Blood Echoes: A Bloodborne Anthology

Edited by Simon Parkin

Illustrations by Shimhaq

Tune & Fairweather, 2023

Illustrations © Ali Shimhaq

Art direction by Andrew P Hind

All rights reserved.

This book is not an offi cial Bloodborne product and has not been authorized

by FromSoftware or Sony Computer Entertainment

Под редакцией Саймона Паркина

Иллюстрации от Shimhaq

© Лымарев В.Ю., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

В Центральном Ярнаме, у старого канала, в стороне от ползучего воронья и от рыкающих горожан, что вопреки всем запретам выходят на улицу в неурочный час, есть окно, за которым мерцает огонек свечи. Попасть внутрь нельзя: железные решетки и крепкие цепи охраняют дом от всех уличных напастей. Но если подойти к окну без злого умысла, можно поговорить с девочкой, которая сидит, не показывая себя, по ту сторону окна. Она не скажет, как ее зовут (потом вы поймете, что так даже гуманнее), но поделится с вами своими проблемами.

Некоторое время назад отец девочки наточил топор и, как и вы сами, присоединился к охоте, чтобы избавить улицы Ярнама от пропащих душ, из-за которых родителям приходится держать дочерей взаперти. Как рассказывает вам дитя, отец не вернулся, и мать отправилась на его поиски. До сих пор никто из родителей не возвратился. И вот девочка тревожно ждет их дома одна, боясь остаться, боясь уйти, обреченная на нестерпимое чистилище покинутого ребенка. Может быть, вы, – умоляет девочка, – выследите ее пропавших родителей?

Вы узна́ете Виолу, мать девочки, по красной брошке. Вы узна́ете ее отца – узна́ете, и точка. Под конец разговора девочка через окно передает изящную музыкальную шкатулку: покрутите ручку – зазвучит грустная мелодия. По этому устройству, объясняет она, родители поймут, кто вас прислал.

Через час или около того, встретив Отца Гаскойна, вы решите, что он такой же охотник, как и вы сами. На нем схожая шляпа с широкими полями и такой же тяжелый кожаный плащ. Он и вооружен так же, как и вы: в правой руке механическая секира, складывающаяся благодаря хитроумию какого-то ярнамского механика, в левой – мушкетон.

Но стоит вам попытаться приветствовать его как равного, как тот, сгорбленный и напряженный, готовый к бою, бросается на вас – как вы теперь полагаете, его довела до безумия та же зараза, что растерзала весь окружающий безнадежный город. Этот человек больше не в состоянии отличить друзей от врагов – участь, которая, как вы узнаете позже, постигает большинство охотников: преследуя зараженных, они заражаются сами. Какой же выбор у вас остается, кроме как предать дитя?

От человека остались воспоминания. Достаньте музыкальную шкатулку его дочери, и ее мелодия ненадолго пробьет туман безумия, окутавший Гаскойна. На мгновение он перестанет гоняться за вами и скрючится среди покосившихся надгробий, прижав руки к голове, словно пытаясь отогнать от себя память о том, кем он когда-то был, и о людях, которых когда-то любил. Это лишь временная передышка в сражении. Музыка замедляется и стихает, ярость возвращается. Биться нужно насмерть.

Когда Гаскойн останется лежать поверженным в луже собственной коварной крови, можно будет зажечь синюю лампу у фонтана и, если вы человек любознательный, пройти по узкой лестнице на верхний уровень, откуда можно спрыгнуть на крышу склепа. Там лежит растерзанное тело женщины – в руках она сжимает брошку с красным камнем. Похоже, последней жертвой Гаскойна стала его первая любовь. Девочка из дома у канала теперь сирота. Что вы ей скажете?

+++

Хотя через этот жестокий бой приходится пройти абсолютно всем игрокам, желающим продвинуться по сюжету Bloodborne, упустить всю глубину семейной трагедии очень легко – по невнимательности или же от недостатка интереса. Именно так предпочитают рассказывать истории руководитель разработки Хидэтака Миядзаки и его блистательная команда художников и дизайнеров из FromSoftware – подбрасывая разрозненные малозаметные подсказки, которые должны быть собраны воедино внимательными игроками, которые оттачивают свои теории в онлайновых чатах на протяжении месяцев и лет, следующих после выхода игры.

Однако мимо некоторых мест никак нельзя пройти. В начале игры вы прибываете в этот загадочный город из дальних краев – вы больны, и вас привлекла в Ярнам репутация места исцеления. Вы соглашаетесь на предложенное лечение – переливание крови, которое уже много лет делают городские врачи-священники в убеждении, что эта процедура исцеляет любые болезни.

Потом врач выставляет вам счет за лечение: «Отправляйся и убей несколько чудовищ» [1]. И в этом, по сути, и заключается вся сколько-нибудь значимая часть сюжета: теперь вы – охотник, который должен помочь очистить охваченный заразой и закрытый на карантин город от бродящих по улицам монстров. Но, как всегда бывает в играх Миядзаки, за этим кровавым «что» скрывается сложный клубок «почему», поджидающий каждого, кто захочет заглянуть чуть глубже в туманную пелену, скрывающую сюжет почти так же, как двери кафедрального собора – очередной жестокий бой.

+++

В марте 2015 года, когда Bloodborne вышла в свет, ее мало кто ждал. В девяностых годах FromSoftware была странноватой японской студией, которую знали в основном по играм про сражения гигантских роботов [2]. Потом компания наняла добродушного вида компьютерного инженера, раньше работавшего в американской корпорации Oracle. Хидэтаке Миядзаки на момент трудоустройства было почти тридцать: по японским меркам такой переход в игровую студию – необычный и даже несколько постыдный карьерный шаг [3], особенно если учесть, что, по слухам, переходил Миядзаки на значительно меньшую зарплату.

В детстве Миядзаки любил видеоигры, но с годами отдалился от них. Ico, прорывной проект Фумито Уэды, снова пробудил в нем страстное влечение. Его режиссерский дебют состоялся в 2009 году – Demon’s Souls, образец сумрачного и запутанного темного фэнтези, выстроенный на всеми позабытом фундаменте еще одной гораздо более старой игры FromSoftware – King’s Field 1994 года.

На первый взгляд Demon’s Souls казалась сплошной банальностью: рыцари и драконы, сундуки с сокровищами и огненные шары. Поначалу игра продавалась плохо, но потом благодаря сарафанному радио завоевала среди геймеров добрую славу: за заезженной эстетикой скрывалось нечто необычайно изобретательное. Последовавшая Dark Souls довела до совершенства сложность боев и ощущение важности каждого из них, прибавив к этому идиосинкразический [4] способ подачи сюжета, где подсказки к пониманию происходящего можно было найти как в описаниях предметов в меню инвентаря, так и в высокопарных речах персонажей.

Dark Souls закрепила за Миядзаки репутацию неординарного разработчика фэнтезийных игр, действие в которых разворачивается на фоне средневековых башен прямиком из кошмаров короля Артура. Нам казалось, что мы понимаем этого человека и его работы.

Но случилась Bloodborne. Эта игра была выстроена уже не из обрезков толкиновского фэнтези, а из кирпичиков совершенно иных традиций: чумы и эпидемий, зазубренных инструментов средневековых хирургов, капризных мушкетонов, которые носят разбойники в черных широкополых шляпах; из хлюпающего Ктулху и дебелых гигантских свиней, из мокрых от дождя – или крови? – булыжников на тесных ночных улочках, из воронов и крыс, из мохнатых мускулистых спин, выгнутых дугой на фоне полной луны.

Как и в Dark Souls, мир Bloodborne представляет собой клубок переулков и хитро проложенных коротких путей, которые становятся тем очевиднее, чем дальше продвигаешься; здесь вы точно так же собираете местную валюту с убитых врагов и постепенно улучшаете с ее помощью характеристики персонажа. И да, здесь вы тоже учитесь ритмам боя во враждебном мире: когда нужно сделать выпад, а когда обойтись финтом; когда тихая улочка явно ведет на поле боя с каким-нибудь ужасным исполином.

+++

При этом Bloodborne уникальна: это игра, у которой нет равных, нет даже подобных ей – лиминальный, похожий на сновидение портал в далекое квазиисторическое место, где жизнями обычных людей распоряжаются вроде бы исполненные благих намерений церковники, где свободы попраны болезнями, находящимися за гранью научного понимания. Действие игры происходит в некоем варианте реального прошлого – эпохе, когда не было различий между священнослужителем и врачом, когда одни люди с честью выполняли на этом древнем посту возложенный на них долг, а другие пользовались своим положением ради личной выгоды, власти или удовольствий.

Все события разворачиваются в течение одной-единственной ночи, мир меняется по мере того, как на небеса восходит кровавая луна и приближается финальный выбор: пробудиться от кошмара или покончить с ним (в этом смысле Bloodborne – пожалуй, единственная видеоигра, позволяющая пропустить финальных боссов, правда, за определенную цену [5]).

Эта гнетущая и не терпящая отлагательства атмосфера ощущается и на уровне гейм-дизайна. Здесь нет исцеляющей фляги, которая сама собой пополняется каждый раз, когда вы отдыхаете у фонаря, напротив, каждый пузырек с кровью нужно отвоевывать в сражениях с врагами или покупать, что оказывает непрестанное психологическое и финансовое давление. В отличие от других проектов Миядзаки, где персонажа можно развивать так или иначе в зависимости от стиля прохождения, Bloodborne предлагает более скромный набор возможностей – щитов, за которыми может отсиживаться осторожный игрок, крайне мало; здесь придется учиться молниеносно отскакивать и перекатываться в сторону или же осваивать точные тайминги атак, чтобы вовремя парировать вражеский удар.

+++

На момент выхода Bloodborne последней всемирной пандемией в истории был «испанский грипп» – в этом прозвище чувствуется та же самая ксенофобия, с которой жители Ярнама относятся к чужакам. Эта пандемия, грянувшая в последние годы Первой мировой войны, унесла жизни не менее пятидесяти миллионов человек, но то было сто с лишним лет назад – где-то во мгле, начинающейся там, где заканчивается память ныне живущих [6].

Однако в наши дни всем без исключения знакомы эти страхи – перед воздухом, которым мы дышим, перед одиночеством в карантине, перед зрелищем выложенных рядами на улице трупов, которые убирают санитары в защитных костюмах. Сегодня, можно сказать, Bloodborne задевает совсем другие струны.

Посетить Ярнам – значит побывать в месте, разоренном болезнью. На улицах громоздятся гробы, опутанные цепями – даже покойники, как в случае с «черной смертью» или COVID‑19, по-прежнему представляют угрозу для живых. Вдоль тропинок в окрестностях города выстроились надгробия – продуманный дизайн окружения: так обозначены и границы, за которые нельзя выйти, и то, что город принадлежит не столько живым, сколько мертвым. Светящиеся окна домов сообщают, что внутри прячется человек – с таким затворником можно поговорить с улицы и почувствовать его тревогу, разочарование или одиночество. Все это до боли знакомо.

Спустя несколько лет после Bloodborne студия FromSoftware выбралась из клаустрофобных коридоров Dark Souls на свежий воздух в Elden Ring, действие которой разворачивается на бескрайних просторах огромного открытого мира, полного зелени. В картографическом плане Elden Ring выглядит как логическое расширение прежнего шаблона, которое наконец-то стало возможным благодаря развитию технологий.

Однако расширять мир Bloodborne подобным образом было бы неправильно: сам дух этой игры неотделим от узких переулков, переполненных кладбищ, тенистых закоулков за мусорными баками. Это хитросплетенная вертикальная структура. Bloodborne – это не эволюционная ступенька к некоему полному и будущему воплощению; это самодостаточный проект, цельный в такой степени, до которой доходят мало какие другие игры, полностью самостоятельный.

Точно так же на ощупь она полноценна и безупречна. В сражениях чувствуется настоящая жизненная сила. Викарий Амелия – босс Соборного округа, с которым вы сражаетесь при свете тысячи свечей под сводчатыми потолками, кричит, как загнанная в угол собака (как, впрочем, и Лоуренс, Первый викарий, с которым вы сражаетесь в частично разрушенной версии того же собора в единственном и чрезвычайно важном для игры дополнении The Old Hunters). Она двигается в бою какими-то собачьими бросками, ее шерсть стелется по ветру белыми лентами. Есть что-то древнее и первобытное в этой схватке.

Каждый встреченный монстр воплощает в себе какой-то глубинный страх. Ром, Праздный паук. Ведьма Хемвика, обросшая морскими желудями. Устрашающая Кормилица Мерго. Эти враги играют на древних страхах: исполинское насекомое, злобная бабка, взрослый, который должен заботиться о ребенке, но вместо этого предал дитя.

Друзей в этом мире мало; изредка можно встретить какую-нибудь трепещущую в подвале монашку, которую можно отослать в одну из клиник – убежищ для перепуганных беглецов [7]. Однако большинство этих историй заканчивается трагедиями. Ни для кого нет проблеска надежды в суровом мире Ярнама (города, названного в честь королевы, которая олицетворяет собой древнейшую трагедию на свете – горе матери, потерявшей нерожденного ребенка), где даже квазикомический Лоскутик – персонаж, появляющийся в большинстве игр Миядзаки – гротескно изображен в виде двуличного паука.

Bloodborne выдержала испытание временем так, как удается лишь немногим видеоиграм. Она ощущается настолько же напряженной и злободневной, как и в момент выхода; силу ее воздействия почти не умаляет неотвратимый технологический прогресс, который определяет – к лучшему или к худшему – видеоигры как медиа. Этот проект в равной степени притягивает и отталкивает. И по мере того как менялась мировая обстановка, Bloodborne приобретала новое значение, новую актуальность. Сейчас, когда время пандемийных карантинов осталось в прошлом и мы снова вернулись на улицы навстречу дневному свету, ковидные месяцы кажутся до странности нереальными, словно сон. Сюрреализм Bloodborne – это то, что каждый человек, где бы он ни находился, прочувствовал до мозга костей, до последней капли крови.

Поэтому самое время вернуться к этому шедевру – услышать от тех, кто когда-то создавал Bloodborne, что они думают о своем детище сейчас, а также ознакомиться с прочтениями игры, которые предлагает целая плеяда блестящих писателей и мыслителей.

Чу! Вот прибывает старый знакомый дилижанс, покрытый мхом и пятнами. Дверь распахивается сама собой, открывая пустое сиденье с красной обивкой. Кони нетерпеливо бьют копытами. Каждая жилка в вашем теле вопиет: беги. Но нет. Напротив, полезай внутрь.

Мне не раз доводилось слышать, что на все игры Хидэтаки Миядзаки – и особенно Bloodborne – повлиял один писатель: Г. Ф. Лавкрафт, славящийся любовью к циклопической архитектуре [8] и ужасным древним чудищам. В какой-то момент, как мне рассказывали, мир, который мы исследовали до сих пор, отклеивается от реальности, словно старые обои, и мы видим за этим скомканным фасадом древних богов, движимых неясными и непознаваемыми мотивами.

Уверен, что это правда, но я никогда и не заходил так далеко. Когда я включаю Bloodborne, меня неудержимо тянет в начальные локации, и когда я играю, повторяя свое путешествие по смертельно опасным улицам Ярнама – города на грани гибели в неверном свете погребальных костров охоты и заката, который окрашивает весь мир в цвет засохшей крови, – я думаю вовсе не о Лавкрафте. Я думаю о том, кто был до него. Я думаю о Роберте Льюисе Стивенсоне.

Это, стоит отметить, мое личное прочтение игры от FromSoftware, и заведомо пристрастное. Стивенсон – один из моих любимых писателей, запросто меняющий личины оборотень, от которого в один момент исходят детские стишки, а в другой – насмешливые путевые заметки. Оглядываясь назад, я понимаю, что какой-то свой Стивенсон был на каждом этапе моей жизни – в детстве я читал и перечитывал «Остров сокровищ», после двадцати впервые познакомился с его антропологическими работами о Южных морях – произведениями, которые в XIX веке, должно быть, казались до странности не соответствующими духу времени [9].

Если Стивенсон прошел со мной через всю жизнь, наверное, нет ничего удивительного, что и в странных играх он не отступает от меня ни на шаг. Но я считаю, что эта тема все-таки стоит внимания, потому что произведения Стивенсона – в частности, его повесть «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» – как бы показывают Bloodborne в интересном свете. На передний план вдруг выходят странные детали. Возникают новые гармонии. В конечном счете у меня такое ощущение, словно я узнал нечто, чего не узнал бы в другом случае.

Гармонии – это правильное слово, и, как я думаю, здесь их предостаточно. Интересно, например, что отправной точкой и для Bloodborne, и для «Хайда» становится судьбоносный сон. Bloodborne начинается со сна – медикаментозного транса (мы еще вернемся к этой теме), что с самого начала побуждает игрока задаться вопросом о природе происходящего. «Что бы ни случилось, – говорят нам в первые минуты игры, – все это покажется вам дурным сном…» Все? Действительно?

Если Bloodborne стремительно превращается в сон, то «Хайд», как известно, из сна явился. Это одна из величайших легенд литературы XIX века: однажды ночью Стивенсон спал и во сне закричал от ужаса. Когда жена Фанни разбудила его, писатель спросил: «Зачем ты меня разбудила? Мне снилась славная страшная сказка». Эта сказка – о респектабельном докторе Джекиле, который с помощью зелья превращается в мистера Хайда, нечто вроде фрейдовского «Оно» [10], и отдается своим самым темным позывам, – станет одним из самых известных произведений Стивенсона.

+++

Здесь сны – это двери: в них исчезают игроки и через них сбегают монстры. Входят и выходят. Думаю, дизайнеры FromSoftware с их богатым архитектурным воображением оценили бы этот образ, независимо от того, что из него выросло.

«Хайд» – это повесть, похожая на сон, и наиболее отчетливо это видно, пожалуй, в сеттинге, который притворяется Лондоном, но не показывает какого-либо рвения это притворство поддерживать. Как мистер Хайд не совсем мистер Хайд, так и Лондон не совсем Лондон. Стивенсон вырос в Эдинбурге, и город оставил на писателе свой отпечаток. Это по Эдинбургу гуляло воображение Стивенсона, сюда оно возвращалось, независимо от того, где он сам находился: на Самоа, где он умер, в США, где он женился, или даже в Борнмуте на южном побережье Великобритании, где увидел тот самый сон, после которого написал «Хайда». В то время писатель жил в доме под названием «Скерривор», который ненавидел (этот дом был разрушен во время Второй мировой войны, но план здания сохранился; в наши дни можно приехать туда, постоять в призрачных комнатах и без слов почувствовать себя дураком [11]).

Описания архитектуры и мелких деталей в хайдовском Лондоне наводят на мысли о стивенсоновском Эдинбурге. Этот город с его сложнейшим нагромождением зданий больше напоминает Эдинбург, чем Лондон, – и сыростью климата, и студентами на его улицах. В одном чудесном мотиве, с которого начинается повествование, доме с загадочной дверью, складывается столько всего разного, что голова кружится. Здесь и стивенсоновская тема двойственности человека и ее опасных перспектив, и истинное место действия повести – лабиринты шотландского города, где родился автор. И, конечно, здание, в которое просто так не попасть, – это то, что снова и снова видишь в Ярнаме, где путь всегда петляет, уводя в противоположную сторону, а затем возвращая туда же, откуда пришел, делает круг и выводит в знакомое место с неожиданной стороны.

+++

Bloodborne – не первая игра Миядзаки, которая привела меня в Эдинбург. Впервые я посетил этот город в интерпретации FromSoftware в оригинальной Dark Souls, когда он проглянул сквозь прохлады города нежити. Здесь за крепостными стенами открывалась паутина поднятых высоко над землей переулков и закутков, везде, куда ни глянь, – холодный серый камень и мох. Было ощущение прогулки на немалой высоте [12] и исследования места, где лежат старые кости, жаждущие разрушения. Это был Эдинбург в той же мере, что и Лордран, – Эдинбург, каким он запечатлен в светлой памяти или же живом воображении поклонника Стивенсона.

Но в случае Ярнама из Bloodborne город воплощен масштабнее. Здесь стоит уже не тусклое утро, а грязно-коричневый, болезненный закат.

Мостовые в нем встречаются с ограждениями из кованого чугуна и лестницами; архитектура готического возрождения создает прямо в городской черте отвесные обрывы и сумрачные низины. Город, прихотливо нарисованный рукой Миядзаки, опять взбирается на какие-то возвышенности – это, несомненно, Эдинбург XIX столетия, только слегка преувеличенный. Из-за сломанной кареты, загораживающей вход в переулок, выдвигается жуткий джентльмен: бандитского вида фигура, лицо скрыто под полями лоснящегося цилиндра. Не встречал ли я его раньше?

+++

Неудивительно, что, проводя время в Bloodborne, я не могу не думать о «Хайде». Но чем больше я играл и чем больше перечитывал стивенсоновскую повесть, тем больше думал о жизни самого Стивенсона и о том, как в нее вписываются произведения писателя. И со временем понял, что сны и город – это общие гармонии, связывающие воображение Миядзаки и Стивенсона. Но вот что по-настоящему связало для меня эти произведения: и Bloodborne, и «Хайд» завязаны на медицине и, как мне кажется, переплетении страха и увлеченности, которое медицина иногда поощряет.

Вернемся к тому самому сну Стивенсона. Детали того, что именно ему приснилось и насколько этот сон был на самом деле важен для книги, с годами забылись – но, по словам родных Стивенсона, ему приснился не столько мистер Хайд, сколько доктор Джекил, великосветский врач, который принимает свое снадобье и преображается. Доктор Джекил – настоящий злодей в этой истории.

Лекарство, назначенное Джекилом самому себе, является движущей силой сюжета: благодаря ему читатель может преодолеть воображаемый барьер и поверить, что один человек может быть двумя разными людьми – или, скорее, что два человека могут быть одним. Любопытно, что для этого Стивенсон выбрал не волшебство. Лекарство Джекила создано в лаборатории, процесс он подробно документирует в записях. Все происходящее – результат научного эксперимента.

Но все, конечно, не так просто. Зелье, которое пьет Джекил, – это, естественно, сюжетный прием, но это и важнейший тотемный элемент из первоначального сна Стивенсона, опирающийся на идею, не потерявшую силы и в наши дни: медицина может быть своего рода магией. А почему бы и нет? Мы возлагаем на нее огромные надежды, уповая, что она вылечит больных и вернет нам близких, – и при этом чаще всего не имеем ни малейшего представления о том, как она работает.

+++

Что же это за волшебство? Миядзаки сам не чужд магии – она пронизывает игры серии Dark Souls и освещает грандиозные просторы Elden Ring. Но в Bloodborne он, как и Стивенсон, решил поставить во главу угла медицину, а заодно и ее собственного Хайда – болезнь. Ярнам – это место, куда люди приезжают издалека, чтобы вылечиться через переливание крови [13].

Но к моменту прибытия игрока город оказывается во власти своеобразной пандемии – некая болезнь превращает людей в монстров а-ля мистер Хайд и одновременно создает атмосферу паранойи.

На улицах пылают костры и бродят группы охотников, и многие разговоры, которые на этом этапе ведет игрок, – тайные, полные взаимных подозрений перешептывания через запертые и заколоченные двери. Впервые встаем на ноги в этом мире мы не в одной из тюремных камер Dark Souls, а в помещении, которое совершенно точно является операционной, поднимаясь с металлического стола в окружении хирургических инструментов.

+++

Bloodborne работает на кровослужении: что обещает это странное лечение людям и откуда оно взялось? Но действие в игре, особенно на ранних ее этапах, двигает именно кровослужение и то, что оно делает с людьми. Возможно, как раз ярнамская медицина превращает людей в чудовищ, но сопутствующий ей страх едва ли не сильнее – это он заставляет горожан сбиваться в параноидальные стайки, прячущиеся в домах, опустошая улицы от всех, кроме самых смелых, самых смертоносных и самых отчаянных.

Стивенсону тоже пришлось иметь дело с медициной. Большую часть жизни он страдал некой болезнью, вызывавшей у него кровохарканье, – тогда ее принимали за туберкулез, но и сегодня она вызывает новые предположения и диагнозы. Это болезнь – и попытки ее вылечить – заставила писателя скитаться по Великобритании, а затем и по всему миру в поисках более чистого воздуха и благоприятного климата. Из-за нее он слег в постель, где играл на смятых простынях с оловянными солдатиками своего пасынка и написал многие свои лучшие произведения, включая «Хайда».

В наши дни «Хайд» известен во всем мире. По словам Клэр Харман, удивительного, проницательного и сочувствующего биографа Стивенсона, «эта история настолько глубоко укоренилась в популярной культуре, что уже почти не существует как литературное произведение». Такая слава привлекает внимание. Анализу «Хайда» посвящено великое множество страниц – они, в частности, описывают возможные прообразы мистера Хайда, начиная со знакомых самого Стивенсона и заканчивая такими историческими фигурами, как декан Броуди [14], краснодеревщик, который втайне от всех вел вторую, преступную жизнь. (В семье Стивенсона был сделанный Броуди предмет мебели, а сам он впоследствии написал пьесу о жизни преступного краснодеревщика.)

Придуманную Стивенсоном страшную историю несчетное число раз переосмысляли и пересказывали, переделывали для каждого поколения, изыскивали в ней идеи для интерпретаций. Фрейд нависает над Джекилом, что боится своих чистейших импульсов, но высвобождает их. На него неизбежно отбрасывает свою тень и Юнг. Но когда я читаю «Хайда» сегодня, меня больше всего поражает, что это творение человека, страдавшего хроническим заболеванием, причем заболеванием, которое то приходило, то уходило, – один рецидив за другим. Стивенсон был «профессиональным больным», и если он работал, лежа в постели из-за болезни, разве не должна эта болезнь и ее лечение также повлиять на его творчество, направить его воображение в определенное русло, придать не только силу, но и некоторую динамику отношениям доктора Джекила и мистера Хайда – отношениям, рожденным медициной, отчасти благодаря таинственному снадобью?

+++

Может показаться странным, что, представляя себе Ярнам, где герой без конца рубит и кромсает монстров, или бесчеловечную жестокость мистера Хайда, можно думать о медицине. Но медицине всегда сопутствовали и страх, и насилие – от первых египетских медицинских папирусов, где врачевателю предписывалось прощупывать рану пальцем и смотреть, не закричит ли пациент, до работ Уильяма Гарвея, который сумел убедить общественность, что его теория кровообращения верна, зарезав на сцене собаку и выпустив струю артериальной крови на публику в первых рядах.

И сейчас все так же. Генри Марш, нейрохирург, почувствовал, что нашел свое призвание, еще в студенческие годы, впервые став свидетелем операции и посчитав «ее контролируемое и альтруистическое насилие глубоко привлекательным». Он признается, что первое знакомство с нейрохирургией – когда Генри увидел сидящего на постели пациента с обритой наголо головой – показалось ему сценой из фильма ужасов.

Это мир «Хайда», выкованный из противоречий медицины, существовавшей до микробной теории и того особого момента, когда, по мнению историка Дэвида Вуттона, медицина как предприятие перестала вредить людям и начала им помогать.

И это мир Bloodborne – возможно, самая богатая его часть. Когда я впервые увидел героя Bloodborne на броской обложке коробки с игрой – спиной к зрителю, в кожаном плаще, с Пилой-топором и какими-то еще смертоносными механизмами в руках, – в моей голове прозвучал тоненький голосок и сказал одно слово: «Хирург».

«Хирург?» – удивился я.

Но именно это было сказано, и сказано уверенно. С тех пор я уже не могу прогнать эту мысль из головы.

В последние сто с лишним лет кровь в культурном мейнстриме отошла на второй план, и это, наверное, к лучшему. Кровь перестала быть мистической субстанцией, связанной со всеми мыслимыми болезнями, вместилищем греха и благодати, она стала просто… кровью. Всего лишь частью организма. Мы не склонны задумываться о ней, да и видим ее не слишком часто – разве что случилось что-то скверное.

Однако, быть может, кровь стала для нас даже излишне непристойной, почти табуированной. Почему в телевизионной рекламе гигиенических прокладок всегда демонстрируют какую-то невозможную синюю жижу? Почему, когда вампиры отрываются от шей своих жертв, на их лицах всегда остается лишь скромная струйка в районе подбородка? Даже когда мы видим кровь в фильмах ужасов или боевиках, она редко кажется настоящей. Вода да немножко красного пищевого красителя, нанесенные художественными брызгами по стене. Ну и что тут интересного? У настоящей крови есть текстура. Она сгущается. Она слипается. Она ужасно воняет.

Для того чтобы вывести этот древний символ на первый план, наверное, нельзя было подобрать студии лучше, чем FromSoftware. Ее работы такими привлекательными делает отчасти как раз внимание к деталям. Dark Souls избавилась от тех упрощений, которые удобства ради допускают другие игры, чтобы показать, как огромен мир и каково в нем твое место. Каждое действие в Dark Souls, от замаха мечом до подъема по лестнице, обладает весом и силой. Вспомните, как вздрагивает контроллер, если вы пытаетесь перекатиться в чересчур тяжелых доспехах, как тяжело и утомительно возвращаться пешком к месту своей последней смерти. Dark Souls никогда не позволяет забыть, что вы – маленькое существо с медленным и хрупким телом.

А еще есть Bloodborne.

Каждый сантиметр этой игры – острый металл, разрывающий плоть, открытые раны, трубки для переливания, нарывы, испачканные бинты, плаценты, грязные иглы, лоскуты из содранной кожи. Чтобы выжить, вам придется промокнуть по самые уши. И да, это гадко: постоянное насилие, вездесущность болезней и инфекций, передача тела в руки религиозных безумцев, собственная физическая и психическая хрупкость, – но при всей тошнотворности в приверженности Bloodborne темам крови и телесного вообще есть что-то извращенно утешительное. Она позволяет не потерять почву под ногами по мере того, как ужасы в игре становятся все запредельнее. Она уравнивает всех. Человек, зверь или бог – все мы равны перед молодецким взмахом тесака.

Все кровоточат.

+++

Спросите любую женщину, или маньяка-убийцу, или женщину-маньяка-убийцу, и они скажут вам одно и то же: отстирывать пятна крови с одежды – сущий кошмар. Если пятно обработать холодной водой с мылом сразу же, пока оно свежее, возможно, потом будет шанс его отчистить. Возможно. Кровь – жидкость терпеливая и цепкая: если дать ей впитаться, на ткани навсегда останется ржавый след.

Кровь говорит о нашей уязвимости, нашей ужасной хрупкости. Она напоминает нам: выпущенное наружу уже не убрать на место. Изыди, проклятое пятно. Кровь притягивает к себе несчетные человеческие мысли, словно дыра с рваными краями в центре великой диаграммы Венна на пересечении массовой культуры и науки. До появления таких концепций, как бактерии, серотонин и ДНК, виновником всех явлений, происходящих в человеческом теле, считали кровь.

Гиппократ включал кровь в число четырех «гуморов», определяющих наше состояние, наряду с желтой желчью, черной желчью и флегмой. В здоровом организме эти четыре гумора должны были сосуществовать в состоянии равновесия. Но, в отличие от других гуморов, которые выводятся из организма естественным путем – с потом и рвотой, – кровь, как правило, сама собой из тела не выходит. Поэтому врачи изобрели кровопускание – опасную процедуру по восстановлению «естественного» равновесия.

Очень по-средневековому, не правда ли? Рассечение, прокалывание, прости Господи, прикладывание пиявок как средство лечения всех известных болезней. Но кровопускание вышло из употребления сравнительно недавно. «В течение первых пяти десятилетий этого века представители врачебной профессии пускали кровь чересчур часто, – писал Уильям Ослер в первом издании книги «Принципы и практика медицины». – Но в последние десятилетия мы, вне всякого сомнения, делаем это слишком редко… Удаление из организма от двадцати до тридцати унций крови во всех отношениях полезно». Эти строки были написаны в 1892 году, спустя три года после основания компании Nintendo [15].

Вот веселенькая история: в 1799 году бывший президент США Джордж Вашингтон, которому тогда было шестьдесят семь лет, заболел – это, похоже, было тяжелое воспаление горла. Он попросил сделать кровопускание – распространенный в то время метод лечения, который в прошлом ему помогал. После первой процедуры состояние Вашингтона не улучшилось, и ему сделали еще одно кровопускание, потом еще и еще. К моменту смерти врачи слили из него около пяти пинт крови [16].

Если от переизбытка крови легко избавиться, то нечистая кровь – понятие менее очевидное и более грязное. Как правило, она считается неизменной. Королевские родословные должны быть чистыми любой ценой (поэтому фамильное древо среднестатистического монарха скорее напоминает телефонный столб). Фрэнсис Гальтон, отец евгеники, считал долгом науки «дать более подходящим расам или штаммам крови больше шансов быстро преобладать над менее подходящими», используя, помимо прочих методов, так называемый «рациональный подбор партнеров». М-да.

Еще недавно, в 1980‑х, люди столкнулись с «кровавой» дискриминацией. К жертвам пандемии ВИЧ относились как к неприкасаемым изгоям еще долгое время после того, как были разгаданы величайшие загадки этого заболевания. Подобно «неподходящим расам», порожденным воспаленным воображением Гальтона, больные СПИДом воспринимались как носители некоего нежелательного элемента, неисправимой «неправильности», которая буквально текла в их венах. Такие дефекты считались не поддающимися лечению и могли быть искоренены только путем селекции. В противном случае больных нужно было сторониться.

+++

Что превращает ярнамцев в зверей? Вопрос вроде бы насущный, но странно, что Церковь исцеления, держащая в руках всю власть в Ярнаме, не проявляет к нему интереса. С точки зрения церкви, Чума зверя – это недуг, от которого нет ни профилактики, ни лечения. Единственное решение – убийство.

Точно так же неизлечима и Пепельная кровь – другая болезнь, поразившая Старый Ярнам за некоторое время до событий Bloodborne. Вместо того чтобы искать от нее лекарство, власти просто полностью оцепили город. Куда ни повернешь в Bloodborne, видно, как власти предержащие пытаются оградить себя от надвигающейся волны болезней и смерти. Они считают, что Чума зверя – это внешняя угроза, проблема слабых, бедных, сумасшедших, неверующих, грешников. Это проблема людей вроде Арианны, обитательницы темного уголка Соборного округа, которая извиняется за то, что может предложить вам только «кровь проститутки».

Игра начинается с удивительно туманного повеления: «Отправляйся и убей несколько чудовищ». Далее протагонист постепенно поднимается по ярнамской кастовой системе: от простых горожан к служителям церкви, представителю духовенства, охотнику, викарию и, наконец, богам, которым они все служат. Чем выше поднимаешься, тем страшнее становится. Самые извращенные и чудовищные превращения творятся на самом верху. Даже те геймеры, что бездумно рубят монстров в ярнамских подворотнях, не обращая внимания на сюжет, рано или поздно улавливают главную иронию игры. Церковь исцеления не спасение от чудовищ. Это источник заразы.

+++

Но инфекция – только половина беды. Кровожадность Ярнама – нечто большее, чем просто страх перед болезнями. Власть Церкви исцеления держится на вере, а вера – на доказуемом чуде кровослужения, процедуре отчасти медицинской, отчасти религиозной, лекарстве как от болезней тела, так и от экзистенциальной тоски. Жидкая благодать изливается из собора и стекает на лабиринт улиц под ним. А люди, при всех их болезнях и недоверчивости, пьют ее взахлеб.

Прячась в подвалах от римских гонений в 303 году нашей эры или сидя за позолоченным столом в соборе Святого Петра в 1962‑м, христиане практически никогда не прекращали спорить о том, что значит быть христианином [17]. Один из самых старых споров – о пресуществлении. Для некоторых ветвей христианства, в частности католиков, эта традиция выделяет их среди всех других конфессий как единственно истинную. Они считают, что хлеб и вино, которые верующие принимают во время божественной литургии, становятся в буквальном смысле плотью и кровью Христа. Для них это не метафора, не чисто символический обряд. Все реально.

Значение крови как религиозного символа выходит за рамки меню Тайной вечери. Кровь католических святых на протяжении всей истории человечества почиталась как священная и чудодейственная. В средневековом Кентербери кровь Томаса Бекета смешивали с водой и продавали паломникам в качестве лекарства, якобы исцеляющего от всех мыслимых недугов. Даже в наши дни верующие могут съездить в Неаполь и стать свидетелями чудесного «разжижения» крови святого Януария. Когда в 2020 году кровь не разжижилась, католическая пресса посвятила этому тревожные передовицы – и правда, предзнаменование оказалось недобрым.

Bloodborne содержит откровенную критику организованной религии как института, но при этом не умаляет силу веры. Члены Церкви исцеления не мошенники. Боги, которым они поклоняются, абсолютно реальны. Практики церковников и в самом деле работают (достаточно взглянуть, как восполняется полоска здоровья каждый раз, когда вы выпиваете пузырек крови). Это просто люди, вступившие во взаимодействие с чем-то большим, чем они сами, с чем-то, что они не могут полностью понять или контролировать. Они оторваны от остального мира, алчны, одержимы мыслью подняться на какой-то высший уровень существования. Ради своих целей они подвергают мучениям «Кровавых Святых», таких как бедная Аделина, превращая их в недвижимые фабрики для производства человеческой крови. И святые страдают с радостью. Они отдают все, что могут. Лучше испытать прикосновение божественного, чем прожить жизнь зря, так ведь?

