© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Подружились как-то раз между собой Лапоть, Соломинка да Пузырь и пошли вместе путешествовать.

Долго шли они, подошли к реке и думают, как через реку им перейти.

Вот Пузырь и говорит:

– Лапоть, а Лапоть, спускайся-ка в воду, мы на тебе и переплывём.

– Нет, – говорит Лапоть, – я боюсь. Пусть лучше Соломинка с берега на берег ляжет, а мы по ней и перейдём.

Так и сделали. Легла Соломинка с одного берега на другой.

Первый пошёл по ней Лапоть. До середины шёл он благополучно, а тут вдруг Соломинка под ним как переломится!.. И полетел наш Лапоть в воду.

Увидал Пузырь с берега, что Лапоть в воде барахтается, и начал хохотать что есть силы.

Хохотал-хохотал да как лопнет! И был таков.

Так все трое и погибли.

Выехал раз старик в лес, вдруг навстречу ему Медведь. Испугался старик, а Медведь ему:

– Старик, а старик! Я тебя съем.

– Не тронь меня, Мишенька, лучше помиримся. Что тебе за корысть во мне, старом; а вот когда буду репу сеять, себе возьму хоть корешки, а тебе отдам вершки.

– Ну ладно, – говорит Медведь, – только смотри: коли обманешь, так в лес по дрова ко мне хоть вовсе не езди.

Сказал и ушёл в лес.

Пришло время: старик репу копает, а Медведь из лесу вылезает.

– Ну, старик, давай делить. Да помни уговор: тебе корешки, а мне вершки.

– Ладно, Мишенька.

И отвёз ему старик в лес целый воз ботвы. Погрыз-погрыз Медведь ботву – невкусно, бросил и пошёл старика искать. А старик наложил свою репу на воз и повёз в город продавать. Вдруг догоняет его Медведь:

– Куда едешь?

– В город, Мишенька, корешки продавать.

– Дай-ка попробовать, каков корешок.

Старик дал ему репу. Попробовал Медведь и заревел:

– А, разбойник, обманул ты меня! Корешки-то получше вершков: сладенькие! Ну, когда будешь ещё что сеять, уж так меня не проведёшь!

На другой год старик стал сеять пшеницу. Сеет, а Медведь из лесу лезет.

– Теперь что себе возьмёшь, Мишенька? – спрашивает старик.

– Подавай мне корешок, а себе бери вершок!

Созрела пшеница, старик сжал её, разделил по уговору; потом намолотил свою долю и напёк себе ситников[1].

– Дай-ка попробовать, – говорит Медведь.

Попробовал и заревел:

– Опять ты меня обманул! Вершки-то получше корешков! Теперь и не показывайся ко мне в лес за дровами: задеру!

Сказал и ушёл в бор.

У старика со старухою была курочка Пеструшечка; снесла она яичко в подполице[2]… Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось…

С того горя со великого старик стал плакать, старуха – рыдать, внучка – криком кричать.

На крик пришёл пастух и спрашивает:

– О чём вы, добрые люди, плачете?

– Как же нам не плакать? Была у нас курочка Пеструшечка; снесла она яичко в подполице. Положили мы яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось…

– Коли так, – говорит пастух, – и я всё стадо распущу!

Разогнал он всё стадо в разные стороны, неведомо куда; сел у дороги рядом со стариком, со старухою и с внучкой и заревел. Ехал мимо купец с товаром:

– Чего, пастух, плачешь?

– Как мне не плакать? У старика со старухою была курочка Пеструшечка; снесла она яичко в подполице. Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось… С того горя со великого старик стал плакать, старуха – рыдать, внучка – криком кричать, я всё стадо разогнал…

– Эко горе, эка беда! – говорит купец. – Пропадай мой товар!

И раскидал весь свой товар по полю. Сел у дороги рядом с пастухом и давай плакать. Шёл мимо пономарь:

– Чего, добрые люди, плачете?

– Как нам не плакать? – говорит купец. – У старика со старухой была курочка Пеструшечка; снесла она яичко в подполице. Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось… С того горя со великого старик стал плакать, старуха – рыдать, внучка – криком кричать, пастух стадо разогнал, а я весь товар раскидал…

– Батюшки! – говорит пономарь. – Эка беда! Побегу на колокольню – все колокола с горя побью!

Побежал пономарь на колокольню и давай со всей силы в колокола звонить; звонит-трезвонит, а сам горько плачет, слезами заливается…

Сбежался со всего села народ:

– Чего ты, пономарь, в колокола бьёшь, а сам горько плачешь, слезами заливаешься?

– Как же мне, добрые люди, не плакать? У старика со старухою была курочка Пеструшечка; снесла она яичко в подполице. Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось… С того горя со великого старик стал плакать, старуха – рыдать, внучка – криком кричать, пастух всё стадо разогнал, купец весь товар раскидал, а я в колокола колочу, их разбить хочу…

Пошли люди к стариковой избе, сели рядом и давай плакать-голосить.

Подошла к ним курочка Пеструшечка:

– Чего, – спрашивает, – вы, добрые люди, плачете?

Отвечают ей люди со всего села:

– Как нам не плакать? Снесла ты яичко у старика со старухою в подполице. Положили яичко на полочку; мышка бежала, хвостиком вильнула, полочка упала, яичко разбилось… С того горя со великого старик стал плакать, старуха – рыдать, внучка – криком кричать, пастух стадо разогнал, купец товар раскидал, пономарь стал колокола бить… Как же и нам не голосить?

Говорит им курочка Пеструшечка:

– Да я уж новое яичко снесла!

Перестал народ голосить, бросил пономарь колокола бить, купец начал товар собирать, пастух стал стадо сгонять, будет внучке криком кричать, полно старухе рыдать, перестал и старик плакать; положил он новое яичко на полочку…

А завтра ещё яичко курочка Пеструшечка снесёт!

Наловила как-то Лиса рыбки, села и ест себе. Глядь – по дороге Волк Евстифейка идёт.

– Здравствуй, кумушка! Что это ты, рыбку кушаешь? Дай мне!

– Налови сам да и ешь.

– Да я не умею.

– Эх, ничего-то ты не умеешь. Ну, на вот рыбку, попробуй!

Проглотил Волк рыбку и стал Лису просить, чтобы она научила его, как ему самому такой рыбы наловить.

– Ну ладно, – говорит Лиса, – я тебя научу: ступай ты на реку и спусти хвост в прорубь: рыба сама тебе на хвост нацепляется. Да смотри: сиди подольше, а то не наловишь.

– Спасибо, кумушка, за науку!

Повела Лиса его к проруби, а доро́гой и говорит:

– Когда будешь, Евстифеюшка, ловить, приговаривай: ловись, рыбка, большая и маленькая! А то коли одна большая наловится – смотри, пожалуй, и не вытащишь.

Сел Волк, хвост опустил в прорубь, а сам бормочет:

– Ловись, рыбка, всё большая да большая! Ловись, рыбка, всё большая да большая!

А Лисичка кругом похаживает, на небо посматривает да приговаривает:

– На небе ясни-ясни: мёрзни-мёрзни волчий хвост!

– Что ты, кумушка, говоришь? – спрашивает Волк.

– Рыбку тебе, куманёк, скликаю.

Сидел-сидел Волк у проруби, уж и ночь проходит, светать стало. Попробовал было он приподняться – не тут-то было. «Эва, сколько рыбы привалило, и не вытащишь», – думает.

– Не пора ли, кумушка, тащить?

– Посиди ещё, куманёк: больше наловится.

Занялась заря утренняя, потянулись бабы из села с вёдрами, с коромыслами. Тут Лисичка хвостиком махнула и была такова, а Волк как ни рвётся – всё ни с места: крепко примёрз хвост к проруби, держит его, как на привязи. Увидали бабы Серого, крик подняли; сбежался народ и давай Волка угощать всем, что кому в руки попалось. Волк прыгал-прыгал, оторвал себе полхвоста и убежал.

Пока Волк отдувался своими боками, Лисичка захотела попробовать, не удастся ли ещё что-нибудь стянуть. Забралася она в одну избу, где бабы блины пекли, да и попади невзначай головой в кадушку с тестом; вымазалась вся – и бежит. А Волк, избитый, ей навстречу.

– Так-то ты, Лиса, меня учишь? От твоей науки я принял такой муки, что без хвоста остался.

– Эх, куманёк, – говорит Лиса, – с кем беда не живёт! Тебе без полхвоста ещё с полгоря. А мне-то каково? Меня ещё больней твоего прибили: у тебя хоть кровь выступила, а у меня-то мозг! Видишь, насилу плетусь.

