© Архицкая А.А., текст, 2023

© Гусарев К.С., художественное оформление, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Действительно, осведомленность пациентов об онкологических заболеваниях – важный аспект популяризационной медицины. Скрининги – не просто так мы на них делаем акцент и систематизируем выполнение их в разных медицинских учреждениях (от поликлиники до частных клиник), ведь именно они и понимание, зачем надо выполнять обследования, помогают нам жить долго и, желательно, счастливо.

В «Найти и вылечить рак» медицинская информация представлена не скучными таблицами и алгоритмами обследований, а историями из практики. Благодаря этому читатель не только наслаждается рассказом, но и получает полезную информацию, которую может применить для себя и своих близких.

Керим Пыгамов, врач‐уролог, автор книги «Простатит. Современный подход к диагностике и лечению»

Когда Аня скинула мне текст книги на рецензию, я сначала открыла его на телефоне, чтобы ознакомиться, а потом выделить время и прочитать на компьютере. Нашла я себя через несколько часов на том же месте, уткнувшуюся в маленький экран смартфона. Люди смотрят сериалы и фильмы, но жизнь гораздо интереснее. Эта книга не только про медицину, скорее, совсем не про нее. Про жизнь, любовь, приоритеты и то, как врач иногда подхватывает человека под руку и проходит с ним пару шагов. Иногда последних, иногда первых. Ну и как гинеколог не могу не порадоваться истории про рак шейки матки, потому что он абсолютно предотвратим, если вовремя проходить скрининг. И кто знает, может быть кого‐то эта история приведет на скрининг и упасет от рака шейки матки на стадии дисплазии

Дарья Бурмакина, гинеколог, главный врач W clinic

Мы познакомились с Аней, когда она приехала в наш диспансер на свой очередной благотворительный прием.

И с тех пор она не перестает меня удивлять, восхищать и радовать.

Когда она отправила мне книгу на рецензию, я оказалась в диком восторге от прочитанного и просто не могла оторваться от нее.

У Ани определенный талант рассказывать лаконичные истории с такой легкостью, что все истории читаются на одном дыхании и захватывают с первого предложения.

Она пронизана любовью к медицине, полной отдачей себя работе и бескорыстной заботой о людях.

Считаю, что книга получилась уникальной.

В отличие от других подобных, которые я читала, эта книга будет очень интересна не только врачам, но и всем остальным, как легкое пособие на самом простом языке о профилактике всех онкозаболеваний, что очень важно.

Считаю, что это шедевр. Уверена, что книга спасет еще ни одну жизнь, как в одной из историй о плакате с иллюстрацией рака кишечника:)

Рекомендую к прочтению абсолютно каждому, но особенно буду настаивать на ознакомлении всеми врачами-ординаторами.

Лилия Гербекова, маммолог, онколог, автор блога Dr.lili

Боюсь ли я рака? Глупо было бы это отрицать. Боюсь. Но когда в моей жизни появилась Аня Архицкая, перестало быть так страшно. Появилась уверенность в том, что есть человек, который сможет взять за руку и провести через весь этот путь. Я не перестаю восхищаться этой удивительной молодой женщиной, которая так самоотверженно любит свою работу, занимается просветительской деятельностью, устраивает бесплатные образовательные проекты для пациентов. Ее уверенность, мудрость и нескончаемое жизнелюбие внушают веру в то, что все непременно будет хорошо. Эта книга, которая содержит клинические случаи из практики Анны, показывает, насколько важной является необходимость профилактических осмотров и исследований, которые рекомендовано делать регулярно. Потому что профилактика – это то, что может спасти нам жизнь!

Даниэла Пургина, автор книги «Как понять свой ЖКТ. Безобидные сигналы вашего организма и симптомы, на которые стоит обратить внимание»

Дорогой читатель!

Если вдруг вам показалось, что я написала в этой книге о вас, поверьте, это случайность! Я сделала все, чтобы герои моих осмотров себя не узнали, а также постаралась передать частицу своих практических и научных знаний в форме рассказов.

Жизненных рассказов.

Жизненных рассказов о неидеальных людях.

Среди них будет и история, которую я могла бы писать бесконечно, но здесь я осмелюсь изложить лишь малую ее часть.

С уважением, Анна Архицкая

Эту книгу я посвящаю своим Кате и Мише.

Люблю вас.

Эта история случилась со мной в период благотворительных осмотров. Я была молодым онкологом, который еще не нашел ту самую «уникальную» клинику. Надежда таяла с каждым месяцем рутинной работы в поликлиниках и частных центрах. И там и там работать не давали. И если в первом случае мне постоянно делали намеки, что не надо прописывать по‐настоящему действующие лекарства (как сказал один главврач: «Рак не лечится, так зачем ты его лечишь? Они хотят эти лекарства по льготе, а льгот на эти лекарства нет!»), то во втором случае требовали не только «сверхпередового» лечения, но и бесполезной диагностики: сдать кровь на рак, пройти МРТ всего тела, сдать генетику на рак и прочее.

А знания специалиста (в том числе и врача) должны работать ежедневно. Если у него нет практики с пациентами, то он уже и не клиницист. Работать мне хотелось и головой, и сердцем, поэтому я писала в различные клиники, фонды, АНО, НКО и много еще куда, чтобы мне разрешили приехать и провести благотворительный прием. Порой приемы были бесплатными для пациентов, порой нет, но за достаточно скромные деньги, так что хватало денег на еду, гостиницу и билет, чаще всего в один конец.

И вот однажды я вела прием в частном центре одного маленького города. Вырученные деньги пошли на билет домой и в краеведческий музей, в который я, увы, так и не успела.

Сотрудники клиники постарались очень хорошо. Пациенты были записаны, приходили ко времени. У большинства людей были крайне запущенные стадии, и они приходили с надеждой, поэтому их медицинские документы были в порядке. Не все случаи были безнадежны, кому‐то удалось продлить жизнь, кому‐то нет. И вот после двенадцатичасового рабочего дня я сняла с себя халат и решила перед отъездом посетить музей.

Одним из организаторов моих встреч с пациентами была регистратор Алиса. Красивая, высокая, стройная, голубоглазая брюнетка. Белая блуза, черная юбка-карандаш, высокий каблук. Такую красотку увидишь – будешь просто так в клинику приходить.

Она открыла дверь в кабинет, встала у проема и говорит:

– Анна Андреевна, к вам еще один пациент записался. Но дело в том, что у них сломалась машина и они приедут только через полчаса.

– Алиса, я хочу в музей и домой.

– Анна Андреевна, если вы его не дождетесь, то он сам вас найдет. Это наш местный вор в законе.

– Тем более. Пусть ищет меня. Он ваш авторитет, не мой.

Я улыбнулась, так как такие «важные люди» меня давно уже не пугают.

Если верить всем желающим попасть в твой кабинет не по записи, это обязательно либо друг главного врача, либо родственник губернатора, а может, и правая рука президента.

Алиса побледнела. Она подошла ко мне, взяла меня за руку и сказала:

– Анна Андреевна, он нас убьет. Мы думали, что у вас осмотр до 21:00 будет. А у нас получилось до 20:00.

– Я успею на автобус домой?

– Я вас отвезу до автовокзала сама.

Сраженная искренностью Алисы, я осталась ждать своего последнего пациента, а чтобы не терять времени даром, начала читать про местный краеведческий музей.

Передо мной сидит мужчина, 45 лет. Коренастый, ростом 185 см, весом 120 кг. Я бы не сказала, что он страдает ожирением. Да, вероятно, его индекс массы тела сигнализировал о том, что ему пора переходить на брокколи и редиску, но на самом деле это была машина из мышц. Машина, которая обладала большой силой и эмоциональной лабильностью. В течение всей беседы он играл роль то милого ловеласа, то сурового преступника. И все бы ничего, но рядом с ним была его супруга. Женщина 40 лет, голубоглазая блондинка с печальным взглядом. И даже модная дорогая одежда и бижутерия не могли скрыть от меня ее печальный взгляд, исполненный женской тоской.

Из его рассказа стало известно, что пару лет назад он вместе с коллегами («корешами») решил ограбить магазин. Однако один из них не пришел на место встречи и, скорее всего, сообщил полицейским о грядущем мероприятии. Ограбление провалилось. Полицейские скрутили нашего героя и хорошенько отмутузили его дубинками и кулаками. Били преимущественно в поясничную область. Да так били, что он экстренно попал в больницу – сразу на хирургический стол. Когда хирург увидел «раздробленную» правую почку, он, не раздумывая, удалил ее. Уролога в больнице не было, поэтому хирург сделал все, что смог. Удалил, зашил и пошел дальше спасать людей.

На следующий день наш герой очнулся и попытался сбежать из больницы, но его поймали, правда, уже по почкам не били. Жена выхаживала своего супруга, и через пять дней его выписали. Хирург попросил супругу вернуться через пару‐тройку дней за результатами гистологического заключения, ведь почка была превращена в месиво, а этот факт, вероятно, поможет стороне защиты в суде.

Дело было действительно плохо, пациент уже пару раз посещал суд и получал условные сроки. Супруга была уверена, что ее мужу нужна психологическая помощь, но он реагировал на это предложение агрессивно, грубил ей.

Супруга протянула мне результаты гистологического исследования.

– Хирург сказал, что нужна консультация онколога. А я его переспросила: «Может быть, уролога?»

В итоге оказалось, что у пациента был рак почки, но настолько маленьких размеров, что морфолог с трудом смог описать размеры образования. В верхнем полюсе правой размозженной почки визуализировались злокачественные клетки рака почки общим размером 5 мм.

Что видит в таких заключениях онколог?

Пациенту повезло (как бы странно это ни звучало). Рак почки на такой ранней стадии практически невозможно выявить с помощью УЗИ, КТ, МРТ. Эта случайная находка спасла человеку жизнь. Если бы полицейские не превратили почку в отбивную, то через 1–1,5 года пациент явился бы на осмотр к онкологу уже с более серьезными проблемами.

Да и протекает рак почки у каждого по‐разному. У кого‐то опухоль может метастазировать через 3 месяца после появления, а кого‐то и через 3 года. Суть одна. Выявить рак почки на первой стадии – это всегда случайность. Чаще всего опухоль выявляют у людей, которые самостоятельно устраивают себе чекапы.

Что увидела в заключении супруга пациента?

Некогда она пыталась уйти от него, но решила, что раз уж он скоро умрет, то и разводиться не имеет смысла. Она готова потерпеть его еще чуть‐чуть ради наследства. Она это говорила открыто и при нем. Он ей изменял, периодически бил, каждый день предлагал разойтись. Она же выбрала выжидательную тактику. И ей очень хотелось знать, сколько еще нужно ждать.

Что увидел в заключении супруг?

Он решил, что рак почки появился из‐за того, что по ней били полицейские. И он хотел, чтобы я прописала в заключении, что «волки́ набили ему рак почки».

– Андреевна, жить мне осталось недолго, а вот отомстить этим волка́м охота!

Хотя внутри меня бушует вулкан мыслей, о которых я пишу потом в дневнике.

– Во‐первых, рак почки у вас был до того, как вы получили травму. Во‐вторых, у вас начальная стадия заболевания, вам необходимо проходить контрольное обследование, но риск того, что вы умрете от заболевания, крайне низкий.

На ее печальном лице отразилась еще большая печаль, на его лице – гнев. Я написала список необходимых обследований и выдала заключение на руки. Ни он, ни она не были довольны консультацией. Она узнала, что супруг будет жить, а если и умрет, то не от рака почки. Он узнал, что рак появился до того, как ее повредили правоохранители.

Алиса отвезла меня на автовокзал, и я успела запрыгнуть в автобус. Впереди меня ожидала шестичасовая поездка. В дневнике я записала: человеку был дан шанс пожить еще, но он не заметил этого. Жажда мести затмила радость спасения. А еще он не заметил, как разрушилась его семья. Его супруга тоже хочет мести, но иной.

С Алисой мы поддерживаем связь до сих пор. Относительно недавно (прошло 7 лет) она мне рассказала, что супруга того пациента пропала без вести, а он сидит в тюрьме за очередную кражу и причинение вреда сотрудникам полиции.

Дело было в поликлинике одного большого города. Мы с заведующей заметили, что коридоры поликлиники слишком уж серые и нуждаются в ремонте, а поскольку наши просьбы о ремонте не были услышаны, мы решили взять инициативу в свои руки.

