Надумали как-то столичные власти ломать двухэтажные постройки, ютившиеся с незапамятных времён на спуске к Овчинниковской набережной. Смахнув проклятое время в мутные воды обводного канала, новое тысячелетие решило утвердиться на исконных местах замоскворецкого купечества.

На фоне теснящего сталинского ампира, напоминавшего сановитых чиновников в полувоенных френчах, домики выглядели провинциальными старичками, надевшими по случаю тёплой погоды линялые парусиновые поддёвки с пришитыми кое-как разностильными пуговицами в местах оконных проёмов. Вынырнув из хитросплетения замоскворецких переулков, «Аннушка» всякий раз подле них притормаживала ход, и, приветливо звякнув, катилась дальше, через мосты, к Яузскому бульвару.

В один из неприметных мартовских вечеров, когда тротуары освободились от ледяной корки, черепаха экскаватора поползла вдоль трамвайных путей, нехотя шевеля гигантской лапой-ковшом и постепенно превращая покинутые жилища в груду развалин. Столетняя кладка под её напором шла трещинами и, не в силах сдержать натиск импортной техники, обрушивалась с натужным гулом, поднимая тучи пыли. Сочащаяся из свежих разломов кирпичная крошка, алела в косых лучах прожекторов и напоминала засыхающую кровь.

Возле угла дома черепаха притормозила. Угрожающе поворчав, она опустила уставшую лапу и замерла.

— Не поддаётся никак! — крикнул экскаваторщик и спрыгнул к подбежавшему бригадиру. — Пусть остынет, потом подумаем, куда двигаться дальше.

Он прошёл к каналу и, облокотившись на перила моста, закурил. Возникший из ниоткуда глухой утробный звук заставил всех повернуть головы. Возле экскаватора совершалось какое-то движение. Недоумённо таращась разбитыми глазницами окон в обступившие каменные громады, дом покачал остатками стен и, после секундного раздумья, рухнул на набережную. Гулкие стенания покатились по мостовым и затихли на стрелке у Красных холмов.

— Хорошо, что не задело никого, — заметил экскаваторщик и оглядел оценивающим взглядом обнажившееся нутро.

Довольно заурчав мотором, черепаха стала разбрасывать обломки. Внезапно в куче обломков на втором этаже блеснул в луче прожектора небольшой тёмный продолговатый предмет.

Виртуозно работая ковшом, экскаваторщик выудил его из-под груды битого мусора.

— Наверняка за изразцами печного отопления прятали, — заглушив мотор, он в азарте выскочил из кабины и вынул из ковша находку. Ей оказался импортный кожаный кейс. От его потёртых боков исходил сильный запах затхлости.

— Мне жена с дочкой как-то точно такой подарили, — заметил работяга задумчиво. — Через пару дней после получки расслабился малость. В электричке задремал, просыпаюсь, а кейс с документами и денежками тю-тю. Может вернулся, наконец, к хозяину, — он повертел замочки и осторожно поднял крышку.

— Лучше позовём ментов, — резонно заметил бригадир. — Пусть дальше сами разбираются…

«Лишь бы отписаться, дело закрыть и наплевать, что концы с концами не сходятся», — захлопнув очередную папку, Николай Захарыч про себя в сердцах выругался. На должность зама управления его назначили совсем недавно. С полгода назад, будучи майором, он собрался, было на пенсию по выслуге лет, да скоро выбившийся в люди приятель-генерал удружил. Сославшись на нехватку опытных кадров и новую метлу во власти, он чуть ли не силком заставил Захарыча принять новое назначение.

После многолетней подвижной работы опера от постоянного сидения в кресле ломило всё тело. «Порядок в управлении наводить надо, но каким образом? Не затевать же по поводу каждой нераскрытой кражонки служебное расследование», — кляня всё на свете, и больше всего самого себя, подполковник уставился на стоявший у стены аквариум. Поблёскивая чешуйками в лучах настольной лампы, стайка суетливых рыбёшек сновала в поисках корма. Неожиданно из зелёных зарослей сверху выскочила рыбка покрупнее с горящей огнём чешуёй. Стремительно опустившись, она растолкала стайку и ухватила несколько копошащихся у самого дна червячков мотыля. Затем длинным, напоминавшим саблю в ножнах хвостом, подняла небольшую тучку песка, и также стремительно скрылась. «Баламут, перед мелюзгой себя показывает», — усмехнулся про себя Захарыч и вспомнил, что ещё не обедал.