– Батюшки! – говорит Волк. – Как тебя изуродовали! И то правда, кумушка, где уж тебе идти: садись на меня, я тебя довезу.

Села Лисичка Волку на спину, и повёз он её. Вот она сидит да потихоньку приговаривает: «Битый небитого везёт, битый небитого везёт».

– Что ты, кумушка, говоришь?

– Я, куманёк, говорю: битый, мол, битого везёт.

– Правда, кумушка, ох, правда.

Шёл бедный мужик полем и увидал под кустом зайца. Обрадовался мужик. «Вот, – думает, – счастье-то! Сейчас я этого зайца плетью убью, снесу в город и продам, а на те деньги куплю себе курочку. Курочка нанесёт яиц, высидит цыплят; как подрастут цыплята, я их продам и куплю себе свинку. Свинка принесёт мне двенадцать поросят; поросята подрастут, принесут каждый ещё по двенадцати, а те вырастут – опять по двенадцати принесут. Я их всех переколю, мясо продам, на денежки дом и всё хозяйство заведу, а сам женюсь. Родятся у меня двое сыновей: Ванька да Васька. Детки станут с работниками пашню пахать, а я буду у окна сидеть да порядки давать. “Эй, вы, ребятки, – крикну, – Ванька да Васька! Очень-то людей к работе не невольте: видно, сами бедно не живали!”»

Да так громко крикнул мужик, что заяц испугался и убежал, а с ним и дом мужиков, и всё богатство, и жена, и дети пропали.

Вольготно жилось Лисе, пока весна красная, лето тёплое. А как пришла зима с метелями да морозами – не та уж песня. Забралась Лиса в лес, увидала, что Заяц выстроил себе на зиму избушку лубяную[3], задумала и себе приют выстроить. Только поленилась строить избушку лубяную выстроила ледяную. «И так сойдёт», – думает. А как подошло дело к весне, стало солнышко пригревать – Лисицына-то избушка и растаяла.

Что Лисе делать? Пришла она к Зайцевой избушке и стучит в дверь хвостом: «Тук, тук!»

– Кто тут?

– Я, Лисичка! Пусти меня, Заинька, у тебя хоть на крылечке под крышкой посидеть.

– Ступай, кума.

Взошла на крылечко:

– Пусти меня, Заинька, в сени.

– Нет, кумушка, не пущу, ты меня, Зайца, обидишь.

– И что ты! Бог с тобой, Заинька. Пусти!

– Так и быть, полезай.

Вошла в сени:

– Пусти меня в избушку!

– Нет, боюсь, не пущу.

– Пусти, Заинька!

– Так и быть, полезай.

Влезла Лиса в Зайцеву избушку да Зайца самого вон и выгнала.

Идёт Зайчик лесом, плачет да приговаривает:

Вдруг навстречу ему собаки:

– Тяф-тяф-тяф! О чём, Зайчик, плачешь?

– Отстаньте, собаки! Как мне не плакать? Была у меня избушка лубяная, да и из той Лиса меня выгнала.

– Не плачь, Зайчик, – говорят собаки, – мы Лису выгоним.

– Нет, не выгоните!

– Нет, выгоним!

Подошли собаки к избушке:

– Тяф-тяф-тяф! Поди, Лиса, вон!

А она им с печи:

– Как выскочу, как выпрыгну, полетят клочки по закоулочкам!

Собаки испугались и убежали.

Идёт Зайчик дальше да плачет. А ему навстречу Медведь:

– О чём, Зайчик, плачешь?

– Отстань, Медведь! Как мне не плакать? Была у меня избушка лубяная, да и из той Лиса меня выгнала.

– Не плачь, Зайчик, – говорит Медведь, – я Лису выгоню.

– Нет, не выгонишь! Собаки гнали, не выгнали, и тебе не выгнать.

– Нет, выгоню.

Подошёл Медведь к избушке:

– Поди, Лиса, вон!

А она ему с печи:

– Как выскочу, как выпрыгну, полетят клочки по закоулочкам!

Медведь испугался и ушёл.

Идёт Зайчик дальше да плачет:

А ему навстречу Петух:

– Кукареку! О чём, Зайчик, плачешь?

– Отстань, Петух! Как мне не плакать? Была у меня избушка лубяная, да и из той Лиса меня выгнала.

– Не плачь, Зайчик, – говорит Петух, – я Лису выгоню.

– Куда тебе: собаки гнали, не выгнали, Медведь гнал, не выгнал, тебе и подавно не выгнать.

– Нет, выгоню!

Подошёл Петух к избушке, взлетел на крышу и кричит во всё горло:

Лиса услыхала, испугалась и говорит:

– Одеваюся!

Петух опять:

– Кукареку!

А лиса в ответ:

– Шубу надеваю!

Петух в третий раз:

Лиса как бросится из избушки со всех четырёх ног – и след её простыл.

А Петушок с Зайчиком стали жить-поживать да добра наживать.

Жила-была коза с козлятами. Уходила коза в лес есть траву шелко́вую, пить воду студёную. Как только уйдёт – козлятки запрут избушку и сами никуда не выходят. Воротится коза, постучится в дверь и запоёт:

Козлятки отопрут дверь и впустят мать. Она их покормит, напоит и опять уйдёт в лес, а козлята запрутся крепко- накрепко.

Волк подслушал, как поёт коза. Вот раз коза ушла, волк побежал к избушке и закричал толстым голосом:

Козлята ему отвечают:

– Слышим, слышим – да не матушкин это голосок! Наша матушка поёт тонюсеньким голосом и не так причитает.

Волку делать нечего. Пошёл он в кузницу и велел себе горло перековать, чтоб петь тонюсеньким голосом.

Кузнец ему горло перековал. Волк опять побежал к избушке и спрятался за куст.

Вот приходит коза и стучится:

Козлята впустили мать и давай рассказывать, как приходил волк, хотел их съесть. Коза накормила, напоила козлят и строго- настрого наказала:

– Кто придёт к избушечке, станет проситься толстым голосом да не переберёт всего, что я вам причитываю, – дверь не отворяйте, никого не впускайте.

Только ушла коза, волк опять шасть к избушке, постучался и начал причитывать тонюсеньким голосом:

Козлята отворили дверь, волк кинулся в избу и всех козлят съел. Только один козлёночек схоронился в печке.

Приходит коза; сколько ни звала, ни причитывала – никто ей не отвечает. Видит – дверь отворена, вбежала в избушку – там нет никого.

Заглянула в печь и нашла одного козлёночка.

Как узнала коза о своей беде, как села она на лавку – начала горевать, горько плакать:

Услыхал это волк, входит в избушку и говорит козе:

– Что ты на меня грешишь, кума? Не я твоих козлят съел. Полно горевать, пойдём лучше в лес, погуляем.

Пошли они в лес, а в лесу была яма, а в яме костёр горел. Коза и говорит волку:

– Давай, волк, попробуем, кто перепрыгнет через яму?

Стали они прыгать. Коза перепрыгнула, а волк прыгнул да и ввалился в горячую яму. Брюхо у него от огня лопнуло, козлята оттуда выскочили, все живые, да – прыг к матери! И стали они жить-поживать по-прежнему.

Тёмной ночью забралась Лиса к мужику во двор и только было просунула нос в курятник – Петух проснулся да как закричит во всю глотку, ногами затопал, крыльями захлопал. С того крика петушиного куры закудахтали, утки закрякали, гуси загоготали, собаки залаяли, лошади заржали, коровы замычали. Выбежал мужик из избы с палкой – только Лисы уж и след простыл.

– Ладно, – говорит себе Лиса, – и это я тебе, Петя, припомню; за всё разом отплачу.

Прошло довольно времени. Вышел раз Петух в лес погулять, взлетел на дерево, сидит да по сторонам посматривает. Вдруг – шасть Лиса из-за кустика, села под деревом и говорит:

– Спаси тебя Бог, Петя!

– Чего надо, куроцапка?

– Ох, родимый, уж не та я стала, что прежде. Старость пришла, Петя, грехи надо замаливать. Я теперь, Петя, по миру странствую, по святым местам. Что греха-то в мире! Вот хоть про вас, петухов, как не сказать: грешники вы окаянные! По скольку жён держите: у кого десять, у кого двадцать, а третьему и того мало. И из-за жён, как сойдётесь, смертным боем между собою дерётесь. А ты, Петя, ещё и на высоту залез, гордостью своею возвышаешься. Слезь, родимый, покайся во грехах: я с тебя их все сниму и на смех тебя не подыму. Ведь я откуда шла, не пила, не ела, сколько нужды претерпела! Тебя, чадо, исповедать хотела, душу твою соблюсти и от адского пламени тебя спасти! Сойди же, чадо милое, на землю пониже – будешь к покаянию ближе, прощён, разрешён и до вечной радости допущен!