Нам в голову пришла идея создать большие постеры, посвященные теме профилактики и ранней диагностики заболеваний онкопрофиля. С этой идеей мы выступили на собрании врачей и руководства. Нам разрешили выполнить миссию, но за свои средства, что не смогло нас остановить.

Я неплохо работала в «Фотошопе», а моя заведующая придумывала яркие лозунги. Деньги уходили на принт самодельных постеров и на бумагу. Я старательно выводила формы и фигуры, подписывая свои произведения искусства псевдонимом «Елочка», а заведующая рифмовала то, что не рифмуется.

«Стоимость 1 пачки сигарет = стоимости мазка на онкоцитологию»

«Маммография не вызывает лучевую болезнь!»

И вроде бы получалось все складно.

Однако проблемы возникли с плакатом о ранней диагностике рака толстой кишки. Заведующая думала над лозунгом, я же пыталась представить, каким образом нарисовать кал на скрытую кровь так, чтобы он был похож на кал и чтобы люди хотели сдать анализ, а не проходили мимо, тихо хихикая.

Тут же стали поступать предложения и критика от гастроэнтерологов, хирургов и терапевтов. А значит, мы делали все правильно.

Когда плакаты были распечатаны и повешены, на очередном собрании к нам обратились коллеги других специальностей с просьбой сделать подобные постеры. Руководство ответило согласием, но снова предложило использовать собственные средства работников. Пока мы выясняли, кто будет платить, у плаката с калом на скрытую кровь столпились пациенты.

Людям стало интересно: оказывается, что такой нестрадальческий анализ может спасти жизнь.

Мы описали, как правильно собрать кал на скрытую кровь.

«Кал собирается после самопроизвольной дефекации. Биоматериал (кал) должен быть сразу помещен в специализированную пробу. Сбор кала со стенок унитаза недопустим».

«Перед сдачей анализа не надо придерживаться специальной диеты. Однако рекомендовано за 3 дня исключить из рациона мясо, рыбу, зеленые овощи и помидоры. Помимо этого, за 3–4 дня необходимо отменить прием медикаментов, влияющих на работу желудочно‐кишечного тракта. Например, слабительные, ферменты, препараты железа, нестероидные противовоспалительные препараты, ректальные свечи и прочее».

«Анализ кала на скрытую кровь позволяет выявить наличие железа и глобина в фекалиях, а также источник микрокровотечения из полипа толстой кишки, рака толстой кишки, при Болезни Крона, при неспецифическом язвенном колите, геморрое и прочее. Отметим, что методов определения кала на скрытую кровь много. Теоретически большинство из них определяют железо и глобин при помощи специальных антител».

Чуть позже (когда появился ажиотаж на кал) мы приписали:

«Сбор биологического материала производится в специальную посуду. Прием кала в спичечных коробках, кухонной и неспециализированной посуде невозможен!»

Подготовка для сбора биологического материала в среднем занимает не более 3 дней.

И через 3 дня в кабинет лаборатории стали поступать баночки с калом. Люди стали сдавать этот анализ.

Вчера пришло 20 баночек с калом, сегодня – 46, а завтра – 67.

Лаборатория косится на нас с заведующей: уж слишком много кала приходит им из‐за нашего плаката. Однако статистика такова:

из 20 баночек – 5 положительных тестов,

из 46 баночек – 15 положительных тестов,

а из 67–21 тест.

– Очко! – сказала я на общем собрании. Руководители переглянулись.

Мы выполняем план по ранней диагностике онкозаболеваний. Медали получат все, а вот нам бы хотелось, чтобы на нас не косились работники лаборатории.

Регулировать поставки кала в лабораторию стали талонами, в день принимали 35 анализов. Все наладилось. На нас косились меньше.

Кал на скрытую кровь – тест дешевый и простой. Он высокочувствителен, но малоспецифичен. Он может оказаться положительным при геморрое, трещине, при неправильно собранном анализе. Он может оказаться отрицательным и при раке кишки. Поэтому необходима консультация врача до и после сдачи этого анализа.

После получения результатов теста пациенты в этот же день приходили на осмотр к дежурному врачу. Во врачебном внутреннем расписании этого специалиста называли «дежурным по какашкам».

Конец приема, я убираю стол. На столе куча хлама, какие‐то записки. Стук в дверь. Я никого не ждала, я вообще никого не жду.

– Извините, вы Елочка?

Меня перекоробило. Откуда она знает мой творческий псевдоним?

– Прошу прощения, а вы кто?

В кабинет зашла женщина 50–55 лет. Красивая, ухоженная, в белом пиджаке и брюках, в ее руках был букет белых цветов, перевязанных красной лентой. Букет для невесты. Меня охватило желание узнать, что происходит в кабинете и не ошиблась ли дверью моя гостья. А может, я ошиблась кабинетом?

– Это вам, Анна Андреевна. Мне очень понравился плакат, который вы сделали, вы так гармонично подобрали цвета! Я сдала кал на скрытую кровь, а потом выполнила колоноскопию, и у меня выявили полип, который начинал озлакачествляться. Примите мой подарок в знак уважения к вашему художественному вкусу.

Она вручила букет и исчезла, а я смотрела на подарок и думала, что больше всего мне понравился плакат про маммографию, но почему‐то за него букет цветов не подарили.

Эта история из моей практики полна удивительных, почти мистических совпадений. Когда я писала ее 5–6 лет назад, я познакомилась с другим пациентом, который мало того что был внешне похож на героя истории, так еще и имел тот же диагноз.

Расскажу про него.

Особенность этого дня заключается в том, что к тебе на осмотр без направления приходит пациент, у которого есть жалобы на любые образования кожи.

Чаще всего приходят пациенты с обычными запросами: кератомы, красные точки, простые невусы. За всю историю моего участия в подобных проектах редко кто приходил с конкретными жалобами.

В один из таких дней ко мне записалось много моих пациентов, которые наблюдались по опухолям других органов и требовали дополнительную консультацию не по образованиям кожи, а по их основному заболеванию.

Такие «лазейки» могли дорого обойтись другим людям, у которых есть жалобы на опухоль кожи. Они просто не могли попасть на прием. А меланома – дама капризная.

В 99,9 % случаев люди жалуются на абсолютно доброкачественные образования кожи, поэтому мой осмотр кожи начинается с того, что я прошу человека полностью раздеться. Вплоть до того, чтобы оголить свою паховую область и ягодицы. Если человек мне говорит, что не будет этого делать, я не провожу осмотр. Чтобы выявить меланому на ранней стадии, нужно не только обладать определенной насмотренностью, но и уметь работать с дерматоскопом и иметь возможность осмотреть кожу везде!

Последние пару лет на дне меланомы мне попадаются пациенты с начальными формами меланомы, и вот один из этих случаев.

Мужчина, 38 лет, рыжий, фототип кожи 1, стройный, крайне общительный.

– Добрый день, проходите за ширму и раздевайтесь, пожалуйста, полностью.

– Да, с радостью.

Он оголился чуть ли не за 5 секунд.

Красивое мужское тело. И тут я поняла, что задерживаю взгляд не на коже, а начинаю любоваться силуэтами.

– Аня, тихо! На кожу смотри!

Ненавижу этот внутренний голос. Душный он.

Белая кожа, чистая, без каких‐либо крупных образований. Однако на груди слева визуализировалась родинка.

Если перейти на медицинский язык, то на коже передней грудной стенки слева визуализировался пигментный невус размером 6×5 мм, с четким неровным контуром, темно‐коричневого цвета. Я приложила дерматоскоп и увидела атипичную пигментную сеть, некоторые вкрапления и намеки на голубую вуаль (признак роста родинки вглубь).

Чисто по‐человечески поставить диагноз «меланома» и отправить пациента на операцию не очень правильно.

С одной стороны, мы должны сказать, что у нас есть подозрения, что образование кожи похоже на меланому, и наилучший вариант – удалить его.

С другой стороны, окончательный диагноз возможно поставить только после удаления образования. Морфолог оценивает ситуацию при помощи микроскопа. Ему нужно ответить на вопрос: меланома это или нет. А если это она, то необходимо указать стадию процесса.

Иногда, бывает, смотришь на невус и думаешь:

– Ба-а-а, точно меланома!

А морфолог пишет: «Нет, ошибся ты, милок. Это диспластический невус. Да, в нем клетки не так ровно и красиво стоят, как хотелось бы, но все‐таки злокачественных клеток я не увидел».

А иногда, бывает, смотришь на невус и думаешь:

– Что‐то некрасивый он, давай‐ка удалим, хотя, скорее всего, это диспластический невус.

А в итоге морфолог тебе пишет: «А я нашел пару злокачественных клеток, и все‐таки это меланома».

Но подобного рода диалоги возникают тогда, когда мы имеем дело с ранними формами меланомы. Чаще всего пациент не обращает внимания на эти образования, поскольку внешне они выглядят крайне безобидно.

Итак, вернемся к нашему клиническому случаю.

– Антон Павлович, это образование я бы рекомендовала вам удалить.

– Анна Андреевна, я понимаю вас. В принципе я за этим и пришел. Дело в том, что Натали заметила, что родинка стала меняться в последние полгода.

– Это очень важный признак, передайте Натали, что, возможно, она спасла вам жизнь.

– Да, я бы хотел, но…

– Извините, если сказала, что‐то лишнее, я не хотела вас задеть. Надеюсь, что с Натали все в порядке!

– Да, с ней все в порядке. Это моя давнишняя любовь. Мы с ней знакомы более 7 лет. Периодически раз в 6–9 месяцев я приезжаю в ее город, мы встречаемся, гуляем, ну, сами понимаете. 2–3 дня, а потом я еду домой к жене и детям.

– Я вас поняла, жена вас видит слишком часто, чтобы оценить изменения в невусе, а Натали – редко. Вот она и заметила.

– Да нет, Натали действительно любит меня, а вот жена уже привыкла, и ей все равно.

– Антон Павлович, давайте все‐таки вернемся к тому вопросу, с которым Вы ко мне пришли.

Я выдала пациенту список анализов и документов, которые необходимо подготовить, чтобы госпитализироваться и удалить от греха подальше невус.

Так случилось и с нашим героем.

Любовница видела его периодически, и отметила, что родинка стала меняться. Благодаря чему он и пришел на консультацию.

Ему удалили родинку, морфолог выставил диагноз: меланома T1, то есть начальная форма.

– Антон Павлович, у меня 2 новости.

– Начните с хорошей! – он закрыл глаза и скрестил пальцы.

– Та-а-ак, если я начну с хорошей, то вы поймете, какая плохая.

Он продолжал сидеть в той же позе.

– Хорошо, по данным гистологического заключения, вам радикально удалили меланому начальной стадии. Это означает, что вы обратились вовремя и риск того, что заболевание вернется к вам, составляет менее 1 %.

Он открыл глаза, положил кисти себе на колени и улыбнулся.

– Андреевна, вы оказались правы. Я понял, какая новость – плохая.

– И какая? Прошу прощения за любопытство.

– Да дело в том, что, видимо, мне надо уходить к Натали, а не жить с той, которая не заметила, что я болел очень опасной болезнью! Так бы и умер. Плохая новость в том, что я посвятил лучшие годы своей жизни не той женщине.

Я уже привыкла, что онкодиагнозы крепко вшиваются в психологические аспекты жизни человека. И вроде бы отношения врач‐пациент должны находиться в плоскости «заболевание‐здоровье», но часто плоскостей становится больше.

И вот как раз эти плоскости (плоскости личного) и делают работу врача такой трудной.

5–6 лет назад у меня был абсолютно идентичный случай с другим пациентом. Виктор Михайлович, 42 года, пришел ко мне на день меланомы.

Однако когда он узнал про меланому, первым делом сообщил об этом своей супруге и признался в том, что изменения на коже заметила его любовница. Несмотря на это, жена отреагировала спокойно и была рада, что ее супруг будет жить. Она сопровождала его на всех консультациях, задавала вопросы и через 2 года выявила у него вторую меланому, которая находилась под левой лопаткой.

Да, есть люди, кожа которых склонна порождать меланомы. И оба этих героя имели именно такую кожу.

В отличие от Виктора Михайловича, Антон Павлович уехал от своей жены к Натали, и мы с ним не виделись пару лет.

И вот «блудный сын» явился.

– Андреевна, помните меня?

– Если честно, то смутно.

Я всегда так говорю, потому что очень высокий шанс ошибиться.

