые времена эта работа и казалась непосильной для слабого пола, но в двадцать первом веке, в котором физические нагрузки возведены в ранг культа и поощряются для достижения некого совершенства, задача кажется более чем простой. Если кто-то имел опыт работы с эспандером для кисти, может быть уверен, что и с приготовлением пишмание справится легко. Тягучий кусок карамели я растягиваю и складываю по много раз, пока она не приобретает светлый молочный оттенок.

Формирую из карамели кольцо и кладу в муку, которая должна полностью облепить карамель. Растягиваю припыленный круг, скручиваю восьмеркой и складываю пополам, образуя кружок поменьше. Снова в муку. Обваливаю со всех сторон и повторяю магическую процедуру: растягиваю, восьмерка, пополам, мука… Сперва кажется, что последовательность действий не имеет смысла. Но стоит проявить немного терпения, и в руках уже вместо толстого карамельного жгута начинает формироваться моток тончайшей белоснежной шерсти. В Стамбуле поговаривают, что к приготовлению нежнейшего десерта нужно непременно привлечь возлюбленного – и затем вместе, прилагая недюжинные усилия, «прясть» тончайшие нити будущего десерта в четыре руки.

Как только сахарные волоски становятся настолько тонкими, что дальше вытягивать их не имеет смысла, процедуру с мукой можно завершить.

Отрываю по небольшому куску воздушной массы и закладываю в небольшую формочку (это могут быть чашечки для кексов, рюмки и любая другая мелкокалиберная посуда). Слегка утрамбовываю и переворачиваю на блюдо, на котором пишмание будет подано к чаю. Некоторые формируют из нитей руками гнездышки, а после украшают их корицей или молотыми орехами. Рубленая фисташка на белых шариках выглядит аутентично и является классическим способом сервировки десерта.

Пишмание по вкусу кому-то напоминает сладкую вату, которой мы в детстве лакомились в парках аттракционов; другим – восточную халву с ее выраженным ореховым привкусом. Но одно можно сказать точно: необычное кушанье идеально подходит для дружеского чаепития с долгими душевными разговорами и искренними признаниями, от которых на душе становится тепло, а во рту сладко.

Взъерошенный граф влетел в кухню, когда чай был готов: крышка заварника в конструкции «чайданлык» весело подпрыгивала, оглушая дом приятной медной песенкой.

– Эврика, господа! Эврика! – загремел гость и тут же бросился к блюду с крохотными облачками, но Дип моментально среагировал и остановил его, прикрыв тарелку руками.

– Это к чаю! – и он торжественно понес пишмание в гостиную, где я уже успела застелить стол льняной скатертью с очаровательной цветочной вышивкой по канту.

Плещеев бросился за ним и, улучив мгновение, схватил рассыпающееся пирожное и тут же отправил его в большой рот, в котором оно моментально скрылось, оставив лишь легкую припудренность на носу.

– Рейс отменили, господа! Прекрасный лодос подарил мне время для решения этой непосильной задачи. И, кстати, я ее решил! Русская смекалка еще не в таких делах выручала…

– Интересно… Что же вы могли придумать? – поморщившись, прогнусавил Дип: он наливал чай и, как всегда, обжегся о металлическую крышку чайника.

Плещеев, манерно оттопырив мизинец, поднял перед лицом фигурный стаканчик с бронзовым напитком. Прищурившись, он долго наблюдал за изящным танцем двух прорвавшихся сквозь ситечко чаинок, потом сделал смачный глоток и заявил:

– Я сообщу тетушке, что… что у меня уже есть невеста! Разве сможет она пойти против моего чистого и светлого чувства и, вполне вероятно, намерения жениться?

Дип наслаждался нежным пишмание и мимолетом бросал на меня шутливые взгляды, не веря в состоятельность озвученной идеи.

– Но вы разве не знаете, что тетушек определенного возраста не так уж легко провести? У них нюх на аферы такого толка – она вас выведет на чистую воду за считаные минуты!

– Именно поэтому мне нужен подельник. Вернее, подельница. Простите за отсылку к криминалу, – и, рассмеявшись, он потянулся уже за третьей порцией.

Шаркнув ножкой, Плещеев внимательно посмотрел в глаза Дипу и на полном серьезе произнес:

– Учитывая нашу тесную связь с вашей семьей и готовность рискнуть друг ради друга, я хотел бы просить вашу супругу сыграть роль моей невесты! – граф церемонно сделал поклон головой, а Дип, огорошенный неприличным предложением, замер с кусочком десерта во рту. Если бы не вибрация в кармане засидевшегося гостя, не знаю, чем окончилась бы эта немая сцена с очевидно затянувшейся паузой, что было вполне в духе стамбульских сериалов, но почти не сочеталось с нашей культурой.

Звонила та самая тетушка, рейс которой был временно отложен и которая в скором времени должна была радикально поменять судьбу нашего друга. Плещеев скрылся на кухне, сражаясь с плохой связью, а я бросилась к Дипу, чтобы привести его в прежнее расположение духа.

Ревность – особая черта местных мужчин, и мой муж культивировал ее так активно, что спустя несколько лет проживания в Турции она приклеилась к нему, как привычка, и, пожалуй, стала походить на вторую натуру. Парадокс ситуации был в том, что я наслаждалась наивными приступами ревности милого Дипа, воспринимая их как игру, и ни в коем случае не как давление или что-то в таком негативном духе, хотя психологи и знающие подруги утверждали, что этого следует опасаться. Здоровая ревность подогревает настоящие чувства, в то время как поддельные она уничтожает легко и безвозвратно.

И все же обратная сторона этой милой игры порой имела негативные последствия в виде повышенного давления и головных болей мужа. Чтобы не допустить осложнений, я тут же кинулась к нему. Щеки Дипа пылали, как свежий шалгам[126].

– Ты считаешь такие предложения нормальным явлением? За кого он меня принимает? Как, по-твоему, я должен теперь поступить?!

– Определенно тебе нужно вызвать его на дуэль, – пыталась я шутить, однако мое чувство юмора не возымело должного эффекта. Улыбнувшись, я наклонилась к самому уху Дипа и прошептала:

– Он ведь не классический ухажер… – Дип насторожился, пытаясь понять смысл услышанного, и мне пришлось пояснить. – Ну… Это, конечно, не наше дело, но уважаемый граф имеет прелестного друга, с которым вполне счастлив.

– Ах вот оно что! – мой растерянный супруг опустился на стул и потянулся за чаем, который, конечно, успел остыть. – А я-то думаю, как у него хватило наглости в моем доме…

Из кухни послышался счастливый смех Плещеева. Он вихрем влетел в гостиную и бросился целовать руки Дипа, что было воспринято вторым превратно.

– Лодос мне благоволит! Тетушка не летит! Звонил мой брат из Парижа, который, представьте себе, влюбился в предназначенную мне Софи! Они вместе и счастливы! Обиженная тетушка улетела обратно в Штаты.

– Видимо, искать вам очередную партию, – добавил совсем успокоившийся Дип. – В таком случае предлагаю отметить эту радостную новость еще одним стаканчиком чая…

– Нет-нет, благодарю… Я и так злоупотребил вашим гостеприимством. Позвольте откланяться, мне нужно поскорее обрадовать беднягу Николя, он весь извелся…

Тут граф понял, что дал осечку, и, набросив наспех плащ, ретировался, так что мы даже не услышали щелчка замка на входной двери.

В тот день мы еще трижды пили чай, сдабривая его крохотными воздушными пирожными с легким привкусом холодной осени и теплого уютного дома. Лодос все так же свирепствовал за окном, а мы фантазировали, представляя себе прежних людей, укрывавшихся от ненастной стихии в холодных залах неотапливаемых дворцов, в покосившихся лачугах у площадей с мечетями, промозглых затхлых ялы, что столетия поскрипывают на берегах Босфора, вторя коварным ветрам.

5 декабря, г. Стамбул

Я недовольно поежилась под пуховым одеялом. Из узкой щели в окне проникал леденящий воздух: полный босфорской влаги, он оседал солеными поцелуями на кончике носа и так и норовил пощекотать голые пятки, которые во время сна я всегда держу раскрытыми. С улицы доносился неприятный голос парковщика. «Gel, gel, gel!»[127]– руководил он несмышленым водителем, который уже с четверть часа не мог вписаться в отведенное ему на обочине место. Парковаться в Стамбуле – то еще испытание, пройти которое, к сожалению, дано лишь избранным: коренным горожанам, потомственным таксистам и стамбульским женщинам, которым здесь спускается многое – в том числе и оставленные автомобили на тротуарах и пешеходных переходах. Не конфликтовать же с дамами, в самом деле!

А вот вычислить за рулем «ябанджи» – так же просто, как и разломить симит надвое. Так теперь поговаривают предприимчивые и совестливые продавцы свежей выпечки. Экономический кризис, повлекший за собой падение курса лиры, поставил их в непростую ситуацию. Утренний симит, с которого начинался день каждого стамбульца, вместо двух с половиной лир теперь стоил все три пятьдесят, что приводило в негодование добрую часть населения безразмерного города.

– Разве могу я так обворовывать постоянных клиентов?! – возмущается старушка Дурмуш в вязаном берете и дутом пуховике, которая дни напролет торгует кунжутными бубликами на углу нашего дома. – У меня цена не меняется, – ласково кивает она и протягивает идеальную половинку симита за все те же две с половиной лиры. Я благодарю и еще долго удивляюсь сомнительной математике. Однако мне стоит только радоваться, ведь половинка симита гораздо лучше целого, учитывая мои попытки вписаться-таки в диетическую концепцию правильного питания.

Ровно в полдень заведение, в котором я пишу по утрам, начинает раздачу обеденного меню, главное блюдо которого тот самый легендарный Beyran çorbası, о котором ходят легенды и в каждом доме строжайше охраняется тайна его правильного приготовления. Хотя о какой тайне может идти речь, если известный каждому суп готовится так же просто, как и яйцо всмятку? Стамбульцы, почувствовавшие сухость в горле или любой другой симптом недомогания, немедленно заказывают у заботливых анне[128]тарелку мясной похлебки, о которой говорят так: «İçen hasta olmaz»[129]. В контексте последних пандемических событий суп кажется еще более привлекательным, так что я, естественно, пробую приготовить его дома.

Томление в течение пяти часов ноги ягненка – дело не хитрое, но требующее наблюдения. Для этой роли идеально подходит муж: его математического склада ум легко справляется с задачей не допустить выкипания воды ниже отмеченного уровня. Задания уровня «посолить» и «проверить на готовность» требуют более творческого подхода и потому ему не поручаются. Поджаренная в сливочном (а лучше в топленом) масле смесь сухих острой и сладкой паприк отправляется в процеженный бульон. И следом забрасываю рис. Мясо, которое спустя столько часов варки буквально сползает с косточки, рвется на мелкие кусочки и отправляется туда же. Перед подачей в суп нужно выдавить несколько зубчиков чеснока – чем больше, тем лучше он убережет от вирусных напастей. Соль по вкусу. Похлебка ярко-красного цвета, несмотря на простые ингредиенты, выглядит изысканным блюдом. Любители кислинки иногда выжимают сок половинки лимона прямо в тарелку во время еды – и острота тут же начинает звучать мягче.

Дип в восторге от моих кулинарных экспериментов: с рвением, а главное, видом тайного инспектора Мишлен он деловито пробует впервые приготовленное блюдо и после долго рассуждает о нотках и послевкусиях, очевидно, путая себя с сомелье. Я же горжусь тем, что обеспечиваю ему полноценную нагрузку среднестатистического инспектора «Красного путеводителя»[130]: двести семьдесят пять дней в году он дегустирует кулинарные шедевры в моем исполнении, давая им самую объективную оценку. Иногда, правда, искренность играет с ним злую шутку, и я замыкаюсь часа на два, коря себя за то, что пересолила мясной бульон или передержала фаршированные баклажаны на огне – в этом случае упругий овощ размякает и теряет свою привлекательность и полезность, которыми так славится в турецкой кухне. В отличие от Дипа, стамбульский муж никогда не скажет жене колкость, ибо тут же схлопочет с десяток проблем, решать которые придется громко, долго и, главное, в присутствии бесчисленных родственников.

Не в силах больше терпеть гнусавый голос неугомонного парковщика, который абсолютно бесталанно руководил неопытным водителем на тротуаре, я вынырнула из-под теплого одеяла, наспех запахнула халат и свесилась из окна. Влажная свежесть в мгновение ока привела меня в чувство, и я с интересом стала всматриваться в нелогичные движения горе-водителя, который выполнял диагональную парковку. Мне захотелось тоже принять участие в ярком уличном действе, в которое каждый проходящий мимо (если, конечно, он истинный стамбулец) считал своим долгом внести лепту. На тротуаре толпа незнакомых людей размахивала руками и оживленно выкрикивала «Sag! Sol! Aferin!»[131]и все в таком же хвалебном духе. Я готова уже была выкрикнуть совет – как-никак, сверху открывалась картина со всеми вариациями для маневров. Однако, то ли не рассчитав силы, то ли заглотнув слишком много холодного воздуха, раскашлялась что есть силы. Все взоры тут же обратились ко мне, свисающей в развевающемся халате через кованое перильце, ограждавшее французское окно в пол.

– Maske! Maske![132]– закричали испуганно прохожие и стали тут же натягивать на нос собственные маски, которые до этого болтались у них на подбородках. Пандемические реалии меняли мир на глазах: шмыгающий носом или перхающий человек представлялся на улицах города более опасным персонажем, нежели шатающийся забулдыга в неосвещенном переулке. На дружеских вечеринках люди теперь обсуждали количество неких «бустеров» и хвастались качеством натянутой под самые зрачки маски.

– Лично меня это не смущает, – заявляет мама одноклассницы моей Амки. Эта коренная уроженка региона Карадениз успешно вышла замуж за наследника крупнейшего производителя стекла в Турции и теперь ведет себя соответствующе статусу жены миллионера. – Если у меня не тот цвет лица и я не успела нанести макияж, конечно же, я в маске. Если же с моим личиком все в порядке, все полицейские мира не заставят меня прикрыть его!

При этом она резким движением подковыривает кончиком большого пальца верхний зуб – раздается характерный щелчок, и по этому традиционному жесту коренных стамбульцев я понимаю, что не сносить головы тому, кто поспорит с этой несносной фурией.

Неработающий папа девочки Жаклин, который приезжает в школу раньше всех, с видом заскучавшего зеваки радостно приветствует прехорошеньких мам, шеренгой прибывающих на паркинг в начищенных до блеска автомобилях. Он резво хватается за любую возможность перекинуться парой словечек, временами перескакивая с дружественной интонации на игривый флирт.

– А я, знаете ли, начал лучше спать после третьей дозы вакцины! – и он аккуратно приспускает маску до подбородка, чтобы похвастать белоснежной улыбкой заокеанского мачо: парень прибыл из Америки. – Разве можно не доверять компании, которая уже до этого изобрела чудо?! Я про виагру! Если уж они способны поднять то, что не стоит, то, поверьте, приподнять иммунитет им вообще ничего не стоит. Я так рассудил…

Турецкие мамочки, явно не оценившие мужского юмора, скривили лица в капризном недовольстве – точь-в-точь им заложили по дольке кисло-горького бергамота за обе щеки. Или по мясистому финику, щедро политому соком осеннего лимона – старинное дворцовое средство от малокровия, которым и сейчас пользуются стамбульцы, быстро и без усилий поднимая уровень капризного гемоглобина.

Итак, утро начиналось скверно! Декабрьская промозглая слякоть, беспорядочно снующие мотоциклы, оглушавшие и без того шумные улицы тоскливым гудком клаксона, негодующая толпа под окном – все взывало к первым вестникам начинавшейся депрессии, которая никогда в зимнюю пору не заставляла себя долго ждать. Мои внимательные читатели временами разражаются отзывами, полными критики и негодования по поводу моего меланхоличного склада характера. В красках описываемую душевную тоску они называют нелепыми капризами, а приступы паники – не более чем избалованностью и сибаритством. Как бы хотелось мне пояснить глубинные причины суровой грусти, которая временами настигает меня, но, вероятно, посвящать в причины хандры так же нелепо, как и вести беседу с медным сотейником или, чего доброго – с джезве[133], которая, кстати, в это самое время дожидается меня на кухне.

Охваченная неожиданным приступом кашля, я тут же скрылась за занавеской, тем более что из соседнего окна потянуло пережаренным суджуком[134]. Каким же неумехой нужно быть, чтобы испортить главный атрибут турецкого завтрака! В особенный восторг меня приводили запеченные на шпажках толстые ломтики того самого суджука вперемежку с пресным сыром хеллим[135], который при высоких температурах ведет себя идеально: никогда не пристает к сковороде, не плавится, а, лишь размягчаясь, покрывается золотистой корочкой. Именно этот продукт я бы непременно включила в список идеальных гостинцев из Стамбула.

Судя по тому, что из детской не было слышно визгов, девочки либо спали, либо каким-то магическим образом оказались в школе. Писательство по ночам изнуряло меня настолько, что по утрам нужны были как минимум четверть часа, чтобы покопаться в собственной памяти и идентифицировать дату и место собственного нахождения. Кто-то подобные провалы называл постковидным синдромом, однако я хорошо знала за собой привычку забывать очевидное и потому ничуть не удивлялась тому, что подолгу ищу тапочки у кровати, хотя последний год хожу по дому босиком.

В кухне оживленно гремела посуда, аккомпанируя незатейливой французской песенке Эшли Парк. «Ooh, your kisses taste so sweet…»[136]– мурлыкал под нос Дип, совершенно неумело обращаясь с тяжелой чугунной сковородой, которую я едва могла сдвинуть с места. Над плитой висело чадящее облако: едкий дым вот-вот готов был добраться до пожарного извещателя на потолке, что определенно привело бы к панике в кондоминиуме. Пройти еще раз утомительный инструктаж администратора дома по правилам пользования плитой я была не готова. Но главным негативным последствием даже незначительного воспламенения стали бы укоризненные взгляды благочестивых соседок за допущенную оплошность. Нужно было признать, что злополучный суджук горел на моей собственной кухне, а большего позора в этом городе найти невозможно. Я ринулась к вытяжке, которую Дип попросту не подумал включить, и распахнула окно в серое утро, под которым все еще проходила церемония паркования автомобиля.

– Ты вовремя! – обрадовался муж, пританцовывая в такт все той же мелодии. – Мы с девочками решили тебе дать поспать. И вуаля! Дети в школе! Завтрак… почти на столе!

Скорлупа от яиц художественно была сложена в вертикальную пирамидку посреди стола; все виды масел стояли ровной шеренгой, занимая половину рабочей поверхности до самой раковины: кунжутное, подсолнечное, трюфельное, оливковое холодного отжима, рафинированное… Неужели он их все использовал?! Но больше всего меня заинтересовали опустевшие настенные полки, на которых еще вчера вечером стояла коллекция антикварной медной посуды.

Особую ценность для меня представлял набор мерных чашек середины девятнадцатого века, привезенный известным французским шефом Ахиллом Озанном. Продавец на блошином рынке убедил меня в том, что сто пятьдесят лет назад гениальный повар посетил османский Константинополь. Он вдохновлялся султанской кухней и пополнял список редких рецептов, которыми позже потчевал греческого короля, на службе у которого состоял. В доказательство правдивости своих слов старьевщик предъявил несколько открыток, подписанных рукой самого месье Озанна. По какой-то причине тот не успел их отправить адресату и оставил в шкафу кухни небольшого отеля в районе Пера. Там же невнимательным кулинаром были забыты и пять очаровательных медных стаканов с латунными ручками, на днищах которых тончайшей гравировкой были обозначены европейские меры объемов. Торг с торговцем длился томительные для меня минуты, так как я готова была выложить за премилый артефакт из пяти предметов все, что у меня имелось, включая душу. Однако последняя торговцу не понадобилась и, ободрав меня как липку, он самым старательным образом обернул каждую чашку в крафт-бумагу и бережно передал мне с просьбой не забывать, какой ценностью отныне я обладаю. И я не забывала!

Дип тут же уловил вопрос в моих глазах и, выдержав утомительную паузу, с гордостью заявил:

– Все эти медные побрякушки покрылись таким налетом, что я решил их искупать, – и он ткнул локтем в сторону работавшей посудомойки, а сам продолжил динамично встряхивать сковороду с пригоревшими ломтями безвозвратно испорченного суджука.

– Да выключи ты уже этот огонь! Ведь все сгорело! – не выдержала я и бросилась к посудомойке, которая испускала такие звуки, что сердце обливалось кровью. – Ты видел когда-нибудь, чтобы я так мыла медную посуду? Теперь их вряд ли получится привести в прежний вид… Медь нужно чистить солью с лимоном, уксусом или, на худой конец, кетчупом… и после долго натирать ветошью… Для блеска…

Дип громко вздохнул.

– Но не будем же мы из-за каких-то безделушек портить такой замечательный завтрак? – и он в блаженной улыбке потянул носом над чадящей сковородой.

Тем утром я гордилась терпением, сформированным за долгие годы жизни с человеком, который так мило рушил все мои привязанности и избавлялся от ценностей с легкостью слепца. В этом его верными помощниками были стиральная и посудомоечная машины, за считаные минуты способные превратить тончайший кашемир в сбитый комок войлока и позолоту на старинных чашках в бесполезные ошметки былой роскоши на костяном фарфоре.

Я в ужасе смотрела на закопченную сковороду, на обугленные куски коричневой колбасы, пережаренную яичницу и груду половинок граната, из которых мой горе-кулинар к превеликому счастью еще не успел выжать сок.

Свежевыжатые витаминные коктейли – то, без чего не обходится ни одно утро в этом городе. Тонны фруктов и овощей, что сгружаются ежедневно у рынков и продуктовых магазинов, кричат и требуют быть немедленно превращенными в потоки бодрящего напитка, который дает сил и энергии столько, сколько не способна дать ни одна наицелебнейшая пилюля в мире.

Благоухает город гранатовыми корками, которые багряными холмами возвышаются на каждом перекрестке у скрипучих лотков с одноногими соковыжималками. Веселые продавцы, засучив рукава по локти (и это при холодящей изморози), на манер солистов великолепной оперы Сюрейа[137]зазывают спешащих прохожих сделать глоток живительной силы, способный наполнить тело энергией, а душу любовью.

Мы молча убрались в кухне и, так и не сумев осилить окончательно испорченную яичницу, стали собираться на улицу. Выход в люди – это особый ритуал, к которому прибегает каждый, кому нужно спастись от дурных мыслей, изнурительных проблем или просто забыться в томном расслабляющем очаровании старого города. Стамбульцы редко сидят по домам. Словно намазанные акациевым медом с Качкарских гор переулки выманивают из просторных квартир сонных горожан. Стоит температуре опуститься до пяти градусов (конечно же, выше нуля), как стамбульцы впадают в настоящую зимнюю спячку: шаги замедляются, а звонкие голоса превращаются в едва слышный шепот. Даже вечно веселые бесцельно шатающиеся туристы, с опаской озираясь по сторонам, начинают говорить тише и стремятся укрыться от тяжелого неба в приземистых забегаловках, в которых определенно теплее, однако по ногам непременно гуляют сквозняки.

Натянув на самый нос фетровую кепку и обкрутив бессчетное количество раз кашемировый шарф вокруг шеи, Дип брел впереди меня по узкому неровному тротуару, уставленному мисками с кошачьим кормом. Холодные посеревшие улицы то и дело выбрасывали из-за очередного угла пропитанных влагой зданий печальных незнакомцев.

Сталкиваясь на узких тротуарах друг с другом, сонные люди звучно шмыгают носами и качают головами – то ли в знак приветствия, то ли солидарности. Мне нравится принимать активное участие в этом спектакле, и я (хотя и одета по погоде) изображаю разбитую особу, которая едва волочит ноги и вот-вот норовит упасть в обморок.

Высокий старинный дом справа радушно представляется каждому каллиграфической надписью на каменной табличке над неприметной парадной «Doga Evi». Тяжелая кованая дверь наверняка привлечет внимание каждого, кто сумеет отыскать незаметную улочку имени мало кому известного Иззет-паши. И все же кое-что в биографии этого человека я нахожу интересным, о чем тут же спешу сообщить Дипу:

– Ты знаешь, что этот Иззет-паша был женат на первой женщине-романистке[138]в Турции? Она была красавицей-черкесской.

Дип равнодушно кивнул и, даже не обернувшись, пробурчал:

– Сочувствую бедняге. Быть женатым на писательнице, да еще и романистке – то еще испытание. Кроме того, какая разница, на ком угораздило жениться мужчину. Главное – что он сделал сам…

– А если я скажу, что этот самый Иззет-паша был доблестным генералом Османской империи? Депутатом первого парламента Турции? Тебя это впечатлит?

– Это другое дело…

Я резко остановила его и посмотрела прямо в глаза.

– Так ты мне мстишь за несостоявшийся завтрак? Прости, но в Стамбуле есть пережаренную колбасу просто непозволительно!

– Дело не в колбасе, – и он грустно сглотнул слюну при воспоминаниях о сковороде с красным масляным суджуком. – Мужчины с трудом переносят подобные потери…

Откуда-то сверху раздался тоненький голосок. Прохожие, включая нас, подняли головы, рассматривая верхние этажи старинного дома, прячущиеся в легкой дымке утреннего тумана. Свесившись через широкий каменный подоконник, кому-то махала женщина и что есть силы пыталась докричаться сквозь расстояние в высоких пять этажей.

– Да не вы! Вы мимо проходите!

И мы побрели прочь.

– Нет-нет, ты, иностранка, постой! Я тебя знаю. Ты у меня керамику на базаре покупаешь! У меня и моего мужа Мехмета!

Мехмет-бея не знает в нашем районе разве только что прибывший новичок, потому что, стоит вам задержаться в этом коммуникабельном городе на пару-тройку дней, как все дороги непременно приведут к самому общительному и очаровательному мужчине на планете. И если сегодня есть армии поклонниц Кыванча Татлытуга[139], то это лишь потому, что эти поклонницы все еще не доехали до бомонтийского базарчика редких вещиц, где каждое воскресенье очаровательный седовласый историк завлекает толпы увлекательными рассказами. Это истории о византийских принцессах, их юных любовниках, тайных снадобьях, продлевающих молодость, и секретных тоннелях, пролегающих прямо под нашими ногами. Супруга Мехмет-бея, скромного вида Хатидже, обычно держится в стороне, с удивительной стойкостью перенося откровенные ухлестывания обаятельного супруга за каждой юбкой. Она старательно натирает керамические кясе ручной работы, которыми они торгуют в выходные, и лишь изредка бросает полные горечи взгляды на мечущего искры флиртующего мужа. И как она терпит его? Этот вопрос я задавала себе каждый раз, стоило мне поравняться с их ярким прилавком и ощутить на себе слащавый взгляд неутомимого ловеласа.

От задранной к небу головы онемела шея, да и накрапывавший дождь неприятно барабанил прямо по носу. Дип дергал меня за рукав:

– Ты знаешь ее? – прошептал он так тихо, будто его кто-то мог услышать.

– Конечно, и ты ее знаешь. Мы покупали в их керамической лавке расписные тарелки. Забыл?

Дип тут же потерял интерес, так как любые мои приобретения для кухни приводили его в чувство паники. Каждый раз, когда я просила завернуть очередную безделушку, для которой в нашем жилище уже совсем не было места, он только закатывал глаза, а я благодарила Вселенную за самого несопротивляющегося мужа в мире.

– Послушай! – закричала старушка. – Вы гуляете, так ведь? – снова запищала она что есть силы. – Мой Мехмет-бей куда-то ушел с утра. Наверное, в «Kara Fırın» сидит. Боюсь, что кофе много выпьет, а у него давление… Может, заглянете к нему? Все равно же гуляете…

– А телефона у него нет? – оживился Дип, в чьи планы входило хорошенько позавтракать, а никак не выискивать незнакомого человека в забегаловках.

– Телефон-то есть, но он никогда не отвечает, когда я звоню, – и старушка скрылась в окне так же неожиданно, как и появилась.

Старинный дом из белесого камня, погруженный во влажную дрему, молчал и лишь изредка издавал тоскливые звуки шуршащим пакетом на одном из балконов. В Стамбуле в холодное время жители преклонного возраста все еще хранят продукты, вывешенными в авоськах за окном. Конечно, холодильники есть в каждой квартире, однако старожилы (преимущественно женского пола) убеждены, что вкус овощей лучше сохраняется при естественном способе охлаждения. Я с этим не спорю и просто ценю безразмерный двухдверный агрегат, озаряющий нашу кухню мягчайшим теплым светом во время ночных перекусов.

Мы продолжили невеселый променад по узкой петляющей улочке, плотно уложенной вековыми булыжниками. Они то и дело высовывали затупленные временем носы, чтобы узнать, какое нынче столетие, или просто полюбоваться на горожан, но тут же получали весомую оплеуху грубым ботинком невнимательного прохожего. В Стамбуле никогда не смотрят под ноги. Вначале мне казалось, это происходит от того, что люди любуются красотами вокруг, отвлекаются на проказниц-чаек или просто выискивают место для очередного чаепития. Однако вскоре стало ясно: стамбульцы уходят в себя настолько глубоко, что ничего не замечают вокруг. Они суматошно перебирают полочки души, перекладывая ожидания и обиды, обвинения и оправдания с места на место, иногда путаясь в чувствах и никогда не добиваясь идеального порядка. Так же и я, затеяв генеральную уборку в собственном мире, разворошенном семейными передрягами, переездами, творческим кризисом, продолжала копаться в себе с прытью заядлого рыбака, выуживающего из земли одного за другим вертлявых червей.

Мои черви неохотно выползали наружу, вырывались и снова норовили вернуться в уютные обжитые покои вечно сомневающейся души. Уверена, Дипу было проще: он тщательно следил за всеми неровностями дороги и, в отличие от меня, почти никогда не спотыкался.

– Надеюсь, мы не отправляемся на поиски того полоумного старика? Давай хотя бы раз нормально позавтракаем, – и он попытался отыскать в моем взгляде каплю рационализма и голода.