Познал Петух свои тяжкие грехи, умилился, прослезился и стал спускаться: с ветки на ветку, с прутка на пруток, с сучка на сучок, с пенька на пенёк – и попал Лисе в лапы. Взмолился Петух:

– Не ешь меня, Лиса, честная вдова, ласковые твои слова, сахарные уста! Как ты меня спасёшь, коли тело моё пожрёшь? А вот был я вчера у самого царя в палатах – хвалили меня все наперебой: и собой-то я молодец видный, и голос-то хорош. Зовут в придворные певчие. Вот бы тебе через меня, Лисынька, к царскому двору попасть в птичницы: курам-уткам счёта нет. Ешь – сыта, не хочу, – да облизывайся.

Потекли у Лисы с тех петушиных слов слюнки, распустила она лапы, а Петух порх на дубок и кричит:

– Здравствуй, придворная птичница! Много ли кур скушала? Спасибо, что меня, разинув рот, слушала!

И пошла Лиса от Петуха прочь несолоно хлебавши.

«Сколько, – думает, – на свете лет ни живала, а такого срама отродясь не видала. И вправду, где это бывают петухи в придворных певчих, а лисы в птичницах?»

На одном болоте, да в разных концах жили-были Журавль и Цапля.

Наскучило Журавлю холостое житьё.

«Пойду-ка я, – думает, – к Цапле посватаюсь; чем не жена будет?» Пошёл Журавль к Цапле: тяп-ляп, тяп-ляп – семь вёрст болото месил.

– Здравствуй, Цапля.

– Здравствуй, Журавль.

– Иди, Цапля, за меня замуж.

– Ишь, чего захотел! У тебя ноги долгие, платье короткое, плохо летаешь: жену прокормить не сможешь. Пошёл прочь, долговязый!

Обиделся Журавль и ушёл.

Как ушёл он, Цапля раздумалась:

«Эх, не напрасно ли я Журавля прогнала? Где уж нынче женихов очень выбирать. Пойду, скажу, что согласна».

Пришла, стучит к Журавлю в двери:

– Журавль, а Журавль!

– Чего тебе?

– Ну ладно, так и быть, пойду за тебя замуж.

– Нет, Цапля, не надо мне тебя. Не хочу жениться, не беру тебя замуж. Убирайся откуда пришла!

Заплакала Цапля со стыда и воротилась домой.

А Журавль как остался один, стал думать:

«Чего я так на Цаплю рассердился? Известно, их дело девичье: нельзя не поломаться. Да и скучно же одному! Пойду, возьму Цаплю замуж».

Пришёл и говорит:

– Цапля, я к тебе: иди за меня замуж.

– Нет, Журавль, ты меня осрамил. Не пойду за тебя.

Пошёл Журавль домой несолоно хлебавши, а Цапля опять раздумалась: «Зачем отказала? Что одной-то жить? Лучше пойду за Журавля».

Приходит к Журавлю – Журавль не хочет, прогнал Цаплю. Прогнал, да потом одумался – идёт к Цапле… Опять – Цапля не хочет…

Так-то и по сю пору ходят они один к другому свататься, да никак не женятся.

Была у мужика собака, звали её Барбосом. Пока Барбос был молод и силён, хозяин кормил его, а состарился – хозяин забыл и думать о нём. Отощал Барбос, еле ноги передвигает.

Вот и говорит хозяин своей жене:

– Гони, жена, Барбоса со двора, что его хлебом задаром кормить.

Прогнали Барбоса.

Пошёл он в лес, а навстречу ему Медведь.

– Здравствуй, пёс! Куда идёшь?

– Иду куда глаза глядят.

– Что ты, пёс, худ больно?

– Как же мне толстым быть, коли я от голода чуть жив? Пока я молод и силён был, кормили меня хозяева, а старость пришла – со двора согнали. Видишь, правда-то у людей какая.

– Плохо твоё дело. Есть-то тебе, небось, хочется?

– Ещё как хочется-то!

– Пойдём со мной, я тебя накормлю.

Пошёл Барбос вместе с Медведем. Шли они, шли, попадается им телёнок – от стада отстал да в лесу заблудился. Обрадовался Медведь, кинулся на телёнка, разорвал его на клочки, сам поел и Барбоса накормил.

Стал Медведь с тех пор каждый день кормить Барбоса. Поправился пёс хоть куда.

– Ну, Барбос, ты теперь отъелся, – говорит медведь, – ступай к своим хозяевам.

– Что ты, Мишенька, куда я пойду? Они опять меня со двора прогонят.

– Иди, иди, я научу тебя, что сделать, чтобы тебя со двора не гнали и до самой смерти кормили.

– Научи, сделай милость!

– Слушай. Пойдёт твоя хозяйка в поле жать, положит ребёночка под кусточек, я его схвачу, а ты догоняй меня да отнимай. Принесёшь назад ребёночка, хозяйка по-старому станет кормить тебя.

Сказано – сделано.

Подкараулил Медведь, когда баба жать пошла, а ребёночка под кустом положила, схватил ребёнка и побежал. Бабы кричат, ревут, что делать, не знают.

Тут Барбос погнался за Медведем, отнял ребёнка и несёт его назад. Обрадовалась мать, ребёнка целует, Барбоса по головке гладит.

Пришла домой и говорит:

– Мы Барбоса со двора согнали, а он нам за зло добром отплатил. Без него не видать бы нам дитя своё живым.

Стало мужику тогда стыдно, и приказал он жене кормить и поить Барбоса до самой смерти.

Стала как-то Лиса думать да гадать, как бы за чей-нибудь счёт поживиться. Надумалась и пришла к Журавлю.

– Здравствуй, Журочка! Справлялась я по толстым книгам и разыскала, что ты доводишься мне троюродным братом: надо, значит, нам друг друга знать и почитать. Приходи же, братец, ко мне на новоселье: уж как я тебя угощу!

Пошёл Журавль на званый пир: тяп-ляп, тяп-ляп! А Лиса наварила манной каши и размазала по тарелке. Подала и потчует[4]:

– Покушай, куманёк дорогой! Покушай, братец родимый: сама стряпала.

Журавль хлоп-хлоп носом, стучал, стучал – ничего не попадает. А Лиса в это время лижет себе да лижет кашу; так всю сама и съела. Кашу съела и говорит Журавлю:

– Не обессудь, куманёк дорогой! Не обессудь, братец родимый! Больше потчевать нечем по бедности. У тебя хоромы просторные – всё болото, достатки большие. Уж как я к тебе гостить приду – ты меня не обидишь.

– Спасибо, кума, за угощенье, – говорит Журавль, – приходи и ты ко мне в гости, попотчую.

На другой день приходит Лиса к Журавлю, а Журавль приготовил окрошку, наложил в два кувшина с узкими горлышками – один гостье, другой себе – и говорит:

– Кушай, кумушка!

Вертится Лиса вокруг своего кувшина, и так зайдёт, и этак, и полижет-то его, и понюхает – всё ничего не достанет; не лезет голова в кувшин, да и только. А Журавль между тем клюёт себе из своего да клюёт, пока всю окрошку не съел. Поел и говорит:

– Не обессудь, кума, больше потчевать нечем.

Взяла Лису досада: думала, что наестся на целую неделю, а домой пошла несолоно хлебавши. Как аукнулось, так и откликнулось.

С тех пор и дружба у Лисы с Журавлём врозь.

Напала раз на Серого незадача: как ни бегал, ни рыскал, ничего себе на прокорм достать не мог. Идёт, хвост поджал, живот у него ввалился, рёбра выпятились, голова опущена – глядь, а Лиса сидит у стога на полянке да что-то кушает. Это она курочку промыслила, закопала её в сено, а теперь пришла тайком пообедать.

Подошёл к ней Волк и спрашивает:

– Что ты, кума, кушаешь?

– Эх, Евстифеюшка, худые времена пришли: в деревнях собаки злые, мужики немилостивые, ничем раздобыться нельзя, хоть с голоду помирай. Уж который день только сеном и сыта. Поела сенца – вот тем и живу. А ты как?

Рассказал ей Волк свою беду.

– Ах, куманёк, куманёк, – говорит Лиса, – уж как мне тебя жалко: последним с тобой поделюсь. На, родимый, сенца вот поешь. Да кушай, не жалей, на здоровье!