Привязанная ремнями к креслу, слепая и обезображенная, отдавая кровь литр за литром, Аделина шепчет: «Пожалуйста, я прошу вас… Я хочу быть чем-то…»

Медленное и бесконечное разрушение великолепного Ярнама началось давно. Когда делаешь первые осторожные шаги по его мощеным улицам, попадаешь не в кишащий жизнью мир, а в труп города, застывший в предсмертной агонии. Когда один из обезумевших горожан, дикий и взъерошенный, уже лежа в луже собственной крови, бормочет: «Этому городу конец», – трудно не согласиться. Думаешь про себя: «А ведь этот тип, которого я только что изрубил в капусту, дело говорит».

Так и проходит первый час игры в Bloodborne: слушаешь насмешки горожан поразумнее, сидящих по домам, наугад двигаешься вперед по богато украшенным улицам, потом тебя размазывает великан с таким же великанским кирпичом в руках. Bloodborne сразу оставляет неизгладимое впечатление, и больше всего для этого делает именно окружение – Ярнам. Ни один другой мир, созданный Миядзаки, – ни районы Болетарии, ни горы и низины Лордрана – не ощущался столь отвратительно реальным. Спустя несколько часов, выбравшись из мрачных закоулков Центрального Ярнама на возвышенности Соборного округа под порывы ветра, сулящего скорую бурю, смотришь сверху на шпили и узкие переулки внизу и думаешь, что город выглядит… мирно. Почти красиво.

Режиссер Bloodborne Хидэтака Миядзаки вводил в игры подобные элегические [18] моменты на протяжении всей карьеры. Масанори Варагаи, один из художников Dark Souls, вспоминал, как он принес Миядзаки вариант дизайна восставшего из мертвых дракона. Хидэтака посмотрел на эту мерзкую тварь, кишащую червями, и принялся выговаривать Варагаи за то, что тот пытается шокировать отвратительным зрелищем: «Почему бы вместо этого не попытаться передать глубокую печаль великолепного зверя, обреченного на медленное и, возможно, бесконечное разрушение?»

Это лишь мимолетное замечание, его мог бы высказать любой руководитель разработки игры, но по тому, как Варагаи отмечает эти слова, можно понять, что художника сказанное задело. Эта мысль, похоже, не покидает и самого Миядзаки, вновь и вновь возникая в различных интервью. В них Миядзаки иногда упоминает свое желание, миссию. Хотя многие считают его игры жестокими и не прощающими ошибок, разработчик утверждает, что вовсе не желает наказывать игроков. Наоборот, Миядзаки тщательно подобранными словами на точном японском языке объясняет: его желание, его стремление – создать нечто прекрасное [19].

Ярнам – место действительно величественное, пусть это и обитель страхов и суеверий. От кладбищ, где надгробия громоздятся на кручу до самого высокого собора, а затем спускаются к мглистым чащобам; из глубин заваленного трупами акведука до академии оккультных наук на берегу залитого лунным светом озера – сила Ярнама в том, как крепко он держится за это трагическое ощущение угасающей красоты. Легко сравнивать мир Bloodborne с Лордраном, местом действия Dark Souls, но на самом деле это два совершенно разных зверя.

Если Dark Souls с удовольствием сращивает привычные фэнтезийные элементы – реки лавы, туннели канализация, замки – в характерное обширное цельное полотно, то Bloodborne строит мир, который работает по своим особым правилам, подчиняясь извращенной и потусторонней логике. Это город, похожий на образ старой Европы из кошмаров и ужасов: мосты и шпили, площади и переулки. В каждом районе царит особая атмосфера, чувствуется сдержанность и неустанное внимание к деталям. Каждая статуя и каждый барельеф рассказывает свою историю, и Ярнам кажется самым историческим городом на свете, стоящим на перемежающихся пластах кирпичей и тел.

В отличие от стоящих на одном месте «мобов» в играх серии Souls, здесь противники бродят по этому насыщенному пространству – будь то обезумевшие охотники, не дающие горожанам выйти на улицу, или мрачные служители Церкви, обходящие дозором возвышенную обитель. Впервые подобравшись сзади к одному из этих ханжеских стоиков, когда тот взирал с обрыва на окутанный туманом нижний город, и нанеся сокрушительный удар Пилой-топором, я испытал почти что грусть. В Dark Souls разве что ангелоподобные бабочки могли вызвать подобные чувства, но в этой жалости там не было смысла. В то же время Bloodborne искрится моментами редкостной нежности – вздохом куклы, пробуждающейся ото сна, или отчаянными молитвами женщины, чья судьба уже предрешена.

Игра дает четкий контекст свершившейся трагедии через институты и иерархии своего мира. Церковь исцеления – грандиозное учреждение, вокруг которого выстроена вся Bloodborne, – разрушается столь же стремительно, как и окружающий ее город, и в ней Миядзаки находит гремучую смесь чистоты и порочности. По ходу игры на авансцену выходит тема того, как церковники оставляют граждан на произвол судьбы и вместо этого ведут ученые изыскания в области темных искусств. Религиозный пыл в Bloodborne подвергают вивисекции точно так же, как и туши зверей, – отточенным скальпелем здесь служит концентрация на конкретных аспектах как в художественной части, так и в гейм-дизайне.

+++

Этот процесс оттачивания так же механичен по своей природе, как завод часовой игрушки. Пожалуй, мы можем думать о Миядзаки не только как о художнике, но и как об игрушечных дел мастере: его макабрические [20] творения с каждой новой итерацией набирают все большие и большие обороты.

Взаимосвязанные системы Bloodborne в значительной степени являются естественным развитием всего, что Миядзаки делал и раньше, но в то же время это и их дерзкая переработка в едином ключе с темами, отраженными в других частях игры. Это не изменения ради изменений – они говорят о стремлении к некоей единой цели. Отсутствие у предметов экипировки веса, позволяющее персонажу оставаться маневренным независимо от снаряжения, – самое естественное и при этом важное из новшеств. В сочетании с быстрым отскоком в сторону оно позволяет совершать в бою практически балетные па: вы, даже особо не глядя на шкалу выносливости, порхаете от одной цели к другой, проскальзывая под ударами и прорубая вражескую оборону.

Если в Dark Souls легкомысленно впорхнуть в комнату со множеством врагов с ближними и дальними атаками, скорее всего, это закончится лишь поспешным отступлением. В Bloodborne же это прекрасная возможность показать себя. На пользу ничем не сдерживаемой агрессии работает и система восстановления здоровья – потерянные было очки жизни можно тут же вернуть, если в течение короткого промежутка времени нанести урон противникам. В результате игрок ведет бой по нескольким осям, а не как в Souls – нарезая круги вокруг врага. Один из боссов в Главном соборе особо жестоко испытывает ваш навык тактических уворотов и перекатов в головокружительном темпе, пока сам не издохнет с диким воплем.

Выбор оружия в игре тоже соответствует этому подходу оттачивания и отсечения лишнего, предлагая более скудный арсенал, но при этом большее тактическое разнообразие. Это, пожалуй, самая уверенно реализованная часть боевой системы Bloodborne: разработчики не побоялись предложить клинки и огнестрельное оружие, которые в корне меняют ваш подход к боям. Если взять в руки не пистолет для парирования атак, а огнемет, наносящий урон по широкой дуге, то весь темп полностью меняется – а между двумя этими видами оружия можно переключаться мгновенно: следовательно, единственным ограничением здесь становится мастерство игрока. В этом богатом наборе умений есть что-то от Bayonetta, а дополнительная настройка параметров оружия с помощью самоцветов крови дает игроку возможность создавать узкоспециализированные «билды» [21].

По-настоящему яркий элемент игры – «хитрые» трансформируемые виды оружия; два в одном, связаные боевой анимацией, пышущей потенциальной жестокостью. Особо полюбившееся мне оружие – Трость-хлыст – дает возможность как наносить ошеломляюще быстрые дробящие удары, так и выпускать острый как бритва хлыст, способный перерезать горло врагу в десяти шагах. Связь между двумя стилями строится на протяжении многих часов, а постоянно меняющиеся типы врагов являются катализатором для создания новых стратегий. Дерзкое и далеко идущее решение для студии, чьи игры раньше были известны скорее методичным кромсанием противников, чем экстравагантным кровопусканием. И хотя система захвата цели и игровая камера не всегда поспевают за персонажем, это – поразительный успех.

Но самый важный плод этого механического мастерства – то, как оно подпирает собой царящую в мире Bloodborne тьму. В этом отточенном и пропитанном кровью обличье у протагониста нет шансов быть принятым за героя, точно так же как у местных искалеченных воронов и ползучих трупов нет никаких перспектив быть принятыми за всемогущих врагов. Каждое существо здесь – не только игрок – из последних сил борется за свою неприглядную проклятую жизнь. Эта безысходность вносит в насилие минорный тон, ясно дающий понять: Миядзаки поручил игроку одновременно роль свидетеля и палача и наша задача – лицезреть скорбную смерть Ярнама.

+++

Чтобы понять место Bloodborne в творчестве Миядзаки, ее нужно поставить в один ряд с Demon’s Souls и Dark Souls. Лампы и отголоски крови как эквиваленты костров и душ, казалось бы, говорят в пользу такого сравнения. Однако пользоваться в качестве критического мерила лишь этой структурой – значит все чересчур упрощать.

Например, если посмотреть на Bloodborne сквозь призму Souls, можно легко увидеть сильно сокращенное количество предметов, брони и оружия – то есть сразу меньше и разной экипировки, и лора. Однако в Bloodborne нет недостатка ни в том, ни в другом: история мира теперь прячется в визуальном дизайне, выборе врагов и деталях каждой локации, а не описаниях предметов. Сокращение количества доспехов и оружия просто устранило избыток бесполезных предметов, из-за которого, например, в Dark Souls II игроки и не пользовались большей частью предлагаемого арсенала [22]. Миядзаки шутливо относится к наследию своих игр, и хотя он с удовольствием рифмует между играми стычки со знакомыми противниками, рассматривать его работы лишь в свете повторяющихся шаблонов – значит игнорировать более сильные стороны его проектов.

Подземелья Чаш – одна из важнейших причин, по которой стоит отделить Bloodborne от ее родительской серии. Поначалу эти случайно генерируемые лабиринты кажутся пустыми и несвязанными, совершенно не похожими на Ярнам с его точным и витиеватым дизайном. Систематическая зачистка подземелий от врагов с целью всякий раз добраться до очередной арены с боссом не приносит того удовлетворения, которое можно получить от аналогичного процесса в основной игре, но, если поразмыслить, в этом есть определенный смысл. Вкратце: в Подземельях Чаш Bloodborne превращается в аркадный dungeon crawler [23], где скорость, ловкость и отточенное чувство направления помогают игроку преодолеть всевозможные ловушки и испытания.

Прохождение Подземелья Чаши на скорость, уклонение от врагов вместо убийства и сбор предметов становятся интересной метаигрой. Поскольку лабиринты работают на собственной экономике, в которой победа дает новые ингредиенты и с их помощью можно создавать новые испытания, мотивация для таких скоростных прохождений очевидна – ведь вам нужны именно предметы, а не враги. Единственные звери, которых здесь нужно убивать, – это боссы в конце каждого уровня, которые случайным образом помещаются на разные арены, что поразительно меняет тактику. Бой с кабаном-людоедом становится совершенно иным, если дело происходит в низком сводчатом зале со множеством разрушаемых колонн.

Легко понять, почему сейчас, спустя месяцы после выхода игры, благодаря невиданным прежде скоростным прохождениям (спидранам) эти подземелья даже более наполнены потенциалом, чем в момент ее релиза. Чтобы воплотить в жизнь такие хитроумные комбинации, нужны только рьяные игроки, а уж их-то в Bloodborne наверняка предостаточно. Тем не менее дело не сводится к тому, что Bloodborne нужно воспринимать отдельно, саму по себе – наоборот, надо понимать, что ее корни кроются не только в самобытных action-RPG от FromSoftware.

+++

У Миядзаки есть известная привычка приносить на совещания по гейм-дизайну книги, выделять на страницах отдельные пассажи и вручать художникам, прося их дать интерпретацию прочитанного текста. В Bloodborne эти литературные связи вполне очевидны: над ее темной вселенной, словно пелена, нависает творчество Г. Ф. Лавкрафта. В этом мире звучат отголоски и «Дракулы» Брэма Стокера, и «Франкенштейна» Мэри Шелли – но не в бульварной форме фильмов студии Hammer [24], а в текстуре их оригинальной изысканной прозы.

Очевидно, что для Миядзаки это не просто стилистические отсылки, а семена, из которых растет его мир. Ведь главное в этих классических готических текстах не чувство ужаса, а ощущение утраченной человечности, тьмы, которая таится в субъективных пространствах переживаемого человеком. Между тем, глядя на башни и шпили Ярнама, трудно не вспомнить о Горменгасте – грандиозном готическом замке, созданном писателем Мервином Пиком. Там точно так же старые, умирающие традиции, погрязшие в бесконечных ритуалах, отдаются эхом в некогда славных чертогах.

Интерес Bloodborne к ритуалам и организованной религии, а также пустующим, но исполненным некоей силы зданиям, кажется, напрямую отражает мировоззрение Пика – а оно показывает неодолимую притягательность фантастических снов, окрашенных пессимистическим восприятием мира яви. На творчество Пика глубочайшее влияние оказала его жизнь в годы Второй мировой; схожим образом Bloodborne, пожалуй, первая игра Миядзаки, которая наводит на мысль о том, что и он находится под воздействием современного мира, постоянно становящегося все мрачнее.

Таким образом, если Dark Souls – это средневековая готика, где дихотомия рая и ада, на которую намекают стрельчатые арки, подпирает собой истинную духовность и веру в божественное, Bloodborne – это уже воплощение неоготики XIX столетия, где на место духовности приходит субъективность и разум стремится проникнуть в глубины человеческого восприятия.

Викторианские атрибуты Bloodborne – не просто декорации: это следы ярко выраженного готического мировоззрения, уходящего корнями в труды философа Эдмунда Бёрка. Это и есть та самая красота, которую так часто упоминает Миядзаки, – красота, достигаемая через созерцание того, что непознаваемо. Бёрк изложил эту идею в трактате XVIII века «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного», вдохновив целое поколение писателей устремить взор в темноту в поисках чего-то одновременно человеческого и бесчеловечного [25].

Возвышенное – это некий страх, присутствующий в природе и более действенный, чем сама красота. Его вызывает у людей неизвестное, немыслимое в окружающем нас мире. Именно эта идея побуждала писателей и архитекторов Викторианской эпохи обращаться к пространствам и атмосфере средневековой готики, к стрельчатым аркам и витиеватой резьбе, к руинам и ушедшим в прошлое традициям в поисках эффекта возвышенного.

Миядзаки, похоже, тоже движим этим стремлением – стремлением осознать нечто страшное, неясное и далекое, чтобы овладеть действием, которое это нечто оказывает на людей. Взглянув на Bloodborne как на проявление этой навязчивой потребности, можно начать понимать, что скрывается за внешним спокойствием Миядзаки. Легко увидеть в нем разработчика, которого мучают внутренние демоны, но на самом деле эти поиски продиктованы чем-то более загадочным и далеким. Во всех его работах чувствуется некое копание, выцарапывание чего-то, будто он пытается ухватить постоянно ускользающую нить. Bloodborne своей сосредоточенностью говорит о том, что Миядзаки все-таки поймал эту ниточку и теперь планомерно движется туда, куда она ведет.

Не то чтобы это какой-то уникальный подход, который использует только Миядзаки; напротив, он связывает его с наследием кинорежиссеров и художников, которые вновь и вновь возвращались к той же самой плодородной почве. Мы можем видеть в стремлении Миядзаки к строгому и действенному визуальному языку нечто схожее с тем, как Уильям Блейк изображал на своих картинах библейские страдания; в оттачивании геймплейных механик аналог того, как Андрей Тарковский стремился овладеть метафизической силой долгого кадра. Оба этих творца видели красоту в том, за чем охотились, – не общую, нормализованную красоту, а специфическую, исключительную, присущую самой их природе.

Этот процесс выходит за рамки простой задачи делать «хорошие игры» и становится чем-то иным – актом художественного творчества, движимого любовью и одержимостью. Bloodborne построена на этой трансцендентной любви. Любви к ветшающим руинам, к крику банши, к фигуре, которая прячется среди теней и ловит глазами свет свечей. Любви к уходящим в небо шпилям, опускающимся в земные недра лестницам и окутанным туманом переулкам. Любви ко всем тем великолепным ужасам, которые будоражат умы людей с тех самых пор, как человечество научилось разжигать костры, чтобы отогнать тьму прочь. Лампы, по сути, те же костры, но тьма вечно меняется, и именно на эту переменчивую сущность направил свой острый и пытливый взор Миядзаки.

Если вам скажут, что в Bloodborne «оркестровый саундтрек в духе готических ужасов», вы будете ждать каких-то очевидных вещей: пронзительных звуков струнных, коротких диссонансных аккордов, зловещих ритмов – одним словом, хорошо знакомой по фильмам ужасов музыки.

Эти ассоциации вполне оправданы: в музыкальном сопровождении игры предостаточно какофонической тревожности, привычной для этого кинематографического жанра, послужившего источником вдохновения. Но, как и другие аспекты Bloodborne, ее музыка не сводится к простому копированию предыдущих образцов. Композиторы FromSoftware, взяв хорошо отработанные приемы и использовав их по-новому, создали музыкальное воплощение игрового мира, полного личной печали и апокалиптического безумия – от пульсации сиюминутного боя до высот космического ужаса.

Это достижение тем более примечательно, что является итогом работы не одного композитора или воплощением его видения, а результатом совместного труда шести композиторов: трех из Sony Computer Entertainment America (Райана Амона, Майкла Вандмахера и Криса Веласко) и трех из FromSoftware (Цукасы Сайто, Юки Китамуры [26] и Нобуёси Судзуки).

Участники проекта были разбросаны по разным континентам и принадлежали к разным культурам, что, несомненно, затрудняло коммуникацию и подбор общего творческого направления, тон которому, однако, заранее задал Райан Амон, написавший музыку к анонсирующему трейлеру Bloodborne. Хидэтака Миядзаки впервые обратил внимание на этого композитора, когда увидел фанатский ролик по Dark Souls – за кадром там играла одна из предыдущих работ Амона.

Композиция Omen, написанная Амоном для дебюта Bloodborne, открывается западающей в душу низкой виолончельной мелодией. Она наводит на мысли об отдельно стоящей посреди безлюдной улицы фигуре, возможно, персонаже игрока, охотнике, что в одиночку противостоит страшным чудовищам, заполонившим город Ярнам.

Затем появляется и сама эта орда в форме угрожающего неторопливого скрежета басовых струн – музыка нарастает, вступают гулкие ударные и духовые инструменты. Аранжировка Амона напоминает громадное чудовище, преследующее добычу. Интенсивность ударов растет, в них уже ощущается некое насилие, и опять звучит та же тема охотника, но теперь уже вокальная, голосом сопрано. Ансамбль внезапно нарастает, достигает кульминации, а затем затихает – в воображении слушателя остается одинокий боец, который по-прежнему противостоит натискам неумолимо наступающего зла.

Трейлер не только задал музыкальный тон предстоящей игре, но и помог укоренить в умах людей ту мысль, что Bloodborne не будет простым спин-оффом Dark Souls. Эта игра создаст собственный мир, самобытный, раскрывающий свои идеи.

+++

В одном интервью Амон упоминал конкретный источник вдохновения – музыку Войцеха Киляра к фильму Фрэнсиса Форда Копполы «Дракула» 1992 года. Саундтрек к этой картине – одна из самых известных работ польского композитора – образцовый готический хоррор от мира музыки. В нем полным-полно неумолкающих грозных ударных, повторяющихся струнных мелодий и сатанинских песнопений – такое не пожелаешь услышать, заблудившись ночью в лесу. Ощущение неумолимого давления, которое вызывают подобные звуки, конечно же, является одной из наиболее узнаваемых отличительных черт саундтреков к фильмам ужасов. В совокупности такой звуковой фон создает ощущение страха, жути, неизбежности: мы знаем, что приближается что-то плохое, но не можем этому помешать. События уже идут полным ходом – мы ничего не можем поделать, кроме как наблюдать за ними до самой страшной развязки.

Трек Cleric Beast Цукасы Сайто – пример той же идеи, но адаптированной и расширенной, подходящей для битвы с боссом в экшен-игре. Несмотря на достаточно бодрый темп, эта композиция похожа не столько на ожесточенный бой, сколько на мрачный ритуал. Она громоздкая и несколько однообразная – то же самое можно сказать и про само Церковное чудовище.

На протяжении всей композиции повторяется один и тот же мотив, создавая ощущение гнета и как бы спрашивая игрока: сможешь ли ты это вынести? Даже хоровая интерлюдия на 1:24 едва ли чувствуется передышкой. Во время основного подъема, около 2:25, музыка не ослабляет давления – не остается и места для мысли о побеге.

Церковное чудовище – босс из самого начала игры, встреча с ним лишь намекает на ужасы, с которыми мы столкнемся во время путешествия по ночному Ярнаму. Нас ждут более крупные, страшные и странные враги, сражения с которыми сопровождает более мрачная музыка. В Ярнаме садится солнце и наступает ночь, и саундтрек также становится более странным, рваным и агрессивным.

Чтобы перевести фокус страха с чисто физической опасности, исходящей от монстров вроде Церковного чудовища, на более тревожную психологическую территорию, где царствуют Великие, композиторы Bloodborne использовали оркестровые приемы, традиционно применяемые для создания напряжения, тревоги и ужаса с тех пор, как были открыты классическими модернистами – от Игоря Стравинского в начале XX века [27] до Кшиштофа Пендерецкого в его середине [28].

В целом эти приемы представляют собой отказ от традиционного понимания тональности и гармонии и принятие диссонирующих, резких, отталкивающих звуков. Наследие этих классиков и их провокаций отчетливо слышится в «стене звука» [29] Bloodborne, особенно в активном использовании композиторами густых, подчеркнуто вызывающих полихордов и кластеров, как будто они во время сочинения давили по клавишам всей ладонью. Примером такой многослойности может служить трек Райана Амона Celestial Emissary. Это одна из немногих композиций в саундтреке, в которой вообще нет ритм-секции, – вместо этого мощные тревожные аккорды перекатываются от гармонии к диссонансу и обратно.

В некоторых композициях Bloodborne также используется алеаторика – музыкальная техника, в которой некоторые элементы исполнения оставлены на волю случая. Иногда алеаторику несправедливо и пренебрежительно считают пустой претенциозностью от мира искусства, однако именно к категории алеаторных пассажей относятся многие наиболее узнаваемые звуки из хорроров – например, когда скрипичные партии как попало играют самые высокие ноты, какие только могут взять, или шумно терзают смычками часть струн ниже подставки. Если описанное трудно представить, послушайте первые семь секунд композиции Криса Веласко Amygdala. Подобные звуки можно обнаружить по всему саундтреку, и действительно, как только вы начнете их различать, они начнут возникать повсюду. Внимательно послушайте зловещую тему Юки Китамуры Rom, the Vacuous Spider, и сможете уловить на заднем плане какое-то жуткое, инфернальное бормотание (если хотите, сравните эту композицию с The Ring of Fire из саундтрека Войцеха Киляра к «Дракуле»).

Имея в распоряжении столь мощные звуки, легко было пойти по пути максимализма, наполнив каждый такт безмерной гармонической яростью. Но композиторы Bloodborne часто демонстрируют достойную восхищения сдержанность – от заунывной Hunter’s Dream до строгих песнопений Hail the Nightmare (обе композиции написал Райан Амон). В действительности даже самые грандиозные произведения Bloodborne – это результат тщательного подбора инструментов, где на первых местах стоят струнные, хор, басовые духовые и ударные инструменты. Здесь нет ни труб, ни каких-либо деревянных духовых – ни флейты, ни кларнета, ни гобоя или фагота.

Композиторы также решили обойтись без органа и клавесина: казалось бы, эти инструменты – заманчивый выбор для создания атмосферы готических ужасов, тем более таких, где на первом месте стоит религиозная организация под названием Церковь исцеления. Хотя отсутствие этих инструментов во время игры и не сразу замечаешь, это приводит к любопытному ощущению какой-то пустоты, пронизывающему весь саундтрек. Благодаря этому подходу ансамбль пребывает в напряжении, словно ищет недостающий фрагмент.

Здесь почти нет фортепиано – еще одного типичного оркестрового элемента, – за исключением одного запоминающегося появления в завораживающей композиции Майкла Вандмахера Micolash, Nightmare Host. Присутствие фортепиано придает этому головокружительному треку ощущение некоторой концертности – он как нельзя лучше подходит для встречи с носящим на голове клетку Миколашем и последующей продолжительной и довольно печально известной [30] погони за этим запоминающимся персонажем.

По мере того как сны теряются внутри других снов и реальность становится лишь смутным воспоминанием, бушующие волны фортепианных арпеджио и хоровых возгласов с нарастающей силой обрушиваются на слушателя, пока в конце концов не уносят его в океан безумия. Этот эффект потери почвы под ногами усиливается формой композиции: она «сквозная», то есть никогда не возвращается к предыдущему мотиву, а лишь поступательно проходит через последовательность различных построений. Она не дает слушателю возможности сориентироваться, возвращаясь к ранее возникшим идеям. Сквозные композиции, как оказывается, хорошо работают в паре с боссами, которые, вполне возможно, убьют протагониста до того, как игрок успеет услышать продолжение мелодии. Продвижение в бою с боссом означает продвижение и по музыкальной теме. Музыка становится не просто аккомпанементом к сражению, но и мотивацией и наградой, неотъемлемой частью общего впечатления.

Все идеи и приемы, заложенные в саундтрек Bloodborne, достигают апофеоза в потрясающей композиции Юки Китамуры Ebrietas, Daughter of the Cosmos. За короткие три минуты и пятьдесят семь секунд она развивается в три полноценные кульминации, каждая из которых катастрофичнее предыдущей. В начале композиция погружает слушателя в густую чащу звуков, потом на 0:33 удивляет сложным аккордом с элементами в мажорной тональности. Кажется, что это обещание религиозного озарения, – играющие остинато струнные набирают силу в ожидании еще большего откровения.

Энергия на мгновение спадает, а на 1:28 вновь начинает решительно нарастать. На 2:06 мы приходим к тому, что можно считать всей полнотой мощи Великих: это непостижимая хроматическая хоровая стена, где вокальные партии исполняют, кажется, все возможные ноты одновременно. Ошеломляющий момент – но тема Ebrietas на этом еще не заканчивается.

Музыка снова спадает и снова нарастает с еще большей силой, как будто предыдущих частей в ней не было, и достигает последней, уже третьей кульминации на 3:13 – это мажорный аккорд, на этот раз совершенно однозначный, в прямой тональности, что вызывает шок. Не иначе как момент вознесения. Что мы сейчас переживаем – нечто за гранью человеческого понимания? Далее следует еще несколько музыкальных раскатов, и композиция завершается последним торжествующим мажорным аккордом, перекликающимся с многовековой традицией классической духовной музыки.

«Меня переполняли видения конца света», – рассказывает Китамура о том, как писала трек Ebrietas. Это, безусловно, прослеживается. И хотя не совсем понятно, какие именно слова поет хор, представить их достаточно легко:

– Завеса приоткрыта! Знание Великих ждет!

Когда вы впервые услышали о Хидэтаке Миядзаки и играх FromSoftware?

Впервые я услышал о работах Миядзаки и компании FromSoftware как раз тогда, когда Sony связалась со мной с предложением поучаствовать в работе над Bloodborne. Я вырос, находясь в неведении о мире игр, и обычно проводил время вне дома – занимался спортом с друзьями, исследовал окрестные леса, воображая, что я Индиана Джонс.

Играли ли вы в какие-нибудь его игры до начала работы над Bloodborne?

До Bloodborne я не играл ни в одну из игр Миядзаки. Я решил, что мне нужно поискать какую-то информацию об играх FromSoftware, особенно о том, что касалось визуального оформления и сюжета. Однако я решил не слушать, как эти предыдущие игры звучат. Думаю, я решил не слушать музыку FromSoftware как раз потому, что она могла повлиять на мою собственную интерпретацию того визуального мира, который передо мной открылся. Меня никогда не просили делать какие-либо отсылки к другим играм. Как и в случае с временной музыкой в мире кино [31], я стараюсь избегать подобного, насколько это возможно.

Насколько я понимаю, Миядзаки впервые услышал вашу музыку, когда посмотрел фанатский трейлер к игре Dark Souls, где в качестве сопровождения использовалась как раз ваша композиция. Это правда?

Я тоже слышал эту историю, но на все сто процентов подтвердить не могу – сам я никогда его об этом не спрашивал… Задолго до того, как со мной впервые связались по поводу Bloodborne, я запустил один личный проект – просто для развлечения и экспериментов, который позже превратился в рекламно-музыкальную компанию под названием City of the Fallen. Это была смесь оркестровых тем, рока и электроники, основанная на библейских сюжетах, – как раз с этим я и экспериментировал. Мне говорили, что Миядзаки слушал что-то именно из этой музыки, но какие именно произведения и где он их услышал – это и для меня остается тайной.

Как с вами связалась компания FromSoftware?

На самом деле со мной связалась Sony, кажется, в 2013 году. Это она как студия должна была взять на себя создание музыки для игры. Помню, что Sony попросила несколько тематических демозаписей, а позже выяснилось, что приглашение в проект мне устроил сам Миядзаки. Я никогда раньше не работал над видеоиграми и, как выяснилось позже, не стоял ни у кого на первом месте, даже не был ни у кого списке потенциальных кандидатов. Было приятно, что Миядзаки затребовал меня. Здорово, что такие режиссеры и визионеры, как Миядзаки и Нил Бломкамп [32], нарушают правила и берут к себе людей со стороны, даже если ради этого приходится идти против системы.

Вашу композицию Omen использовали в анонсирующем трейлере игры. Не могли бы вы рассказать об истории создания этой композиции? Какие материалы вам дали для работы? И чего вы хотели добиться этим произведением?

Да, трек, которому позже для игры дали новое название Omen, был написан по заказу специально для трейлера, и записывали мы его в собственной студии Sony в Сан-Франциско. Мне дали ранний вариант того самого трейлера, и я написал к нему музыку. Были еще заметки, где описывались общие ощущения и направление, в котором надо было двигаться, но музыкальный тон и стиль уже были заданы главной темой Bloodborne, которую я написал несколькими месяцами ранее в качестве демо-трека. Позднее она была немного переработана и превратилась в трек под названием Bloodborne.

Идея [композиции Omen] заключалась в том, чтобы создать мрачную атмосферу всепоглощающей схватки и в то же время чтобы музыка работала как рекламная, привлекала внимание, задавала общий тон и представление об игре. Мир Bloodborne – это бередящий душу холст, по которому расползаются зараза и страх, а лекарство – если оно вообще существует – никому не ведомо. Я пытался создать для охотника тему персонажа, которая выражала бы путь героя, полный надежды и сражений, – дихотомию, в которой главный герой борется с собственными страхами, а также незримой болезнью и окончательным превращением в то самое зло, которое ему поручили искоренить.

Я также попытался передать одиночество охотника. Для работы мне дали несколько пейзажных зарисовок – это для меня всегда очень полезно. Я очень визуальный композитор. Творить по текстовому заданию для меня часто сложнее, чем по визуальному образу. Освещение, операторская работа, темп, цвет и т. д. – все это дает мне гораздо более конкретный холст, по которому я начинаю писать музыкальные идеи. Визуальный образ часто подсказывает мне, что работает, а что нет.

Почему для первой мелодической темы вы выбрали именно виолончель, а не какой-то другой инструмент?

Я выбрал виолончель, чтобы показать одиночество нашего главного героя. Именно у виолончели в нижнем регистре есть что-то такое, что мне напоминает одиночество воина.

Этот инструмент показался мне задумчивым, внушающим недобрые предчувствия, почти меланхоличным, но без излишней сентиментальности. Был момент, когда я подумал и о виоле да гамба. Но в тоне виолончели была теплота, передающая какую-то утраченную любовь к миру, которого не стало еще до того, как охотника позвали на охоту.

В Omen тяжелые, зловещие струнные – так и видится человек, который решительно ступает куда-то вперед – контрастируют с берущим за душу женским вокалом. Почему вы выбрали именно такое сочетание?

Да, я рад, что вы так это описали. Я хотел использовать эту смычковую технику – когда смычок с силой тянут поперек грифа, – чтобы передать, как по полу волокут труп или как умирающая жертва из последних сил переваливается через порог. Первые демозаписи были еще жестче и безумнее. Я попросил оркестр держать в головах этот образ и не беспокоиться о том, чтобы оставаться в одной тональности. Они были просто великолепно настроены, с легкими отклонениями друг от друга, что создавало ощущение сумасшествия и подлинности, мне очень понравилось.

Правда, продюсеры одобряли не все мои идеи – конкретно эту сочли уж слишком экспериментальной и в итоге использовали один из последующих дублей, в которых все были в одной тональности. Женский голос в этом треке – словно песнь сирены, зовущая из тумана. Обещание чего-то несказанно прекрасного, но также бередящий душу позыв продолжать сражаться, двигаться вперед, навстречу этому прекрасному, чтобы его вернуть. Красота в этом голосе вступает в конфликт с обезображенной реальностью – всем тем, что происходит в игре с миром; ощущение, будто приоткрывается огромная пропасть между раем (или безмятежностью) и адом (или страхом).

Помните ли вы, как впервые увидели трейлер с вашей музыкой?

Когда я работаю над чем-то, то с самого же начала начинаю разбирать собственные идеи по косточкам и перегружать ими голову. Поскольку в таком деле важна каждая нота, запросто можно уйти очень глубоко, не в одну кроличью нору, так в другую, пробуя разные идеи и инструменты. С годами я научился уходить прочь от подобного, насколько это в моих силах. На момент работы над Bloodborne я еще учился доверять собственному художественному инстинкту. Я знаю, что первая попытка что-то написать будет самой аутентичной и искренней, и поэтому стараюсь, чтобы она протекала как можно свободнее. Все последующие переделки так или иначе становятся манипуляциями с этой первой сырой идеей, а я стараюсь не бороться с собственными нотами. Хочется, чтобы идея звучала практически как что-то неотвратимое.

Как мне помнится, окончательный вариант трейлера все-таки несколько отличался от моей первоначальной задумки. Отчасти так получилось из-за изменений и отзывов, которые озвучили продюсеры, и, если быть честным, я был немного разочарован, что они не дали зеленый свет первоначальной записи Omen. От этих самую чуточку расстроенных, опускающихся в темноту «больных» струнных у меня во время записи мурашки бежали по коже, и я видел, что музыканты получали огромное удовольствие. Мы как композиторы в первую очередь соавторы произведения, и, помогая воплотить в жизнь чужой проект, иногда приходится жертвовать личными идеями ради конечного замысла творцов.

Каким был процесс создания композиций для игры? Кажется, вы написали для саундтрека одиннадцать треков. Какие материалы вам давали перед созданием каждого из них?

С самого начала я написал для игры несколько демотреков, один из которых стал финальной темой Bloodborne. На этом этапе разработчики просили присылать свои идеи по тематике и настроению, оставляя музыкальный стиль и оркестровку полностью мне на откуп. С самого начала я мог свободно использовать те инструменты, которые казались мне интересными. По мере того как дело двигалось вперед, мне давали конкретных персонажей или игровые моменты, где нужна была тематическая идея или акцент – например, Отца Гаскойна. Среди моментов, которые мне запомнились как важные вехи в повествовании, были мелодия музыкальной шкатулки и церковный гимн, который потом стал треком Hail the Nightmare.

Мне предоставляли ранние наброски художников, цветные рисунки, а также предысторию персонажей и мест действия игры. Для некоторых боссов мне показывали геймплей битвы. Здорово было получать качественные отзывы и подробные описания, которые помогали подбирать подходящий звук. Например, для музыкальной шкатулки было прописано, что она должна звучать как старая, изношенная, ржавая, ветхая. К гимну, который вошел в саундтрек под названием Hail the Nightmare, было примечание, где говорилось о собрании верующих и что там должны были быть призыв и ответ, молитва, обращенная к некоей кровавой сущности.

На то, что я написал, повлияла музыка католической мессы, но я сдвинул тональности так, чтобы создать нечто такое, что церковь, наверное, запретила бы… диссонансы, вызывающие ощущение разлада. Одна из моих самых памятных и любимых пояснительных записок по поводу игровой музыки пришла от Миядзаки.

Он хотел уйти от звука «мокрой крови», так чтобы звучала скорее «сухая кровь»; это нужно было интерпретировать музыкально и передать эмоционально. Мне нравятся такие описания и нравится решать задачи, которые с ними связаны. Это показывает, с какой увлеченностью и доскональностью Миядзаки подходит к своему ремеслу. Для него это не развлечение – это искусство.[33]

В композиции Moonlit Melody снова звучит хрупкий, берущий за душу голос. Кто исполняет эту песню и как вы его нашли и записывали?