В этот момент в дверях кабинета выросла фигура пожилого участкового:

— Товарищ подполковник, я по поводу вчерашнего происшествия.

— Из МУРа кого-нибудь вызвали? — поинтересовался Захарыч.

— Смысла нет: работяги в поисках клада все развалины вокруг переворошили. Наши ребята сами их опросили, потом пошарили на всякий случай вокруг — никаких намёков на тайник. Как с находкой поступим?

Захарыч недовольно вскинул брови:

— Давай её сюда.

Участковый исчез и вскоре вернулся с потёртым импортным кейсом в руках. «В 70-е годы такие чемоданчики покупали, чтобы выглядеть солидно, — вспомнил подполковник. — Удобная штука: бутылок шесть, если не больше помещалось». Он отщёлкнул замочки и поднял крышку. В нос ударило запахом лежалой бумаги. «Решили: пачки стодолларовых купюр завёрнуты, — хмыкнул подполковник, складывая клочки пожелтевшей газеты. «Московский комсомолец», март 1995-го, — надо же, больше пяти лет пролежал»…

Отложив содержимое в сторону, Захарыч внимательно осмотрел кейс изнутри, и обнаружил в боковом кармашке, завалившиеся в самом углу потёртые кожаные корочки, внутри которых находился паспорт. Подполковник раскрыл его и задержал взгляд на фотографии: «Чем-то напоминает одного давнишнего приятеля». Он заглянул в паспортные данные: Плесков Евгений Алексеевич, 47-го года рождения, прописан: г. Москва, Пролетарский проспект. Плесков, Плесков…Неприятно, когда в самую что ни на есть нужную минуту заклинивает память. Захарыч скользнул невидящим взглядом по стройным рядам папок со служебными инструкциями, словно надеялся получить ответ за строго поблескивающими корешками, затем снова раскрыл документ на странице с фотокарточкой молодого Плескова, и тут его осенило: Женька! Не веря до конца своей догадке, подполковник поднёс паспорт ближе к настольной лампе и накинул очки на нос.

И вдруг скользнул по матовой поверхности шаловливый лучик, и глаза на фотографии ожили. Зрачки блеснули (подполковник готов был в этом поклясться), и … угасли в некстати задрожавшей руке. Раздосадованный, как мальчишка, Захарыч стал вертеть фотографию так и сяк, но больше признаков жизни она не подавала. Осознав безнадёжность затеи, он достал сигарету, поджёг и сосредоточенно затянулся: «Женька, без сомнения, он. Помнится, познакомились где-то в середине 70-х, я в лейтенантах дохаживал, а ему уже было чуть за 30»…

— Знакомого признали? — деликатно заметил участковый.

Захарыч, не поднимая головы, кивнул, и, перевернув страницу, вгляделся в фотографию 45-летнего Женьки. «Этого встреть случайно, прошёл бы мимо, — с удивлением подумал он. — Куда что делось: два разных человека. Как время людей меняет»…

С громким хлопком распахнулась настежь плотно прикрытая форточка, впустив в комнату струю сырого мартовского воздуха. Разомлевший от жара старых чугунных батарей Захарыч невольно поёжился. «Своих дел невпроворот, а тут ещё в жизненных перипетиях старинных знакомых копайся», — мелькнула подленькая мыслишка. Но он тут же устыдился и погнал её прочь. По правде говоря, такого, чтобы близкий приятель попал в серьёзный переплёт, в его многолетней оперской практике ещё не встречалось. На мгновение даже стало как-то не по себе. «А почему, собственно, что-то должно было случиться, — немного поразмыслив, решил подполковник. — Скорей всего, спёрли или сам потерял, какая теперь разница. Получил новый документ, и спокойно живёт и здравствует. Достаточно одного звонка, чтобы всё разъяснить».

Рука потянулась к телефонной трубке, и замерла на полпути: «Больше десятка лет не виделись, с самого конца перестройки. Может, его там нет давно»…

— А куда расселили публику из снесённых построек? — поинтересовался Захарыч у участкового.

— По окраинам. В основном в Южный округ, где вы раньше служили.

Подполковник встал и подошел к окну. Из форточки по-прежнему несло шумами улицы, но теперь к гулу моторов и скрежету шин примешивался тягучий звук. «Колокол», — сообразил Захарыч и невольно прислушался. Слегка надтреснутое звучание показалось ему знакомым, смутно напоминавшим о чём-то, связанном с Женькой.