– Позавтракаем, – улыбнулась я. – Но вначале заглянем в одно местечко, здесь неподалеку. Вдруг он там? Так жалко эту женщину. Волнуется, что старичок много кофе выпьет…

Дип скривился и медленно поплелся вперед. Уверена, мы вдвоем думали об одном и том же: как необычно, когда жена опасается того, что муж вернется домой в «подвыпившем» состоянии от лишней чашечки кофе…

Заведение, в которое мы направились, называется печально и непривлекательно – под стать зимней стамбульской хандре: «Черная печь». Ее символ «невзрачный петух», поскрипывая, раскачивается над широкой зеленой дверью и растерянно вглядывается в направлении солнца, которого с утра никто еще не видел. Вопреки расхожему мнению о «южности» Стамбула, этот город никогда не баловал своих почитателей ясной погодой: двести солнечных дней в году не так уж много – по крайней мере, в сравнении с Ташкентом, Антальей или Римом. Люди здесь страдают нехваткой витамина D, бледностью кожных покровов, постоянными мигренями и вечными прострелами в поясничном отделе позвоночника так же часто, как и белолицые жители суровой Скандинавии и Заполярья.

– Я думала, хотя бы здесь мы избавимся от батареи баночек с витаминными комплексами, – с грустью как-то призналась я русскоязычной Татьяне из аптеки в торговом центре «Зорлу». Эта миниатюрная светловолосая женщина средних лет напоминает мне родной город, и потому я спешу в любимую eczane[140]каждый раз, стоит грусти и тоске по дому начать копошиться в дальних уголках ранимой души экспата. Татьяна выуживает пузырьки с ценными пилюлями с верхних полок и с педагогической рассудительностью расписывает график приема.

– Немного пропейте и оставьте на пару месяцев, – авторитетно проговаривает она. – Иначе организм привыкнет, и пользы никакой не будет.

Как странно, но именно этой логике следовал и безответственный Мехмет-бей, который и вправду коротал часы за терпким кофе в забитом посетителями заведении.

– Что ж она уже посыльных ко мне отправляет? – негодующе встретил старик мою просьбу перезвонить жене. – Мужчине нужны паузы: пообщались и перерыв небольшой…

Точь-в-точь как с витаминами в аптеке…

Мы устроились за небольшим столиком у выхода во внутренний дворик, в котором жались к обогревателям заядлые курильщики. Не выпуская тонких сигарет из посиневших от холода пальцев, сонного вида мужчины и женщины потягивали мгновенно остывавший чай и давились закоченевшими симитами, которые на холоде моментально утрачивает воздушность и легкость. Официанты шныряли мимо нас, широко распахивая двери: Дип поежился и обернул еще разок шарф вокруг шеи.

– Подсаживайтесь ко мне, – неожиданно раздобрился старик и, сдвинув книги, которыми был завален его стол, указал нам на два низких кресла. – У двери замерзнете, а там и до простуды недалеко… Болеть сейчас не надо.

Дип, не помня себя от счастья, моментально юркнул в фетровое кресло с вывернутыми в стороны подлокотниками и тут же исчез в гигантском меню газетного формата А3. Из чувства женской солидарности к несчастной Хатидже, с которой так несносно обращался ее муж, я молча сидела, лишь изредка поглядывая на спутанные пряди белоснежных волос на голове неблагодарного супруга.

– Возьмите катмер и кофе, – неожиданно предложил Мех-мет. – Хоть это и десерт, в такую погоду его можно есть без зазрения совести чуть ли не сразу после сна, да еще и в постели. Я уже съел один, но за компанию могу повторить. И жене своей возьмите, а то она меня испепелит своими зелеными глазами. Прямо как моя Хатидже…

Дип понимающе покачал головой, а мне ничего не оставалось, как только пожалеть о том, что явиться сюда было исключительно моей идеей и ничьей больше.

Через пару минут перед нами дымились глубокие керамические тарелки с хрустящими свертками, обсыпанными дроблеными фисташками и украшенными ложкой густого каймака. Нежный сладковатый запах орехов тут же приятно ударил в нос и растекся будоражащим предвкушением по языку.

– Осторожно, – предостерег Мехмет-бей. – Ешьте медленно: с каждым укусом катмер делает вас счастливее.

– О, тогда мне добавка не помешает, – заявил Дип и принялся с аппетитом за хрустящую сдобу.

Десерт на завтрак – опасное удовольствие, и все же мне ничего не оставалось, как последовать примеру опытного стамбульца, знавшего, судя по его замечаниям, толк в счастье. Обжигающая, густая, как кисель, кремовая начинка нежно обволакивала язык, наполняя тело теплом, а голову ощущением уюта. Я быстро сняла пальто, которое до этого не решалась даже расстегнуть, и бросила на стул, на спинке которого уже болтался кашемировый шарф Дипа. С каждым новым укусом я постигала невероятное сочетание тончайшего прозрачного теста с шелковой нежностью сливочно-ореховой начинки. Теплые нотки корицы придавали послевкусию такую деликатную пряную остринку, что хотелось непременно цокать языком, продолжая поглощать это необычное кушанье.

За соседним столиком два старика с аппетитом уплетали «яйла чорбасы» – суп на основе йогурта, в котором, кроме положенного риса, плавали огромные горошины нохуда. От привычки заглядывать в чужие тарелки я так и не смогла отделаться…

– Как в кисломолочном супе могут сочетаться бобовые с рисом? Разве это не гастрономический казус? – возмутилась я тому, что никогда прежде не встречала такого необычного исполнения любимого блюда.

– А разве не странно, что я столько лет живу с моей Хатидже, хотя в нас общего еще меньше, чем у риса с горохом?! – и он заливисто рассмеялся. – Это все ваша пресловутая любовь, будь она неладна! – и он продолжил собирать ложкой остатки кремовой массы по днищу тарелки.

– Наши чувства не так просты, как еда, – и я многозначительно посмотрела в глаза старику, которому спорить, очевидно, тем утром не хотелось. Он вытащил из стопки книг ту, что была толще остальных и, очевидно, старше: переплет непоправимо истерзан, отчего обложка едва держалась на потертом корешке.

Мехмет-бей смачно плюнул на широкую подушечку большого пальца левой руки и начал старательно листать страницы таким нелепым образом, что больше удивляться истерзанному виду фолианта мне не приходилось. Страницы с пренеприятнейшим скрипом царапали друг друга, изламываясь и изворачиваясь в самой отвратительной манере обращения с книгами. Округлив глаза, я с ужасом наблюдала за этим актом вандализма, не находя оправдания для замечания человеку, чей возраст был вдвое больше. Наконец, любитель кофе, керамист и обладатель множества других талантов звонко щелкнул пальцами, и тяжелая ладонь грузно опустилась на страницу со старинной гравюрой, на которой красовалась некая царица с выпирающим бюстом и печальным взором.

– Вы из-за этой гравюры едва не разорвали книгу в клочья… – мне все же удалось выразить негодование в связи с неподобающим обращением с литературой.

– Да нет же, – поморщился от моей недогадливости старик и на этот раз ткнул пальцем в едва различимый мелкий шрифт в самом низу страницы под тем самым портретом. – Вот это читай, canim![141]«Рецепт катмера, пробуждающего истинные чувства». Каково?

Дип отодвинул пустую тарелку и сунул нос в разворот пахнувшей сыростью книжонки. Прищурившись, он с любопытством всматривался в перечень ингредиентов, чем немало напугал меня.

– Ты ведь не станешь это готовить? – поинтересовалась я. Мысли об испорченной сковороде, антикварной меди в посудомойке и едва не устроенном пожаре этим утром все еще жили в памяти.

Мехмет-бей, поглаживая распушившуюся от частых прикосновений седую бороду, с энтузиазмом листал книгу и увлеченно повествовал об особых требованиях к поварам ушедшей Византии.

– Чтобы быть принятым на службу, нужно было не только знать сотни блюд из любимых византийцами злаков и овощей, но и обладать исключительными знаниями любовной кулинарии.

Я едва не рассмеялась при столь необычном заявлении и по-товарищески похлопала Дипа по плечу: «Да, пример именно такой кулинарии у нас и был сегодня утром».

– Вы зря так реагируете, – немного обиделся престарелый профессор и громко захлопнул книжонку, которая при этом издала такой безжизненный хлопок, что я поморщилась. – В Османской империи кухне придавали совсем иное значение, нежели вы можете предположить. Возможно, где-то и разжигали очаги и кострища для приготовления похлебок и прочей снеди, но только не в Константинополе и уж тем более не в Стамбуле.

Произнося это, старик с надеждой вглядывался в наши лица, пытаясь отыскать в них хоть каплю эмпатии и согласия.

– Для вас все это имеет особое значение… – впервые этим утром без малейшей доли сарказма произнесла я. – Вы верите, что тарелка с супом или слоеная булка могут повлиять на чьи-то чувства?

– Я знаю это, – и он приложил большую жилистую ладонь к груди как раз в том месте, где должно было биться старое, но все еще требовавшее любви сердце. Вздохнув, расчувствовавшийся Мехмет-бей почти шепотом продолжил:

– Вы еще молодые и думаете, что все впереди: что и любить по-настоящему вы успеете, и поговорите по душам как-нибудь потом, и прижаться друг к другу щекой можно не сейчас, а позже… Так ведь?

Я согласно качала головой, а Дип просто молчал и слушал.

– Так вот что я вам скажу: время имеет необыкновенное качество. Оно может растягиваться, сжиматься и даже бесследно исчезать. Но, главное, время крадет нашу жизнь, оно питается ею. Стоит зазеваться – и все, дня нет! А то и целой недели или месяца.

От этих слов мне стало не по себе: в последние недели я все чаще ловила себя на мысли, как безвозвратно исчезают страницы моего ежедневника. Я тщательно заполняла разворот делами на понедельник, а на следующий день оказывалось, что завтра будет суббота… Куда убегали сутки? Куда утекала жизнь?

– Но что же делать, чтобы сберечь время?

– О-о-о… Этот вопрос мне задают многие. Я бы и сам не прочь отмотать время назад и вернуться в ту точку, где безрассудно прожигал жизнь без любви.

– Но при чем здесь любовь? – наконец пришел в себя Дип и проявил интерес к действительно увлекательному разговору.

– Так в ней же все дело! Я вам еще не сказал? Тайна вот в чем. Только пообещайте сохранить это в секрете, – и он грозно посмотрел в наши глаза.

В тот момент я готова была поклясться чем угодно, но, к счастью, этого не понадобилось, и наш доверчивый собеседник, перевесившись через стол так, что полы его пиджака оказались в тарелке от катмера, прошептал:

– Время боится только одного – любви…

Я замерла, пытаясь максимально быстро проанализировать услышанное и понять суть.

– Выходит, если в жизни человека нет любви, его время расходуется неэкономно?

– Именно! А вы, оказывается, догадливы! – и он крепко ущипнул меня за щеку (для этого ему снова пришлось перевеситься через стол и окончательно испортить твидовый пиджак, который был так же стар, как и груда рассыпающихся книг на столе).

Официант ловко сновал между столиками, подливая охотливым посетителям горячего чаю, который был так кстати в этот промозглый день.

– А мне уже надо идти, – неожиданно засобирался взгрустнувший керамист. Казалось, что он жалел о том, что раскрыл тайну первым встречным.

Мы тоже быстро рассчитались за сомнительный завтрак и поспешили за взъерошенным знакомым, который на ветру выглядел еще более несобранным и рассеянным. Тонкие пряди приплясывали в такт проказнику-ветру, который озорно срывал с прохожих шапки, сбрасывал капюшоны и выкручивал зонтики.

– Зонтик в нашем городе – самая бесполезная вещь, – вдруг повернулся старик к Дипу, который, обкрутившись шарфом по самые уши, ловко перепрыгивал через неровности поднимавшейся в гору улицы Кодаман. По обе стороны поскрипывали завешенные тканями и прочей портняжной мишурой витрины: ветер нещадно лупил в их тусклые стекла и обгладывал скучающие двери, в которые в это время года редко заглядывал заинтересованный посетитель. Зато теперь еще ярче казались пестрые платья молодых цыганок, которые промышляли сбором мусора в этом районе. Украшенные цветными платками и обкрученные шерстяными индийскими палантинами, женщины резво тянули на широких плечах некое подобие двухколесных тележек, груженных картоном и рулонами выброшенной бумаги. Румяные, они, вопреки непогоде и в отличие от продрогших и скучных горожан, громко смеялись и выглядели счастливыми. То ли тяжкий труд притуплял их чувственность к таким мелочам, как прохладная изморозь, то ли широченные шарфы, плотно обвивавшие их тела, грели лучше, но определенно эти заливавшиеся смехом женщины были счастливее нас…

– Молодость! О чем я вам и говорил… Им кажется, что впереди еще масса времени и они все успеют: любить, страдать, снова любить…

– Но, может быть, в этих мыслях нет ничего дурного? Пусть даже они и ошибаются…

Мехмет-бей не слышал меня, так как беспощадный вихрь леденящего пойраза закружил ворох безжизненных листьев, забытых неряшливыми дворниками у порогов парадной. Пригоршни влажной грязи летели нам в лица, будто город сопротивлялся наивным догадкам трех невзрачных прохожих.

Этот город был настоящим ревнивцем, дорожившим эксклюзивными правами на исторические загадки, жившие в каждом камне разбитой мостовой, в каждом пролете прикрытого растрескавшимися ставнями окна и за каждой дверью разбухшего от босфорской влаги особняка. С ехидным прищуром хитрой старухи он глядит сквозь бессчетные трещины на оштукатуренных стенах византийских церквушек и низких арках, которыми испещрены фасады рассыпающихся пристроек старого города.

Из открытого окна потянуло зимними нотками сухой мяты и паприки в кипящем сливочном масле: прохожие замедлили шаг, будто проходили мимо чего-то, на что стоило непременно обратить внимание. С трепетом истинного ценителя местной кухни Мехмет-бей и вовсе остановился посреди улицы, вынуждая следовавших за нами горожан спрыгивать с узкого тротуара на проезжую часть. Некоторые предпочитали также остановиться и подождать: с редким спокойствием они выжидательно дышали нам в затылок, пока мы снова не двинулись в путь.

– Вы понимаете, еда – это не просто способ заправить тело энергией. В трапезе намного больше смысла, нежели вам может казаться… – перекрикивая уличный шум, пытался быть услышанным наш спутник. Его уши совершенно раскраснелись, и на щеках появился морковный румянец, который многие назвали бы нездоровым. Но мне было доподлинно известно, что эти яркие пятна на скулах – не что иное, как поцелуй Стамбула, именно так объясняет их моя престарелая соседка Айше, и я ей охотно верю.

Мы резво шагали, периодически наваливаясь друг на друга, переплетаясь рукавами пальто и наступая на пятки потяжелевшими ботинками.

– Вот и мое пристанище, – за несколько метров до дома произнес Мехмет-бей. – Мне бы еще в магазин за сигаретами, но с книгами тяжело…

– Я отнесу, – неожиданно для себя вызвалась я помочь старику, и он на удивление быстро протянул мне холщовую сумку с раритетными фолиантами, которые весили как классический салатный набор типичного «базарлыка»[142]: с десяток сочных артишоков в лимонном соке, пара пучков пышного «испанака»[143], ворох сочной зелени «семизоту»[144], кинзы, укропа и, конечно, петрушки, которую здесь смешно называют «майданоз». Майданоз, к моему превеликому удивлению, оказался самым популярным растением, которое хозяйственные «тейзелер и анелер»[145]добавляют везде и всюду, ни капли не сомневаясь в уместности пахучей до головокружения травки. Петрушка в стамбульских блюдах давно стала обязательным ингредиентом – будь то мясные бёреки или «чобан салаты»[146]. Особо охотливые до нее гурманы не раз при мне закладывали по пучку за щеку и с характерным хрустом предавались муторному пережевыванию; более осторожные мелко шинковали ее и экономно припорашивали крохотными листками супы и салаты – такой подход казался наиболее логичным и использовался у нас дома.

Еще была особая фраза, которую частенько приходилось слышать от соседей о той самой Эмель, которая из кожи вон лезла, только бы стать частью происходивших в доме событий. Стоило ей заглянуть за чужую дверь в поисках сплетен и интимных подробностей, как ей тут же указывали на выход и настоятельно просили не быть «майданозом».

Дип медленно плелся вслед за бодро шагавшим Мехмет-беем. Старик периодически оборачивался назад и что-то говорил. Ветер тоскливо выл над головой и, пару минут понаблюдав за сгорбленной фигурой романтика-мужа, я юркнула в подъезд, который, к моей радости, оказался открытым. Запах жареного миндаля тут же окутал меня, и сладостное головокружение вмиг завертелось в заледеневших висках – классический приступ слабости, вызванный длительной прогулкой в компании леденящего Пойраза. С трудом удерживаясь на ногах, я начала растирать виски холодными ладонями.

Коренные стамбульцы сурового ветра боятся как дети. Стоит первым порывам ледяного дыхания окропить кристаллической влагой доверчивые лица расслабленных горожан, как они тут же превращаются в испуганных затворников в продуваемых сквозняками квартирах. Кажут нос в это время года лишь самоотверженные смельчаки. Они с опаской вглядываются в северо-восточном направлении и, прибавив шагу, спешат поскорее улизнуть с промозглых улиц: еще бы, плюс десять сейчас вполне могут ощущаться как суровый минус.

Парадная апартаментов Doga оказалась намного привлекательней изнутри, чем выглядела снаружи. Столетняя история дома буквально склонялась в галантном реверансе на каждом квадратном метре изысканного интерьера: шершавая плитка в стиле дворцовых изразцов Кютахьи[147], потускневший хрусталь на длинной латунной ноге люстры «а ля жирандоль» и едва ощутимая вуаль невидимой пыли, которая непременно живет в любой старой комнате – независимо от чистоплотности ее обитателей. Подъезд времен рокового правления Абдул-Хамида II[148], приведшего к исчезновению одной из самых могущественных империй, был темен и трагичен, как и все созданное в смутные годы.

Любого романтика, склонного к меланхолии, привлекли бы блеклые краски лишенных росписи стен, мутное растрескавшееся стекло над входом и безысходное положение широкой лестницы, которая бесцельно взмывала к верхним этажам, кружа голову каждого, кто ступал на ее широкие ступени. Как и полагалось элитной недвижимости начала прошлого века, здание имело собственный лифт. В те времена такую роскошь могли позволить себе отели расфранченной Перы[149]и лишь изредка простые «апартманы»[150], ибо удовольствие было не из дешевых. Уютная кабинка, обшитая изнутри красным деревом, таила все еще легкий флер цветочных одеколонов и ароматной пудры прежних жильцов. Это был особенный, состарившийся запах, не подвластный ни одному парфюмерному дому.

Разве что Стефан Еллинек[151]мог попытаться разгадать формулу времени, окажись он со мной в этом крохотном «асансере»[152], в котором едва могли уместиться я и холщовая сумка чудаковатого гончара. С трепетом прикоснулась я окоченевшим пальцем к медной кнопке, машина затарахтела, издала благодарный вздох и мягко заскользила по тросам вверх. Хрустальные лампочки над головой капризно замигали и успокоились лишь тогда, когда я покинула миниатюрную кабинку, больше напоминавшую богатый паланкин для знатных особ.

Один из настоящих паланкинов хранится в фойе отеля «Пера Палас». Прибывавших в «Восточном экспрессе» господ на сказочный вокзал Сиркеджи немедленно усаживали в инкрустированные перламутром кабинки и, раскачивая в такт волнам мутного Халича, перемещали по Галатскому мосту: туристы зажимали носы из-за навязчивого запаха мелкой рыбешки, приготовленной для продажи сгорбленными рыбаками; щурили глаза от игравшего в воде садящегося солнца и плотно задергивали бархатную шторку, скрываясь от пытливых глаз любознательных прохожих.

С тем самым чувством неутолимой жажды познания я ныряла в каждую новую дверь, заглядывала в заржавленные скважины и выискивала новые тайны – только бы раскрыть неизвестный город и стать ближе к его удивительным обитателям…

Замок щелкнул, и на пороге показалось хорошо знакомое лицо зеленоглазой Хатидже-ханым. Ей понадобилось секунд десять, чтобы узнать меня в той «ябанджи», которой этим утром она кричала из окна.

– Его с тобой нет?! – взволнованно спросила она и на всякий случай спустилась на несколько ступеней, чтобы осмотреть нижний пролет закрученной лестницы. – Тогда заходи, – и она бережно взяла сумку с книгами.

– Я только передать зашла. Мехмет-бей пошел за сигаретами и скоро придет.

– Знаю я, за какими сигаретами он пошел, – и она распахнула полированный шкафчик, висевший прямо у входной двери. Обе его полки были плотно заложены белыми коробочками с жуткими фотографиями почерневших легких и прочих ужасов, которые, однако, ничуть не действовали на местных курильщиков. Более того, чтобы не раздражаться по пустякам, многие из них вкладывали пачки в кожаные чехлы, которые в самом широком ассортименте были представлены в любом супермаркете города.

– И куда в таком случае они отправились? Мой муж тоже с ним…

– Ну… Тогда расслабься, потому что это надолго. Пока Мехмет не покажет ему каждый столб и не потреплет каждую кошку, домой они не явятся…

Я инстинктивно глянула на часы: время, отведенное для романтического утра с Дипом, безвозвратно таяло на глазах. Скоро закончатся в школе уроки, и жизнь опять обретет свой привычный формат.

– Пойдем на кухню, я чайник поставлю, – и невысокая Хатидже, слегка прихрамывая, поплелась вдоль длинного плохо освещенного коридора.

Узкие нескончаемые проходы, объединяющие множество спальных комнат, – особая черта стамбульского дома. Когда-то вошедшая в обиход планировочная традиция настолько укрепилась в сознании турок, что стала своего рода обязательной к соблюдению в любом жилище. В конце коридора непременно _{располагали комнату «ане»}[153]– своеобразной главы семейства, которая днями мучилась мигренями в полумраке прикрытых ставен, однако имела едва ли не круглосуточный обзор, а значит, была в курсе передвижения остальных членов семьи, которые едва ли могли прошмыгнуть незамеченными. Рано утром все по очереди являлись к благодетельнице на поклон и целование рук, а по вечерам делились новостями минувшего дня, изрядно приправив их красками и эмоциями, дабы не огорчить старейшину рода. Отец семейства, как правило, до этих времен не доживал из-за невыносимого бремени ответственности, которое местными женщинами возлагается на мужей.

«Когда я вырасту, мне муж купит большой дом и много-много кукол!» – часто заявляют в детских играх девочки трех-пяти лет. Держащиеся от них в стороне прозорливые мальчишки с опаской поглядывают на будущих невест, предпочитая не спускаться с горки, и держат оборону как можно дольше. Я их понимаю: противостоять неугасающим запросам капризной стамбульской женщины – задача не из простых. И горе тому, кто эту женщину полюбит, ибо в тот же час она начнет кокетливо крутить вздернутым носиком и указывать наманикюренным пальчиком, куда ее везти и чем потчевать.

Караджаахмет – одно из такого рода убежищ покинувших этот мир уважаемых господ. Каждый раз, когда дела забрасывают меня в азиатскую часть прекрасного города, я непременно стараюсь выкроить час-другой, чтобы посетить одно из свидетельств ушедших жизней – старейший из существующих в Стамбуле некрополь Караджаахмет. Раскинувшись на необъятных просторах прибосфорского района Ускюдар, семисотлетняя усыпальница прекрасна в своем молчании:

бок о бок здесь уживаются покосившиеся надгробия и мраморные склепы различных эпох, сменявшихся с громкими падениями и многообещающими появлениями новых звездных империй. Тут покоятся важные патриции и храбрые солдаты Римской империи, чуть дальше – Византийская эпоха во всей ее аскетичной торжественности серого камня. И, наконец, османское время, затянувшееся на долгие столетия вопреки прогнозам уязвленного взятием Константинополя христианского мира.

Границы кладбища плотной стеной защищают высаженные в шестнадцатом веке великолепные кипарисы – по приказу жены султана Селима Второго территорию некрополя облагородили и с тех самых пор тщательнейше следили за порядком в священном месте.

Прохаживаясь по запутанным тропам величайшего из мусульманских обиталищ душ, я каждый раз пристально всматриваюсь в непонятные надписи на мраморных надгробиях. Прихрамывающий старик в выцветшей и вечно спадающий набок феске плетется рядом и что-то бубнит – настолько невнятное, что я едва понимаю суть печального монолога.

– Вот этого обезглавили… по воле султана, – и он с трудом протягивает руку в сторону покосившейся плиты, на которой тонкой вязью выведена, очевидно, причина смерти визиря или строптивого янычара.

Я ускоряю шаг, но старик, резво подтягивая волокущуюся ногу, опережает меня и, заглядывая прямо в глаза, тяжело дышит. Его бесцветное подобие зрачков, окутанное спутанным клоком белесых бровей и ресниц, впивается с силой утопающего, парализует и лишает всякой воли к сопротивлению. Восставший из мифической дымки призрак, он легок и эфемерен, будто и вовсе бесплотен.

– Мы все здесь будем, – пророчески прошамкал беззубым ртом, и по моему телу пробежал ледяной озноб. Я ускорила шаг, удаляясь от страшного места и еще более пугающего прорицателя. Онемевшими губами пыталась поймать воздух, но он, плотный, влажный, пропитанный терпкими кипарисовыми смолами, ускользал, и я дышала все тяжелее и тяжелее, пока наконец не поняла, что ворота Караджаахмет остались далеко позади, и я бреду по пестрым улицам зеленого Ускюдара.

Впереди красовались два тонких минарета воздушной мечети Михримах[154], созданной почти полтысячелетия назад несравненным Мимаром Синаном [155]. Дыхание выровнялось и, предвкушая скорую встречу с живописной гаванью рельефного Босфора, я вновь обрела покой и душевное равновесие после странной встречи на старом кладбище.

– Да что ж с тобой такое?! – трясла меня за плечи Хатидже. Она склонилась прямо над лицом, и я хорошо чувствовала тонкий запах молотого шафрана и розового масла – именно так здесь пахнут пожилые женщины. – Сколько тебе кричу, а ты будто не слышишь вовсе! Uyudun mu?[156]

– Нет, просто привиделось… Вспомнила кое-что…

– Что вспомнила? – и она еще ближе наклонилась, чтобы получше разглядеть мои глаза.

– Вспомнила одну встречу на кладбище Караджаахмет… Знаете такое?

– Вай! – заголосила Хатидже и замахала руками, будто гнала меня прочь из дома. – Что ж за язык у тебя такой, yeşil gözlü[157]!? Разве при стариках такие места вспоминают?! Смерти моей хочешь? – И она начала применять весь арсенал суеверных штучек, призванных уберечь ее от грозного предзнаменования. Побледневшая Хатидже трижды подергала себя левой рукой за правую мочку, поплевала внутрь джемпера, постучала носком непослушной ноги по ножке стола, после чего у нее заныло колено и она, наконец, успокоилась.

– Ноги у меня от холода ныть начинают, но скоро расхожусь, не обращай внимания.

Я почти не слушала ее. Мне не было никакого дела до ее коленей, потому что щемящее чувство внутри скребло на самый невыносимый манер, заставляя сожалеть о несделанном или сделанном неверно.

– Да что ж ты сама не своя? Совсем меня не замечаешь…

Я снова включилась в реальность и из вежливости улыбнулась суетливой хозяйке. Хатидже было то ли за шестьдесят, а может, за семьдесят – в последнее время я все хуже определяла возраст. В наши дни вездесущего ботокса и прочих косметических диковинок немудрено обсчитаться на десяток лет, а то и больше. Тем более что стамбульские женщины не гнушались инъекционного омоложения, о чем повсеместно заявляли одинаково вздернутыми носами, выпирающими скулами и невероятно пухлыми губами, с трудом смыкавшимися над белоснежным рядом фарфорово-циркониевых виниров. Последние здесь предлагались каждому в качестве бонуса после лечения кариеса – за полцены.

Конечно, был и другой тип стамбульской женщины, которая никогда не задумывалась о ширине переносицы, глубине выемки над верхней губой и типом бровной дуги (определенно я принадлежала к этой группе безрассудно-неухоженных «кадынлар»[158]) – они были в меньшинстве, но все чаще встречались мне на просторах крохотного района Бомонти, в который три года назад меня занесла судьба.

Кухня Хатидже-ханым была не больше кладовки, поэтому, переключившись с печальных раздумий о несостоявшемся завтраке с Дипом, я принялась с интересом разглядывать крохотный столик, который едва ли сгодился бы для туалетного трюмо. Как можно полноценно разделать гигантскую тушку рыбы «фенер»[159]на небольшом квадрате мраморной столешницы, зажатой узкой полоской двухконфорочной плиты и мелкой раковиной, в которой едва уместится стопка из трех тарелок? Открытые полки на стене с трудом вмещали пару чашек, треснутые «армуды»[160], разнокалиберный фаянс неподобающего вида и распаренные столовые приборы в граненом стакане – три вилки и два ножа. Определенно это место годилось для чего угодно, только не для святыни, которая в моем понимании должна изобиловать десятками видов кастрюль и сковород, всевозможными сотейниками, саханами, стопками наглаженных полотенец разных составов, столовым серебром и коллекцией медных турок, развешанных непременно в порядке возрастания вмещаемого объема…

Чайник засвистел знакомую с детства песню, и клубы белоснежного пара заплясали над тусклым свистком, который давно не встречался с полировочной салфеткой.

– Вы готовите чай не в чайданлыке? – не смогла я сдержать удивления, так как турецкий дом без этого аксессуара поэтапного заваривания был просто немыслим.