Moonlit Melody я писал для безопасного, защищенного места отдыха посреди разваливающегося мира. Женский вокал здесь уже не столько песнь сирены, сколько простенькая колыбельная. Я хотел дать треку много звукового пространства и оставить цветность на самом минимуме. Там есть тепло, но его слишком мало, чтобы слушатель мог решить, что зла больше нет… Это короткая передышка, время как следует перевести дух, прежде чем опять выйти на охоту. Эту блестящую вокальную работу исполнила Мелисса Риз, кажется, во время нашей первой сессии в AIR Studios в Лондоне.

В конечном счете исполнителей-вокалистов для записи выбирали продюсеры Sony. Как мне кажется, именно тот факт, что Мелисса пела в открытом акустическом пространстве бывшей церкви³³ , помог придать ее голосу то же ощущение открытого пространства, которое нужно было в игре в этот момент.

Пришлось ли вам вносить много правок в треки после сдачи готовых композиций? Какие отзывы вам присылала студия?

Я вносил довольно много изменений в композиции после отправки, но в основном замечания касались структуры мелодии, а не инструментов или оркестровки. Замечания от Миядзаки по большей части были связаны с сюжетом, как, например, тот пример с «сухой» и «мокрой кровью», о котором я говорил чуть ранее. Мне с такими отзывами было очень комфортно – я в свое время изучал киноведение, и это было похоже на замечания, которые кинорежиссер дает актеру на съемочной площадке, чтобы помочь найти самую суть роли. Такое внимание к художественным деталям вдохновляет и меня самого. Я подходил к проекту именно таким образом и относился к Миядзаки как к кинорежиссеру.

Вы сами выбирали названия для треков или вам давали уже готовые названия?

Названия трекам выбирал не я. Насколько мне известно, это делал сам Миядзаки. Он лично занимался всеми элементами разработки игры и сам выбирал большинство текстов песен, которые исполнялись на латыни. Я присылал тексты для тех своих музыкальных композиций, где использовался хор, а Миядзаки просматривал их и иногда вносил изменения, чтобы они соответствовали той истории, которую он хотел рассказать.

Стилистически музыка Bloodborne опирается на различные традиции – в ней сочетаются готические ужасы и хоровая церковная музыка, как, например, в композиции Soothing Hymn. К каким источникам вы обращались за вдохновением и руководством?

У Bloodborne много источников вдохновения – композиторы FromSoftware, например, исследовали сюжетные отсылки «космического» характера. Меня же попросили создать на уровне мелодии и инструментов более готический и викторианский мир. На сеансах записи разные треки от всех композиторов чудесно сходились друг с другом – было очень здорово слушать, чем вдохновляются мои коллеги и что создают сами, опираясь на мир игры. Лично на меня наибольшее влияние оказала музыка Войцеха Киляра к фильму «Дракула» Фрэнсиса Форда Копполы. В детстве мы с братом слушали и изучали этот саундтрек, и с тех пор он никак меня не отпускал. Я знал, что хотел внести в свою музыку алеаторные элементы, чтобы в ней чувствовалась некая духовность, – в этом отношении на меня особо повлияли Лигети и Мессиан.

Как долго длилась работа над проектом? Играли ли вы в игру, когда она наконец вышла?

Я уже и не помню, сколько времени занял весь процесс, начиная с ранней стадии создания демок и заканчивая записью саундтрека, но думаю, он длился более года. Общение с разработчиками шло с перерывами, пока уточнялись детали, проверялись идеи, так что это не был абсолютно непрерывный процесс. Честно скажу, сам я в игру так и не поиграл, потому что у меня не было приставки, а потом я переключился на другие проекты. Но было большой честью узнать, что после выхода игры музыкальные темы оттуда исполняли на концертах в Швеции и других странах Европы.

Мир и общий тон игры опираются на различные литературные и кинематографические традиции. Монстры и обстановка в Bloodborne могут показаться чем-то из «Ада» Данте. Сыграла ли в разработке игры какую-то роль ваша собственная вера, и если да, то какую?

Да, в игре довольно много литературных отсылок к Лавкрафту. Не только в Европе, но и во всем мире существует многовековая история культов, демонов и монстров – и борьбы за избавление общества от них. Есть и всеобщая идея о том, что никто не застрахован от нападения этих существ и что человеческая природа даже основана на некоторых из их инстинктов. Мне кажется, Миядзаки относится к созданному им миру с таким благоговением, что темнота там странным образом ощущается успокаивающей. Но при этом не пропадает и манящая надежда – словно тусклый свет маяка, проглядывающий вдали; к нему можно доплыть сквозь все песни сирен и обломки кораблей, если не сдаваться и не терять его из виду.

Лично я всегда с трудом переносил на экране изображение зла и таких вещей, которые показывают в кино только затем, чтобы шокировать зрителя или вызвать у него отвращение. Мне кажется, что эта игра не такая, – те визуальные образы, в которые я погружался при написании музыки, были скорее светлыми, чем темными. Я пытался уловить самую суть повествования и мира игры и думаю, что благодаря этому мне удалось внести свой вклад в жанр, которого я обычно сторонюсь, – и, надеюсь, я смог привнести в него немного красоты. В этом и была моя цель. Моя вера всегда играет определенную роль в музыке, которую я пишу. Я не могу отделить духовный мир от музыки, потому что для меня он вплетен в саму ткань творческого процесса.

Не помню точно, когда Bloodborne захватила меня. Знаю только, что диск с игрой появился у меня дома почти сразу после начала продаж, и в течение нескольких бесплодных часов я пытался разобраться, куда идти на улицах Ярнама, сумел победить лишь Церковное чудовище. Несмотря на то что далеко в игре я не ушел, мир Bloodborne меня заинтриговал: в отличие от Dark Souls, во вступительном ролике вам не дают подробной информации. Вы охотник, вам поручают отправиться на охоту и убить несколько чудовищ, мол, это пойдет вам на пользу. На этом моя охотничья энергия иссякла (несомненно, из-за того, что я не решился лезть в канализацию), и коробка с игрой отправилась в бэклог ко множеству других.

Только в середине 2020 года, когда все три игры Dark Souls были пройдены, а по миру шествовал ковид, я стряхнул пыль с плаща и вновь вышел на залитые кровью мостовые. Мне показалось это уместным: повоюем с воображаемой чумой, пока за окном бушует настоящая. Улицы небезопасны. Всем, у кого есть такая возможность, лучше закрыть двери и переждать.

Этой ночью началась охота.

Я не без труда вернулся к неистовому ремеслу охотника. В Dark Souls можно хоть как-то защитить себя щитами и доспехами, но в Ярнаме с такими удобствами туго. Здесь нужно действовать быстро и решительно: со зверями трусить нельзя. Моя основная стратегия заключалась в том, чтобы бить быстрее, чем меня самого успеют ударить враги, поскольку я был крайне плох в парировании.

Вскоре пришло настоящее испытание в виде Отца Гаскойна – некогда верного охотника и заботливого родителя, который теперь превратился в пьяное от крови чудовище. Мое тело окрашивало надгробия в бордовый цвет, пока я тщетно пытался перевести сражение в ближний бой в считаных сантиметрах от клыков падре. После пары часов рева сквозь зубовный скрежет он наконец пал на лестнице от Пилы-топора. Мои руки тряслись. На экране горела надпись: «ДОБЫЧА УНИЧТОЖЕНА». Я убил его. Прилив адреналина был подобен экстазу.

Мое путешествие продолжалось… Периодически. С каждым заходом я разгадывал новые и новые перипетии судьбы этого некогда прекрасного города, рухнувшего под тяжестью собственной гордыни. Понемногу становилось ясно, что Церковь исцеления предлагала вылечить любой недуг с помощью чуда кровослужения. Вы тоже пришли сюда в поисках панацеи от какого-то неизвестного недуга. Цена? Стать охотником на зверей. Кровь привела ярнамцев к процветанию, а потом кровь же их и погубила. Церковь обратилась к космическим существам, находящимся за гранью восприятия. Пользуясь кровью Великого, церковники попытались достичь нового понимания того, что скрывается за завесой человеческого разума.

Что получается: вы сражаетесь не со зверями, а с людьми – с больными людьми.

+++

Во второй половине 2020 года заболела моя мама, у которой диагностировали аутоиммунное заболевание. Моя семья гадала: нет ли на свете какого-то неизвестного нам лекарства от этой напасти? Это было редкое заболевание, которое быстро проявилось после, казалось бы, обычной простуды. Болезнь подорвала ее иммунитет, а времена были ковидные – маму даже с места на место нельзя было перевезти, не подвергая риску. А риск все возрастал. Я наблюдал, как люди не желают соблюдать медицинские ограничения – дескать, это ограничение их свобод; как правительство устраивает досрочные выборы; как страны мира продолжают поддерживать свои экономики, а не людей. Если бы на свете было какое-то чудесное лекарство, пошли бы мы на риск? И черт с ними, с последствиями? Я не виню ярнамцев; я виню власти предержащие.

Чтобы как-то перетерпеть время, когда мы сидели и ждали, что будет дальше, я поставил перед собой небольшую цель: надо пройти Bloodborne на платину – преодолеть все испытания, которые она ставила. Ни единой платины у меня до этого не было. И выбор Bloodborne – игры, в которой я не был особенно силен, да и не то чтобы мне в то время особо нравилась ее эстетика – казался высосанным из пальца, как и многие мои планы. Но это была хоть какая-то цель в то время бесконечных стрессов. Пусть я доведу до конца охоту, прогоню тени, обрету власть над своей судьбой, пусть даже и понарошку.

Я часами изучал руководства по прохождению. Посещал Fextralife, сайт, наполненный подробнейшими гайдами по играм, так же часто, как социальные сети. Я жадно поглощал видеоролики, раскрывающие лор и рассказывающие о вырезанных моментах. Я попросил близкого друга описать мне Прагу, поскольку он отметил, что пражская архитектура напоминает ярнамскую. Я погрузился в мир готического ужаса.

Двигаясь сквозь этот кошмар, я наконец понял, что не беспомощен. Здесь я был охотником, а охотник должен, как выразилась бы Ворона Айлин, охо-о-отиться. В короткие мгновения нарезки на куски враждебных фантомов иных страдальцев, схожих со мной, я чувствовал в себе мощь. Если отсечь достаточно гнили, у меня получится спасти это место. Бывало, я и прежде воображал себя мифическим чудищем, способным грубой силой уничтожить все, что терзает человечество, – теперь передо мной была такая игрушечная реальность.

На пути к платине я был, как ни странно, не одинок. Не могу обойти молчанием всех тех бесчисленных охотников, которые указали мне путь, призванные в виде фантомов для оказания помощи. Они делились знаниями и силой, когда я терялся, – это заставило меня ощутить уникальный дух товарищества. И я, в свою очередь, тоже без слов передавал знания другим, нес факел, когда они шли за мной в темноту. Я уже был знаком с механикой вызова фантомов в играх FromSoftware, но здесь и сейчас в нашем походе ощущалось больше отчаяния. Чувствовали ли они себя как дома на этих мрачных улицах, как я сам? Дает ли моим напарникам истребление зверей огнем и сталью столь желанное на фоне всемирной пандемии ощущение контроля над происходящим, как это было со мной? Я мог только гадать, отвешивая очередному спутнику краткий поклон и погружаясь в очередной сон.

Победив Кормилицу – одного из последних боссов в игре, – я навсегда убаюкал малыша Мерго, сыграв ему последнюю колыбельную. Задача охотника была выполнена, и я вернулся в центральный хаб игры – «Сон охотника». Прежнее теплое убежище, переделанная часовня, было объято пламенем. Этот почти что мой дом в мире игры превращался в ничто, а я мог только наблюдать. В тот момент я ощутил, что это напоминание: эта миссия и не должна была длиться вечно. Может быть, охотник, которым я управлял, хотел бы, чтобы ночь закончилась, но для меня это значило потерю цели.

Если в каких-то других играх я бросал прохождение ближе к концу, здесь я решил идти до последнего. У меня было все необходимое, чтобы дойти до концовки. Да и вообще до всех концовок. Все сохранения лежали на флешке – я мог загрузить их заново и получить все трофеи за считаные минуты. Подобно космическим существам, вершившим судьбы людей, я позволял себе заглянуть во все возможные варианты будущего. Идеальной концовкой традиционно считается «Начало детства», и мне даже как-то не хочется признавать, что «Ярнамский восход» – когда герой соглашается с предложением Германа забыть пережитый кошмар и просыпается на рассвете – принес мне больше всего радости.

Как прекрасно было бы думать, что все это дурной сон.

Как бальзам на душу накануне плохих новостей. Мы проснемся, и все будет спокойно, солнце превратит гранит в золото, осветит прекрасный город, где больше нет ни ответственности, ни боли. Так или иначе сон должен закончиться, и вместо него я становлюсь чем-то новым.

Помогут ли мои воспоминания о человечности жителям Ярнама или навредят им? Когда грозившая нам всем зараза уйдет, начнем ли мы жить по-новому? Я не хочу просто «вернуться к нормальной жизни». Я хочу чего-то лучшего. И для Ярнама, и для нашей дорогой Земли. Я хочу, чтобы структуры, которые нами правят, получили урок: как мы хрупки и как прочны. Страх смерти ушел не потому, что сталь сокрушила кости, – этому поспособствовали руки врачей и простых тружеников, которым нужно было выжить. Поэтому, как бы я ни жаждал встретить восход солнца, я знаю, что это эгоистичное желание. Я не могу забыть. Никто из нас не должен.

Еще одна убиенная королева, еще одно прикарманенное сокровище из Подземелья Чаши – отдельных от прочей игры почти классических подземелий с редкими материалами и противниками, – и мое путешествие закончилось. На экране вспыхнула серебристая руна Охотника.

Платиновый трофей Bloodborne стал моим.

+++

Состояние моей матери с тех пор стабилизировалось. Только время покажет, перейдет ли болезнь в стадию ремиссии. Как и многие в мире, мама продолжает жить. У нее стресс, но она не любит об этом говорить, поэтому ее страхи проявляются в иных формах. Я думаю, она тоже перенесла немало мучивших ее болей, – ей просто не хочется о них думать.

У меня похожая ситуация, и все же я позволяю себе распустить нюни. Мне не хочется думать о том, что она может умереть. Не хочется думать о том, кто из окружающих меня людей может умереть. Эта мысль слишком сильна, болезненна и не поддается никакому контролю. Мне доводилось слышать, что все мы переживаем общую травму, но я не думаю, что это так. Кто-то из нас переживает, а кто-то нет. Все мы так или иначе движемся вплавь через океан, несмотря ни на что.

Я все еще время от времени возвращаюсь в Ярнам, чтобы помочь другим охотникам. В этом общем кошмаре я помогаю им теми малыми силами, какими могу. Я надеюсь подарить какое-то утешение – я и мой Молот-меч, который так и пляшет в руках, когда я замечаю сияние другого игрока. Не могу сказать, что Bloodborne меня спасла, но она дала мне возможность сосредоточиться. Игры всегда помогали мне в этом. В реальной жизни я продолжаю работать, звоню маме, общаюсь с друзьями в сети и жертвую на благотворительность. Стараюсь сосредоточиться на том, что могу изменить. Нет другого выхода, кроме как делать что-то вместе с другими; я должен быть лишь маленькой частичкой в большом космосе. Когда я отправляю сообщение со словами поддержки или посылку с пожеланием удачи или даже помогаю другому игроку победить босса – это малость, но в этом есть сила.

Иногда не нужно, чтобы тебя кто-то спасал. Иногда нужно просто двигаться вперед.

Какие мировые рекорды по скоростному прохождению игры Bloodborne принадлежат тебе в настоящий момент и каковы правила установления этих рекордов?

Сейчас за мной два мировых рекорда. Первый – в категории Any% («любой процент»). В спидранах термин «Any%» означает, в сущности, прохождение игры как можно быстрее любыми доступными способами. Разрешены любые скипы и баги. Bloodborne слегка уникальна тем, что Any% выполняется на самой старой, непропатченной версии игры. Это означает, что у вас должна быть первая «ванильная» копия игры, она должна быть установлена с диска и, пока игра установлена, к сети подключаться нельзя. Стоит хоть раз подключиться, она тут же обновится до последней версии и не получится воспользоваться приемами, нужными для завершения забега. Такого нам не нужно.[34]

Вообще это сложновато, поскольку Bloodborne есть только на консоли и мы несколько ограничены в техническом плане. Подход Any% особо примечателен тем, что для него мы создаем двух персонажей, один из которых – «основной», а второй – «болванка», существующая только для того, чтобы воспользоваться багом с сундуком для предметов и бесконечно дублировать кровавики. Это основная причина, по которой нужна старая версия – этот баг исправили сразу же после релиза.

После победы над Кормилицей Мерго и возвращения в Сон охотника мы принимаем предложение Германа и получаем самую быструю концовку. Общее время прохождения – это сумма времени по игровому таймеру (In-Game Time, IGT) для двух профилей: основного персонажа и болванки. Например, в моем личном рекорде игра за основного персонажа была пройдена за 18 минут 01 секунду IGT, плюс персонаж-болванка запустил баг с дублированием камней и вышел из игры за 00:48 IGT. Итого 18:01 + 00:48 = 18:49 – это и есть итоговое время забега. Из-за аппаратных различий на PlayStation 4, PlayStation 4 Pro и PlayStation 5 разное время загрузок, так что время прохождений Bloodborne всегда рассчитывается по внутриигровому таймеру³⁴ .

Все остальные категории в Bloodborne выполняются на текущем патче игры. Мой текущий мировой рекорд – в категории All Bosses Glitchless («все боссы без использования багов»). Запрет на использование багов, как и вообще спидраны, – это всегда немного запутанная тема. Некоторые игры разрешают определенные баги, скипы, техники, которые заставляют задуматься: а не глюк ли это? Такие решения принимаются голосованием сообщества спидранеров по конкретной игре – потом один из отвечающих за игру модераторов вносит итог в правила. В случае с Bloodborne «без использования багов» означает, что запрещены любые скипы или техники, не предусмотренные разработчиками, поэтому забег такого рода очень легко понять любому, кто не очень хорошо знаком со спидранами по этой игре.

Я также делал спидраны Bloodborne и по многим другим категориям, в том числе Blood Level 4 («уровень крови 4»), All Bosses («все боссы»), Any% Current Patch («любой% на актуальном патче») и Any% Glitchless («любой% без использования багов»), в двух последних мне ранее принадлежали мировые рекорды.

Как вы пришли в спидраны? Что привлекло вас в этом сообществе и какую первую игру вы всерьез попытались «пробежать»?

Я начал заниматься спидранингом без каких-то особых намерений.

После покупки PlayStation 5 я записывал прохождение игры Demon’s Souls (ремейк 2020 года) без прокачки. Когда все было завершено, я понял, что на тот момент побил мировой рекорд по времени, и загрузил заявку на рекорд, думая, что это будет моя единственная заявка в жизни, но меня не покидало желание улучшить результат; с тех пор я сделал по игре еще кучу забегов, все уменьшая время.

Затем я наткнулся на Bloodborne и вот уже год не могу оторваться. Мне кажется, самое привлекательное в занятии спидранингом – путь к тому, чтобы стать лучшим игроком. Ощущения от того, что ты поставил новый личный рекорд, всегда прекрасны, но для меня главное – это путешествие. Тяжелые дни мучительных попыток, когда ничего не получается, многочасовые тренировки в бою с боссом, когда никто не смотрит, и, конечно, удивительное сообщество людей, которых я встретил на этом пути. Это те вещи, которые делают игру для меня действительно стоящей.

Когда вы впервые сыграли в Bloodborne? Какими были ваши первые впечатления от игры? Прошли ли вы ее с первого раза?

Впервые я сыграл в Bloodborne в 2016 году. Это была моя первая Soulsborne-игра. Один из моих друзей с работы уговорил меня попробовать, и, честно говоря, я эту игру возненавидел. Я был очень плох. Не понимал ни механик, ни нюансов боя, и в результате Bloodborne оставила после себя скверное впечатление. Я ее прошел, включая и DLC, но в тот момент не думал, что когда-нибудь вернусь к ней. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне становится смешно, и я очень благодарен другу за то, что он познакомил меня с жанром Soulsborne. Без него я бы, наверное, вообще не занимался спидранами.

В какой момент вы решили попробовать пройти игру на скорость? Что сделало Bloodborne подходящим выбором для спидрана?

После нескольких месяцев «пробежек» в Demon’s Souls я искал себе новое испытание. Подумывал об играх серии Dark Souls, но в итоге решил вернуться к Bloodborne. Я рассматривал ее как вызов, который надо принять, и, учитывая, что в прошлый раз игра оставила после себя настолько плохие впечатления, мне хотелось посмотреть, насколько я изменился с момента первого прохождения.

Поначалу мне пришлось туго. Пройти Bloodborne на скорость не так-то просто. К счастью, на сайте SpeedSouls собралось очень отзывчивое спидранерское сообщество – они охотно предоставляют новичкам отличные ресурсы, на которых можно оттачивать навыки. Это действительно одно из лучших сообществ спидранеров, и я рекомендую всем, кто интересуется этим, не только в Bloodborne, но и в любой другой игре серии Souls, присоединиться к их серверу в Discord и задавать вопросы. Каждый из нас рад помочь новичкам стать лучше и добиться задуманного.

Расскажите о том, как вы разрабатываете маршрут по Bloodborne. Есть ли какие-то вещи, которые нужно сделать правильно с первого раза, чтобы получить рекордный результат?

На самом деле я сам практически и не занимаюсь разработкой маршрутов для этой игры. Скоростные забеги по Bloodborne существуют с 2015 года. Когда я сам начал спидранить в декабре 2021 года, большинство текущих маршрутов уже давно были придуманы и отработаны – разве что появлялись какие-то изменения и дополнения в категориях спидранов. Сообщество в целом неустанно улучшало старые маршруты и придумывало, как сделать прохождение удобнее. В Bloodborne много боев с боссами, которые считаются заскриптованными, – иначе говоря, если наносить строго определенное количество ударов строго определенным образом и при этом правильно распределять выносливость, вы сможете убивать босса каждый раз одним и тем же способом. Поразительно, сколько работы над этим проделали члены сообщества в прошлом и настоящем и как то, что они создали, повлияет на будущих спидранеров.

Что касается собственно прохождения, Bloodborne очень жестко наказывает за ошибки. По сути, скоростной забег по Bloodborne должен пройти вообще без смертей. Такое прохождение очень сильно зависит от ограниченного запаса расходников, а именно Сгустков крови чудовища. Для тех, кто не в курсе: этот предмет позволяет наносить повышенный урон в течение шестидесяти секунд, при этом на экране появляется шкала чудовищности. Ее нужно заполнять последовательными атаками – урон от атаки поднимается на 10 % при минимальном значении и до 80 % при заполненной шкале. Как вы можете себе представить, нанесение боссу 180 % урона – это внушительный бонус, даже спидран на уровне крови 4 идет как по маслу, если все делать правильно. Но сгустков этих хватает только на то, чтобы единожды сразиться с каждым боссом.

При этом смерть во время забега почти наверняка потребует начать все с начала, особенно если вы уже потратили на бой Сгусток крови чудовища, а босса убить не смогли. Многие стратегии сражений с боссами также основаны на том, что игрок убьет босса с первой попытки. Если вы опять приходите к боссу после первой гибели персонажа, на входе на арену появляется туманная стена. Из-за нее персонаж в начале боя окажется уже в другой точке арены по сравнению с первой попыткой, когда никакой туманной стены нет. Хотя у нас выработаны заскриптованные стратегии для таких боссов, как Викарий Амелия, Ибраитас или Людвиг [35], они работают только на самой первой попытке, поэтому для спидранера важно натренироваться, чтобы в ответственный момент забега быть в полной готовности.

Как изменился ваш подход с тех пор, когда вы только начали играть в Bloodborne? Были ли какие-то значительные подвижки в стратегии?

Я бы сказал, что научился спокойнее относиться к неудачам. Спидранинг учит смирению, особенно когда стремишься к постоянному совершенствованию. Бывают дни, когда ты не в лучшей форме, и даже иногда кажется, что сделать задуманное невозможно. Необходимо научиться преодолевать такие состояния и не позволять им влиять на всю остальную жизнь. Тут надо иметь хороший жизненный баланс и группу поддержки в сообществе, к которому ты принадлежишь, чтобы было на кого опереться. Иногда нужно какое-то время отдохнуть от игры. Могу сказать, что каждый, кто серьезно занимался спидранами, в какой-то момент испытывал ощущение выгорания, поэтому мы всегда стараемся поддержать друг друга.

Был ли в сообществе спидранеров Bloodborne какой-то конкретный соперник, чей рекорд вы хотели бы побить?

Я думаю, что большинство участников нашего сообщества не считают друг друга соперниками. Хотя есть таблица лидеров, где мы соревнуемся за самое короткое время, в конце концов, спидранинг – это не противостояние, как в шутерах от первого лица, где мы прямо сражаемся друг с другом. В конечном счете главное соревнование для любого спидранера – с самим собой: он просто старается сегодня стать лучше, чем был вчера.

Когда вы поняли, что у вас есть шанс установить мировой рекорд? Сколько времени вам потребовалось для успешного выполнения этой попытки?

Я всегда верил, что смогу добиться любого мирового рекорда, если очень захочу, потому что в конце концов, если ты готов вложить достаточно времени, ты добьешься результата. Тем не менее было много «почти» и много забегов, которые чуть-чуть, но не достигли цели. Стресс – реальная вещь, я от него не застрахован. Думаю, у каждого спидранера был момент, когда он из-за нервов упустил личный рекорд, но я считаю, что это часть процесса становления. Скорость прохождения – такая штука, которую всегда можно повторить.

Что именно в Bloodborne заставляет вас возвращаться к игре? Почему она так много значит для вас?

Я думаю, это стремление к постоянному совершенствованию. Видеть свое время в конце забега и говорить себе: «Я мог бы сделать это лучше». Первые несколько личных рекордов – это самая простая часть испытания. Что поразительно, так это видеть, как твое время прохождения все уменьшается по мере того, как ты устраняешь мелкие проблемы.

Вы транслируете свои попытки спидранов на Twitch. Какую аудиторию привлекает игра? Чувствуете ли вы поддержку от зрителей? Бывали ли какие-то интересные или значимые моменты в общении со зрителями во время стримов?

Поддержка со стороны сообщества – это что-то с чем-то. Я начал стримить свои попытки спидранов в декабре 2021 года. Тогда у меня не было ни одного зрителя. Сегодня, год спустя, у меня около тысячи подписчиков, и мне очень приятно об этом думать. Каждый день, когда я провожу эфиры, я поражаюсь тому, что люди приходят посмотреть, как я это делаю. Я думаю, что каждый стрим по-своему важен, и я дорожу поддержкой, которую мне все оказывают.

Вы – действующий обладатель мирового рекорда по скоростному прохождению Bloodborne. Если у вас еще остались в игре какие-то цели, то какие?

Думаю, цели – это постоянный процесс. Я стараюсь не заглядывать слишком далеко вперед, потому что так я легко могу перегрузиться. Я определенно хочу достичь отметки 1:04 в спидране All Bosses Restricted [36] («Все боссы – с ограничениями»), но кроме этого мне сложно что-то отметить. Еще хотелось бы также делать спидраны по какой-то другой игре из серии Souls.

Что, по вашему мнению, делает Bloodborne особенной игрой?

Я думаю, что для меня самым особенным был сам путь. Из человека, которого нельзя было назвать даже казуальным фанатом, до человека, который спидранит на мировые рекорды, – вот уж не думал, что смогу такое о себе сказать. Bloodborne превратилась из чего-то, что мне совсем не нравилось, в мою любимую игру. Я просто хочу сказать еще одно огромное спасибо всем моим друзьям, членам сообщества SpeedSouls, зрителям, всем, кто был причастен к моему успеху, – не будь их, я бы никуда не добежал.

В мире Bloodborne существует кто-то вроде богов. Они обитают в разрушенных часовнях, восседают на крепостных стенах, ожидая, пока управляемый игроком охотник наткнется на них, и только тогда оживают.

Некоторые из этих богов – фантастические чудовища, странные, ужасные существа, вызывающие неподдельное чувство благоговения. Другие поскромнее – эти носят непритязательные человеческие личины. Как бы они ни выглядели, от силы, которую излучают эти существа, в городе Ярнам, вечно мрачном месте действия Bloodborne, никуда не деться. Их влияние чувствуется в его часовых механизмах и зданиях, построенных с применением самых передовых человеческих знаний. Даже самая, казалось бы, знакомая часть города – сырая брусчатка на улицах и кованые заборы, узнаваемо отсылающие к Викторианской эпохе, – осенена присутствием непознанных сил. Кем-то вроде богов.

Хотя некоторые одержимые могут действительно в полной мере понять сюжет Bloodborne, большинство одолевших прохождение игроков – те, кто наугад двигался по извилистым тропам, вырывая победы у кровожадного зверинца местных обитателей, и рассеянно созерцал последствия скудной и неясной экспозиции – скорее прочувствуют историю, чем поймут ее. По мере того как вы переходите из одной зоны в другую, а безжалостные монстры и ловушки превращают продвижение в медленное и целеустремленное взятие измором, от вас требуется впитывать в себя каждый нюанс сеттинга.

Чтобы преуспеть в Bloodborne, необходимо обращать внимание на все детали окружения – фиксировать в памяти мелочи, которые в другой игре могут оказаться лишними. Повествование, которое здесь ведется с помощью дизайна врагов, звуков, описаний предметов, архитектурного стиля, к моменту окончания игры въедается до самых костей. И среди этих деталей – повторяющиеся отсылки к фундаментальному конфликту между рациональным и сверхъестественным.

Само место действия Bloodborne – самый значительный из этих элементов. В Ярнаме полно богато украшенных готических зданий, отсылающих к последним векам исторического Средневековья; можно говорить о рубеже эпох, когда заканчивается одна и начинается другая. Ветшающие соборы и башни Ярнама тянутся к небесам (как и их реальные прообразы, выстроенные в нашем собственном прошлом, чтобы внушить верующим ощущение поразительной мощи) так, будто они только начали рушиться. Они, кажется, уже вымирают в ожидании грядущего Возрождения, которое вместо беспрекословного благоговения перед божественным сделает упор на логику и эрудицию.

Bloodborne напоминает о том времени, когда Европа начала уходить из-под власти непогрешимых церквей и миропомазанных монархов и делать шаги навстречу гуманистической философии. Когда вы сталкиваетесь с огромным лохматым зверем и приближаетесь к его потусторонней туше под высокой, богато украшенной аркой собора, кажется, что вы попали в сумеречную тень давно ушедшего времени. Мира, который скоро померкнет под другим солнцем. Боги Ярнама, увиденные в этом угасающем свете, кажутся постаревшими. Они ожидают ухода в небытие.

Есть и другие признаки того, что их силы иссякают. В районе Яаар’гул, у проезжей улицы, окрашенной темно-фиолетовыми и синими тонами надвигающейся ночи, вы увидите множество фигур, похожих на статуи. Они вросли в каменные стены, замерли полувплавленными в колонны рядом с проходами, пытаясь уползти прочь от какой-то неясной катастрофы – ужаса, вызванного, как у Шелли, не в меру ретивыми научными экспериментами – и найти спасение в ярнамских церквях. Эти люди не нашли убежища: видимо, их подвела сила богов, которые, по разумению горожан, были способны их укрыть. Не менее поразительна сцена с озером, залитым лунным светом, за которым наблюдает немощный старик, сидящий в кресле с видом на водную гладь и указывающий в сторону нависшего над ней обрыва.

После прыжка веры вы вроде погружаетесь в озеро, но оказываетесь лицом к лицу с Ром – одной из Великих Bloodborne [37]. Паукообразное божество возлежит на фоне невозможного пейзажа – мелкая вода и бледно-серое небо, которые, похоже, не имеют ни конца, ни края. Последующая схватка повергает игрока в трепет. Как и все Великие, которых можно встретить в Bloodborne, Ром расстается с жизнью так же легко, как и любой другой враг. Боги уже не так могущественны, как прежде, хотя поразительная форма Ром наводит на мысль о некой тайне, не поддающейся логике, но заставлявшей верующих склоняться перед этим существом.

Что заменяет или ослабляет этих богов? Приход нового, уже не мистического мировоззрения, о котором говорится в самом начале игры. Какие бы странные внутренние силы ни действовали в городе, Ярнам – это место, куда больные скитальцы едут за лечением, построенным на глубочайших познаниях местных врачей в основанной на крови медицине.

Хотя в Bloodborne даже самое «научное» мышление пронизывает мистика, в мире игры такое количество ученых и врачей, что сразу понятно: создателям интересна тема развития разума и науки во времена, смутно напоминающие Средневековье. Однако то, что многие приезжие вместо выздоровления сталкиваются в городе с ужасом, говорит о том, что эта история не сводится к осуждению теизма.

Боги Ярнама побеждены далеко не до конца – они продолжают заявлять о себе даже в физическом мире ученых людей. В этом контексте они предстают не только как представители явленной божественности, но и как аватары – или просто выступы – некоего великого неизвестного, которому посвящают свои изыскания как богословы, так и естествоиспытатели.

Попав в грандиозный университет, полный темных, отделанных деревянными панелями коридоров, кабинетов и лекционных залов, вы обнаруживаете, что студенты учебного заведения перевоплотились в странного вида слизней. Как и перекореженные церковные служители, превратившиеся в демонических швейцарских гвардейцев, эти ученые так всецело отдавали себя науке, что изменились физически. Подразумевается, что ни священнослужитель, ни ученый не застрахованы от риска слишком глубоко занырнуть в кладезь нового знания, будь оно мистическим или нет.

Священнослужители и ученые Bloodborne полностью посвятили себя маниакальной погоне за знанием. При этом они не задумываются о последствиях применения своих открытий. Ужасы, выпущенные в мир исследователями обоих типов, как видно на протяжении всей игры, служат предостережением о том, что чрезмерные, ничем не ограниченные устремления, вызванные фанатизмом, – хоть в вере, хоть в науке – могут привести к катастрофическим последствиям. Не случайно в Ярнаме готические декорации часто дополняются образами конца XIX века. Туманные викторианские переулки, шляпы и фраки навевают мысли о времени, когда наука и духовность сплелись в узловатый фитиль, которые впоследствии вспыхнул адским, губительным для мира пламенем выпестованных именно в эту эру идей евгеники и империализма.

И все же, как это ни парадоксально, Bloodborne по-прежнему выступает за познание как зримого, так и незримого мира. Она ценит усилия по классификации материй, не поддающихся простому восприятию, и признает, что величайшие открытия произрастают из готовности работать с идеями, лежащими за пределами текущего понимания. Об этом говорит даже сам процесс исследования Ярнама.

Ступить прочь от одной из ламп – точек сохранения в Bloodborne – и проложить путь среди скрытых ловушек и смертоносных врагов, таящихся в незнакомой местности, – это уже мужественный поступок. Дойти до выхода живым, минув территорию, где ходят дозором злобные монстры, даже если вы к концу пути еле держитесь на ногах, – вот что свидетельствует о ценности потенциально убийственного любопытства. Готовность рискнуть всем в погоне за знаниями лежит в основе дизайна Bloodborne. Порицается не сам процесс познания, а бездумная готовность воспользоваться полученной в результате информацией. В Bloodborne злодеями в равной степени становятся и религиозный фанатик, и беспристрастный ученый. Они несут ответственность за те ужасы, которым еще предстоит разыграться в XX веке и на которые своей эстетикой намекает игра.

Стремление проникнуть все дальше и дальше в неизвестное становится уже личным делом. Для одних это акт духовного постижения, для других – процесс демистификации того, что когда-то считалось уделом божественного. По крайней мере в одной из концовок Bloodborne нуминозное [38], похоже, одерживает победу, но даже в этом случае едва ли можно сказать, что его впереди ждет расцвет.

Город Ярнам остается вотчиной умирающих богов и обветшалых икон. Какой бы силой ни обладали духовные субстанции, целеустремленные искатели знания очень быстро разбирают их по кирпичику. Рациональные объяснения сверхъестественных явлений меняют на уровне общества сам способ мышления. Bloodborne как в рамках повествования, так и вне его обращается к истории, чтобы указать на наше общечеловеческое желание – понять, как устроен этот странный, кажущийся непроницаемым мир, и раскрыть сокровенное.

Интервью с Хидэтакой Миядзаки

Это интервью с Хидэтакой Миядзаки, руководителем разработки Bloodborne, впервые было опубликовано в официальном руководстве по игре, выпущенном издательством Future Press. Тираж был распродан, и с тех пор его не переиздавали. На момент интервью Миядзаки только-только стал президентом FromSoftware – компании, в которую он пришел в двадцать девять лет.

Bloodborne стала первым проектом Миядзаки после работы над фэнтезийными мирами Demon’s Souls 2009 года и Dark Souls 2011 года – эти два проекта изменили как его собственную жизнь, так и судьбу его студии. В интервью, публикуемом здесь с любезного разрешения Future Press, Миядзаки делится мыслями по поводу Bloodborne непосредственно после выхода игры.

Поговорим о создании Bloodborne. Не могли бы вы рассказать, что в процессе создания было общего с разработкой Demon’s Souls или Dark Souls?

Сейчас у нас выработан единый производственный процесс, по которому работают все руководители отдельных проектов. Я оставляю им на усмотрение одну конкретную вещь, которая нам нужна с самого начала работы над проектом, – они должны переводить наши задумки и цели в словесные формулировки. Когда я занимаюсь этим делом в одиночку, то зачастую выражаю словами лишь необходимый минимум. Если сказать погрубее, я склонен много прокрастинировать [смеется]. [В новой системе] мне так себя вести уже не дают. Думаю, что такая организация работы принесла много пользы. Когда я пытаюсь выразить идею словами и донести ее до других людей, я волей-неволей замечаю много такого, чего в противном случае и не заметил бы.