– Ну я Вам напомню…

И он с легкостью рассказал мне о том, как мы с ним познакомились, а потом заявил, что на данный момент живет один.

– Спасибо за рассказ, но давайте перейдем к осмотру.

Он так же зашел за ширму, так же снял с себя всю одежду и нагишом стоял передо мной. На груди у него красовался шрам первой меланомы. Я попросила его повернуться ко мне спиной и в области левой лопатки увидела черное пятно, которого ранее не было. Оно было 6 мм, черного цвета. Я удалила ему это образование кожи, вспомнив о случае Виктора Михайловича.

Морфолог дал ответ: диспластический невус, в связи с малыми размерами образования выполнить дополнительные исследования невозможно.

На одном из собраний мы встретились с этим морфологом, и он сказал:

– Надо было его на 6 месяцев отпустить, и вот тогда, может, меланому бы я и увидел. А так… слишком мало материала.

Этот день я запомнила навсегда.

Он был солнечным. А это значит, что наступил период агрофитнеса и большинство пациентов, «забив» на свой диагноз, начали заниматься своими любимыми делами. Дело в том, что химиотерапия выполняется курсами, между каждой капельницей должен быть промежуток в 7–21 день. У кого‐то капельницы еженедельные, у кого‐то каждый 21 день. И не всегда удается строго соблюдать режим. Порой у пациента возникают обострения других хронических заболеваний или появляются какие‐либо осложнения после лечения, а может, просто пациент не пришел, так как самостоятельно решил отдохнуть.

– Анна Андреевна, я хотела передать Вам привет от бабушки.

Передо мной стоит молодая девушка лет 30–35. В руках у нее пакет с зеленью.

– Извините, что это?

– Это от моей бабушки… Сидровой Нины Александровны…

– А-а-а-а-а-а… Лучше бы ваша бабушка пришла сама. Я ее уже третий месяц не вижу на лечении. Мы с ней созваниваемся, но она никак не хочет идти лечиться. Как она себя чувствует?

– Да, я знаю. Бабушка к вам уже записалась на консультацию, она будет через 2 недели… просто она боится, что вы ее ругать будете, поэтому она заслала меня и попросила вам передать пакет с зеленью.

– Передайте бабушке, пожалуйста, что ругать я ее не буду в любом случае, а зелень пойдет во благо развития отделения. Давайте пакет отдадим санитарочке, она дальше решит, что с этим делать.

Пока мы шли до нашей санитарки, мы разговорились с внучкой.

– Это здорово, что вы так заботитесь о бабушке. Я родом с юга и хочу отметить, что на севере большая редкость, когда внуки ухаживают за своими бабушками и дедушками.

– Да, я понимаю, о чем вы. Мне вот подруга говорит, что бабушка не дает мне жить. А я не понимаю, что тут такого. Ну захотела она, чтобы я привезла пакет, я и привезла.

– А почему подруга так переживает?

– Да потому что у меня последние 2 месяца тянет в животе, и я никак не могу попасть к доктору.

– Болит именно желудок? Или как‐то по‐женски?

– Нет, у гинеколога я была месяца 3 назад… там все нормально. Но мне посоветовали сделать гастроскопию.

– Что ж, ближайшая гастроскопия – это гастроскопия у нас в отделении. Берите направление и приходите. Выполним.

– Да у меня и направление есть… терапевт выписал…

– Тогда пойдемте записываться в регистратуру.

Внучка пришла на прием через пару недель, и жалоб у нее было намного больше. И тянущие боли в животе, и какая‐то непонятная изжога, и слабость, нерегулярный менструальный цикл, и отеки в ногах, и периодически возникающее головокружение, а в последнее время и потери сознания.

– Инна Витальевна, боюсь, что одной гастроскопией мы не отделаемся, вам бы не ко мне. Сомневаюсь, что у вас онкопроцесс. Я вам напишу некоторые тесты, которые необходимо будет выполнить. Ну и гастроскопию, коль уж пришли.

Я ей протягиваю лист с назначениями, она бегло проглядывает его.

– Что? Тест на беременность?

– Ага.

На моем лице появилась дебильная врачебная улыбка (ДВУ).

ДВУ у меня возникает, когда пациентки приходят ко мне на консультацию, так как считают, что у них рак, а на самом деле у них симптомы беременности.

Гастроскопия прошла. Пациентка была довольна. Врач нашел какой‐то маленький полип и удалил его. Мы решили дождаться результатов гистологического исследования.

Инна Витальевна пришла на прием.

– Анна Андреевна, Вы представляете, я ведь беременная! Кто бы мог подумать!?

– Действительно.

Мы обе стали смеяться. Дело в том, что Инна игнорирует тесты на беременность, считает, что это все неправда. Правда лишь одна – растущий живот. Однако она поговорила с мужем, и он ей купил тест, который оказался положительным. Для них с супругом это был настоящий праздник, так как им говорили, что Инна и Сергей (ее муж) оба бесплодны. Но что‐то пошло не так.

Пока мы с Инной обсуждали женские темы, я ковырялась в компьютере, чтобы найти гистологическое заключение после гастроскопии Инны.

Клац. Клац.

– Инна Витальевна, сейчас глянем результаты.

Я начинаю их читать. У меня захватывает дух.

Живот болел у Инны, потому что Инна была на 10–11‐й неделе беременности, но, по данным результатам гистологического заключения, у Инны был выявлен малигнизированный полип, который удалили радикально. Однако будет необходима повторная операция.

Что видит в данной ситуации онколог?

Инна беременна, скажи ей сейчас, что что‐то не так, она может отреагировать так, что у нее возникнут осложнения по беременности. Я всегда отношусь трепетно к беременным. Но у нее рак желудка на мегаранней стадии. Нашли мы его случайно. Если бы мы не выполнили гастроскопию, то тогда она пришла бы ко мне на прием с 4‐й стадией на 3-м триместре беременности. Но как ей это сказать? Как сказать, что все хорошо? Как сказать, что у нее рак, но мы его поймали на ранней стадии?

Что, вероятно, подумает Инна?

Если я начну разговор из ряда: «Знаете, у вас там рак желудка…», то, что бы я ни говорила далее, после этой фразы человеческий мозг отключается. Уже абсолютно все равно, что следует за этими словами. Человек слышит слово «рак», его мозг добавляет «смерть», «боль», «мучение», и на этом заканчивается разговор.

Что она подумает? Что у нее рак и вот смерть тут рядом (кстати, она всегда рядом).

– Инна Витальевна, там ничего критичного нет, но коллеги предлагают повторную операцию и лечение у гастроэнтеролога. У тебя выявили Хеликобактер пилори, это такая бактерия, которая живет практически у всех, и ее желательно пролечить.

– Да, я слышала про нее. Говорят, что на фоне этой бактерии возникает рак желудка?

– И такое бывает. Но надо, чтобы прошло определенное время плюс появился полип, который может стать злокачественным.

– А у меня какой полип?

– В целом доброкачественный, однако наши гистологи пишут о том, что там есть некоторые атипичные клетки. Поэтому молодой возраст, беременность, плюс Хеликобактер пилори, плюс полип – все это знак того, что лучше бы повторно пойти на эндоскопическую операцию и удалить то ложе, в котором находился полип.

– У меня рак?

– Есть некоторые подозрения.

– Но мы его удалили.

– Да.

– Полностью?

– Скорее да, но есть правило, что мы должны пойти на повторную операцию и удалить послеоперационное ложе вместе со здоровыми тканями.

– Это безопасно?

– И для тебя, и для малыша.

– А если я откажусь от этой операции?

– То есть риски, что полип опять вырастет, и, может быть, не очень хороший.

– Тогда записывай меня на операцию!

Инна подошла к проблеме очень рационально. Кстати, в отличие от своей бабушки.

Через 3 месяца после операции Инна повторно выполнила гастроскопию, где все было хорошо.

– Аня, вот я тут пакет принесла.

– С зеленью?

– Ага!

– Опять от бабушки?

– Да, бабушка сказала, что придет через 2 недели. Она записалась. Но пока она на даче.

– Слушай, а ведь тогда бабушка и не пришла.

– Да, и через эти 2 недели она тоже не придет.

У Инны все хорошо. У них с Сергеем появился мальчишка. В связи с молодым возрастом Инны мы направили ее на консультацию к генетику. Она выполнила анализы на наследственные мутации. На наше удивление никаких мутаций не было обнаружено. Про мутации мы поговорим чуть позже, а пока – рак желудка.

Дверь в мой кабинет открывает мужчина. Он заходит первый, за собой тянет женщину, показывает ей стул рядом с моим столом. Она садится, он выходит и закрывает дверь.

– Я вижу, вас привели.

– Да…

Пациентка, 35 лет. Смуглая, кареглазая, стройная брюнетка. Снимает с себя рубашку, бюстгальтер.

– Вот тут мой муж что‐то нащупал.

Она показывает мне на грудь. Я начинаю осмотр и нахожу в толще правой груди маленький шарик. Шарик с горошек.

– Алла Васильевна, как он ее нашел?

– Анна Андреевна, не спрашивайте. У него постоянные экспедиции по моему телу. То одно найдет, то другое. Мне уже надоело. Вы же понимаете, что это просто уплотнение, тем более я его сама так и не могу нащупать.

Она отворачивается от меня. Нервно начинает одеваться.

– Алла Васильевна, погодите секундочку.

– Ну что???

– Вам нужна трепан‐биопсия…

– Да вы что? С ним сговорились, что ли?

Она накидывает на себя рубашку, лифчик запихивает в сумку и выбегает из кабинета.

Она хлопнула дверью так, что со стены упала картина.

Я подошла к картине.

Дверь отворилась. На меня смотрел ее муж.

– Вам помочь? – спросил он, наблюдая, как я вешаю произведение искусства.

– Нет, спасибо. Она убежала.

– Да я видел.

– И что делать?

Это удивительно, но мы с ее мужем поняли друг друга. Мы оба говорили, как давнишние друзья, которым уже не о чем говорить, так как мы друг друга понимаем без слов.

– Как Вы нашли?

– Можно на «ты». Меня зовут Сергей.

– Приятно познакомиться. Меня зовут Анна Андреевна, можно Анна.

– Я эту штуку у нее нашел месяца 3–4 назад. Отправил ее к врачу, а она знаете что?

– Не пошла к врачу. А тебе наврала, что была у врача.

– Да. Я вот разозлился и записал к вам. Анна… она убегает уже третий раз.

– Тогда нам нужно что‐то придумать.

– Что?

– Мы ее ждем на трепан‐биопсию, но она явно не готова к этому. Ждите звонка.

Он ушел.

А я продолжила вести прием.

Через пару дней я позвонила Алле Васильевне.

– Здравствуйте, вас беспокоят из клиники. Не могли бы Вы подойти и забрать заключение?

– А зачем оно мне надо?

– Хорошо. Тогда мы его утилизируем.

– Не надо. Я заберу.

В заключении я написала, что в ходе осмотра в правой груди пальпаторно определяется опухолевидное образование размером 5×6 мм, плотной консистенции. Нельзя исключать кисту, которая может впоследствии воспалиться. Даны рекомендации дообследования. «Пациентка записана на УЗИ молочных желез 10 июля в 14:40, кабинет 5. Повторная явка с результатами».

Через неделю Алла пришла на прием. В руках она держала заключение УЗИ, в котором было указано, что образование правой груди 5 мм более соответствует фиброаденоме. В таких ситуациях мы рекомендуем динамический контроль. Образование очень маленькое. В него попасть трепан‐иглой практически невозможно.

По данным УЗИ, образование похоже на фиброаденому, но это не достоверно.

Хочу оговориться, что диагноз «фиброаденома» будет верен только тогда, когда мы эту фиброаденому удалим. В остальных случаях мы предполагаем, что имеем дело с фиброаденомой, поскольку ориентируемся на косвенные признаки по данным УЗИ или маммографии.

Существует несколько показаний к удалению фиброаденом:

1. Если в ходе динамического контроля зафиксирован рост образования, то после находки мы назначаем УЗИ молочных желез через 3 месяца. Если образование увеличилось, показано удаление.

2. Если клинически фиброаденома болит.

3. Если пациентка хочет удалить фиброаденому (обратите внимание: желание пациентки, а не хирурга).

Но с Аллой я поступила иначе. Она явно недолюбливала врачей, и если я сказала бы, что ей показано наблюдение и контрольная явка через 3 месяца, то навряд ли она посетила бы врача. Плюс пальпаторно мне очень не понравилась эта опухоль.