– Не люблю усложнять жизнь, – спокойно заявила Хатидже и полезла за пакетиками чая, которые почему-то хранились в сахарнице. Она двигалась медленно и лениво, как будто совершала пренеприятнейшее из действий, чем ввергала меня в активную панику. Более бесхозяйственной особы мне прежде встречать не приходилось: теперь даже безалаберная Эмель, с трудом развозившая детям по утрам порошковую кашу, казалась эталоном домовитости и порядка. По крайней мере, в ее доме был отдельный ящик для приборов, среди которых наблюдался полный комплект вилок, ножей и даже ложек.

От чая неприятно потянуло синтетическими нотками малинового ароматизатора, который несколько лет назад, возможно, и показался бы мне вполне сносным, но только не сейчас. Теперь, избалованная нежнейшими сортами листового напитка из провинции Ризе, я всерьез сомневалась, что смогу сделать глоток подкрашенной жижи бурого цвета с синтетическим ароматом orman meyveleri[161]. Отношение к чаю у жителей Стамбула особое: и это при том, что знакомы с ним горожане, как ни парадоксально, менее одного столетия. Янтарный напиток легко потеснил подорожавший в первой половине двадцатого века кофе и прочно укоренился в быту каждого стамбульца. Сегодня прожить день, не опрокинув стаканчик-другой, так же нереально, как не повстречать на пути в ближайшую ekmekçi[162]с десяток блохастых кошек всевозможных пород и окрасов.

Пить чай мы сели в гостиной, из которой широкая дверь вела в кабинет Мехмет-бея – истинный уголок хаоса, заваленный книгами и газетными вырезками, в котором любого педанта наподобие моего Дипа, уверена, охватил бы тот же приступ паники, какой настиг меня на жалком подобии кухни в этой квартире.

Дип был перфекционистом, и это меня искренне радовало, так как глобальные проблемы, в красках описываемые подругами в порывах негодования и критики собственных мужей, обходили нас стороной. Я никогда не встречала грязных носков под диваном или в любом другом неподобающем месте; домашние тапочки в обязательном порядке снимались перед каждым ковром и, идеально выровненные, ожидали хозяина ровно у кромки; чашки от чая, кофе и чего бы то ни было никогда не складировались на прикроватной тумбочке, а незамедлительно отправлялись в посудомойку и временами мылись вручную. Даже беспорядок на кухне мой дорогой Дип устраивал с соблюдением всех правил геометрии, сохраняя идеальные пропорции в подражание числам Фибоначчи. Однако столь тонкие «расчеты» не спасали его от моей немилости по утрам. Я нервно приступала к уборке, с громким звоном закладывая посуду в моечную машину и изображая «Федорино горе» в лучших традициях незабвенного Чуковского.

Тяжелые деревянные часы на стене хладнокровно отбивали минуты – время, словно резиновое, тянулось не спеша… Периодически я прислушивалась к глухим звукам за входной дверью, рассчитывая вдруг увидеть вернувшегося хозяина этого неуютного дома, но каждый раз шаги проскальзывали мимо, растворяясь в гулком эхе под самым потолком парадной.

– Что, ждешь мужа? – неожиданно нарушила тишину Хатидже. Она практически залпом опрокинула свою чашку и, кажется, не отказалась бы от еще одной, но боль в колене мешала подняться с кресла.

– Давайте налью вам еще чаю, – я прочитала ее мысли и направилась в кухню.

– У меня, возможно, была бы сейчас такая дочь, как ты, – крикнула вслед старушка. – Я ведь не прочь была родить, но в моей ситуации… Знаешь ли, у нас такое не приняли бы…

– А что за ситуация? – я выглянула на пару секунд из кухни. – Хатидже терла глаза кулачком.

– Мехмет так и не женился на мне. Всю жизнь мы живем как подростки: то ли прячемся от кого, то ли боимся… От соседей ведь не утаишь. Многие уже ушли в мир иной, а мы все так холостыми и ходим.

Сказать, что я была удивлена – не сказать ничего. Полная нескрываемого негодования, я так же быстро (как и хозяйка дома) опрокинула чашку отвратительнейшего чая и с величайшим изумлением услышала причину, по которой престарелый Мехмет-бей наотрез отказывался сделать предложение не менее зрелой возлюбленной.

В ожидании повествования, к которому Хатидже приступила лишь после того, как хорошенько растерла ладонью больное колено, я наспех выстроила с десяток стройных теорий, подтверждение одной из которых готова была вот-вот услышать. На ум приходили серьезные проблемы со здоровьем и невозможность иметь детей; затем – несогласие ближайших родственников в вечной парадигме «монтекки-капулетти»; измена и неспособность простить; проклятие рода местным шаманом, коих в изобилии можно отыскать в восточных районах страны; наконец, генетическая несовместимость и все в таком духе.

Хозяйка приняла страдальческий вид и скорбно произнесла:

– Условие для замужества было одно: приготовить тыквенный катмер. Своими руками. И даже тесто не позволил купить в магазине. Видите ли, его мама готовила что-то такое в детстве.

В ожидании продолжения я перестала дышать. Просьба приготовить простейший десерт взамен на свадьбу – вполне себе в традициях любящих перекусить турецких мужчин.

Хатидже молчала.

– Ну же, продолжайте. Он хотел выпечки, а вы?

– Что я?! Естественно, я отказалась готовить эту гадкую лепешку! – заявила она с таким отвращением на лице, будто он требовал почистить килограмм микроскопических черноморских креветок, которые страшно колют пальцы.

Мне нечего было сказать. Пожилая женщина, скривившись от ноющего артрита, всю жизнь провела в нелепой роли рядом с любимым человеком из принципа и упрямства. О да! Это так было похоже на местных женщин, упорствовавших во всем, что им казалось важным. Жалела ли Хатидже, что годы так быстро прошли? Что ее детский каприз и нежелание уступить привели к угрюмой старости, в которой обиды и сожалений было слишком много.

– Я могу вам помочь с этим десертом.

– Ох, родная, – улыбнулась женщина. – Я поклялась много лет назад, что на кухню ногой не ступлю. Разве могу я теперь нарушить клятву?

– Конечно, можете, ведь вы давали ее самой себе…

В коридоре зазвенели ключи. Мехмет-бей, тяжело дыша, с грохотом бросил в угол мокрые ботинки и вошел в комнату – нас тут же обдало морозной свежестью, которую обычно приносят с улицы. Хатидже взволнованно затараторила о том, как мы пили чай и говорили о погоде.

– А ваш муж давно ушел, не захотел со мной прогуляться.

– Наверное, замерз, – нашла я ему оправдание и поспешила к входным дверям, чтобы натянуть ботинки и поскорее бежать домой – тут было уже рукой подать.

На прощание я заглянула в гостиную: Мехмет-бей и Хатиджеханым сидели на разных концах протертого дивана и грустно смотрели в окно, за которым начинался ураган. Я поспешила.

Вернувшись домой, я тут же помчалась на кухню. Дип, заставившись лишенными блеска медными кастрюлями, тщательно начищал их жутко пахнущим средством.

– Зашел в магазин и купил какой-то порошок. Написано, что поможет вернуть жизнь твоим сковородкам.

Я с благодарностью улыбнулась и полезла в холодильник, в котором на овощной полке лежал обернутый в пленку ломоть оранжевой тыквы. Он ждал своего часа для классического супа с семечками и соленым сыром, однако судьба распорядилась иначе. Через час Дип поехал за девочками в школу, а я, одевшись потеплее, вновь поспешила на улицу Иззет-паши, жена которого была первой романисткой Турции. Ветер хлестал в лицо, но его я почти не замечала: мне нужно было срочно доставить пакет, который я крепко держала перед собой.

Подъезд, в котором я сегодня уже была, в этот раз встретил более холодно и неприветливо. Витражное окно над дверью приоткрылось, и сквозь него ледяной ветер тревожно свистел, играя с хрусталем под потолком. Гул взмывал к верхним этажам, завывая на манер скулящего зверя – так рождаются легенды о привидениях. Взбежав по лестнице, я остановилась у широкой двустворчатой двери с крохотной кнопкой латунного приспособления – должно быть, это звонок. Слева от меня была другая дверь в ту же квартиру – узкая и совершенно невзрачная: когда-то через нее проскальзывала прислуга, не желавшая тревожить хозяев. В нее я тихонько и постучала. Тишина. Еще раз – три тихих стука. Шурша тапками о потертый паркет прошлого века, с той стороны кто-то приближался. Замок звякнул, и сонное лицо Хатидже выглянуло из темной квартиры.

– Ох, это опять вы? Что-то забыли? Телефон? Я сейчас поищу…

– Нет-нет, постойте, – тихо заговорила я.

– Почему вы шепчете? У нас на этаже будить некого, малышей нет…

От неловкости или от холода я переминалась с ноги на ногу. Нужно было срочно избавиться от ощущения, что я снова сую нос не в свои дела, и завершить начатое. Я протянула Хатидже сверток, который был все еще теплым: из пакета пробивался тонкий сладковатый запах сливочной выпечки.

– Это вам, – быстро заговорила я. – Вам это очень нужно… А мне было совершенно не сложно.

Женщина, ничего не понимая, пристально смотрела то на меня, то на сверток. Молчание длилось слишком долго, и я уже подумала, что зря полезла в чужую жизнь, как вдруг печальные глаза напротив покраснели и наполнились слезами.

– Это что, он? – дрожащим голосом спросила Хатидже.

– Он самый, тыквенный катмер. Домашний. Так что заваривайте чай и угощайте будущего мужа.

Вечером мы напекли и себе хрустящих слоек, украшенных нежными фисташками и сливочным каймаком, и после долго рассуждали о романтических отношениях. Амке тема пришлась по вкусу, и она принялась рисовать принцесс в розовых платьях. Подросток Барбс заявила, что романтики в современном мире не существует, потому что мальчишки эгоисты и ни на что красивое не способны. Когда-то я тоже так считала…

Теперь же, глядя на стопки начищенных сковородок и форм для выпечки, которые в свете торшера играли очаровательными золотыми бликами в глазах уставшего Дипа, мне казалось, что этот день был самым романтичным в истории наших отношений. Вскоре фонари погасли – это означало, что наступил новый день. Но мы не спешили спать. Ветер бушевал, ударяя охапками сырой листвы в наши окна, и грозил страшным гулом. Мы бесстрашно кутались в теплый клетчатый плед и с улыбками вспоминали так неважно заладившийся день, который мы внесли в свою память как день Тыквенного Катмера.

Ингредиенты:

• 2 листа теста юфка

Желательно найти готовый вариант теста, которое в большом ассортименте представлено во многих сетях супермаркетов, так как добиться желаемой тонкости в домашних условиях будет сложно.

или

• 320 г муки

• 200 мл воды

• 0,5 чайной ложки соли

• 1 чайная ложка сахара

Начинка:

• 200 г очищенной тыквы

• 4 столовые ложки сахара

• 1 столовая ложка сливочного масла

• 1 чайная ложка корицы

• 0,5 чайной ложки молотого кардамона

• 400 г каймака (или очень густых сливок)

• Очищенные и порубленные фисташки для украшения

• Сахарная пудра (по желанию)

С тем, что этот десерт обладает магией уюта, никто не поспорит. Возможно, поэтому хрустящие плоские шайбы или конверты так идут вечернему чаепитию при свечах в зимнее время. Также следует помнить, что катмер неизменно поднимает настроение каждому, кто хоть как-то приложил руку к его появлению, в связи с чем является известным антидепрессантом среди стамбульских хозяек.

Большой кусок готового теста юфка, напоминающий тончайший лаваш, я по привычке храню в холодильнике на случай непредвиденного желания поднять настроение за чаепитием. Однако, если запасов нет, можно самостоятельно приготовить некое подобие этого теста, хоть процесс и потребует определенных навыков и сноровки. В большой миске смешиваю муку, соль и сахар, после чего постепенно добавляю теплую воду и аккуратно вымешиваю. Тесто должно быть мягким, слегка липнущим к рукам. Заворачиваю его в пищевую пленку и оставляю отдохнуть: клейковина разбухнет, что позволит раскатать тончайшие пласты.

В это время приступаю к подготовке начинки. В сотейник закладываю натертую на средней терке тыкву и медленно томлю ее в столовой ложке сливочного масла с корицей и кардамоном – минут десяти будет вполне достаточно. Будьте готовы, что праздничный аромат мгновенно разлетится по дому, поэтому я тороплюсь и сразу приступаю к раскатыванию пластов.

Тесто делю на две части. Чтобы не липло, смазываю руки растительным маслом – тесто станет более податливым и послушным. Припыл мукой должен быть минимальным – так будет легче добиться прозрачности и гладкости.

По раскатанному листу прямоугольной формы тонким слоем распределяю половину тыквенной начинки, четверть каймака, присыпаю сахаром и складываю пополам вдоль длинного края. Снова покрываю каймаком, рассеиваю сахар и складываю вдоль, повторяю еще раз. В результате получается многослойная узкая полоса, которую я туго сворачиваю и полученный рулетик ставлю на круглое основание. Прохожусь по нему скалкой, превращая в плоский круг диаметром с небольшую сковороду. На этом этапе есть опасность, что тонкое тесто прорвется, поэтому глаз опытной хозяйки тщательно следит за толщиной пласта и давлением скалки.

С оставшимся куском теста и начинкой поступаю так же. В результате получаются две заготовки, которые я тут же начинаю жарить на сухом чугуне: до золотистого цвета с обеих сторон. Перед подачей еще пышущий жаром катмер посыпаю сахарной пудрой, если хочется больше сладости.

В случае, когда тесто куплено в магазине, распределяю по листу тыквенную начинку, смазываю каймаком, припорашиваю сахаром и, сложив в некое подобие многослойного конверта, так же обжариваю на сухой сковороде. Такой катмер получится более хрустящим. Порой, в минуты особой лености, можно исключить даже тыкву и приготовить десерт с начинкой из каймака с сахаром – странно, но даже в таком «усеченном» виде десерт остается редким лакомством, надолго запоминающимся нежными сливочными нотками и хрупким слоеным тестом.

Перед подачей каждый катмер посыпаю сахарной пудрой и рублеными фисташками. Горячий чай тут же разливаю по крутобоким стаканам и погружаюсь в истинное наслаждение, которое носит имя «романтики по-стамбульски»…

8 февраля, г. Стамбул

Вопреки расхожему мнению о том, что в городе на Босфоре всесезонно царит безоблачная погода, Стамбул, будто нарочно, бил в этом году все рекорды по серости и промозглости. Уличные собаки жались к теплым канализационным люкам, а кошки жалобно скреблись в запотевшие окна zemin katı[163]. Именно на низких цокольных этажах располагаются самые дешевые квартиры, отчего их окна выглядят особенно тусклыми и безрадостными. Едва ли не полностью утопленные в серые разбитые приямки, они жалостливо выглядывают из-под запыленных тротуаров в попытке отыскать хоть лучик света.

Так же и я, по привычке щуря глаза, вглядываюсь в точку на небе прямо над головой: на месте обжигающего солнечного шара гигантская чайка мечется в нелепом танце с ветром, который так и норовит сбить ее с курса и направить прочь от взволнованного Босфора, полного серебристой «ускумру»[164]и краснощекого леврека[165]. И хотя, по мнению властей, рыбные запасы стамбульского пролива неимоверно сокращаются из-за рыболовов-любителей, дневующих и ночующих на отвесных берегах Босфора, я бы не спешила обвинять несчастных горе-рыбаков. Истинными виновниками истощения биоразнообразия являются беспринципные чайки, избалованные щедрыми дарами Посейдона до такой степени, что порой от тучности с трудом поднимаются над водой.

В первый год моего пребывания в Стамбуле я, как и полагается каждому вновь прибывшему в этот город, восхищалась осанистыми величавыми птицами – они, словно по команде, изящно лакомились симитами с протянутой ладони, плавно кружили над головами для фото, нежно ворковали во время романтических прогулок по парку Гюльхане, в котором до сих пор бродят привидения красавиц-наложниц и грозных янычар. Однако как только мы сменили временный статус заезжих туристов на длительный ВНЖ, как радушные хозяева города превратились в склочных и неуживчивых соседей, которые еженощно испытывали нас на прочность.

Стоило прохладным сумеркам заретушировать спальню в лилово-аметистовый колер – закаты в Стамбуле заслуживают отдельной главы, – как две скандальные птицы стремглав бросались к парапету распахнутого окна нашей комнаты и принимались исступленно браниться на манер босоногой цыганской ребятни, которая нередко устраивала бои у часовни Нотр-Дам-де-Лурдес, что прячется в пышной тени вековых платанов прямо за нашим домом. Ночи напролет я слушала нескончаемые пересуды самых говорливых птиц из всех существующих, так что спустя несколько лет вполне понимала, о чем они судачат. Временами их бессмысленная болтовня настолько увлекала меня, что на следующее утро за завтраком я пересказывала Дипу, о чем шел разговор беспардонных птиц.

Лишенный напрочь фантазии, Дип с сожалением глядел на меня, наспех выпивал чай из тончайшего хрустального армуда и так же беззвучно исчезал, дважды повернув в замочной скважине ключ и трижды дернув ручку. Так он удостоверивался, что дверь действительно заперта. Манера Дипа «перепроверять» закрытую дверь порой приводила меня в состояние крайнего раздражения, так как смысла в ней было столько же, сколько и в моих попытках овладеть языком взбалмошных птиц. Вздумай мы обратиться к психотерапевту, диагноз обсессивно-компульсивного расстройства нам был бы обеспечен. И все же мы знали, что причиной невроза был всего лишь город, который изнурял вот уже три года распевно-тоскливыми гудками пароходов; гулом неутомляемой толпы проспекта Истикляль; гнусавыми песнями автомобильных клаксонов, нескончаемых стай мотоциклистов и сеющих панку сирен полицейских минивэнов.

Город, покорявший новичков неуемной энергией шумных площадей и великолепных монументов, теперь навалился всей тяжестью тысячелетней истории, миллионов судеб и дурманящих ароматов, которые кружили головы.

Я брела по серой неприметной улице, по-детски размышляя о потерянной радости. Несвойственная Стамбулу тишина настораживала, но разве может быть иначе в семь тридцать утра? Я специально выходила на прогулку пораньше, чтобы не видеть толпы спешащих на работу клерков, невыспавшихся туристов, мусорщиков с гигантскими баулами для сбора отходов и жалкие фигуры попрошаек, которые, словно грибы после дождя, приумножались в центральных районах и создавали довольно удручающую картину.

Тишину влажного, пропитанного плесенью закоулка оглушил отвратительный скрежет, какой может быть создан только царапаньем гвоздем по стеклу, умноженный во сто крат. В нескольких метрах от меня сгорбленный человек пытался удержать на плечах рольставни, которые со страшным скрипом упирались в тонкую шею несчастного. Тот, в свою очередь, тянулся к упавшему металлическому шесту, которым, очевидно, подпиралась эта ни на что не годившаяся конструкция.

– Bir dakika, size yardım edeceğim[166], – крикнула я бедняге и подала спасительный шест, которым тот ловко подхватил роллету и зафиксировал ее над нашими головами. Подобный способ крепления вряд ли можно было назвать надежным, и все же в этом городе на подобных шестах, веревках, шнурках держалась не одна конструкция.

Вопросы санитарии и безопасности здесь находились под патронатом неведомых сил, которым доверял каждый: от сан-эпидемслужб до более высоких инстанций. Bir şey olmaz[167], – поговаривали местные, когда хотели задобрить бога спокойствия, который явно благоволил им.

Молодой человек, которого я только что спасла от неминуемой гибели под заржавленным роллетом, оказалось, не так уж и молод. Тонкая линия прикорневой седины выдавала в нем завсегдатая «куаферных», в которых умели искусно маскировать первые признаки возрастных изменений травяной лепешкой из басмы. Благодаря нехитрым уловкам местных цирюльников даже мужчины категории «семьдесят плюс» выходили из парикмахерских заметно помолодевшими и посвежевшими. Чего нельзя было сказать обо мне: погрузившись с головой в работу, я напрочь отказывалась от каких-либо посторонних вмешательств в свой график и потому вот уже несколько месяцев щеголяла с нелепым пучком на затылке: то тут, то там выбивались седеющие пряди, которые я попросту надменно не замечала.

Мужчина с силой растирал затылок, который пострадал больше всего. Он с обидой поглядывал на роллет, который, судя по заржавленным вкраплениям, не в первый раз давал сбои.

– Меня зовут Серген. Я шеф этого ресторана, – с гордостью указал он на яркую вывеску с итальянским названием «Napoli». Только теперь я заметила на нем серый поварской китель с двумя бортами перламутровых пуговиц и вышивкой на груди в виде хорошо известного трехцветного флага: зелено-бело-красный.

– Это итальянский ресторан, – будто стесняясь, проговорил мой новый знакомый. Подобная неуверенность легко объяснялась невероятной консервативностью турок в кулинарных предпочтениях. Местная кухня восхвалялась здесь каждым, и вопрос ее превосходства над остальными никогда не ставился под сомнение. Открытие любого заморского заведения могло быть легко воспринято окружающими как нечто предосудительное – сродни предательству, измене или дезертирству. Возможно, поэтому, увидев итальянскую тратторию на типичной стамбульской улице, я мгновенно прониклась уважением к новому знакомому, который, очевидно, человеком был отважным, если не сказать дерзким.

– Дайте мне пару минут, и я угощу вас нежнейшим капучино с настоящим сицилийским тирамису. Хотя вы, наверное, приехали в Стамбул, чтобы попробовать местную кухню?..

Дело было не в кухне. Я спешила. Мне хотелось пройти рекомендованные фитнес-гуру десять тысяч шагов до того, как улицы заполонят толпы спешащих горожан. Однако застенчивая улыбка повара была настолько милой, что я несвойственно для самой себя кивнула.

– Тирамису – как раз то, что нужно человеку, три года подряд наслаждавшегося баклавой, – с улыбкой ответила я.

– Так вы здесь живете? Простите, что принял вас за yabanci… Сейчас у нас столько приезжих…

А Стамбул действительно в этом году напоминал привокзальную площадь, на которую со всех перронов стремились потоки самой разнокалиберной публики. Приезжие обычно спешили, громко реагировали на уставших от уличной неразберихи котов, спотыкались о дремавших на тротуарах кангалов[168]– те лениво отворачивали морды, брезгливо морщились, чем выражали исконно «анатолийское» отношение к туристам. К резкому говору приезжих, от которого нестерпимо хотелось ложки нежного сливочного сютлача[169], примешивалась распевная речь местных зазывал: нахрапистых таксистов, циничных агентов по недвижимости, беззастенчивых гидов и позабывших о совести торговцев – всех тех, кто пробуждается во времена кризисов, войн и миграций.

Город тяжело дышал, с трудом переваривая лишний миллион чужестранцев, которые по воле злого и пристрастного рока дни напролет толпились у дверей миграционных служб в надежде получить заветный kimlik[170]. Растянутый до предела, Стамбул багровел и стонал тихо, будто вполголоса, – уставший и лишенный всякого желания жить. «Эти люди уничтожают наш город! – с возмущением восклицал знакомый юрист, на чью голову свалились сотни запросов по оформлению видов на жительство. – Мы живем, как в перегруженном отеле all inclusive, в котором в одноместные номера селят по три семьи сразу! Это отдых? Так это и не жизнь!»

Юрист был прав: как никто другой я видела, что Стамбул устал – город едва переводил дыхание, переправляя десятки тысяч людей ежедневно с одного берега Босфора на другой; расталкивая шумные толпы по узким улочкам старейшего Фатиха; распределяя неугомонных туристов по нависающим, словно ласточкины гнезда, балконам вековых кофеен; усыпляя изможденных прохожих протяжной полуночной песней Мраморного моря, чьи волны мягким бархатом ложатся к ногам молодых районов нового Стамбула.

Столик на двоих, застланный скатертью в бело-красную клетку, покачивался на неровной плитке крохотной террасы заведения, которое так радушно приняло меня в столь ранний час. В глубине, за стенкой, бренчала посуда, грохотала кофемашина, то и дело хлопала дверца холодильника – так что я без труда могла представить, какие действа разворачиваются сейчас на кухне. По тому, как человек ставит чайник на огонь, взбивает венчиком крем и разбивает яйца в сковороду с шипящим маслом, можно сказать многое…

Скажем, редкие попытки Дипа похозяйничать на кухне давали донельзя четкое описание его характера: в чайник он наливал воды непременно выше указанной метки – так что во время закипания кипяток так и норовил выплеснуться наружу; яйца разбивал на раскаленную сковороду с таким усердием, что желток растекался, а скорлупа вонзалась острыми пиками в будущую глазунью, у которой и «глаз» было не сыскать; венчиком Дип не пользовался, потому что и вовсе не знал, что это такое – впрочем, как и дуршлаг, половник или шумовка. Все это говорило о нем как о человеке, совершенно не приспособленном к быту и погруженном в себя. Подруга Эмель была уверена, что мнимый мужской инфантилизм – не что иное, как осознанная консервативно-маскулинная позиция, загоняющая женщин на кухни и не дающая права на саморазвитие.

Шеф Серген продолжал энергично звенеть приборами… Делал он это уверенно, что вполне соответствовало его поварскому кителю. Через минуту я уже вдыхала аромат свежезаваренного кофе с пышной шапкой кремовой пенки, в которую хотелось немедленно окунуть губы и насладиться сливочной нежностью идеального капучино. Совсем рядом послышался скрип – я инстинктивно втянула голову и с опаской глянула на шест, подпиравший опасный роллет. Тот, словно флагшток на холме Чамлыджа[171], стоял как вкопанный. Скрип повторился. Серген побледнел и, вытянувшись в струнку, поджал губы и принялся нервно скрести щеку: на ней редко пробивалась рыжеватая щетина.

– Oğlum! Neredesin? Burada mı? Oğluuum![172]– тихий старушечий голос ненадолго затих и тут же снова принялся требовать сына.

Я в недоумении смотрела на смущенного повара, который, словно пятилетний мальчишка, переминался с ноги на ногу и не решался сказать о чем-то важном.

– Сынок, ты не один? Я слышала голоса… Ты с девушкой? Скажи, пусть выйдет, я хоть погляжу на нее…

Старушка звучала вполне приветливо. Судя по тембру голоса, курила она с полвека – глухой клацающий кашель то и дело прерывал попытки достучаться до сына. Серген в отчаянии опустился на стул рядом и сделал большой глоток кофе из моей кружки.

– Простите… – и он резко придвинул ее ко мне, но тут же отдернул. – Что же это я?.. Сейчас же сделаю новый.

Взгляд смущенного сына не спутать ни с чем. Окутанные материнской любовью с ног до головы, мужчины нередко теряют некую тестостероновую составляющую, отчего выглядят раньше срока постаревшими мальчиками, плохо ориентируются в пространстве и даже времени. Будь моя воля, я бы с радостью подкорректировала статью о подкаблучнике в толковом словаре. В создании образа слабохарактерного мужчины, как правило, недооценивают роль именно матери, концентрируясь на супруге. Чрезмерная забота, которой окутывают радетельные женщины великовозрастных сыновей, нередко играет с ними злую шутку, порабощая навеки оковами непобедимого матриархата.

– Кажется, вас зовут? – как раз в этот момент снова раздался удушающий кашель, и Серген быстро затараторил, только бы отвлечься от пугающих звуков.

– Понимаете, это моя мама… Вы извините, но иногда она бывает невыносимой.

Мне оставалось только улыбнуться: кому-кому, а мне было хорошо известно, насколько невыносимым может быть подаривший тебе жизнь человек. Я была из числа тех дочерей, у которых при слове «мама» учащается сердцебиение, выравнивается осанка и пересыхает в горле. «Такие» матери держат собственных детей на короткой пуповине, ибо свято веруют в их абсолютную неприспособленность к жизни.

– Дело в том… – продолжил сбивчиво повар, – в том, что она хочет меня срочно женить, чтобы потом отправиться к своей родне… Я обещал познакомить со своей девушкой, чтобы она успокоилась… Понимаете?

Конечно, я прекрасно понимала суть искусного шантажа кашляющей за стенкой особы. Более того, было очевидно, что никуда уезжать она не собиралась, а лишь умело манипулировала наивным сыном. И все же, будучи человеком мягким и эмпатичным, я решила поддержать растерянного повара.

– Это чудесно! – практически искренне порадовалась я за все еще бледного Сергена. – Если ваша мама готова познакомиться с девушкой и после этого уехать, не так уж она и невыносима! – Мне хотелось звучать как можно более оптимистично и ободряюще, для чего я немного повысила голос, чтобы перекричать непрекращающийся кашель старушки. Откуда же он все-таки доносится?

– Я слышу ее, Серген! – наконец прорвался голос, похожий на скрежет, сквозь нескончаемые удушающие приступы.

Серген снова замялся и залпом осушил мою кружку с капучино.

– Проблема в другом… У меня нет девушки. Пока нет. Я все время здесь на кухне, с утра до ночи занимаюсь рестораном.

Знает ли, это не так уж и просто начать отношения… Но скоро я обязательно познакомлюсь с кем-нибудь.

Оптимизм турецких мужчин касательно личной жизни всегда приводил меня в восторг. Большинство из них действительно легко обзаводилось подругами, стоило лишь сменить статус в соцсетях на «в активном поиске» и прическу. Последнее давалось им особенно легко, учитывая количество предложений на рынке парикмахерских услуг. Каждый квартал мог похвастать как минимум десятком подобных заведений, и это не считая клиник по пересадке волос, которых здесь так же много, как и прожорливых голубей на площади у мечети.

Заметно лысеющий в самом центре темечка Серген нервно постукивал пальцами по клетчатой скатерти: звук получался глухим, напоминающим сердечную аритмию.

– Вы поможете мне? – заключил он наконец, глядя прямо в глаза. Манера стамбульских мужчин смотреть в лицо незнакомкам – явление опасное и требующее тщательного изучения.

Я демонстративно повернула к осмелевшему подкаблучнику кисть и ткнула пальцем в безымянный палец, на котором красовалось заметно потускневшее кольцо, требовавшее срочной реабилитации в виде полировки.