Подземелья Чаш – один из самых больших элементов, которые мы добавили в игру, – появились на свет как раз благодаря тому, что я привлек к работе других людей. Еще один момент – атмосфера, в которой существовал проект и работала команда разработчиков. В предыдущие разы все было иначе. Само собой, во времена работы над Demon’s Souls – да и Dark Souls тоже – от нас мало что ждали. Тогда в воздухе постоянно витала мысль: «Да не может быть, чтобы что-то подобное стали покупать».

С Bloodborne такого уже не было, поэтому делать ее стало заметно легче. Правда, ощущалось даже большее психологическое давление, чем прежде, но, по-моему, как раз в такой атмосфере разработчику по-настоящему хорошо. Мы действительно многим обязаны геймерам, которые так высоко оценили наши предыдущие игры. Это все благодаря им.

Бывало ли во времена работы над Demon’s Souls и Dark Souls так, что вы задумали какой-то элемент, но не смогли воплотить его в жизнь? Получилось ли реализовать какие-то из этих вещей в Bloodborne, опираясь на опыт разработки предыдущих игр?

Таких вещей было много, как больших, так и маленьких. О чем бы тут рассказать, чтобы понять было проще… Например, можно рассказать о характеристиках доспехов – они теперь дают проценты сокращения урона; или о том, как здесь работают расходуемые предметы – дают бонусы к характеристикам персонажа. Среди проблем, с которыми мы столкнулись в Demon’s Souls, была такая: с какого-то достаточно высокого уровня прокачки сама идея брони теряла смысл. В Demon’s Souls характеристики доспехов представляли собой фиксированные значения, которые вообще никак нельзя было повысить. Чем сильнее становился персонаж, тем меньше становился вклад доспехов в его общие показатели защиты. По мере прохождения важность брони постепенно снижалась, и в конце концов, когда вы достигали какого-то достаточно высокого уровня, доспехи не давали почти ничего – чуть больше, чем просто украшение. В таком случае начинаешь думать, что можно и голым ходить, какая уже разница.

Чтобы исправить ситуацию, мы внедрили в Dark Souls систему улучшения доспехов. Сделали так, чтобы можно было повышать характеристики вещей, чтобы даже тогда, когда персонаж становился сильнее, вклад одеяний в общие показатели защиты не снижался – от брони по-прежнему была польза. Я думаю, какой-то эффект это дало, но с формулой, которую мы использовали для расчета, были некоторые трудности, и всю эту систему было ужасно сложно отладить. У нас была возможность выделить на процесс балансировки только ограниченные ресурсы, так что такое решение оказалось несколько проблематичным.

Мы учли этот опыт и в Bloodborne реализовали броню иначе: она дает процентное уменьшение урона. Как бы там ни прокачивался игрок, процентный вклад экипировки в общие показатели защиты персонажа не уменьшается, броня остается важным аспектом, и сбалансировать ее для нас было гораздо проще. Аналогичным образом работают и расходуемые предметы из инвентаря. Предметы вроде коктейлей Молотова, наносящих фиксированный урон, поначалу были весьма полезны, предоставляя возможность выбрать тактику боя. Однако к концу игры от них становилось мало толку, и вот эту проблему мы хотели решить.

Вот, по-моему, наглядный пример: метательные ножи. Расходуемые предметы – это один из элементов, которые непременно должны быть в ролевой игре, и мы решили, что будет интереснее дать людям достаточно свободы действий, чтобы можно было создать персонажа, основным оружием которого будут метательные ножи. Такие важнейшие для Bloodborne расходуемые предметы, как разного рода «аптечки», мы выделили в отдельную категорию – как мне кажется, геймерам так проще подобрать индивидуальный стиль игры в том, что касается расходников. Возможно, это все звучит не так уж эффектно, но я надеюсь, что именно этот элемент сработает удачно.

Такие изменения требуют тщательной отладки – нужно знать, что то или иное изменение сделано правильно. Как вы решаете, в какую сторону корректировать баланс? Заставляете сотрудников тестировать игру и вносите изменения, исходя из того, что они говорят?

Хороший вопрос. В этом проекте я сам участвовал в процессе балансировки общего ощущения от игры и ее основополагающих элементов. Что касается других, более конкретных аспектов, в частности соревновательного мультиплеера и повторного прохождения после окончания игры, я предпочитал оставить это на усмотрение команды балансировщиков. Однако в любом случае я внимательно слежу за ходом тестирования и отзывами.

Что касается тестирования, скажу прямо: на мой взгляд, если вы не получаете удовольствия в процессе игры, значит это сразу же сводит ее всю на нет – уже не важно, какой там была задумка или цель. Помню, я сам проводил довольно много времени за многократными тестовыми прохождениями, даже просил Sony принимать в них участие. Однако это не означает, что мы просто беспрекословно принимаем все полученные отзывы. Мы уделяем особое внимание тем аспектам, которые заставили игроков чувствовать себя напряженно, не в своей тарелке, или вызвали скуку. К таким отзывам мы особо внимательно прислушиваемся и пытаемся понять, что можно сделать. Однако это не означает, что мы обязательно реализуем предложенное решение «как есть».

Как только мы узнаем, что требует улучшения, и приступаем к выяснению, как это сделать, мы стараемся найти решение, которое бы соответствовало нашей концепции и целям… и придерживалось общей философии игры. Если бы мы поступали не так, игра была бы похожа на лоскутное одеяло – заплата на заплате.

Вы уже упоминали Подземелья Чаш. Были ли они вдохновлены Rogue, NetHack или другими rogue-like-проектами, в которые вы играли?

Идея Подземелий Чаш на самом деле пришла из другого места. Во-первых, я думаю, в тех играх, которые мы создаем, – сложных играх, где удовольствие как раз и заключается в том, чтобы подобрать к врагу стратегию, – трудно переплюнуть тот фактор неожиданности, который возникает, когда играешь впервые.

Тот самый период, когда ты нащупываешь способ преодоления новых и неизвестных трудностей, а затем делишься впечатлениями со всеми и обсуждаешь с ними то и се. Такое удовольствие, естественно, длится не вечно, но мы подумали: нельзя ли как-то сохранить эту новизну, пусть даже в виртуальном виде? Это и привело нас к идее Подземелий Чаш.

В результате Подземелья Чаш стали в игре совершенно отдельной системой. То, что каждая локация собирается из разных элементов, чтобы не надоело, и то, что после создания подземелья можно его сохранить и возвращаться туда вместе с другими игроками, – все эти идеи произросли из первоначальной концепции. Думаю, на свете очень много ролевых игр, где планировка подземелий меняется при каждом запуске, но такой подход не позволяет делиться сгенерированными уровнями с другими и вырабатывать какую-то стратегию их прохождения.

Для такой игры, как эта, где в самой основе лежит идея изучать окружение и пользоваться им с выгодой для себя, преодолевая препятствия, было просто необходимо дать геймерам возможность делиться такими подземельями друг с другом. Работа над Подземельями Чаш в этой игре пробудила во мне интерес к так называемым играм с процедурной генерацией – хотелось увидеть, к чему может привести подобный подход. Подземелья Чаш, однако, по своей природе не являются строго процедурными. [39]

Из-за добавления в игру Подземелий Чаш, на наш взгляд, Bloodborne делает меньший упор на повторные прохождения. Это было сделано исключительно для того, чтобы у игрока было меньше трудностей на пути к финалу? Или вы хотели, чтобы основную «ценность перепрохождения» на этот раз обеспечили именно подземелья?

Если честно, немного неожиданно такое слышать. Говоря за всех нас: у нас не было намерения принижать значение повторного прохождения. Эта концепция по-прежнему занимает в игре центральное место. В Bloodborne несколько концовок, и есть несколько вариантов, если вы хотите увидеть их все: пройти игру заново или создать другого персонажа и начать с первого уровня. Я считаю, что вы вольны выбирать любой подход, и эта позиция с нашей стороны не изменилась со времен Demon’s Souls.

В игре есть немало стимулов для повторного прохождения, и оно, как мне кажется, приносит много фирменных для серии испытаний и веселья. В этой игре есть Деревянный щит – единственный щит в игре³⁹,  – и он кажется не очень надежным предметом снаряжения, но некоторые люди говорят, что с новыми прохождениями от этого щита все больше и больше пользы. Боевая система выстроена так, что время от времени игрок все-таки получает удары, и вот именно отсюда, на мой взгляд, берутся подобные идеи. Но в любом случае это лишь подтверждает, что мы ни в коем случае не принижаем значение повторного прохождения.

В мире Bloodborne есть «Сон охотника», а также несколько локаций со словом «кошмар» в названии. В игре есть и «реальный» мир, верно?

А, так вы спрашиваете, реальны ли локации вроде Ярнама или нет? Ну, это в каком-то отношении влияет на сюжет. Ночной Ярнам с охотниками и всем прочим действительно напоминает кошмарный сон, но кошмар ли это на самом деле? Или нет? В таком роде. Я думаю, что у разных игроков тут будут разные интерпретации, особенно в зависимости от того, какую концовку они получат. Мы так отчасти специально задумали.

Возможно, я немного отклоняюсь от темы, но мне нравится читать о том, как люди интерпретируют сюжеты и вселенные моих игр, как о них размышляют. Поэтому я не хочу отнимать у них пространство для свободной интерпретации. В конце концов, это часть удовольствия, которое я получаю после разработки [смеется]. Тем не менее это дело тонкое, да и я в нем не то чтобы профи, поэтому пока не могу с уверенностью сказать, получится ли так с этой игрой или нет. Заранее прошу прощения, если не получится.

Создание сюжетов, где действие происходит во сне, дает автору большую творческую свободу. Можно делать вещи, которые обычно нельзя делать в реальности. Но если перегнуть палку, все станет слишком безумным и игрокам будет неинтересно в нее играть. Как вам удается поддерживать баланс между реальностью и сном?

Думаю, вы абсолютно правы. Было бы неинтересно, если бы во сне можно было делать все, что захочется. Так вот, место действия игры – Ярнам – по существу основано на реальности. Да, это настолько мрачное и жуткое место, что в конце концов его вполне можно интерпретировать как настоящий кошмар, но это не какой-то мир грез, где воплощается все, что вы можете себе представить. На мой взгляд, в Bloodborne присутствуют аспекты как готических ужасов, так и ужасов в духе мифов Ктулху, но именно первые из них игра показывает с самого начала, и это они задают игре определенный визуальный стиль. Почему так – потому что готические ужасы больше опираются на реальный мир.

Конечно, это не значит, что демонстрируется реальность – это мир гротескного, пугающего ужаса. И в данном случае наш мир постепенно разъедают другие ужасы – в стиле мифов Ктулху. Вот такой образ.

Любопытно… Если немного углубиться в сюжет, нам очень понравился один персонаж – Йозефка.

О, я рад это слышать. Думаю, вы сейчас говорили не про самозванку, но врач из клиники – это персонаж, который мне очень нравится, как настоящая Йозефка, так и поддельная. В Ярнаме много людей, которым уже ничем не поможешь, но эта женщина или две эти женщины – совсем другое дело.

Действительно ли она превратилась в зверя?  [40] Или есть надежда, что она жива, просто где-то в другом месте?

Хм… Честно говоря, я не думаю, что у нее есть хоть какой-то шанс. Если вы заглянете в клинику Йозефки во второй половине игры, думаю, наткнетесь там на кое-что, что наводит на такие мысли.

У вас была причина не создавать такую линию развития событий, в которой она выжила?

Ну… знаете ли. Что я тут должен ответить? Давайте скажем так: я пытался создать такую линию, но вся студия оказалась против [смеется]. Это не так уж и далеко от истины, и к тому же так никто из сотрудников на меня не обидится!

Подобные вещи происходили и во времена разработки Dark Souls. Я помню, было очень сложно решить, что делать с Сифом Великим волком. Но несмотря на это, извините, что повторяюсь, я рад слышать, что Йозефка вам нравится. В то же время надеюсь, что вы окажете не меньшую поддержку и подменившей ее самозванке!

Мне тоже очень нравится этот персонаж, но во время разработки я говорил команде: «Она – одна из главных героинь этой игры», – и никто мне не верил, что меня немного расстраивало. Это одна из основных тем игры… или, можно сказать, я неравнодушен к стереотипу «любознательного ученого». В Demon’s Souls есть мудрец Фреке, в этой игре – мастер Виллем, и Йозефка-самозванка как бы попадает в ту же когорту. Но, возможно, потому что я не так-то хорошо умею прописывать образы персонажей, ни один из предыдущих героев не стал особо популярен. Поэтому мне немного будет жаль Йозефку-самозванку, если и с ней случится то же самое.

У вас есть характерные персонажи: ученые, которые пытаются познать истину, но несколько сбиваются с пути, вроде Фреке или Логана. В этой игре тоже есть персонаж такого рода, Виллем, мы его тоже очень любим, но, по сути, он даже не разговаривает с игроком. Все его диалоги проходят в форме флешбэков.

Да, Виллем, безусловно, такой.

А почему так вышло?

Уже не хочу повторять оправдание насчет того, что не умею прописывать образы персонажей, но если бы Виллем напрямую говорил с вами о всех высших истинах мироздания и тому подобном, то это было бы уж слишком банально. В общем, я хотел, чтобы текст, который мы написали, как можно лучше защищал его достоинство, образ мышления. Именно такого подхода я и придерживался: будь то Виллем, Хор или Школа Менсиса, у каждого из них есть своя философия, которая ими движет.

В начале разработки у нас был форум, куда я ежедневно писал все, что приходило мне в голову, а остальные сотрудники могли читать мои заметки. Я рассуждал о значении внутреннего глаза для людей и связанных с ним ограничениях, о крови и превращении в зверей, а также писал огромное множество всякой другой бессмыслицы. Большинство всех этих заметок так и не попало в игру [смеется]. Конечно, у нас был основной принцип – не рассказывать слишком много сюжета, как и в прошлых проектах, так что я думаю, что наш подход вышел достаточно удачным.

Кукла – еще один персонаж, который нас очень заинтересовал. Делать перед ней различные жесты и смотреть на ее реакцию – до странности успокаивающий процесс.

Огромное вам спасибо.

Чья это была идея? Хорошо ведь придумано.

Думаю, эта идея возникла из моих размышлений на форуме, но реализовал ее Масару Ямамура, один из наших дизайнеров. Думаю, у нас тогда был довольно напряженный период разработки, но он сумел найти минутку и сказать мне: «Эй, Миядзаки, гляньте-ка, что я тут придумал». Я, конечно, сразу же дал ему добро. Это все благодаря его усилиям. Еще со времен Demon’s Souls у меня всегда были проблемы с придумыванием героинь для наших игр, но эта кукла мне очень нравится, включая и дизайн. Надеюсь, игроки будут думать так же.

Уникальной особенностью ваших проектов является то, что истины, лежащие в их основе, редко раскрываются в самой игре.

Ну, это не совсем то, к чему я стремлюсь, но я стараюсь оставить игрокам простор для воображения.

Уж простора для воображения в игре более чем достаточно. В самом начале героя побуждает отправиться в путь наспех набросанная записка, в которой говорится: «Ищите бледную кровь, чтобы преодолеть охоту». Однако в дальнейшем термин «бледная кровь» почти нигде не используется.

Верно. Я думал о том, чтобы сделать записку немного проще для понимания… но в итоге мы остановились на таком варианте. На мой взгляд, понятие «бледная кровь» можно истолковать двумя способами. Первый – это цвет неба после победы над Праздным Пауком, когда тайный ритуал Менсиса становится явным. Небо в этот момент очень бледно-голубое, словно обескровленное тело. Я думаю, что в духовной деревне Яаар’гул есть еще одна записка, которая тоже упоминает это понятие  [41]. Она встречается в игре еще до раскрытия ритуала, поэтому, когда вас похищают и вы впервые попадаете в Яаар’гул, вам все еще неизвестно, что это значит. Потом, после ритуала, можно наткнуться на эту записку еще раз, и тут вас осенит… Во всяком случае, так я задумывал, но должен признать, что это, наверное, тяжеловато понять [смеется]. Но в любом случае вот куда все это выводит: «Ищите бледную кровь» – означает, что нужно раскрыть ритуал и положить ему конец.

А эти слова разве не относятся к крови Великих?

Это другая интерпретация. «Бледная кровь» – это еще одно имя чудовища, которое при определенных условиях нисходит с луны. Кажется, в здании Лекционного корпуса есть еще одно сообщение  [42], которое на это намекает, но я не хочу вдаваться в подробности. Это место, где я хочу оставить простор для воображения – как своего, так и геймеров.

Сцена после победы над Амелией тоже оставляет простор для воображения.

Она призвана дать вам возможность в каком-то смысле заглянуть в память Лоуренса, который тоже появляется в этой сцене. Мы видим его череп, внутри которого некогда зародились замыслы, давшие начало Церкви исцеления, но этот череп стал головой чудовищного зверя. Тут много чего можно додумать.

Конечно, не сомневаюсь, что кто-то будет нас критиковать, мол, геймерам не хватает объяснений, и я с радостью приму такие упреки. Но удовольствие от самостоятельного додумывания – это один из основных принципов, которых я придерживаюсь. Предпочитаю сконцентрироваться на самом интересном – сначала исследовать это темное пространство и только потом пытаться пролить на него свет. Если результат оказался слишком сложным для понимания, то это, как мне кажется, еще один признак того, что я чутка перегнул палку.

Если вы не против, я немного отклонюсь от темы. У меня в голове как бы виртуальный маятник. Обычно получается так: мои нечетные игры получаются загадочными и допускающими разные толкования, а четные гораздо четче и яснее. Я в первый раз работал на должности руководителя разработки Armored Core 4 – очень сложная для понимания игра, но уже следующая за ней – For Answer – была гораздо доступнее. Потом была опять загадочная Demon’s Souls, потом более доступная Dark Souls, и вот мы пришли к Bloodborne.

Конечно, в целом все они сложны для понимания, так что наверняка кто-то скажет: «Да они все одинаковые!» [смеется]. Но Armored Core 4, мой первый проект… там сюжет особенно трудно понять. Кто-то выложил в интернет видео с кратким разбором сюжета, и один из прежних наших сотрудников сказал: «Когда я посмотрел это видео, то наконец-то понял сюжет. Он, оказывается, даже интересный, правда ведь?» И я до сих пор помню, какие смешанные чувства испытал, услышав это. В общем, эта история показывает, что с загадками можно и переборщить, понимаете?

Вы упомянули, что нужно пролить свет на темную историю. В этой игре есть сцена, где в кошмаре слышен детский плач. Некоторые из наших авторов – из тех, у кого есть собственные дети – сообщали, что эта сцена по-настоящему задела их на эмоциональном уровне. Она создает гораздо более мрачный образ, чем мы могли предположить по предыдущим играм, где вы были вовлечены. Случалось ли так, что созданный вами для какой-нибудь игры мрачный мир влиял на вашу личную жизнь или жизнь вашей команды?

Хм, я думаю, что уж тут-то могу твердо сказать «нет» [смеется]. Но что эта игра намного мрачнее моих предыдущих – это точно. Думаю, это связано с тем, что всякий раз, создавая фэнтезийную историю, я всегда добавляю в нее некоторые другие вещи, которыми восхищаюсь.

Ведь именно эти вещи дают мне творческую энергию. Например, красота искренней молитвы. Именно такие вещи вдохновляют меня. Поэтому то, что вы видите в Bloodborne, – зловещая обстановка, невозможность избавления от страданий, безумие и т. д., – я бы сказал, что по-своему восхищаюсь этим. Я ощущаю во всем этом нечто прекрасное.

Это отчасти шутка, но этот ребенок – Мерго, верно? Не могли бы вы немного рассказать о Мерго?

В мире Bloodborne некоторых младенцев, которых в том или ином смысле считают «особыми», предлагают Великим в качестве приманки. Все Великие в силу своего положения теряют собственных детей, поэтому их привлекают эти особые младенцы. Ребенок – это один из способов призвать Великих в мир людей. Такая задумка мне в голову пришла довольно легко. В мире животных именно так: более крупные и более развитые виды производят за свою жизнь меньше потомства. Даже у людей рождаемость в более развитых странах ниже, не правда ли? Теперь я могу уж только предполагать, что строил концепцию на основе именно этих фактов  [43].

Какое ваше любимое оружие в Bloodborne?

Оружие? Сложный вопрос, но я бы сразу назвал Трость-хлыст. Думаю, что из доступных на старте видов оружия ей сложнее всего пользоваться, но мне нравится дизайн и тот особый шарм, который есть у этого оружия. Поэтому и стоит оно чуть дороже. Мы это не афишируем, но да, у нас есть любимчики среди оружия [смеется].

А ваш любимый босс?

Это еще один сложный вопрос. Хм-м… Кого же в этой игре выбрать? Может быть, так не совсем честно отвечать, но если на секунду отвлечься от геймплея, то это Ром, Праздный Паук. Она мне очень нравится – начиная с дизайна и атмосферы и заканчивая грустной музыкой. В том, как она двигается и выглядит, есть какие-то до странности милые нотки.

Многие враги в этой игре выглядят кошмарно. Основаны ли они на пугающем опыте, который вы сами пережили? Или, если обобщить, откуда вы черпаете идеи для их дизайна?

Лично я никогда не сталкивался ни с какими по-настоящему страшными или паранормальными явлениями. У меня нет оккультных способностей, мне определенно не доводилось видеть никаких призраков. Может, поэтому такие вещи и вызывают у меня неподдельное восхищение, о чем я уже говорил. Пожалуй, я даже немного завидую людям, которые боятся темноты. Так что вдохновение для идей приходит немного из других мест. Для этой игры, например, одной из тем был «внутренний конфликт» – такой конфликт переживают враги-звери.

Тяга к превращению в зверя вступает в конфликт с естественным чувством человечности, которое есть у каждого из нас. Эта человечность служит своего рода оковами, которые не дают свершиться трансформации. Чем крепче оковы, удерживающие стремление к трансформации, тем сильнее будет отдача, когда они будут окончательно разорваны; в результате тем крупнее или страннее будет существо, в которое вы превратитесь. Борьба между этими двумя побуждениями – одна из концепций. Это хорошо видно на примере персонажей-зверей, созданных в самом начале, особенно Церковного чудовища, которое служит для них своего рода объектом поклонения. Сюда же стыкуется идея о том, что священнослужитель – самый свирепый зверь.

Как вы продумывали и отлаживали баланс в PvE- и PvP-боях?

Так мы работаем еще со времен Demon’s Souls, но первое, на что я делаю упор, – это стратегия. В основе – то, насколько хорошо ощущаются сражения или насколько весело драться. Вещами вроде баланса в PvP мы занимаемся уже после того, как заложен фундамент. Конечно, говоря это, я не имею в виду, что мы не считаем PvP-баланс важным. Я сам не занимался в рамках этого проекта балансировкой PvP, но такой подход, как мне кажется, разделяет вся команда балансировщиков.

Система немедленного восстановления здоровья напомнила нам механику, которую можно увидеть в некоторых файтингах, где урон становится необратимым только после второго удара. Держали ли вы подобные игры в голове, когда задумывали эту систему?

Нет, не совсем так. Мы придумали систему восстановления здоровья для того, чтобы создать ощущение, что вы сражаетесь не на жизнь, а на смерть – а это одна из базовых вещей, на которых держится боевая система. Она заставляет отойти от концепции обороны к более активному поведению и предлагает вам принять более фаталистический подход к сражению – мол, бьемся насмерть. Именно эта идея нас вдохновляла, и ради нее создавалась система возврата здоровья.

Первоначальная задумка предполагала нечто вроде «защиты после атаки». Если вы раните врага сразу после получения урона, вы восстанавливаете тот урон, которого могли бы избежать, если бы защищались. Решаясь атаковать, вы выбираете более инициативную тактику, хотя делаете это постфактум, после урона. Это открывает больше возможностей для принятия решений и стратегий «на лету», и опять же, хочется надеяться, что это приведет к желанию биться не на жизнь, а на смерть. В этом и заключалась идея или надежда, которая привела к созданию этой системы. Аспект «сражения насмерть» в бою – одна из основных тем игры, и система восстановления – один из важнейших элементов, поддерживающих эту идею.

В игре есть персонаж по имени Лоскутик-паук. Для Лоскутика это повышение или разжалование? Кто-то в команде имел что-то против него?

Это не то чтобы «повышение» [смеется]. В игре есть много других людей-пауков, кроме него, но все остальные уже давно сошли с ума. Лоскутик же, несмотря на то что ему открылось достаточно тайн мира, чтобы превратиться в монстра, сохранил рассудок и продолжает исследования. Если так подумать, Лоскутику в этом мире выпала довольно редкая участь. Как создатель этого персонажа, я не могу не испытывать чувство гордости за то, что он зашел так далеко.

У нас осталось много замечательных воспоминаний от недавней экскурсии [в офис FromSoftware]. Единственное, о чем мы до сих пор сожалеем, так это о том, что нам не удалось заглянуть в легендарный кабинет президента From. Что там вообще находится?

Легендарный кабинет президента? Что это такое? Никогда о таком не слышал [смеется]. Если вы имеете в виду кабинет [бывшего президента From] Наотоси Дзина, то, боюсь, оттуда все уже убрали. Да и вообще лучше не говорить о том, как выглядел этот офис. Не хотелось бы, чтобы кто-то на меня обиделся.

Что касается моего собственного кабинета – это не то, что стоит показывать другим людям. Там просто страшный бардак. Там все виды игр, в том числе и настольные, диски с видео, манга, справочники, фигурки и т. д., везде, где только можно. Это безумие. Даже если бы я сказал вам: «Да, идите и посмотрите», – думаю, господин Кокура из отдела по связям с общественностью, скорее всего, вас бы туда не пустил [смеется].

Теперь это еще боґльшая тайна [смеется].

Наверное, лучше, чтобы это в какой-то степени и оставалось тайной. Думаю, все сотрудники студии со мной согласятся [смеется].

У вас много креативных названий предметов, стран, имен персонажей. Как вы их выбираете?

Мне периодически приходят идеи и предложения от всех членов команды, а также от Frognation – компании, которая локализует наши игры на английский язык, начиная с Demon’s Souls. Но в конечном счете все названия выбираю я. Так всегда происходило с играми, которые разрабатывались под моим руководством. Конечно, имена – это невероятно важная часть любого мира, который вы хотите изобразить, и мне невероятно нравится их придумывать. Я немного помешан на выдумывании имен, пожалуй, но этим здорово заниматься. Нужно учитывать такие вещи, как происхождение слова, то, как оно звучит в выражениях, региональные особенности и все такое. Единственное исключение – названия игр. У меня это ужасно получается, и вообще, как-то оно неважно каждый раз оборачивается [смеется].

Чем вы увлекались в последнее время? Что вам нравится, чем часто занимаетесь, во что играете, какие фильмы смотрите, какие книги любите?

Хм-м, это сложно. Я постоянно читаю великое множество разных книг, поэтому лучше в ответах не уходить от темы нашего обсуждения [смеется]. Не буду давать конкретных названий, но в последнее время на меня нахлынула какая-то сентиментальность, поэтому иногда я перечитываю что-то давно знакомое или заново погружаюсь в старые игры. На меня они действуют по-новому, все-таки сейчас у меня совсем иной эмоциональный настрой, чем в молодые годы. Но многие произведения мне по-прежнему дороги, и очень интересно оценить эти различия. В последнее время это мое любимое занятие. Я впечатляюсь, даже поражаюсь тому, насколько глубокими могут быть действительно хорошие художественные произведения. Но в этом и заключается вся прелесть. Конечно, я стараюсь быть в курсе новинок во всех медиаформатах, но это скорее еще одно проявление моего трудоголизма, и оно меня часто отвлекает от всего прочего [смеется].

Вы создали Demon’s Souls, Dark Souls, а теперь еще и Bloodborne. По вашему мнению, на чем в самой большей степени основаны игры такого рода? Кроме того, расскажите нам как разработчик, что лично вам кажется особо увлекательным в процессе разработки.

Я постоянно говорю об этом, но все сводится к чувству того, что ты чего-то добился. Мне кажется, суть игр заключается в том, чтобы придать смысл и ценность действиям, которые вы совершаете. У Demon’s Souls, Dark Souls и Bloodborne есть кое-что общее: в них особо важным и ценным становится чувство достижения, которое приносит игра.

Именно так здесь работают сражения и исследование мира, это же относится и к сеттингу и сюжету. Вы побеждаете могущественных врагов, обнаруживаете скрытые места и кратчайшие пути, получаете представление о структуре игры и в рамках тех наметок, что мы вам даем, домысливаете мир и сюжет. Я хочу сказать, что каждый аспект гейм-дизайна либо создает, либо усиливает радость или чувство достижения, которые вы испытываете в результате этих действий. Что касается того, что мне кажется увлекательным… это сложный вопрос. Честно говоря, я в восторге от роли руководителя разработки – она делает меня, считай, главным дизайнером всего и вся. Но если бы мне пришлось выделить какой-то один аспект, то это был бы дизайн уровней.

За исключением Подземелий Чаш, я лично создал все уровни в Bloodborne, и мне очень нравится это делать. Это тоже связано с чувством достижения, о котором было сказано ранее. Когда в структуре уровня появляются поток и смысл, у игрока возникает особого рода радость, удовольствие от построения в голове карты местности. Это добавляет смысла действиям. На мой взгляд, эта часть дизайнерской работы сама похожа на игру. Мне она по-настоящему нравится.

Вы грациозно порхаете по полю боя, рубите и уклоняетесь, словно танцор, к которому никто не может прикоснуться. Из-за угла появляется не увиденный ранее враг. Вы утомились. Мелкие ошибки наслаиваются одна на другую. Переменные каскадом выходят из-под контроля, приближая вас к гибели. Когда ушибаешь палец, боль распространяется по ноге не сразу, и здесь тоже есть это мгновение осознания – вы успеваете задуматься, как все пошло к чертям, еще до того, как на экране появляется надпись: «ВЫ ПОГИБЛИ».

Бой в Bloodborne – это танец, где движения весомы и ценны. Это Полярная звезда, вокруг которой обращается все действие в игре. Время, не занятое непосредственно боем, в основном уходит на связанные с ним вещи: то вы готовитесь к сражению, то бежите от него прочь, то пытаетесь добраться до какого-то конкретного противника, то переживаете острую паранойю – вдруг на вас сейчас кто-то нападет.

Ставки в каждом столкновении высоки – даже самые слабые враги в игре столь же смертоносны. Постоянный страх мучительной и дорого обходящейся смерти таков, что вы – при всем эпическом упоении своей мощью, которое дает Bloodborne – остро и часто ощущаете собственную уязвимость. Это порождает первобытный страх, побуждающий к бегству, а не агрессии, и вызывает чувство искренней благодарности в редкие моменты спокойствия.

Боевая система Bloodborne сурово наказывает игрока, но в то же время приносит глубокое удовлетворение – рьяные поклонники сравнивают ее с суровым учителем. Здесь даже одна отдельная битва может часами удерживать внимание опытного геймера. Удовольствия от нее в совокупности соблазнительны. Вы сражаетесь в роли безымянного охотника в Ярнаме – городе в стиле Викторианской эпохи, погруженном в хаос болезней, безумия и смерти. Сюжет Bloodborne сочетает в себе узнаваемые элементы творчества Г. Ф. Лавкрафта и Брэма Стокера (особенно его «Дракулы»), а изящные динамичные движения и эпатажные атаки персонажей и врагов черпают вдохновение из традиций японской манги.

Пропорции и физика в игре столь же строго согласованы друг с другом, как и в нашем мире, но при этом на них словно смотришь сквозь линзу «рыбий глаз»: все узнаваемо, но ближе к краю поля зрения делается каким-то искривленным и преувеличенным. Замах топором кажется мощнее и отчаяннее, движение к цели – свирепее, а удар – весомее.

Сражения в Bloodborne такие же грязные, как и мир, в котором они разворачиваются. При ударах брызжет кровь, которая пропитывает одежду протагониста и растекается по булыжным мостовым под окнами домов в готическом стиле, навеянном старой Чехией и Румынией. После поражения убитые враги не испаряются, следуя игровым стандартам, напротив, они остаются на месте в виде трупов, которые подчиняются всем мыслимым физическим воздействиям. Они падают с террас, громоздятся на земле, даже самым жалким образом мотаются под ногами вашего героя, пока вы пробираетесь по усеянному телами полю боя навстречу следующему врагу.

Несмотря на грандиозность боев, ваши подвиги не сопровождает ревущий металлический саундтрек. Музыка здесь мрачная, меланхоличная, порой даже траурная. Несмотря на непомерную физическую мощь героя, его почти абсурдное оружие и ужасных монстров размером с небольшой дом, часто возникает ощущение, что вы избавляете врагов от страданий, а не проживаете фантазию о собственном величии. Как и ваши жертвы, вы сбиты с толку, наполовину пьяны от крови, сражаетесь не на жизнь, а на смерть. В основе резни лежит печаль, и повторные смерти, заставляющие вас снова и снова переигрывать уже знакомые сценарии в бесконечном мрачном ницшеанском кошмаре, делают эту печаль только гуще.

+++

Боевая система Bloodborne проста и изящна. Для правой руки вы выбираете оружие, каждое из которых предлагает атаки быструю или сильную (она мощнее, но медленнее). В игре точное и отзывчивое управление, позволяющее тяжелым и легким атакам перетекать друг в друга, когда это нужно, – так собираются особые комбинации ударов и получаются эффекты, характерные только для выбранного оружия. Некоторые особо мощные атаки можно придержать, накапливая энергию, а затем выпустить ее, как сильно натянутую резинку, одним сокрушительным ударом. Состояние персонажа (например, бежит он или прыгает) тоже может приводить к новым атакам, хотя в основном в ходе сражений герой твердо стоит обеими ногами на земле.

Bloodborne ограничивает возможности игрока блокировать вражеские удары и вообще явным образом защищать себя – это и отход от предыдущих работ студии FromSoftware в серии Dark Souls с точки зрения гейм-дизайна, и заявление философского характера. Пассивность высмеивается как идея, сводится на нет как возможность и наказывается как выбор.

Разработчики Bloodborne понимают, что бой захватывает сильнее всего, если это напряженное испытание, требующее принятия критических решений за доли секунды. Здесь нет времени досконально все обдумывать и анализировать, прикрывшись щитом, – сражения в Bloodborne постоянно заставляют вас полагаться на опыт, интуицию и инстинкт. В стрессовых условиях приходится принимать решения, зачастую неожиданные – и, как правило, ужасные, – под влиянием гнева, страха и атавистического [44] стремления к возмездию. В условиях, когда возможности игрока в бою сводятся к разного рода видам уклонения и атаки, хорошее нападение – не просто лучшая защита, а единственная.

+++

Кровожадную направленность игры на агрессию дополнительно подчеркивает механика восстановления здоровья, «объединение потенциала». Она позволяет игроку в течение одной секунды восстановить драгоценную частичку утерянного здоровья, нанеся врагу удар сразу после того, как персонаж сам получил урон (он как бы купается в крови врага). Предлагая явный стимул немедленно ответить ударом на удар, «объединение потенциала» приглашает вас поддерживать темп, вернуться в бой, поставить свою жизнь на кон и поддаться самым худшим порывам – бездумной мести.

Фирменное оружие Bloodborne, вполне соответствующее духу слегка фантастической интерпретации Викторианской эпохи, представляет собой смертоносные складные и даже заводные механизмы, способные трансформироваться, – они словно два в одном. В наилучшем варианте эти трансформации подчеркнуты даже элементарной физикой: изменения веса и балансировки оружия можно видеть по скорости и анимации новых атак.

Зазубренная Пила-топор распахивается, как огромная опасная бритва, превращаясь из хирургической пилы для костей в оружие на длинном древке, – у нее появляется альтернативный набор атак с большей дальностью и уроном, но более медленными, более весомыми взмахами. Трость-хлыст размыкается на сегменты, становясь длинным зубчатым хлыстом, а Молот-меч на первый взгляд выглядит легким клинком, но его можно по самую рукоять вставить в каменную наковальню, превратив таким необычным способом в грозный молот.

+++

В левой руке охотник носит огнестрельное оружие, но в большинстве случаев оно неэффективно как источник урона. Вместо этого Bloodborne использует его в качестве своеобразной механики парирования. Если выбрать момент для выстрела неудачно, враг уклонится от пули и нанесет полноценный удар. Однако своевременно выпущенный снаряд может прервать атаку противника и ошеломить его. Успешное ошеломление создает крошечное окно, в котором можно провести уникальную и разрушительную контратаку – герой по локоть погружает оружие в потроха противника, а затем отступает назад. Даже самый защитный контрприем в игре выполняется только в виде атаки, в которой вы готовы пойти на смертельный риск.

Оружие в Bloodborne так отличается между собой по ритму атак и весу, что это складывается в разный набор ощущений от каждого из них. На это работает и мастерски подобранное сочетание средств: детальная анимация замаха, предвещающего момент удара, следующее за замахом движение плаща на персонаже, пауза в момент удара – на долю секунды при столкновении оружия с врагом действие приостанавливается, а едва заметное сотрясение камеры передает силу удара. Дизайнеры Bloodborne используют все эти приемы, чтобы создать ощущение предвкушения перед ударом и приятной отдачи, как от знакомого припева любимой песни.