– Алла Васильевна, вы записаны на вторник на трепан‐биопсию образования.

– Во вторник не могу!

– А когда можете?

– Когда угодно, но не во вторник.

– У нас биопсии только по вторникам.

– А чего так? Не хотите ручки марать?

– Все намного банальней. Когда мы выполняем биопсию, нам необходимо направить кусочки биопсии в лабораторию. Как вы знаете, лаборатории в этом городе нет. Поэтому мы заказываем машину, которая приезжает и забирает биоматериал. И вы уже догадались, что эта машина приезжает только по вторникам.

– Ну ясно… Все, как всегда.

– Вы абсолютно правы.

– Зачем мне делать это?

– Чтобы поставить диагноз.

– Но мне на УЗИ сказали, что у меня все хорошо!

– Это хорошо, но недостаточно.

Она вскочила со стула.

– Да вам лишь бы в опухолях ковыряться! Сказала же я вам, что все нормально у меня.

– Я не спорю.

Вообще, когда пациент говорит, что он не любит врачей, или он знает, как врачи работают, или он уверен, что все врачи дебилы, это неприятно слышать. В таких ситуациях я никогда не спорю. Раньше спорила, а теперь нет сил на это.

– Вам бы только поковырять опухоль да сиськи удалить. Ничего святого.

– Вы абсолютно правы. Нас в медвузах так и учат. Учат, чтобы мы неправильно лечили, ковырялись в опухолях и удаляли сиськи. Всем женщинам поголовно.

На руки ей было выдано мое консультативное заключение. Она вышла. В очередной раз хлопнув дверью.

На третий вторник она пришла.

В абсолютно стандартных условиях работы трепан‐биопсия образований молочной железы выполняется под УЗИ-контролем. Но там, где работала я, об УЗИ можно было только мечтать.

Приходилось выполнять трепан‐биопсии наощупь, и, может, кто‐то из читателей подумает, что это полный треш, но такова реальность. Каждый раз, когда я выполняла подобные биопсии, я была уверена, что я промахнусь. Но в большинстве случаев я попадала в опухоль. Если же я понимала, что я промахнулась, то направляла в большой город и просила перевыполнить трепан‐биопсию под УЗИ-контролем.

В большом городе могли выполнить эту манипуляцию под контролем УЗИ, но многие отказывались от поездки.

И знаете почему?

Правильно, слишком далеко ехать.

Поэтому…

– Андреевна, давай еще на биопсию. Я лучше к тебе схожу, чем 5 часов туда ехать, потом 5 часов обратно, да и деньги на проезд тратить.

Ценности… у каждого они свои.

Давайте вернемся к нашей пациентке.

Мы находимся в процедурном кабинете.

Она лежит на кушетке. Я и медицинская сестра готовимся к процедуре.

Выражение лица нашей героини было такое, как будто от меня и медсестры воняет фекалиями. Пока медсестра доставала инструменты, а я обрабатывала руки, пациентка решила поговорить.

– Если мне будет больно, я на вас всех тут подам в суд. А если потом будет синяк, то вообще посажу в тюрьму. Если там будет рак, то тоже в суд пойду, так как вы не настояли, чтобы я быстрее выполнила биопсию. А если не будет рака, то подам в суд, что вы мне биопсию выполнили зря. Хотя я и так знаю, что вы работаете тут зря. Это ужасное место. И вы мне тут все противны.

Вообще таких персонажей попадается немного. Понятное дело, она переживает, она злится. И этому человеку хватает своих мыслей только на то, чтобы вымещать свою злость на других людей. Она выбрала наше отделение. Признаюсь, тот период времени для меня был очень тяжелым. Я была беременна сыном, недавно развелась с первым мужем, жила на какие‐то копейки, однако с энтузиазмом ходила на работу и старалась сделать отделение лучше как для пациентов, так и для моих сотрудников. А тут приходит женщина с эмоциональным интеллектом на уровне шестилетнего ребенка.

– Алла Васильевна, сейчас Вы услышите щелчок. Пожалуйста, не двигайтесь.

Обработка кожи над образованием правой груди. Пальцами я ищу эту маленькую горошину. Она очень маленькая, а игла слишком широкая. Очень высокие риски, что эта маленькая опухоль окажется очень плотной и, как футбольный мячик, отскочит от иглы. При выполнении биопсии иголка может просто пройти рядом с опухолью, и я не смогу взять материал. Трепан‐игла состоит из двух частей: проводник и собственно игла, в которой есть отверстие. Ты вставляешь эту иглу в специальный пистолет, заряжаешь его, и «выстреливаешь». Звучит, конечно, страшно, но на самом деле это неболезненная процедура. Я часто привожу пример, что мужчинам тоже выполняют трепан‐биопсию, но не груди, а простаты. А пока вы думаете, как же выполняется трепан‐биопсия простаты (кстати, делается от 12 «выстрелов»), я заряжаю пистолет, прикладываю иглу к коже и говорю себе: «Аня, у тебя только один выстрел, после него она устроит тебе скандал».

– Алла Васильевна, сейчас будет щелчок.

Щелк.

Я вытаскиваю иглу под ее крик. Матом. Открываю окошко иглы и вижу здоровенный кусок опухоли. Я попала. И как же так ловко мне удалось попасть без УЗИ в опухоль 5 мм! Очень хороший кусок, хватит и на ИГХ. Надеюсь, что материала много.

Алла Васильевна прокляла меня и плюнула на пол. Я ей дала справку, в которой было указано, когда прийти.

Через пару часов пришел ее муж.

– Ну как?

– Ожидаем результаты. Супруга, думаю, вам сказала?

– Она не только сказала, но и выгнала меня на улицу.

– Да? А отчего же?

– Оттого, что я слишком сильно о ней забочусь.

– Сергей, как вы с ней живете?

– Да привык уже. Она хорошая, просто иногда перебарщивает.

– Я людям даю 3 шанса. Она исчерпала все лимиты.

– Я понимаю. Я тоже даю… 3… 3 тысячи шансов ей.

Через 2 недели пришли результаты гистологического заключения. У Аллы Васильевны был рак молочной железы. По данным более глубокого исследования, у нее оказался гормоночувствительный рак молочный железы, который на этой стадии лечится хирургическим способом. Удаляют часть груди, а далее назначается эндокринотерапия тамоксифеном или ингибиторами ароматазы.

Что думает онколог?

Этой женщине повезло, у нее первая стадия неагрессивного подтипа рака молочной железы. Ей не надо ни химиотерапию, ни лучевую терапию.

Что, вероятно, подумала Алла Васильевна?

Ничего.

На прием за результатами гистологического заключения она вернулась не через 2 недели, и не через 2 месяца, а через 2 года.

Мы ей звонили. Записывали и предлагали прийти без записи. Ее муж приходил неоднократно, рассказывал мне, как она его мутузит и периодически выгоняет из дома. Почему‐то мы с Сергеем сдружились. Он периодически приходил к нам в отделение, и все мы ему очень сочувствовали. Однажды он упросил Аллу выполнить УЗИ груди, которое она все‐таки сделала. Он мне принес результаты УЗИ, опухоль за 2 года увеличилась лишь на пару миллиметров.

Что думает онколог?

Надо же, какая неагрессивная опухоль, но ведь когда‐то клетки потеряют рецепторы, станут быстрее делиться, может быть, приобретут новые мутации. Все может быть, ну а пока…

Единственное, что мне известно на данный момент, что Сергей развелся с Аллой и женился на нашей медсестре. Алла с ним не общается.

Ей 63 года. Она хочет быть идеальной женщиной. Идеальной женой, матерью, бабушкой. Красный маникюр, накрахмаленная рубашка, сладкий парфюм, говорит, что работает продавцом в магазине нижнего белья.

Все бы хорошо, да в столь солидном возрасте она сидит у онколога на приеме.

– М-да, я у такого врача впервые.

– Не могли бы вы рассказать, с каким запросом вы пришли на консультацию?

– С каким запросом?

– Да.

– Ну, я тут выполнила онкоцитологию и сдала ВПЧ. Оказалось, что мне надо к вам. Хотя я не понимаю, ведь у меня всегда был один половой партнер. Знаете, не как сейчас у женщин. То один, то второй, то пятый и седьмой. У меня один муж! И теперь мне говорят, что у меня там какой‐то ВПЧ.

– У вас 2 типа ВПЧ, и оба онкогенные.

– Это что такое?

– Это вирус папилломы человека, который живет в эпителии шейки матки. Из‐за этого доброкачественные клетки становятся злокачественными.

– Так! А откуда он у меня?

– ВПЧ передается половым путем.

– То есть вы хотите сказать, что я веду беспорядочную жизнь?

– Я хочу сказать, что ВПЧ передается половым путем.

– Но как?! У меня же один муж!!!

– Знаете, при осмотре гинеколог описал, что у вас на половых губах есть какое‐то образование. Я могу на него взглянуть?

– Да Господи! Смотрите, что хотите.

– Раздевайтесь, пожалуйста.

Она раздевается. Сбрасывает с себя красные брюки клеш, стягивает кружевные красные трусики, поворачивается ко мне. И что я вижу?

На ее половой губе – шанкр. У дамы сифилис.

– Нонна Андреевна, одевайтесь, пожалуйста.

Помимо ВПЧ и сифилиса, у пациентки, по данным онкоцитологии, была картина рака шейки матки. Тяжкий будет разговор. Мало того, что такая комбинация, так еще и пациентка настроена воинственно против меня и молодежи.

– Ну и что вы мне скажете?

– Я вам скажу вот что: первое, по данным цитологического заключения онкоцитологии и носительства ВПЧ, вам показана кольпоскопия с выполнением биопсии из подозрительного очага. Дабы исключить…

– Гонорею?

– Нет… дисплазию или рак шейки матки.

– А, ну ладно. – Она закатила глаза. Удивительно, но для нее страшнее гонорея, чем рак. Редкий случай, согласитесь.

– Второе, я вам выдам списки анализов для выполнения кольпоскопии и биопсии.

Я ей протягиваю списки анализов для госпитализации в отделение, чтобы ее дообследовать. В данных списках всегда имеется перечень эпидемиологических анализов, в том числе и на сифилис.

– Я поняла Вас. Ну а что у меня на губе?

– Это не рак кожи. Вам стоит сдать эпидемиологические анализы, а также обратиться к дерматологу.

Прошло полтора месяца. Она вернулась ко мне. Когда она сдала эпидемиологические анализы, диагноз «сифилис» подтвердился. Она обратилась к дерматовенерологу, ей было назначено лечение. После этого она была госпитализирована для выполнения кольпоскопии и биопсии. В результате биопсии подтвердился диагноз «рак шейки матки». Ей выполнили оперативное лечение. Она пришла ко мне на прием, чтобы получить результаты гистологического исследования после операции.

– Знаете, я бы к гинекологу не пошла, но просто муж был у уролога, и он мне сказал, что уролог попросил, чтобы я пошла к гинекологу.

– Ясно.

– И вот я пошла… и тут ВПЧ… и сифилис. А сифилис как передается?

– Половым путем.

– Что??? А через трусы может передаваться?

– Что? – Я искренне пыталась избежать этой темы, так как мне необходимо было продумать, как ей сообщить о результатах гистологического исследования по поводу шейки матки.

Пациентке провели радикальную операцию по поводу рака шейки матки, стадия первая. Дальше ее ожидает жизнь без онкодиагноза (по крайней мере, по шейке матки).

Напомню, что основной причиной возникновения рака шейки матки является вирус папилломы человека (онкогенный тип). Данный рак не возникает за пару месяцев. Он проходит через определенные стадии. Однако триггером этих стадий является ВПЧ.

Что думает онколог?

Надо же. Неверная жизнь мужа спасла его жену от рака шейки матки. Если бы у него не было сифилиса, когда бы она еще обратилась к гинекологу?

Что, вероятно, думает пациентка?

Странно. У меня ведь один половой партнер, а почему‐то ВПЧ и сифилис.

– Нонна Андреевна, сифилис и ВПЧ передаются половым путем! Давайте проговорим ваш диагноз по раку шейки матки?

– Да зачем? Я хочу понять, почему у меня ВПЧ и сифилис??? У меня всю жизнь был один половой партнер!

– Кто?

– Мой муж!

– А у Вашего мужа Вы были тоже одним-единственным половым партнером?

Она посмотрела на меня. Прошло секунд 30.