– Yok artık![173]– неожиданно запротестовал он так рьяно, что мне пришлось ощутить легкий укол самолюбию и даже встревожиться по поводу отсутствия маникюра, трех седых волос, которые я тщательнейшим образом запихивала в тугой пучок на затылке, и разбитых кроссовок, предназначенных исключительно для пробежки. Поглощенная приступом панической атаки, помноженной на зарождавшийся комплекс неполноценности, я готова была без остановки перечислять собственные недостатки, но время не позволяло, да и чашка с кофе была пуста.

Серген же, перевесившись через стол, убеждал меня в плюсах заманчивого предложения, хотя я не видела ни одной причины стать участницей спонтанной буффонады, в которой по воле случая мне отводилась главная роль.

– Я прошу вас, умоляю, – жалостливо шептал шеф с таким же видом, с каким моя младшая дочь просит пятое мороженое за день. – Вы просто скажете маме, что мы встречаемся. Я даже сам скажу, а вы только кивнете. Ведь это так просто…

Я сдалась. Уж очень смешно выглядел чудаковатый повар в тесном кителе и с едва заметной залысиной на темечке. Приняв серьезный вид, мы выступили из-под широкой маркизы, по вине которой мое утро складывалось самым нелепым образом.

– Ну, наконец! – послышался уже знакомый голос примерно в метре от нас: такая близость немного обескураживала, так как обманывать на коротком расстоянии намного сложнее, нежели издалека. Свесившись из окна первого этажа, который в привычном исчислении этажей был бы низким вторым, превеселого вида старушка энергично махала рукой, напоминая рисунок Айболита в детской книжке, добравшегося наконец в Африку. Ее голову покрывали перья редких волос, совершенно хаотично обрамлявшие необычайно мелкое лицо с острым подбородком и практически отсутствующими губами. На вид женщине было лет сто… или больше. Она совершенно не походила ни на кого из местных пенсионерок, с которыми я привыкла делиться радостями и лишениями стамбульских будней.

– Это мама, – заметно повеселев, представил Серген родительницу так, будто передавал мне некое сокровище на долгое хранение.

Преследовавшая меня дружба с людьми «третьего возраста» настораживала, поэтому мысленно я дала слово, что на этот раз максимально быстро ретируюсь и забуду навсегда дорогу к этой итальянской траттории.

– Мам-м-ма! – неожиданно вскрикнул Серген прямо у моего уха. Для себя я отметила, что он неплохо вжился в образ итальянского шефа, по крайней мере, обращался к маме он именно так, как это пристало делать любому добропорядочному итальянцу: с любовью, уважением и страхом. Хотя разве стамбульцы ведут себя иначе?

– Ты слишком сильно свешиваешься! Отойди от окна! – И он начал махать руками наподобие того, как нерадивые кондитеры запихивают вываливающееся из квашни перебродившее тесто. Мама ничего не понимала и, напротив, высунулась еще больше, отчего даже я испугалась и ринулась к стене дома, чтобы в случае чего подхватить падающую старушку.

– Так ты невестушка наша? – неожиданно для меня спросила мама и снова принялась кашлять. Под окном валялся десяток окурков.

Старушка, звучно откашлявшись, задорно щелкнула пальцами и, выкрикнув: «Заходи в дом!», пошла открывать входную дверь. Мои планы немедленно исчезнуть растаяли так же быстро, как и пенка на сливочном капучино, который мне так и не удалось выпить этим утром. Серген торжествовал, а я, ощущая себя безвольной жертвой его хитроумного плана, поднималась по истертым мраморным ступеням навстречу очередному приключению, из которых, впрочем, и состояла моя скучная жизнь в этом городе.

Как и полагается, я оставила обувь у входной двери в подъезде, умоляя невидимые силы уберечь новехонькие кеды от чужих глаз, и проскользнула в приоткрытую дверь с легким чувством будоражащей неизвестности.

Если бы только Дипу было известно, чем грозят мои утренние вылазки, он наверняка устроил бы хорошенькую взбучку в виде невыносимо долгих лекций о поведении замужних дам. Ах, бедный Дип, знал бы он, как я не терплю нравоучений… Однако, к моему счастью, муж пребывал в блаженном неведении о рисковых буднях, и меня это полностью устраивало.

Возможно, пропахшие сушеной мятой тесные квартирки стамбульских бабушек и были не лучшим местом для фантастических приключений, однако даже они таили немало опасных тайн, находчиво припрятанных среди солонок, перечниц и прочей кухонной атрибутики. Квартирка Сергена, след которого простыл, стоило мне переступить порог парадной, была настолько крохотной, что я невольно ощутила себя небезызвестной героиней Льюиса Кэрролла, неожиданно увеличившейся в размерах. Меня заметно отличал от очаровательной Алисы возраст, однако патологическое любопытство роднило – так что, переполненная литературного авантюризма, я направилась прямиком по узкому коридору к распахнутому окну, которое уже не раз фигурировало в моем рассказе.

– Gel! Gel! Ayagda durma![174]– неожиданно заскрежетала мама Сергена. Она махала тонкими руками в сторону окна, стараясь выпихнуть кружившие в воздухе барашки сигаретного дыма.

Курение в помещении – бич стамбульского общества, которое покланяется картонной коробке с двадцатью гильзами с одержимостью первобытного фанатика. Пожалуй, любовь к сигаретам в этом городе была сильнее помешательства на футболе – главное отличие стамбульца от итальянца. По мнению моего знакомого психотерапевта, курение было своеобразным ядром нации (если не считать, конечно, безграничную привязанность к Ататюрку), которое наподобие ядра земного притягивало к себе все шестнадцать миллионов жителей столицы, количество которых росло ежечасно. Конечно, из этого числа стоит вычесть младенцев, дошколят, небольшую долю подростков, и мы получим свидетельство турецкого антирекорда – прочное место в десятке самых курящих стран мира.

Подруга Эмель утверждает, что все вредные привычки у нее из-за мужей, которые бессовестно пользовались ее добропорядочностью. В результате она одна воспитывала четырех неугомонных сорванцов, беспрестанно курила и с интонацией цитировала феминистические изречения Коко Шанель:

– Нет ничего хуже одиночества. Мужчинам оно помогает реализоваться, но нас, женщин, разрушает, – бросала она не раз, заявившись спозаранку на чашечку кофе.

Эмель умела театрально закатить глаза, пустить слезу и уговорить меня на все, что бы ей ни взбрело в голову. Я часами ходила за ней по антикварному базару в поисках костяного мундштука (чтобы точь-в-точь как у Одри Хепберн), отвечала на ее сообщения на сайте знакомств (в тот день у нее болела голова, и она боялась отпугнуть кандидатов), присматривала за ее детьми, ходила в химчистку, за устрицами, стояла в очереди за симитами – в общем, выполняла добрую долю обязанностей домашней прислуги, что вполне вписывалось в образ настоящей «подруги по-стамбульски». Нужно сказать, что меня настигло полное разочарование, когда я поняла, что дружеские обязательства лежали на мне одной, но было поздно что-либо менять: я была обречена быть у Эмель на побегушках, что приводило ее в неописуемых восторг.

– Canım[175], – произносила она любимую фразу с нарочито высокой интонацией, от которой Дипа начинало мутить, и он спешно ретировался в другую комнату. – Наша дружба – такая же редкая, как истинная любовь. Встретить друга так же сложно, как и любовь всей своей жизни…

Зная, с какой легкостью Эмель меняла мужей, я старалась пропускать елейные слова мимо ушей и начинала обдумывать план по выходу из сомнительного дружественного союза. Мне предстоял своеобразный развод – только без раздела имущества. Хотя как я была не права! Стоило мне заикнуться о необходимости поставить «дружбу» на короткую паузу, как Эмель вынесла из моей кухни подаренную ею три года назад джезве, забытый у нас с отколотой кромкой стакан и линялую морскую губку, которой я купала ее детей, когда они оставались у нас на ночевку. Все эти ценности она гордо вынесла из нашего дома, пообещав никогда впредь не появляться на его пороге. Дип в связи с этим заявлением зааплодировал и голосом театрального конферансье заявил, что первое действие спектакля окончено, чем ввел меня в замешательство: второго акта я никак не ожидала.

Лишившись (пусть и на время) подруги, я чувствовала себя вполне свободно и вспомнила о ней лишь сейчас, повстречав очень схожий типаж – курящий, не терпящий отказов и абсолютно бесхозяйственный. Кухня матери Сергена напоминала кладовку, в которой много лет не наводили порядок. Крашенные отвратительной зеленой краской стены были увешаны открытыми полками, на которых вразнобой стояли пустые банки, ставшие последним пристанищем для пауков, мух и прочих членистоногих. В углах болтались лохмотья паутины, а на плите кряхтел толстобокий чайник, медь которого не помнила ни цвета, ни уж тем более блеска. Старушка указала на стул и тут же с грохотом опустила перед самым носом две огромные чашки.

– Çay içeceğiz![176]– повелительно произнесла она, и я окончательно уверовала, что фантом Эмель настиг меня в ту самую минуту.

Чай в чашках – в этом городе такая же редкость, как, скажем, аллергия на котов или не обсчитывающий официант в туристическом районе Султанахмет. Единственное место, где можно встретить фарфор во время чаепития, – это отель Pera Palace[177]во время подачи пятичасового «Дарджилинга» или «Эрл Грея»[178]с тончайшими цитрусово-древесными нотками. Во всех остальных случаях стамбульцы пили чай в неизменных армуды, которые, по моим приблизительным подсчетам, находились в их руках добрую долю дневного времени.

Удачная форма османского стакана, которому приписывают сходство с пышнотелыми наложницами султана, идеально ложилась в руку, постепенно охлаждала содержимое, чем снискала заслуженное звание символа города на Босфоре. Социальные сети новоиспеченных туристов пестрели десятками фотографий, героем которых был он – фигурный армуды, наполненный обжигающим янтарным чаем. Неподготовленный новичок, прибывший издалека, сразу виден по тому, как неумело обхватывает тончайшие изгибы османского стакана: он оттопыривает пальцы и осторожными губами нащупывает кромку тончайшего стекла, боясь то ли обжечься, то ли порезаться. Бывалый же турист, прошедший не один десяток чайных, прекрасно знает, что ободок следует нежно обхватить двумя пальцами, как тонкое запястье любимой; женщины так же бережно держат стакан – правда, по словам все той же Эмель, представляя не запястье, а нечто другое, о чем я долго не могла догадаться…

Старушка пристально следила за мной, не давая ни секунды на изучение места, в котором я оказалась по воле невероятных случайностей.

– Меня зовут Гезде, а там мой сын… – и она протянула тонкую высушенную руку в сторону окна, под которым еще пару минут назад стояли мы с Сергеном. – Внизу у него ресторан. Итальянский… – и она насмешливо махнула рукой, как будто не верила в то, что в нем подают пасту и пиццу.

– Одно название! Он думает, что его отец итальянец, – странная гримаса пробежала по ее лицу, тут же сникла, и старушка закашлялась громче прежнего. Вместо того чтобы сделать глоток воды, она потянулась к полке за запечатанной пачкой сигарет. Нужно было решительно ее отвлечь, так как я свято верила во вред пассивного курения и не хотела омрачать утреннюю прогулку дозой токсичного никотина.

– Выходит, отец Сергена итальянец? Был итальянцем? – на всякий случай поправилась я, так как не сомневалась, что данный женский типаж не потерпит рядом компаньона. Гезде вытянула длинную жилистую шею в сторону двери, прислушалась – никого.

– Да какой там итальянец! – в сердцах воскликнула она и тут же приложила тончайший указательный палец к почти незаметным губам: то ли они были такими бледными, то ли тонкими – но различить их на ее землистом лице было практически невозможно. – Только ты тс-с-с! Bak bana, bu bir sır![179]

Легкость, с которой стамбульцы избавлялись от тайн, поражала неоднократно, однако заполучить семейный секрет длиною в жизнь за пять минут! Я била все рекорды конфидентов, что, конечно, тешило мое самолюбие. Наверняка я была бы чудесным психологом. Или исповедником? Дознавателем? Образ должностного лица в погонах спугнул мимолетную фантазию, и я вновь сосредоточилась на пачке с сигаретами, которая все еще оставалась запечатанной.

Хозяйка в это время совершала действия, смысл которых был утерян в самых дальних архивах моей памяти: на столе появилась жестяная банка Shazel с растворимым кофе, которые Гезде ловко заварила еще не успевшей вскипеть водой. Блеклая пенка завертелась на поверхности кофейного варева, распространяя по кухне давно забытые ароматы студенческих лет. До кофе быстрого приготовления не опускалась даже Эмель: когда ей было лень возиться с джезвой, она прямиком направлялась к нашей двери, за которой ее всегда ждал свежий душистый türk kahvesi[180]в начищенной до янтарного блеска медной турке.

В кухне же моей новой знакомой, сколько я ни искала, казалось, не было ни единого уголка, в котором могла быть припрятана такая незатейливая вещица, как джезве. Старушка сделала смачный глоток и уже потянулась за сигаретами, как я напористо бросилась спасать свои легкие:

– Так значит, отец Сергена – не итальянец? И кто же?

– Кто-кто? Никто! – и она снова с большим аппетитом отхлебнула едва ли не половину чашки. – Был один, в Бурсе[181]работал на заводе Fiat. Знаешь, машины такие? Крохотные… Не машина, а недоразумение, одним словом. Ну, точно, как его отец! – и она ловко выплюнула нецензурное слово, которое я частенько слыхала во время прогулок по небезопасному району Куртулуш. – Я поехала к родственникам, там родня мамина жила. А он только инженером устроился, по-итальянски говорить умел. А я что? Дуреха та еще… Уши развесила, а он мне: «Синьорита». Это как по-нашему hanımefendi. Мне-то приятно… Вот все у нас и случилось.

– Любовь, значит?

– Да какая там любовь! Его отправили в Италию в командировку, там он и задержался.

– А вы? – История поражала банальностью, и все же в каждом новом исполнении звучала оригинально и немного печально.

– А что я? Как будто мы, женщины, беременность на паузу ставить можем? Девять месяцев отходила – и вот, итальянца родила! На свою голову…

За окном раздались голоса, и старушка бросилась высматривать новых посетителей ресторана. Держась рукой за трубу, она мастерски свесилась и замерла, вслушиваясь в прерываемую гудками мотоциклов спешную речь. Наконец она махнула рукой и, скроив пренеприятнейшую гримасу, резко опустилась на стул:

– Опять не те пришли. По голосу слышу, что денег нет. Чашку кофе закажут, а потом сидеть три часа будут. Только скатерти помнут. А мне гладь потом, – и она снова перешла на бранную лексику, смысл которой, к моему счастью, я не понимала.

– Ресторан убыточный? – тихо спросила я.

– Еще какой! Сергену пришло ведь в голову итальянскую кухню открыть! В Стамбуле! Все мечтает, что отец его явится однажды из Италии… Он ведь думает, что сын итальянца…

– Так вы бы сказали ему правду, и было бы проще: откроет здесь денерную на радость соседям… А то как-то жестоко по отношению к нему…

– Жестоко?! – старушка резко поднялась и в мгновение ока схватила костлявой рукой сигареты. Затрепетал огонек, раздуваемый прерывистым дыханием раздосадованной женщины. – Жестоко было меня одну, девочку совсем, отпускать в большой город с младенцем на руках. Мы скитались с квартиры на квартиру: одним говорила, что он мой младший брат, другим – что сиротка из деревни, которого попросили понянчить. Он только лет к десяти и начал называть меня anneciğim[182], а до этого сам не знал, чей он. Я мало с ним говорила…

Уже как несколько минут я пристально всматривалась в ее холодные безразличные черты, тонкий крючковатый нос, губы-ниточки, которые она поджимала внутрь – так что казалось, у нее и вовсе нет рта. Эта пронизанная болью и злобой женщина размыкала их только для того, чтобы выкрикнуть резкое словцо или выпустить ровнехонькое кольцо табачного дыма – мастерства ей в этом было не занимать. Одно за другим поднимались к низкому потолку очаровательные облачка – пышные, как дрожжевая праздничная сдоба.

Гезде улыбнулась. Видимо, она гордилась своим умением, и восхищенный взгляд пришелся ей по вкусу.

– Пиши-пиши… – улыбнулась она, что было для Гезде совсем не характерно. – Ты ведь пробовала наши булочки? Я от них без ума! Пекла бы хоть каждый день, да есть некому. Сер-ген с утра пораньше бежит в свой ресторан, – и она скривилась так, будто говорила про худшую из забегаловок. – Он печет корнетто! Отвратительные, сухие! Если есть неосторожно, можно порезать небо. Ты знала об этом?

Для истинной турчанки критиковать выпечку иноземных кухонь было вполне естественно, особенно если речь шла о корнетто и круассанах, что в общем-то одно и то же.

Если верить рассказу одного из гидов дворца Долмабахче, история создания слоеного рогалика уходит в далекий семнадцатый век. Османские войска осаждали великолепную Вену. Однажды ночью они приступили к исполнению тайного плана: вооружившись мотыгами и лопатками, солдаты осторожно, стараясь не создавать шума, копали тайные ходы под городские стены. Вена спала, а преданные своему султану бойцы неустанно продвигались вперед. Они просчитали все, но забыли одну крохотную деталь: австрийские пекари не спали по ночам, так как готовили свежую выпечку для избалованных горожан к самому рассвету. Их-то и смутили странные звуки, доносившиеся откуда-то снизу. Испуганные булочники немедленно подняли на ноги австрийских солдат – так план османов был сорван, и вскоре они отступили.

Уходя, сипахи[183]оставили большое количество мешков с кофе, которым подкреплялись во время длительной осады Вены. Осчастливленные победой австрийцы присвоили кофе и начали спешно открывать кофейни по всему городу. История помнит и имя находчивого пекаря Петера Вендлера, который в честь победы придумал новый вид выпечки – воздушные булочки в виде полумесяца, который еще недавно красовался на османских флагах за стенами его родного города.

Спустя практически сто лет небезызвестная Мария-Антуанетта во время визита в Вену настолько восхитилась выпечкой в форме полумесяца, что приказала придворным кондитерам повторить рецепт, что они и сделали, превратив круассан в символ Парижа. Эта романтизированная версия Венской битвы, наполненная ароматом утренней сдобы и доблестным героизмом трудолюбивых пекарей, конечно, требует некоторых исторических уточнений, которые можно легко найти в любом учебнике по истории. И все же версия гида из дворца Долмабахче приходится по вкусу всем туристам, за исключением, пожалуй, французских, которые никак не готовы делить с кем-либо славу сливочного круассана, который давно стал истинным символом Парижа. После багета, конечно.

По правде сказать, стамбульские пекарни, чьи витрины могли покорить разнообразием сдобных форм даже искушенного гурмана, имели свой серпообразный прототип круассана. Ay çöreği. Этот нежный рогалик, начиненный тягучей пастой тахини, рублеными орехами и корицей, подавали еще во времена прекрасной Хюррем, которая, согласно легендам, любила начать утро со сладкого лакомства. Я же с радостью делила крохотное угощение с Дипом – мы запивали его густым турецким кофе, который должен быть непременно sade[184], что означает без сахара. И никому из нас в голову не приходило заказать круассан: простой и пресный вкус венской выпечки не шел этому пряному городу, игравшему нашими чувствами легко и непринужденно, как будто ему были подвластны тысячи вкусовых рецепторов.

Гезде, воспользовавшись паузой, которую я взяла для размышления о венской выпечке, расчищала стол от чашек с пакетированным чаем, а также массы вещей, которым пристало находиться где угодно, но уж точно не в кухне. Тюбик с кремом для рук, пластмассовый гребень, стопка прошлогодних газет и полиэтиленовый пакет с тонкими бигуди – все это хозяйка ловким движением смела на диванчик сбоку.

– Ну вот, – радостно заявила она, – порядок навели, теперь и за дело взяться можно. Пиши – мое фирменное блюдо. И не смотри на меня так, будто это я у тебя дома порядок навожу. Я здесь у себя, хватит с меня Сергена-аккуратиста. В моем возрасте могу жить так, как хочу! – и она резко смахнула высохшие крошки со стола прямо на пол.

Я знала, что возраст – оправдание многому: плохой памяти, доверчивости, низкой физической активности и еще массе вещей, однако впервые слышала, что с годами проявляется бунтарство, свойственное, как мне казалось, исключительно подросткам. Гезде высыпала из бумажного пакета горку муки, придала ей форму круга с углублением в центре – наподобие кратера. В него она наспех вбила два яйца, раскрошила пальцами кубик живых дрожжей и после все это залила кефиром.

– Кефира стакан? – поинтересовалась я, потому что способ приготовления пиши выглядел, к моему удивлению, просто, и я решила повторить это дома.

– Где ты увидела стакан? – резко ответила старушка. – Лью на глаз – так всегда вернее. – При этом она одарила меня таким презрительным взглядом, как будто я уточняла не рецепт, а номер ее банковской ячейки. В любом случае вдаваться в детали охота у меня была отбита надолго.

На улице то и дело звучали голоса посетителей ресторана, на что Гезде каждый раз давала язвительные комментарии: «эти чаевые не оставляют», «парочка скупердяев – делят порцию пасты пополам», «сосед – вечно просит поесть в долг»… Пока она критиковала каждого, кто ступал на порог заведения Сергена, ее длинные тощие пальцы разминали липкое тесто, которое, к моему удивлению, через каких-то десять минут собралось в шар идеальной консистенции. Она покрыла его полотенцем и снова потянулась за сигаретой. Вскоре новая партия дымовых колец закружилась в медленном вальсе прямо у моего носа, и мне пришлось мысленно признать, что пассивное курение – это особый вид физического насилия. Едва сдерживаясь от нестерпимого желания раскашляться, я все же старалась держаться правил приличия, которые запрещали мне издавать любого вида звуки за столом. Чашки чая рядом не было, так что я вдохнула как можно глубже полной грудью, чтобы успокоить раздраженное дымом горло. Гезде протянула мне пачку:

– Возьми одну. Но не больше, иначе мне не хватит, а в магазин я сегодня не пойду.

Сколько бы щедрым ни было это предложение, я помотала головой, чем явно обрадовала одержимую курильщицу. Она выпустила еще пару колец мне в лицо и, глухо прокашлявшись, заявила:

– Никогда не доверяла тем, кто не курит.

Ее узкие глаза вонзились в мое лицо, так что я ощутила некую болезненность в области щек, как если бы она щипала их своими крючковатыми пальцами.

– Какое же отношение курение имеет к доверию? Разве порядочный человек не может беречь свое здоровье? – я все же решила защищаться.

– Ну, во-первых, здоровье беречь бесполезно, если не собираешься жить вечно. А во-вторых, что же порядочного в той, которая представляется девушкой моего сына, а сама впервые в жизни его видит?

Меня раскрыли. Жаркая багряная краска подступала к ушам, медленно наползая на щеки. Еще немного, и она подойдет к глазам, и тогда слезы обиды хлынут и никто и ничто их не остановит. Именно так предательски организм реагировал на любое постыдное действие. Подобным образом я сгорала от стыда каждый раз, когда меня разоблачали и при этом глядели прямо в глаза. Утешением служило лишь то, что во мне определенно присутствовало некое подобие совести, что не может не радовать любого стремящегося к духовному развитию человека. Но еще больше удручало то, что все чаще мое поведение взывало к той самой совести, которая в хорошем человеке должна мирно спать, так как в ней нет никакой надобности.

– С чего вы взяли, что я встретила вашего сына впервые? – вопрос был риторическим, так как я, прижимая к груди сумку, направилась в сторону двери.

Гезде хрустнула сухими костяшками пальцев и звучно рассмеялась. Затем она поднялась и подошла к окну:

– Вот тут я дежурю, моя дорогая! Слышимость отличная! Окно открыто и зимой, и летом – если закрыть, сразу кислорода не хватает. Серген мой не в курсе, что у меня здесь вахта, а я ему и не сообщаю. Мужчинам, знаешь ли, вообще знать много не надо. У них мозг… как тебе сказать? Примитивный, что ли?

К подобным феминистическим замечаниям, звучавшим в последние годы все громче и смелее, я давно привыкла, и все же такие слова по отношению к собственному сыну вызывали недоумение.

– Но он ведь ваш сын…

– Он прежде всего мужчина, а они все из одного теста слеплены. Ой, тесто! Забыла! – спохватившись, старушка заглянула под полотенце и с довольной улыбкой кивнула мне: – Ну, куда собралась? Раз пришла, давай уже вместе пиши жарить, или бросишь меня, как все мужчины?

Я осталась. Гезде разделила тесто на пятнадцать кусков, скатала их в шарики, а после каждый расплющила ладонью.

– Что сидишь, обиделась, может? Невестушка… – сухо, но в то же время с интересом поинтересовалась она. – Бери ложку, покажу, как в пиши делать отверстия.

Она ловко пробивала ручкой ложки окошки в самом центре лепешек, а после быстро начинала крутить – дырочка превращалась в идеально ровный просвет. Мне давалась эта манипуляция сложнее.

– А пальцем не удобнее разве? Можно мне попробовать по-своему?

Старушка грозно шикнула.

– Из-за таких, как ты, весь мир с ума сходит. Все хотите делать по-своему. А старикам куда? На свалку? Наши бабки так делали, а вы хотите все переломать.

Я задумалась о понятии «свалка времени», на которой давно пылились патриархальные устои домостроевского толка. Традиционность во всем ее архаическом очаровании блекла на глазах, и лишь вековые старухи, грозно клацая клюками по обитым тротуарам рассыпающихся улиц, бросали вслед молодым осуждающие взгляды, а некоторые даже бранные слова.

– Старость не терпит молодости, да? – неожиданно спросила я.

Гезде в это время наливала подсолнечное масло в стальную сковороду, которая потрескивала на огне миниатюрной плиты на две конфорки.

– Скажу больше… В нашем возрасте мы молодость ненавидим.

От такого откровения дрожь пробежала по телу, хотя я тут же успокоила себя тем, что в свои «хорошо за тридцать» (или «хорошо под сорок») могла уже выбыть из группы юных ненавистников.

Масло тихим шепотом вторило словам склонившейся над ним хозяйки. Несколько секунд она подержала ладонь над сковородой, резко отдернула и торжественно произнесла: «Hazır!»[185]

Она аккуратно выкладывала расстоявшиеся лепешки с отверстиями по центру в шипящее масло, и тысячи крохотных пузырьков вмиг взмывали со дна сковороды, обволакивая хрустящей корочкой пиши. Гезде не отходила ни на шаг, она влюбленно крутила раздувающиеся пончики, заботясь о том, чтобы подрумянивались они равномерно. Сливочно-карамельный аромат, который может дать лишь сочетание горячего масла и глютена, одурманил меня настолько, что я уже не замечала ни паутины в углах, ни склянок, расставленных невпопад по хаотично развешанным полкам, ни микроскопических размеров всей кухни, способной вызвать приступ клаустрофобии у каждого. Все это потеряло смысл, неожиданно наполнившись новым – воздушными пиши, которые росли на глазах и вот уже беззастенчиво выглядывали из высокой сковороды.

– Что, не терпится? – заметно подобрев, заговорила Гезде. На бесцветных щеках заядлой курильщицы появился очаровательный румянец, который удивительным образом идет возрастным женщинам. Ее растрепанные волосы хоть и тонкими, но ровными локонами обрамили микроскопическое личико, жесткий взгляд смягчился, и даже из окна вместо тоскливого поскрипывания ржавой маркизы полились нежные свирели горлинки.

Я аккуратно смела остатки муки со стола, чем заслужила одобрительный кивок хозяйки: дополнительная пара женских рук в доме всегда к месту. По случаю намечавшегося чаепития Гезде, ловко вспорхнув на шатающуюся табуретку, достала с верхней полки запылившийся çaydanlık[186]. Мне пришлось его вымыть, а после заварить крепкий чай. Довольная старушка в нетерпении ждала густого обжигающего напитка, который за годы жизни в Стамбуле я научилась готовить всеми возможными способами.

Двухъярусный агрегат, без которого не обходится ни один дом и ни одна забегаловка в этом городе, был настоящим чудом техники, хоть и весьма примитивным. В Османской империи чайданлык появился сравнительно недавно (впрочем, как и сам чай), хотя его прародители до этого уже успели покорить ряд стран. Древние римляне, скажем, использовали тысячи лет назад аутепс – высокий кувшин, в нижний отсек которого закладывались угли; китайцы и сегодня частенько прибегают к помощи хого, нечто среднее между самоваром и кастрюлей, в котором готовят мясо и даже варят супы. Некоторые любители истории поговаривают, что однажды тульский самовар был доставлен ко двору султана в качестве подарка и так прижился на дворцовой кухне, что его скоро переформатировали в известный нам чайданлык, который, нужно упомянуть, частенько называют здесь семавером. А не является ли семавер потомком того самого самовара? Конечно, в кругах, одержимых чайджи[187], историю эту лучше не упоминать, так как каждый местный любитель чая свято верит в уникальность, чистокровность и первородство толстобокого чайданлыка.

Тарелка ароматных пиши дымилась на столе, и я в нетерпении ждала, когда хозяйка даст отмашку и мы сможем оценить нежный вкус жареного теста. Это был настоящий привет из детства: запах короткой остановки на безызвестной железнодорожной станции, шумной привокзальной площади в сочетании с тонким ароматом чемоданной кожи, запах студенческой столовой и выходных, проведенных у бабушки. В отличие от привычных нам жареных пирожков, пиши были не вытянутой, а округлой формы с премилыми дырочками в центре. Пока я вдыхала чарующий аромат, Гезде в умиротворении погружалась в серое облако сигаретного дыма.

– Вы так много курите… Давняя привычка?

– О-о-о, очень давно! Это отец Сергена научил меня. Курить и готовить пиши. Я-то молодая была, глупая, ничего не умела…

– Видимо, он был неплохим человеком, – тихо произнесла я и принялась за немного остывший пирожок.

Невидимая корочка хрустнула, и нежнейшее тесто запело гимн пшенице, клейковине и маслу – всему тому, что отрицают современные диетологи. Мне хотелось выкрикнуть: «Долой нутрициологию!» – и присягнуть на верность калориям, однако Гезде окинула меня таким взглядом, что пирожок пришлось вернуть на место.