+++

В совокупности эти элементы делают каждое движение просто великолепным. Многие из этих инструментов и приемов впервые появились в обиходе японских разработчиков игр в 1990‑х годах после прорывного успеха Street Fighter II от компании Capcom. Street Fighter захватила аркадные залы – возник спрос на файтинги и экшены, а значит, и потребность в разработчиках, которые могли бы создать продающийся образ хлесткого удара, используя только пиксели и звук. С тех пор знание об этих техниках распространилось в индустрии и за пределы Японии, развиваясь со временем и по мере прогресса технологий, но при этом оставаясь близким к изначальным принципам: замах и выброс, сохранение энергии, получение отдачи. Последовательные успехи Bloodborne на этих направлениях – источник многих ее самых несомненных, ощущаемых на подкорковом уровне радостей, без которых мало кто стал бы вкладывать столько сил в запутанный сюжет и сложнейшие испытания.

Каждая вовремя и удачно проведенная атака приносит своеобразное атомарное удовлетворение. Это удовольствие эквивалентно безупречному взмаху клюшкой и звучному удару по мячу в гольфе, только здесь оно воспроизводится с помощью крошечного неподвижного геймпада из дешевой пластмассы. Хотя бой в Bloodborne не имеет тактильной обратной связи (игра не использует возможность физической вибрации контроллера), ловкое парирование и добивающий удар могут доставить столько ощущений, что геймер на протяжении многих часов напряженного прохождения будет еще не раз пытаться поймать кайф от идеально проведенного боя.

Со временем и при многократном повторении уничтожение врагов превращается в своего рода ката – похожую на танец последовательность из точно отработанных движений, как в боевых искусствах. Бурный и зачастую пугающий трепет первооткрывательства постепенно сменяется тихой радостью от отточенного исполнения. В битвах со знакомыми противниками в известных условиях Bloodborne превращается в последовательность боевых приемов, эхом повторяющих ритмы файтингового наследия.

Хотя оружие – холодное и огнестрельное – можно настраивать и усиливать с помощью сложной системы мелких улучшений (которые можно комбинировать друг с другом для получения большего эффекта), Bloodborne никогда не отходит далеко в сторону от главного вопроса – как ударить нужным образом в нужный момент, несмотря на все эти незначительные оптимизации. У всех действий здесь есть цена, которую необходимо соизмерять с требованиями ситуации.

+++

Мастерство в сражениях Bloodborne заключается в том, чтобы уничтожать врагов элегантно и эффективно. Когда у каждого действия своя цена, успешная битва означает минимизацию затрат на выполнение поставленной задачи. В активном боевом цикле затраты учитываются по основным «резервным валютам»: времени, очкам выносливости и здоровья. Выносливость и здоровье представлены на экране видимыми шкалами – они настолько важны для принятия правильных решений, что игра их никогда не убирает. Шкала выносливости убывает при выполнении любых атак, беге или уклонении, но медленно восполняется сама по себе. Здоровье можно потерять только от вражеской атаки или какой-то опасности, исходящей от окружения, а восполнить – только переливанием из драгоценных и ограниченных запасов целебной крови.

Подобно гиперболизированной физике, оттеняющей действие в боях, затраты в этих валютах также преувеличены. Решения в Bloodborne нельзя принимать на авось, сильные атаки требуют больших затрат как выносливости, так и времени, которое уходит на фиксированную анимацию удара. Такие тяжелые сокрушительные выпады требуют долгого замаха – на одно движение можно извести почти весь запас выносливости, вы останетесь без сил и в состоянии уязвимости, пока идет анимация восстановления, и будете уповать на милость врагов. Противоречивые требования этого баланса складываются воедино, и допустить мелкую ошибку становится даже слишком легко. Учитывая, что враги наносят так много урона, что даже одна ошибка может означать смерть, Bloodborne вполне оправдывает свою репутацию жестоко наказывающей игры.

Смерть – отнюдь не окончание ваших забот, здесь на нее смотрят лишь как на еще один вид затрат. В типичном прохождении, где игрок переживает сотни смертей, очередная гибель персонажа могла бы легко превратиться в ничего не значащую рутину, но Bloodborne удалось сделать так, что каждый вариант конца становится болезненным.

Bloodborne унаследовала от предшественников по серии Dark Souls основной геймплейный цикл. Доступ к более мощному оружию и способностям вы в основном получаете, накапливая отголоски крови – валюту, получаемую за победу над врагами. После смерти вы возвращаетесь в то или иное определенное место на входе в локацию, но ваши отголоски остаются лежать там, где вы были убиты, а все враги возрождаются на прежних местах с полным здоровьем. Валюту можно вернуть, только кропотливо пробившись через всех старых врагов к месту, где персонаж пал в прошлый раз, но если при этом вы снова погибнете, то отголоски крови будут потеряны. Такая концепция обеспечивает естественное нарастание напряжения – успешное продвижение в глубь зоны означает, что вам приходится биться с большим количеством врагов и получать больше ресурсов, но этот же успех дает не только больше возможностей, но и явно больший риск потери. Чем больше ваш успех, тем больше вы потеряете в случае неудачи.

Наконец, помимо отлаженных механик, точности и элегантности Bloodborne, самое удивительное в здешних сражениях – то, как их можно интерпретировать: по сути, как продуманный, увлекательный и эффективный способ сбить приключенца с толку. В прямом и переносном смысле вездесущая угроза и напряженное действие боя отвлекают внимание от общей картины того, что на самом деле происходит в мире Ярнама. Игра печально известна тем, что дает информацию о мире скупо, неясно и неполно, и захватывающие бои в Bloodborne создают пространство и мотивацию для совершенно нового вида повествования – по желанию. Такое нелегко было бы передать в фильме или книге.

Вы как игрок принимаете на себя роль пьяного от крови охотника, ведущего борьбу со страшным злом, которое грозит поглотить все и вся, – и неявно, даже не задумываясь об этом, начинаете смотреть на мир так же, как и различные персонажи, ведущие ту же борьбу каждый по-своему. Страх вкупе с другими безотлагательными задачами не дает вам увидеть ярнамскую действительность – а она способна озадачить, и осознание ее может изменить все ваше восприятие. Ставки в Bloodborne высоки, она не дает расслабляться, и таким образом бои превращаются в идеальный способ отвлечь игрока. Вы можете на протяжении всего прохождения сосредотачиваться только на боях и так и не получить ни малейшего представления о том, почему город постигла такая катастрофа.

Таким образом, как в бою, так и в размышлениях над скрытыми от глаз деталями происходящего Bloodborne уважает игрока, отдавая в ваши руки и контроль, и способность делать осознанный выбор. Вы здесь не просто умелый боец, собирающий себе коллекцию трофеев, вы сами – последняя инстанция, которая и решает, в чем смысл всего происходящего.

Потратите ли вы чуть больше сил на то, чтобы вырваться из-под непрестанного давления сражений, «вырастить глаза внутри» и попытаться добиться озарения, углубиться в тайны и предысторию, на которых строится все, что вы делаете и видите? Или же вы пассивно прогрузитесь все глубже и глубже в отведенную вам роль замаранного в крови, едва соображающего охотника, который стремится лишь убивать все на своем пути? На любом из этих путей вас ждут ни с чем не сравнимые удовольствия, и на любом придется дорого заплатить – но выбор, как всегда, остается за вами.

В 2020 году – в год абсолютного хаоса, год, когда пандемия COVID‑19 заперла нас всех по домам – игры Хидэтаки Миядзаки от FromSoftware стали для меня миром, где все проблемы были решаемы. Такой нужды никому не пожелаешь. Но не будь этих труднодостижимых целей – моей долгой возни с демоном Капра из Dark Souls, моего первого похода мимо костра в Центральном Ярнаме, – я бы, честно говоря, пропал. Мне довольно странно говорить это сейчас – не о чем-то другом, а о видеоиграх, – но это был именно такой год.

Когда я только начал играть в Bloodborne, я думал о ней как о готической версии Dark Souls – мушкетон вместо пики, треуголка вместо рыцарского шлема. Со временем я раскрывал механики, которые так отличают Bloodborne от остальных игр серии Souls, и учился относиться к роли охотника в мире, населенном ужасными чудовищами, как к чему-то должному и приятному. Вместо того чтобы постоянно блокировать удары и уклоняться, я стал опираться на контратаки. Кроме того, у меня сложилось мнение, что Bloodborne – самая совершенная с точки зрения эстетики игра, в которую я когда-либо погружался, будь то мрачный стимпанк переулков Ярнама или словно вылезшие из народных сказок ужасы Яаар’гула.

Все игры серии Souls очень здорово создают целостное ощущение мрачного Средневековья в разнообразных декорациях, но Bloodborne каким-то образом вышла на совершенно новый уровень, собрав воедино все мыслимые хоррор-тропы [45] и не создав ощущения винегрета из нестыкующихся частей. Среди видеоигр вообще нет недостатка в готических мирах, но только Bloodborne ощущается как горячечный кошмар Г. Ф. Лавкрафта, пропущенный через мозг Хорхе Луиса Борхеса.

В реальном мире бушевала пандемия, и я не мог не заметить, что причина царящих в Bloodborne кошмаров – таинственный патоген, как-то связанный с кровью, однако в первые несколько часов я и не задумывался о том, как игра отражает реальный мир. Но потом, после победы над Отцом Гаскойном – первым большим боссом, о которого спотыкаются все, – один встретившийся чуть дальше персонаж рассказал мне нечто такое, что я до сих пор не могу выбросить из головы.

Я знаю этого персонажа только по прозвищу – самаритянин часовни Идона. Он настолько благожелателен, насколько это вообще возможно для персонажа игр FromSoftware, – он искренне заботится об интересах всех окружающих, поэтому, конечно же, в этом мире его обременяет собственная чрезвычайно уродливая наружность. Самаритянин просто хочет, чтобы все знали, что его часовня – это безопасное место в мире, где все летит во тьму; он возжигает особые благовония, которые, как видно, отпугивают чудовищ и монстров. И он произнес кое-что. Все закрылись по домам, сказал мне самаритянин. Ждут, пока охота закончится хоть чем-то путным: «Но конец не будет хорошим, не в этот раз. Даже некоторые из тех, кто сидит по домам, сходят с ума».

В мире игры это просто констатация факта. Вы и сами это можете уловить – есть несколько персонажей, с которыми можно поговорить через закрытые двери: они прячутся дома, не желая никого впускать. Некоторые из них даже выражают сочувствие вам: «О, – говорят они, – как можно в такую ужасную ночь оказаться на улице» (вольно цитирую Castlevania II [46]). Но вы знаете, что ни одну из этих дверей вам не откроют. Иногда даже можно слышать крики людей, окончательно расставшихся с рассудком, – они доносятся откуда-то изнутри этих самых надежных и безопасных домов. Я часто представляю себе, как эти ярнамцы работают удаленно из дома, в соседней комнате – дети на дистанционном обучении. В таких условиях, признаюсь, иногда становится трудно переживать за благополучие каких-то незнакомцев. По большому счету, доживешь до конца дня – вот и победа; иногда к ней присоединялась победа виртуальная: в Dark Souls над каким-нибудь Хавелом Скалой или – ну охренеть, наконец-то – Орнштейном и Смоугом.

+++

То, что действие Bloodborne происходит именно в мире, охваченном пандемией, стало для меня еще актуальнее после встречи в часовне Идона. Я подумал о том, что и другие игроки как-то справляются с этим мировым кризисом, который нас всех отсек от общества и оставил в одиночестве. Самаритянин упомянул «ожидание конца». Так вот чем мы занимались в этом мире, где ребенку уже разрешили ходить в школу, но в продуктовый магазин по-прежнему не пускали без маски? Мы тоже ждали, когда все закончится, а может, конец этот подкрался как-то незаметно? И выглядит этот конец… ну, никак, то бишь как будто ничего и не заканчивалось.

Все всегда заканчивается, произносит самаритянин. Но на этот раз конец не будет хорошим. Это он говорит твердо. Знаю, не нужно напоминать вам о том, что стройные повествовательные структуры – от завязки к финалу – к реальным сценариям не всегда применимы. Я иногда говорю о COVID‑19, или, более условно, «пандемии», в прошедшем времени, хотя на количественно доказуемом уровне ясно, что такие разговоры – это в лучшем случае принятие желаемого за действительное. Спросите любого, кто работает в системе здравоохранения, у кого из-за какой-то болезни подорван иммунитет или есть дети, которых по возрасту еще нельзя вакцинировать.

И вот это-то меня и цепляет. Даже в Bloodborne, мире, который сознательно создавали как нечто мрачное и неумолимое, как сама смерть (или, точнее, много, очень много смертей), есть общее представление о том, как будет выглядеть конец пандемии. Однако в реальном мире я как-то совсем утратил понимание того, что это значит. Увижу ли я когда-нибудь лица своих студентов на лекциях без масок? Переживем ли мы еще одну зиму сидения по домам, когда станет слишком холодно, чтобы встречаться с друзьями и коллегами на улице? Станет ли вакцинация от COVID‑19, как это было с гриппом, просто частью ежегодной процедуры диспансеризаций и прививок? Или мы так и будем смотреть, как люди с громкими скандалами отказываются соблюдать здравые рекомендации санитарно-эпидемиологического характера, а вирус продолжит дальше мутировать, делаясь все смертоноснее… и так будет всегда?

+++

Как пророчески напомнила мне игра Bloodborne, тот факт, что что-то заканчивается – что мы соглашаемся обозначить некую точку, обычно уже постфактум, как «конец», – абсолютно не гарантирует, что концовка будет хорошей. Даже некоторые из тех, что сидят по домам, сходят с ума. Может быть, я схожу с ума, потому что теряю надежду. Может быть, трудные, но достижимые цели просто перестали меня устраивать.

Я не могу оставить все как есть, но и не хочу просто повторять справедливый, но уже заезженный тезис о том, что Soulsborne-игры – это метафора депрессии. Вместо этого я скажу вот что: Bloodborne – это атмосферно безупречная игра. Это игра о необыкновенно мрачных диккенсовских видах и об исследовании драматических кошмарных пейзажей ничуть ни в меньшей степени, чем о кровожадном истреблении монстров. И знаете что? На самом деле она не заканчивается. Как и вся ее родня по серии Dark Souls, Bloodborne после финального босса возвращает вас в начало, сохранив вам большую часть накопленного имущества, – можно пробовать заново. Боссы немного сложнее, но и награды за победу тоже больше – ставки выше, но здоровье и силы тоже.

В этом, на мой взгляд, весь смысл. При всех благих намерениях самаритянин из часовни Идона недальновиден. «Когда же это кончится?» – неправильный вопрос. Я уже не могу сказать себе, что жду конца пандемии, потому что потерял представление о том, что это значит. Мне просто известно, что я вступаю в каждый новый день, вооружившись всеми инструментами и способностями, которые приобрел за последние несколько месяцев выживания. Могу ли я, чтобы быть как можно более жизнерадостным на фоне того, что мне начинает казаться безысходностью, вставать с постели каждое утро и называть это «Новый день плюс»?

Пока мне достаточно того, что весь этот умопомрачительный мир, который можно открывать, исследовать и жить в нем, каким бы опасным он ни оставался, – он здесь, он никуда не делся.

+++

Bloodborne предлагает нам мир, в котором все переживают коллективную травму, а лечить ее некому. Чума зверя в конце концов настигает практически всех. Ее не избежать даже самаритянину часовни Идона, если вы расскажете одному подозрительному персонажу о его ненадежном, но безопасном убежище. Как Bloodborne не дает нам в полной мере сбежать от ярнамских бедствий, так и в реальном мире никак не закончится пандемия, правда? Я написал первую версию этой статьи в 2021 году, и, конечно, сейчас все выглядит иначе: многие дети снова ходят в школу, многие вакцинированные люди довольно легко переносят ту самую болезнь, которая пару лет назад заставила мир замереть и закрыться.

Но к окружающему миру по-прежнему трудно относиться без некоторой нервозности, которая у меня граничит с агорафобией. Мой сын снова пошел в школу, но безопасно ли там? И не кашлянул ли кто-то за моей спиной в продуктовом магазине? Некоторые дни похожи на улицы Ярнама после наступления ночи – первой смены фаз луны, – когда опасность делается тише, но не исчезает. У нас так и не вышло вместе разобраться, что за чертовщину мы только что пережили. Нам просто приходится двигаться дальше, зная, что в физическом плане, или в психическом, или в эмоциональном зараза затронула каждого.

Помню, относительно рано, еще во времена самоизоляции, в социальных сетях появился пост, в котором кто-то пытался вселить в читателей надежду, представляя себе «день, когда все это закончится». Дети будут бегать на улицу и играть вместе в парках целыми днями! Мы снова будем обнимать близких, не боясь, что они заболеют! Мы будем устраивать вечеринки, где соберем всех друзей, будем пить и смеяться, как раньше! Получилось ли у кого-нибудь исполнить все эти мечты на самом деле? У меня точно нет. Я вожу ребенка в парк, встречаюсь с друзьями и родственниками, но иногда мне все равно не хочется ни с кем пересекаться или делать что-то, что связано с выходом из дома. Может быть, я сошел с ума.

Но если Bloodborne и предлагает мне вынести из всего этого одну вещь, так это то, что Ярнам был не таким уж славным местом до появления Чумы зверя. Бедствие просто высветило те опасности и безумие, которые всегда таились в тихом омуте этого мира. Может быть, это и хорошо, что нельзя вернуть Ярнам в прежнее состояние. Может быть, нам нужен не конец нашего коллективного чувства горя и потери, но новое начало; следующий шаг в путешествии, где, вместо того чтобы забыть кошмар, мы вместе прокладываем путь по запутанному и опасному миру с помощью тех самых инструментов, которыми кошмар научил нас пользоваться. Мы пережили эту страшную чумную ночь не в одиночку – я знаю это, потому что плечом к плечу со мной шел твой фантом.

Как бы вы описали ваш проект по созданию демейка Bloodborne тому, кто ничего об этом не знает?

Bloodborne PSX – это фанатский демейк, в котором первые несколько часов игры на PlayStation 4 переосмыслены так, как будто эту игру выпустили на PSOne. Примерно в 2016 году на форуме NeoGaf, посвященном видеоиграм, появилась тема, в которой люди рисовали и выкладывали на обозрение фальшивые скриншоты демейков современных игр для PSOne. Это меня и вдохновило.

Bloodborne на тот момент была относительно свежей и одной из моих любимых игр, поэтому я довела концепцию до логического завершения – занялась разработкой полностью рабочего демейка. Со временем он разросся до того, что получилось, – теперь проект можно скачать и поиграть в него на PC.

Ваши первые впечатления от Bloodborne?

Я поиграла в нее сразу после выхода. Я фанатела от FromSoftware еще с давних времен Armored Core и, когда услышала, что действие их следующего детища разворачивается в готическом викторианском городе, просто влюбилась. Я прошла Bloodborne до конца, и она быстро попала в мой не слишком четко очерченный список любимейших игр на свете.

Приходилось ли вам раньше делать что-то, подобное Bloodborne PSX? Часто ли приходилось учиться новым вещам прямо на ходу?

Если говорить о демейках видеоигр, то это был мой первый. Мне всегда нравились старые низкополигональные игры – в них я провела большую часть детства. Кроме того, многое из того, что мне приходилось делать уже по работе, тоже можно было назвать «низкополигональным» или, по крайней мере, очень сильно «оптимизированным», поскольку я занималась разработкой игр для VR и мобильных устройств, которые по аппаратным мощностям не идут ни в какое сравнение с современными консолями и PC.

Я многому научилась, пока делала этот демейк. Как и в случае пиксель-арта, когда имеешь дело с низкополигональной графикой, процесс создания ассетов для игры идет гораздо быстрее обычного. Кроме того, проекты на PSOne обычно примитивнее теперешних, в них нет множества привычных для нас элементов из тех, что делают жизнь лучше, – но это даже ускоряет циклы как дизайна, так и программирования. Это заставило меня переосмыслить значимость многих дизайнерских условностей, которые у меня сложились в голове за целую жизнь, пока я играла и разрабатывала игры.

Можете рассказать, какой опыт программирования у вас был?

Я начала осваивать 3D-моделирование в Blender с целью потом перейти на разработку игр еще в 2007 году. Blender был бесплатным – это очень облегчило доступ к нему для школьницы, которой дорогие альтернативы были просто не по карману. Уже в университетские годы я прошла несколько курсов по разработке игр, на которых познакомилась с Unreal Development Kit – там была удобная визуальная система для создания скриптов. С тех пор я неуклонно прокачивала навыки в области как 3D-моделирования, так и программирования – в итоге даже нашла работу по созданию игр для устройств виртуальной реальности. Над Bloodborne PSX приходилось работать в свободное время – в конце концов в январе 2022 года она увидела свет.

Чего с технической точки зрения потребовал подобный проект? Вы строго придерживались технических возможностей PSOne или позволяли себе какую-то свободу действий в плане используемых инструментов?

С технической точки зрения это просто фанатская инди-игра на PC с необычным художественным стилем. Я создавала ее на движке Unreal Engine и использовала все доступные мне инструменты. Однако я сделала все возможное, чтобы ограничить игру в тех аспектах, в которых она была бы ограничена, если бы вышла на PSOne. Например, в игре нет бесшовных переходов между уровнями, нет продвинутого смешивания анимаций, нет высококачественного звука.

В некоторых особо напряженных моментах – например, в боях с боссами – я давала себе чуть больше свободы, но, за исключением отдельных эпизодов, железно придерживалась ограничений PSOne, вплоть до такого: размер исполняемого файла должен быть достаточно мал, чтобы уместиться на компакт-диск для первой PlayStation.

Что вы создали первым делом? Когда вы поняли, что из проекта что-то получается?

Первым делом я создала модель охотника, а вторым – врага-оборотня. На самом деле я очень рада, что оба этих персонажа дожили до конца разработки, претерпев лишь незначительные изменения.

Почему вы решили ограничить масштабы проекта и закончить его битвой с Отцом Гаскойном?

Исключительно по соображениям затрат времени. В одиночку много не сделаешь, и, хотя мне очень помогли друзья, я не собиралась тратить несколько лет жизни на один фанатский проект. В конце концов, у меня и до того были личные проекты, к которым мне хотелось вернуться.

Сотрудничали ли вы с кем-нибудь еще в рамках проекта? Если да, то как вы нашли помощников и как координировали свои усилия?

Да! В проекте у меня было три основных помощника. Корвин Причард помогал в создании ассетов – например, текстурировал созданные самыми первыми модели охотника и оборотня, а также нарисовал обложку; Эвелин Ларк в одиночку создала PSOne-версии всех композиций из оригинального саундтрека; Уэс Виггинс озвучил одного секретного персонажа.

В какой момент вы публично объявили о проекте? Какова была реакция фанатов и сообщества игры?

Разработка с самого начала была очень публичной: я ежедневно выкладывала информацию о проделанной работе. Проект завирусился, когда я показала бой с Церковным чудовищем, и даже на этом этапе отзывы были очень положительными. Я была прямо-таки поражена тем, как люди приняли проект и как о нем разошлась молва. К настоящему моменту игру скачали уже почти полмиллиона раз. Я этому очень рада. Некоторые люди даже назвали мой демейк своим любимым фанатским проектом на свете.

Не было ли у вас опасений, что Sony или FromSoftware могут попросить вас прекратить работу над проектом? Были ли у вас какие-либо контакты со студией или издателем?

Со мной никто из этих компаний не связывался.

Что в процессе разработки было сложнее всего? Были ли моменты, когда вы подумывали о том, чтобы признать поражение?

Самым сложным моментом в разработке, безусловно, было программирование оружия. В моих предыдущих играх у персонажей был строго определенный набор вооружения, которое никогда не менялось, поэтому создать модульную систему, позволяющую переключаться между несколькими видами снаряжения отдельно друг от друга (причем у каждого оружия должна быть трансформация с разными функциональными режимами), было очень сложно.

Узнали ли вы в процессе демейкинга что-то новое о Bloodborne, что-то, чего не поняли или не оценили, просто играя?

Безусловно. В первую очередь я начала ценить общий дизайн игры – вещи, на которые невозможно обратить внимание просто во время прохождения. То, как по миру расставлены фонари.

Почему характеристики персонажа и их рост расставлены именно так, а не иначе. Как хитро размещены запертые двери – чтобы они бросались в глаза и чтобы потом к ним можно было вернуться, когда найден соответствующий ключ, – и многое другое.

Что вы знаете сейчас такого, о чем жалеете, что не знали этого, когда только приступали к проекту?

Консолидируйте сохранения в структуру ![47]

Сколько времени занял проект от начала до конца?

В 2017 году я сделала первый прототип недели за три, но отложила его, чтобы закончить другой личный проект. После этого в начале января 2021 года я снова взялась за демейк – отбросила весь старый код и начала с нуля. Проект был завершен в конце января 2022 года, то есть в общей сложности он у меня занял тринадцать месяцев.

Что именно в Bloodborne заставляет вас возвращаться? Почему она так много значит для вас?

Поднятые в ней темы тронули меня так, что я и сейчас не могу выразить это словами.

Кроме того, это просто чертовски хорошо проработанная игра – с весомой, но быстрой боевкой, прогрессией уровней и врагов, которая заставляет меня возвращаться и пробовать новые билды. Каждое оружие побуждает играть в каком-то другом стиле. Это чертовски хороший проект с точки зрения дизайна. Не многие современные блокбастеры способны затянуть в свой мир и игровой процесс так сильно, как Bloodborne. А еще я искренне считаю, что эта тема – о том, как тебя отторгает общество, – нашла отклик у многих людей, в том числе и у меня самой.

Я и не думала, что вернусь в Ярнам. И вот я снова фармлю пузырьки с кровью. Конечно, это просто ужасное решение FromSoftware – сделать лечебные предметы расходными. Разработчики наверняка надеялись, что это заставит людей охотнее пользоваться системой немедленного восстановления – сразу после ранения контратакой отвоевать себе немного очков жизни обратно.

Честно скажу: система пузырьков – отстой. Тем не менее вот она я, крушу огромным колесом мягкие, податливые головы ярнамцев, этих странных недоделанных типовых ополченцев – фермеров и горожан, похожих на варгеймовые [48] миниатюрки не то поселян из Колониального Уильямсберга [49], не то выходцев из «Братства волка» [50]. Мне нравится, как они воют, стонут и сминаются. Нравится мокрый, чавкающий звук, когда огромное, окованное железом тележное колесо врезается в тело или лицо. Мне нравится представлять, что мой персонаж – леди Каролина Лэм, отвергнутая любовница лорда Байрона, и что эти ярнамиты – без конца воскресающие английские поэты романтической эры, сплошные Шелли и Вордсворты. Мне нравится давить их Колесом Логариуса. Обожаю Колесо.

Колесо – это чистое, самое чистое оружие в Bloodborne. Оно не такое хрупкое и привередливое, как Тонитрус – электрическая дубинка, перепорхнувшая сюда из The Order: 1886; к ней я тоже питаю определенную симпатию. Конечно, в игре есть и пила, и еще одна пила, и топор-алебарда, и огромный меч. У всех свое место в арсенале охотника. Но чем может леди Каролина разметать кучку Байронов, чтобы нацедить себе их крови для последующего пропитания? Только Колесом.

Я не знала, что люблю Bloodborne. Во всяком случае не осознавала в полной мере. Но думая о том, почему в этот момент, на этой самой неделе мне полюбилась Bloodborne, я возвращаюсь к этому треклятому Колесу.

Почему заброшена Elden Ring? Поначалу я была просто очарована. Описывала эту игру как «преемницу King’s Field, которая мне была так нужна». Десятки часов спустя писала о ней друзьям и коллегам, задыхаясь от восторга. И вот я по локоть в старом сохранении моей самой нелюбимой игры от FromSoftware, в которой мне, как хотелось верить, не к чему возвращаться.

Мне по-прежнему очень нравится Elden Ring. Будь то странный типчик в начале приключения, или выбор между частями отрубленной руки, или многорукая голубая кукла-ведьма, которую в интернете все обожают, или настойчивая горбунья Райя, или мой лучший приятель, милый черный страж, который охотно делится своими креветками, – я люблю этих персонажей так же, как люблю свою дочь-бодибилдершу, которая оставила веру посреди озера ради грубой силы, или свою хрупкую кровавую ведьму, несущую разрушение всем и вся до тех пор, пока на нее саму не подует легким ветерком.

Но во время игры я постоянно думала о том, какие вещи надо постирать, о подкастах, которые стоило бы послушать (я прослушала половину сезона Friends at the Table, пока бегала по подземельям с другими людьми), или обо всех других играх в моей библиотеке, в которые я могла бы поиграть, если бы не была занята Elden Ring. Даже самые запутанные подземелья в этой игре все равно слишком идеальны, их слишком легко разобрать внутренним чутьем. Пройдешь один раз – уже незачем возвращаться. Elden Ring как игре не хватает какого-то трения, шероховатости, чтобы я не могла ускользнуть прочь.

+++

В Elden Ring предостаточно и ломающих игру багов, и непонятных триггеров NPC, и квестовых требований, которые становятся еще более непонятными из-за затухания сигнала с расстоянием и шума, который вносит открытый мир без достаточного числа мест, где сосредотачиваются персонажи. Но по миру видно, как он был выстроен и заселен с помощью инструментов процедурной генерации [51] (без чего не обойтись, когда фронт работ так обширен, а качество нужно высочайшее), растянут и расширен: вместо острых пиков и крутых парабол здесь длинные, плавные градиенты. Равномерное изменение продолжительности представительниц серии, которые прошли путь от десяти- до тридцати-, шестидесяти- и стодвадцатичасовых игр. Даже то небольшое трение, которое оказывает Elden Ring, нужно просто подлатать патчами. Это не то, что я ищу; это не то, чего я ожидаю от FromSoftware. В Elden Ring бывают кратковременные заминки. Но заминки – это не бунт против игрока.

Bloodborne, напротив, каждой своей гранью оказывает сопротивление. Играть в Bloodborne – значит принять как должное трение и местных механик, и эстетики. Здесь нет ничего гладкого и очевидного – начиная с сумбурного и захламленного интерфейса и заканчивая столь же сумбурным и захламленным ландшафтом из объектов, которые приходится разгребать физическому движку Havok, со сверх всякой меры текстурированной и запутанной геометрией. Игра всерьез притормаживает даже на PlayStation 5, где осталось ограничение частоты кадров. Bloodborne хочет быть быстрой, быстрее, чем Shinobi на PlayStation 2, но не может перестать тормозить и дергаться, словно порт современной PC-игры на немолодую уже Nintendo Switch. Bloodborne – это проект, с которым приходится сражаться, чтобы в него поиграть.

Даже мышечная память и интуиция, как в других играх FromSoftware, здесь не работает – достаточно взглянуть на систему пузырьков-«аптечек» или пуль. Но что объединяет все это в ощущение скрежета стали по стали, так это то, насколько игра спрессована. Несмотря на вертикальность, Ярнам схлопывается сам в себя даже в самой просторной части, вытянутой и извилистой, – даже леса в нем больше похожи на маленькие английские сады с декоративными руинами, а не на обширные средневековые чащобы Elden Ring.

Ошибки Bloodborne кластеризуются, наслаиваются, смыкаются друг с другом, но никогда не расходятся в стороны. И нигде это не проявляется так ярко, как в Подземельях Чаш – опциональных аренах, похожих на пазлы из множества кусочков. У Подземелий Чаш есть 2300 возможных комбинаций – хотя для всех этих комбинаций добрые люди уже составили карты и ни одна из них не велика по размерам, вы, скорее всего, никогда не сможете удержать их в голове.

Их нельзя изучить так, как можно изучить места в Elden Ring – Ведущие в гробницу катакомбы, Замок Грозовой Завесы или даже Разрушающийся Фарум-Азула. И многие комбинации просто ужасны с точки зрения дизайна уровней. Такие подземелья в настолке заставили бы ваших приключенцев взбунтоваться, и вас прогнали бы из дальнего угла игрового магазина, где вы каждый субботний вечер проводите партии в Warhammer Fantasy Roleplay. По сравнению с ними даже подземелья из оригинальной Diablo девяностых годов кажутся более логичными и последовательными и менее мрачными [52]. И вот тут-то и проявляется простота Колеса.

Как я рассказывала другу, когда мой обзор Elden Ring уже был написан, я с трудом подбирала какой-то иной вариант развития персонажа, чтобы пройти игру заново. Вариантов в этой игре очень много, и все они в той или иной степени гибриды. Даже в моем силовом билде есть несколько очков Веры: почему бы и нет? Почему бы мне не уметь швырнуть во врага и каменной глыбой, и песком из кармана ?[53] Но в Bloodborne? Леди Каролина Лэм много таскала шины и качала мышцы, и теперь она готова показать небесным многоножкам кузькину мать.

Наградой мне – кровавая баня; за углом – тупик. Я выношу отряд усиленных Садов глаз, отступаю в коридор, ведущий в никуда, и едва выживаю после столкновения с Зимним фонарем [54]: частота падает ниже двадцати кадров в секунду, когда я опускаю Колесо на эту огромную голову.

Вся в грязи, крови и саже, леди Каролина улыбается сквозь текстуры, не предназначенные для апскейла до 4K на дешевом 55‑дюймовом телевизоре. Мы возвращаемся, делаем то же самое снова. Здесь нет никаких путешествий по открытому миру. Нет переходов из одного подземелья в другое. Мы уходим, мы возвращаемся – всегда в поисках трения.

В начале этого года я начал писать роман. Это не первый мой длительный писательский проект: у меня за плечами скверное эпическое фэнтези, написанное еще в школьные годы, а в прошлом году я получил степень магистра искусств в области художественной литературы, после того как два года трудился над сборником рассказов. Однако этот роман – первый мой большой проект, на который у меня с самого начала были серьезные художественные и профессиональные планы.

И, скорее всего, именно из-за этого настроя – что на этот раз все «по-настоящему», что этот проект «должен быть важным» – на меня накатывает старое знакомое отчаяние. Я достаточно много общался с другими писателями, чтобы знать, что на полноценную книгу может уйти не один год написания, перечитывания и переписывания, прежде чем она приобретет окончательную форму. Мысль о том, что то, что я пишу сейчас, через годы сам же и выброшу или по крайней мере переработаю подчистую, приводит в уныние. Кажется, что я трачу время и труд почти что понапрасну. Один вопрос меня мучает: почему я не могу просто сразу писать хорошо?

У каждого из нас есть способы справиться с таким отчаянием. Я ищу радость в вещах, не связанных с писательством: в семье, в прогулках на природе. Видеоигры – важный источник радости: и их миры, и их сюжеты. Однако этим летом эта радость зазвучала иначе, жестче. Этим летом я впервые сыграл в Bloodborne.

Виной тому мой брат. Он, поклонник серии Dark Souls, много лет упрашивал меня поиграть. Как и многие геймеры, я избегал игр FromSoftware, поскольку был наслышан об их зубодробительной сложности. До меня доходили страшные истории. Боссы, на прохождение которых уходят сотни попыток, локации, где полным-полно яда, опасных обрывов и злобных врагов, а еще эти враги воскресают каждый раз, когда ты умираешь. В этом году брату наконец-то надоело ходить вокруг да около, и он сделал финт с расчетом не оставить мне выбора: на праздники мне в посылке пришел хорошо продуманный подарок – диск Bloodborne.

Я пишу это вам с обратной стороны. Ночь и кошмар были долгими, но мне удалось выбраться из них живым. Я не всегда был уверен, что смогу. Я, конечно, не ожидал, что влюблюсь в игру так сильно. Более того, я не ожидал, что мне как писателю, бредущему сквозь самую гущу событий, все покажется настолько знакомым.

Говорю без обиняков: Bloodborne – сложная игра. Чудовища, скрывающиеся на залитых кровью викторианских улицах Ярнама, в гнойных тюрьмах и астральных часовых башнях, бьют сильно. Как это принято у From, они поджидают в тенях и туманных переулках – небрежность в исследовании мира наказуема. Вступил в бой с несколькими врагами одновременно? Как говорится в рекламном слогане, приготовься умереть [55]. Погибнешь еще раз, не успев забрать потерянные отголоски крови, и пара-тройка ошибок обернется тяжелой потерей времени и сил.

Все это, а также пресловутый отказ серии в целом хоть что-то объяснять приводят к тому, что игра не показывает ни малейшего желания вводить новичков в курс дела как по части сложности, так и по части своего мира. Bloodborne и ее родственницы выделяются именно готовностью так рискнуть – они яростно требуют, чтобы вы не только прошли их, но и оценили весь полученный опыт. Любить игры серии Souls – это труд.

Поскольку каждая локация и каждый бой в Bloodborne предъявляют высокие требования, большую часть времени в Ярнаме игрок повторяет одни и те же вещи: сражается с одними и теми же врагами снова и снова, пытаясь их победить. Повторение – вот описание первого опыта в серии Souls у многих. Так было и со мной. Я умирал, повторял попытку, снова умирал, добивался успеха. Брат говорил мне, что ему нравится застревать на том или ином боссе Souls, когда игра запирает игрока в этом крайне характерном цикле наказания, исправления и вознаграждения.