— В Замоскворечье давно служишь? — повернулся он к участковому.

— С 75-го, как из армии вернулся. Сначала в патрульно-постовой службе в отделении, потом сюда перевели.

— Церковь, в которой колокол сейчас звонит, знаешь?

Участковый утвердительно кивнул:

— Конечно, по Вишняковскому переулку храм Крестника вашего — Николы на Кузнецах стоит. В советское время во всей округе это единственная действующая церковь с колоколом была. Таким уважением пользовалась, что на Пасху или Рождество бабки толпами аж от Даниловского рынка приезжали…

Захарыч остановил подчинённого кивком головы. Он услышал, что хотел и почувствовал себя необычайно легко. Участковый вежливо кашлянул:

— Как с находкой поступим, товарищ подполковник?

«Здесь я человек новый, не знаю никого. Получу формальную отписку и делу конец. К тому же Плесков в Южном округе прописан. Попрошу майора Митина из тамошнего управления, чтобы узнал всё толком», — подумал Захарыч.

— Сам с паспортом разберусь, — он запер кейс в сейф, и устроив документ в верхний карман кителя, вышел на улицу.

Колокольный перезвон стелился по Замоскворечью словно клочья тумана. Казалось, все подъезды и подворотни пропитались им насквозь. Захарыч неспешно вышагивал по изрытому, в выбоинах, переулку, стараясь не ступать в талые лужи, и мучился запоздалыми угрызениями совести, ведь с Женькой они познакомились именно в этих краях.

Как-то в середине 70-х, Николая, тогда ещё просто Колю, вызвали в райком на Каширке. В кабинете, помимо секретаря, восседал районный чекист.

— Дело, конечно добровольное, — немного помявшись, начал секретарь. — Товарищам из города нужно помочь задержать неких субъектов, вставших, так сказать, на путь измены Родине.

Николай ошарашенно кивнул.

— Вот и прекрасно, к вам присоединятся ещё двое или трое, — подхватил разговор чекист. — Ребята из районного оперотряда с допуском, надёжные и не болтливые, в принципе, вы с ними знакомы. Встреча сегодня вечером на метро «Новокузнецкая» под колоннами, час я уточню…

В свете уличных фонарей Женька выглядел совершенным забулдыгой, только внимательный взгляд серых с лёгкой поволокой глаз выдавал в нём интеллигентного человека.

— Я заметил тебя издалека, — небрежно кивнул он. — В последний момент встречу перенесли в другое место, ближе к Садовому кольцу. Меня послали тебя встретить.

— Так может назад, в метро двинем, — предложил Коля, который хоть и происходил родом из Нижних Котлов, в старых районах города, особенно вечерами, ориентировался плохо и предпочитал не рисковать.

— Зачем, — уверенно возразил Плесков, — у нас в запасе ещё полчаса. Лучше пешком, я эти места хорошо знаю.

Обогнув колоннаду, они пересекли трамвайные пути и углубились в маленькую тихую улочку за Радиокомитетом. «Наверное он в детстве жил где-нибудь неподалёку. Захотелось по родным местам заодно пройтись», — решил про себя Коля.

— Не думал снова в этих краях оказаться, — внезапно повернулся к нему Женька. — Столько лет прошло, а кажется, ничего не изменилось. Кстати, мы на улице Розы Землячки в центре бывшей Татарской слободы, — немного кокетливо добавил он, заметив, как Николай вертит головой в поисках таблички. — Жила такая несгибаемая интернационалистка-революционерка.

«Разыгрывает, — решил Коля, нехотя шагая за спутником. — Считает, если мент, то необразованный. Какие ещё татары в Замоскворечье?»

— Не веришь? — сверкнул глазами Женька. — Пойдём, мечеть покажу!

Они свернули во двор за пятиэтажками силикатного кирпича, и тут Николай впервые в жизни почувствовал прилив обиды за веру предков.

— Давно она тут стоит? — небрежно поинтересовался он, лелея надежду, что это строили уже в советские времена в знак дружбы народов.

— С середины XIX века, заметь, первая мечеть в Москве, построенная по указу Александра Первого, когда монголо-татарского ига уже и в помине не было…

Каплями сиреневых чернил в прозрачной воде расползались по окрестностям сумерки. В потемневшем воздухе стал различим новый, тягучий звук. Недоуменно посмотрев на минарет, Коля повернулся к Плескову.

— Это колокол крёстника твоего Николы к вечерней службе зовёт, она тут недалеко, — пояснил Женька.