Пожевал-пожевал Волк сено – нет, не идёт в глотку, – выплюнул.

А Лиса сидит и думает:

«Возьму-ка я с собой Евстифейку на промысел; в нём силы больше моего, больше добычи будет».

И говорит Волку:

– Пойдём, куманёк, вместе на промысел; я уж выслежу. Только уговор лучше денег: вся добыча пополам.

Пошли они вместе и завидели, что стадо у опушки пасётся, а один Конь отбился и в чащу зашёл.

– Стой, кума, – говорит Волк, – Конь наш будет. Только мне сперва надо храбрости набраться.

Остановились они за кустами. Волк давай лапами землю рыть, рвёт и мечет, рвёт и мечет, а потом говорит:

– Лиса, а Лиса! Что, у меня шерсть ощетинилась?

– Ощетинилась.

– А хвост поднялся?

– Поднялся.

– А глаза кровью налились?

– Налились.

– Ну, вот теперь хорошо: пойду Коня резать.

Бросился Волк к Коню.

– Прощайся, – говорит, —

с вольным светом: сейчас я тебя зарежу.

А Конь ему:

– Нет, брат, этого нельзя. У меня паспорт есть, чтобы везде без обиды ходить.

– Какой такой паспорт?

– Да вот хоть сам посмотри: на правой задней подкове всё как есть прописано.

Подошёл сдуру Волк паспорт поглядеть, а Конь его как хватит по башке – половина зубов у Волка так и вылетела; шагов на двадцать Волк отлетел, лежит, и память ему отшибло.

Насилу его Лиса кое-как отходила.

– Нет, кум, – говорит, – эта добыча нам с тобою не по зубам.

Пошли дальше: ходили-ходили, бродили-бродили, вдруг видит Лиса, что Баран один на пригорке пасётся.

– Вот это, кум, наша добыча. Ступай-ка, зарежь Барана, а я здесь за кустиком пока огонёк разведу, чтобы мясо зажарить. Только чур мясо, как уговаривались, пополам.

Вышел Волк из кустов, стал под горкой, на которой Баран пасся, и кричит:

– Эй ты, Баран-болван, прощайся с белым светом: сейчас я тебя съем!

– Что ж, – говорит Баран, – наша доля такая баранья: кто б ни съел, а съеденным быть. Только вот что я тебе скажу: чем тебе сюда ко мне лезть, ты лучше стань там, внизу, да пасть пошире разинь. Я прямо отсюда так тебе в глотку целиком и вскочу!

Подумал Волк: «И то правда: на кручу не лезть и Лисе половину мяса не отдавать».

– Ну, прыгай, – говорит.

Разбежался Баран да как стукнет Волка со всего разбега лбом по башке – тот и ногами задрыгал. А баран мотнул головой и был таков.

Лежал-лежал Волк, очухался и стал думать:

«Проглотил я Барана или не проглотил? Кабы проглотил, так сыт бы был. Да и голове отчего бы болеть. Нет, видно, обманул он меня, разбойник».

Пришёл к Лисе.

– А где же Баран? – спрашивает Лиса.

– Да кто его знает: такой вор нынче народ пошёл. Как-то я его упустил.

Пошли дальше.

– Ты как хочешь, кума, – говорит Волк, – а я пойду на деревню: там скорее добычу найдёшь; не то этак и с голоду помереть недолго.

– Ну, прощай, кум, счастливой охоты. А я среди белого дня на деревню не пойду.

И побежала Лисичка домой.

Валит Волк прямиком на деревню; глядь – около мельницы Свинья с поросятами пасётся. Погнался было Волк за поросёнком, а Свинья не даёт.

– Ах ты свинья этакая, – говорит Волк, – да я и тебя-то разорву, и твоих поросят за один раз проглочу!

– Ну, – говорит Свинья, – не дурак ли ты, Евстифейка? Поросята мои только что из лужи, все грязные – станешь их есть, песок на зубах скрипеть будет. Вот лучше давай я их сперва вымою, а там и ешь себе на здоровье.

Поставила Свинья Волка внизу, под мельничной запрудой против заставки, что воду запирает, и говорит:

– Я моих поросяток буду поодиночке в чистой водице полоскать да тебе вниз подавать.

А сама как ухватит зубами заставку да как выдернет её – вода хлынула на Волка, сбила его с ног и понесла – только Волк поворачивается.

Пришла Свинья домой, наелась, напилась и с детками на мягкую постель спать завалилась.

Гнались как-то за Волком охотники с собаками. Уж вот-вот нагоняют; пришлось Волку через дорогу перебегать, а на ту пору шёл по дороге мужик с мешком и цепом. Волк к нему:

– Сделай милость, мужичок, схорони меня в мешок: за мной охотники гонятся.

Мужик пожалел Волка, запрятал его в мешок, завязал и взвалил на плечи.

Вдруг выскакивают охотники:

– Не видал ли, мужичок, Волка?

– Нет, не видал.

Охотники поскакали вперёд и скрылись из виду.

– Что, ушли мои злодеи? – спрашивает Волк.

– Ушли.

– Ну, теперь выпусти меня на волю.

Мужик развязал мешок и выпустил Волка на вольный свет. Волк и говорит:

– А что, мужик, я тебя съем!

– Я тебя из какой беды выручил, а ты меня съесть хочешь! – говорит мужик.

А Волк ему на это:

– Нечего тут толковать: известно, что старая хлеб-соль забывается.

Видит мужик, что дело плохо, и говорит:

– Ну, коли так, пойдём дальше, и если первый, кто нам встретится, скажет по-твоему – что старая хлеб-соль забывается, – тогда, делать нечего, ешь меня.

И пошли по дороге.

Повстречалась им старая Лошадь. Мужик рассказал ей, как было дело.

Лошадь подумала-подумала и говорит:

– Жила я у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят, изо всех сил на него работала; а как стара стала и не стало во мне силы работать, взял меня хозяин и стащил в овраг… Да, старая хлеб-соль забывается!

– Видишь: моя правда, – сказал Волк.

Заплакал мужик и стал просить его подождать до другой встречи.

Повстречалась им старая Собака. Мужик и ей рассказал, как было дело. Подумала-подумала Собака и говорит:

– Служила я хозяину двадцать лет, оберегала его дом и скотину; а как состарилась, перестала лаять – он прогнал меня со двора куда глаза глядят… Да, старая хлеб-соль забывается!

– Видишь: опять моя правда, – сказал Волк.

Мужик упросил Волка подождать до третьей встречи.

Идут они дальше, а навстречу им Лиса. Мужик и ей рассказал, как было дело.

– Вот о чём вздумал, – говорит Лиса, – конечно, старая хлеб-соль забывается. Только я одного не пойму: как это Волк, этакая большая туша, мог поместиться в мешок?

Мужик стал божиться, а Лиса не верит.

– Да ты покажи, – говорит, – как ты сажал его в мешок-то.

Мужик раскрыл мешок, а Волк всунул туда голову.

– Ишь ты, – закричала Лиса, – да разве ты одну голову прятал в мешок?

Волк влез совсем.

– А ну-ка, мужичок, покажи, как ты его завязывал!

Мужик завязал.

– Ну-ка, мужичок, покажи, как ты цепом снопы обмолачиваешь!

Мужик стал молотить цепом по мешку.

Жутко пришлось Волку: уж он вертелся-вертелся в мешке, наконец не выдержал, запросил у мужика помилования.

– Ну ладно, – говорит мужик, – по-вашему: старая хлеб-соль забывается, а по-нашему: кто старое помянет, тому глаз вон.

И выпустил Волка. Как бросится Серый в чащу, только его и видели.

– Что ж, кум, – говорит Лиса, – выручила я тебя; надо с тебя за это пару беленьких курочек получить.

Привёл мужик Лису к себе домой и отдал ей пару беленьких курочек.

Раз пришла к Лисе Цапля – самой первой свахой она в той округе слыла, – пришла и говорит:

– Что это ты, кума, одна без мужа живёшь? Вдова ты молодая, из себя красавица – долго ли про тебя плохой славе пойти? А уж я тебе какого женишка припасла: за ним как за каменной стеной. И собой молодец видный, и муж будет добычливый.

– Ох, Цапленька, не знаю, как тебе и сказать: уж очень за первым-то я несчастлива была. За кого ты меня сватаешь-то?

– Да что уж тебя томить: за Котофея Ивановича, чем тебе не жених?

– Что ты, Цапля, да он первый мой недруг!