– Я думаю, что у него были женщины. Я думаю, у него есть кто‐то еще…

– Вы готовы прослушать информацию о вашем диагнозе по поводу рака шейки матки?

– Мне все равно. Не надо было лечиться от него. Мне Судьба приготовила смерть, а я ее отодвинула.

Нонна Андреевна забрала часть анализов. Я ей быстро подала свое заключение, в котором был указан диагноз, первая стадия, варианты динамического наблюдения.

– Нонна Андреевна, вас радикально пролечили, у вас все будет хорошо.

– Деточка, – она уже стояла в проеме, – деточка… не надо спать с одним мужчиной. Спи, со сколькими захочется.

Наши дороги разминулись. В клинику на динамическое наблюдение она не приходила.

Встретились мы с Нонной Андреевной через 5–6 лет. Но в другом городе и при других обстоятельствах. Она рассказала мне, что стала вдовой и очень счастлива.

У многих сложилось впечатление, что ковид – причина онкозаболеваний. На самом деле это не так. Дело в том, что в период эпидемии поголовно выполнялось КТ груди.

Рутинно это исследование редко проводится, а тут целый год КТ раздавали направо и налево.

При выполнении КТ на фоне ковидной инфекции КТ-диагносты могли визуализировать опухоли легкого, молочной железы, пищевода, желудка, а порой и почки. Это все случайные находки.

– А делали ли вы КТ до ковида?

– Нет, конечно.

– А вы не думаете, что опухоль могла быть до ковида? – Диалог окончен.

Пациентка, 41 год, обратилась ко мне с результатами КТ. Пару месяцев назад она была госпитализирована в ковидное отделение с поражением легких в объеме 70 %. В связи с таким объемом поражения КТ-диагносты смогли увидеть только ковидную пневмонию. В ходе лечения пневмония сходила на нет, легкие стали более визуализируемы для КТ. И в одном из КТ на фоне разрешающейся пневмонии врач увидел опухоль в правом легком. Размер опухоли составлял 8 мм.

– Анна Андреевна, что делать?

– Я могу рутинно рекомендовать Вам выполнить КТ-контроль через 3 месяца, чтобы убедиться, что это наше образование. Так как на фоне постковидных изменений в легких это может быть просто фиброзная ткань.

– А если не рутинно?

– Надо бы на операцию.

Почему было принято столь радикальное решение?

Дело в том, что у нашей героини в роду у многих были онкодиагнозы. Мама умерла от рака молочной железы в районе 48 лет. Отец всю жизнь курил и умер от рака легкого в 52 года. Брат умер от рака пищевода в 50 лет. Однако стоит отметь, что и отец, и брат вели маргинальный образ жизни. Пациентка плохо их знала.

Напомню, что подозрение на наследственный опухолевый синдром разумно, если у родственников первой линии (мама, папа, брат, сестра, дети) был онкодиагноз до 40–50 лет. Поэтому захватывающие истории о прабабушке или девере не интересны.

Пациентка хотела быстро пройти лечение, так как была онконасторожена, да и после месяца в ковидном отделении поняла, что нет ничего дороже собственного здоровья.

Ей выполнили торакоскопическое удаление опухоли правого легкого.

Через 14 дней она пришла ко мне за результатами гистологического заключения. Пока компьютер пытался открыть файл, мы разговорились.

– Анна Андреевна, операция прошла легко. Какой бы ни пришел результат, я готова ко всему.

– Екатерина Юрьевна, я тоже уверена, что все будет хорошо.

К этому моменту открылся файл. По данным гистологического заключения, у пациентки выявлена аденокарцинома (рак легкого), операция выполнена радикально.

– Екатерина Юрьевна, опухоль оказалась аденокарциномой рака легкого.

– Что ж, мы удалили вовремя. Но удивительно, ведь я не курю.

– Дело в том, что раки легкого бывают разные. Например, плоскоклеточный рак возникает у курящих мужчин после 50 лет. А аденокарцинома возникает у молодых некурящих женщин.

– Вот это да! – Она была удивлена.

Мне вообще понравилась реакция Екатерины Юрьевны. Она была готова ко всему. Пройдя через такой тяжелый путь, она приняла диагноз спокойно.

– Исходя из вашего анамнеза по наследству и гистологическому типу опухоли, я бы вам порекомендовала консультацию генетика.

– Рекомендуйте всех, кого нужно. Я пройду всех.

Екатерина Юрьевна уже стала молодой бабушкой. Мы вместе 4‐й год. Рак легкого у нее в ремиссии, однако в ходе обследований случайно нашли рак молочной железы на нулевой стадии. Да, и такое бывает. Нас предупредил генетик, что пациентку могут ожидать подобные сюрпризы. Но мы были готовы и к ним.

Дочке Светы было уже 18 лет. Свете было 16, когда на свет появилась ее принцесса. Да, это произошло случайно и нежданно для всех. Но несмотря на предсказания «добродушных» родственников, девочка получилась очень умная и самостоятельная. И вот наступил тот момент, когда дочка поступила в колледж и уехала от Светы.

Передо мной сидит пациентка 34 лет, готовящаяся к повторной беременности. Все бы хорошо, да вот у нас какие‐то непонятки с результатами УЗИ молочных желез.

– Светлана Анатольевна, у вас замечательные анализы. Однако с беременностью я бы чуть‐чуть повременила, давайте разберемся, что же там у вас в груди.

– Анна Андреевна, к чему такие подстраховки? Из‐за моего возраста? – спросила она обиженно.

– Ни в коем случае. Просто руками у вас в груди я чувствую уплотнение, а по УЗИ все чисто. Ну не бывает так.

– То есть вам это нужно для собственного развития?

– Если вам от этого легче, пусть будет так.

Она улыбнулась и добавила:

– Но, несмотря на это, я буду уже заниматься зачатием!

– Хорошо. Я постараюсь решить вопрос быстрее. А пока я вам рекомендую выполнить маммографическое исследование.

– Но ведь оно выполняется с 40 лет!

– Не всегда, в нашем случае возрастом мы пренебрегаем. Маммографическое исследование можно выполнять с 35 лет в качестве скрининга рака молочных желез.

На следующий день я подошла к заведующему диагностическим отделением и попросила, чтобы он пригласил пациентку побыстрее. Я ему объяснила ситуацию. Через неделю у меня на приеме оказалась Светлана вместе с маммографическими снимками.

– Светлана Анатольевна, посмотрите на снимок. Вы видите вот эти белые точечки?

– Да! – Она была удивлена, что в ее груди что‐то нашли.

– Это микрокальцинаты. Они располагаются как раз в том месте, где я напальпировала у вас уплотнение. Поскольку вы планируете беременность, я бы вам рекомендовала выполнить трепан‐биопсию в данной области.

– Но почему ничего не увидели на УЗИ?

– Потому что данные образования не визуализируются на УЗИ.

– Я не буду этого делать!

– Но тогда я не смогу дать вам разрешение на ЭКО.

– Тогда мы будем сами стараться беременеть.

– Не подскажете, сколько вы уже стараетесь сами забеременеть?

– 5 лет… Хорошо! Давайте биопсию.

Светлана Анатольевна согласилась на биопсию. Напомню, что УЗИ-датчика у меня не было на работе. Да и если бы был, он бы нам сильно не помог.

В этом деле мне помог фломастер. Я посмотрела на маммографический снимок, пальпаторно определила участок груди, и отметила это место кружочком. Вообще это неправильно, но других вариантов не было. Есть шанс попасть в опухоль, значит, будем пытаться попадать.

– Светлана Анатольевна, сейчас вы услышите щелчок.

Щелк.

– Терпимо?

– Вообще нормально, берите еще.

Я открываю иглу и понимаю, что я попала. И что бы там ни было, но это точно что‐то, из‐за чего беременеть не получится.

Перевязка. Даны рекомендации. Ожидание результатов гистологического заключения.

Биопсия не из‐за подозрения на рак, а потому, что врач очень переживает.

– Светлана Анатольевна, я ищу ваши результаты исследований. Пока я это делаю, не могли бы вы рассказать, как прошла биопсия? Нет ли кровоподтека?

– Анна Андреевна, все хорошо. У меня, кстати, новость для вас. Я беремена! Я сделала тест. – Она достает его из сумки и кладет мне на стол. Несмотря на то что тест в ее моче и он теперь лежит у меня на столе, в мою голову пришла «одобряющая» мысль: «Беременность, скорее всего, внематочная».

– Оу… а вы делали УЗИ малого таза?

– А зачем?

– Чтобы узнать, какая у вас беременность. Маточная или внематочная.

– Господи, когда мне было 16 лет, таких заморочек не было. А сейчас анализы сдавай, УЗИ иди делай. Не даете насладиться процессом.

– Не каждая девушка в 16 лет рожает здорового ребенка. Вам очень повезло!

– Да понятно, – она махнула рукой. – Не берите на свой счет.

– Хорошо.

Пока мы с ней разговаривали, я краем глаза увидела ответ гистологического заключения. Было написано немного, однако суть была ясна.

– Светлана Анатольевна, у вас, по данным биопсии, подозрение на рак молочной железы. Стоит вопрос о выполнении экономной операции, чтобы данный участок удалить.

– Что? – она вскочила со стула. – ЧТО? Какая операция? Я же беременная!

– Да, я поняла вас. Но если это рак молочной железы, то быть беременной и рожать проблематично. Нужно понять, что делать. Я не говорю, что вам надо прерывать беременность!

– А что вы говорите?

– Но нужно понять, что делать. Я говорю, что вам показано оперативное лечение с целью иссечения подозрительного участка. Теоретически его можно делать под местной анестезией.

– Светлана Анатольевна, я вашу позицию поняла. Вот вам мои рекомендации. Здесь указано, что вам необходимо выполнить УЗИ органов малого таза и решать вопрос с хирургами‐онкологами, чтобы они прооперировали вас. Вот вам и талоны на запись.

Я ей протянула свое заключение и талоны с записью.

Она их взяла, и мне показалось, что она хочет их выкинуть мне в лицо.

Но что‐то ее задержало.

Она отвернулась.

Обиженно ушла, обиженно хлопнула дверью.

Прошел месяц. УЗИ органов малого таза показало, что у Светланы Анатольевны трубная беременность. Ее госпитализировали в отделение и под одним наркозом провели две операции. Удалили трубу и выполнили секторальную резекцию груди. Она пришла ко мне с букетом цветов и со своей восемнадцатилетней дочкой.

– Анна Андреевна, извините меня.

– Спасибо за цветы, но я, конечно же, вас не прощу. Вы очень рисковали своим здоровьем! И своим будущим! У вас уже есть прекрасная доченька…

Дочь звали Наташей. Наташа полностью узнала историю от мамы, когда та позвонила ей уже после операции. Наташа приехала к ней, чтобы помочь ей восстановиться. Но Наташа пришла и ко мне.

– Анна Андреевна, нужно ли мне выполнять исследование на мутацию генов BRCA1/2? – Наташа и Светлана Анатольевна подошли к этому вопросу очень основательно.

– Сначала сдает мама, и если у нее находим мутации, то сдают родственники первой линии родства.

У Светланы Анатольевны была выявлена мутация, а у Наташи – нет.

Что думает онколог?

Надо же, если бы Светлана Анатольевна решилась рожать первого ребенка в 30–35 лет, то высоки риски, что мы выявили бы эту опухоль намного раньше. Хорошо, что она родила в 16 лет.

Что думали родственники Светланы?

Со слов пациентки, никто ее не поддерживал в решении родить ребенка в 16 лет. Родители не разговаривали с ней, муж убежал, и только бабушка мужа поддержала ее. Бабушка сидела с Наташей, а Светлана училась и пошла на работу.

Бабушка, кстати, до сих пор жива.

В связи с наличием мутации генов BRCA1/2, Светлане Анатольевне была рекомендована двусторонняя подкожная мастэктомия (удаление обеих грудей) и овариэктомия (удаление обоих яичников). На что она согласилась.

На приеме мужчина 52 лет. Когда он зашел в кабинет, то переставил стул к моему столу еще ближе, развернул его и сел передом к спинке стула, раздвинув ноги. Сложно было понять, кто у кого на приеме. У онколога он впервые, поскольку считал, что ему еще рано думать об этом. Недавно он женился на молодой женщине, у них появился сын. На работе все шло своим чередом, дети от первого брака уже помогают в семейном бизнесе, вроде бы все хорошо. Все хорошо, но вот только:

– Андреевна, хрен не стоит.