Ведомые его слегка надтреснутым перезвоном, они обогнули двор, и миновав подворотню, выскочили в переулок. Никола скромно помещался напротив, за оградой, и имел вполне уютный домашний вид.

— Представляешь, когда больших домов здесь ещё не было, они друг на дружку смотрели, — Плесков бросил на спутника горящий взгляд. — Обе действующие, мирно сосуществовали при всех властях. Для меня это неразрешимая загадка.

«Покрасоваться передо мной решил. Сейчас среди интеллигенции модно кичится любовью к старине», — раздражённо подумал Коля. Но при взгляде на своего старенького крестника, помимо воли вспоминалась покойная баба Дуся, и как хмурил брови отец, когда она почти тайком собиралась к пасхальной службе, перед этим обязательно протерев себя уксусом.…Внезапно он почувствовал прилив доверия к Женьке.

— Тебя крестили в детстве?

— Не довелось. Оба родителя — безбожники, и меня воспитали убеждённым атеистом. Мне другое интересно: как на этой земле люди вместе жили раньше…Ладно, пойдём, — вдруг подхватился Плесков, и завернув за угол, решительно зашагал по улице.

— Ориентируешься в этих местах, как заправский опер, — догнав его, с лёгкой завистью заметил Николай.

— Ещё студентом ангажировал угол за Зацепским рынком у одной уважаемой дамы. Местным духом навек пропитался, — усмехнулся Женька. — Помню, там шикарная извозчичья пивная ещё со старых времён была: раки на блюдах, мраморные столики, пол в опилках, — вздохнул он. — Сейчас и дама, и рынок, и пивная в ином мире, один трамвайный круг остался… Мы уже пришли, вон ребята с машиной, — небрежно кивнул он в сторону светящегося огоньками машин Садового кольца.

Куратор от органов, в новой ондатровой шапке-ушанке и тёмно-сером драповом пальто выглядел весьма импозантно. Его напряженный взгляд из-под кустистых бровей пронзал насквозь, вызывая неодолимое желание тотчас же во всём сознаться. Пожав подошедшим руки, он кивнул в сторону Николая и проникновенно начал:

— Милиция борется с бытовой грязью, которая на виду у всех. Нам же приходится иметь дело с нечистотами, копившимся в иных душах годами.

— Сантехники человеческих душ, — негромко пробурчал Женька.

Кинув в его сторону укоризненный взгляд, куратор продолжил:

— Ребята, я понимаю, выглядит это немножко шаблонно, но факт остаётся фактом. Один наш гражданин, механик на торговом судне, встал на путь измены. Плавая по всему свету, пару лет назад в одном из портовых кабаков Мельбурна познакомился с деятелями из белоэмигрантского НТС. Не знаю, чем они его подкупили, только с тех пор он по их заданию провозит антисоветскую литературу через границу, и пытается распространять через приятелей.

— А какой ему с этого прок, пытались выяснить? — поинтересовался Женька.

— По-видимому, он таким образом пытается мстить государству за погибшего перед войной в лагерях отца, поволжского немца. История типичная, на чердаке дома старые документы среди всякого хлама отыскал случайно. Там у матери фамилия другая. Видимо, она сына и настропалила, — куратор сделал паузу. — За этим гражданином мы наблюдаем давно, а вот личность приятеля нам неизвестна. Сейчас они в ресторане «Иртыш» встречу обмывают…

Оперотрядовцы молча переглянулись…

— Сам-то он в Подмосковье в пятой зоне с матерью вдвоём проживает, и когда расстанутся, на электричку пойдёт, — после паузы продолжил куратор. А вот приятель из москвичей, и по-видимому, проживает где-то рядом. Надо бы задержать аккуратно под каким-нибудь благовидным предлогом и вместе со свёртком на машине в ближайшее отделение доставить, а там при обыске разберёмся.