Боссы Bloodborne как нельзя лучше показывают сложность игры и ее первостатейную подачу. Огромные чудовища вроде Викария Амелии или чересчур быстрые коллеги-охотники вроде Отца Гаскойна или леди Марии убивают вас за несколько ударов – как, впрочем, и все остальные враги в игре; но эти боссы намного смертоноснее, достают издали и в состоянии обрушить на бедного незадачливого новичка сокрушительные цепочки атак, порвав того в клочья.

По моему опыту, процесс победы над таким боссом состоит из нескольких отдельных этапов. В первый заход я ничего не понимал, все было страшно и босс убивал меня за считаные секунды. На втором этапе нужно было преодолеть первоначальный шок и осознать, что боссы в Bloodborne, как и в любой другой игре, на самом деле подчиняются определенной логике искусственного интеллекта, у их атак есть определенные закономерности, которые можно предсказать или на которые по крайней мере можно реагировать. Постепенно я вошел в заключительную, более динамичную стадию проб и ошибок, которая в конце концов завершилась победой. Bloodborne заставляет проделывать всю эту работу и для того, чтобы завершить игру, и для того, чтобы оценить ее по достоинству, – обязывает делать одно и то же снова и снова, пока все наконец не получится. Об этом говорят многие игроки. Момент, когда все становится на свои места. Если вы когда-нибудь играли в Souls, то вам тоже должно быть знакомо ликование, которое испытываешь, впервые одолев босса.

Еще одна вещь, которую любят говорить игроки в Souls, – зачастую насмешливо: «Стань лучше». Однако я был удивлен, обнаружив, насколько сильно продвижение по Bloodborne зависит от простой внимательности. Победа над боссами почти никогда не требовала вырабатывать какой-то навык, которого у меня раньше не было, или становиться лучше как игрок – это более долгий и не особо ясный процесс. Вместо этого требовалось научить себя быть внимательным к очень конкретным вещам. Нужно было наловчиться распознавать атаки босса, а затем экспериментировать, чтобы найти на эти атаки наиболее выгодные ответы.

Я пришел к выводу, что Bloodborne – это игра, в которой главным геймплейным принципом является исправление. Испытания, которые она ставит перед игроком, так и задуманы: чтобы научиться их преодолевать, сначала необходимо провести разведку. В других играх смерть – это провал, в Bloodborne – важный инструмент. Умереть от атаки – значит лучше понять, что она может сделать, а понять босса – значит одолеть его. Игры серии Souls часто описывают как трудные, но честные. Правда, битвы в них не всегда начинаются честно – они становятся честными, контролируемыми по мере новых попыток и накопления опыта. По мере исправления.

Если вы писатель, умение «быть внимательным к очень конкретным вещам», когда делаешь одно и то же раз за разом, должно звучать для вас знакомо. Первый черновик чего бы то ни было никуда не годится (перефразируя писательницу Энн Ламотт [56]), потому что в силу необходимости мы садимся за этот первый черновик неподготовленными. Предварительные планы, документы по проработке мира с пометками разных цветов – все это хорошо, но каждый раз оказывается, что реальный лес темнее и страннее, чем мы себе представляли. Чтобы понять, что ты пишешь, нужно сначала это написать.

И тогда ты пробуешь снова. Второй черновик. Третий. Каждый из них становится лучше предыдущего, потому что с каждым разом мы все больше узнаем о том, что пишем. Мы осознаем, скажем так, скрытый ранее подтекст мотивов персонажа. Мы раскрываем эту подоплеку и получаем богатую, сложную личность. Изучая проблемы с темпом или масштабами повествования, мы получаем возможность понять, какой сами хотим видеть книгу: будет ли она быстрой или неторопливой, камерной или эпической.

Процесс перехода от одного черновика к другому можно описать тысячей способов. Это процесс усложнения, углубления, трудной и честной оценки собственного труда. Конечно, иногда он становится для нас непосильным. Однако мне очевидно, что это не процесс приобретения мастерства. Чтобы сделать свою книгу лучше, не нужно вдруг самому становиться лучше. Стоит просто обратить внимание на то, чему могут научить предыдущие ошибки, и шагнуть навстречу чудовищам, которые таятся в следующем черновике.

+++

До игры в Bloodborne я в общих чертах представлял, как устроен процесс редактуры. Но чем больше я погружался в сражения с Чумой зверя, тем отчетливее осознавал то, о чем, как мне кажется, на самом основополагающем уровне говорит дизайн игры, – это неизбежность победы над неудачей.

Может показаться удивительным, что игра с такими мрачными декорациями и суровейшей сложностью как-то вселяет надежду, но чем больше времени я проводил в Ярнаме, тем яснее становилось, какого рода надежда живет в Bloodborne. Именно потому, что успех здесь зависит от наблюдательности, если вы активно пытаетесь учиться, у каждой попытки, какой бы жалкой она ни была, есть ценность. Сама смерть ведет нас вперед.

Мне как писателю, увязшему в трясине первого романа, было трудно – и все еще трудно – видеть те улучшения, которых я добиваюсь с каждым новым днем. Неужели? Хорошее невозможно не заметить. Как и в Bloodborne, единственное, что стоит между писателем и успехом, – это понимание. И каждый черновик самими своими огрехами непременно делает глубже наше понимание того, что мы пытаемся написать или создать. Единственное, что по-настоящему нужно для того, чтобы сделать произведение лучше, – активно стремиться и работать над тем, чтобы сделать его лучше, желание и способность быть внимательным.

Для великого множества людей знакомство с серией Souls становится переломным моментом в жизни, потому что в этих играх, как мало в каких других, проявляется чувство личностного роста. Проявляя внимательность во многих сражениях, вы становитесь лучше. Вы начинаете без конца удивляться, сравнивая свое прежнее «я» с новым, играющим здесь и сейчас. Когда на втором прохождении вы с первого раза побеждаете босса, на которого в прошлый раз потратили десятки попыток, не будет преувеличением сказать, что вы ощущаете вес истории. Вы помните фрустрацию и смятение, которые ощущали тогда; сейчас их нет.

Игра в Bloodborne отчасти была столь полезной для меня как для писателя, потому что она в меньшем масштабе воссоздала тот путь от растерянности к пониманию, который занимает годы работы над книгой. Из испуганного новичка я вырос в знающего, уверенного в себе охотника – и все это за несколько недель. Позже я победил всех боссов, прошел все необязательные Подземелья Чаш. В конце концов мне стало немного легче представить, каково это – понимать мой роман так же хорошо, как я понимаю соборы и кладбища Ярнама.

Научиться любить эти игры – значит научиться любить акт неудачи. Когда мой брат говорит, что ему нравится застревать на боссе, он видит весь путь, через который проходит игрок Souls; мой брат знает, что неудача – это самый верный путь к успеху, и поэтому не боится ее. Он волен наслаждаться актом понимания. И этот акт дарит ему радость.

Это бесценный, хотя и непростой урок для писателей. Если мы научимся любить рутину редактуры не только как метод создания хороших историй, но и потому, что сам акт понимания чего-то ценен сам по себе, мы сможем сделать большой шаг к борьбе с отчаянием. А отчаяние – самый опасный враг. По крайней мере, для меня сейчас дела обстоят именно так. Бросить свой труд, потому что он кажется безнадежным, поддаться неверию в собственные силы и насовсем опустить руки – вот такие вещи по-настоящему убивают проекты.

В Bloodborne и серии Souls показаны миры, находящиеся под властью неумолимых, вселенски безразличных к человеку циклов огня и тьмы, сна и кошмара, и персонажи, которые – вопреки всему, часто потому что сами не знают или не могут знать, что можно и чего нельзя – идут напролом, сражаясь как минимум с собственным безумием. Вероятно, здесь есть чему поучиться – способности жестко и без оглядки засучить рукава и просто двигаться вперед, несмотря ни на что. Но в конечном счете я думаю, что Bloodborne учит нас тому, как и зачем делать кое-что трудное: надеяться.

+++

Сейчас, когда я пишу эти строки, на дворе осень 2022 года. Предыдущую часть этого эссе я написал осенью 2017 года, пять лет назад. С тех пор в моей жизни многое изменилось. Я купил собственный дом, стал штатным преподавателем университета, мне посчастливилось вместе с семьей и друзьями пережить пандемию, сохранив здоровье и благополучие.

Тогда я только начинал писать роман. За это время я его закончил. В романе рассказывается о неблагополучной семье, способной управлять погодой, и мне очень многое в нем нравится. Сейчас я пытаюсь решить следующую по очередности задачу: опубликовать рукопись. Связываюсь с разными агентами в надежде, что кто-то из них окажется со мной на одной волне. Нелегкое дело. Приходится подолгу ждать оценки от людей, которыми ты восхищаешься.

Конечно, есть шанс, что в ответ я получу лишь вежливое «нет». Возможно, что даже после всех трудов мне предстоит еще много работы – не один год – над полировкой книги, над тем, чтобы она зазвучала достаточно ясно и красиво. Как бы передать ощущение, которое вызывает у меня эта перспектива? Будто с закрытыми глазами стоишь на краю обрыва, и за спиной набирает силу порыв ветра.

Поэтому мне сейчас интересно вернуться к старым мыслям о писательстве и о Bloodborne. С тех пор как я оставил эту статью, несколько раз были пройдены Dark Souls, Dark Souls III, Sekiro и Elden Ring. Это чувство – когда ты входишь в новый мир, созданный заботливыми руками, любовь к которому еще предстоит выработать в поте лица, – ни с чем не сравнимо. Сейчас я еще больше благодарен за это, чем прежде.

В целом я по-прежнему согласен со своими мыслями о Bloodborne и о писательстве. Я возвращаюсь к творениям FromSoftware, чтобы пройти путь от незнания к широчайшим знаниям – путь, который так хорошо воплощают эти игры. По той же причине я возвращаюсь и к написанным мной страницам.

Однако в наши дни я провожу более четкую границу между текстами, написанными ради стремления отточить собственное мастерство, и тем, о чем я писал в 2017 году, но, возможно, тогда еще не заработал, – любовью к творчеству ради самого творчества, ради испытаний и радости открытий. Я все больше понимаю, что задача «стать лучше» как писатель, даже в долгосрочной перспективе, – это не столько вопрос повышения мастерства, сколько вопрос развития собственного «я», своей открытости другим человеческим душам. Воспитание в себе удивительных и плодотворных способов видеть.

Сейчас сравнение писательского ремесла с игрой вызывает у меня сомнения. Понятия «поражение» и «победа» накладывают на мысль ненужные рамки, когда пытаешься определить, что такое быть писателем, творцом. Искусство – это то, вокруг чего человек строит жизнь, а не то, что он пытается превзойти. Конечно, Bloodborne – это не просто игра. Она использует типичные для видеоигр понятия «испытаний» и «достижений», но не в них суть. Bloodborne в значительной степени посвящена «способам видения» – озарению («дай нам глаза»), раскрытию того, что скрыто. И все же это игра, у которой писатели могут многому научиться.

За последние пять лет я понял одну вещь – ценность сообщества. Действительно, мы пишем книги, чтобы таким образом общаться, находить единомышленников и делиться с ними идеями. С 2017 года я знакомился с коллегами-писателями, которые читали мои тексты, и помогал им – и себе самому – совершенствоваться. Я делал для этих писателей то же самое, что они делали для меня. Мы обменивались идеями. В этом, как я сейчас понимаю, и заключается истинное величие той работы, которой я решил посвятить жизнь.

Многие знают историю о том, как креативный директор FromSoftware Хидэтака Миядзаки застрял в своей машине на заснеженном склоне холма, как ему помогли незнакомцы, которых он больше никогда не видел, и как Миядзаки в итоге пришла в голову идея уникального многопользовательского режима Souls. Мне нравится эта история. Мне нравится механика, в которую она воплотилась в Bloodborne и других играх серии. Мне нравится идея о том, что до высшей точки на нашем пути, каким бы они ни был, нам помогают добраться люди – призраки, – которых мы хотя бы ненадолго встречаем по дороге. Мне повезло, что я прошел Bloodborne, и не в последнюю очередь потому, что теперь я люблю эту игру – как и мой брат.

Одно из заметных отличий Bloodborne от других игр серии Souls – то, как в ней игровой персонаж восстанавливает потерянное здоровье. В Ярнаме исцеление происходит через кровь: ее вводят в тело шприцем или подставляются телом под брызги в бою. Этот способ лечения – настоящий кошмар для гемофобов и гермафобов [57] – подчеркивает пронизывающую все атмосферу тлена и безнадежности. Игроку предлагается задуматься о том, какой ценой здесь дается здоровье.

В самом начале Bloodborne персонаж проходит через переливание крови, которое должно вылечить его от какого-то неопределенного заболевания. И тут же дела идут худо. Возможно, у вас галлюцинации, а возможно, и нет, но в оставленной людьми клинике, где проводилось лечение, появляются чудовища. Игра с самого начала погружается в хаос и безумие – и им нет конца и края. О том, что за лечением обращались не только вы, рассказывает Гилберт, тяжелобольной горожанин, с которым можно пообщаться вскоре после старта.

Гилберт объясняет, что Церковь исцеления проводит такие переливания, используя древнюю кровь – вещество, которое, как считается, излечивает больных и пользуется немалым влиянием. За годы, пока ярнамские целители использовали древнюю кровь как панацею, здесь и там в городе время от времени вспыхивала зараза, и бывшие пациенты превращались в озверелых чудовищ. Для борьбы с этими вспышками проводятся охоты и чистки. Игроку не нужно прилагать особых усилий, чтобы сообразить, что появление чудовищ напрямую связано с процедурой кровослужения.

Бывший охотник Джура угнездился на башне в Старом Ярнаме и посвятил жизнь защите зверей, населяющих этот разрушенный район – когда-то они были людьми. Если вам удастся проскочить к башне, не попав под прицел его пулемета, Джура укажет на мрачные с нравственной точки зрения последствия охоты: выслеживая и истребляя зверей, вы убиваете людей, во всем подобных вам самим, – они когда-то тоже обратились к церкви за врачеванием.

Лоуренс, первый ярнамский викарий, пренебрег предупреждением коллеги, мастера Виллема: «Бойся древней крови» – и создал организацию, которая погрязла в порочном круге надежд и убийств. Церковь может исцелять больных, но при этом создает чудовищ, несущих угрозу обществу и людям, которых церковь призвана окормлять и лечить. События развернулись циничным образом: церковники сохранили происходящее в тайне и позволили сжечь часть Ярнама, вместо того чтобы признать свои ошибки и отказаться от власти. Биологическая болезнь превратилась в социальный порок, подпитывающий в Ярнаме паранойю, ксенофобию и готовность одобрять убийства в Ночь охоты. И все это во имя здоровья и безопасности.

На личном уровне игрок – охотник – уже не может вырваться из этого порочного круга. Вас вылечили переливанием крови и насильно привлекли к охоте. Технически здоровье само по себе не восстанавливается. Чтобы получать новые пузырьки с кровью, необходимо убивать врагов. Агрессия даже поощряется – жизненные силы можно восстановить, атакуя противников и обливаясь их кровью.

Эта механика также отличает Bloodborne от Dark Souls, где главными орудиями воина были осторожность и терпение. Чтобы выжить в Bloodborne, требуется более агрессивный подход. Хотя вся эта кровь и пополняет счетчик здоровья, она не лечит первопричинное заболевание. Протагонист, возможно, обречен когда-нибудь сам стать зверем или, по крайней мере, без конца вести ночную охоту, которая превращается в кровавую бойню, – на это намекает и постоянное возвращение в Сон охотника вместо смерти, и концовка «Исполнение желаний», где вы метафорически и физически занимаете место охотника Германа в качестве хранителя Сна охотника, а Кукла вам помогает. В любом случае кажется, что лекарство еще хуже болезни – оно влечет за собой совсем уж полную катастрофу.

Понятие болезни в Bloodborne выходит за рамки телесного и социального. По мере прохождения вы обнаружите, что моральное разложение постигло и другие организации, тоже стремившиеся к здоровью и чистоте. Хор и Школа Менсиса, похоже, сочли истинным источником всех болезней само человеческое бытие. Хор, изучая Ибраитас, Дочь Космоса, пришел к выводу, что сумеет переродиться и вознестись навстречу новому космическому существованию, оставив позади все мелкие человеческие заботы и войдя в сонм Великих. Хор, по-видимому, стремился избавиться от болезней и нравственности, полностью сбросив все человеческое, словно старую кожу.

Хотя концовка «Начало детства» предполагает, что такой исход возможен, ради нее нужно принести жертвы такого масштаба, что этот путь вызывает фундаментальное отвращение у тех, кто хоть немного склонен к гуманизму. Для этого нужно найти и съесть по одной трети от трех различных неземных пуповин [58], чтобы в итоге отказаться от тела и человечности и превратиться в потустороннее существо – новорожденного Великого.

Школа Менсиса – организация последователей Миколаша – похожим образом верила, что в состоянии покинуть реальный мир и вступить в сновидческое общение с Великими, оставив все телесные заботы ради сна. Однако локация под названием «Кошмар Менсиса» дает понять, насколько неудачен этот эксперимент – тем более что прямо перед входом в этот извращенный коллективный сон игрок видит перед собой иссохшие останки одного из членов Школы. В обоих случаях попытка обойти болезнь кружным путем и достичь совершенства приводит к пугающим аберрациям, не имеющим ничего общего с желаемым исходом. Обреченным жителям Ярнама, кажется, мало целого мира с его красотами и недостатками.

В Bloodborne на уровне и геймплея, и повествования исследуются общие темы: что такое здоровье, чем можно пожертвовать ради здоровой жизни. В дизайне и архитектуре игры очевиден распад разумов, тел, социальных институтов – неужели эту цену люди заплатили за желание быть здоровыми? А если бы главный герой знал о Чуме зверя и тех злоключениях, в которые вогнали город церковные кровослужения, рискнул бы он все равно пройти эту процедуру? Какую цену люди готовы уплатить за здоровье, за саму жизнь?

Все эти идеи в Bloodborne ходят за игроком по пятам, пока он убивает людей, больных как душой, так и телом. Они задают сложные вопросы: в какой степени вы, игрок, причастны к бедам, постигшим Ярнам? И может ли хоть кто-то по-настоящему исцелиться?

Когда вы впервые услышали о Bloodborne и на каком этапе создания игры вас привлекли к сотрудничеству?

Я до этого уже работал с руководителем разработки Хидэтакой Миядзаки над Demon’s Souls и двумя выпущенными на тот момент играми серии Dark Souls как ведущий переводчик и консультант по озвучиванию. Позже занимался локализацией и всех его последующих игр, включая Déraciné, но исключая Sekiro. Миядзаки объяснил, что он делает игру, где действие разворачивается в более компактных локациях, количество оружия меньше, чем раньше, но бои интенсивнее, и еще там должны быть какие-то жуткие темы.

Какой была ваша первоначальная реакция на игру? Для многих игроков Bloodborne оказалась неожиданностью после фэнтезийного мира серии Souls. Как лично вы восприняли новый «готический» сеттинг и более динамичный игровой процесс, ориентированный на атаку, а не защиту?

[Мы с Миядзаки] оба любим Лавкрафта, и я лично считаю Bloodborne лучшим визуальным воплощением лавкрафтовской вселенной, пусть и неофициальным. Так что во время разработки мы держали кулачки за то, чтобы проект оказался успешным.

Не могли бы вы рассказать о процессе перевода Bloodborne? Как к вам попали тексты игры, давали ли к японскому оригиналу какой-то контекст?

Я попросил давать мне столько контекста, сколько возможно. Перевод – это ни в коем случае не научный процесс, поскольку язык по определению неразрывно связан с культурой и позволяет передать смысл лишь приближенно. Поэтому, для того чтобы перевод вышел качественным, разработчики должны тесно сотрудничать с переводчиками и быть готовы давать локализаторам обширный контекст – этого во многих студиях не понимают.

В том, что касается нашей работы, мы неизмеримо признательны Миядзаки за то, что он по натуре рассказчик и мастер слова. Он быстро понял, что нужно прорабатывать детали, объяснять контекст и обсуждать, обсуждать, обсуждать. В дополнение к японскому тексту нам дали справочную информацию о персонажах и ситуациях из игры, а главное – было прямое общение со студией, можно было обсуждать конкретные вопросы. По одной этой игре мы получили ответы на сотни, если не тысячи конкретных запросов.

Посещали ли вы сами студию и, если да, проводились ли какие-то совещания по поводу перевода игры на английский язык?

Первый раз мы приезжали в офис FromSoftware по поводу Bloodborne, чтобы послушать презентацию Миядзаки. Мы посмотрели на оформление в викторианском духе, ознакомились с тематикой и тогда сразу же и определились с выбором языкового стиля. Уже после перевода текста и общения с From в формате «вопрос-ответ» мы вместе с Миядзаки летали в Лондон, чтобы поработать с актерами в студии по озвучиванию.

Проверяли ли ваши переводы англоговорящие сотрудники-японцы, чтобы убедиться, что команда From довольна вашей работой? Или вас полностью предоставили самим себе?

Не все об этом знают, но Миядзаки сам блестяще владеет английским языком – он проверяет нашу работу и выявляет возможные недопонятые моменты. Начиная с Bloodborne, FromSoftware проводит внутренние разборы нашей работы. Нам очень приятно по итогам этих препараций получать как похвалы, так и прекрасные идеи по улучшению перевода.

Часто при локализации игр переводчикам приходится подбирать подходящие идиомы и местные выражения, чтобы передать дух оригинального текста. Может, припомните какие-нибудь примеры, когда вам удалось так сделать со сценарием Bloodborne?

Слова Гаскойна «Кругом чудовища» (Beasts all over the shop) – это не дословный перевод того, что он говорил в оригинале. Это более или менее близко по смыслу к японской реплике, но мы использовали более разговорную формулировку, чтобы показать, как Гаскойн общается. Эта трактовка была одобрена Миядзаки – честно скажу, во многих случаях наши варианты даже переводили обратно на японский язык, если считали, что они вышли удачнее оригинала. Слова «Мы рождаемся из крови, воспитываемся кровью, погибаем от крови» (We are born of the blood, made men by the blood, undone by the blood) мы тоже переформулировали по сравнению с японским оригиналом, чтобы уложить в английскую аксиоматическую конструкцию, и это Миядзаки также одобрил.

Иногда дословный перевод позволяет получить то, что нужно. Но в некоторых случаях на выходе после дословного перевода получается неестественный, неинтуитивный, неуклюжий или чересчур высокопарный текст, который не поймешь без сносок. Действие Bloodborne разворачивается в относительно привычных европейских декорациях, поэтому многие понятия можно перевести вполне дословно и так, чтобы все были довольны.

Кстати, многие имена персонажей и локаций – например, Ярнам или Кейнхёрст – были придуманы как раз в процессе совместной работы. Миядзаки описывал, какие эмоции должно было бы вызывать название, а мы предлагали множество вариантов. Он отбраковывал один вариант за другим быстро, хотя и доброжелательно, и каждая отвергнутая идея была шагом в нужную сторону – мы все лучше понимали, что именно Миядзаки хочет получить. Иэн Милтон-Полли, в частности, не раз оказывался на высоте и предлагал такие названия, которые как будто взялись из головы самого Миядзаки, – их мы могли спокойно вставлять в игру.

Миядзаки-сан, как известно, подает историю в своих играх с помощью сотен разбросанных подсказок. Какие-то из этих крупиц сюжета можно найти в кат-сценах и диалогах, другие – на загрузочных экранах или в описаниях предметов. Как вам удалось разобраться в этой сложной истории и насыщенном лоре, чтобы точно передать мифологию и сюжет, учитывая, что после выхода игры фанатам потребовались многие месяцы, если не годы, чтобы собрать все это в какую-то цельную картину?

Ну, нам-то общий сюжет изложили сразу, но для того, чтобы уловить все детали, пришлось прочитать огромное количество текста. Но у нас была возможность задавать вопросы («Какого пола этот бог – мужского, женского или какого-то другого?», «Нет ли между этими персонажами дальнего родства?», «Является ли этот персонаж неизвестным основателем этого культа?») по всем непонятным моментам.

Поскольку характерная для Миядзаки манера писать истории «открываемыми обрывками» настолько уникальна, к ней, конечно, пришлось привыкать. Я сам впервые перевел все подсказки в описаниях предметов, когда работал над локализацией Dark Souls, и мне кажется, что самому Миядзаки такой подход к повествованию, должно быть, дается абсолютно естественно – нам он свою манеру заранее объяснять не стал.

Как человек, тесно сотрудничавший с Миядзаки и изучавший его подход к искусству повествования, как вы думаете, какой он рассказчик? Каковы его сильные стороны в этой области?

Миядзаки понимает, какие вещи вызывают у нас эмоции, хорошо владеет универсальными темами, но при этом всегда находит способ подать все как-то по-своему, так что на эти старые мотивы смотришь новым взглядом. Он умеет удивлять людей поворотами сюжета, рассказывает истории, проявляя скромность, которая скорее привлекает, чем отталкивает, и не боится зайти немного дальше, чем обычно, когда рассуждает на некоторые темы – очень грустные, но глубокие. Я думаю, что он сочувствует всем своим персонажам и вникает в их мысли. Он уважает их. Я убежден, что злых персонажей у Миядзаки не бывает. Даже самые зловредные и пугающие действующие лица вводятся в историю не просто так. Даже у дурака есть чувства, есть оправдание каждому поступку.

Некоторые моменты сюжета игры начали проясняться только благодаря информации, открывшейся в дополнении The Old Hunters, которое вышло уже сильно позже основной игры. В какой момент вам дали перевести эти сценарии и были ли в них какие-то откровения лично для вас?

Природу охотников четко обозначили еще в самой Bloodborne, поэтому Миядзаки оставалось только извлечь из головы еще сколько-то дополнительных задумок, чтобы в The Old Hunters раскрыть эту природу получше. Из всех уголков мира пролить свет именно на этот было вполне разумно. Мы узнали подробности произошедшего уже в эпилоге, после того как закончилась основная история Bloodborne, а не тогда, когда она разворачивалась.

Среди раскрываемых в Bloodborne тем есть довольно мрачные и морально неоднозначные. Например, какая опасность может возникнуть, если вся полнота власти окажется в руках религиозной организации, или чем чревата ситуация, когда вершители самосуда со временем сами становятся похожи на тех, кого преследуют. Тронула ли вас какая-нибудь конкретная тема Bloodborne из тех, с которыми вы сталкивались в работе?

Bloodborne заставила меня почувствовать себя живым и порадовать своему довольно скромному бытию в мире яви – хотя бы ненадолго.

При переводе диалогов необходимо передать характер через язык: слова, фразы, которые выбирает NPC, и т. д. Можете рассказать о том, как вы стараетесь с помощью языка делать персонажей непохожими друг на друга и какой из героев Bloodborne, над которым вы работали, стал вашим любимым?

Я влюблен в Куклу. Ворона Айлин – крутая. А леди Мария – впечатляюще грозная. Мы с Иэном работаем в тесном сотрудничестве, и нам приходится напрягать все свои писательские таланты и физическую энергию, чтобы сделать своеобразным каждого персонажа в таком большом ансамбле. Мы заимствуем диалекты, много работаем над дикцией и модуляцией речи, чтобы игрок слушал персонажей и понимал, что это одушевленные личности. Если мы видим, что написали отличные диалоги, и если актер по-настоящему вовлечен и привносит в роль крупинку собственной человечности, персонаж по-настоящему оживет, и в итоге (ох, как бы не сглазить) весь мир его полюбит. Мы очень радуемся, когда тот или иной герой становится у игроков любимым, будто они с ним старые друзья.

Сколько времени занял перевод Bloodborne и каково это – видеть свою работу в готовой игре? Проходили ли вы уже законченную игру? Если да, то каково это?

Несколько месяцев, наверное, но я не слежу за временем во время работы. Приятно слышать реплики персонажей, которые плавно переходят со страниц сценария в воображаемый мир. Но когда проект закончен и собран, создается настолько действенная иллюзия, что можно и позабыть о том, что ты сам писал диалоги. Это позволяет мне погрузиться в игру. Я прошел всю Bloodborne до конца, включая DLC – волшебное, бередящее душу. Меня особенно проняло, когда я нашел там старую заброшенную мастерскую и неживую куклу в ней.

Теперь, когда проект остался позади, оставил ли он у вас какие-то особенно приятные воспоминания; может, было что-то, что вы с вашими нынешними знаниями сделали бы по-другому?

Мне хотелось бы поработать над продолжением.

Самое страшное в Bloodborne – это беременность. В этой игре все проистекает из крови. Кровь – это узы, которые нас связывают, кровь – это раздоры, которые нас разъединяют. Почти смешно видеть, насколько люди и организации в Ярнаме зациклены на крови, – даже узнав, что именно эта кровь и сводит местных с ума. С момента вашего первого пробуждения на больничной каталке в клинике Йозефки ярнамиты буквально только об этом и говорят – зачастую вместе с дикими криками и попытками вас убить.

В Ярнаме – нынешнем и прошлом – есть и были другие заговоры, но общая суть сводится к следующему: жители города хотят родить нового бога. Они раз за разом пытаются это сделать, и у них ничего не получается. Главная загадка Bloodborne как раз в том, на чем держится эта самонадеянность.

Когда-то на сайте Medium можно было прочитать эссе – сейчас его уже удалили [59], – где автор по имени Amsel утверждал, что основной источник ужаса в Bloodborne – страх перед вагинами. В первых же строках автор пишет: «В Bloodborne есть секретный финальный босс, он называется Страшная Нетраханная Щель, и победить его невозможно».

С этим трудно поспорить, особенно после встреч с особо сюрреалистичными боссами. В лучших традициях Х. Р. Гигера [60] все в Bloodborne – сплошные гениталии и внутренние органы, изображенные так, что их и не узнать; когда я впервые увидела волосатый мозг Амигдалы, от ощущения неправильности этих внутренностей, вывернутых наружу, мне стало нехорошо. Но в Bloodborne далеко не все щели нетраханные. Как и в политике реального мира, власть имущие в Ярнаме ведут между собой борьбу за право определять, какую конкретно щель трахнут и кому суждено что-то родить по собственной воле или против нее [61].

+++

Над жителями Ярнама властвуют Великие – потусторонние монстры, связанные с луной и, конечно же, кровью. Кровь, о которой идет речь в игре, – совсем не обязательно текущая в жилах жидкость. Иногда под кровью подразумеваются отношения кровного родства, некое семейное древо, члены которого объединены общим происхождением и общими болезнями. В других случаях речь идет о менструальной крови, вытекающей из стенки матки в процессе выхода неоплодотворенной яйцеклетки. Название Школы Менсиса буквально одной буквой отличается от слова menses, то бишь «месячные» [62] – кровь, выделяющаяся из матки при менструации; именно в этой локации вы сталкиваетесь с Кормилицей младенца Мерго, мертворожденного Великого. Если выполнить определенные условия, можно сразиться в качестве последнего босса с Присутствием Луны – Великим, который спускается на землю с луны. Менструальный цикл и вне Bloodborne ассоциируется с луной, приливами и отливами, но применительно к Великим эта метафора становится буквальной: внутри матки есть нечто, что подчиняется только луне.

+++

Когда я впервые поделилась с кем-то желанием завести ребенка, мне посоветовали никому об этом не говорить. Я стояла в очереди в кафетерий колледжа и вела, как мне казалось, непринужденную беседу – по мере взросления человеку вполне естественно задуматься о том, хочет он иметь детей или нет, – но эта мысль так встревожила моего собеседника, что было заметно, как он помрачнел.

«Никогда не говори такого мужчинам, – сказал он. – Это их пугает».

Еще до этого я размышляла о том, как беременность и роды могут влиять на умы других людей. Когда ты маленькая девочка, само собой разумеющимся кажется, что когда-нибудь у тебя появится ребенок. Я играла с куклами-пупсами, придумывала неприличные сценарии с Барби и изменяющими им Кенами, пыталась свыкнуться с мыслью о том, что в моем теле будет расти еще один человек. Большинство моих подруг на данный момент не планируют иметь детей, но мне все еще хочется, настолько, что я хочу забеременеть, пусть эта перспектива и приводит меня в ужас.

В Bloodborne в акте рождения нет ничего чудесного. Это не более чем первое знакомство с жестокостью жизни. Все мы рождаемся от крови и в кровь возвратимся. Но беременность все равно приобретает мистический характер, особенно если речь идет о зачатии нового Великого. Забеременеть от Великого можно только во время кровавой луны, когда границы между зверем и человеком тонки как никогда.

Лишь немногие из этих беременностей оказываются удачными, и говорят, что каждый Великий теряет дитя. Королеву Ярнам древней цивилизации птумериан некогда оплодотворил Великий, но своего ребенка она потеряла. Если сразиться с королевой в Подземелье Чаши, можно увидеть, что она все еще в некотором роде беременна. У нее округленный живот, а белое платье спереди испачкано кровью. Неясно, выкидыш это или что-то еще похуже, но, когда вы видите королеву в Подземельях Чаш или в Кошмаре Менсиса, у входа на арену Кормилицы Мерго, видно, что на руках у нее кандалы. Игра практически прямо говорит, что Мерго и есть ее ребенок, а королева Ярнам до сих пор оплакивает его. Каким бы потусторонним существом ни оказалось это дитя, для матери оно было желанным.

+++

Выносить в себе и родить ребенка – это, пожалуй, один из самых чуждых нормальному бытию поступков, который человек может совершить в жизни. Таким образом, сам акт беременности становится жгучим источником ужаса. В фильме 2007 года «Месть нерожденному» (буквальный перевод оригинального названия – «Внутри»), относящемся к направлению так называемого нового французского экстрима в кино [63], беременность показана состоянием крайней уязвимости с точки зрения будущей матери, которую преследует убийца. Эта другая женщина-убийца не просто держит в страхе беременную героиню – она хочет вырезать нерожденного ребенка из ее чрева и оставить себе. Фильм этим и заканчивается: убийца обнимает недоразвитый плод – оба с ног до головы в крови матери, и умирают они вместе.

В Bloodborne уязвимость беременности подчеркивается тем, что к таким женщинам, как Ярнам, относятся как к домашнему скоту. Даже если она хочет ребенка, ее ребенок ей не принадлежит. То, что ее оплодотворил Великий, – это, по сути, дело случая. Для жителей как королевства Ярнам, так и выросшего на том же месте Викторианского города важно совсем другое – получить в руки зародыш Великого. Королеву почитают, потому что у нее есть сила создавать новую жизнь; но она сама находится во власти других людей и не может распорядиться своей судьбой [64].

В контексте этой игры беременность – это почти состояние божественности. Но, как мы видим в процессе исследования Менсиса, ярнамцы не так-то хорошо относятся к своим богам. Они делают богов своими пленниками, ставят на них эксперименты, подвергают пыткам. У постоянного раздражения высших слоев ярнамского общества есть причина: этим людям не удается заставить Великих себе служить. Великие не откликаются на зов, когда их пытаются призвать, и не подчиняются ничьим приказам; силы Великих принадлежат только им самим, а мотивы непостижимы.

В какой-то степени боязнь беременности порождает паранойю: страх перед неким знанием, которым должны обладать человеческие существа, способные забеременеть, – но которым они не могут поделиться с другими. Ученые Менсиса хотят контролировать Великих, разъять их на части и попытаться постигнуть, что они такое, но каждая попытка приносит только боль. Когда вы побеждаете Кормилицу Мерго, она роняет предмет – пуповину (игра не особо жеманничает). В описании предмета говорится, что он даровал Менсису встречу с Мерго, но «результатом стала лишь мертворожденность их мозгов».

В Bloodborne вы сами никогда не сможете забеременеть, но в начале игры в некотором роде проходите через рождение, когда просыпаетесь после процедуры кровослужения, а впереди вас ждет охота. В конце, если вам удастся одолеть Присутствие Луны, вы сможете родиться заново. Вот только не собой. Вы рождаетесь как новый Великий. Кукла берет вас на руки, воркует, прижимает к себе. В описании пуповины Мерго также говорится: «Каждый Великий теряет свое дитя и затем стремится найти ему замену». Вы и есть та самая замена, рожденная без матери, созданная неведомой силой; никто не имеет над вами власти – кроме луны.

Внутри каждого из нас обитает зверь, способный на страшное насилие. Мысль неприятная, но писатели и философы исследовали ее на протяжении столетий. Зигмунд Фрейд рассматривал человеческое существование как борьбу между инстинктами – Оно – и цивилизованными запретами – Сверх-Я. Карл Юнг говорил о некоей болезни, таящейся в нашем бессознательном. «Все мы отбрасываем тени, – писал он, – и чем меньше тень воплощается в сознательной жизни индивидуума, тем она чернее и плотнее» [65].

Повесть Роберта Льюиса Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», написанная в 1886 году и рассказывающая о том, как преуспевающей врач борется со своим внутренним злом, – пожалуй, самое влиятельное исследование этой концепции в художественной литературе.

Этот конфликт проявляется и во многих более современных романах ужасов. В произведении Джеймса Герберта 1975 года «Туман» вынесенное в заглавие природное явление превращает тех, кто с ним сталкивается, в безумцев, высвобождая в человеке внутреннее животное. По мнению Джозефа Гришти, автора книги Terrors of Uncertainty («Ужасы неопределенности»), в которой делается попытка разобрать различные представления о «звере внутри», у Герберта «сырые эмоции» толкают людей «к разрушительному насилию»; «люди перестают быть людьми, когда все их поведение определяют эти “сырые эмоции”».