– Говоришь неплохой? Предатель, вот он кто! Бросить свою любовь ради денег! И еще прикрывался тем, что делает это для нас…

История обрастала новыми деталями, о которых мне не терпелось поскорей узнать, чтобы вернуться к невероятному пиши, из сердцевинки которого маслянистой струйкой сочился эликсир истинного наслаждения.

– Простите, Гезде-ханым, за лишние вопросы. Но, возможно, он и вправду хотел съездить на заработки, а после вернуться к вам?

Старушка пристально посмотрела, задумалась – как будто эта мысль ни разу не приходила ей в голову за долгие десятилетия.

– Но вы хотя бы сообщили ему о сыне?

И тут я промахнулась. Глаза Гезде заискрили, и, мигом схватив блюдо, она отставила его подальше на подоконник и нравоучительно начала цокать, как это делают стамбульские пенсионеры, чтобы пристыдить какого-нибудь сорванца: за то, что он громко говорит, быстро бегает – в общем, за то, что молод. Это цоканье как знак признания неизбежности: прошлое не вернуть… Ее узко посаженные бесцветные глаза покраснели.

– Простите меня… Ваша жизнь такая, какая есть. Я лучше пойду. Скажу Сергену, что невеста из меня не вышла, – мне захотелось тепло улыбнуться этой крохотной старушке, которая вот-вот готова была разрыдаться.

Она вздохнула, вернула блюдо с пиши на стол и даже пододвинула его прямо к моему носу.

– Я не умею говорить об этом, сразу злиться начинаю. Когда он уехал в Италию, я узнала, что беременна. Мать испугалась, что отец убьет за такое, и сказала, чтобы уезжала в город и тайно избавилась от ребенка. Денег дала, адрес акушерки написала. В Стамбуле я два дня искала ту лекарку, а потом оказалось, что ее арестовали, потому что нельзя было аборты делать. Помню отправилась я на Галатский мост, думала, брошусь в Золотой Рог. Там много таких, как я, лежит на дне… У нас ведь раньше строгие нравы были. Это сейчас все по-другому стало. И хорошо, что так. В общем, от всей этой рыбной вони на мосту меня как вырвет прямо на дяденьку одного. Он там с удочкой рыбачил. Испугалась я, еще больше заплакала, а он взял меня нежно за руку и говорит: «Одна тут, что ли?» И взял к себе жить. Так мы и поселились у него, в крохотной квартирке в Балате. Он по утрам уходил на мост рыбачить, а к вечеру возвращался. А потом родился Серген, а я молчала, что он от чужого. Зачем было обижать человека? Он добрым был ко мне, не бил никогда, молчал в основном… А через год он умер. Квартиру его мы продали и купили эту. Так жизнь у нас с сыном и наладилась.

Я вспоминала старый Галатский мост, который шесть веков назад хотел проектировать сам Леонардо да Винчи. Он лично подготовил чертежи и отправил их султану Баязиду, которого новаторские идеи гениального конструктора отпугнули. Османские правители не любили рисковать – так Стамбул лишился, возможно, своей главной достопримечательности, которая, впрочем, могла и не дожить до наших дней. Письмо Леонардо со всеми рисунками не так давно было найдено в дворцовых архивах, и сегодня каждый может лицезреть наброски невероятной для тех времен каменной конструкции. Нашлись даже ученые, которые справедливости ради воссоздали в уменьшенном виде задумку великого Леонардо, и – о чудо! – мост вышел бы славным, прочным и даже абсолютно устойчивым к землетрясениям.

Жители средневекового Константинополя безропотно перебирались с берега на берег изогнутого Халича по воде, пока в девятнадцатом веке не появились современные мосты, которые перестраивались в угоду новым правителям и архитекторской мысли. Соединяющие словно два разных мира, мосты через Золотой Рог были тем местом, в котором замирала жизнь. Словно портал в прошлое, Galata Köprüsü и по сей день возвращает каждого, кто ступит на его пропитанное солью нескончаемое полотно, в далекое прошлое великой империи, которая зарождалась на том самом месте, где, возможно, стоите именно вы. Застывшие фигуры рыбаков с устремленными вверх удочками будто прошивают воздух плетеными лесками: их неспешно отточенным движением забрасывают подальше в серые воды пылающего в лучах заходящего солнца залива.

Рыбак всегда надеется на крупный улов: кто-то мечтает о серебристой пеламиде, которую здесь называют паламутом, кто-то – о ромбовидном калкане, а некоторые чудаки и вовсе рассчитывают на голубого тунца, который нынче в этих водах большая редкость.

Гезде медленно пережевывала невидимым ртом золотистое тесто и сосредоточенно смотрела в стену: так делают люди, когда погружаются в воспоминания. Не хотелось ее отвлекать, но мне было пора.

– Я пойду, а вы отдыхайте, – ласково сказала ей.

Старушка улыбнулась.

– Ты запомнила, как пиши делать? Каждое утро готовь, и ни в коем случае не ешь круассаны и корнетто. Кстати, отец Сер-гена, как ты и сказала, вернулся в деревню. И не женился даже, я недавно узнала.

– Так что же вы не поедете туда? – История принимала новый оборот. – Я же говорила, что он неплохой человек. Тем более ваш сын хочет один пожить, семью создать. А вы его опекаете вместо того, чтобы свою жизнь устраивать. Время-то не ждет…

Старушка махнула ладонью, чтобы я подошла, и, озираясь на распахнутое окно, прошептала:

– Я не из-за Сергена не еду. Это я так говорю только. Он тут ни при чем. А вот отца его боюсь увидеть. Тогда он молодой был, а сейчас старый, наверное, страшный, как наш бакалейщик – черт, ей-богу! Испугаюсь я…

Пораженная этим признанием, я едва сдерживала улыбку, которая так и норовила прорваться наружу безудержным хохотом, но нужно было смолчать во что бы то ни стало: старушка обладала скверным характером и могла выкинуть любую штуку. Из окна подул ветер, и белоснежный хохолок заплясал на темечке одной из самых неразумных тейзе, каких мне только приходилось видеть.

– Ваш возлюбленный мог измениться и в лучшую сторону. Не всех ведь портит старость. Вы, к примеру, тоже изменились, – и я указала на фотографию в потертой пластмассовой рамке у входа в кухню. На пожелтевшем листке стояла миниатюрная женщина со смешными рыжими вихрами на макушке, а рядом с ней такой же рыжий мальчуган. – Когда человек любит, разве морщины имеют значение?

Гезде молчала, и только губы перебирали неслышно: возможно, эти были привычные ей бранные словечки в адрес несчастного паренька из ее прошлого; или же она репетировала фразу, которую произнесла бы, будь он сейчас рядом…

– И еще мне кажется, что Сергену нужно сказать правду про отца. Он уже взрослый, и это может полностью поменять его жизнь. Ведь он и итальянский ресторан открыл лишь потому, что думает, будто его отец итальянец.

Гезде даже всплеснула руками:

– То-то и оно! Ради отца он старается! А его не волнует, что для меня все эти пиццы-миццы, тирамису-мирамису как ножом по сердцу?!

Умению стамбульцев эмоционально окрашивать монологи позавидовали бы даже итальянцы. Особый восторг вызывала привычка добавлять к каждому слову любую рифму, начинающуюся на букву «м». Так, в незатейливом разговоре соседок можно частенько уловить приглашение на kahve[188]-mahve; продавец картофеля на базаре будет звонко кричать «patates[189]-matates; а мама недовольно отдергивать ребенка от игрушечного магазина со словами о том, что у него и так полно oyuncak[190]-moyuncak. На первых порах раздражавшая привычка приклеилась настолько быстро, что вскоре мы с Дипом изъяснялись, как прирожденные стамбульцы: в рыбной лавке непременно покупали анчоусы-манчоусы и хамси-манси;

веселого зеленщика, который приветствует меня громким Nasılsınız?[191], я просила завернуть увесистый пучок roka[192]-moka, а в очереди за свежими артишоками смешно повторяла за добродушными хозяюшками enginar[193]-menginar, чтобы не выделяться в компании истинных стамбулок. Возможно, мы еще долго коверкали бы язык, если бы однажды наша восьмилетняя Амка не пришла утром в спальню и не заявила, что пора бы «завтракать-мавтракать». Меня, поклонницу чистых литературных форм, подобная рифма из уст малолетнего чада серьезно взволновала, и в тот же день мы отказались от милой фонетической шалости, хоть порой сдержаться было очень и очень непросто.

Под окном кто-то тихо позвал.

– Ане! Это я! У вас все в порядке? Вы не ссоритесь?

– Что же мне ссориться с невесткой родной? – резво вскочила со стула Гезде и кинулась к окну. – Hadi eve gidelim! Konuşmamız gerek![194]

– Так ресторан же открыт! Как я брошу?

– Закрывай, говорю, и иди домой! Нашел о чем беспокоиться. Разве это ресторан? Название одно, да и только! – И мне тихонько с лукавством добавила:

– Хорошо хоть, что его отец в Японию не поехал. А то бы Сер-ген суши лепил мне под окном. Не выношу запаха рыбы! Öf… – протяжно произнесла она, что означало «фу, какая гадость…»

Пока на улице скрипели опускающиеся рольставни, Гезде не могла найти себе места. Она потерла сухенькие ладошки, окинула кухню скорым взглядом, остановилась на мне, будто думала, можно ли мне верить. А вдруг я дала ей неверный совет и лучше оставить все как есть? Нужна ли правда после лжи длиною в жизнь?

Понимая, что Серген с минуты на минуту появится на пороге, мне захотелось перед уходом прояснить один крохотный вопрос, который мучил все утро.

– Выходит, вы любили всю жизнь, но решили прятаться сами и прятать сына? Почему?

Гезде молчала. На лестнице послышались шаги.

– Я спрашиваю, потому что это очень нелогично… Люди ищут любовь по всему миру, а вы даже не дождались его возвращения…

Гезде потянулась за сигаретой, но почему-то отдернула руку. Она тяжело сглотнула ком, который распирал горло, и едва заметный румянец снова заиграл на ее впалых старушечьих щеках.

– Ты много знаешь счастливых пар? Тех, которые сохранили чувство на долгие годы? Я – нет… Все грызутся, как волки, делят что-то… Я не хотела растоптать наше чувство, ведь мы не особенные какие-то. Как и все, мы начали бы ругаться, унижать друг друга, изменять – и любовь была бы отравлена. А так она до сих пор горит в моем сердце тем же чистым огнем, как будто мы только вчера повстречались… Но ты не поймешь: для этого надо любить.

В дверях стоял достойный сын своей матери: забрызганной томатным соком манжетой он утирал слезы, отчего выглядел гигантским малышом, которого вместо ползунков по ошибке одели в поварской китель. Он бросился на шею старушки Гезде, которая скрылась за его грузной фигурой, а я поспешила прочь из сентиментального водевиля.

Оказавшись на улице, первым делом я вдохнула полной грудью свежего воздуха и поспешила домой, где меня ждали гора неглаженого белья, букет артишоков для запекания к ужину, незаконченная глава новой рукописи и Дип, томившийся от утреннего голода, но не решавшийся подойти к плите после последних кулинарных неудач.

Спешно проходя квартал за кварталом, создававших неправильную геометрию старых улиц, я размышляла о словах неразумной, как мне казалось, Гезде, бежавшей от любви с одной-единственной целью – сохранить чистое чувство. Как ни ломала я голову, но побег от собственного счастья представлялся верхом абсурда и абсолютной бессмыслицей.

История поражала еще и тем, что с давних времен именно Стамбул был известен рисковыми замыслами и бесстрашными играми в угоду жаждущим любви сердцам. Султаны, которым доступны были едва ли не все женщины мира, в унынии склоняли колени у ног возлюбленной, надеясь на взаимность; поэты обливались слезами, читая полные тоски рубаи и газели, а великие скульпторы возводили великолепные храмы в честь той единственной, которой никогда не суждено было обратить на них лучезарный взор.

Такая печальная участь постигла и несравненного Синана[195], искренне полюбившего дочь своего султана – юную Михримах. Семнадцатилетнее дитя пленило сердце придворного архитектора, и с той поры тот поклялся возвести восхищающие воображение храмы в честь своей возлюбленной. Сила камня велика, и только эта сила способна пережить саму любовь. Уже давно нет гениального Синана и нежной Михримах, однако две мечети ее имени до сих пор напоминают о безответной любви.

Имя Михримах в переводе с фарси означает «Солнце и Луна» – два светила, соединившиеся вместе в прекрасном лике принцессы. Синан долго думал, как же передать эту аллегорию в камне, и спустя долгие годы размышлений нашел ответ. По его чертежам были возведены две мечети: одна в европейской части города, на шестом холме Эдирнекапы[196], другая же – в азиатском Ускюдаре, известном прежде как Хрисополь. Место издревле было окутано легендами, тайнами, затоплено горькими слезами. Сам город получил название в честь сына небезызвестного Агамемнона, главного героя «Илиады» Гомера, участника Троянской войны – молодого и прекрасного Хриса. Кстати, мать Хриса утверждала, что отцом его был сам Аполлон, с которым она изменила однажды законному супругу. Одним словом, места Мимар Синан для мечетей выбрал исторические и невероятно красивые. А чтобы признание в любви было нетривиальным, он прибегнул к астрономии и методом невероятно сложных математических расчетов объединил оба храма прекрасной Михримах тайным посланием – воплотил в них имя возлюбленной.

Лишь один раз в году, в день рождения принцессы, 21 марта, случается маленькое чудо: как только весеннее солнце скрывается за одиноким минаретом мечети в Эдирнекапы, тут же луна появляется между двумя минаретами мечети в Ускюдаре. Эта игра небесных светил, подчиненная воле человека, доказывает великую силу любви, против которой бессильны даже законы природы. Оценила ли Михримах оригинальность признания Синана, мы не знаем: дворцовые записи скрывают от нас правду минувших лет, оставляя лишь призрачные намеки и туманные подтверждения…

В то утро завтракали мы с Дипом поздно и наспех на узком деревянном столе нашей миниатюрной кухни: запеченные яйца на подушке из карамелизованных перцев с недавних пор спасали в те дни, когда готовить не было ни сил, ни времени. Рецепт, как часто случается в этом городе, подсказал хозяин переносной овощной лавки. Кому, как не ему, было знать, как лучше обращаться со сладким «биберие»[197]. В точности повторив указания дядюшки Ахмета, я пришла в полный восторг и с тех пор прибегала к нему каждый раз, когда нужно было быстро и с пользой утилизировать залежавшиеся в холодильнике овощи.

Я нарезала кольцами перец и тут же отправляла его на толстую чугунную сковороду, в которой к этому времени уже пузырилось разогретое топленое масло. Всего ложка, а аромат такой, что начинаешь подгонять себя, чтобы поскорее приступить к завтраку. Несколько зубчиков чеснока, пропущенных через пресс, действуют молниеносно: нежный сливочный запах пополняется пикантностью и остринкой. Щепотка соли и главный ингредиент, о котором дядюшка Ахмет говорит с особой важностью и придыханием:

– Bir kaşık doğal bal[198], а потом жди, пока он сделает свое дело…

Мед, разогретый в масле, моментально покрывает овощи карамельной сладостью, и я тут же заливаю все это великолепие яйцами. Еще одна щепотка соли поверх схватившихся белков, и завтрак по совету лучшего овощника нашей улицы готов.

Я долго не решалась поведать Дипу об утреннем происшествии, но все же не удержалась и разболтала все в мельчайших подробностях, упустив несколько деталей об утреннем кофе с шеф-поваром и неудачной роли его подружки. Как правило, стамбульские истории в моем исполнении не вызывали у мужа никакого интереса. Он считал скитания по улицам незнакомого города занятием бессмысленным и опасным, так что слушал всегда нехотя, а порой и с легким раздражением. Однако в этот раз я ощутила признак заинтересованности в его глазах, отчего, отставив тарелку с яичницей, принялась пересказывать рецепт воздушных пончиков, память о которых никак не отпускала.

– Так вот представь, что тот парень, научивший Гезде-ханым печь эти самые пиши, потом вернулся домой, а ее и след простыл. Более того, она ждала чего-то всю жизнь, растила одна сына только ради одного – чтобы не спугнуть, видите ли, любовь! Абсурд?! – Я засунула большой кусок хрустящего симита в рот и принялась что есть силы жевать, чтобы выразить еще больше негодования по поводу истории неразумной Гезде. Однако Дип опередил меня.

– Возможно, я сделал бы так же, – спокойно сказал он и положил добавки чудесной яичницы с овощами. – Эта фриттата получилась чудесно. Ничего, если я доем?

Я чуть не поперхнулась. Хотелось возмутиться, однако рот все еще был занят симитом. Я пыталась решить, чем недовольна больше: тем, что мою овощную яичницу назвали итальянской фриттатой, или оскорбительным согласием с безумным поступком Гезде. Наконец, проглотив последнее кунжутное зернышко, я решила о фриттате поговорить позже.

– Как понимать, что ты сделал бы так же? Уехал бы прочь от меня, чтобы не подвергать сомнению любовь?

Дип испуганно воззрился и потянулся к чаю, что означало, что он торопится и конца разговора мне не видать.

– Неужели ты не боролся бы за свои чувства? Не искал бы ту, которая перевернула твою жизнь?

Формулировка «перевернула жизнь» прозвучала не очень романтично, хотя в полной мере и описывала хаос, в который я ввергала в последние годы жизнь уравновешенного супруга.

– Я ведь не о себе говорил, а о ней. Что, возможно, будь я на ее месте, поступил бы так же. Она ведь из другого времени, другой культуры… Представь, что в той деревне полвека назад женщины были несчастливы в браке, угнетаемы мужчинами, о любви никто и подумать не мог! У нее перед глазами были примеры несчастных тетушек, кузин, соседок, мамы. И вдруг у нее любовь – воодушевляющая, дающая силы, желание жить! Понимаешь, как это важно и какое счастье ощутить однажды такое чувство? Но намного важнее сохранить его… Потому что нет ничего печальнее, когда это высокое чувство превращается в обыденную канитель…

– Как у нас? – проронила я. Но Дип не ответил. Он быстро надел свои замшевые туфли с затертыми носами и спешно закрыл за собой дверь.

Недели тянулись медленно: они напоминали ленивых питомцев, которых обязательные хозяева дважды на дню выводят на узкие тротуары одной и той же улицы, чтобы справить нужду и подышать свежим воздухом. Малогабаритные комнатные шпицы и пекинесы, приученные лишь к медленному променаду, останавливаются у каждого столба, безразлично нюхают землю и неохотно следуют за натянутым поводком. Точно так же ощущала себя и я – будто кто-то обмотал вокруг шеи ошейник и постоянно тянул, причем всегда в отличную от моих желаний сторону.

Стамбул посерел, что, впрочем, вполне естественно в самом хмуром из всех существующих месяцев. Благо он и самый короткий. Февраль всегда был влажнее января и уж тем более грустнее, чем декабрь. «Скверная погода нынче выдалась», – поговаривали торговцы рыбой, когда я забегала в их тесные лавки, сплошь пропитанные солью и запахом свежих водорослей. Раскрасневшиеся на морском ветру, припухшие и уставшие лица едва можно было различить в плохо освещенном помещении: если бы не раскачивающаяся под самым потолком пластмассовая лампа, я и вовсе бы не знала, сколько человек в этой комнате.

– Taze fener var mı?[199]– обычно спрашиваю я, потому что именно эта рыба кажется мне идеальной для холодных зимних вечеров. Ее нежное белоснежное филе, пропитанное солеными водами Мраморного моря, не требует никаких специй: достаточно просто присыпать мукой и положить на сковороду в слегка разогретое масло. Тот рыбак, что постарше, в съехавшей шапке бини цвета жабр луфаря (кстати, его только выгрузили на заваленный колотым льдом прилавок), подсказал однажды, что «фенер» особенно хорош под густым гранатовым соусом. Это была непреложная истина, подарившая нашему семейству не один замечательный ужин и еще одну статью расходов: «наршараб»[200]теперь мы покупали регулярно и в больших количествах. Любовь к нему была настолько велика, что я добавляла терпкий соус к тушеной баранине, в овощные рагу и даже заправки к салатам. Одним словом, краснолицый рыбак в смешной вязаной шапке, свисавшей пустым носком на затылке, дал в свое время дельный совет, однако сегодня, услышав мой вопрос, он только развел руками:

– Не-е-ет, абла[201], вашей рыбки нет… Море нынче суровое, карайель[202]бушует. Ждите снега, – почти шепотом добавил он, как будто хотел напугать страшным прогнозом.

Однако слова угрюмого рыбака не возымели должного эффекта. Напротив, воодушевленная предстоящей стихией, которая в Стамбуле так же редка, как и обычный погожий денек, я пришла в непередаваемый восторг от того, что готовить рыбу не нужно, а значит, вечер можно провести вне дома. Дети пообещали состряпать себе к ужину омлет, и я с чистой совестью отправилась к высокому небоскребу, в котором находился офис Дипа.

Светящаяся сотнями окон тридцатиэтажная башня разрезала скучный пейзаж района Шишли: ряд серых панелек; мечеть, построенная по просьбе многочисленных прихожан сразу после войны, в 1945-м. Неподалеку сверкал любимый туристами Cevahir – самый большой торговый центр Стамбула и один из крупнейших в мире. Вечная сутолока делает его малопривлекательным для горожан, а вот туристы, напротив, жалуют и забиваются в него в таком количестве, что «AVM»[203]напоминает истинное вавилонское столпотворение.

Мы редко встречались с Дипом после работы, так как всегда куда-то спешили, а в какой-то момент и вовсе забыли, что после семи вечера жизнь может только начинаться. Фонари скупо освещали забросанные гнилой листвой тротуары, облепленные грязью автомобили слепили глаза, и мы пробирались сквозь толпы замерзших прохожих туда, где нас ждали тепло, еда и крохотная надежда на мимолетное счастье.

– Ты знаешь, куда мы идем? – поинтересовался Дип, когда мы минули элегантную и строгую мечеть Тешвикие[204], которую легко узнать по одному-единственному минарету. Настолько вольная трактовка классической исламской архитектуры дозволялась лишь султанам и их близким, особенно когда те старались превзойти своих отцов или усердно подражали европейским традициям.

– Мы идем в одно замечательное место. Итальянский ресторанчик в Акаретлер[205], здесь неподалеку. Попросим приготовить тебе настоящую фриттату, а то ты принимаешь за нее любую яичницу.

Дип усмехнулся и, втянув голову в высокий воротник серого кашемирового пальто, следовал за мной по узкому тротуару, который не позволял идти вровень, взявшись за руки. Ветер хлестал в лицо, и я уже трижды успела пожалеть, что не обмотала шею шарфом. Рыбак был прав: леденящий душу карай-ель полировал изморозью голые ветви осунувшихся платанов, медь дверных ручек и даже лица прохожих – от этого они становились стеклянными и еще более безразличными. Меня же согревало одно – я ждала встречи с добродушным Сергеном, который, была уверена, отыщет местечко в траттории для своей новой знакомой.

С нашей последней встречи прошли три недели, и я радостно предвкушала приближающийся ужин с настоящей итальянской фриттатой, хотя ею и положено было завтракать. Как говорит моя соседка Айше, яйца человек может есть три раза в день и каждый раз оставаться счастливым. Страшно подумать, в какое негодование привел бы подобный рацион диетологов, но в этот холодный вечер мысли о пышущей жаром яичнице с овощами меня лишь согревали.

Поравнявшись с домом, в котором проживала Гезде с сыном, я решила, что перепутала адрес. Вывески итальянской траттории над входом как не бывало. Вечно распахнутое окно, из которого круглосуточно клубился сигаретный дым, захлопнуто наглухо, что было вполне логично при такой непогоде. Под окном, на грязном сером асфальте, валялись размокшие окурки – я окончательно убедилась, что адрес был верным. Мы дернули ручку безымянного ресторана, и из зала пахнуло свежим дрожжевым тестом, жаренным в масле. Дип моментально скинул пальто и, потирая руки, принялся искать столик поближе к батарее. Посетители лениво оторвали головы от миниатюрных стаканчиков с чаем, чтобы взглянуть на нас, и тут же вновь вернулись к горячему напитку и нескончаемым разговорам.

За стойкой стояла равнодушная девушка с пирсингом в носу и ушах.

– А Сергена здесь нет? – осторожно поинтересовалась я. – Он мой друг.

Услышав о дружбе, девушка с трудом выдавила из себя некое подобие улыбки:

– Он уехал с матерью.

– Неужели в Бурсу?

Похоже, моя осведомленность о Бурсе ее оживила, она порозовела и принялась тараторить как заведенная, так что я едва успевала понять все слова, среди которых было огромное количества сленга, который мой словарный запас отнюдь не вмещал.

– Так вы знаете о Бурсе? Это хорошо! Его отец нашелся, представляете, спустя столько лет! А он-то думал, что тот итальянец. Даже ресторан в его честь открыл…

– Итальянского ресторана больше нет? – расстроенно поинтересовалась я.

– Как видите! – девушка едва не визжала от радости. – Теперь мы подаем завтраки и весь день печем пиши – по рецепту его отца. Гезде-ханум сохранила все в памяти и нам передала.

Я осознавала, что зря тянула Дипа в такую даль: не станет ведь он ужинать пресными пончиками, которые положено подавать к завтраку. Но, к моему удивлению, в тот вечер муж был на редкость сговорчивым и с радостью кивал на все, что бы я ему ни предлагала.

На улице бушевал балканский ветер, а мы сидели у самого окна и любовались неистовой пляской уличного мусора на мостовой. Девушка с пирсингом поставила на стол пару пышнотелых пиши и то и дело подливала горячего чаю, который в тот вечер был особенно вкусным.

Ингредиенты:

• 600 г пшеничной муки

• 1 куриное яйцо

• 10 г сухих дрожжей

• 4 столовые ложки сахара

• 0,5 чайной ложки соли

• 60 мл йгурта (можно заменить жирным кефиром)

• 300 мл воды

• Растительное масло (или любой подходящий жир) для обжаривания

Работа с тестом, будь то песочное, слоеное, бисквитное, заварное ли, требует знаний и серьезного навыка. Что уж говорить о дрожжевом? Кроме ингредиентов во время приготовления нежнейших пиши нужно также обзавестись лучезарной улыбкой и хорошим настроением. «Дрожжи не терпят нытиков», – говаривает соседка Айше, когда накрывает квашню с тестом для поднятия перед Пасхой. Айше – гречанка, и потому все христианские праздники отмечает с соблюдением традиций и кулинарных ритуалов.

Улыбнуться утром всегда проще, чем вечером, – возможно, поэтому хитроумные стамбулки завели ритуал баловаться дрожжевыми булочками с самого спозаранку. Главное, что дело это неприхотливое и быстрое.

В большой керамической миске соединяю все ингредиенты. Да-да, не нужно никаких опар, разведений, разогревов и прочих бессмысленных действий. Вымешиваю тесто руками тщательно, наслаждаясь его нежной консистенцией. Если к рукам сильно липнет, можно добавить муки, но только не переборщить – тесто еще уплотнится, разбухнет за счет клейковины и к моменту жарки поднимется воздушным пористым шаром – точь-в-точь как мне нужно. После вымешивания я смазываю его растительным маслом – так оно меньше липнет к стенкам посуды, в которой будет подниматься минут тридцать-сорок.

Делю тесто на одинаковые кусочки – у меня их выходит штук шестнадцать. Этот размер позволит легко уместить по четыре заготовки зараз на сковороде. Легко скатываю шарики и, слегка приплюснув их ладонью, выкладываю на усыпанную мукой столешницу – пусть еще немного расстоятся. В самом конце ручкой ложки проделываю сквозные отверстия наподобие тех, которые украшают известные «донаты». Отверстия не имеют никакого эстетического значения, сплошной прагматизм: дабы избежать непропекшейся сердцевинки, кондитеры решили попросту вырезать центральную часть пончика. Кстати, по той же причине классические кексы выпекаются с отверстием посередине.

Пиши жарят в чугунной сковороде с высокими бортиками, но можно и в стальной: дело ведь не в посуде, а в температуре масла – оно должно быть прогрето мягко, на среднем огне. Стоит увеличить температуру, как нежность пиши сменится грубой плотной текстурой мякиша, да и цвет выйдет не золотистый, а темный, от которого аппетит вряд ли разыграется.

Воздушные булочки стоит подавать сразу: их ставят в отдельной тарелке на стол одновременно с несколькими видами джема, каймаком, медом, яичницей, сыром и овощным салатом. Особенно щепетильные хозяйки к пиши непременно добавят пиалу с приторным пекмезом и столько чая, сколько можно пить три часа кряду, а лучше дольше.

23 февраля, г. Стамбул

Дворец Бейлербейи встретил нас горящим на солнце перламутром стен. Будто живые, они раскачивались в такт плавному танцу могучего пролива: как избалованная вниманием красавица любуется своим отражением в зеркале, так и летняя резиденция султанов любовалась собой в тронутой легкой рябью глади ледяного Босфора.

Вид на азиатский берег с моста, раскинувшегося высоко над водой, намного притягательнее, чем с суши. Еще чудесней было бы подплыть к стелившемуся холмами берегу на вапуре[221], но мы решили не тратить время и отправились в путь на машине, тем более что дорога от дома занимала совсем не долгих тридцать минут – в масштабах необъятного города это было настоящим везением. Однако, будь моя воля, я без сомнения выбрала бы водный транспорт, который создан для того, чтобы прибывать в Стамбул.