– И-и, мраморная моя! Вы, молодые-то люди, нынче поссоритесь, а завтра и слюбитесь. Уж я-то знаю, что он тобой только и дышит: как учует тебя – под собой ног не слышит!

Пришла Цапля к Коту:

– Здравствуй, молодец, на мой товар купец! Пора тебе жениться, домком обзаводиться.

– Куда мне, Цапленька: только б свою голову прокормить.

– Эх, молодец! Хорошая-то жена – в доме помога, а не мужу обуза. А уж я тебе такую высватаю, что весь свет обойти, такой не найти.

– Кто такая?

– Да уж что тебя, молодца, томить! Небось знаешь Патрикеевну Лисицу – молодую вдовицу. Давно она по тебе сохнет.

– Что ты, Цапля, да Лиса меня живьём бы съела!

– Ну, уж это ваше молодое дело. Коли друг другу по вкусу придётесь, так хоть кусайтесь – и то не разойдётесь. А я, Цапля, не сама к тебе дорогу нашла: от Лисоньки с поклоном пришла!

Так-то уговорила сваха их, и пошла Лиса за Кота замуж.

Живут они в мире и согласии. Только раз пошла Лиса добывать припасов, чтобы было чем с молодым мужем жить, а Кот остался дома. Бегала, бегала Лиса, добыла утку и несёт домой. Вдруг навстречу ей Волк:

– Стой, кума, чур, пополам!

– Нет, не отдам.

– Ну, я сам отниму.

– А я мужу пожалуюсь.

– За кого же ты вышла, кумушка?

– Разве ты не слыхал, что к нам из сибирских лесов при-слан бурмистром[5] Котофей Иванович? Я теперь бурмистрова жена!

– Кто такой за зверь? Как бы на него посмотреть?

– У, Котофей Иванович у меня такой сердитый! Чуть что не по нём, сейчас съест. Коли хочешь его видеть, приготовь барана да принеси ему на поклон. Барана-то положи, а сам поклонись пониже: Котофей Иванович пуще всего почёт любит.

Побежал Волк барана искать, а навстречу Лисе Медведь лезет.

– Стой, Лиса, утку отдай.

– Нет, не отдам.

– Ну, я сам отниму.

– А я мужу пожалуюсь.

– За кого же ты вышла, Лиса?

– Разве ты не слыхал, что к нам из сибирских лесов прислан бурмистром Котофей Иванович? Я теперь бурмистрова жена!

– Кто такой за зверь? Как бы на него посмотреть?

– У, Котофей Иванович у меня такой сердитый: чуть что не по нём, сейчас съест. Коли хочешь его повидать, приготовь быка да принеси ему на поклон. Быка-то положи, а сам поклонись пониже: Котофей Иванович пуще всего почёт любит.

Побежал Медведь быка искать. Тем временем Волк нашёл барана, ободрал шкуру и стоит в раздумье. Смотрит, и Медведь лезет с быком.

– Здравствуй, брат Михайло Иванович!

– Здравствуй, брат Евстифей! Что, не видал Лисицына мужа? Каков он из себя: ужли больше меня?

А Волк ему:

– Нет, брат Миша, не видал, а слышал, что зверь невиданный; ужли прытче меня?

Вдруг откуда ни возьмись бежит Мышь.

– Поди-ка ты сюда, – говорит ей Медведь. – Расскажи нам, каков из себя Лисицын муж.

– Ах, страшный какой да сердитый: сейчас сидит на пне да ломает его когтями, точно ножи точит, а глаза так и выпучил.

– Я не пойду к нему, – говорит Медведь.

– И я не пойду, – говорит Волк. – Слушай, ты, Мышка-Норушка: беги да скажи Лисе, что-де Михайло Иванович с братом Евстифеем Иванычем давно готовы, ждут-де тебя с мужем, хотят поклониться бараном да быком.

Пустилась Мышь к Лисе во всю прыть.

А Медведю с Волком не до поклона: боятся они и стали думать, где бы им спрятаться. Медведь говорит:

– Я полезу на сосну.

– А мне что же делать? Я куда денусь? – спрашивает Волк. – На дерево мне ведь ни за что не взобраться, Михайло Иваныч! Схорони, пожалуйста, меня куда-нибудь, помоги горю.

Медведь положил Волка в кусты и завалил сухими листьями, а сам влез на сосну да поглядывает: не идут ли Кот с Лисой.

Увидал и кричит Волку:

– Идут!

Выглянул Волк, увидал издали Лису с Котом и шепчет Медведю:

– Ну, брат Михайло Иваныч, какой же он маленький!

Пришёл Кот и сейчас бросился на быка: шерсть на нём встала дыбом, стал он рвать мясо зубами и лапами, а сам ворчит: «Мяу! Мяу!» А Медведь с дерева Волку шепчет:

– Не велик, да прожорлив! Нам вчетвером не съесть, а ему одному мало да мало! Этак, пожалуй, всё съест да и до нас доберётся.

Захотелось Волку посмотреть хорошенько на Кота, да сквозь листья плохо видно. Начал он сбрасывать листья с головы.

Кот услыхал, что листья шевелятся, подумал, что это мышь, – да как кинется – и прямо Волку в морду вцепился. Волк вскочил как ошпаренный, как припустится удирать – и был таков. А Кот сам испугался да с перепугу прямо на дерево, где Медведь сидел.

«Ну, – думает Медведь, – увидал меня, теперь беда!» Слезать-то некогда; вот он, недолго думая, как хлопнется с дерева оземь – все печёнки отбил. Вскочил и бежать.

А Лиса им вдогонку:

– У-лю-лю, вот он вам задаст, погодите!

Жили-были старик со старухой. Старик работал в поле, а старуха пряла лён и хозяйничала по дому. Хорошо они жили, одно только печалило их: не дал им Бог детей. Часто старик со старухой горевали о том, что у них детей нет.

Вот раз поехал старик в поле землю пахать, а старуха стала блины печь. Напекла блинов и говорит:

– Эх, кабы у нас сынок был: отнёс бы он блины старику, чем мне, старухе, идти.

– Давай, мама, я отнесу, – пропищал кто-то из липового столбочка.

– А кто ты?

– Да я твой сынок – Липунюшка. Ты хлопочек заткнула в липовый столбочек, я из него и вышел.

– Ну, так садись, Липунюшка, ешь блины, а потом отнесёшь и отцу.

Позавтракал Липунюшка, положил блины на голову и понёс их к отцу.

Вышел в поле, видит: отец за сохой идёт, а на дороге-то кочка. Никак он на кочку с блинами взобраться не может и давай кричать отцу:

– Тятя, пересади меня через кочку, я тебе блинов несу.

Подошёл старик к кочке, а Липунюшки под блинами не видно.

– Кто ты такой? – спрашивает старик.

– Да я твой сынок – Липунюшка.

Взял его старик, пересадил через кочку, а сам пошёл борозду допахивать.

Вот Липунюшка и говорит:

– Тятя, ты, чай, устал? Сядь-ка, блинков поешь, пока тёпленькие, а я за тебя попашу.

– Где тебе пахать, тебя чуть от земли видно!

– Да уж ты давай. Увидишь, какой я работник!

Сел старик блины есть, а Липунюшка взобрался на соху и ну понукать лошадку. Старик сидит да радуется, что Бог ему такого сыночка послал.

Едет по дороге барин. Видит – лошадь одна пашет, удивился, остановил кучера, крикнул старика и спрашивает:

– Где это ты такую лошадь взял, что одна без управителя пашет?

– Нет, барин, она не одна пашет: ею правит мой сынок Липунюшка.

– Что ты, старик, или смеяться надо мной вздумал: разве я не вижу, что лошадь одна пашет?

– Поди, барин, поближе да посмотри, тогда увидишь, что я говорю правду.

Слез барин на землю, подошёл к сохе, увидал мальчика, удивился и говорит:

– Продай мне его, старик.

– Ни за что на свете не продам, барин: ведь он у меня один.

А Липунюшка шепчет:

– Продай, тятя, я вернусь.

– А сколько ты, барин, дашь?

– Сто рублей не пожалею.

Отдал старик Липунюшку за сто рублей. Посадил его барин в карман и поехал. Приезжает домой и кричит жене:

– Поди-ка, посмотри, какую я диковинку купил!

Полез барин в карман, а Липунюшки и след простыл. Он давно уж со стариком пашню кончил, домой уехал и на печке сидит.

Жили старичок со старушкою. Были у них дочка да сынок маленькие.

– Дочка, а дочка! – говорит мать. – Мы с отцом пойдём на работу, принесём тебе булочку, сошьём платьице, купим платочек. Смотри, будь умна: береги братца, не ходи со двора.