– Извините? – к такому откровению я не была готова.

– Член не стоит! Пенис… у меня жена моложе, чем вы! И я вот должен как бы…

Меня удивляет культура нашего общества. Человек может спокойно тебе нахамить, но так, что ты не понимаешь: то ли он действительно тебе нахамил, то ли это ты такой сверхчувствительный.

– Подождите, Константин Константинович. Я бы хотела акцентировать ваше внимание на нашем приеме. Я онколог, мы с вами встретились чуть по другому поводу.

– Понимаете, я не знаю, зачем я у вас. Меня больше беспокоит моя половая дисфункция. А это к урологу! А уролог направляет к вам на биопсию. Какая биопсия? Мне она не нужна. Я хочу получить от вас бумагу, где написано, что мне не нужна биопсия. Я отказываюсь от нее.

Пару месяцев назад Константин Константинович бесконтрольно стал употреблять «Виагру». Сначала это нравилось и ему, и супруге, потом только ему, потом только супруге. В один из таких моментов у Константина Константиновича «схватило сердце». Вызов бригады скорой медицинской помощи. Подозрение на гипертонический криз. Далее дообследование. Впервые консультация уролога, впервые сдает кровь на ПСА и впервые результат ПСА: 20 нг/мл, при норме 0–4 нг/мл. Далее выполнение МРТ органов малого таза с внутривенным контрастированием, врач описывает увеличенную простату, выставляет категорию PIRADS4. Пациенту показано выполнение трепан‐биопсии простаты. Однако пациент отказывается от процедуры, и его направляют ко мне.

Вы спросите: «Зачем?»

Отвечу: «Сама не знаю».

Судя по описанию результатов МРТ и данным ПСА, у пациента имеется подозрение на рак простаты. Однако, как мы с вами помним, чтобы выставить диагноз «рак», необходима его верификация. А это значит, что нужно выполнить биопсию простаты. И после пациенту показана консультация онколога.

На данный момент у него имеется лишь подозрение на рак простаты, но не более того.

– Вас ко мне направил наш онкоуролог Иван Анатольевич. Вы не могли бы уточнить, с какой целью?

– Дело в том, Анна Андреевна, что я не хочу выполнять трепан‐биопсию простаты. Иван Анатольевич сказал, что вы обладаете даром убеждения и уговорите меня сделать трепан‐биопсию простаты.

– Я вас поняла, Константин Константинович. Что ж, Иван Анатольевич явно преувеличивает мои таланты, но приятно, конечно, слышать такое. В любом случае могу ли я у вас уточнить, почему вы не хотите выполнять трепан‐биопсию?

– Так это больно!

– Поняла Вас. А еще что‐то?

– Мне не нравится перспектива, что мне в задний проход всунут УЗИ-датчик, потом туда же иглу и там будут ковыряться.

– Поняла Вас. Кстати, Вы знаете, что такую процедуру выполняют на гинекологическом кресле.

– Да вы что? Но ужас же!!!

– Согласна. Знаете, раньше я тоже выполняла трепан‐биопсии простаты, но потом отказалась от этого дела.

– Почему? – он стал улыбаться. Не прошло и 5 минут нашего приема, и мужчина – влиятельный бизнесмен – начинает улыбаться мне. Хотя я и старше его жены, но заинтересовать его мне удалось.

– Мне больно вместе с пациентом. Так не должно быть. У меня нет простаты, и я периодически оказываюсь на гинекологическом кресле, и примерно представляю, что может испытывать человек в таком положении, так еще и если ковыряются там. – Я открыла ящик, чтобы достать бумагу об отказе на манипуляцию.

– И что вы думаете, мне не делать трепан‐биопсию? – Он сел ко мне поближе, он хочет договориться со мной. Думает, что если он со мной договорится, то сможет договориться и со своим диагнозом.

– Я? Я уверена, что вам необходима трепан‐биопсия. Ведь если подтвердится диагноз «рак простаты», то вас можно будет излечить от болезни. Ну а если не подтвердится диагноз, то мы будем знать, что у вас гиперплазия предстательной железы, и вам можно будет назначить лечение, которые поможет с эрекцией.

– А я и не подумал об этом. – Он положил свою руку мне на стол и стал барабанить по нему пальцами.

– Я понимаю. Но я вижу, что вы пока воздерживаетесь от манипуляции, поэтому, чтобы все было по документам хорошо, вот вам лист на отказ от трепан‐биопсии (протягиваю). Его необходимо подписать, мы его приклеим в вашу медицинскую карту.

– И что? Я тогда никогда не смогу сделать биопсию? – Он отодвинулся от меня, однако рука продолжала лежать на моем столе.

– Нет, что вы. Это формальность. В любой момент, когда вы решите выполнить трепан‐биопсию, необходимо будет связаться с урологом, чтобы согласовать время. А пока вот так. – Я протягиваю ему лист бумаги, он отодвигает руку.

– Подождите. А что мы будем делать дальше? – Я протягиваю ему ручку, показываю, где нужно подписаться. Он держит ручку над бумагой, но пока не подписывает.

– Что дальше? Проще простого. Каждые 1–1,5 месяца вы будете сдавать ПСА.

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы смотреть, как оно растет. Ведь и при доброкачественных заболеваниях простаты ПСА может расти. Но небыстро.

– И что тогда? – он отодвинул листок от себя.

– Ну а что. Будем думать. Ведь без трепан‐биопсии не понять, что у вас. Плюс каждые 3 месяца вы будете выполнять МРТ органов малого таза.

– А это зачем? – он еще сильнее отодвинул лист отказа.

– А это для того, чтобы смотреть, как увеличивается простата и не изменились ли регионарные лимфоузлы.

Я придвинула лист бумаги к нему.

– А узлы почему могут увеличиться? От воспаления?

– Если мы говорим про рак простаты, то в данном случае мы подозреваем, что в лимфоузлах могут быть метастазы.

Он смотрел на меня в упор.

– Анна Андреевна, вы больная на голову?

– Могу ли я уточнить, почему вы так решили?

– Вы понимаете, что вы мне предлагаете подписать отказ от биопсии простаты? Зная, что если там рак простаты, а я не выполню биопсию и не получу лечение, то меня ждет крышка.

– Понимаю. Но ведь вы с этим запросом пришли. Помните, вы сами сказали: «Я не знаю, что у вас делаю. Мне бы отказ получить от биопсии».

Прошла минута. Вторая. Третья.

Он продолжал на меня смотреть. А я на него.

На его лице выступили вены. У виска пульсировал сосуд.

Он злился.

Но ему сложно понять, на кого он злится.

– Анна Андреевна, могу ли я пригласить Вас на чашечку кофе? – он натянул улыбку. Он понял, что злится он все‐таки на себя.

– Константин Константинович, я бы не против, но если можно будет взять с собой моего мужа и детей.

Он отодвинул лист отказа.

Сказал, что завтра выполнит биопсию.

Мы запланировали нашу повторную консультацию через 3 недели.

А пока мы ждем результатов трепан‐биопсии простаты Константина Константиновича, давайте поговорим о его заболевании.

– Анна Андреевна, Иван Анатольевич сказал, что я буду КАСТРАТОМ! – слюни из его рта разлетались в разные стороны. Как мы с вами видим, Иван Анатольевич не стесняется в своих высказываниях. – Как я могу быть кастратом? Я еще хочу детей от своей СОНИ!!! Мне нужен еще СЫН!

– Константин Константинович, давайте по порядку. Вы выполнили трепан‐биопсию?

– Да!

– Как она прошла? – я пыталась структурировать разговор.

– Да как она может пройти? Я после нее бухал 3 дня! – он плюхнулся на стул.

– Константин Константинович, вы не жалеете себя.

– Да вы что, опять? – он вскочил со стула.

– Что опять?

– Опять меня гипнотизируете?

– Я не умею этого делать.

– Да? Вы ведьма, – он указал на меня пальцем.

– Так, Константин Константинович, вы уже дошли до оскорблений. Я не буду продолжать прием с вами, извините. Записывайтесь в любое время, когда будете готовы к разговору. – Я встала, вышла из‐за стола и открыла ему дверь.

– Но… подождите! Я не хотел вас обижать! Моя Соня очень любит, когда я ее так называю.

– Константин Константинович, я не Соня, мы с Вами не муж и жена, и я считаю, что такие высказывания в мой адрес – моветон. Записывайтесь на другой день и можете к Ивану Анатольевичу обратиться, я ему передам документы по поводу вашей тактики лечения.

Он вышел. Мужчины за 50 лет, которые встречаются с этим диагнозом, – крайне тяжелая категория пациентов. Почему‐то они начинают тебя воспринимать не как врача, а как девку. Я никогда не позволяла, чтобы пациенты со мной так разговаривали, да и мужчины тоже. Да, из‐за этого было очень много проблем, но я считаю, что врач – профессия уважаемая, и очень бы хотелось, чтобы соблюдались хотя бы минимальные рамки приличия. А это редкость.

После осмотра всех пациентов, я засела за документы. В такие моменты я закрываюсь в кабинете, наливаю большую кружку кофе и погружаюсь в мир болезней.

Пациент, Константин Константинович Н., 52 года.

Диагноз: Рак простаты cT2N0M0 (Глисон 6), II стадия.

Явка на врачебную комиссию с целью решения вопроса о дальнейшей тактике лечения. На данный момент пациент воздерживается от хирургического лечения в объеме удаления простаты и лучевой терапии в связи со страхом обрести импотенцию. От предложения о проведении андрогендепривационной терапии также отказывается по той же причине. Стоит рассмотреть вопрос о проведении брахитерапии, однако эта процедура не покрывается страховкой по ОМС. Опухоль неагрессивная.

Документы я направила Ивану Анатольевичу с запиской:

«Ваня, прекрати говорить „кастрация“. Будь более приятным человеком».

О дальнейшей судьбе Константина Константиновича мне прекрасно известно. Ему провели брахитерапию. Поскольку изначально опухоль была небольших размеров и неагрессивная (Глисон 6), то можно было воздержаться от проведения андрогендепривационной терапии. А значит, уровень тестостерона у пациента будет в норме, и он сможет продолжить любить свою жену, как и раньше.

Но это в теории.

В погоне за вторым малышом, Константин Константинович обратился к урологу. Однако спермограмма пациента свидетельствовала о том, что навряд ли у него могут быть дети. Константин Константинович рискнул связаться со мной по этому вопросу, я ему посоветовала узнать предыдущие исследования спермограммы, так как он их сдавал, когда они со второй супругой планировали первую беременность. Каково было его удивление, когда и те анализы тоже сигнализировали о его невозможности зачать ребенка.

Долго он ко мне еще ходил на приемы, дабы уточнить, как же так получилось.

– Как у меня мог родиться сын, если в сперме нет сперматозоидов?

– Константин Константинович, по данным ПСА и МРТ, у вас все хорошо. Теперь можем наблюдаться не раз в 3 месяца, а раз в 6 месяцев.

– Анна Андреевна…

– Что?

– Как так получилось?

– Вы действительно хотите узнать?

– Да.

– Выполните тест на генетику. Вы отец?

– Да точно я. Этот малой – моя копия.

– Тогда не выполняйте этот тест.

– И жить?

– Да, жить.

Мысль о том, что этот ребенок может быть не его, захватила его думы.

Он выполнил тест.

Константин Константинович оказался дедушкой этого малыша, а вот отцом – его старший сын. И вроде бы жена созналась до генетического теста. Подробности уже и не помню. Согласитесь, перед такими историями наличие рака простаты просто забывается.

Когда Вы будете читать этот рассказ, не забывайте, что мы живем в XXI веке, а эта история… история наших времен.

– Анна Андреевна, мне было 45 лет, когда мне диагностировали рак тела матки. Средней сестре было 44 года (она показала на нее), когда у нее диагностировали рак тела матки. У нашей старшей сестры, когда ей было 52 года, также выявили рак тела матки. Наша мама умерла в возрасте 58 лет от маточного кровотечения, никто нам не смог сказать, почему так получилось. Кто‐то говорил, что у нее была большая миома, а кто‐то – что у нее был полип. Наша бабушка по материнской линии умерла в 40 лет…

– От кровотечения?

– Скорее всего, что да, – в беседу вступила средняя сестра. – Но как я помню, нам говорили, что у нее был неудачный выкидыш или аборт.