После нескольких утомительных экскурсий на состаренных скрипучих яхтах я пришла к неизменному выводу, что вид на город с воды – лучший ракурс прекрасного Константинополя. И как любая женщина знает свою удачную сторону для фото, так и этот город определенно мог гордиться причудливым кружевом, сплетенным из тонких минаретов и пышных куполов, напомнивших столбики с двумя накидками из школьного курса рукоделия. Чего не скажешь о ракурсе с неба. Когда кружишь над бесчисленными постройками в переполненном самолете, первая встреча с городом далеко не так эффектна. Возможно, поэтому те, кто когда-то причаливал к горящим огнями берегам на больших кораблях, были более благосклонны к Стамбулу. И совершенно другое мнение у тех, кто прибыл в черноморский аэропорт и далее на юрком такси, петляя, пробирается сквозь пробки новомодного Левента[222], известного бескрайними небоскребами, шпили которых теряются в тяжелых кучевых облаках.

Погода благоволила, и издалека мы имели счастье наслаждаться особенной грацией и изяществом белоснежного дворца, имя которого говорило само за себя – «король королей»[223].

Двухэтажное сооружение, построенное потомственным архитектором Саркисом Бальяном в середине девятнадцатого века, казалось невесомой пушинкой, что было так не свойственно для основательной и тяжеловесной османской архитектуры. Дворцы султанов создавались приземистыми и мускулистыми, этот же словно парил над водами Босфора и, скромно укрывшись парковой зеленью, манил в свое непорочное лоно.

У входа нас дожидался миниатюрный человек с маленькими руками, вытянутым лицом и нарочито острыми чертами: ноздри его длинного носа походили на опасную бритву цирюльника; ресницы самым неестественным образом завивались кверху, чем их обладатель несомненно гордился и то и дело вздрагивал ими на манер жеманной вертихвостки. Но хуже всего были искусно слепленные усики, скрученные в тонкие кольца, которые он то и дело поправлял двумя пальцами ухоженных рук. Хотя руки я уже упоминала… Всю дорогу Дип расхваливал знатока, который любезно согласился показать нам еще одну сокровищницу города.

– Это большое везение, что Каан-бей сегодня был здесь и согласился нас принять. Он настоящее светило в мире искусства. Потомственный коллекционер антиквариата времен танзимата[224], – хвастал он удачными связями, а я тщетно боролась с накатывающим сном и потому пропускала каждое второе слово мимо ушей.

Возможно, поэтому, увидев популярного в определенных кругах специалиста, я приняла его за рядового экскурсовода и что было силы пыталась избавиться от навязчивого провожатого. Его непереносимый человеческим ухом тембр, от которого начинала чесаться барабанная перепонка, сводил на нет все попытки встряхнуться и прийти в себя: словно мумия, я следовала за нашим высокопоставленным гидом, от которого Дип, которому, в отличие от меня, и трех часов сна было достаточно, пребывал в восторге.

Мы медленно прогуливались по промерзшему парку, до которого только добрались лучи восточного солнца, и он постепенно начинал оттаивать. Не свойственная Стамбулу свежесть воздуха действовала ободряюще, и вскоре я начала внимательней вслушиваться в разговор, но прежде должна отметить, что Каан-бей, чье имя переводилось как «правитель», был одет для стамбульца излишне щеголевато, однако со вкусом.

Дорогой мужской костюм имеет удивительное свойство – облагородить любого, чего не скажешь о женском платье. Дамам всегда приходилось труднее… Идеальный «купаж» кашемира, шелка и альпаки в изысканном цвете маренго безупречно сидел на слегка сгорбленной фигуре искусствоведа, которому, несмотря на очевидные старания омолодиться, было хорошо за пятьдесят, хотя в этом я была не уверена.

Словно вырезанная из дерева кукла чревовещателя, он говорил практически не раскрывая рта, чем вводил в определенное замешательство собеседника: так и хотелось обернуться и перепроверить, нет ли рядом другого говорящего. И хотя, слушая его нескончаемый монолог, я периодически вставляла «Evet», «Doğru» и даже «Çok yaşa!»[225], когда он чихал, Каан-бей упорно говорил по-английски, игнорируя мои попытки перейти на турецкий, что всегда было полезно для дополнительной практики. Нужно отметить, что английский лился из его уст так же плавно, как если бы с нами говорил сам Шекспир.

– У вас чудесный британский акцент, – сделал комплимент Дип, чем привел нашего гида в неописуемый восторг. Подправив концы нафабренных усиков, он сжал губы в некое подобие улыбки и, не размыкая их, произнес с чопорностью аристократа:

– Я живу между Лондоном и Стамбулом. Учился в Кембридже, изучал историю искусства. Там же защитил диссертацию на тему «Взаимоотношения Османской империи с Францией в середине девятнадцатого века в области культуры». Вы слышали о профессоре… – тут он понизил голос, что для него было несвойственно, и прошептал, – о Горварде Крейне? Наверняка знаете… Это такой Роберт Лэнгдон, только в реальности: гений, а не человек. Заставит полюбить искусство любого. Во время учебы мы ни про свидания не думали, ни про другие развлечения – такая у него сила над студентами…

Слава об этом курсе ходила в кругах знатоков, а выпускников можно было не представлять: их поименно отслеживали лучшие работодатели, а после выпуска все как один были нарасхват в аукционных домах и лучших музеях мира.

Пока наш знакомый рассыпался в комплиментах родной альма-матер, погружаясь при этом в детали своей непростой родословной, мы обошли главный фасад дворца и углубились в сад, который заслуживал особого внимания.

– По задумке султана парковые зоны должны были стать райским уголком для гостей, среди которых были и персидский шах Насреддин, собственноручно фотографировавший самых преданных ему жен; король Эдуард VIII, отрекшийся от британского престола ради любимой женщины; император Австрии Франц Иосиф, который был влюблен в собственную жену, «как лейтенант и оттого был счастлив, как Бог»…

– Это место, кажется, благословлено амуром… – оживилась я, когда речь пошла о столь занимательных аспектах жизней великих.

– О, не говорите! – обрадовался интересу к теме Каан-бей. – Это ведь только начало. Вы представить себе не можете, что на самом деле вершилось в этих стенах, – и он грациозным жестом указал на ажурный фасад из перламутрового мрамора. – Но, если мы хотим пикантных историй, нам нужно отправиться в святая святых любого помещения…

– На кухню? – еще больше встрепенулась я.

Сонное состояние улетучилось само по себе, стоило заговорить о любви, женщинах, их благородных кавалерах и, конечно, еде.

Наш собеседник, лицо которого сменило неприступный вид на вполне располагающее выражение, разочарованно произнес:

– Должен сообщить, что кухня не может быть святая святых, – и он молодцевато одернул пиджачок на тонкой подтянутой фигуре. – Я говорю о спальнях. Только там вершатся судьбы мира, лишь под покровом тяжелых балдахинов случается то, что потом живет в веках…

В этой фразе было столько приторного романтизма, что пришлось поморщиться. Однако склонностью к гиперболизации здесь грешили все, а в особенности турецкая кухня.

Привыкнуть к вымоченным в густых тягучих сиропах рева-ни[226]и локме[227], которые стамбульцы с удовольствием уплетают за нескончаемыми чайными церемониями, было невозможно. И все же временами мы с Дипом также угощались приводящими к несварению сладостями, преследуя конформистскую цель мимикрировать, что вполне можно было рассматривать как естественный этап иммигрантской эволюции.

Пока Каан-бей выпрашивал ключи от закрытых комнат у испуганного смотрителя, мы с Дипом с интересом рассматривали удивительный фонтан, расположившийся прямо в центральной зале.

– Это был первый кондиционер, – прокричал нам искусствовед из другого конца комнаты, заметив наш интерес. – Прохладная вода, забранная из Босфора, чудесно охлаждала…

Напротив фонтана стояла причудливая статуя султана на коне, вдвое приуменьшенная в размере: в отношении авторитарных лидеров такая вольность скульптора была необычна, однако османские правители привередами не были. В середине позапрошлого века они только начинали открывать для себя силу прекрасного, осторожно обращаясь к европейской школе искусств. Ислам накладывал определенные ограничения и запреты, которые тщательно охранялись придворными чиновниками и священнослужителями. Однако молодые прогрессивные султаны, получавшие блестящее образование и владевшие иностранными языками, хотели большего, нежели любование плоскими восточными миниатюрами и витиеватыми каллиграфическими письменами. Им хотелось красок, форм, схожести лиц на полотнах с живыми людьми – и этот путь был долог и тернист.

Зал за залом, по которым мы блуждали, затаив дыхание, открывали неведомые черты султана, который решился на европейский эксперимент и заказал изящнейший из дворцов, какие могут быть лишь в восточных сказках.

Дип увлеченно рассматривал маринистические росписи на потолках, в которых явно угадывалась рука Ивана Айвазовского, любимого художника трех султанов и главного поставщика высокого искусства в Османскую империю. На работы известного мариниста стояли очереди из местной знати, что не могло не льстить капризной натуре любого творца. Художник не раз говорил, что не знает города величественнее Константинополя и напрочь забывает в нем о существовании Неаполя и Венеции. Что ж, в этом он был абсолютно прав, ибо Стамбул и вправду обладал способностью амнезировать, стирая память о чудесных городах и странах, посещенных до него. Именно так очередная самонадеянная пассия бесстыдно уничтожает фотографии возлюбленного с его бывшими. Выходит, город был к нам не равнодушен, раз так старательно и ревниво завоевывал сердца и заставлял прощаться с прошлым.

– Ты думаешь, что автор нашего письма как-то связан с этим дворцом? – наконец спросила я у Дипа, который на этот раз пытался незаметно присесть в расставленные вдоль стен кресла.

– Не думаю, а уверен. И скоро ты в этом убедишься сама. Просто этот человек, – и он незаметно кивнул в сторону Каан-бея, который крохотными шажками уже семенил в нашу сторону, – он ходит вокруг да около…

– А о письме он знает?

– Пришлось обмолвиться. Иначе организовал бы он нам персональную экскурсию!

В это время экскурсовод в идеальном костюме приблизился и принялся чревовещать, приводя меня в неописуемый восторг редким талантом.

– Стулья являются частью экспозиции, так что попрошу вас проявить уважение к истории. Тем более что сидеть на них крайне неудобно.

Дип поднялся, потирая поясницу.

– Если вы заметили, спинки на всех стульях и диванах расположены под прямым углом. Ровно девяносто градусов! Это было сделано умышленно, так как в присутствии султана никто не имел права с комфортом откинуться на спинку – таков протокол! – И звонко цокнув языком, гид шмыгнул в узкий проход в углу, который я бы в жизни сама не заметила. Мы двинулись следом, перешептываясь о том, что было бы неплохо выпить кофе, который услужливый знаток истории не предлагал. Это было так нехарактерно для коренного стамбульца, пусть даже он и учился в Великобритании. Однако наши мысли прервал звонкий щелчок дверного замка.

– А вот и святая святых, о которой я говорил ранее… – снова он перешел на шепот. – Вам несказанно повезло, что у меня здесь хорошие связи, так что сейчас вашему взору предстанут личные покои султана и его гарема. Здесь же и гостевые спальни. Одна из них заслуживает особого внимания.

Султанские гаремы были неотъемлемой частью каждого дворца, так что мне порядком поднадоело посещать посредственные комнаты жен и наложниц, жизнь которых, очевидно, было не самой сладкой. Возможно, поэтому, услышав о предстоящем посещении гарема, я недовольно хмыкнула, что, однако, не осталось незамеченным нашим гидом.

– Вам не интересно? – с обидой спросил он.

– Нет-нет, все в порядке… Просто все эти однотипные комнаты… Вот если бы мы зашли на настоящую кухню…

– Вы снова про свою кухню? – едва не затрясся от разочарования дотошный искусствовед. – В этом дворце нет кухни! Счастье, что нет – иначе вы нас туда непременно затянули бы. А сколько страсти и романтики в поварешках и тазах для чистки рыбы! Вам ведь этого хочется?

На самом деле мне хотелось именно этого: увидеть, в каких тепси[228]запекали костлявых куропаток; в каких тава[229]зажаривали до золотистого цвета в курдючном жиру тушки молодых баклажанов; сколько ножей было у главного дворцового повара и мыл ли он яйца перед использованием. В голове роилась сотня вопросов, которые были намного важнее всех этих спален и скучных историй о выборе наложницы на ночь, которые я знала наизусть.

Рассказы о символичном «золотом пути», по которому проходили осчастливленные вниманием повелителя наложницы, кочевали от одного экскурсовода к другому, обрастая на каждом новом историческом объекте пикантными подробностями и фривольными трактовками вполне обычных событий. При этом гиды частенько беззастенчиво путали даты, имена и даже меняли события местами, ничуть не сомневаясь в том, что турист перемелет любую чепуху, лишь бы обзавестись заветным магнитиком на выходе.

Дворец без кухни вмиг превратился в моих глазах в ненужную безделушку, в которой меркли все статуи и фонтаны, ибо на голодный желудок любоваться картинами сможет редкий эстет, коим я очевидно не являлась. Что толку в монарших гостях, если знаешь, что им нечем было поживиться в полночь, когда просыпается аппетит у доброй половины человечества?

Понимая, что тема затронута для меня животрепещущая и будучи заинтересованным в обещанном Дипом письме, Каан-бей нервно крутанул кончики усов и, шаркнув ножкой, подошел к окну высотой почти во всю стену и, слегка сощурив один глаз, попытался сфокусироваться на чем-то, расположенном на противоположном берегу Босфора.

– Видите там впереди дворец? – и он вытянул тонкую руку, которая указывала на прекрасный Долмабахче[230], выглядевший с этого ракурса особенно привлекательно, хоть и сильно уменьшенным. – Вот оттуда еду привозили на больших гулетах[231]. Их шеренги иногда тянулись через весь пролив. Зеваки стекались к берегам и следили за богатой процессий, груженной такой снедью, о которой многие даже не догадывались. Султаны были еще те чревоугодники…

– Возможно, вы нам расскажете о любимых блюдах султанской семьи?.. – постаралась я углубиться в любимую тему, отчего наш гид поморщился: по его аккуратной комплекции было видно, что он избегает лишних разговоров о еде. Такой тип людей гордится стройностью ног в зрелом возрасте, но умалчивает, каких лишений это стоит. Но мне было хорошо известно, что подобная тонкость – результат изнурительной диеты и неимоверных усилий, а вовсе не волшебной конституции. С возрастом раздаются все – при условии, конечно, что человек ест, а не клюет, как птичка.

Как бы то ни было, Каан-бей не хотел казаться грубым, поэтому неохотно кивнул головой:

– Так и быть, мы затронем вашу любимую гастрономическую тему, но прежде позвольте все же подойти к тому, зачем вы пришли.

Мы с Дипом напряженно вытянулись в струнку, хотя я абсолютно не верила, что этот напыщенный человек с птичьим лицом и талантом чревовещателя прольет свет на загадочное письмо. Между тем он распахнул дверь в чудесную спальню с цветочным орнаментом на обоях и миниатюрной кроватью в стиле зарождавшегося ар-нуво. Сквозь венецианские арочные окна свет осторожно проникал в помещение, устраиваясь полупрозрачными бликами по деревянному полу, начищенному до блеска, хотя, судя по словам гида, эти покои недоступны заезжим туристам.

– Конечно, вы слышали о визите императрицы Франции в Стамбул? Она направлялась на открытие Суэцкого канала и по пути – странная оказия, не так ли? – заехала в Константинополь, сделав при этом немалый крюк. Женщина, путешествующая одна! Такое легко представить лишь в наше время вседозволенности… Ох уж эта свободная Европа! – и он пристально глянул на меня, пытаясь рассмотреть реакцию на его мускулинное заявление.

В недоумении я пыталась состроить выражение недовольства, хотя о самостоятельном путешествии не могла и помыслить. Вид багажа наводил неизменный ужас и страх перевеса на стойке регистрации – возможно, поэтому я питала слабость лишь к антикварным чемоданам, но даже те хранила в темной кладовке подальше от глаз. Паспорта и билеты, которые нужно было держать в надежном месте, я прятала так, что не могла потом отыскать их неделями, и это если не вспоминать об аэропортной панике и прогрессирующей аэрофобии. Знаю, что феминистка из меня никудышная, однако я из тех редких читательниц «Домостроя», которые ратуют за равенство полов с незначительным перевесом в сторону мужской гегемонии.

– Итак, прекраснейшая из императриц, а ее по праву считали едва ли не первой красавицей Европы, направляется в столицу мусульманской Османской империи, ко двору султана, где женщин, как вы понимаете, было в избытке… – на лице Каан-бея засияла сальная улыбочка, что тут же заставило меня задуматься о все-таки высокой миссии феминизма.

– Возможно, императрица была знакома с султаном? – Дип попытался мыслить логически и объяснить странный поступок женщины: это было так на него похоже.

– Совершенно верно! За несколько лет до этого султан лично посетил Париж. О, что это было за событие! Впервые за всю историю империи османский правитель посещал Европу, по крайней мере, с дружественным визитом, – и экскурсовод ехидно кашлянул в микроскопический кулачок.

Я не могла отделаться от раздражавшего чувства: рядом с невероятно миниатюрным Каан-беем ощущала себя гигантом, истинным Гулливером в стране лилипутов, и потому твердо решила отказаться во время чаепития от углеводов – хотя, если во дворце нет кухни, вряд ли нам светил хоть какой-то перекус.

– В Париже, куда отправился повелитель великой империи, проходило невероятное по масштабам того времени событие – Всемирная выставка достижений человечества. О, что это было за время! Век фотографии, паровозов, пароходов, радио и кинематографа! Первые выставки импрессионистов! Великолепный 1867 год! Париж дышал воздухом Моне и Писарро, Гогена. – От переполнявших эмоций чувствительный Каан-бей схватился за сердце и взял небольшую паузу, чтобы отдышаться.

Об этой выставке я читала не раз. Будучи поклонницей Ван Гога и Жюля Верна, со всей дотошностью я шерстила любые источники с целью отыскать что-то новенькое об их жизни. И точно знала, что в 1867 году они восторженно ходили от павильона к павильону, вдохновляясь удивительными открытиями своего времени. Тогда им казалось, что будущее уже наступило: в павильонах экспонировали гидравлический лифт, телеграфный аппарат, аэродвигатель, электрические фары, тестомешалку, железобетон… Там же восхищался открытиями и Ганс Христиан Андерсон, после чего написал свою философскую «Комету» – рассказ о времени, которого, возможно, и вовсе не существует.

Каан-бей стряхнул пылинки с рукава пиджака, из которого выглядывали накрахмаленные манжеты с тщательно подобранными обсидиановыми запонками, и продолжил:

– Итак, Париж! Наполеон III не пожалел средств, и слава о выставке и ее высокопоставленных гостях гремела по всему миру. Первые полосы газет, да нет же, все полосы газет писали об одном: о всесильных монархах, прекрасных женщинах, их нарядах… А сколько родилось в те дни анекдотов! – и он готов было уже приступить к одному из них, но Дип прервал его и указал на напольные часы, стрелки которых неподвижно стояли на месте.

Дип не переносил остановившихся часов. Все будильники и хронометры нашего дома регулярно проверялись на соответствие международному атомному времени по Гринвичу и, очевидно, показывали самое эталонное время во всем Стамбуле. Дворцовые же часы замерли на 9:05 – неужели смотритель не озаботился такой малостью, как своевременный завод? И вдруг меня осенило, что это время было умышленно выставлено: ровно в девять утра пять минут в 1938 году перестало биться сердце отца всех турок – Кемаля Ататюрка. Многочисленные часы дворца Долмабахче и, видимо, Бейлербейи тоже были умышленно остановлены на исторических цифрах как знаке памяти.

– Простите, я потерял счет времени, потороплюсь. Хотя забыться в этих стенах не так уж и сложно, я здесь всегда немного тушуюсь… – смутился Каан-бей и тут же продолжил увлекательное повествование, которое захватывало меня все больше и больше. Я даже почти позабыла о письме, углубившись в фантазии о прекрасном Париже.

– Итак, титулованные гости французского монарха были размещены в лучших дворцах Парижа, что уже было истинным наслаждением. Днем делегации посещали выставки, павильоны, а ближе к ночи бальные залы освещались газовыми лампами и, конечно же, тысячами свечей!

Закрыв глаза, я в красках представляла, как играл оркестр, гости кружились в котильоне. Султан, сам увлекавшийся музыкой и даже писавший собственноручно вполне сносные вальсы на европейский манер, конечно же, был поражен. Только представьте: украшенные цветами и затянутые в корсеты дамы, затаив дыхание, кружились по паркету, кокетливо обмахивались веерами, бесстрашно глядели прямо в глаза…

То была эпоха зарождавшегося ориентализма! А для султана Париж был новым миром – рисковым, незнакомым и прекрасным! Конечно, он не мог позволить себе пуститься в пляс – это было бы так же нелепо, как если бы Наполеон III принялся прилюдно исполнять канкан, который – кто бы мог подумать! – был написан персонально для него.

Композитор Жак Оффенбах, недолюбливавший императора, решил создать сатирическую оперу о разнузданном дворе Наполеона III «Орфей в аду». В одном из действий подвыпившие боги бесстыдно танцевали галоп как раз под музыку, известную нам как канкан. Задорная мелодия настолько пришлась по вкусу парижанам, что ее моментально подхватили варьете и прочие сомнительные заведения, увековечив в ней символическую аллегорию императора Франции.

Османский правитель вел себя исключительным образом. Журналисты следовали за ним повсюду: ведь султан был самым загадочным гостем Всемирной выставки. Парижанам было интересно, как он одет, как он ест, как говорит. Будучи обладателем тонкого вкуса, султан скупал столовые и чайные сервизы из севрского фарфора, картины, хрусталь «Baccarat»[232], а также изящные скульптуры, одна из которых хорошо знакома каждому стамбульцу. Это харизматичный бык, вылитый в бронзе Исидором Бонером[233], который сегодня склоняет могучую морду перед каждым, кто не поленится посетить старейший район в анатолийской части города Кадыкей.

Во время выставки многие судачили, что султан якобы не выезжал за пределы Стамбула без гарема. Эта новость особенно впечатляла хорошеньких француженок, которые готовы были на многое, только бы пококетничать с самим султаном и, возможно, ощутить вкус восточной сказки. Но только одной было дозволено приблизиться к нему – жене Наполеона III, прекрасной испанке, о красоте и уме которой писали в депешах иностранные послы. Императрица легко разрешала дипломатические конфликты и еще легче их создавала. Так, она с присущей ей легкостью настроила мужа против российского царя Александра II лишь потому, что его супруга Мария Федоровна пренебрегла ее обществом, посчитав репутацию королевы Франции небезупречной. Между странами тут же пролегла холодная тень, которой больше не суждено было рассеяться.

Зачем же такая востребованная и популярная императрица прибыла в Константинополь? Политическое задание? Уж точно она не ставила целью пройтись по Гранд-базару, чтобы приобрести медных джезве и рахат-лукума, как это делают рядовые туристы.

– Боюсь, политического задания у нее не было, – серьезно ответил искусствовед. – До сих пор историки не могут отыскать истинной причины ее визита, хотя определенные догадки есть. – И он игриво накрутил тонкий кончик усов на палец, а я поймала себя на мысли, что этот человек безумно похож на уменьшенную копию Сальвадора Дали – по крайней мере, их усы были на один манер: нелепый и претенциозный.

Комната, в которой мы оказались на этот раз, отличалась особым шармом.

– О, вы оживились! – обрадовался гид. – Не удивлен: дамам с тонким вкусом этот интерьер обычно приходится по вкусу.

Я глянула на свои рыжие потертые угги, тренч оверсайз поверх растянутого пуловера и поняла, что Каан-бей откровенно льстит, считая меня полной разиней и никудышной женщиной, лишенной чувства стиля.

– В этих покоях останавливалась императрица. Дворец был приведен в порядок специально к ее приезду. Султан хотел угодить и потому приказал превратить комнату в точную копию ее парижской спальни – чтобы королева чувствовала себя как дома.

– Удивительное гостеприимство, – заметил Дип.

– Да, известное турецкое гостеприимство и кое-что еще… Кстати, по поводу блюд, которыми вы так интересовались. Несколько шеф-поваров, включая французов, трудились над составлением особого меню к приезду гостьи. Было известно, что она питала слабость к соусу бешамель, чего не могли не учесть придворные повара.

Именно тогда и было придумано уникальное блюдо турецкой кухни, в котором удалось совместить классический французский соус и запеченные баклажаны, без которых невозможно представить себе османскую кухню. Блюдо назвали «хюнкяр бейенди», то есть «повелитель доволен», так как султан пришел от него в полный восторг и после неоднократно наслаждался им, вспоминая о визите прекрасной испанки. Испанкой она была лишь по отцовской линии, хотя во дворцах Европы ходили слухи, будто ее отцом мог вполне быть писатель Про-спер Мериме, у которого были довольно близкие отношения с матерью будущей императрицы. Но уверен, имя Мериме вам ни о чем не скажет, так что оставим его…

– Напротив, – с обидой почти вскрикнула я. – Мы все читали его!

– Неужели? – удивился гид.

Конечно, я утаила, что этот автор входил в обязательную школьную программу, и именно по этой причине новелла «Маттео Фальконе» оказывалась прочитанной подавляющим большинством наших подростков. Хотя мне, как человеку, имеющему особенное отношение к литературе, и вправду было известно немало о Проспере, свободно владевшим русским языком и первым переведшим на французский Пушкина, Гоголя и Тургенева. С последним он, кстати, был дружен и долгие годы вел переписку. Мир был тесен, и это я ощущала сегодня как никогда.

Голова все еще невозможно шумела после бессонной ночи, и я понимала, что теряю линию повествования. Еще меньше я понимала, почему Дип, который почти разгадал имя того, кому предназначалось письмо – некому «АА», вздумал устроить мне урок турецкой истории именно здесь…

– Имеется свидетельство того, что мать султана невзлюбила Евгению…

В недоумении я переспросила:

– Простите, кого? – Засыпая на ходу, я, очевидно, путалась в датах и именах, которых так много было во время этой экскурсии. Дип с укоризной посмотрел на меня в упор, и я поняла, что Евгения была хорошо известным персонажем этого дня, которого я просто пропустила мимо ушей.

– Я же говорю, невзлюбила Евгению. Императрицу Франции. Или как ее еще называли, прекрасную Эжени, – специально для меня повторил гид, с трудом скрывая недовольство.

«Так вот как ее звали…» Я несколько раз обошла комнату, после чего обернулась к маленькому человечку в идеально сидящем костюме.

– А чем эта самая Евгения не угодила валиде?[234]

– Ну… Есть разные версии. Мать султана прилюдно дала ей пощечину, потому что гостья якобы шла под руку с ее сыном и, возможно, даже хохотала, – и он почти истерично изобразил некое подобие женского смеха, после чего продолжил с серьезным видом:

– Мы не знаем точно… Понимаете, гаремом управляла мать, и все женщины в нем должны были следовать определенному протоколу. Евгения же вела себя как у себя дома…

– И это неудивительно, – попыталась я защитить бедную женщину, – ведь даже стены в спальне были оклеены ее обоями. Возможно, я бы тоже запуталась…

Дип улыбнулся, а Каан-бей увлеченно продолжил рассказ, приглашая нас вглубь длинного коридора, вдоль которого стояли резные полированные комоды и изумительные кресла, на которых, возможно, когда-то отдыхала королева Франции.

– В спальню к Евгении вел отдельный ход. Назовем его тайным… – и наш многословный знакомый указал на небольшую дверь в углу темного холла, замаскированную бледной росписью под стену. – Через него Абдул-Азиз, вполне возможно, проникал к императрице, а дальше мы можем только фантазировать в меру своей благовоспитанности о том, что происходило далее, – и он снова щегольски закрутил кончик напомаженных усиков.

Абдул-Азиз… Строки «Мой милый АА…», которые я усердно переводила этой ночью, ясно всплыли в памяти… А что, если «АА» – это и есть Абдул-Азиз, а «Е» – Евгения? Земля словно покачнулась и начала уходить из-под ног. Еще каких-то несколько часов назад я держала в руках письмо императрицы Франции Евгении, которое она тайно писала своему любовнику султану Абдул-Азизу?! Дип, не скрывая веселого настроя, смотрел на меня и улыбался что было силы.

– Так ты все знал?!

– Конечно! Как только прочитал письмо, все понял. Оставалось только уточнить детали. Но ты, конечно, тугодум… Хотя сделаем скидку на нехватку сна.

Мысли работали, как заведенные: письмо стояло перед глазами, строчки проплавали одна за другой, внося ясность в историю, поверить в которую по-прежнему было невозможно. Далее я вспомнила странную фразу о том, что окна ее комнаты будут переделаны, чтобы ей легче было вспоминать о чем-то – текст был смазан огромным подтеком.

– А что же с окнами в этой комнате? Нет никакой истории, связанной именно с ними?

Наш гид удивленно посмотрел на меня, затем на чудесной работы деревянную раму-слайдер арочной формы, задумался, после чего произнес:

– Удивлен вашей осведомленностью или, скорее, проницательностью. Действительно, по возвращении в Париж в спальне Евгении во дворце Тюильри окна заменили на точные копии тех, которые вы можете лицезреть здесь, в Бейлербейи. Но позвольте узнать, откуда вам это известно?

Я улыбнулась и самодовольно закатила глаза, и мы продолжили осмотр скульптур в парке. Каан-бей монотонно вещал, но только теперь я ловила каждое слово, находя все больше связи между письмом и подлинной историей двух влюбленных. Или просто друзей? Или же все было выдумкой?..

– Жизнь султана сложилась трагически. Случился переворот, который, впрочем, совсем не интересен, и по вполне очевидным причинам в 1876 году Абдул-Азиз отрекся от престола, а еще через несколько дней его тело обнаружили бездыханным. Суицид? Ох, нет… Султаны слишком любили себя и ценили собственную кровь, чтобы пойти на такое.

– То есть султана не стало спустя несколько лет после последней встречи с Евгенией? – грустно спросила я.

– Верно, спустя два года. Уверен, он хотел бы покинуть Стамбул, однако не удалось. Бежать было непросто. Несчастный наивный Абдул-Азиз…

– А что же Евгения?

– О, ее жизнь тоже сложилась весьма невесело, хоть и прожила она долго. На ее веку произошло крушение трех великих империй, а также ее собственной любви.