Старшие ушли, а девочка забыла, что ей приказывали, посадила братца на травку под окошком, а сама побежала на улицу с подругами играть.

Вдруг налетели гуси-лебеди, подхватили мальчика и унесли на крыльях. Пришла девочка, глядь – братца нет! Ахнула, кинулась туда-сюда – нигде нет! Кликала, заливалась слезами, причитала, что худо будет ей от отца с матерью, – не откликнулся братец!

Выбежала она в чистое поле и видит: метнулись вдалеке гуси-лебеди и пропали за тёмным лесом.

А гуси-лебеди эти давно себе дурную славу нажили: маленьких детей таскали. Угадала девочка, что они унесли её братца, и бросилась их догонять.

Бежала-бежала, видит – печка стоит.

– Печка, а печка! Скажи, куда гуси полетели?

– Съешь моего ржаного пирожка, тогда скажу.

– О, у моего батюшки пшеничные не едятся!

Печь не сказала.

Побежала девочка дальше. Стоит яблоня.

– Яблонька, яблоня! Скажи, куда гуси полетели?

– Съешь моего лесного яблочка, тогда скажу.

– Вот ещё, у моего батюшки и садовые не едятся!

Побежала девочка дальше, стоит молочная река, кисельные берега.

– Молочная речка, кисельные берега! Куда гуси полетели?

– Съешь моего простого кисельку с молоком – скажу.

– Как бы не так, у моего батюшки и сливочки не едятся!

Долго бы пришлось ей бегать по полям и бродить по лесу, да, к счастью, попался ей ёж. Хотела она его толкнуть, но побоялась наколоться и спрашивает:

– Ёжик, ёжик! Не видал ли, куда гуси полетели?

– Вон туда! – указал ёжик.

Побежала девочка, куда ёж указал. Видит – стоит избушка на курьих ножках, стоит, поворачивается.

В избушке сидит Баба-яга, сидит и братец на лавочке, золотыми яблочками играет.

Увидала его сестра, подкралась тихонько, схватила да бежать. А гуси за нею в погоню летят. Вот-вот нагонят. Куда деться?

Бежит молочная речка, кисельные берега.

– Речка-матушка, спрячь меня!

– Съешь моего киселька!

Нечего делать – съела.

Посадила речка её под бережок; гуси пролетели мимо.

Поблагодарила девочка речку и опять побежала с братцем, а гуси воротились, летят навстречу.

Что делать?.. Беда! Стоит яблоня.

– Яблонька-матушка, спрячь меня!

– Съешь моего лесного яблочка!

Нечего делать – съела. Заслонила её яблонька веточками, прикрыла листиками. Пролетели гуси и не видали.

Вышла девочка и опять бежит с братцем, а гуси увидали да за ней. Совсем налетают, уж крыльями бьют, того и гляди – из рук вырвут! К счастью, на дороге – печка.

– Сударыня печка, спрячь меня!

– Съешь моего ржаного пирожка!

Девочка поскорей пирожок в рот, а сама – в печь, села в устьице. Гуси полетали-полетали, покричали-покричали да ни с чем и улетели. А она побежала домой, да хорошо ещё, что успела прибежать вовремя, пока отца с матерью не было, а тут и они домой вернулись.

Жили на свете старик со старухой, и была у них, как свет в окне, всего только одна дочка – Машенька.

Раз в праздник пришли к Машеньке подруги и зовут её в лес по ягоды.

– Смотри, дочка, – наказывает мать, – не заходи в лес далеко: не случилось бы чего недоброго!

Пошли девочки в лес, стали ягоды собирать да так незаметно и зашли в самую чащу.

Вдруг откуда ни возьмись идёт им навстречу Медведь, схватил Машеньку и понёс её далеко-далеко в лес, а подруги – давай бог ноги да без оглядки домой! Прибежали в деревню и себя не помнят от страха.

– А где же наша Машенька? – спрашивают у девочек отец с матерью.

Рассказали подруги, какая беда приключилась. Только заплакали старики и говорят:

– Ну, теперь, наверное, Медведь уж съел нашу дочку! – И пошли в лес отыскивать её косточки, чтобы похоронить.

А Медведь принёс Машеньку к себе в берлогу и утешает:

– Не плачь, красная девица, я не съем тебя! Оставайся у меня жить. Да смотри, не думай убежать: везде найду тебя и тогда уж, не прогневайся, – съем.

Заплакала девочка и думает: «Может быть, и увижусь когда-нибудь с тятей и с мамой, а теперь делать нечего, надо Медведю угождать, благо он не съел меня».

А Медведь сам старается тоже, как бы угодить девочке. Натаскал ей мягкого мха, принёс мёда, ягод. Только ничто не радует Машеньку, всё она скучает да плачет.

Вот раз и говорит ей Медведь:

– Что ты всё плачешь, красная девица?

– Как же мне не плакать, – отвечает Машенька, – ведь тятя с мамой думают, что меня и в живых нет, да и я не знаю о них ничего, живы ли они ещё!

– Хорошо, – говорит Медведь, – пожалуй, я схожу проведаю их. А ты напеки им в гостинцы пирожков, я отнесу.

Принёс Медведь Машеньке муки и большой кузов, куда пироги уложить. А Машенька была девочка сметливая и говорит ему:

– Спасибо тебе на добром слове, только смотри, пирожков доро́гой не ешь: я увижу.

Ушёл Медведь в лес, а Машенька стала пироги печь. Напекла, села в кузов, а сверху пирогов наложила, чтобы не видать было.

Вернулся Медведь в берлогу уж вечером, видит – готов кузов с пирогами, взял его на спину и понёс. Шёл он, шёл и говорит сам себе:

– Вот какой тяжёлый кузов! Насилу несу. Сесть, разве, на пенёк да съесть пирожок.

Видит Машенька – плохо дело, высунула из кузова голову и запела:

– Вижу тебя, вижу! Не садись на пенёк, не ешь пирожок. Уж до батюшкина двора недалеко.

– Вишь какая глазастая! – ворчит Медведь. – И далеко ушёл, а она всё видит.

Отошёл Медведь ещё дальше и говорит:

– Ну, теперь авось не увидит. Сяду-ка на пенёк да съем пирожок.

А Машенька опять высунула голову из кузова и запела по-прежнему:

– Не садись на пенёк, не ешь пирожок: до батюшкина двора уж недалеко!

Подхватил Медведь кузов, побрёл с ним дальше и пришёл наконец в деревню, где жил Машенькин отец. Отыскал дом их и начал стучать в ворота лапою.

Старики уже спали.

– Видно, кто-нибудь чужой пришёл, – говорит Машенькин отец, – собаки так и рвутся.

Зажгла старуха огонь, и пошли они ворота отпирать. Только что отпер старик ворота, Медведь бросил ему кузов и побежал без оглядки в лес. Посмотрели старики в кузов да так и ахнули разом, как увидали там Машеньку.

– Да ты ли это, дитятко наше родное? А мы уж и не чаяли увидеть тебя когда-нибудь.

Кинулась Машенька к отцу, к матери и слова не может от радости вымолвить. Вошли они в избу, глядят друг на друга, не наглядятся, не налюбуются старики на дочку свою ненаглядную!

Давно это было. Жила на свете мачеха. Было у неё две дочери: родная и падчерица. Родная что ни сделает, за всё её гладят по головке да приговаривают «умница»! А падчерица, как ни угождает, ничем не угодит – всё не так, всё худо, а, надо правду сказать, девочка была золото: в хороших руках она бы как сыр в масле каталась, а у мачехи каждый день слезами умывалась. Что делать!..

Ветер хоть пошумит, да затихнет, сварливая баба расходится – не скоро уймёшь: всё будет придумывать да зубы чесать. И придумала мачеха падчерицу со двора согнать.

Вот и говорит она мужу:

– Вези, вези, старик, её куда хочешь, чтобы мои глаза её не видали, чтобы мои уши о ней не слыхали. Да не вози к родным в тёплую хату, а в чистое поле, на трескуч мороз.

Заплакал, затужил старик, да нечего делать, посадил дочку в сани, хотел прикрыть попонкой, да и то побоялся, так и повёз, бездомную, в чистое поле. Свалил в сугроб, перекрестился, а сам поскорее домой, чтобы глаза не видали дочерниной смерти.

Осталась бедненькая, трясётся, плачет. Вдруг слышит: невдалеке Морозко потрескивает, с ёлки на ёлку поскакивает, поскакивает да пощёлкивает.