От этих обеих дам я была в приятном удивлении. На тему рака они говорили спокойно. Их мама приучила посещать врачей без страха. У младшей сестры были проблемы с менструальным циклом начиная с 14–16 лет, поэтому она со столь раннего возраста посещала гинеколога. Средняя сестра начиная с 20 лет посещала гинеколога, так как никак не могла забеременеть. Удивительно, но у всех сестер рождались только девочки. И вроде бы можно заканчивать рассказ, но самое интересное впереди.

С Ингой и Оксаной Витальевными я познакомилась на очередном благотворительном осмотре в маленьком городе. Обе женщины очень красивые, любящие себя и жизнь. Инга (младшая сестра) была одета в бархатный костюм цвета деним, который подчеркивал ее элегантную фигуру. Волосы покрашены в медный цвет, аккуратные стрелки на веках, сережки, похожие на листья винограда.

Оксана (средняя сестра) была одета в свободное ярко‐желтое платье. Можно было понять, что у женщины приятная фигура.

Они хотели мне рассказать одну историю из жизни.

– Анна Андреевна, – начала беседу Инга Витальевна. – У вас очень большой прием. Мы знаем, что к вам записалось много пациентов, но, если вы найдете время для нашей истории, нам с Оксаной будет очень приятно.

– В одном из чатов вы писали, что хотите написать книгу про онкоистории. И мы с сестрой решили поделиться своим рассказом.

– Инга Витальевна, Оксана Витальевна, спасибо вам большое за доверие. Хоть я и хочу написать книгу, не уверена, что ее будет кто‐то читать.

– Будут читать, – улыбнулась Инга Витальевна

– А с нашей историей тем более, – проговорила Оксана Витальевна.

Мы договорились, что ближе к 19:00 встретимся у центрального кафе и там выпьем по чашечке кофе.

Инга Витальевна достала из своей лакированной сумочки фотографии.

– Анна Андреевна, смотрите. На этом фото наша мама, я, Оксана и наша старшая сестра Нина.

С черно‐белой фотографии на меня смотрели четыре пары глаз. Все девочки и мама были очень красивые. Завораживающие, манящие, обволакивающие тебя.

– А вот на заднем фоне наш дом. Мы в нем жили. Отец рано умер, и мама нас растила сама, – сказала Оксана Витальевна. – За мамой ходило много женихов, да и за нами. Однажды наш сосед Борька украл Нину. Ей было тогда лет 13. Он хотел с ней близости, но Нина не далась.

Инга и Оксана Витальевны засмеялись. А я испугалась за Нину. Будь я на ее месте – точно бы знатно перепугалась.

– Но на этом их история не закончилась. Боря вырос и пришел свататься к Нине. Нине тогда было 17 лет. Она любила Борю, да и он ее. Наша мама была не против, а вот его родители были против, – Инга продолжала улыбаться.

– Почему? – я удивленно спросила.

– Да потому что в нашей деревне люди считали, что мы ведьмы. И что из‐за нашей красоты на нас лежит проклятье. Родовое проклятье.

– Да почему же? – я захотела услышать больше ответов.

– Да потому что, во‐первых, у нас в роду рождаются только девочки.

– Во‐вторых, – подключилась к беседе Оксана Витальевна, – к нам постоянно ходили свататься самые красивые мужчины. У нас у всех прекрасные мужья. И в‐третьих, наши соседи знали, что наша прабабушка, бабушка и ее сестры умирали от маточных болезней в районе 40–50 лет.

– Когда Борис пришел к нам домой, все жители деревни взяли вилы, лопаты, грабли и пошли к нам. У некоторых в руках были факелы. Они кричали, ругали нас, подожгли дом, и мы были вынуждены бежать.

– Что?

– Да… – Инга Витальевна достала еще пару фотографий. – Бежали мама, я, Оксана, Нина и… и Борис.

– Несмотря на то, что Борису мать и отец отказали в их связи с Ниной, он пошел за нами. Мы пошли в город. Кое‐как нашли жилье. Комнату в коммуналке. Началась новая жизнь. Мама всегда вкусно готовила. Сначала она готовила для жителей нашего трехэтажного дома. Потом для улицы, потом для города. Мы помогали. А потом…

– Потом мамы не стало. У нее очень долго болел живот. Она мучилась от приливов. Ходила по врачам. Что только с ней не делали! И выскабливали, так как думали, что у нее там полипы. И кровь пускали, чтобы меньше были приливы. В общем, делали все, что могли. Но мамы все равно не стало. Однако мы продолжили ее дело. И теперь мы держим несколько небольших булочных, которые названы в честь нашей мамы. – Оксана закончила историю.

– То есть, у вас родовое проклятье? Вы верите в это? – Я не знала, могу ли я с ними говорить на уровне того, что проклятий не существует, что есть генетические поломки в клетках и вот бывают такие истории. Но, с другой стороны, если они не готовы к этому, то зачем менять их образ мыслей.

– Нет, конечно, – посмеялась Инга Витальевна. – Мы понимаем, что у нас какая‐то генетическая болезнь. Мы и хотим узнать, что вы думаете, если наши дочери профилактически будут удалять матки в возрасте 40–45 лет?

– С учетом анализа ваших документов, рак тела матки возникает через постоянную гиперплазию эндометрия, которую приходится выскабливать. Если такая ситуация у дочек есть, то профилактическое удаление матки звучит даже как‐то обосновано. Но с другой стороны, а может, стоит попробовать проконсультироваться у гинекологов по поводу определенной терапии? С вашего позволения, я постараюсь обсудить ситуацию со своими коллегами‐гинекологами.

С Ингой Витальевной и Оксаной Витальевной мы периодически переписываемся. Теперь у меня на приеме их дочери, а скоро будут внучки.

Однажды мне позвонила Инга Витальевна.

– Анна Андреевна, у нас приятная новость. Вы не против ее услышать?

– Я хочу ее услышать.

– У Дианы, внучки Бориса с Ниной, родился сын. Это первый мальчик! Наш мальчик!

– Вот это новость! Я вас всех очень поздравляю.

Вика плакала в процедурном кабинете.

Молодая медсестра только что окончила медицинский колледж. За год ее научили выполнять инъекции во все части тела. Но работать с пациентами онкопрофиля не каждый может. Она еще не выгорела, но адаптироваться к нагрузке было крайне тяжело.

– Вика, ты что тут делаешь?

– Плачу! – Она закрыла лицо руками.

– Почему ты плачешь?

– Мой Николсон умер.

Николсон был ее любимый кот. Через пару месяцев у Вики должна была быть свадьба, и она очень хотела показать Николсону это мероприятие. Но что‐то пошло не так.

– Вика, прими мои соболезнования. Мне очень жаль. Мне тебя оставить одну? Или может ты хочешь рассказать, как Николсона не стало?

Если честно, мне хотелось побыстрее выйти из ординаторской, поскольку меня ждала гора историй болезней, которые необходимо было закрыть.

– Анна Андреевна! Николсон стоял на подоконнике и случайно упал. Перед этим он зацепился лапкой за выступ, я его пыталась удержать, но он меня стал больно царапать и я… я его не удержала. Он упал.

– И разбился?

– Не знаю! – Вика стала реветь еще обильней. Слезы стекали, словно горный ручеек.

– Ты нашла его… его… (труп? грубо) тело?

– Нет!

– Так, может, он живой?

– НЕТ! – Вика разревелась еще сильней, а я подала ей стакан воды и вышла из кабинета.

Прошла пара недель.

Николсон нашелся.

Оказывается, он спрыгнул с окна и побежал к соседской кошке.

А та тоже решила убежать.

И вот они оба убежали от своих хозяев, а потом решили вернуться домой, как ни в чем не бывало.

– Анна Андреевна, можно мне чуть пораньше домой уйти?

– Что случилось, Вика?

– Я себя плохо чувствую. У меня болит подмышка справа.

– Давно?

– Да неделю назад стала понывать.

– Давай я тебя осмотрю.

Вика стеснялась. Но было видно, что ошущения ее были не из приятных. Правая рука у нее была вся в царапинах, скорее всего, это дело лап Николсона. Кожа отечна, с некоторых глубоких ран было отделяемое. В правой подмышечной области пальпировались увеличенные туго‐эластичной консистенции лимфоузлы. Массивные царапки от кота привели к воспалению лимфоузлов преимущественно в правой подмышечной области. Однако пальпаторно были увеличены лимфоузлы и в левой подмышечной области, и шейные, и надключичные. Они не были большими, они были плотные, и они пальпировались. В норме эти лимфоузлы не пальпируются.

– Вика, тебе стоит записаться на УЗИ лимфоузлов.

Кто бы мог подумать, но у Вики оказалась неагрессивная форма лимфомы. Несмотря на такой объем поражения лимфоузлов, коллеги сообщили, что у нее все будет хорошо.

Вика продолжает работать медицинской сестрой. Хотя это уже не Вика. А Виктория Олеговна. Николсон все еще жив. И если бы не его царапки, которые привели к воспалению лимфоузлов в правой подмышечной области, то кто его знает, когда бы Вика обратила внимание на другие лимфоузлы.

Опухоль мочевого пузыря.

Игорь Петрович, 48 лет, водитель.

Не очень хочет со мной общаться. На прием его привела жена. Он ее не впустил в кабинет, но сам решил не разговаривать со мной. Его супруга успела всунуть мне его документы, пока он ее выталкивал из кабинета.

– Игорь Петрович… Вы меня слышите?

– Бр-р-р…

– Будем считать, что да. – Я сразу поняла, что беседа будет интересной. – Игорь Петрович, есть подозрение, что у Вас в мочевом пузыре растет папиллома, которая может оказаться злокачественной.

– Бр-р-р…

– Так, хорошо. На простые вопросы мы можем отвечать. Попробуем на более сложные отвечать.

– Бр-р-р-р-р-р-р-р-р…

Игорь Петрович обратился за консультацией гастроэнтеролога, так как страдает запорами. Вообще дальнобойщики часто страдают запорами – профессиональная вредность. Мой коллега осмотрел Игоря Петровича, поставил ему диагноз, назначил лечение и написал дообследование в объеме УЗИ органов брюшной полости. Когда врач выполнял УЗИ органов брюшной полости, он увидел раздутую петлю толстого кишечника. Он так заинтересовался этой картинкой, что начал далее исследовать раздутые петли и дошел до мочевого пузыря. Он обратил внимание, что в стенке мочевого пузыря визуализируется образование размером 5×9 мм.

– Игорь Петрович, извините, но я не могу с вами вести беседу. Ваши ответы не позволяют мне полноценно выполнить осмотр. Возьмите, пожалуйста, мое заключение. Все, что я смогла, я записала по документам. Вам показана цистоскопия. Чтобы записаться на процедуру, подойдите, пожалуйста, в регистратуру. Там для вас подберут более удобное время.

Я улыбнулась. Демонстративно открыла его амбулаторную карту, нашла информированное согласие, которое он сам подписал. Я искала строку, где пациенты пишут о том, кому они доверяют свой диагноз. То есть кому можно из близких людей рассказывать о диагнозе. И вуаля! Игорь Петрович указал свою супругу – Зинаиду Анатольевну.

– Игорь Петрович, как я полагаю, Зинаида Анатольевна – это ваша супруга?

– Бр-р-р-р-р-р, – протянул Игорь Петрович

– Я вас поняла. – Я распечатала еще одно заключение. – Что ж, в связи с тем, что с вами невозможно вести беседу, разрешите данное заключение передать вашей супруге. – Я встала из-за стола и направилась к двери кабинета, чтобы ее открыть.

– Нет!!! Стой! – он вскочил с места. – Не смей ей ничего давать.

– А как Вы прикажете поступить? Разговаривать на вашем односложном языке? Не хотите консультации – и не надо. Есть люди, которым я нужна. Вам я не нужна. Не задерживаю.

Я открываю дверь. Пропускаю Игоря Петровича, в проеме двери ему вручаю свое заключение, которое, в свою очередь, перехватывает Зинаида Анатольевна.

Зинаида Анатольевна привела Игоря Петровича и на цистоскопию.

Там ему удалили образование, по данным гистологического заключения, диагноз «рак мочевого пузыря» подтвердился.

Потом Зинаида Анатольевна привела Игоря Петровича на более расширенную операцию, которая прошла успешно.

Диагноз Игоря Петровича: рак мочевого пузыря, 1-я стадия. Большая редкость, так как всегда является случайно находкой. Достоверных исследований для скрининга заболевания нет, а если появились симптомы, то это уже не 1-я стадия.

На приеме Ольга Борисовна, 42 года.