На выходе из дворца мы все же отыскали чудесное кафе: гезлеме с картофелем и тянущимся сыром, который здесь называют «кашар»[235], было восхитительным. Тончайшее тесто, в которое искусно пряталась начинка, зажаривалось до сухого хруста и подавалось в виде миниатюрных квадратов к крепкому сладкому чаю.

Вид на спокойный Босфор, в водах которого все еще играло вялое зимнее солнце, был воодушевляющим. Я радовалась, что нам предстояло возвращаться домой по мосту, до которого, казалось, можно было достать рукой. Гигантской аркой он нависал над изящным необарочным дворцом, и вместе этот тандем создавал все то же странное чувство, будто времени и вовсе не существует.

– У меня есть еще один вопрос, – прервала я молчание, и наш новый знакомый вернул на стол стакан с чаем, который только что поднес к губам. – Предположим, если бы Евгения писала письмо, разве могла бы она его спрятать в чемодане фирмы «Луи Виттон»? И как этот чемодан теоретически мог остаться в Стамбуле? – Я поежилась от неловкости, понимая, что только что выдала полную нелепицу.

Однако Каан-бей, напротив, приосанился и принялся на полном серьезе отвечать на мой дилетантский вопрос:

– Известно, что после скандала с пощечиной Евгения в срочном порядке собирала вещи, и впопыхах несколько сундуков и кофров забыли погрузить на корабль. Также мы знаем, что императрица заказывала багаж исключительно в мастерской Vuitton, как, впрочем, и весь европейский бомонд, начиная с середины девятнадцатого века. А потом и двадцатого, и так до наших дней. Это означает, что если бы она действительно писала некое письмо и решила его спрятать, то сделала бы это непременно в чемодане данного бренда.

Мы с Дипом от удивления раскрыли рты. Особенно Дип, так как подобное заявление полностью дискредитировало его теорию о подделке.

– То есть вы уверены, что здесь она тоже была с таким багажом?

– Однозначно да!

Эта новость меня не просто удивила, она перевернула мой мир с ног на голову.

– Но я не думала, что в те давние времена уже носили модные сумки…

– Времена, кстати, не такие давние… – сделав глоток, вдумчиво произнес Каан-бей. – И это были не сумки, а исключительно сундуки и чемоданы для перевозки вещей. Бренд, о котором вы говорите, не случайно так популярен. Кто только не прибегал к услугам старика Луи! Русские цари также путешествовали с точно такими же чемоданами, – добавил с определенной важностью наш собеседник и положил на стол портмоне в знакомую каждому черно-серую клетку с монограммами LV.

Я не верила своим ушам и нуждалась в еще больших подтверждениях.

– Выходит, если бы гипотетически я набрела на антикварном базаре на чемодан «Луи Виттон», он с большой долей вероятности мог оказаться подлинным?

От этого вопроса Дипу стало совсем не по себе: судя по его стыдливо опущенным глазам, он осознавал, что стал жертвой беспринципного старьевщика, поверив тому на слово.

– Думаю, вы вряд ли найдете такой чемодан, однако, если по великой случайности вам повезет, да, он вполне может быть оригиналом.

Чай, подаваемый услужливой официанткой, мгновенно остывал от ледяного дыхания сварливого пролива. Он недовольно бурлил, набрасываясь пенными волнами на мраморный узкий причал, окаймлявший западную сторону дворца. В небольшом пруду плавали две утки, которые по какой-то причине забыли улететь в более теплую Африку и оттого теперь премило жались друг к другу, подергивая озябшими хвостиками.

– Смешные, – неожиданно произнес Каан-бей и достал телефон, чтобы запечатлеть очаровательную пернатую парочку. – Покажу жене, она любит милые фотографии. Назовем утку Эжени, а селезня – Абдул-Азизом, – и он звонко рассмеялся.

Неожиданно завыл тоскливо ветер и сильным порывом едва не сорвал замшевую кепку с его головы.

– Похоже, духи императрицы и султана недовольны вами… – пошутила я.

– Еще бы! – жмурясь от атакующего ветра, произнес наш гид. – Мы так долго перемывали им кости, что теперь, боюсь, в покое они нас не оставят. Рекомендую покаяться в местной мечети. Или костеле? – уточнил он, демонстрируя религиозную корректность.

Затем Каан-бей обратился к Дипу:

– Что ж… Я часть своего обещания выполнил, теперь ваш черед показать мне письмо, о котором вы упомянули утром. По правде говоря, не терпится взглянуть на него…

Дип, испытывая мучения приличного человека, вынужденного юлить и выкручиваться, принялся сочинять на месте:

– Простите, но письмо не с нами. Как только оно будет в наших руках, я тут же с вами свяжусь.

Уверена, случись такой конфуз в другом городе, у нас могли бы быть неприятности. Однако в Стамбуле, самом необязательном и непунктуальном месте в мире, можно было легко забыть обещанный документ, не прийти на встречу или же переносить ее десять раз кряду – все воспринималось с редким доверием и искренней надеждой, что человек говорит правду.

Когда мы подходили к машине, я гневно взглянула на Дипа.

– Мы не сможем отдать ему наше письмо. Это личное. И так стыдно, что мы прочли его. Не хотела бы, чтобы лет через двести кто-то отыскал мой телефон и прочитал нашу с тобой переписку.

– О да! – рассмеялся Дип. – Если бы кто-то ее и нашел, у них случился бы приступ смеха. Только представь: какие-то двое в двадцать первом веке обсуждают лишь мидии и ставриды, а еще сорта баклажанов в базарный день. Вот это романтика!

Иронизировать над нашими наивными гастрономическими эсэмэсками было как минимум неэтично, тем более мне казалось, что в разговорах о морепродуктах, которые я с таким усердием готовлю к ужину, было море романтики…

Остаток дня я провозилась с письмом: крутила его, перечитывала и в конце концов могла декламировать наизусть. К вечеру, пропитавшись духом дворца Бейлербейи настолько, что ни о чем другом думать было невозможно, я отправила Дипа к мяснику. Он долго сопротивлялся, но сдался, как только узнал, что ужинать предстоит по-султански: казалось вполне справедливым завершить этот невероятный день блюдом «хюнкяр бейенди», о котором было столько разговоров.

Рецепт мне любезно переслал далекий от кулинарии Каан-бей. Договориться с ним было несложно: взамен на электронную копию письма он поделился оригинальной рецептурной из дворцовой поваренной книги. Там же была и приписка, что «повелителю понравилось»: ремарка приклеилась к блюду, и с тех пор незамысловатое горячее называли исключительно так – «хюнкяр бейенди».

Эмель несколько раз еще пыталась просочиться в наш дом в надежде устроить разлад и вывести Дипа на чистую воду, однако тот был на страже и держал дверь запертой на все замки. Полночи мы хохотали, чем не давали покоя соседям за стенкой. Я старалась смеяться громче и веселее: мне было известно, что все, что происходит в спальнях нашего дружного дома, передавалось из уст в уста мгновенно по телефонной или же домофонной линии.

Когда я проснулась, в коридоре меня ждал сюрприз: новый чемодан того самого бренда из яловой кожи чудесного шоколадного оттенка. Определенно он радовал меня больше, чем его потертый и скособоченный прапрапрадедушка.

– Ты все-таки решил сбежать? – пошутила я, с удивлением рассматривая неожиданный подарок. – Уверена, Эмель будет здесь незамедлительно.

– Я пытался связаться с тем антикваром, но он не берет трубку. Видимо, ты была права…

Не знаю почему, но теперь это было совершенно не важно: был ли чемодан настоящим; и писала ли письмо красавица Евгения; и любил ли ее Абдул-Азиз? Их эпоха ушла – чемоданов, императриц и султанов, и теперь время принадлежало только нам.

Впопыхах перекусив уличными симитами, которые в феврале от сильной влажности воздуха мгновенно теряют хрусткость и превращаются в пресные булки с дыркой посередине, мы направились через исторический парк Мачка к дворцовой улице, а по ней довольно быстро дошли до Ортакея. Этот миниатюрный район имел уютный выход к морю у красавицы-мечети Меджидие, полюбоваться убранством которой приходят многие.

Мраморный символ османского барокко, прекрасный и незабвенный… К причалу у самой мечети то и дело подплывали туристические яхты, и из теплых кают с запотевшими стеклами вываливались ничего не понимающие туристы. С интересом озираясь вокруг, они кивали прохожим и постоянно фотографировали. Катера так же отчаливали и исчезали в легкой дымке, кружившей над водами пролива.

Мы с Дипом долго вслушивались в неутихающий гул. Он разбивался на высокие голоса торговцев кумпиром, которые занимали с десяток лавок и на все лады призывали прохожих полакомиться запеченным картофелем; гул разлетался на гудки скорых вапуров, поднимавших высокие волны, которые долго раскачивались, словно колыхали невидимое дитя на своих гребнях; стамбульский рокот дробился на тысячи осколков надежд и упований, которые жили в глазах каждого, кто хоть раз вглядывался в Босфор. И мы не были исключением. Скамья у воды нежно обнимала наши съежившиеся от холода фигуры. Я достала желтый листок из кармана, какое-то время помяла, как будто пожимала руку старому знакомому перед расставанием.

Босфор оживился, как только пожелтевшее от времени письмо коснулось его вод: листок закрутился, затанцевал и вдруг понесся вперед, увлекаемый неведомым течением.

Стамбульцы говорят, что тайны должны уходить вместе с теми, кому они принадлежат. И все же порой секреты на долгие столетия переживают своих создателей, бередя их души в других мирах…

Для порции на четверых мне понадобятся:

• 500 г нежной ягнятины (или лучшей баранины, какую только можно отыскать)

• 2 мясистых помидора

• 1–2 столовые ложки густой томатной пасты

• 3 большие луковицы

• 3 длинных зеленых перца

• Несколько зубчиков чеснока (ориентироваться по вкусу)

• Соль, щепотка сахара, черный перец, кориандр

• 5 крупных баклажанов

• 2 столовые ложки сливочного масла

• 2 столовые ложки муки

• 1 стакан молока

• Соль, перец

Когда готовишь блюдо, которым когда-то наслаждался султан, хочется представить себя восточной принцессой с легкой поволокой на глазах и загадочной улыбкой. Однако султану готовили лишь мужчины, крупные и пышнотелые (стройность фигуры сохранить на дворцовой кухне было непросто), и потому мои фантазии потерпели крах, стоило мне прикоснуться к баклажанам.

Проделав в них несколько проколов обыкновенной вилкой, я вложила противень с ними в разогретую до невозможного духовку – наивная попытка имитировать огонь на открытом воздухе. И, хотя аромата дымка получить не удалось, все же через тридцать минут нежная мякоть восточного овоща была готова. Как ее достать из обуглившейся фиолетово-черной кожуры? Проще занятия нет: разрезаю баклажан вдоль и обыкновенной столовой ложкой выскабливаю начинку. Я ее пюрировала блендером до кремообразной консистенции и ненадолго оставила в стороне.

Работа с мясом, а уж тем более с бараниной, требует мужских рук – так говорит мясник Альтан и всегда уточняет, кто будет готовить, когда продает жирную корейку килограмма на три. Я говорю, что муж, хотя знаю: Дип способен заварить отменный чай, но, к сожалению, на этом его кулинарные таланты заканчиваются.

Накалив чугунный котелок, я закладываю в него нарезанную небольшими кусками (сантиметра полтора на два) ягнятину и оставляю слегка подрумяниться – без соли и специй: их черед еще не пришел. Как только нежное мясо, доставленное этим утром из пригорной Бурсы[236], покрылось золотистой корочкой, перекладываю его в керамическую кясе, какие покупаю в старинной мастерской города Изника. Сделанная руками его ремесленников посуда продолжает готовить блюдо даже тогда, когда оно уже не на огне – и это правда!

В чугун, где только что золотилось мясо, засыпаю мелко нарезанный лук и чеснок. Всего каких-то десять минут на пассировку, и можно уже закладывать томатную пасту и пюрированные помидоры без кожуры. Разрежу-ка их пополам и натру на терке – идеальный результат всего за пару минут. Соль, сахар, специи – и непременная дегустация: вкус должен быть мягким, не сильно кислить и поражать насыщенностью. Самое время вернуть мясо в котелок с луково-томатным варевом и оставить тушиться на небольшом огне. Есть более верный способ добиться невероятной мягкости мяса – накрыть котелок крышкой и отправить в духовой шкаф примерно минут на сорок при температуре двести градусов Цельсия.

Самое время приступить к созданию нежнейшего из гарниров, какие мне когда-либо приходилось пробовать. Это слияние двух великих кухонь, в результате чего был рожден маленький шедевр, который непременно нужно попробовать каждому. Что будет, если соединить истинно французский соус бешамель с турецким запеченным баклажаном? Будет сказка…

В толстодонном сотейнике растапливаю сливочное масло, в которое тут же добавляю пшеничную муку. Помешивая, довожу до золотистого цвета и сразу добавляю пюре из запеченных баклажанов, которые приготовила заранее. Медленно ввожу молоко и тщательно перемешиваю – спустя десять минут в сотейнике уже нежится жемчужная масса, которой не достает одного: щепотки соли и перца.

В глубокие тарелки выкладываю в качестве «подушки» для блюда баклажановый бешамель и ровно посередине украшаю мясным рагу, от аромата которого кружится голова и сразу хочется добавки.

Прежде чем приступить к ужину, мы вспоминаем чудесную историю, которая еще раз подтвердила, что любить нужно, не откладывая чувства в дальний ящик непродолжительной жизни, – ведь нет большего счастья, чем сидеть с любимыми за одним столом и ужинать при мягком свете догорающих свечей.

5 марта, г. Стамбул

Новый день начинался как всегда предсказуемо: без лишних надежд, но с глубокими упованиями, что сегодня будет лучше, чем вчера. Весенний Стамбул страшно тяготил унылыми прохожими, которые, изголодавшись по витамину D, с трудом передвигались по узким тротуарам таких же узких улиц. Разбитые дороги после недолгих заморозков уходящей зимы светили пугающими черными выбоинами. Опасаясь угодить в одну из таких ям, я передвигалась исключительно в кроссовках и помыслить не могла, что мои ноги могут стерпеть что-либо, кроме комфортной обуви на плоском ходу.

Чего нельзя было сказать о соседке Эмель, которая к весне оперялась и, принаряженная, готовилась к новым романтическим приключениям. Ее гардероб был отдельной темой, которая регулярно поднималась электриком Канатом, веселым парнишкой, что разносил сплетни со скоростью света, который, в свою очередь, регулярно гас в нашем доме из-за неисправной проводки. И тогда старушка Айше, что жила в квартире напротив, носилась в ужасе по этажам и грозилась свернуть шею нерадивому Канату, который в это время перемывал косточки новоселам.

Эмель отсутствие света не пугало. С тех пор как ее мама взяла на поруки четырех малолетних внуков, потребность в готовке отпала, а ванну моя романтическая подруга принимала исключительно при свечах. Когда интервальное голодание грозило ей острым приступом гастрита, она заявлялась к нам, где всегда могла перехватить пару хвостиков бамии[237], а если повезет, то и с десяток виноградной сармы, которую, нужно признать, я готовила отменно.

По тому, что Эмель приближается к двери, можно было судить по звонкому стуку каблуков, которые идеально подходили ее миниатюрной ножке: она легко преодолевала в них километры по старой брусчатке, на которой я умудрялась подворачивать ноги даже в кедах. В тех же шпильках ей ничего не стоило полночи протанцевать в хипстерских клубах Акаретлера.

Это небольшой район, застроенный очаровательными таунхаусами в английском стиле еще в восемнадцатом веке. Стройку инициировал султан, и, как водится в этом городе, без именитой семьи архитекторов Бальянов не обошлось. «Сыраэвлер»[238]вскоре заселили работники и служители дворца Долмабахче, до которого было рукой подать. В одной из блочных квартир жил последний придворный художник Османской империи Фаусто Зонаро, известный своими ориенталистскими полотнами. Там же, правда чуть позже, снимал квартиру отец турецкой нации Ататюрк со своей матушкой Зюбейде-ханым – так что район обладает вполне историческим флером и заслуживает внимания не только туристов, но и таких старожил города, как неутомимая Эмель.

Это утро было более чем обычным: заслышав за стенкой торопливое цоканье, я поспешила открыть дверь, пока соседка не стала трезвонить, доставая Дипа, который в тот день работал из дома. Эмель бесцеремонно чмокнула меня дважды в щеку, сбросила тапки с пушком на тончайшей шпильке у порога и молниеносно юркнула в кухню, где тут же принялась хлопотать у плиты.

– Не понимаю, почему у вас никогда нет нормального завтрака? – возмущенно погрозила она мне пальчиком и положила две ложки кофе в джезве, которую с грохотом водрузила на плиту – индукционная конфорка тут же недовольно зашипела: это была ее обычная реакция на чужие руки в моей кухне.

Под нормальным завтраком Эмель понимала хрустящие симиты, менемен на десять яиц, тягучую мыхламу[239], несколько видов оливок, джемов и, конечно, аджуку, в которой она не чаяла души и поедала банками независимо от графика интервального голодания. Аджуку любила и я. Несмотря на сходство в названии с привычным нам томатно-перечным соусом, турецкий вариант этой приправы «звучит» по вкусу иначе, да и готовится из совершенно других ингредиентов. Однако, зная пристрастия соседки, я не спешила доставать скромные остатки чудо-закуски, которые мне хотелось припасти для Дипа. И пусть меня обвиняют в прижимистости, я делала это без зазрения совести и даже с чувством преданности, так как знала, что Эмель сидит на диете.

– А ты, значит, все никак не начнешь голодание? – вцепилась подруга то ли в чашку с кофе, то ли в меня: ее хватка была железной и молниеносной, как у анаконды, так что, как говорила старушка Айше, Эмель могла бы заинтересовать зоологов-герпетологов.

Вопрос был некстати, так как я уже неделю сокрушалась по поводу собственной нерасторопности в вопросах ухода и красоты. Каждый день я находила тысячи отговорок, чтобы перенести поход в спортзал: часами читала исследования, подтверждавшие, что люди после физических нагрузок грустнеют, требуют повышенных доз глюкозы, склонны к определенным заболеваниям и еще массу страшилок, после которых с чувством заботы о своем теле оставалась дома. Кабинет косметолога представлялся мне клоакой, кишащей бактериями, и оттого я вполне довольствовалась простым умыванием и нанесением крема массажными движениями дважды в день.

Море сомнений одолевали меня, стоило лишь задуматься о простейшей услуге из мира красоты и вечной молодости. Дошло до того, что этой ночью я видела сон, явственный и красочный, так что даже сейчас пребывала в его туманных оковах, крепко державших в гипнотическом царстве Морфея.

Зная о способности Эмель гадать на кофейной гуще и расшифровывать сны, недолго думая, я решила прибегнуть к ее помощи.

– Ты не поможешь мне понять сновидение? Я сегодня видела… – начала я, но тут же была прервана коварнейшей из женщин, которая никогда не упускала возможности набрать очков, чтобы позже манипулировать, шантажировать или просто ехидно подшучивать.

– Yardımıma ihtiyacın var mı, canım?[240]– запела она самым елейным из всех голосов, которые только имела в арсенале.

Сделав вид, что пропустила ее бессмысленную фразу мимо ушей, я продолжила:

– Так вот, мне приснилось, будто бы я в каком-то старом замке или дворце. Повсюду горят свечи, банки с зельями… Кругом мрак и туман, но среди всего этого сидит на троне невероятно красивая женщина, вся в золотом одеянии, гордая и невозмутимая. И смотрит мне прямо в глаза… А кругом бурлят настои трав в склянках… Иконы, кресты… И руки этой женщины подняты ладонями вверх и ко мне обращены…

На этих словах Эмель недовольно хмыкнула и потянулась за джезве, чтобы вылить остатки кофейной гущи – никогда не понимала, как он пьет эту горькую взвесь.

– Женщина твоя молодая была или старая? – спросила она и опрокинула крохотную чашку в рот одним залпом – зрелище не для слабонервных.

– Женщина была красивая, но не молодая… – начала припоминать я.

– Так я и думала, – резко заявила подруга и направилась к выходу. – Понимаешь, я работаю с другими снами, а это возрастной, что, впрочем, неудивительно, – и она окинула меня пренебрежительным взглядом, как будто не знала, что я моложе ее на три года. – Иди за мной, – Эмель распахнула входную дверь и двинулась прямиком к квартире напротив, где жила милейшая женщина Айше, не раз поддерживавшая меня в трудную минуту и всем сердцем ненавидящая Эмель.

Дверь отворилась нескоро, из-за чего Эмель пришлось колотить в нее так долго и усердно, что даже в соседних квартирах началось движение и шарканье тапок. Айше отворила и, бросив грозный взгляд на подругу, вежливо произнесла:

– Так и знала, что это ты. Кому еще в голову придет так ломиться в дом спозаранку? Эмель, тебе все-таки нужно проверить твою милую головку…

Стало неловко, и я попыталась вступиться за подругу:

– Она не специально, это мне нужно было…

– А ты, как всегда, защищаешь эту бессовестную, как будто я не знаю, что это она тебя сюда притащила в такую рань. Ну что у вас? – улыбнулась старушка и пригласила войти внутрь.

Моя соседка Айше временами поговаривает: «В нашем городе любовь оседает солеными поцелуями на самом кончике носа и щекочет его до тех пор, пока не чихнешь: тогда она разлетается, и ее уже не остановить…» В контексте все еще не утихающей пандемии возможность чихнуть в общественном месте приводила к дрожи в коленках. И я уже не говорю про маски: сомневаюсь, что натянутые по самые зрачки кусочки ткани могли способствовать оседанию частичек любви на кончиках носов санирующихся прохожих. Возможно, поэтому я всячески игнорирую маски и, гуляя по берегу неугомонного Богаза, каждый раз пребываю в нетерпеливом предвкушении особенных чувств, обещанных болтливой Айше.

За чашечкой кофе, который она варит так искусно, что и слов нет, соседка порой начинает рассуждать о чувствах так, будто у нее еще вся жизнь впереди. Я вглядываюсь в горящие глаза, обрамленные тонкой вязью сухих морщин, и вот уже картинки из жизни моей милой подруги оживают – настолько искусно она умеет описывать, настолько ярко хранит ее старая память детали давно минувших лет.

– Сегодня вы любите совсем не так, как это делали мы… – вздыхает она, и я нутром чую, что разговор выдастся увлекательным. На большой террасе, на которую из кухни ведет широкая стеклянная дверь, гуляет легкий ветер: он нежно треплет лысые макушки обстриженной перед зимними холодам лаванды, и терпкий эфирный запах, прячущийся среди тонких серебристых листьев, скромно заигрывает с нами. Айше приятно щурится, и сотни крохотных морщинок собираются вокруг ее уложенных в бантик губ. Она делает еще один глоток и кладет миниатюрную головку на сухенькую ладонь. Так, опершись, старушка долго смотрит вдаль, будто просит у кого-то невидимого разрешения поделиться сокровенным. Я боюсь пошевелиться и, прикрыв глаза, впитываю всю прелесть волшебного момента и даю себе слово запомнить его на всю свою жизнь. Есть минуты, а может, и даже часы, которые нужно непременно вписывать в книгу памяти и помечать эти странички закладкой или загибать уголок, чтобы потом было проще и быстрее отыскать.

Премилые разговоры о чувствах, многочисленных возлюбленных, которых встречала Айше на своем пути, мы вели так часто, что ни я, ни она уже не могли представить своей жизни без этих откровений. Она могла подолгу говорить, как важно любить и что без этого чувства жизнь не имеет смысла…

– А как быть, когда человека нет рядом? – наивно спрашивала я. – Ведь мы не вечны…

– О! Тогда можно любить воспоминания! Ведь в них тоже столько силы и нежности… – и она тут же принималась в деталях описывать парикмахера Георгиоса, с которым познакомилась в 16 лет в парикмахерской, где тот работал помощником ее дядюшки. Тогда они жили еще по ту сторону Халича, в очаровательном районе Фенер[241], ставшем домом для многих национальных меньшинств, которых в Константинополе было не счесть.

Затем, когда Айше стукнуло тридцать, в ее жизни появился белокурый Константинос, который держал пекарню прямо у Великой школы наций, что по сей день возвышается великолепной багряной шапкой на вершине крутого холма.

Основанный всего через год после падения Константинополя, «красный замок» объединил тысячи детей из благородных семей. В нем обучались богатые наследники европейских престолов, османские визири, князья – все те, кому предстояло сыграть важную роль в истории этих славных мест. Именно там, зажатая покосившимися разноцветными домиками, и стояла пекарня очаровательного Константиноса, который продавал самые вкусные кариоки[242]в шоколаде и подкармливал рано овдовевшую Айше сочными кусочками портокалопиты[243], когда та заглядывала к нему за порцией свежих булочек с фетой.

– Наша чувства были такими же сладкими, как апельсиновый сироп, которым он пропитывал свои десерты. А какой он варил кофе!..

Так наши разговоры мирно перетекали из недели в неделю, помогая мне осознать все прелести истинных чувств, жгучесть неподвластных времени страстей и безотказность памяти очаровательной старушки, чья голова была все так же свежа, как и полвека назад.

Однако тем утром, когда напористая Эмель, пренебрегая правилами приличия, приволокла меня к Айше, мы не стали по обыкновению обсуждать ее бывших пассий, а приступили сразу к делу – разгадке странного сна, которой вот уже час не давал мне покоя.

Айше выслушала меня внимательно, после чего принялась задавать вопросы, которыми, по правде сказать, ставила в тупик. Каким бы реалистичным ни был сон, я не могла припомнить: были ли серьги у загадочной дамы, сидела ли птица на ее голове, был ли перстень с рубином на указательном пальце и сколько звезд сияло на ее платье.

– Жаль, что ты ничего этого не помнишь. Такие детали важны… Я всегда запоминаю мелочи, потому что весь смысл именно в них.

– Но разве это может что-то означать? – с недоверием поинтересовалась я и тут же пожалела. Айше насупила белоснежный лоб, прижала ладонью к груди крестик, всегда висевший на шее, и спокойно произнесла:

– Такие послания никто впустую слать не будет. Значит, кто-то с тобой связывается и хочет, чтобы ты что-то сделала… Или что-то узнала…

Я лишь пожала плечами. А Айше, покопавшись в небольшом сундучке, который она прятала за развесистой монстерой, передала мне помятую карточку с изображением красной церкви и адреса, приписанного чьей-то рукой.

– Возьми это. Потом вернешь. Сходи туда, возможно, там что-то узнаешь. Это место особенное, чудодейственное. А чутье мне подсказывает, что сон твой со смыслом. Большим смыслом! – и она снова задвинула подальше секретный сундучок.

Район Фенер, в который я заглядывала нечасто, всегда казался мне порталом в другой мир. Стоило перейти через улицу у болгарской церкви Святого Стефана, как тут же попадал в совершенно другой мир – с другими запахами, красками, вкусами… Здесь не было запруженных дорог – возможно, потому, что все улицы были невероятно узкими. Не было крикливых толп – они будто по волшебству растворялись среди обшарпанных стен, изуродованных безвкусными граффити, сливались с бесконечными рядами антикварных лавок и исчезали в бездонных кофейнях, которых здесь было столько, что хватило бы на любой город сполна.

Я медленно взбиралась на вымощенный булыжниками холм, на вершине которого стояла та самая греческая школа – точь-в-точь замок Хогвартс, в котором должны учиться маленькие волшебники.

Как-то раз я оказалась там на Рождество. Была ярмарка, и, когда все стали расходиться, я спряталась в классе и вышла, лишь когда сторож запер на засов входную дверь и включил телевизор, по которому показывали матч «Фенербахче» – «Гаталатасарай»[244]. Я так волновалась, что вслушивалась в каждое слово крикливого комментатора. Мне повезло, игра была напряженной, и я могла спокойно побродить по длинным пустынным коридорам этого замка. Греческая школа наций открывает свои двери для посетителей лишь раз в году, и то только с доступом в несколько залов и фойе. Но что скрывалось на верхних этажах, что таила старинная библиотека, секретная комната астрономии с гигантским телескопом, всегда глядящим на созвездие Рыб – символ неразделенной любви и верности? Скрип многовекового паркета выдал меня спустя пять минут отважного приключения – обходительный сторож учтиво вывел на улицу, решив, что я одна из тех пустоголовых «ябанджи», которыми полнится их город денно и нощно.

В этот раз у меня не было ни малейшего желания снова заглядывать в манящий сказочный замок, который снаружи был не менее хорош, чем изнутри. Я даже не стала, как обычно, фантазировать на тему: «Чем сегодня обедают греческие лицеисты?», хотя из распахнутых окон ученической столовой доносились чудесные ароматы фаршированных перцев.

Должна сказать, это вовсе не те фаршированные овощи, плавающие в бульоне, как гигантские красные головы. Нет, стамбульский стручок тонкий, слегка островатый, запеченный до золотистой корочки внутри жаркой печи без капли какой-либо жидкости. Внутри же хрустящего сладковатого плода таятся сто граммов золотистого булгура, зажаренного в пряной сальче[245]с добавлением крупных кешью – каждый размером с морскую жемчужину на Венецианском шлеме Сулеймана Великолепного.

Занятая этими мыслями, я незаметно для себя подошла к ослепительно-терракотовому забору, над которым возвышалась на четырех колоннах воздушная колоколенка – с крышей, поросшей невесть откуда занесенными кустарниками. Глянув на карточку, доверенную мне верной Айше, я поняла, что место найдено, хотя входа нигде не было видно. Дважды обойдя высокий забор, возраст которого выдавала выцветшая полосатая византийская кладка, я наконец приметила небольшую дверь и постучала.

Из окна жилого дома, что напротив, выглянула любопытная старушка. Ее пристальный взгляд я ощущала каждым нервом, который нестерпимо щекотал в позвоночнике от ее пронзительного взгляда. Старушка тихо покряхтывала и делала вид, что ей до меня нет дела, но я знала, что являлась предметом ее пристального изучения, и потому стала стучать еще громче.