«Чушь какая-то, — подумал Николай. — Можно подумать: нашим многоуважаемым комитетчикам заняться больше нечем»…

— Я пойду, — неожиданно выступил вперёд Женька. — На пятачке у Павелецкого вокзала всегда людно, можно незаметно подойти вплотную. Схвачу за руки и крикну, что бумажник украл, а тут ребята подскочат…

Некоторое время все сосредоточенно курили, после команды расселись по двум чёрным «Волгам», вмиг объехали площадь и припарковались невдалеке от вокзала. Женька с приятелями ненадолго исчезли и вскоре вернулись, таща под руки какого-то тридцатилетнего парня интеллигентного вида с увесистым свёртком под мышкой. Он был немного навеселе и не сопротивлялся, только всё время твердил: «Ребята, это ошибка, я не знаю ни о каком кошельке»…

И лишь когда в отделении развернули свёрток, и дежурный стал с любопытством листать «Раковый корпус» Солженицына антисоветского издательства «Посев», до него дошёл смысл происходящего. Парень резко протрезвел, и отыскав глазами Женьку, жалобно поинтересовался: «Что я тебе сделал?» В ответ тот потупился и промолчал.

На обратном пути к метро Плесков бросил вскользь:

— Думал: серьёзное дело, а тут всего лишь двух непутёвых любителей книжек помогли выловить, — и покачал головой.

— Ты сам такие книжки читал? — поинтересовался Николай примирительным тоном.

— Конкретно эти — нет, но другие на одни сутки приносили. Когда ночью по диагонали читаешь, успеваешь лишь в суть вникнуть.

Женька смолк и остановился как вкопанный, словно уткнувшись в фонарный столб. Впереди подмигивала огоньками площадь перед вокзалом.

— Хорошо хоть в нашу Тмутаракань метро теперь ходит, — заметил он будничным тоном. — А то раньше прождали б с час автобус…

Пока спускались по эскалатору и тряслись в грохочущем вагоне, оба сосредоточенно молчали.

— Станция Каширская, платформа справа!

— Где обитаешь? — внезапно поинтересовался Женька.

— Комнатка в пятиэтажке возле ДК.

— Соседи, — вздохнул Плесков. — Зайдём в «Дубки» напротив института, посидим немного? Обмоем знакомство.

Пока не спеша обходили необъятную стройку, Плесков сосредоточенно думал о чём-то, и лишь усевшись за столик, заметил:

— Чудак этот всё перед глазами стоит. Взял и просто так испортил человеку жизнь. Как его хоть звали, не узнал?

— Павел, твой ровесник, фамилия какая-то чудная, на старорежимную похожа. Он на трубе в одном известном оркестре играет.

— Больше играть не будет, — Женька разом опрокинул рюмку и виновато посмотрел на Колю. — Здесь у метро кокер-спаниель уже дня с три рыщет в поисках хозяина. Бросили, а может сам, когда поводок отстегнули, почуял свободу и потерялся? Он же никогда к бродячей жизни не привыкнет. А вокруг шавки, так и ждут случая, чтоб вцепиться ему в горло. Ты в глаза ему загляни, человеческая неодолимая тоска. Так вот, у Павла этого, когда в ментовку привели, такой же взгляд был…

Женька опрокинул ещё рюмку и ударился в воспоминания. Николай рассеянно слушал его, а перед глазами стоял несчастный, брошенный кока с человечьим взглядом…

Поздняя осень в середине 50-х. Городок потерялся в вековых елях уральских отрогов. Отца недавно перевели сюда служить. Оставив младшего брата с бабушкой, Женька с матерью приехали к нему в конце лета и поселились на огороженной территории возле небольшого посёлка. За колючей проволокой установлен военный порядок, хотя проживают сплошь штатские, по утрам за ними приезжает чёрный автомобиль. Чем они занимаются, мама толком не знает, только всякий раз почему-то шёпотом повторяет, что это государственная тайна. Иногда вечерами взрослые собираются у них за чаем с домашними пирогами и вполголоса спорят до хрипоты. От неплотно прикрытой двери в Женькин закуток проникают обрывки фраз:

— Залог любого успеха — гениальное предвидение. Академий для этого заканчивать не нужно. Оно присуще молодым, не отягощённым замшелыми догмами умам!

— Талантливых одиночек в России всегда было пруд пруди. А вот реализовывать их идеи, для этого необходим высокий уровень общей научно-технической культуры, чего нам недостаёт. Поэтому и зовём побеждённых немцев учить уму-разуму…

Всё это так необычно, что Женька, бросив «Всадника без головы» Майн Рида, жадно ловит каждое слово. Обычно первому надоедает спорить импозантному мужчине с длиной седовласой шевелюрой, и он тихонько заводит трофейный патефон…

— «Донесла случайная молва милые ненужные слова: Летний сад, Фонтанка и Нева»,… — седовласый вздыхает и негромко вторит картавящему тенору:

— Это было, было и прошло, всё прошло, и вьюгой замело…

Переборы фортепианных клавиш напоминают веер брызг ленивого прибоя, споткнувшегося о волнорез Ялтинского пирса. Прошлым летом Женька часами наблюдал за ним, примостившись у самой кромки причала. Кружение звуков убаюкивает, и он крепко засыпает. Будний день, завтра рано вставать …

Вообще-то он вполне мог остаться вместе с братом у бабушки и посещать обычную городскую школу. Но ему скоро уже 15, и мать забрала старшего сына с собой, чтобы не расхолаживался. По вечерам они занимаются дополнительно, налегая в основном на немецкий, которым мама владеет свободно.