Работает воспитателем в детском садике, мама шестерых детей.

Ольга Борисовна – приятная женщина.

О том, что у нее шесть несовершеннолетних детей, было не трудно догадаться: всех их она взяла с собой.

– Анна Андреевна, я поэтому и работаю воспитателем в садике при школе. Удобно, да и денежка какая‐никакая. Одних в садик заведу к себе, других – в школу.

В кабинете рядом с мамой сидит ее старший сын Борис, ему 16 лет. Младшие дети остались в коридоре клиники, каждый из них нашел себе занятие.

Ольга Борисовна рассказала, что пару лет назад самостоятельно нащупала у себя опухоль в правой груди. Однако она проходила ежегодный медицинский осмотр. И до нового медосмотра оставалось буквально пару месяцев. В связи с загруженностью на работе, да и дома, она не смогла пойти на осмотр к врачу, да и не хотела.

– Ну откуда у меня может быть рак груди? Ведь я всех своих кормила по году, а Борьку моего до 3‐х лет. Большой такой, щекастый!

– Мама! – Борис покраснел, но добавил: – Сейчас же не щекастый.

– Да, конечно же, мой хороший. – Ольга Борисовна потрепала Борю по макушке.

Короткий диалог между сыном и мамой. Приятно.

Возвращаемся к нашей героине.

Ежегодно сотрудники детского садика и школы проходили медицинский осмотр в одной фирме. Нужно отметить, что, со слов пациентки, все анализы брались исправно, врачи осматривали пациенток добросовестно. На каждом медицинском осмотре выполнялись заборы мазков на онкоцитологию и ВПЧ, общие анализы крови и мочи, а также маммография.

– Знаете, у них даже маммография передовая. Помню, лет 5–6 назад у меня заболела грудь, и я пошла в поликлинику. Там мне сделали обычную маммографию. Знаете… отдельный кабинет, кладешь грудь на площадку специальную, ее сдавливают другой площадкой… кстати, очень неприятно… а потом мне снимки какие‐то дали.

– Так, а это маммография как выполняется? Передовая которая?

– А их маммография выполняется специальным аппаратом. Он похож на утюжок. Они смачивают грудь водой, прикладывают утюжок на грудь и делают снимки. Вот кстати, заключение.

Она протягивает мне заключение. Если честно, тогда я вообще не поняла, что это.

– Давайте я вас осмотрю.

Пациентка начала раздеваться, и уже невооруженным глазом была видна опухоль. Пальпаторно в правой груди в верхненаружном квадранте пальпировалось овоидной формы образование размером 20×20 мм, каменистой консистенции, лимфоузлы интактны. Удивительно, что врач, который выполнял маммографию «утюжком», не заметил такое объемное образование.

– Ольга Борисовна, я вас запишу на маммографическое исследование.

– Что, повторно? Говорят же, нельзя так часто!

– Нет, не повторно. Это не та маммография…

– Как не та?

– Скрининг рака молочной железы – рентгенологическое маммографическое исследование в 2‐х проекциях. А то, что выполнено у Вас… если честно, я вообще не знаю, что это. Правда, вижу впервые.

– Оу, ясно… – она опустила взгляд. – Знаете, эту маммографию в поликлинике выполняет медицинская сестра. Старая такая, советская медсестра. Но вот 2 года подряд она мне говорила, что мне надо к врачу обратиться. А я ее не слушала.

– Да, иногда советские медсестры знают больше, чем новомодные аппараты.

Пока я писала заключение и искала свободные номерки на выполнение трепан‐биопсии опухоли правой молочной железы, Борис песочил Ольгу Борисовну.

– Мама, я тебе говорил: иди к врачу! А ты что?

– Боря, успокойся. Ты весь в своего отца. – Она растерянно улыбалась, думая, что я вникаю в их разговор.

– Батя ушел, бросил нас троих. Сейчас и новый твой мужик уйдет.

– На Сергея не наговаривай! Он рукастый мужик, выпивает, конечно, но кто не без греха.

По данным исследований, у Ольги Борисовны оказался рак in situ. Это как бы рак, а как бы и нет. Можно сказать, что в данной опухоли есть злокачественные клетки, но они еще не успели прорасти в соседние структуры (дольки, протоки молочной железы), поэтому и говорят: рак на месте (in situ). Сколько должно пройти времени, чтобы рак на месте перешел в инвазивный рак молочной железы (истинный), неизвестно. Может, год, может, 5 лет, а может, 10.

Ольге Борисовне выполнили операцию – секторальное удаление кусочка груди.

Серега не бросил ее и детей.

А Борис сообщил коллегам мамы, что им необходимо выполнять рентгенологическую маммографию в 2‐х проекциях, а не утюжки прикладывать к груди.

Чтобы поддержать Бориса, я начала читать лекции для коллег и пациентов.

Как выяснилось, за маммографию эта клиника выдавала биоимпедансное исследование молочной железы. Метод этот придумали в 70-е годы прошлого века, состоит он в измерении сопротивления мягких тканей. Даже с внедрением компьютерных технологий точность его, мягко говоря, вызывает сомнения. И уж ни в коем случае он не может заменить рентгенологическую маммографию в 2х проекциях. К сожалению, из‐за некоего «законодательного» казуса образовалась лазейка, позволяющая недобросовестным медицинским учреждениям заменять хлопотную, но результативную рентгенологическую методику дешевым, но бесполезным «утюжком».

Я даже звонила в клиники, где выполняли лжемаммографию, дабы их предупредить, что они могут пропустить рак.

Я онколог старого поколения. Когда меня спрашивают: «А вы доктор какой направленности?» – мне всегда хочется ответить пакость. Общих онкологов становится все меньше и меньше. Большинство врачей хочет работать в федеральных клиниках, заниматься каким‐то узким вопросом. Но таких врачей не может быть много. Для того чтобы работать амбулаторным онкологом, необходимо очень хорошо знать общую онкологию. А это очень тяжело. Мало того, что у тебя такая зарплата, что ты кое‐как успеваешь по скидке купить макароны на всю семью, так еще за эти деньги тебе нужно постоянно учиться. Ведь обучение, в том числе и самостоятельное, стоит денег. Да и требует свободного времени. А его, как всегда, нет. Да, наша профессия максимально неблагодарная: большая ответственность, море негатива, низкие зарплаты, высокие требования от руководства. Не удивительно, что общий онколог ищет пристанище в чем‐то узком. Я понимаю своих молодых коллег и делюсь с ними своими знаниями. Отправляю их в путь онкомаммологии, онкодерматологии и других разных «онко», а сама продолжаю упорно сообщать всем: я – общий онколог.

Узнав о том, что я общий онколог, ко мне обратилась героиня следующего рассказа.

Инна Васильевна, 52 года.

Жалуется на постоянное чувство жара, периодические «приливы».

И вроде бы ничего сложного: уже второй год пациентка в менопаузе, и всё, что она описывает, – симптомы банального климакса.

Она была уже у гинекологов, онкогинекологов, эндокринологов, терапевтов, ревматологов – в общем, у кого только ни была. И все ей твердили, что у нее…

– Инна Васильевна, ну климакс же у вас.

– Анна Андреевна, я знаю, что это не климакс. Эти «приливы» – другие!

– Другие? В чем это проявляется?

– У меня еще часто жидкий стул…

– И он связан с приливами?

– Да.

– Вы были у гастроэнтеролога?

– Была…

Она протягивает 3 заключения от коллег гастроэнтерологов, которые описывают одну и ту же ситуацию. Диагнозы не разнятся.

– Инна Васильевна, а вы выполняли гастроскопию? Колоноскопию?

– Да… и не раз.

Мне на стол ложится очередная порция исследований. И по гастроскопии, и по колоноскопии – никакой патологии. Все хорошо.

– Мне говорят, что это у меня из‐за головы и из‐за веса… но я думаю, что у меня рак!

– Пока все исследования свидетельствуют об этом. Однако я вам могу предложить еще ряд мероприятий…

– Я согласна.

У Инны Васильевны исследования были разложены по папкам. Буквально пару месяцев назад она выполняла УЗИ органов брюшной полости, и в последнем исследовании были описаны гемангиомы печени.

Вообще, гемангиомы печени – это штатная ситуация. Есть и есть.

Но если онколог видит такие изменения в печени и у него есть подозрения на онкопроцесс, то следующим этапом диагностики должно быть КТ или МРТ печени с внутривенным контрастированием.

Пациентка решила выполнить МРТ печени с внутривенным контрастированием.

Для того чтобы выполнить ей МРТ, я собрала врачебную комиссию, и мы нашли МРТ-аппарат, в котором она не застрянет. Этот МРТ-аппарат был в сельскохозяйственном институте. Я связалась с главным ветеринарным диагностом. Разговор был примерно такой.

– Вы же сможете сделать МРТ человеку?

– Да, главное, чтобы весом больше 130 был.

– Моя пациентка весит 156 кг.

– Хорошо. Запись в среду, пусть подходит к 9. Проведем ее как кабана.

Гудки.

В один из дней приема, когда я собиралась домой и грустно поедала яблоко, глядя на кусок шоколадки (это я так худею), забежала Инна Васильевна. С порога она начала говорить, и было непонятно, то ли она радостная, то ли слишком возбуждена.

– Анна Андреевна, МРТ выявила очаги печени, подозрительные на метастатические.

Кусок яблока застрял у меня в горле. Пока я давилась и из моих глаз текли слезы, я вовсю читала заключение МРТ.

В моей голове не укладывалось.

Что? Метастазы? А где первичный очаг, если она обследована с ног до головы по семь раз?

– Возможно, у Вас нейроэндокринная опухоль. Это редкая ситуация, но нам бы найти, из какого органа эти метастазы.

– Найдите! Я давно его ищу.

Пока я думала, где же мы пропустили первичную опухоль, Инна Васильевна мне сказала, что она рада заключению МРТ, поскольку у нас появилась зацепка, а значит, ей вот‐вот назначат лечение.

В то время в практику активно продвигали ПЭТКТ. Отличие ПЭТКТ от просто КТ в том, что, помимо внутривенного контрастирования, в организм пациента вводят радиофармпрепарат, который накапливается в клетках с интенсивным метаболизмом (обменом веществ).

Это интересное исследование, но не панацея. К ПЭТКТ есть четкие показания, ибо этот метод обладает высокой чувствительностью (видит много), но невысокой специфичностью (не понимает, что видит). Порой банальный гастрит может выглядеть, как рак желудка. Утрирую, но ради того, чтобы стало понятней.

Сейчас многие пациенты предпочитают выполнять ПЭТКТ, но в большинстве случаев это пустая трата денег и гипердиагностика.

В те времена, чтобы записать на ПЭТКТ, надо было собирать документы на врачебную комиссию, и если комиссия дает согласие, то пациенту вручается специальный документ, с которым он идет в институт, где выполняется исследование. И только когда специалисты института оценят ситуацию, ему дадут талончик на ПЭТКТ.

Инне Васильевне талончик дали.

По данным ПЭТКТ, у пациентки зафиксировано накопление радиофармпрепарата в тощей кишке. Опухоль размером 2×2 см.

Ей выполнили оперативное лечение в объеме резекции части тонкой кишки и удаление метастазов печени. Данные гистологического заключения подтвердили диагноз «нейроэндокринная опухоль».

Все ее жалобы были связаны не с тем, что у нее ожирение и менопауза, а с тем, что ее опухоль выделяла определенные вещества, которые и создавали симптомы карциноидного синдрома.

Пациентке выполнили операцию: удалили часть тонкой кишки и резекцию печени. На данный момент она получает специализированное лечение (не химиотерапию) и живет себе, радуясь жизни. Ведь теперь она не страдает от «приливов» и нескончаемой диареи.

Про онкодиагнозы написано очень много.

В большинстве случаев пишется страшно.

Да, много страшных историй, но много и таких, о которых решила написать я.

Мне очень хотелось рассказать о том, что прийти на консультативный прием к адекватному врачу – хорошая идея.

Если вас что‐то беспокоит, запишитесь на консультацию.

У меня очень много историй о том, как люди выращивали свои опухоли.

И возможно, я напишу книгу и об этом.

А пока…

В жизни много переменных, но есть те, которые мы можем рассчитать/просчитать/узнать. Мы можем найти нашу Точку Возврата, и это касается не только болезней.

Берегите себя.

Хочу выразить благодарность своим коллегам.

Спасибо вам.

Ваша Архи