Вот очутился он на той сосне, под которой девица сидит. Пощёлкивает, поскакивает, на красную девицу поглядывает.

– Девица, девица, я – Мороз Красный Нос!

– Добро пожаловать, Мороз! Знать, Бог тебя принёс по мою душу грешную!

– Тепло ли тебе, девица?

– Тепло, тепло, батюшка Морозушко!

Ниже спустился Морозко, сильнее затрещал и защипал. Опять спрашивает:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

Сильно знобит девицу, чуть дух переводит она, но ещё говорит:

– Тепло, Морозушко, тепло, батюшка!

Пуще затрещал и сильнее защёлкал Морозко.

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? Тепло ли тебе, лапушка?

Девица окостенела и говорит чуть слышно:

– Ой, тепло, голубчик Морозушко!

Полюбились Морозке её ласковые речи: сжалился он над ней и окутал её шубами, отогрел одеялами да принёс ей сундук, полный всякого приданого, а потом подарил ей платье, шитое серебром и золотом. Надела она его и стала такая красавица, такая нарядница!

Сидит и песенки попевает.

А мачеха по ней поминки справляет: блинов напекла.

– Поезжай, старик, дочь свою хоронить.

Поехал старик.

А собачка под столом:

– Тяв! Тяв! Старикову дочку в злате, в серебре везут, старухину женихи не берут!

– Молчи, дура! Вот тебе блинок. Скажи: старухину дочь женихи возьмут, а стариковой одни косточки привезут.

Собачка съела блин да опять:

– Тяв! Тяв! Старикову дочь в злате, в серебре везут, старухину женихи не берут!

Старуха собачонке уж и блины давала, и била её, а она всё своё:

– Старикову дочь в злате, в серебре везут, а старухину женихи не возьмут!

Скрипнули ворота, растворились двери, несут сундук высокий, тяжёлый, идёт падчерица в злате да в серебре – так и сияет!

Мачеха глянула – и руки врозь!

– Старик, старик, запрягай других лошадей, вези и мою дочь! Посади её на то же поле, на то же место.

Повёз старик старухину дочь на то же поле, посадил на то же место.

Вот и пришёл Мороз Красный Нос, поглядел на свою гостью и стал её спрашивать:

– Тепло ли тебе, девица?

– Убирайся ты! – отвечала ему старухина дочь. – Иль ты ослеп, не видишь, что у меня руки и ноги окостенели!

Попрыгал, поскакал Морозко, а хороших речей не дождался, рассердился, схватил её и заморозил.

– Пора, старик, за дочкой ехать. Запрягай-ка лихих коней, да смотри саней не повали, сундук не оброни!

А собачка под столом:

– Тяв! Тяв! Старикову дочь женихи возьмут, а старухиной в мешке косточки везут!

– Не ври! На пирог, скажи: старухину в злате, в серебре везут.

Растворились ворота, выбежала старуха встречать дочку родную, да вместо неё обняла холодное тело.

Заплакала, заголосила, да поздно.

Жили на свете старик со старухой. Жили они хорошо, да вот горе: не было у них детей. Сильно тужили старики, что под старость пришлось им одиноким век коротать, да ничего не поделаешь. Только у них и радости было что, на чужих детей глядючи, утешаться.

Вот раз зимой сидят старик со старухой под окном и смотрят, как на улице ребятишки в снежки играют. А снег только что выпал, белый такой, рыхлый… Кончили ребята в снежки играть и стали из снега бабу лепить. Старик и говорит:

– А что, старуха, не пойти ли и нам на улицу, будем и мы бабу лепить.

– Что ж, пойдём разгуляемся на старости! Только на что тебе бабу? Слепим лучше себе дитя из снега, коли Бог живого нам не дал.

– Что правда, то правда… – говорит старик, взял шапку и пошёл на улицу.

Принялись наши старики лепить дитя из снега. Слепили туловище с ручками и с ножками, наложили сверху круглый ком снега и обгладили из него головку.

– Бог в помощь! – кричит кто-то, проходя мимо.

– Спасибо, – отвечает старик.

– Божья помощь на всё хороша, – говорит старуха.

– Что это вы делаете?..

– Да вот что видишь: Снегурочку!.. – сказали, а сами опять за дело.

Вот вылепили они носик и подбородок, сделали две ямочки на лице, и только что старик прочертил ротик, как вдруг из него теплом пахнуло. Смотрят старики: ямочки на лице стали уж навыкате, и из них проглядывают голубенькие глазки, а потом и малиновые губки улыбаются.

«Что это, Господи! Не наваждение ли какое?» – думает старик.

А кукла наклоняет к нему свою головку, точно живая, и шевелит ручками и ножками в снегу, словно грудное дитя в пелёнках.

Задрожала старуха от радости и бросилась обнимать Снегурочку.

– Ах ты, моя Снегурочка дорогая! – говорит старуха, обнимая своё нежданное дитя, и побежала с ним в избу.

Растёт Снегурочка не по дням, а по часам, и что ни день, то всё лучше.

Старик со старухой не нарадуются на неё. И весело стало у них в доме. Девушки с села приходят забавлять дочку: разговаривают с нею, поют ей песни, играют с нею во всякие игры, научают её всему, как что у них ведётся.

А Снегурочка такая смышлёная: всё примечает и перенимает. И стала она за зиму точно девочка лет тринадцати: всё разумеет, обо всём говорит, и таким сладким голосом, что заслушаешься. А собою она – беленькая, как снег, глазки, как незабудочки; светло-русая коса до пояса, одного румянца только нет вовсе, словно живой кровинки в теле нет. И все не налюбуются Снегурочкою.

Старушка же в ней и души не чает.

– Вот, – говорит она мужу, – даровал-таки нам Бог радость на старость!

Прошла зима. Заиграло на небе весеннее солнце и пригрело землю. По проталинам зазеленела травка, и запел жаворонок.

Стали красны девицы хороводы по селу водить да песни петь. А Снегурочка что-то скучна стала.

– Что с тобою, дитя моё? – говорит ей старуха. – Не больна ли ты?

А Снегурочка отвечает ей всякий раз:

– Ничего, матушка, я здорова…

Сошёл последний снег. Зацвели сады и луга, запел соловей и всякая птица, и всё в божьем мире стало живей и веселей. А Снегурочка ещё сильней скучать стала и всё прячется от солнца в тень. В дождик и сумрак она веселей становится.

А раз, как надвинулась серая туча да посыпала крупным градом, Снегурочка так обрадовалась, как иная не была бы рада и жемчугу перекатному. Когда же опять припекло солнце и град растаял, Снегурочка плакала по нём, да так сильно, как будто сама хотела разлиться слезами.

Вот и весна прошла, настал Иванов день. Собрались девушки на гулянье в рощу, зашли к Снегурочке и пристали к старухе:

– Пусти да пусти с нами Снегурочку!

Старухе сначала не хотелось пускать её, но потом подумала: «Авось разгуляется Снегурочка!» – и отпустила её с подругами в лес на гулянье.

Пришли они в лес, и пошло у них тут веселье: вили венки, вязали пучки из цветов и распевали весёлые песни. А когда закатилось солнце, девушки разложили костёр из мелкого хвороста, зажгли его и все в венках стали в ряд одна за другою, а Снегурочку поставили позади всех.

– Смотри же, – сказали они, – как мы побежим, так же ты беги следом за нами, не отставай!

Вот стали девушки прыгать через костёр.

Вдруг что-то позади их зашумело и жалобно так простонало «ау!». Оглянулись они в испуге – нет никого. Смотрят друг на дружку и не видят между собою Снегурочки.

– А! Верно, она спряталась, шалунья.

И разбежались искать её, но никак не могут найти: кличут, аукают – не отзывается.

– Куда бы это делась она? Видно, домой убежала, – сказали они и пошли в село, но Снегурочки и в селе не было.

Искали её на другой день, искали на третий. Исходили всю рощу – кустик за кустиком, деревцо за деревцем – нет Снегурочки. И след простыл!

Долго горевали старик со старухою по своей дочке.

Куда ж делась Снегурочка?.. Лютый ли зверь уволок её в дремучий лес или хищная птица унесла к синему морю? Нет, не лютый зверь унёс её в дремучий лес и не хищная птица унесла её к синему морю, а когда Снегурочка побежала за подружками и прыгнула в огонь, вдруг потянулась она вверх лёгким паром, свилась в тонкое облачко… и полетела в высоту поднебесную.

Нашёл старик у себя на дворе горошину.