+++

Итак, борьба между грехом и цивилизованностью хорошо известна. Стивен Кинг называет ее «краеугольным камнем христианства». В своей книге 1981 года «Пляска смерти», посвященной ужасам, Кинг размышляет о притягательности и функциях этого жанра. «Ужас притягивает нас, – утверждает он, – потому что позволяет символически выразить то, что мы боимся сказать прямо; он дает нам возможность проявить эмоции, которые в обществе принято сдерживать» [66].

Распространено мнение, что чтение литературы ужасов – это форма самотерапии. Она позволяет нам выплеснуть подавленную агрессию в безопасной обстановке, чтобы та не вырвалась наружу в реальном мире. У Кинга есть и другое, более оптимистичное объяснение. «Что касается меня, то я рассматриваю самые агрессивные из них [фильмов ужасов], – говорит он, – таким образом: они поднимают крышку люка в цивилизованной лобной части мозга и бросают корзину сырого мяса голодным аллигаторам, которые плавают там в подземной реке». Видеоигры, как и кино и литература, могут помочь нам накормить этих аллигаторов. Однако, в отличие от других форм, игры также дают возможность этими аллигаторами управлять.

+++

Срежиссированная Хидэтакой Миядзаки и разрабатывавшаяся под рабочим названием Project Beast, Bloodborne сочетает в себе захватывающие сражения и намеренно неясную мифологию. Под видеоигровыми тропами и викторианской готикой скрывается восхитительный метанарратив о катарсисе, насилии и ужасе как таковом. Шедевр Миядзаки – настоящее пиршество для кишащих внутри человека рептилий.

В начале игры мы попадаем в Ярнам, некогда гордый город, выстроенный вокруг страшной тайны. Это место, вдохновленное готическим романом Брэма Стокера «Дракула» (1897), возвысилось благодаря судьбоносному открытию: старой крови, крови существ, которые, в лучших традициях Г. Ф. Лавкрафта, неизмеримо могущественнее нас самих. Вокруг этого дара богов была основана церковь. Церковники рекламировали кровь как священное средство от всех болезней, и люди съезжались со всех концов света, чтобы принять участие в кровослужении. Но что-то пошло не так. Кровь стала причиной бедствия, охватившего улицы Ярнама и превратившего тех, кто употреблял ее внутрь, в зверей.

Чтобы противостоять хищной угрозе, ярнамское отребье вынуждено встать на защиту города и дать волю своим худшим инстинктам. Но эти люди переступают опасную черту; когда по улицам начинают рыскать охотники, становится ясно, что что-то не так: линчеватели выглядят зверями ничуть не меньше, чем их жертвы. Хайд одолел Джекила.

+++

По мнению американского философа Уильяма Джеймса, выживание первобытного человека зависело от его двойственности и способности прибегать к насилию, если его что-то провоцировало. От этого зависит и наше выживание в Ярнаме. Со вступлением в бой быстро раскрывается геймплейный цикл Bloodborne: уничтожаем врагов, получаем очки опыта, улучшаем способности, повторяем. Но в Bloodborne очки опыта – это не просто числа, в этом мире валютой является сама кровь.

За каждого убитого врага мы получаем горстку отголосков крови, которые можно использовать для улучшения способностей. Без этой валюты мы не можем стать сильнее, поэтому должны и дальше творить ужасающее насилие. Кровь – и жестокость, которую мы должны проявлять, чтобы ее получить, – вызывает зависимость.

Идея крови как стимулятора просачивается и сквозь механики, и сквозь повествование игры. «Смесь едкой крови» – приманка для отвлечения: бросьте склянку, и звери устремятся на запах. В описании этого предмета сообщается, что в Ярнаме «производят больше крови, чем алкоголя, поскольку она опьяняет сильнее». В то же время предмет «Глаз напившегося крови охотника» сообщает о том, что «этой участи не избежать ни одному охотнику» – опьянения кровью, заставляющего человека поддаться звериным инстинктам. Помните, именно жажда крови превратила жителей Ярнама в зверей. Значит, такова и наша судьба.

+++

В Bloodborne звериный облик – не просто символ, это физическое состояние, в которое можно войти и из которого можно выйти. Звериный облик можно вызвать, съев «Сгусток крови чудовища» [67]. Его описание гласит: «Разрывание плоти врагов и дождь из их крови усиливают состояние озверения, а также питают силу и чувство эйфории». Посыл очевиден: в мире Bloodborne высвобождение внутреннего зверя вызывает у человека восторг.

Однако «Сгустки крови чудовища» дают лишь краткие вспышки звериной силы. Чтобы наслаждаться эйфорией постоянно, необходимо экипировать «Коготь чудовища». Как сказано в его описании, при разрубании плоти врагов «чудовище внутри просыпается, а владелец этого оружия наполняется силой и нездоровым покоем».

Трансформация в зверя выпускает наружу человеческую бесчеловечность. В книге профессора Дэррила Джонса Sleeping with the Lights On: The Unsettling Story of Horror («Сон с включенным светом: жуткая история ужасов») говорится: «Превращения в зверей в современной культуре нашли мощное объяснение в дарвинизме, заставлявшем людей тревожиться еще со времен первой публикации “Происхождения видов” в 1859 году». Джонс отмечает, что современные истории о ликантропии «обязательно содержат в себе намек на естественный отбор: между человеком и зверем нет какой-то экзистенциальной разницы».

В Bloodborne игрок может управлять этим разделением, переключаясь между человеком и зверем по желанию. Некоторым персонажам не повезло. Как и многие другие враги в игре, Чудовище-кровоглот, которое бродит по церкви Старого Ярнама, когда-то было человеком, но давно прошло через обряд кровослужения и превратилось в зверя. Примечательно, что на спину этого существа, словно плащ, накинута содранная кожа – его внутренний зверь буквально выставлен напоказ.

В своем влиятельном труде 1865 года «Книга оборотней» Сабин Бэринг-Гулд, англиканский священник, антиквар, писатель и просто эрудит Викторианской эпохи, находит нечто общее между волками-оборотнями и скандинавскими берсерками. Древненорвежское слово «берсерк» означает «медвежья рубашка»: эти неистовые воины перед битвой облачались в шкуры животных, в основном медведей, волков и кабанов. Считается, что они практически не чувствовали боли и были всецело сосредоточены на своей цели – можно сказать, берсерков переполняли как физическая мощь, так и лихорадочные грезы. Бэринг-Гулд пишет: «Они бросались в бой с диким воем, словно волки или бешеные псы» [68].

Механика «чудовищности» в Bloodborne схожа с навыками, заклинаниями и классами берсерка, которые можно увидеть в таких сериях игр, как Borderlands, Final Fantasy, Fire Emblem и других, – они обычно дают увеличение здоровья и атаки. Чудовище-кровоглот в накидке из людской кожи изображено как бы постоянно погруженным в состояние берсерка, и его нечеловеческая сущность уже необратимо вывернута наружу.

+++

Философские идеалы, составляющие видение чудовищности в Bloodborne, совпадают со взглядами Фрейда, Юнга, Джеймса, Бэринга-Гулда и многих других: внутри каждого человека живет зверь, жаждущий пробуждения.

Уж кому об этом знать, как не Отцу Гаскойну. Гаскойн – священнослужитель – прибыл в Ярнам из чужих краев и стал охотником, а затем поддался жажде крови и превратился в зверя. Гаскойн – это трагическая фигура, схожая с героем фильма 1941 года «Человек-волк». Когда протагонисты таких историй оказываются во власти «сырых эмоций», они перестают быть людьми и причиняют вред даже собственным близким. Гаскойн здесь не исключение.

В эссе Фрейда 1919 года «Жуткое» автор говорит об «остатках и следах» «анимистической стадии в первобытном человеке», которые могут проявляться и в нас [69]. В Bloodborne мы используем эти «остатки» как оружие, сознательно переходя в состояние Чудовищности. Гаскойн, как и Чудовище-кровоглот, лишен этого контроля.

Анимистические черты Гаскойна проявляются самым непредсказуемым образом, и вернуть ему человечность можно только с помощью предмета, задевающего глубокие сентиментальные ноты: маленькой музыкальной шкатулки, которая играет мелодию, общую для него и его супруги. Музыка успокаивает дикого зверя. Однако в эту ночь жена Гаскойна Виола, отправившись на его поиски, оставила безделушку дома. «Иногда ликантропия – это прямое проклятие, – пишет Джонс, – несчастье, обрушившееся на невинного человека из-за чистого невезения», а также «наказание и метафора дикости». Наказание Гаскойна – смерть жены от его собственных рук – или лап [70].

Если найти музыкальную шкатулку и использовать ее во время боя с Гаскойном, он ненадолго замрет, прислушиваясь к мелодии. Но даже с этим преимуществом бывшего священника оказывается трудно победить. Мы почти наверняка будем убиты, и, когда это произойдет, Гаскойн даст понять, что он осознает потенциал порочности и в нас самих. «Слишком гордый, чтобы явить свое истинное лицо?»

+++

Самый яркий пример склонности человечества к насилию в Bloodborne – даже не одна личность, а две. Виллем и Лоуренс – наиболее значимые фигуры в истории Ярнама, которые можно рассматривать как две части единого целого, – идеальное проявление полярности Джекила и Хайда.

Виллем – ректор престижного колледжа, чьи археологические экспедиции и обнаружили Великих и древнюю кровь. Это открытие раскололо колледж. Лоуренс стремился приблизить человеческий род к Великим, переливая кровь пациентам. Виллем же предупреждал об опасности и пытался вывести человека на новую ступень эволюции путем познания – возвышения разума до уровня божественного.

Разные пути героев привели их к схожему финалу. Когда мы встречаемся с Виллемом, он находится в почти коматозном состоянии – едва разговаривает и не встает с кресла: таким его сделали упорные поиски истины. Одержимость Лоуренса кровью обрекла Ярнам на гибель и привела к тому, что он стал первым церковным чудовищем. Виллем – это Сверх-Я, Аполлон, рациональный, логичный и чистый. Лоуренс – Оно, Дионис, хаотичный, эмоциональный, управляемый инстинктами [71].

В «Пляске смерти» Кинг говорит, что если в теории аполлонического и дионисийского выйти за рамки мифологии и «попытаться углубиться еще больше, то придешь к разделению на разум и тело…» Виллем и Лоуренс и есть этот раскол [72]: один воплощение ума, другой – плоти. Этот нарративный разлом даже усиливается механикой Bloodborne: чем выше уровень Озарения охотника, тем ниже его Чудовищность. Человек не может быть одновременно ученым-мудрецом и обезумевшим зверем.

В The Old Hunters, выпущенной позднее бонусной главе, игрок наконец-то может встретиться с Лоуренсом лицом к лицу – или мордой к морде. Убив его, герой получает руну «Объятия зверя»: сам тот факт, что обладателем этой руны является именно Лоуренс, говорит о том, что он – альфа-самец, вожак стаи.

Если экипировать руну нашему охотнику, его облик станет звероподобным, что в паре с «Когтем чудовища» даст новые, более животные атаки; она даже изменяет анимацию персонажа – охотник горбится, словно голодный пес. Это наибольшее приближение к зверю, какого может добиться игрок. В Bloodborne мы получаем возможность проявить низменные эмоции так, как не предлагают большинство произведений в жанре ужасов, включая видеоигры: мы становимся не просто охотником, но волком. Римский драматург Плавт в своей комедии «Ослы», поставленной в 495 г. н. э., писал: «Волк человеку человек, тем более незнакомый» [73], а наш охотник в Ярнаме человек пришлый и пока что мало кого знает.

+++

С первых шагов в Bloodborne на нашего охотника обрушиваются проклятия ярнамских ополченцев. «Мерзкая тварь! – кричат они. – Прочь, прочь!» Они с самого начала все знают.

В Bloodborne Миядзаки выстроил игровую площадку, на которой мы можем спустить с поводка своего внутреннего зверя. Чтобы выжить, игрок должен снова и снова использовать способность первобытного человека к насилию. Повторение, лежащее в основе игры, – убивай, прокачивайся, убивай снова – как нельзя лучше отражает нашу постоянную потребность в кровопролитии и ужасе, непрестанный голод внутреннего зверя и то, как важно его подкармливать.

Конечно, все хорошее заканчивается, и в Bloodborne особенно славный финал. Но зачем же на этом останавливаться? «Новая игра +» позволяет продолжать охоту без остановки – там можно проявлять звериную сущность без всяких ограничений. Миядзаки подарил нам бесконечную корзину мяса – бросай в подземную реку сколько заблагорассудится. Но зачем вообще кормить аллигаторов? Лучше всего об этом сказал Кинг: «А зачем это нужно? Чтобы они не вздумали вырваться, парень. Так они остаются там, внизу, а я здесь, наверху».

Над головой нависает мрачная луна, в воздухе витает прохлада. Вдалеке по извилистым мощеным улицам под сенью готических шпилей разносится безумный хохот. Вы и ваши спутники в тяжелых плащах, промокших под дождем до нитки, проходите в какую-то дверь и видите витую лестницу, которая уходит вниз, вниз, мимо наглухо запертых покоев и неосвещенных коридоров. Там сборище каких-то темных личностей слушает некоего взъерошенного оратора, несущего дикую чушь, и с изумлением внимает каждому его слову. Еще глубже, гораздо глубже, лестница выходит в какой-то совершенно другой мир, полный едва стоящих на ногах, бродящих без цели незнакомцев; небо здесь почти не видно за пологом улиц и мостов.

Только здесь перед восторженной аудиторией выступает не лектор с клеткой на голове и проповедью о том, как хорошо вырастить глаза внутри, – это просто комик. И это не Ночь охоты, а эдинбургский Фриндж [74].

Bloodborne – это игра об Англии. Это игра о городе-государстве, построенном на костях предыдущих народов, о нации, которая обрела огромную власть и была обуяна дурманящими, инцестуальными идеями о божественных правах и особой королевской крови. Это игра о народе, снедаемом страхом перед чужаками, которые будто бы угрожают национальной культуре, – даже собственная кровь превращает местных в звероподобных уродов. А еще это торжество викторианской готики, все эти джентльмены в цилиндрах и моноклях, кричащие с зубастой ухмылкой и характерным акцентом: «Этому городу конец!»

Ведь что такое Ярнам, если не Лондон под другим названием?

Но это не Лондон, не совсем. Bloodborne может показаться кошмарным отражением британской столицы, но Ярнам все-таки слишком мало похож на нынешний Лондон – широкие бульвары, величественные дворцы, музеи и небоскребы в обрамлении бесконечного множества жилых кварталов и центральных улиц. Вместо этого стоит глянуть примерно на 600 километров севернее, чтобы отыскать другого кандидата на роль прообраза старого доброго Ярнама: это Эдинбург, столица Шотландии, город, который часто называют (по крайней мере, жители Глазго) «самым английским из шотландских городов».

Я давно приметила в родном городе изрядный «фромсофтваровский» дух. Впервые эта мысль возникла, когда однажды летом неприметная дверь на Виктория-Террас вывела нас куда-то вниз по винтовой лестнице через слабо освещенные подсобные помещения прямо в самый низ улицы Каугейт. По ощущениям этот переход настолько напоминал шорткаты из Dark Souls, что можно было практически услышать басовитый звуковой эффект перехода в новую локацию.

Сразу же напрашивается сравнение с Ярнамом. В городе зверей от FromSoftware все здания напоминают старинные европейские церкви – мрачные, богато украшенные шпили, покрытые коростой обветренной черепицы, целые парады гаргулий. Это неоготика, доведенная до самой крайности, почти вархаммеровская в своей чрезмерности, похожая на сон тем, как здания перетекают одно в другое. Каждая из этих улиц в начале Bloodborne – почти пародийное собрание литературных тропов готического хоррора: оборотни, вилы, странные старые горожане, крайне нелюбезные к пришельцам вроде вас.

Такое впечатление Эдинбург – где в Старом городе пруд пруди кладбищ, историй о привидениях и пабов, названных в честь убийц, которых вздернули на ими же построенных виселицах [75] – производил всегда. Тут некуда плюнуть, чтобы не наткнуться на экскурсоводов в толстых плащах, которые водят туристов по темным переулкам («клоузам») и рассказывают байки о чуме и убийствах, а на фоне величественные старинные церкви, такие как собор Святого Эгидия и Тронская кирха, отвоевывают себе пространство среди высоких многоквартирных домов на мощеных улицах.

Связь Эдинбурга со вселенными FromSoftware выходит за рамки простого эстетического сходства. Сам дизайн мира Soulsborne-игр строится на тесных и сложных локациях, которые причудливо изгибаются так и этак самым удивительным образом.

Dark Souls – это в равной степени игра об истреблении боссов и игра об исследовании мира, настоящей многоэтажной головоломки: где-то на самом верху золотой кафедральный собор скребет небо шпилями, под ним разрушающиеся замки, заброшенные крестьянские поселения, забытые города, канализационные стоки с самодельными хибарами. А под всем этим буквально ад – впрочем, и под адским пеклом скрывается пропасть, а на дне ее – невероятно большое озеро, где в конечном счете оседает пепел из всех миров выше.

+++

Что примечательно во всех этих пространствах, так это то, как они пересекаются друг с другом – неожиданным, но до странности естественным образом. Вы можете минут сорок ходить по улицам, где не встретишь никого, кроме нежити, а в конце обнаружить дверь, ведущую туда, откуда вы начали путь. Или ключ от башни, уходящей куда-то вниз в густой лес, который так легко пропустить. Или, может быть, винтовую лестницу, ведущую из богатого и шумного торгового района в более мрачный и сырой, где полно старых подвалов и пьющих пиво подростков.

В Эдинбурге, возможно, не найдется ничего столь же драматичного, как гидра, сидящая в озере на самом дне всего сущего, но этот город точно так же представляет собой многослойное, лабиринтообразное чудовище. Одни улицы наваливаются сверху на другие; под дворцами – средоточием власти – погребены целые районы, разоренные чумой; деревни прячутся у высоких виадуков, а те спускаются к заросшим лесным тропам; здесь есть самый настоящий вулкан буквально через дорогу от мрачного средневекового замка (который сам стоит на другом вулкане [76]). Это абсурдное, фантастическое место. Если воспользоваться избитой формулой, которую так любят игровые журналисты, «Dark Souls от мира городов».

Но Эдинбург – это не Dark Souls от мира городов. Это Bloodborne от мира городов. Выйти из клиники Йозефки на улицы Центрального Ярнама – почти то же самое, что сойти с поезда на вокзале Уэверли. Огромные темно-каменные башни с барочными украшениями, грандиозный мост, соединяющий Новый город со Старым, половинки города, разделенные большой долиной. Разве что железнодорожная компания ScotRail не заставляет выходить с голыми руками против оборотня, прежде чем вы сможете сесть в экскурсионный автобус.

Даже если игра и реальный город создают одинаковое ощущение запутанной вертикальности, Эдинбург – это не Dark Souls среди городов, потому что Dark Souls – вообще не город. В Лордране или Дранглике никто никогда не жил, даже если тексты на экранах загрузки говорят об обратном – это возвышенные пространства, где плели интриги боги и повелители, где время и пространство перетекают друг в друга. Но Ярнам, этот абсурдный город-кошмар, вместо топлива питаемый кровью, жив. Вы попадаете в самую страшную ночь в самом жутком городе на свете, но ощущение все равно такое, будто прогулка по Соборному округу не так и отличалась бы от визита на кладбище Грейфрайерс, если бы ваш охотник приехал в Ярнам всего на несколько дней раньше.

Если же углубиться в Старый город, то ярнамский колорит станет только гуще. Мрачные и возвышенные соборы и церкви соседствуют с великолепными университетскими зданиями. На каждом углу кладбища (некоторые из них знамениты своими одинокими терьерами [77]), а если поискать, то всегда можно найти какой-нибудь слабо освещенный переулок, который поведет вас дальше, к странным лестницам и потайным закуткам, которые так и просят, чтобы какой-нибудь разработчик игр оставил там спрятанный предмет.

Вообще этот город в целом таков, что в нем границы между обычным градопланированием и левел-дизайном как-то размываются. Есть четкое эстетическое и структурное разделение между мощеным лабиринтом улиц и чистыми, странно изогнувшимися в дугу парками Нового города: полумесяцы уступают место почти пасторальной Дин-Виллидж, а дальше открываются заросшие терновником берега реки Лейт, которую не чистили и не приводили в порядок уже лет двадцать. Если пройти по этой извилистой тропке до самого конца, можно выйти к Шотландской национальной галерее современного искусства – величественному, но до странности отрезанному от всего города старинному особняку, который, возможно, пришелся бы по вкусу мастеру Виллему.

+++

Каждый город, особенно старый, несет на своих улицах груз прошедших веков. Но в том, как построены Ярнам и Эдинбург, есть вертикальность, буквальное ощущение того, что годы уложены друг на друга, как булыжники мостовой. Спустившись под ярнамский Большой мост, пройдя через туннели канализации, кладовые и подвалы, вы в конце концов выйдете в старый город, где свирепствовала чума, пока первые охотники не сожгли его дотла и не забыли об оставшихся в нем больных. На воротах висит табличка с предупреждением – кровожадным охотникам тут не место: в сожженном и покинутом людьми Старом Ярнаме теперь обитают только звери. Они не представляют никакого интереса для тех, кто живет над ними.

Без связи со сказанным выше: Эдинбургская ратуша высится над несколькими наполовину ушедшими в землю клоузами – низкими и узкими переулками между жилыми домами. Туда до сих пор можно попасть, но не просто с улицы – надо миновать туристические местечки, где полно людей и входной билет стоит вздорных денег, зато экскурсоводы с радостью расскажут о том, как здесь царствовали чума и привидения. Дайте Старому Ярнаму настояться несколько десятилетий, и легко можно будет вообразить, как местные водят детей на экскурсии по бывшему зачумленному району, теперь уже очищенному и безопасному.

В играх серии Souls всегда уделяли большое внимание истории – эпохам, повелителям, великим циклам, которые скрыты в описаниях предметов и деталях костюмов и так и ждут, пока кто-нибудь не выложит на YouTube двухчасовый анализ лора. История Bloodborne по большей части рассказывается таким же образом – происходящее передается через зловещий смех и разрозненные абзацы текста в описании какого-нибудь ножа. Но сравнение с реальными поселениями вполне заслужено: Ярнам – это прежде всего город сам по себе, со своей культурой, историей и местом в большом мире.

Когда вы приезжаете в Ярнам, в нем все еще есть люди. Это не только толпы, размахивающие вилами на главных улицах, но и престранные местные жители за закрытыми дверями. Женщины, которые, посмеиваясь, притворно жалеют вас, – вы, мол, не знали, что в городе идет охота; старухи, до дрожи боящиеся чужаков, – якобы это неместные виноваты во всей городской мерзости; Гилберт, единственный шотландец во всем Ярнаме, который может оказаться первым и последним по-настоящему доброжелательным незнакомцем на вашем пути, прежде чем болезнь его доконает.

В конечном счете они все умирают. Ну что это была бы за Soulsborne-игра, если бы кого-то из незнакомцев на вашем пути не постигала ужасная участь? Но разговоры с ними рисуют ярчайшую картину Ярнама, который вы не застали: мекка для паломников, жаждущих испытать на себе чудо исцеления кровью. Нетрудно представить, что центральная улица Ярнама похожа на Королевскую милю в разгар фестивального сезона: яблоку упасть негде от приезжих, жаждущих получить чудесное проклятое снадобье, а местные жители из-за задернутых занавесок цыкают и качают головами.

Несмотря на все это, у Ярнама нет желания как-то исследовать историю и культуру моего родного города. Bloodborne – это игра о многом и разном, и то, что ее место действия так похоже на Эдинбург, – лишь удачный побочный эффект от сочетания неоготической архитектуры, характерного для Soulsborne-игр «спагеттиподобного» дизайна уровней и городов с историей, уходящей глубоко в земные недра [78].

Шотландия – старая и странная страна, которая редко встречается в играх. Если они сюда и заглядывают, то чаще всего показывают отцензурированную Шотландию, пригодную для гоночных игр. Эдинбург из Project Gotham Racing 2 или Forza Horizon 4, возможно, внешне и похож на знакомый мне город, но это не более чем виды с открыток. Исторические кварталы здесь закрашены той же широкой архитектурной кистью, что и фасады Нового города, здания со многими веками мрачной истории за мгновение проносятся мимо зеркал заднего вида. Вне исторического центра в Эдинбурге простирается такая же масса пригородов и торговых центров, как и во всех других городах. И хотя лет через сто и в Ярнаме могут появиться торговые центры, Bloodborne не производит впечатления, что город до этого доживет.

Ярнам действительно может быть городом оборотней, кровавых проклятий и архитектуры столь же древней, как и боги-осьминоги, что прячутся в самых его глубоких и темных уголках. Но когда мой охотник сворачивает на первую улицу Центрального Ярнама или пробирается по извилистым переулкам Старого Ярнама во влажной от дождя темноте, меня накрывает вполне осязаемое чувство: мне все это знакомо.

Этому городу конец. Но он каким-то странным образом кажется мне тем самым местом, где я родилась. Я здесь как дома.

Недавно в моей семье появился на свет второй ребенок, и в течение последующих недель, как это часто бывает с родителями, мы почти не спали. Но я не ожидал, что в предрассветные часы, когда едва соображаешь, истошные крики новорожденного младенца будут заставлять меня возвращаться мыслями к чему-то темному, далекому и, казалось бы, не имеющему никакого отношения к тому, что со мной происходит сейчас: Bloodborne.

Шедевр 2015 года от FromSoftware, мрачный экшен, действие которого разворачивается в охваченном чумой готическом мегаполисе, – блистательное достижение среди интерактивных развлечений. Но это еще и мрачное и пугающее испытание, на прохождение которого потребуется самое меньшее пятьдесят часов. За это время игроки успевают обнаружить, что основная тема сюжета – потомство, и здесь раскрывается вся палитра мотивов от рождения до детоубийства. Уже не в первый раз я понял, что руководитель разработки Bloodborne Хидэтака Миядзаки продумал все до мелочей.

Я никогда не перестану проводить время в видеоиграх, но сейчас, когда у меня двое детей, на развлечения такого калибра уже не хватает часов в сутках. Меня привлекают игры с глубокими системами, которые медленно раскрываются на протяжении многих десятков часов; игры, в которых твое мастерство во всех аспектах управления, механик и возможностей только возрастает. От Counter-Strike до Rocket League – я люблю игры, в которые стоит вложить силы и время.

До рождения второго ребенка я провел в Bloodborne сотни часов, но вернуться туда меня побудил мотив, от которого мурашки бегут по коже: детский плач. Младенца в этой игре зовут Мерго, это потомок нечестивой связи между человечеством и божественными Великими. Сначала плач Мерго можно услышать лишь в одной из кошмарных реальностей, которые вы посещаете в самом конце игры, но если ваш персонаж накопит достаточно «Озарения» – одного из галлюциногенно-метафизических предметов в Bloodborne, – крики младенца проникнут во все слои мира. Я целыми днями менял подгузники и пытался успокоить одного плачущего младенца, а потом, когда он наконец-то засыпал, тайком возвращался в проклятый город Ярнам, чтобы послушать другого.

Природа рождения Мерго и его участь для мира Bloodborne исключительно важны, но то, как их интерпретировать, зависит от игрока. Это одна из заложенных «пороховых бочек», характерных для подхода Миядзаки к повествованию: он вводит какие-то большие темы, намекает на определенные решения, но затем оставляет место для воображения. «Такая задумка мне в голову пришла довольно легко, – сказал однажды Миядзаки. – В мире животных именно так: более крупные и более развитые виды производят за свою жизнь меньше потомства. Даже у людей рождаемость в более развитых странах ниже. Теперь я могу уж только предполагать, что строил концепцию на основе именно этих фактов».

Дети – это прекрасно, но еще они источник огромного беспокойства. Неважно, какой настрой был у вас изначально – страхи все равно никуда не деваются, и когда вы становитесь родителем, то начинаете ценить чисто биологическую природу человеческого бытия. На базовом уровне эти переживания напоминают нам о том, что мы – животные.

Во время разработки Bloodborne носила рабочее название Project Beast («Проект Зверь»). Самая суть всего происходящего в ней – во внутренней природе человека. Поскольку это хоррор, «чудовищность» в итоге воплощается самым буквальным образом, но представляется как нечто естественно присущее людям: в основе множества различных историй о человеческих неудачах в Bloodborne лежит отрицание, незнание этой сущностной природы. Мой измученный недосыпом разум вновь обратился к этому переплетению тем, и, как это бывает с любым великим произведением, я начал изучать Bloodborne заново, проецировать на нее свои новые жизненные обстоятельства и заново погружаться в мельчайшие детали.

+++

Я возвращался в творение Миядзаки снова и снова, вскрывал один слой повествования за другим, наслаждался асимметричным дизайном многопользовательской игры, продвигался все дальше и узнавал все больше в процессе поисков, которые вполне могут никогда не закончиться. Представьте себе, что вы исследуете руины какой-то погибшей цивилизации, собираете историю по кусочкам из того, что уцелело, и собственными действиями добавляете к ней новые смыслы. В этом процессе сбора воедино вы играете множество ролей – не в последнюю очередь как действующее лицо и творец.

Когда я понял, что прощаюсь с Bloodborne, то сделал это с некоторым благоговением, потому что этот мир вошел в резонанс с какой-то частью моего разума. Символом этого резонанса стал Камень из Ярнама, прочно закрепившийся в моем сознании; его значимость для меня с каждым днем становилась только больше. Это не ключевой предмет – у него нет вообще никакого применения, что необычно для игры, – но своего рода краеугольный камень, завершающий историю; более того, для охотника это память о пережитом. Я давно знал о существовании этого предмета, но миссию по его добыче – необязательный поход на самое дно лабиринтообразных Подземелий Чаш – бесконечно откладывал на потом. Мне приходится растить двоих детей, времени подолгу возиться с играми не хватает, так что эта конкретная затея превратилась в авантюру «сейчас или никогда».

Люди часто рассуждают о видеоиграх как о чем-то, что можно закончить – пройти, закрыть, получить платину, что угодно – и отложить в сторону, хотя «реиграбельность» – одно из качеств, которое мы ценим выше всего. Одно из определений этой «реиграбельности» – то, насколько близки к совершенству управление и основной набор движений. Реиграбельность – не то, как долго вы можете играть, а то, как долго вам этого хочется.

Боевая система Bloodborne, выстроенная на точности, агрессии и неотразимых эффектах хитрого оружия, способного в мгновение ока поменять форму, – просто шедевр. Я потратил много украденных у родительской жизни часов на то, чтобы заново открыть для себя все глубины и излишества боевой системы, при этом потихоньку продвигаясь к цели. В эти наполненные младенческим плачем недели самыми яркими моментами были те, когда я – блистательный охотник, странствующий между снами – в очередной раз бросал вызов тому или другому лютому зверю. Самым страшным из моих противников, что вполне естественно, был Оскверненный Сторожевой пес Древних Богов.

В сообществе игроков в Bloodborne этот босс пользуется определенной славой – многие игроки считают его самым сложным противником во всей игре. Я видел на Reddit, наверное, миллион постов о победах над этой тварью еще до того, как столкнулся с ней сам, – что вообще характерно для игр серии Souls. Хотя принято высоко ценить онлайн-элементы самих игр от FromSoftware – и вполне заслуженно, – незаслуженно мало говорят о другой вещи: как дизайн этих игр пересекается с тем фактом, что современные игроки общаются друг с другом в сети. Коллективные обсуждения на форумах, в комментариях на Reddit или других местах служат для одержимых чем бы то ни было (и особенно загадками) отдушиной, местом, куда они постоянно возвращаются. Эти сообщества со временем обретают собственный коллективный разум, вырастающий из множества отдельных фрагментов; становятся аренами, куда одни люди отправляют новые идеи, чтобы другие проверяли и испытывали их на прочность. Они становятся местами сбора.

Оставлять сообщения, пересекающие миры, – одна из основных составляющих Bloodborne, а идея попутчиков, помогающих тебе в путешествии, тесно связана с тем, что запись и обмен внутриигровыми видеоматериалами стали центральным элементом культуры. Одним из главных нововведений приставки Sony PlayStation 4, на которой эксклюзивно вышла Bloodborne, стало появление на геймпаде специальной кнопки «Поделиться». Возможность делиться с другими людьми впечатлениями – скриншотами, гиф-анимациями, видео, потоковыми трансляциями – независимо от платформы, на которой вы играете, никогда не была столь вездесуща.

Больше всего внимания неизбежно привлекают «истории успеха», стримеры на YouTube и Twitch с миллионами подписчиков, но поделиться впечатлениями теперь настолько просто, что зачастую эта возможность становится естественной частью процесса игры. Почти никто из моих любимых авторов не зарабатывает себе на жизнь созданием подобных материалов, но они породили себе нишу, в которой у нас есть общие интересы, – например, Redgrave, энтузиаст Bloodborne, который не только написал потрясающий путеводитель по лору игры, но и публикует на YouTube увлекательные ролики, посвященные анализу ее мельчайших деталей. Что приятно, его великолепные эссе набирают десятки тысяч просмотров. Я сам стримлю и выкладываю на YouTube видео по Bloodborne для еще более крошечной аудитории, буквально для нескольких десятков человек; единственная причина для меня этим заниматься – сам процесс.

Конечно, возможность блеснуть своими навыками – это часть наслаждения подобной деятельностью, но здесь есть и удовольствие от уютной обстановки в небольшой компании: среди друзей из реальной жизни, заглянувших поздороваться, френдов из социальных сетей, других любителей Bloodborne с Серьезными Вопросами по Билдам. Что-то в этом, во всяком случае для меня, напоминает то чувство духовного товарищества, которое бывает в детстве у братьев и сестер или друзей. В детские годы я постоянно играл со сверстниками, но для взрослых игры становятся занятием для одиночек – во всяком случае, пока мои дочери не научились держать геймпады.

Конечно, в многопользовательских играх можно проводить время с друзьями, но такие приключения, как Bloodborne, привлекают геймеров особого рода – и те, кто делит с вами общую одержимость игрой, становятся для вас компаньонами. Все знают, как уютно находиться в знакомой компании и пользоваться общим жаргоном, где можно сказать: «Это оружие Хора, но мы на территории Менсиса», – и получать от слушателей искренние отклики, а не недоуменные гримасы.

В том, как мы воспринимаем Интернет, есть определенная слабость: мы склонны преувеличивать важность каждого аспекта, заявлять, что подобные микросообщества – новая контркультура, а не, скажем, всего лишь приятный побочный эффект эволюции культуры массовой. Огромный пласт любителей видеоигр – настолько широкой категории населения, что ее невозможно классифицировать – часто выставляют какими-то психами, от которых ничего хорошего ждать не приходится. Однако то, что действительно движет великим множеством мелких околоигровых сообществ и связывает их воедино, – это общая любовь, которую можно увидеть всегда и везде.

+++

Что особенно нравится игрокам в Bloodborne – как и любым другим фанатам чего бы то ни было, – так это обмениваться историями и теориями. Творения Миядзаки стоят от других игр несколько особняком – повествование в них построено таким образом, чтобы использовать интерактивную природу этого вида искусства.

В большинстве игр страдает сюжет: есть какое-то необходимое зло, потом серия сцен, призванных обосновать, почему, скажем, на этот раз мы взрываем Ближний Восток. У Bloodborne собственный подход, основанный на фундаментальном качестве языка и новом способе его использования. Литература – это точное искусство, но текст по своей природе является лишь приближенным подобием реальности – что, кстати, восхищало Г. Ф. Лавкрафта, – поэтому величайшие писатели пользуются этой неопределенностью в соотношении текста и действительности; они лишь подразумевают взаимосвязи, показывают читателям отдельные ниточки, говоря при этом что-то совсем другое. Великое достижение в подходе Миядзаки к повествованию как раз в том, что он позволяет этому свойству литературного текста определять структуру повествования в целом. Созданные им сюжеты содержат загадки и неясные места, которые игроки собственными действиями открывают, интерпретируют и разгадывают каждый по-своему. Дело не в том, что окончательного ответа вовсе нет – скорее в том, что вероятных вариантов множество.

Писатели и кинорежиссеры должны вести своего зрителя в путешествие за ручку; разработчик видеоигры может поступить точно так же, а может выбрать лишь роль проводника и попутчика. Здесь перед творцом стоит философский выбор: хотите ли вы сами рассказывать великие истории или же дать людям возможность создавать собственные?

Идея авторского контроля особенно важна при изучении и оценке историй любого рода – как в плане структуры произведения, так и просто мысли о том, что повествование должно рассказать нам о том, что происходит. Мне всегда больше нравилась теория Оскара Уайльда «Критик как художник», которая, помимо всего прочего, утверждает, что любое произведение в конечном счете создает его интерпретация. Эта идея разошлась достаточно широко, чтобы породить собственную литературоведческую школу (так называемая «рецептивная критика»), но абстрактная истина этой идеи становится вполне конкретной, если прибавить к ней агентность [79] игрока.