Школой служил потемневший от времени одноэтажный бревёнчатый барак со скрипучими лавками и выщербленными столами вместо парт, располагавшийся километрах в полутора. Путь к нему пролегал через посёлок. Казалось, поселковых всюду сопровождал кислый запах овчины, от которого у Женьки первое время постоянно свербило в носу. На чистенького городского юношу они посматривали с нескрываемым любопытством. Всякий раз девчонки хихикали при его появлении, но запросто подойти побаивались. Он же, привыкший в городе к мужской школе, чувствовал себя не в своей тарелке, невольно пялясь то на одну, то на другую. Особенно часто взгляд задерживался на рослой созревшей девице с румянцем во всю щёку, жгучими тёмными глазами и роскошной косой до пят. Её везде сопровождали брат-погодок во главе табунка поселковых пацанов. Девушка делала вид, что ничего не замечает, но иногда, как бы между прочим, останавливала на нём мечтательный взгляд.

В самом конце осени в класс привели новенькую. Если бы не заштопанный тулупчик с чужого плеча, большущие синяки под глазами на продолговатом, явно не местном лице, с тонкими чертами, её вполне можно было принять за обычную городскую школьницу. Бросив брезгливый взгляд, учительница уставилась в окно, а девчонки отворачивались, делая вид, что подле них всё занято. Женька сидел один, место рядом было свободно, и она примостилась на краешке.

— Ты кто? — когда улеглось волнение, шепнул Плесков с любопытством.

Девчушка окинула соседа изучающим взглядом небесно — васильковых глаз:

— Я здесь с тёткой поселились…

Во время перерыва соседка повернулась к классу спиной и уставилась в окно. Плесков достал из портфеля завтрак и неслышно приблизился к ней.

— Слушай, мама опять яйца вкрутую дала и хлеба с маслом. А я их терпеть не могу. Не выручишь?

Новенькая оценила случайную оговорку, и вместо протеста из-под ресниц брызнула искорка интереса. Тут кто-то сзади не выдержал и нагло рассмеялся:

— Ухажёр хренов, мать твою,…с шалашовкой детдомовской связался!

Девочка сжалась, словно от внезапного удара. В момент развернувшись, Женька окинул поселковых стальным взглядом:

— Кто?

Другому чужаку-выскочке деревенские сорванцы за такое мигом устроили бы взбучку, но он был оттуда — из-за колючей проволоки, один вид которой приводил в трепет их родителей.… Оцепенев на мгновенье, они вытолкнули остряка на середину комнаты.

— Извинись перед ней, — брезгливо распорядился Плесков, глядя с негодованием на остальных, — не стыдно, человеку плохо, помогли бы чем!

После занятий Женька демонстративно на глазах у всех пошёл её проводить…

Дома шокированная матушка устроила Женьке разнос:

— Как ты мог забыть, кто мы и кто она! Что теперь люди вокруг думать станут?

— Разве сильный не должен протянуть руку слабому? — возразил сын. — Это ведь не тюрьма! Если дальше так пойдёт, я туда больше ни ногой.

— А если б они тебя избили до полусмерти, да ещё, не дай бог, покалечили бы? — матушка неожиданно расплакалась.

Женька угрюмо смолк. О возможных последствиях своей выходки он явно не задумывался. Мать тоже замолчала, отрешенно глядя в окно.

— Я больше так не буду…

— Что ты как маленький, буду, не буду, станешь постарше, ещё, как будешь! Она хоть приличная девочка?

Женька облегченно кивнул головой:

— Только очень худая, подкормить бы немного…

— Хорошо, я ей кое-какие тёплые вещи соберу, зима на дворе…

Через пару дней местная красавица, улучшив момент, подошла к Женьке на переменке:

— Слышь, мальчуган! Деньги маманя тебе даёт? — Женька вспыхнул и с готовностью позвенел мелочью в кармане. — Пацаны предлагают в решку сразиться. Выиграешь — все твои, а проиграешь, …дам себя потрогать, только больше ни-ни, мы не городские, до свадьбы себя блюдём.