– Эй ты, дочка! – наконец та не выдержала. – Хочешь в церковь попасть?

Я кивнула.

– А зачем тебе туда? Службы-то нет, два раза в году только в колокола бьют что есть мочи! Безденежные они!

Я не представляла, как объяснить, зачем я здесь, и просто улыбнулась для вежливости. Но старушка не отступала.

– Ты что, глухая? Спрашиваю ведь, зачем тебе туда?

В этот раз я даже не обернулась и заколотила еще пуще прежнего. К счастью, женщина в окне исчезла, а я решила, что зря забралась в эту даль – раз церковь работает лишь дважды в год, наверняка в ней никого нет.

И только я собралась уходить, как дотошная старушенция уже стояла в метре от меня, деловито подбоченясь. На ней были обшитые люрексом велюровые брюки и чудесный рыжий боб, который она, видимо, начесала впопыхах перед выходом.

– Ты что ж неразговорчивая такая? Думаешь, у меня дел больше нет, как сидеть в церкви дни напролет? Сюда ж почти никто не ходит… – и она принялась перебирать ключи на большом патинированном кольце. Среди новеньких отмычек марки KALE[246]висело и несколько увесистых ржавых ключей, которые, должно быть, предназначались для тех самых дверей, что для туристов всегда оставались закрытыми.

Замок скрипнул, и после нескольких скрежещущих звуков металлические воротца поддались и с тонкой песней несмазанных петель благодушно впустили нас в очаровательный дворик. Озаренный мягкими лучами прохладного солнца, игравшими сквозь облысевшие кроны окоченевших деревьев, двор казался уютнейшим из мест и будто просил постоять еще немного на покрытых мягким мхом вековых булыжниках, полюбоваться видом миниатюрной башенки на фоне барвинкового неба, прислушаться к песне птиц, кружащих едва ли не над самым загадочным местом этого города – одном из семи холмов великолепного Константинополя.

Тем временем рыжеволосая смотрительница храма принялась отмыкать главные двери. Зашли в притвор мы почти одновременно и обе благостно улыбнулись – таким приятно дразнящим был нежный запах свежей мирты. Зеленые веточки кто-то бережно разложил на скамье, и они благоухали приятнейшим из ароматов, сотворившим чудо с дерзившей еще минуту назад женщиной. Войдя в церковь, она переменилась, и даже голос ее звучал теперь мягче.

– Это женский цветок, – заговорила смотрительница и, прижав к носу ветку, глубоко вдохнула мягкий хвоистый аромат. – Мы, гречанки, верим, что мирта делится с нами энергией и красотой. Новорожденным девочкам кладем такую ветку в колыбель – почувствовав этот запах, дитя впервые осознает себя женщиной, пусть и маленькой, – и она улыбнулась.

А я только заметила, что никакая она вовсе не старуха, а вполне моложавая женщина: ее кожа светилась изнутри жемчужным перламутром, а золотистая рыжина теперь казалась пикантной изюминкой и невероятно шла тонким гибким бровям. Определенно ей было не больше шестидесяти… Задумавшись, я задержала взгляд на лице незнакомки, что, впрочем, ее не смутило.

– Мое имя – Мария, но здесь называют Мерьем-ханым. Вы, наверное, отыскали нашу церквушку в интернете и решили посмотреть историческую достопримечательность? – она задавала вопросы и складывала в стопку разложенные на одной из скамей книги. Среди них были исписанные размашистым почерком блокноты, чертежи с геометрическими фигурами, однако я ничего не успевала рассмотреть. Краем глаза мне удалось заметить, что книги были по искусству, живописи, иконописи, а на обложке одной красовался хорошо известный мне magnum opus – особый символ в алхимии, называемый также эликсиром философов. Он выглядел как круг, в который последовательно вписаны треугольник, затем квадрат и снова круг.

– Вы ищете философский камень? – спросила я самое глупое, что только могла.

– А вы можете мне в этом помочь? – улыбнулась Мария. – Пойдемте внутрь, здесь дует… И вам ведь интересно, что же необычного в нашей «кровавой» церкви?

Я на минуту замешкалась, чтобы натянуть на голову клетчатый шарф, который спасал меня от стамбульских сквозняков, доводивших до жутких мигреней. Смотрительница скептически отнеслась к моей традиционности и демонстративно взбила пальцами стрижку, которую ничем покрыть не собиралась. Недоумение легко читалось на моем лице, ведь я отчетливо помнила, как обычно шикали богобоязненные возрастные прихожанки на молодых христианок, заявившихся в церковь без платка и, чего доброго, в брюках.

– Гречанки не покрывают в церкви голову. И, как правило, приходят в брюках, – поспешила объяснить Мария, пока я не выстроила собственную гипотезу о вероотступничестве. – Мы очень долго были в Османской империи, где наших прабабок принуждали покрывать головы. Еще тогда женщины решили пойти наперекор: они являлись на службу под покровом ночи и демонстративно снимали платки – это был их способ защиты и даже борьбы. Поэтому для меня так важно войти в храм без платка, – и она гордо тряхнула небрежно уложенной прической.

Мне эта идея понравилась, и, хотя я не имела ни капли греческой крови, в тот день мне захотелось поддержать женскую инициативу, и палантин остался на плечах.

Небольшая церквушка вмиг озарилась десятками ламп, переливавшихся в хрустале огромных люстр. Это место было наполнено магической энергией, которая витала в воздухе, – и я вдыхала ее полной грудью; она призывно сверкала на серебряных ризах древнейших из икон, какие мне когда-либо приходилось видеть; магия кружила голову, когда я стояла под низкими арками и от благоговейного трепета не могла сдвинуться с места.

– Что это за место такое? – наконец спросила я. – Здесь очень необычная аура.

– Для обычной туристки вы слишком проницательны… И слишком хорошо говорите по-турецки. Давно здесь живете?

Я хотела ответить, но в это время подошла к алтарной перегородке, украшенной невероятными иконами.

– Почему иконы так перемешаны? Здесь все эпохи… – удивилась я, и этого нельзя было на заметить.

Прямо передо мной висело искусное подобие «фаюмских портретов»[247]на деревянной основе; скромные изображения креста времен иконоборчества; сохранившие античный натурализм библейские сюжеты, а также неподвижные и лишенные живой искры аскетические образа, от которых меня обычно бросает в дрожь – настолько отрешенными и чужими кажутся тонкие симметричные профили святых в обрамлении чеканных риз.

Рассматривая одну из таких работ, на которой было смешение многих известных сюжетов, я вдруг заметила то, что заставило меня перешагнуть дозволенную черту и приблизиться к алтарю слишком близко – а именно две ладони…

– Вот-вот, нечто подобное я видела сегодня во сне, – и я позвала Марию, которая копошилась под иконой Святой Варвары, буквально усыпанной дарами излечившихся прихожан.

– Вы видели во сне Успение Божией Матери? – удивилась та.

– Не совсем, во сне были ладони, обращенные ко мне.

– И чьи же это были ладони? – заинтересовалась Мария.

– Какой-то дамы. Она была в золотом одеянии, немолода, но красива. Вокруг много пробирок и склянок с шипящей жидкостью…

Моя собеседница мгновенно изменилась в лице.

– Кто вас прислал сюда? – строго спросила она, и я протянула ей карточку, переданную мне сегодня соседкой Айше. Мария внимательно изучила ее, затем задумалась, продолжая вертеть ее пальцами, и наконец произнесла:

– Кажется, она снова решила выйти на связь. Странно, что через вас. Видимо, вы поймали ее частоту… Думали в последнее время много о красоте или любви, может быть?.. Не понимаю, почему она выбрала вас?

– Это я не понимаю. О ком идет речь? – я была в замешательстве от несуразностей, которые лились потоком из моей новой знакомой.

– Как кто? Понятное дело, Зоя Порфирородная. Не пучьте глаза, сейчас все объясню, – и она потянула меня по скрипящей лестнице на пристроенный второй этаж, сплошь заваленный книгами, картами и тетрадями, исписанными все тем же неопрятным почерком, который я наблюдала у входа в храм. В углу у окна у совершенно невообразимой иконы, которой легко можно было дать тысячу лет, стояла переносная доска, исчерченная тригонометрическими фигурами в весьма странной позиции по отношении друг к другу. Мне и в голову не приходило, что некоторые из них можно было вписать друг в друга.

Это место больше напоминало кабинет сумасшедшего ученого, помешанного на тайнах средневековой алхимии, что шло вразрез с православными канонами и все же представляло невероятный интерес. Как только Мария оказалась в своем царстве знаний, ее лицо изменилось – и она тут же из церковного старосты (пусть и с очаровательным бобом на голове) превратилась в увлеченного математика или, может быть, химика? И мои догадки были близки к реальности.

– Придется знакомиться снова, – учтиво произнесла она, и на этот раз голос ее звучал более деловито и представительно. – Я университетский профессор, кафедра семиотики и теории искусства. Изучаю символы. Я здесь снимаю квартиру, пока исследую одну тему, и заодно присматриваю за ключами. Прихожан практически нет, так что у меня полная свобода, – и в доказательство этого она указала на хаос из книг, грудами лежавших на глубоких подоконниках утопленных в толстую кладку окошек, сквозь которые с трудом просачивался мягкий полуденный свет.

– Я обычно работаю из дома, но тут так получилось, что перенесла свои труды сюда, чтобы ночью не бегать по улице – райончик не из спокойных, – и она трогательно закатила глаза.

– То есть вы остаетесь здесь ночью одна? Вы смелая… – мне подумалось, что я бы ни за что не осталась в месте, которое насчитывало полуторатысячелетнюю историю и, более того, носило имя «кровавой церкви».

Во время захвата города особенно ожесточенные бои велись именно в этом районе: реки крови стекали по улицам, по которым сегодня я кружила в поисках входа, в воды кривого Халича, ставшего на время сражений алым. После тех трагических событий, унесших тысячи жизней, церковь, чьи стены также были отмечены жертвенным багрянцем, в народе стали называть «кровавой» и окрашивать их только в красный цвет.

Храм Марии Монгольской, или Богоматери Панагиотиссы, был единственной церковью Стамбула, которая ни разу не служила мечетью. Столь редким даром церковь была обязана Мехмету Завоевателю, покорившему неприступный Константинополь. В благодарность некому греческому архитектору, воздвигнувшему мечеть Фатих[248], султан собственным ферма-ном[249]даровал церковь семье зодчего с полным правом распоряжаться ею и всегда оставаться христианским храмом.

– Дама из вашего сна не так проста, – принялась объяснять мне Мария. – Она является в таком виде ко многим, когда желает, чтобы мы, женщины, вспомнили о чем-то важном и раскрыли один из ее секретов красоты или любви. А их у нее было много…

Раскрытые поднятые ладони или «оранта» – древний жест, имеющий разные смыслы. В христианской традиции он означает священную молитву, что мы и видим на иконах. Но, если копнуть глубже, все становится интересней: оказывается, жест «оранта» в более древние времена символизировал величайшую женскую силу, цикличность жизни и смерти, вечную любовь. Вот, взгляните, – и она указала на рисунок обнаженной женщины с поднятыми и обращенными к нам ладонями в одной из книг. Под картинкой была подпись «Богиня плодородия и плотской любви Иштар».

– Позже ею стала римская Венера. Плотская любовь…

– Это ужасно интересно, – переводя взгляд с одной иллюстрации на другую, объявила я, снова чувствуя себя студенткой на лекции по мировой художественной культуре. – Но при чем здесь мой сон и Зоя Порфирородная? Я читала историю Византийской империи и не вижу никакой связи.

– Чудесно, что вы хоть что-то читали. Тогда будет проще, – и ловким движением тонких пальцев она раскрыла большой талмуд по истории византийского искусства некоего Шарля Диля. – История нашей Зои была одной из самых необычных за всю историю империи. Ее путь, открытия, знания – ценнейшие тайны, которые однажды должны быть раскрыты. Ей были известны рецепты самых чудодейственных снадобий, которые продлевали молодость, вселяли любовь…

– Она разве была ученой? – Я пыталась восстановить в памяти хотя бы примерную биографию дочери Константина Восьмого, которая в итоге стала самодержавной императрицей. Вполне стандартный путь успешной женщины, родившейся в императорских покоях в одиннадцатом веке.

– Не просто ученой, милая, она знала то, за что вы, а вместе с вами и я готовы продать душу дьяволу.

Это захватывало, и я тут же принялась придумывать, чего так сильно желала: сбросить пять килограммов, набранных за годы жизни в столице еды; избавиться от стамбульских пробок, которые отнимали добрую часть времени; присмирить местных котов, линявших на мое кашемировое платье в каждой кофейне и каждом доме; переселить соседку Эмель подальше в район Кадыкей по ту сторону пролива… Однако ни одно это желание не тянуло на столь высокую цену – определенно, собственную душу я не готова была продавать ни дьяволу, ни скупщику ценностей на антикварной улице.

Мария увлеченно перебирала тетради, перекладывала книги с места на место, после чего встала передо мной и, набрав побольше воздуха в легкие, со всей торжественностью произнесла:

– Поздравляю! Ты одна из нас!

Ее лицо сияло так, как будто она объявляла о вручении мне Пулитцеровской премии. Я же в недоумении уже обдумывала план побега, будучи абсолютно уверенной, что передо мной сумасшедшая. Я все меньше понимала ее чудные намеки, не видела смысла в химических формулах, непонятных схемах, знаках, графиках…

– Представь, что дух Зои Порфирородной не нашел успокоения и до сих витает где-то среди нас. Представила? – Она сделала небольшую паузу, давая мне возможность окунуться в фантазию, что я и сделала. – И, как любой душе в нашем мире, порой ей нужны руки, ноги и уши – то есть живущие сейчас люди, которые могут помочь ей раскрыть очередную тайну. Так она приходит во снах к женщинам с периодичностью примерно раз в несколько лет. Все видят один и тот же сон, и все они каким-то загадочным образом направляются ко мне. И каждая женщина призвана открыть новый ингредиент или даже отыскать полную рецептуру ее снадобий. Это просто невероятно! В нашем кружке с тобой уже двенадцать человек, представляешь?

Поверить в то, что сама Зоя Порфирородная заявилась сегодня ночью в мои сновидения, было непросто. И все же я не стала открыто подвергать сомнению эту теорию, пока не получила достаточно информации.

– А по какому принципу она выбирает своих жертв? – с напряжением в голосе спросила я.

– Ну что ты, разве мы жертвы?! Напротив, это истинный дар, который она преподносит тем, у кого проблемы в любви или личной жизни…

– Но у меня нет проблем, – отрезала я.

Мария скептически прищурилась.

– Проблемы в любви есть у всех. Просто не все признаются в этом.

Я села на крохотную табуретку, служившую, видимо, когда-то опорой для чьих-то ног, и принялась внимательно выслушивать историю, которой охотно делилась неунывающая Мария. По правде сказать, то, что я услышало, было весьма забавно и даже интересно. Хотя внутри я отказывалась верить в то, о чем так спокойно рассказывала профессор кафедры семиотики и чего-то там еще…

Известно, что императрица была помешана на любви, которая, по ее, очевидно, ошибочному мнению, доступна была лишь юным и красивым. Она хотела сохранить молодость во что бы то ни стало. Именно поэтому в ее покоях размещалась целая лаборатория. Десятки лучших алхимиков трудились над молодильными кремами, капля которых растворяла пигментные пятна, разглаживала морщины и выбеливала темные круги под императорскими очами. Медицинские трактаты и по сей день хранят рецептуры целебных мазей по названием «от Зои-императрицы». Тысячи склянок, пробирок и реторт ежедневно перегоняли литры целебных жидкостей, благоухавших индийскими специями и дикими травами Эфиопии, которые свозились в Византию со всех сторон света. Она приказывала вымачивать в уксусе дынные корки, после чего прикладывала их на свой светлый лик. Для нее ночами томили в кипятке ладан, мирту, после настаивали с розовым маслом и втирали в корни золотых волос, чтобы те росли, как в юности.

В покоях Зои курились благовония, горели оливковые свечи. Глубоко вдыхала она тяжелые нотки камфоры и мускуса, горечь мускатного ореха и верила, что это возвращает ей ушедшие годы. Зоя не жалела денег на новые ингредиенты и книги, щедро благодаря любого, кто преподносил к ее ногам рецепт из далекой страны или привозил невиданного зверя, слюна которого имела целебные свойства.

Стремление правителей увековечить себя стало побочным действием власти. Обманываемые льстецами, которые окружают сильных мира сего, те начинают мнить, что достойны иной участи, нежели их подданные. Так, задолго до нашей эры один из императоров Китая пытался продлить себе жизнь таблетками от бессмертия, в состав которых входила ядовитая ртуть. Через тысячу лет китайский алхимик, пытавшийся создать эликсир молодости уже для другого правителя, случайно изобрел порох. За тем же отправился в опасное мореплавание и Христофор Колумб: путешествие финансировала испанская королевская чета – Фердинанд и Изабелла, которые верили, что в далекой Америке знают, как победить старость. Но и они просчитались…

Почему же я должна была верить Марии с ее навязчивыми идеями о давно позабытой шальной императрице, которая эгоистично спускала казну на собственные причуды?

Мария листала тетрадь за тетрадью, в которые были вписаны от руки детальные рецепты, которые ей и ее последовательницам удалось перенять от давно ушедшей наследницы византийского престола. Один, к примеру, для молодости кишечника, мне показался знакомым. Именно так маслины готовит старушка Айше, которая меня сюда и направила.

Зеленые маслины следует раздавить плоской стороной ножа на деревянной доске и сложить в стеклянную посуду. Выдавить из лимона сок, выскоблить ложкой его мякоть и залить этой кашицей маслины. Присыпать молотой паприкой, сухой мятой, тимьяном и перетертыми в ладонях тонкими листками свежего розмарина. Оливковое масло нужно для того, чтобы соединить ингредиенты и законсервировать блюдо – так оно может простоять в прохладном месте долгие месяцы.

«Если съедать каждое утро по несколько таких маслин, кишечник будет работать как по часам, и ты никогда не услышишь его сварливого урчания», – говорила Айше и всовывала мне в рот парочку крупных мясистых оливок, от кислоты которых сводило скулы. Минута – и аромат трав раскрывался пряным букетом.

– Так что, дорогая, теперь тебе стоит быть внимательной: очень скоро наша всемогущая Зоя откроет и тебе свою тайну.

– Но как я пойму, что это тот самый момент? Не явится ведь она среди ночи, правда? Как это обычно происходит?

– Сложно сказать, что именно будет в этот раз. Скажем, одна из нас после такого же сна отыскала на блошином рынке разбитую плитку, на которой, как выяснилось позже, был выцарапан отбеливающий кожу рецепт. Другая натолкнулась на камень на собственном участке, в отверстие которого был вставлен небольшой глиняный кувшин с пергаментом. Чудеса, верно? И все они с этими дарами по воле рока стекались сюда… Что касается меня, то после моего сна, в котором Зоя Порфирородная так же восседала на троне с поднятыми ладонями, меня с кафедры направили в эту церковь. И вдруг, рассматривая иконы, я наткнулась на странный знак, который никак не относился к православию. Вон он, видишь? – и она подтолкнула меня к алтарю, над вратами которого был вычеканен на меди равносторонний треугольник с вписанным в верхний угол глазом и птицей под ним, которая клювом указывала в пол.

«Глаз Гора[250]или Всевидящее око»?[251]– подумала я и тут же отбросила эти мысли. Уж где-где, но не в православной церкви на самом видном месте красоваться масонско-языческим амулетам.

– Птица клювом указывала на землю, и я начала искать. Мне нужно было пробраться в подвал, вход в который вон там.

Огороженная металлической оградой, в углу зала действительно была незаметная каменная лестница, идущая вниз, – я сосчитала лишь несколько ступеней, остальные тонули в зловещем мраке.

– Вы спустились туда? Одна?

– Конечно, спустилась. Так вот там, дорогая, не просто подвал, там тайный ход, который ведет… Ты никогда не поверишь куда…

Я стояла с открытым ртом и действительно отказывалась верить в нелепицу, которую эта женщина выдавала на полном серьезе. Неужели никому до нее не пришло в голову раскрыть этот тайник? Она словно прочла сомнение в моих глазах.

– Да, удивительно, но это место обходят стороной все исследователи. Над «кровавой церковью» будто висит табу: никто сюда не приходит. Кроме таких, как мы, конечно, – и она весело рассмеялась.

– Допустим. И куда вас привел тайный ход?

Мария на всякий случай понизила голос и пододвинулась ближе:

– Он ведет прямехонько к Святой Софии. Это нереально! Огромный каменный тоннель, разрезающий весь исторический полуостров!

– Но зачем он? – я все еще ничего не понимала.

– Для тайных перемещений, очевидно. Тайных и безопасных. В те времена, знаешь ли, так просто по городу женщинам ходить сложно было. Но удивительно вовсе не это!

Что могло быть удивительней тысячелетнего тоннеля, пролегавшего прямо под нами? От ощущения пустот где-то под нами стало тяжело дышать. Хотелось скорее на воздух, но Мария уже тянула меня вниз по узкой лестнице, и я не могла сопротивляться ее силе.

В подвале было темно и пахло сыростью. Влажные стены неприятно дышали затхлым запахом прямо в лицо и шершаво терлись о рукава пальто. В тусклом свете телефонного фонарика мы медленно продвигались вперед, пока не наткнулись на проем, заложенный красными кирпичами. Я с облегчением вздохнула и собралась повернуть обратно, но железная хватка Марии не позволила мне даже дернуться.

– Куда ты, глупая? – прошептала она. – Это мы заложили для виду, сам тоннель в другой стороне.

– А почему вы шепчете? – борясь с одышкой, спросила я.

– А разве в таких местах позволено кричать? – и ее глаза сверкнули зловещим блеском, от которого внутри меня прошлое с будущим мгновенно поменялись местами: предзнаменование страха…

Неожиданно я вспомнила Дипа, который просил меня каждый день не искать приключений и не уходить далеко от дома, не сказав ему. Сегодня я его не предупредила, была далеко от дома и, похоже, отыскала самое что ни на есть приключение. Осознав это, я поняла, что нужно хотя бы раз в жизни послушать того, кто так тих и терпелив к моим выходкам и кого я совершенно незаслуженно так часто волную.

Не сказав ни слова, я выдернула руку и резко бросилась к выходу. За спиной заплясал неровный свет фонаря, но я не оборачивалась: боялась повторить ошибку влюбленного Орфея[252]в подземном мире и потому спешила скорее в свою милую квартирку в уютном районе Бомонти.

По дороге домой мне пришлось несладко. С ужасом представляла я, что думала обо мне Мария. Но разве была виновата я в том, что она напоминала предводительницу секты, членом которой мне быть совершенно не хотелось. Я не просто не верила во все эти россказни, но и активно протестовала в глубине души. Что касалось красоты, меня вполне устраивала баночка крема, пылившаяся в ванной на полке. И закрашивать седину отваром цветков анемона совершенно не хотелось – уж лучше сверкать парой побелевших волосков.

Дорога домой пролегала через овощной базар, который издалека гудел звонкими переливами голосов веселых зеленщиков. Те проворно зазывали зевак и брали в оборот добропорядочных мужей, которые позабыли, за чем их посылали на рынок жены. Зеленщики укладывали толстые связки щекочущей носы мяты и пышные пуки зеленого лука в безразмерные пакеты и отправляли одурманенных покупателей восвояси. Я переминалась с ноги на ногу чуть поодаль прилавка, решая, что купить, как вдруг крикливый мальчишка, сын зеленщика, поманил меня пальцем. Будь он постарше, я восприняла бы этот жест как оскорбление и немедленно удалилась. Но мальчонке было не больше восьми, так что я посчитала, что вполне могу подыграть и с улыбкой приблизилась к смешному чумазому лицу.

– Abla, bugün harika bir fesleğen var![253]

– Gerçekten mi? Hadi bir bakayım![254]– и я уткнулась носом в пушистый пучок фиолетового базилика, который чаще называют рейханом. Его аромат проникал сквозь ноздри в гортань, дальше через горло опускался до середины грудины и окутывал сердце дурманящим ароматом, от которого оно начинало биться по-особому трепетно.

– Что ж, давай два пучка… Только что мне с ним делать? В салат так много не надо.

Мальчонка с опаской взглянул на отца, потом быстро вытянул из-под клеенки, которой был выстлан прилавок, записную потрепанную книжку и, наслюнявив черный от грязи, как уголь, палец, принялся с серьезным видом листать. Дойдя примерно до середины блокнота, он остановился и начал медленно читать по слогам: «Rey-han şer-be-ti»[255]. Недолго думая, он выдернул страницу и протянул мне с самой очаровательной улыбкой, какие мне только приходилось видеть. Я с благодарностью кивнула и, отказавшись от сдачи, поспешила домой.

Близился вечер, и я, накрыв на стол, решила заглянуть к Айше, чтобы вернуть карточку с адресом и перекинуться парой словечек о сегодняшнем происшествии. Как ни хотелось, Дипу я так и не решилась рассказать, так как боялась, что от волнения у него поднимется давление.

Айше, рано закончившая домашние дела, сидела на просторной террасе и потягивала ромашковый чай, чем крайне меня удивила. Впервые я видела человека, который предпочел травяной взвар традиционному турецкому напитку.

– Нет-нет, – запротестовала Айше, заметив мое удивление. – Это, считай, лекарство. Вычитала в интернете. Бессонница мучает, а таблетки пить не люблю. Иначе я бы травиться этим не стала, мне бы кофейку нашего… Может, а ну ее, бессонницу, и выпьем по чашечке?

Я спешила и потому наотрез отказалась от заманчивого предложения.

– Карточку вернуть зашла. Спасибо, что посоветовали место это.

– Что, удивилась, наверное? Застала Марию?

– Вы ее знаете? – удивилась я.

– Еще бы не знать! – рассмеялась Айше. – Она наша предводительница. У каждой участницы группы есть такая карточка. Как только мы узнаем кого-то нового, с картой отправляем к ней. Тебе дали такую ведь тоже?

– Нет, – с грустью начала я мямлить. – Мне показалось, что Мария странная, затянула меня в подвал – я испугалась и убежала, не попрощавшись.

Айше подскочила от смеха.

– Вот новости! Чего ж ее пугаться? Мария – женщина грамотная и все верно говорит. Она жизнь посвятила изучению знаков тайных, снадобий, рецептов византийских – тех, что пользу несут. Мой рождественский пунш, думаешь, откуда такой? Это ж рецепт из сна тоже…

Выходило, это была не секта, а общество поехавших умом женщин, веривших в сны, а также в неоднозначный исторический персонаж.

– Мария сказала, что сон приходит к тем, у кого проблемы в личной жизни. В любви. Что это значит?

– Да ничего это не значит. У кого проблем нет? Просто покровительница наша, Зоя Порфирородная, всю свою жизнь любовь искала. И красота ей нужна была вроде как для любви. Боялась, что состарится и полюбить ее никто не успеет.

– И что, нашла она любовь?

– Вроде бы не нашла, – сделав глоток ромашкового чая, спокойно отвечала Айше, как будто речь шла не об императрице, а о продавщице из супермаркета. – Трижды замуж выходила. И это в те времена… Прям как Эмель наша, до мужиков охотница большая была. Но не сложилось у нее. Да и с красотой, видимо, не все гладко было. Знаешь, как ее называли? – и она тихонько захихикала. – «Сзади Пасха, спереди Великий Пост». Потому что со спины казалась молодой, а с лица-то возраст не спрячешь… Вот дух ее по городу и летает, в окна заглядывает. Как увидит ту, которой помощь нужна в личной жизни, во сне к ней и приходит. А дальше знаками, символами что-то да присоветует. Ты, главное, в оба гляди, свой знак целебного снадобья не пропусти.

После ужина, когда все разошлись по спальням, я решила перебрать зелень, пакет с которой остался лежать в углу кухни. Базилик портился на удивление быстро: если не вымыть и не просушить, за ночь листки темнели и были не пригодны к использованию. Зевая от усталости, я вывернула в большой медный таз перевязанные бечевкой пучки и залила водой – пусть отмокнут. Сложенная вдвое бумажка, кружась, медленно опустилась к ногам. Как я могла забыть? Это же листок из блокнота. Ровным почерком в самом верху было выведено: Reyhan şerbeti. Aşkın iksiri[256]. Эликсир любви? Как такое возможно? Оглядевшись по сторонам и даже прислушавшись к тихому шелесту дождя, который начался ближе к вечеру, я решила приготовить щербет прямо сейчас, тем более рецепт показался невероятно простым

Порфирородной (готовить только на двоих и пить одновременно)

Ингредиенты:

• 600 мл воды

• Пышный пучок фиолетового рейхана

• Щепотка корицы (также можно использовать коричную палочку)

• Несколько высушенных цветков гвоздики

• Два раздавленных плода кардамона

• Звезда аниса

• Две горошины душистого перца

• Сок половинки лимона

• Мед по вкусу

Пучок рейхана нужно тщательно вымыть, положить в сосуд и залить горячей водой (не кипятком). Как только вода окрасится в яркий фиолетовый цвет, заложить специи, выдавить сок половинки лимона и оставить охлаждаться. Жаркой ночью подавать со льдом, прохладной – в теплом виде.

Пока я принимала душ, щербет настоялся, превратившись в эликсир оттенка цветков амаранта. Мятно-перечный запах с цитрусовыми нотками витал по кухне, распространяя флюиды нежности и притягательности.

Разлив щербет в изящные турецкие армуды, я направилась в спальню, в которой с книгой у самого носа боролся со сном уставший Дип. Бодрящий щербет приятно щекотал кончик языка, когда мы увлеченно делились планами на завтра. Так искренно и так легко мы не говорили долгие месяцы.

После амарантового щербета персидско-синяя ночь укутала нас в прохладные объятия и не отпускала до самого рассвета – пурпурное зарево охватило Восток, но этого мы уже не видели, погруженные в глубокие сны цвета фиолетового рейхана…