Bloodborne во многом обязана предшественникам, которых мы объединяем в жанр «ролевые игры», но и в этом переосмыслении жанра идея отыгрыша роли по-прежнему занимает центральное положение. Любой персонаж под управлением игрока – это чистый лист, на котором можно рисовать что угодно, но его действия и открытия влекут за собой определенные последствия. Сочетание сложных деталей и загадок подталкивает к простым выводам и высоким полетам фантазии, а борьба с ужасными чудовищами не на жизнь, а на смерть становится моментом высшего драматизма и героизма в вашей истории. Отыгрыш роли – это нечто большее, чем костюм и грим, это переселение в тело другого человека и – на время – расставание с собственным «я».

Мы преодолеваем эти трудности и тем самым создаем собственное приключение. Плач младенца, от которого мурашки бегут по коже, и Сон охотника – это обрамление игры, но (как, кстати, и у Лавкрафта) некоторые вещи все равно остаются за гранью познания, неподвластными разуму. Мир Bloodborne наполнен такими деталями, что разбирать его можно бесконечно, а можно довольствоваться этими полуправдами и двусмысленностями: они лишь подмостки для истории, пусть и выдуманной, но полностью принадлежащей мне.

Подобные мысли витали у меня в голове, пока Оскверненный Сторожевой пес Древних Богов раз за разом расправлялся с моим охотником. Этого босса настолько сложно пройти потому, что в момент битвы с ним вы «прокляты» – здоровье персонажа сокращено до половины, а значит, большинство атак убивает с одного удара. В качестве необязательного экзамена в конце игры этот бой работает великолепно, испытывая фундаментальные навыки ударов и уклонения самым жесточайшим образом. Я снова и снова умирал от вражеских атак головой, и Сторожевой пес вызывал у меня новый отклик – то был последний вызов, стоявший перед моим старым охотником.

Я постоянно умирал. Когда мой охотник в очередной раз поднялся из лампы, чтобы встретить этот ужас, мне вспомнился Дон Кихот. Вот мы, два стареющих человека, идущих бок о бок на битву с выдуманными чудовищами, воображая себя великими героями. И у меня было забавное чувство, что где-то из-за кулис меня подбадривает Санчо Панса, отличный спутник и оруженосец.

Когда чудовище наконец пало, как и предвещали пророчества, я нажал кнопку «Поделиться» и сделал видео. Это последнее путешествие в Ярнам, пожалуй, было прежде всего для того, чтобы оставить что-то себе на память.

После Оскверненного Сторожевого пса мой путь к Камню из Ярнама был относительно прост. Этот предмет можно получить, убив – я знаю, как плохо это звучит – беременную королеву Ярнам, чей призрак мы уже несколько раз видели и знаем, что это мать Мерго, последний монарх птумерианской цивилизации и избранный носитель ребенка Великого. У камня имеется краткое текстовое описание и изображение, которое, если присмотреться, напоминает человеческий плод [80]. Действие Bloodborne происходит в городе Ярнам – его название совпадает с именем королевы. Почему?

Что ж, это уже вам решать. Название «Камень из Ярнама» может навести на мысль, что на этом камне был выстроен город, но это неоднозначно. Ярнам – город, построенный на крови, он получил название в честь королевы Ярнам, и мы, игроки, узнаем, что леденящий кровь плач, который можно услышать в этом месте во всех реальностях, исходит от ее ребенка Мерго. Его слышат и другие охотники. Основатели Ярнама обнаружили королеву, но в богоподобном ребенке, которого та носила в своем чреве, они увидели нечто, достойное почитания, – а может, нечто, что можно использовать в своих целях? Ближе к концу Bloodborne игрок заставляет Мерго замолчать, но кто знает, что именно произошло: искупил ли герой чужую вину или просто повиновался некоему грандиозному и не поддающемуся определению плану.

История Мерго и Bloodborne состоит из множества мелких кусочков, и я мог бы рассказать вам о каждом. Но картина, которую каждый из нас создает в процессе прохождения, – это наша собственная картина, написанная нашими собственными идеями на нашем собственном пути. Посмотришь на некоторые детали под необычным углом, и уловишь из них ответный взгляд – собственный.

О воображении часто говорят как об убежище, месте, где можно скрыться от реального мира. Но оно слишком часто обязано своей живостью и силой реальному миру и делает наши маленькие тяготы чуть более сносными. Сейчас моей дочери едва больше двух месяцев, она здорова и немного успокоилась. Тревожный когда-то плач стих, и к этому времени мой охотник сделал в игре все, что можно было сделать – или, по крайней мере, сделал достаточно. Я наконец-то отпустил его. Я могу оставить Ярнам с миром.

Саймон Паркин – один из авторов журнала New Yorker, регулярно пишет для газет The Guardian и The Observer, часто о видеоиграх. Финалист премии Foreign Press Association Media Awards и лауреат двух премий Общества профессиональных журналистов. Его последняя книга The Island of Extraordinary Captives («Остров необычных пленников») вошла в список рекомендаций New York Times и была удостоена литературной премии Wingate.

Кристиан Донлан родился в Лос-Анджелесе и работает редактором отдела в Eurogamer. Его статьи публиковали The New Statesman, Edge и The Guardian. Его книга The Unmapped Mind («Мозг, не отмеченный на картах») была включена в шорт-лист премии Английского ПЕН-клуба. Живет с семьей в Брайтоне.

Грейс Кёртис – журналист-фрилансер из Ньюкасла-апон-Тайна. Писала для таких изданий, как Eurogamer и Edge, у нее прекрасная работа в издательстве инди-игр Future Friends. Ее дебютный роман Frontier («Фронтир») уже вышел в свет. В следующем году, возможно, выйдет продолжение. Считает, что Spirit Tracks – лучшая игра серии The Legend of Zelda, и готова спорить об этом часами.

Гарет Дэмиан Мартин – лауреат ряда премий как сценарист, дизайнер и художник. Разрабатывает игры в рамках студии из одного человека Jump Over the Age; обе выпущенные студией игры In Other Waters и Citizen Sleeper снискали широкий успех у критиков и получили номинации на премии IGF, DICE и The Game Awards. Критические статьи Гарета публиковались во многих изданиях от Eurogamer до frieze. Помимо этого Гарет – редактор и основатель независимого журнала об играх и архитектуре Heterotopias.

Мэтью Сэйджи Бёрнс – сценарист и разработчик игр. Совсем недавно он создал визуальную новеллу Eliza об ИИ-консультанте для психотерапии. Вместе с компанией Zachtronics работал над такими играми, как Opus Magnum, Infinifactory, и другими. Вместе с Томом Бисселлом писал сценарий The Writer Will Do Something – короткой нарративной браузерной игры о работе сценариста над крупнобюджетной игрой. В прошлом занимал должность продюсера в разработке отдельных игр из серий Halo, Destiny и Call of Duty, а также образовательных и научных игр в Вашингтонском университете.

Cress – автор-любитель и сносный художник. В настоящее время участвует в работе над маленьким, убогеньким игровым сайтом sidequest.zone. В жизни Cress важную роль сыграли игры от Squaresoft и FromSoftware. В свободное от прокрастинации время занимается рукоделием, валяется без дела со своими кошками и собирает мох. Сборники статей и NSFW-художества Cress можно найти по адресу @justthecress в Twitter.

Рид Маккартер – журналист и редактор, пишет об искусстве и культуре. Его статьи публиковались в таких изданиях, как GQ, The A. V. Club, Wired, The Washington Post, Playboy, Paste, Polygon, Vice и Kill Screen. Участвовал как соредактор и соавтор в составлении SHOOTER, антологии об играх-шутерах, и Okay, Hero, серии эссе, посвященных серии Metal Gear Solid. Один из основателей и редактор сайта Bullet Points Monthly, посвященного критике видеоигр.

Сет Киллиан – игровой дизайнер родом из Чикаго.

Нейтан Шмидт получил степень PhD в области английского языка в Индианском университете в Блумингтоне. В его научных исследованиях важную роль играла фигура Николы Теслы, так что вполне естественно, что любимое оружие Нейтана в Bloodborne – Тонитрус. Нейтан – редактор сайта GamersWithGlasses.com, его голос часто можно услышать в подкасте Gamers with Glasses Show. Другие его публикации можно найти в журналах The Rambling, symploke и Walt Whitman Quarterly Review.

Дия Ласина – автор, фотограф и культурный критик, живет в Филадельфии с любимым человеком и более чем сотней растений. Ранее она публиковалась в журналах Wired, Waypoint, Wireframe и других, а также является постоянным автором журнала Paste. В свободное от публикаций время она выступает в качестве приглашенной гостьи на подкастах и записывает летсплеи. Ее самое искреннее желание – чтобы каждый фанат Bloodborne погрузился в творчество Блэквуда, Мейчена и Дансени.

Сэмюэл Дженсен – писатель и журналист из Техаса. Он получил степень магистра искусств в рамках программы для писателей имени Хелен Зелл при Мичиганском университете, где в настоящее время преподает. Его работы уже опубликованы или готовятся к публикации в журналах The Sun, Kenyon Review, Strange Horizons и других. В настоящее время работает над романом о скейтерах и конце света.

Сет Томко всю жизнь играет в видеоигры. Фанат FromSoftware с момента выхода игры Demon’s Souls в 2009 году, хотя до сих пор не понял, как там работает механика «тенденции миров». В 2007 году получил степень магистра искусств в области креативного письма, с тех пор работал над различными текстами на фрилансе, был занят в системе высшего и профессионального образования, неоднократно участвовал и побеждал в конкурсе NaNoWriMo. Некоторые статьи Сета, в том числе анализ и обзоры видеоигр, можно найти на сайте hubpages.eom/@satomko.

Гита Джексон – журналист и критик из Нью-Йорка. Имеет в портфолио напечатанные Motherboard, Kotaku, GQ и New York Magazine статьи, где уделяется особое внимание интернет-культуре, фэндому и вопросам идентичности. В настоящее время работает над книгой о пересечении черной культуры и видеоигр.

Шон Макгиди – редактор, эссеист и фрилансер-киноман. Живет и умирает в Лондоне. Писал для BBC Culture, Empire, Fangoria и The Quietus. К числу его интересов принадлежат жанровые и гендерные вопросы, а также стоячие камни, и он всегда выбирает Трость-хлыст.

Натали Клейтон – шотландский левел-дизайнер и обретающая новое вдохновение писательница. В 2022 году оставила пятилетнюю карьеру в игровой критике, чтобы полностью отдать себя разработке видеоигр, создавая горы для Inkle Studios. Прежде чем покинуть ремесло критика, Натали писала для таких изданий, как PC Gamer, Rock Paper Shotgun и Waypoint. За последние десять лет она успела побывать в роли потенциально знаменитой инди-разработчицы, создающей экспериментальные арт-игры, принять участие в разработке Minecraft и Alien: Isolation, а также подрессировать ездовых собак в Арктике. Дважды.

Рич Стэнтон уже более пятнадцати лет является игровым журналистом, работал в самых разных изданиях, включая The Guardian, а сейчас занимает должность старшего редактора журнала PC Gamer. Три года проработал редактором британского подразделения Kotaku UK и написал книгу A Brief History of Video Games («Краткая история видеоигр») – полную историю этого вида развлечений. В настоящее время он живет в Бате и, когда луна висит низко, по-прежнему чувствует древнюю кровь и боится ее.

Эссе «Красота среди руин» Гарета Дэмиана Мартина первоначально было опубликовано в несколько ином виде в Kill Screen.

Эссе «В бою с безысходностью» Cress первоначально было опубликовано на сайте Sidequest.

Эссе «Раскрывая сокровенное» Рида Маккартера первоначально было опубликовано в Digital Love Child.

Интервью с Хидэтакой Миядзаки «Ни кровинки» первоначально было опубликовано в несколько ином виде в Bloodborne: Collector’s Edition Guide © Future Press. Воспроизводится с разрешения Future Press.

Эссе «Фунт плоти» Сета Киллиана первоначально было опубликовано в журнале Videogames: Design/Play/Disrupt © 2018 The Board of Trustees of the Victoria and Albert Museum. Воспроизводится с разрешения Музея Виктории и Альберта.

Эссе «В ожидании конца» Нейтана Шмидта первоначально было опубликовано в сообществе Gamers With Glasses.

Эссе «Снова в Ярнаме» Дии Ласины первоначально было опубликовано в журнале Paste.

Эссе «О повторении пройденного и любви к неудачам» Сэмюэла Дженсена первоначально было опубликовано в несколько ином виде в журнале Entropy.

Эссе «От этого недуга нет лекарства» Сета Томко первоначально было опубликовано в Level Skip.

Эссе «Внутренний зверь» Шона Макгиди первоначально было опубликовано в Kotaku UK.

Эссе «Прощай, добрый охотник» Рича Стэнтона первоначально было опубликовано в The Guardian.

Благодарности

Аарон «ph81anx» Азуле

Адам Хеймовский

Аллин «Samuraidoc» Браун

Джозеф Смельцер

Есения Жасмин «Chena» Уррабасо

Жаклин «Jackie Chacha» Уррабасо

Итан Лютчфорд

Куатемок Ескас

Кэролайн С. Найт

Люк Демаре

Майкл Боннер

Марина Макпик

Мариус Максвелл

Мэтт Бошер

Нильс «Copper Coin» Кляйнхайнц

Сергей Авиянц

Фелипе Мачадо

Фредерик Нгуен

Хассан А. Альмусаллам

Don_Henri

Hamilcar

VibronicSine319

На самом деле это говорит не врач-кровослужитель во вступлении к игре, а Первый охотник Герман во Сне охотника. Кровослужитель просто просит протагониста подписать контракт. Автор перепутал реплики персонажей либо принял кровослужителя за Германа, поскольку они достаточно похожи: оба в инвалидных колясках и шляпах. – Прим. пер.

Armored Core – первая игра о боевых роботах от FromSoftware – вышла в США в октябре 1997 года, а до европейского рынка добралась уже в 1998‑м. До Armored Core компания была известна в Японии коммерчески успешной фэнтезийной King’s Field 1994 года. На Западе о компании узнали с выходом в 1996‑м King’s Field 2, получившей высокие оценки прессы. – Прим. науч. ред.

Постыдным решение сменить работодателя было в контексте распространенной политики «пожизненного найма» (shūshin koyō) в Японии, о чем Миядзаки рассказывал Саймону Паркину в интервью для The Guardian. В рамках этой политики компании нанимали выпускников, а они трудились без смены места работы до выхода на пенсию. Такие отношения делали рынок труда более безопасным для соискателей и защищали интересы нанимателей. После затяжной рецессии кризиса 2007–2010 годов от этой политики стали отказываться. – Прим. науч. ред.

Идиосинкразия – индивидуальный, присущий конкретному человеку физиологический или психический способ реагирования на раздражитель. Также в англоязычной литературе используется в значении «своеобразный», «уникальный». – Прим. лит. ред.

К подобному приему прибегает не только Bloodborne. Например, закончить игру до сражения с «настоящим» финальным боссом можно в Castlevania: Symphony of the Night и Portrait of Ruin, Persona 4, Dead Rising. Для FromSoftware случай Bloodborne также не уникален: пройдя все миссии в Armored Core: The Last Raven, игрок получает секретную миссию и седьмую концовку; в Dark Souls II: Scholar of the First Sin можно отказаться от боя с последним боссом. – Прим. науч. ред.

По разным оценкам от испанского гриппа умерло от 17 до 100 миллионов человек, наиболее вероятными считаются потери в 25–50 миллионов. Но между «испанкой» и выходом Bloodborne еще были смертоносные пандемии азиатского гриппа 1957–1958 годов, гонконгского гриппа 1968–1969 годов, русского гриппа 1977 года и свиного гриппа 2009–2010 годов. Вспышки болезней называются так или иначе не столько из-за ксенофобии, сколько для фиксирования источников (хотя после задокументированных случаев русского гриппа в Сибири выяснилось, что до этого таким же штаммом успели переболеть в Китае). – Прим. науч. ред.

Дружественным персонажам можно предложить пойти либо в клинику Йозефки, либо в часовню Идона. – Прим. науч. ред.

Постройки циклопической архитектуры обычно составлялись из массивных каменных валунов, удерживающих строение собственной силой тяжести без каких-либо соединяющих и скрепляющих растворов. Плиний в «Естественной истории» пишет, что Аристотель считал циклопов создателями подобных каменных башен. Самый известный образец такой архитектуры – Львиные ворота в Микенах. – Прим. науч. ред.

К концу второй половины столетия в Европе обрели популярность «этнографические экспозиции», также известные как «человеческие зоопарки», где в качестве экспонатов выставлялись жители Африки и Азии. Тексты Стивенсона, выучившего язык полинезийцев, были нетипичными для того времени, так как противоречили продвигаемым образам «дикарей», находящихся на эволюционной лестнице между приматами и белыми людьми. В «Береге Фалеза» местная девушка Юма представлена положительным героем – в Лондоне многие поклонники Стивенсона, включая Оскара Уайльда, были разочарованы этой работой. – Прим. науч. ред.

Оно, иногда Ид (лат. id, англ. it, нем. Es – «это») – одна из структур личности в психоанализе. Являет собой бессознательную часть психики, совокупность инстинктивных влечений. – Прим. лит. ред.

В 1950‑х годах на месте дома Скерривор был разбит мемориальный сад, в котором очертания стен старого дома отмечены невысокими ограждениями из камня; посетители могут переходить по саду по дорожкам и представлять, что находятся в той или иной комнате. – Прим. пер.

Эдинбург стоит на холмах. В частности, Эдинбургский замок возведен на Замковой скале, примерно в 80 метрах выше уровня городских предместий. – Прим. пер.

Помимо сходства между образами Джекила-Хайда и Отца Гаскойна из прошлой главы, у кровослужения в Bloodborne есть и прямой исторический предшественник – переливание крови от животных людям практиковалось в Европе XVII века. Одним из первопроходцев считается французский монах Жан-Батист Дени; в Англии наиболее известен врач Ричард Лоуэр. Как правило, после первого переливания пациентам становилось лучше, а после второго они умирали. – Прим. науч. ред.

Исторического краснодеревщика, который по ночам надевал маску и грабил прохожих, звали Уильям Броуди (1741–1788); он действительно носил титул декана (Deacon) – руководителя ремесленной гильдии. – Прим. пер.

Nintendo основал в 1889‑м ремесленник Фусадзиро Ямаути. Тогда компания называлась Nintendo Karuta и занималась производством игральных карт, в основном разновидности «ханафуда», не попавшей под запрет азартных игр 1882 года. – Прим. науч. ред.

Примерно 2,36 л. В организме взрослого мужчины около 5 литров крови. Потеря свыше 2 литров за короткое время в современной медицине считается «массивной» и вызывает шок. – Прим. пер.

События 303–313 годов называют «Великим гонением»; христиан лишили гражданских прав и требовали от них соблюдения римских религиозных практик. Часть христиан приняла римские эдикты, и впоследствии в церкви произошел ряд расколов. В 1962 году прошел Второй Ватиканский собор, в ходе которого были приняты документы, регламентирующие церковную жизнь; принятые реформы привели к очередному расколу. – Прим. науч. ред.

Элегический – свойственный произведениям жанра элегии, характерный для них. В переносном значении – грустно-мечтательный, меланхолический. – Прим. лит. ред.

В 2016 году во время интервью для Eurogamer Миядзаки сказал: «Слово utsukushi безумно сложно перевести на другой язык. Его нельзя перевести просто как “красиво”. Ведь этим словом можно описать и такие вещи, как печаль, одиночество и увядание». – Прим. лит. ред.

Макабрический (от фр. macabre – «погребальный, мрачный») – ужасный, страшный, жуткий, чудовищный, кошмарный. – Прим. лит. ред.

Билд (англ. build) – совокупность стратегических выборов игрока в развитии подконтрольного персонажа, от предметов до приобретаемых навыков. – Прим. науч. ред.

В Dark Souls II с учетом DLC-контента около 250 единиц оружия. В Bloodborne – 26. – Прим. науч. ред.

Dungeon crawler – поджанр ролевых игр, где игроку нужно исследовать длинные процедурно генерируемые подземелья. – Прим. лит. ред.

Студия Hammer была основана в 1934 году в Англии. В 1950‑х обрела известность благодаря готическим хоррорам и первым цветным фильмам о докторе Франкенштейне, Дракуле и Мумии. – Прим. науч. ред.

Философскими рассуждениями о категориях прекрасного и возвышенного занимались еще древние греки и римляне, пример тому – трактат «О возвышенном», изначально приписываемый Лонгину и впоследствии переведенный на французский и английский. Новизна идей Бёрка заключалась в отношении к эмоциям ужаса и страха, особенно перед смертью, как к позитивным эстетическим переживаниям. В контексте анализа Bloodborne важен и тезис Бёрка о силе текста, не позволяющего точно представить сильные образы. В качестве подобного «возвышенного произведения» он приводит «Потерянный рай» Джона Мильтона. – Прим. науч. ред.

На момент перевода книги Юка Китамура уже не является штатным композитором FromSoftware, став фрилансером. – Прим. науч. ред.

Скорее всего, речь идет о «Весне Священной» и ее скандальной премьере в Париже. Для балета без традиционных балетных движений о древних жертвенных ритуалах и плясках до смерти Стравинский написал музыку, наполненную хаосом и диссонансами. О подобном влиянии Стравинского на свои работы говорил и Нобуо Уэмацу, японский видеоигровой композитор, работавший над Final Fantasy. – Прим. науч. ред.

Наиболее известные произведения этого периода – «Плач по жертвам Хиросимы» 1960 года и «Полиморфия» 1961 года; последняя основана на энцефалограммах больных, слушающих «Плач по жертвам Хиросимы». «Плач» звучит в фильмах «Сияние» и «Изгоняющий дьявола». – Прим. науч. ред.

Стена звука (англ. Wall of Sound) – название техники звукозаписи и аранжировки поп- и рок-музыки. Изначально принцип техники заключался в многократном дублировании инструментальных партий и многослойной их записи. Общее звучание слагалось из микса многократно исполненных дублей, зачастую подвергнутых дополнительным обработкам, чем создавался мощный инструментальный напор. – Прим. лит. ред.

Битва с Миколашем принадлежит к ряду «боев-головоломок», также присутствующих в серии Souls. Некоторые боссы побеждаются не в традиционной дуэли, а за счет активации предметов, использования конкретного оружия или специфических методов ведения боя. Своей репутацией стычка с Миколашем обязана тому, что большую ее часть игрок может провести, гоняясь за противником по кругу. – Прим. науч. ред.

Имеется в виду «temp music» – взятая из любых сторонних источников музыка, которую используют на промежуточных стадиях работы над фильмом для поддержания настроения в сценах. Обычно предполагается, что потом композитор напишет взамен позаимствованной музыки оригинальную, но тоже соответствующую замыслу режиссера. – Прим. пер.

Режиссер трилогии о «мрачном будущем»: «Район № 9», «Элизиум: Рай не на Земле» и «Робот по имени Чаппи». – Прим. науч. ред.

Студия звукозаписи AIR Studios размещена в выстроенном в 1884 году здании бывшей конгрегационалистской церкви Линдхёрст-роуд. – Прим. пер.

Внутриигровой таймер Bloodborne останавливается во время загрузки, но этот функционал в видеоиграх не всегда работает таким образом и часто для спидранов используют внешние таймеры. – Прим. науч. ред.

Эти боссы отличаются от большинства тем, что всегда позволяют начинать бой одним и тем же образом. У Амелии после кат-сцены проигрывается долгая анимация перед вступлением в бой, Ибраитас не атакует игрока первой, Людвиг практически всегда начинает бой с одной и той же атаки. – Прим. науч. ред.

В категории Restricted запрещено использование багов, позволяющих срезать минимальный возможный путь прохождения или убрать элемент вызова навыкам игрока. Правила этой категории для Bloodborne запрещают выходить за пределы игровых пространств и использовать баг, позволяющий быстро стрелять из пушки, не тратя боеприпасов. – Прим. науч. ред.

Вопросы принадлежности тех или иных существ к Великим были предметом дискуссий в фан-сообществе. В тексте игры есть разделение существ на Великих, зверей и сородичей – они различаются по цвету крови и предметам, которые можно забрать с их тел. Сородичи представляют группу существ, «вознесенных» каким-либо образом; в клинике Йозефки можно увидеть результат незаконченного превращения человека в сородича. Убийство Ром дает игроку «Холодную кровь сородичей», чего не происходит при убийстве «настоящих» Великих. – Прим. науч. ред.

Связанное с опытом переживания устрашающего божественного присутствия. Термин введен историком религии Рудольфом Отто, описывавшим столкновение с «Божеством» как с чем-то радикально отличным от всех возможных эмпирических представлений. – Прим. науч. ред.

В DLC The Old Hunters появился Щит Локха, защищающий носителя от нефизического урона. – Прим. науч. ред.

Ни одна из Йозефок не превращается в зверя: настоящая Йозефка оборачивается в сородича, «фальшивую» Йозефку мы обнаруживаем беременной на столе в клинике. – Прим. науч. ред.

Записка в духовной деревне Яаар’гул: «Узрите! Бледнокровные небеса!» – Прим. пер.

Записка в Лекционном корпусе: «Безымянное присутствие луны, призванное Лоуренсом и его соратниками. Бледная кровь». – Прим. пер.

Идея Миядзаки и ее воплощение в Bloodborne основаны на двух концепциях: теории r/K-отбора и ортогенезе. Теория разделяет размножение живых организмов на две стратегии, обеспечивающие выживание видов и их адаптацию к среде: r-стратегия описывает сценарий высокой рождаемости, короткого жизненного цикла и небольших размеров, K-стратегия – сценарий низкой смертности и заботы о потомстве. Ортогенез – актуальная на рубеже XIX–XX веков концепция, описывающая эволюционный процесс как направленный и не зависящий от естественного отбора; позволяющий разделить живые существа на «низшие» и «высшие». «Целью» эволюции, согласно этой концепции, является увеличение биологической сложности организмов. – Прим. науч. ред.

Древнего, первобытного. От слова «атавизм» – появление у отдельных организмов данного вида признаков, свойственных отдаленным предкам, но отсутствующих у ближайших. – Прим. лит. ред.

Троп – изначально слово или оборот речи в переносном, иносказательном смысле. Термин «троп» претерпел семантические изменения и теперь описывает часто повторяющиеся или слишком часто используемые литературные и риторические приемы, мотивы или клише в творческих произведениях. Тропы встречаются практически во всех видах произведений, таких как поэзия, кино, пьесы, видеоигры. – Прим. лит. ред.

Каждый раз, когда в Castlevania II: Simon’s Quest наступала ночь, игрока оповещало об этом сообщение: What a horrible night to have a curse («Ужасная ночь, чтобы стать жертвой проклятия»). В Bloodborne большинство горожан, с которыми можно поговорить через двери и окна, выражают открытую агрессию к персонажу игрока или Церкви. В то же время практически все положительно относящиеся к нам лица не принадлежат к числу коренных ярнамитов. Один из первых таких запертых дома жителей, что мы встречаем, и сам оказывается приезжим. Другая благосклонная к протагонисту жительница города – проститутка Арианна, – судя по ее крови, рассказам о себе и одежде, ведет родословную от Нечистокровных, живущих в Кейнхёрсте. Обитатель часовни Идона, почти утративший человеческий облик, воспринимается окружающими как маргинал, живущий в странном месте. – Прим. науч. ред.

Тип данных в C++, позволяющий хранить несколько переменных разного типа под одним общим именем. – Прим. пер.

Варгейм (от англ. wargame – «военная игра») – разновидность стратегических игр, в частности настольных и компьютерных. Варгеймы призваны имитировать в виде игры военные конфликты, как реальные, так и вымышленные. – Прим. лит. ред.

Исторический музей в городе Уильямсберг в штате Вирджиния, США. В нем детально воссозданы улицы и здания XVIII века; люди-реконструкторы в исторических костюмах показывают туристам, как жили и чем занимались жители Уильямсберга в колониальную эпоху. – Прим. пер.

Исторический хоррор-боевик Кристофа Гана о Жеводанском звере. – Прим. науч. ред.

В интервью журналу Edge Хидэтака Миядзаки говорил об использовании в Elden Ring процедурной генерации для создания «80 % растительности». Кроме этого, ничего прямо не указывает на использование исключительно генеративных подходов. – Прим. науч. ред.

Подземелья Чаш используют процедурную генерацию, однако процедурная генерация используется и в Diablo, но с большим количеством случайных факторов. – Прим. науч. ред.

Отсылка к ставшей меметичной сцене из мультсериала «Царь горы», в которой один из персонажей использует накопившийся в карманах джинсов песок, чтобы ослепить оппонента. – Прим. науч. ред.

Сад глаз и Зимний фонарь – названия, данные этим чудовищам в официальном артбуке. – Прим. науч. ред.

Расширенная версия первой Dark Souls для персональных компьютеров выходила с подзаголовком Prepare to Die Edition. – Прим. пер.

Из книги Энн Ламотт «Птица за птицей. Заметки о писательстве и жизни в целом»: «Мне и большинству моих знакомых писателей творчество дается нелегко. Единственный способ начать писать – это набросать слабый, ни на что не годный первый черновик». Пер. М. Сухотиной. – Прим. пер.

Люди, боящиеся крови и микробов соответственно. – Прим. лит. ред.

Прямой перевод названия предмета из американской версии игры – One Third of Umbilical Cord. В британской и японской версиях он называется «Третьей пуповиной» (Third Umbilical Cord). – Прим. науч. ред.

Речь идет об эссе Gynohorror – Optional Asides, которое на момент выхода книги доступно через Wayback Machine: https://web.archive.org/web/20150907204645/https://medium.com/optional-asides/gynohorror‑3ae4b895976d. – Прим. пер.

Ханс Руди Гигер – швейцарский художник, считающийся одним из основоположников «биомеханической» эстетики. Наиболее известен по работе над дизайном «Чужого». – Прим. науч. ред.

Здесь автор проводит параллели между темой насильственного зачатия в игре и историей запретов на аборт в США. Одним из наиболее резонансных событий 2022 года в стране стала отмена решения по делу «Роу против Уэйда», закреплявшего право на аборт как фундаментальное. Этому предшествовало принятие ограничений в штатах Миссисипи и Техас (2018 и 2021 годы соответственно). – Прим. науч. ред.

На латыни mensis (в единственном числе) означает «месяц»; menses (множественное число того же слова) – «месяцы». В медицинском смысле («месячные») оно употребляется только во множественном числе. – Прим. пер.

New French Extremity – обозначенный кинокритиками, академиками и зрителями (но не режиссерами) тренд в авторском европейском кино XXI века на насилие (особенно сексуального характера) и провокационное содержание. Среди заметных представителей можно назвать фильмы Гаспара Ноэ и Жюлии Дюкурно. – Прим. науч. ред.

Автор приводит в качестве примера историю Ярнам, но не говорит об одной из наиболее явных сюжетных линий игры. Женщины, чья судьба оказывается связана с часовней Идона, названной в честь бесплотного Великого, попадают под его влияние. Монахиня Аделла сходит с ума и «теряет контроль» над телом; выдающая себя за Йозефку агент Хора, проходившая через Церковь, беременеет, как и оказавшаяся там проститутка Арианна, вероятно приходящаяся Ярнам далекой родственницей. Арианна в итоге рожает нечто, похожее на одну из стадий развития Ибраитас. Множество подобных существ игрок может найти в здании Хора над часовней; следовательно, массовыми можно считать и случаи зачатия. Учитывая этот контекст, можно предположить, что истребление и стигматизация Нечистокровных, проводимые Церковью и Хором, преследовали собой не религиозную, а прагматическую цель – похищение и контролируемое оплодотворение женщин Кейнхёрста для рождения детей, приманивающих Великих. Возможно, именно к этому отсылает описание одежды Альфреда, охотника на Нечистокровных: «Как сказал однажды великий Логариус: “Добрые деяния не всегда мудрые, а злые деяния не всегда глупые”». – Прим. науч. ред.

Цит. по книге «О психологии западных и восточных религий», пер. В. Желниновой. – Прим. пер.

Здесь и далее цитаты из «Пляски смерти» в пер. О. Колесникова. – Прим. пер.

Использование предмета временно увеличивает силу атаки и уменьшает защиту с каждым ударом игрока, но не меняет внешность. Звериный облик аватару дает активация руны «Объятия зверя». – Прим. науч. ред.

Цит. по переводу Т. Казаковой, Е. Третьяковой. – Прим. пер.

В пер. А. Боковикова: «Видимо, все мы в своем индивидуальном развитии пережили фазу, соответствующую этому анимизму первобытных народов, никто из нас не миновал ее, не сохранив способных к проявлению остатков и следов, а все, что нам сегодня кажется “жутким”, затрагивает эти остатки анимистической душевной деятельности или побуждает их к проявлению…» – Прим. пер.

В игре нет никаких прямых свидетельств или указаний на то, что Виолу убил именно Гаскойн. Не менее вероятным остается сценарий, в котором Виола (предположительно неместная, как и ее муж) погибла от рук толпы, а уже эту банду уничтожил Гаскойн, от чего он в итоге и сошел с ума. – Прим. науч. ред.

Идея противопоставления «аполлонического» (разумного, гармонического, упорядоченного) и «дионисийского» (иррационального, эмоционального, хаотического) в философии и культуре стала популярной благодаря трактату Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» (1872), хотя схожие идеи высказывались и раньше. По мнению Ницше, эти два «начала», названные в честь греческих богов, находятся в постоянной борьбе и определяют все человеческое существование. – Прим. пер.

Вероятно, их имена – отсылка к Уильяму Леонарду Лоуренсу (1888–1977). Это американский журналист и официальный историограф ядерных программ США в 1940–1950‑е годы. Уильямом Л. Лоуренсом было предложено название реакции Джекила-Хайда по мотивам рассказа Роберта Льюиса Стивенсона. Это ядерная реакция деления ядер обычно устойчивого к делению урана‑238 быстрыми нейтронами, образующимися при взрыве термоядерного заряда. Для Миядзаки подобный способ именования персонажей далеко не нов. – Прим. лит. ред.

Цит. в переводе А. Артюшкова. – Прим. пер.

Крупнейший в мире фестиваль искусств, который проходит в Эдинбурге каждый август с 1947 года в рамках фестивального сезона – параллельно с Эдинбургским международным фестивалем, но независимо от него. На Фриндже выступают уличные музыканты, актеры, мимы, комики и другие артисты. Фриндж изначально основали театральные труппы, не попавшие в программу Эдинбургского международного фестиваля; они устроили собственный, менее строгий и официальный фестиваль «на окраине» (англ. fringe) настоящего. – Прим. пер.

По местной легенде, которую историки не подтверждают, знаменитый дьякон Броуди (1741–1788) – краснодеревщик, который по ночам грабил и убивал эдинбуржцев – построил для городских властей первую в Эдинбурге виселицу и сам же оказался первым, кто был на ней повешен. В центре города на улице Лонмаркет можно найти названный в его честь паб «Таверна дьякона Броуди». – Прим. пер.

Трон Артура (холм в парке Холируд) и Замковая скала, на которой стоит Эдинбургский замок, – действительно потухшие вулканы, хотя они и не извергались уже миллионы лет. Неподалеку есть и третий потухший вулкан – утес Солсбери Крагс. – Прим. пер.

Эдинбургская история из XIX века: у ночного сторожа был терьер по имени Бобби. Когда в 1858 году сторож умер от туберкулеза и был похоронен на кладбище Грейфрайерс, Бобби в течение многих лет охранял могилу хозяина, пока в 1872 году сам не скончался от старости. Могила верного пса находится прямо у входа на кладбище; в городе также можно найти статую Бобби, фонтан и паб «Грейфрайерс Бобби», названный в его честь. – Прим. пер.

В XIX веке Эдинбург также стал одной из медицинских столиц Европы – в городе находится старейшая медицинская школа англоговорящего мира, работающая при Эдинбургском университете. В школе был разбит собственный ботанический сад для фармакологических исследований, работал анатомический театр – для лекций использовались тела казненных преступников. Процесс добычи тел был строго регламентирован, что привело к дефициту экспонатов и коррупционным отношениям между хирургами и расхитителями могил: в Эдинбурге имело место громкое дело, когда ирландские мигранты Уильям Бёрк и Уильям Хэр совершили 16 убийств для продажи тел на препарирование известному хирургу Роберту Ноксу. Чтобы защитить тела от преступников, в то время многие гробы начали помещать в специальные клетки – мортсейфы. Эти события отражены в игре через врагов, похищающих тела, наличие на улицах большого количества обмотанных цепями с замками гробов и дизайн помещения Школы Менсиса, где мы находим тело Миколаша – он повторяет устройство анатомического театра. – Прим. науч. ред.

Агентность обобщенно можно определить как способность человека к действию, способность выступать в качестве самостоятельного агента и делать осознанный и свободный выбор. – Прим. лит. ред.

В официальной локализации игры предмет называется именно так – Камень из Ярнама, но его оригинальное название (Yharnam Stone) может быть переведено и как «Камень королевы Ярнам». По распространенному предположению, это литопедион, «каменный ребенок». Это крайне редкое медицинское состояние возникает, если умерший в утробе матери эмбрион вместо выкидыша или реабсорбции обызвествляется, его ткани замещаются солями кальция. В медицинской литературе описаны случаи, когда женщины носили литопедионы в себе десятилетиями до самой смерти, принимая за опухоль. Если эта теория верна, Камень из Ярнама – окаменевшее тело Мерго, нерожденного ребенка королевы Ярнам. – Прим. пер.