— А как же твои кавалеры? — смешался он.

— Пусть рожи чумазые отмоют, тогда у них спрошу,…ну так, что?

Она придвинулась совсем близко, стараясь поймать его взгляд, а когда, наконец, поймала, зрачки её глаз зазывно расширились, и в них сверкнуло такое, чему, ещё мгновение, и Женька не смог бы противостоять. Покраснев, как ошпаренный рак, от макушки до пят, он вытряхнул перед ней всю мелочь из карманов и молча удалился.

Своей соседке он не сказал ни слова, но та по косым взглядам соперницы и не смотрящему в сторону поселковых Женьке, догадалась сама.

— Дружбу предлагала? — неожиданно спросила девочка, когда после уроков они по обыкновению шли в сторону её дома.

— Что-то в этом роде, — выдавил из себя Женька и, вспыхнув, отвернулся, — в решку на интерес сыграть.

— А интересом будет она. Логично, городской парень, наверняка, при деньгах, зачем добру зря пропадать. И перед подружками потом форсить можно. Ни к чему тебе всё это, успеешь ещё, — нахмурившись, девочка ускорила шаг. — Давай прощаться, у меня дома дел невпроворот. Тётка с работы такая усталая приходит….

— Пройдёмся ещё немного, — умоляюще попросил Женька, — а потом я помогу тебе.

— Сама разберусь, не мужское дело по хозяйству хлопотать, — она приостановилась, — послушай, у вас дома какие-нибудь книжки есть? — Женька недоуменно кивнул. — Тётка затемно на работу встаёт и ложится очень рано. По вечерам даже поговорить не с кем, — жалобно пояснила девушка, — у нас в детдоме хоть библиотека была. А ты сам читать любишь?

— Школьная программа — такая скука. Мама из библиотеки Жюля Верна и Майн Рида приносит. Мне приключения больше по душе.

Соседка наморщила лобик:

— А мне Лермонтов нравится, особенно, «Мцыри». Там про таких как я, написано…

Подоспел Новый год с крепким январским морозцем, за ним закрутил метелями февраль. Бывало, что вьюжило по несколько дней кряду. На это время посёлок погружался в спячку, напоминая о себе жидкими дымками печных труб и еле теплящимися огоньками в подслеповатых окошках.

«Двадцать тысяч лье под водой» и «Таинственный остров» дочитаны до конца, Женька слоняется из угла в угол, пытаясь выдумать себе ещё какое-нибудь занятие. У отца рядом с кроватью массивный трофейный «Телефункен». В закуток родителей, за ширму, вход строжайше запрещён, но скука смертная, и Женька наконец, решается. Чтобы отец не догадался, он замечает место ползунка на шкале, и начинает крутить ручку настройки. За окнами метёт позёмка, из динамиков доносятся таинственные шорохи и свисты, сквозь которые иногда слышны разноязыкие голоса. Женьке начинает казаться, что он дрейфует на льдине по бескрайним северным просторам. На материке его давно считают погибшим, и только одна-единственная девочка продолжает ждать…

За этим занятием Женька напрочь, забывает о времени, и его застаёт рано пришедшая с работы матушка. Сделав вид, что ничего особенного не произошло, она подсаживается к сыну:

— Какой огромный мир нас окружает, и всюду такие же, как мы, люди. Обидно прожить жизнь, так ничего о них и не узнав. У меня не получилось, война помешала, — мать задумчиво умолкает. — Кем ты теперь хочешь быть? — неожиданно интересуется она.

— Лётчиком или моряком, — немного помедлив, отвечает Женька.

Матушка шутливо морщится:

— Это раньше юноши из приличных семей шли исключительно на военную службу. Отец говорил: сейчас самых талантливых ребят посылают учиться на физико-математические факультеты. Представляешь сынок, станешь учёным с мировым именем. И на международной конференции лет через пятнадцать-двадцать будешь делать доклад. А я буду слушать радио и хвалиться соседкам: это наш старший сын, наследник, — она мечтательно вздохнула.