– Сыпь, – говорит, – старуха, горошину в печь, высуши, истолки, киселя навари, разлей в блюда. Пойду я к царю, понесу ему в поклон блюдо киселю – не пожалует ли нас царь чем-нибудь ради нашей бедности?

Снёс старик царю блюдо киселю, и пожаловал ему царь четверик золота.

Взвалил он мешок с золотом на плечи и идёт домой; шёл-шёл, уморился, чуть тащится. Вдруг навстречу ему парень верхом едет:

– Здоро́во, дедушка! Откуда Бог несёт?

– Ходил к царю, носил в поклон блюдо киселю.

– А чем тебя царь пожаловал?

– Четвериком золота.

– Эка, как устал-то ты, дедушка, мешок тащивши! Променяй твоё золото на моего коня. Сядешь на него – не увидишь, как до дому доедешь, а я помоложе тебя: как-нибудь с мешком управлюсь.

Подумал-подумал старик – и променял четверик золота на коня.

Едет старик: трюх-трюх, трясёт его верхом, всю поясницу разломило, всю душу вымотало. А тут ещё на грех как споткнётся под ним конь – полетел старик кверх ногами, шлёпнулся кулем на землю и лежит. По дороге гнал пастух корову, подошёл к старику и спрашивает:

– Что ты, дедушка, посередь дороги развалился? Лёг бы отдыхать к сторонке.

А старик ему:

– Ходил я, родимый, к царю, носил в поклон блюдо киселю, пожаловал мне царь четверик золота; я золото на коня променял, да либо конь не по мне, либо я не по коню: вот теперь я и лежу.

Поднял старика пастух и говорит:

– Куда уж тебе, дедушка, такой борзый конь! Променяй-ка его мне на мою корову.

Подумал-подумал старик и променял своего коня на корову.

Идёт дальше, вдруг навстречу ему мужик, овцу гонит:

– Здоро́во, дедушка! Откуда Бог несёт?

Рассказал ему старик.

– Променяй коровку на мою овцу. Ишь, овца-то какая жирная да курчавая; а в твоей корове что? Ни шерсти, ни мяса.

Подумал старик и променял корову на овцу.

Гонит овцу, а навстречу ему баба, гуся под мышкой несёт:

– Здравствуй, дедушка! Откуда бредёшь?

– Ходил к царю, носил блюдо киселю; меня царь мешком золота пожаловал, да только я золото на коня променял, а коня на корову.

– Где ж у тебя корова-то?

– Да вот на эту овечку выменял.

– Променяй овечку на моего гуся.

Подумал старик и променял овцу на гуська.

Тащит старик гуся, глядь: бежит по дороге девчонка и курицу несёт:

– Откуда идёшь, дедушка?

Рассказал ей старик, а девочка и говорит:

– Променяй, дедушка, твоего гуська на мою курочку: её кормить легче будет.

Подумал старик и променял гуська на курочку.

Несёт курочку под мышкой, а она вырывается, крыльями хлопает. Билась-билась и вырвалась у старика. Давай её старик ловить. Лапти у него старые, оборки рваные; оборки развязались, лапти с ног валятся, в ногах путаются – никак старик курицы не поймает. Шёл в то время дорогою мужик, нёс за спиной новые лапти:

– Здоро́во, дедушка! Бог в помощь курицу ловить. Откуда это ты?

Старик ему рассказал.

– Эх, дедушка! Где тебе курицу поймать. Променяй её лучше мне за новые лапти, а то в твоих тебе и до дому не дойти.

Старик подумал-подумал – и променял.

Поймал мужик курицу и пошёл своей дорогой, а старик сел на траву переобуваться. Хвать – лапти на ногу не лезут, вовсе малы. Что тут делать?

Идёт мимо офеня-коробейник, за плечами тащит короб с нитками, иголками, ситцами, платками, всякими бабьими безделками.

– Старичку почтенье! Издалека ли, дедушка?

– Ходил, родимый, к царю, носил в поклон блюдо киселю; пожаловал мне царь на мою бедность мешок золота.

– О! Где ж оно у тебя?

Рассказал тут старик про свою мену, а коробейник ему и говорит:

– Ну-тка, покажи твои лапти, может быть, мне впору придутся: по вашим местам и на сапоги не наторгуешь.

Примерил – в самый раз.

– Отдай, – говорит, – мне твои лапти; я за них тебе иголку дам.

Подумал старик и отдал лапти за иголку.

Недалеко старику уж и до своего села было, только споткнулся он и упал. Хвать, а иголки-то в кафтане, куда он её заткнул, и нет: вывалилась. Давай он по земле лазить, в траве руками шарить.

Ехал мимо барин богатый на тройке, приказал кучеру остановиться и спрашивает:

– Чего ты, дедушка, по траве на карачках ползаешь?

– Иголку ищу, батюшка: потерял.

– Ну вот! Где уж иголку в высокой траве найти. Да ты откуда?

Рассказал старик и барину всё, что с ним было.

Давай барин над стариком смеяться.

– Вот так меняла! – говорит. – Тебе бы цыганом быть. Только как-то ты теперь домой покажешься: ведь съест тебя поедом твоя старуха за такую мену, все кочерги-ухваты об тебя обломает.

– Нет, барин, моя старуха не такая. Ты погляди, как она ещё мне обрадуется.

– Нет, старик, об заклад побьюсь, что достанется тебе.

Спорили-спорили, и поставил барин в заклад тысячу рублей, что побьёт старуха старика за мену.

Приехали к стариковой избе; барин в сенях остался, слушает: как-то старуха мужа встретит, – а старик в избу вошёл и говорит:

– Здоро́во, жена!

– Здравствуй, родимый, здравствуй, голубчик! Стосковалась я, тебя поджидаючи.

– А мне, жена, мешок золота царь пожаловал.

– Ну и то слава Богу, значит, теперь и мы с деньгами будем.

– Только я золото-то тащил-тащил, уморился и на коня променял.

– И чудесное дело: с деньгами-то, как подумаешь, только грех один, а лошадь в нашем деле кормилица: дровец ли привезти, в поле ли поработать…

– Ты погоди: с лошади-то я свалился, ушибся да и променял её на корову.

– Ишь ты у меня какой догадливый! Я и сама-то подумала: куда уж тебе, старику, с лошадью управляться! А коровка-то чего лучше: будем молочко теперь с кашей хлебать.

– Только я подумал: чем мы корову-то будем кормить? Да и променял её на овечку.

– И то ведь правда; да к тому ж и я стара стала, за коровкой-то уход нужен. То ли дело овца: обстригу с неё шёрстку, напряду, сукна натку – глядишь, и кафтан новый у тебя будет, а то этот-то дыра на дыре.

– Так-то так, только я овечку на гуся променял. Думаю: за овцу пастуху ещё платить надо, а гусь у нас и на дворе около лужи походит.

– Уж чего лучше: чудесно откормится. А как мы этого гуська зарежем да зажарим, – смотришь, и праздник не хуже людей встретим.

– Ну а я подумал: что гусь? Съел его, только и всего! Да и променял его на курочку.

– Ах ты, родимый ты мой, вот радость-то мне на старости лет: курочка нам, глядишь, яичек нанесёт, цыпляток выведет: и яишенку когда поедим, да и птицы полон двор будет.

– Ты погоди: курочка-то у меня вырвалась, никак я её поймать не мог; взял да и променял на новые лапти.

– И вправду, беда с этими курами: то ястреб унесёт, то на чужой двор залетит, то ребятишки камнем зашибут. А лапти у тебя вовсе растоптались, с ног валятся.

– Только лапти-то я уж больно малы взял: на ногу не лезут. Так я их на иголку променял.

– Уж это чего хуже, как лапти малы: все ноги собьёшь! А за иголку тебе в ножки поклонюсь; спасибо, что и обо мне вспомнил. Иголка всегда пригодится: зашить что, заштопать.

– Да только вот беда: споткнулся я, упал да иголку-то и потерял.

– И, родимый, что за беда! Беда невеликая; спасибо, что сам-то жив-здоров воротился.

Слушает барин и диву даётся.

– Ну, старик, – говорит, – видал я много всего на своём веку, а таких чудес отроду не видывал. Не жаль и денег отдать. Получай тысячу рублей!

Получил старик деньги и зажил со старухой припеваючи.

Си́тник – ситный хлеб; такой хлеб пекли из муки, которую просеяли сквозь сито.

Подпо́лица – то же, что подполье – в деревенских избах пространство под полом.

Луб – внутренняя часть коры, состоящая из волокон. Раньше из таких полос коры делали верёвки, корзины и многое другое.

По́тчевать – угощать.

Бурми́стр – сельский начальник.