— Для этого физику с математикой надо знать хорошо. Вот если б мы жили в Москве или Ленинграде, а здесь, сама видишь, какая школа…

— А как Ленин со Сталиным и остальные революционеры учились? — Женька недоумённо пожал плечами. — В тюремных библиотеках книги брали, и не просто читали — вникали в суть написанного. Потом обсуждали, спорили, чтоб отстоять свои убеждения…

У Женьки загорелись глаза:

— Не в тюрьму же мне садиться! Вот если бы ты меня как-нибудь эти книжки принесла.

Немного подумав, мать кивнула и поднялась:

— Это лучше, чем без дела слоняться и попусту мечтать. Надо только с отцом посоветоваться. Пойдём обедать, и приёмник выключи, отец вернётся скоро…

Как только метель немного утихла, Женька, стремглав побежал в школу. Барак стоял почти пустой, поселковые сидели по домам.

— Тётка мужчину привела, — сообщила ему девочка. — Вечерами самогонку приносит, выпьют, потом он у нас ночевать остаётся, — в её глазах появилась тоска. — По утрам так недобро поглядывает на меня. Тётка срывается, чуть что, куском хлеба попрекает, дескать, лишний рот. Боюсь, скоро за самогонку и меня под мужиков подкладывать начнёт. Пока не поздно, надо ноги делать, а куда? — Детдом закрыт давно…

— Вы ведь с ней родственники, — удивился Женька. — Только никогда понять не мог, как ты к ней из детдома попала?

— Очень просто: не тётка она мне вовсе, чужая совсем. Своих детей отродясь не было, мужик из-за этого к другой ушёл. Сама полжизни по съёмным углам мыкалась. Когда детдом расформировывали, уговорила меня, мол, вдвоём веселей. Нам комнатку в бараке выделили прошлой осенью, — девочка окинула Женьку осторожным взглядом. — Сначала удочерить меня хотела.

— Давай моей маме всё расскажем, — предложил он, — может, они с отцом смогут помочь, напишут куда следует.

— Только с письмом не затягивай, я так долго не протяну…

Когда в мартовском снеге появились первые прогалины, оказалось — мать девочки жива, и обосновалась в Средней Азии. Плесков-старший отдал ответ на официальном бланке жене, а та показала его Женьке.

— Твоей подруге надо помочь собраться в дорогу, — озабоченно заметила она. — Вот только как отправить, ума не приложу. Сама она несовершеннолетняя, да и женщина, с которой живёт, может быть против.

На следующий день Женька, чтобы успеть, проснулся раньше обычного и пулей понёсся в барак. На полдороге он внезапно остановился, как вкопанный. «Она ведь уедет насовсем, и я никогда её больше не увижу, — дошло до него. — Может, пока ничего не говорить? — Это будет подло, — решил Плесков после мучительных раздумий. — Кто я ей? — Просто знакомый, протянувший однажды руку помощи. А там мать»…

— Не переживай, доеду как-нибудь, не впервой, — философски заметила девчушка, когда Женька показал ей бумагу и объяснил ситуацию. — Помоги только на поезд сесть. Знаешь, где у матери деньги лежат? — Он покраснел и кивнул. — Много не бери, чтоб незаметно было. Завтра с утра вместо школы дойдём скоренько до станции, сам билет купишь, а то мне не продадут. Потом посадишь, будто брат сестру, и вернёшься, не спеша. Пока хватятся, да разберутся, что к чему, я уже далеко буду, — не прощаясь, она сосредоточенно потопала по натоптанной тропинке к себе…

На счастье мать отошла к соседке, а когда вернулась, деньги уже лежали среди страниц учебника истории, а сам Женька с невинным видом пил чай. В билетной кассе на подростков не обратили внимания, лишь проводница в ответ на длинное путаное объяснение, бросила на Женьку изучающий взгляд.

— Сегодня ночью мне сон приснился, — вдруг произнесла девчушка, держась за поручень. — Будто пошла за грибами в лес, и сама не заметила, как заблудилась. Вокруг сплошная чащоба, тропинки травой поросли. И вот, когда уже отчаялась совсем, впереди забрезжила полянка. Пробираюсь сквозь бурелом поближе — на ней дворец, будто из сказки. Я опрометью туда, а между ним и опушкой глубокий, как пропасть, овраг. И до дворца можно добраться лишь по узенькому дощатому мостику, на котором чуть оступишься, и сорвёшься в пропасть…

— И как, дошла? — недоумённо поинтересовался расстроившийся вконец Женька.

— Будущее покажет, — девчушка крепко стиснула ему руку и неловко чмокнув, вскочила на высокую подножку.

Раздался гудок, и колёса с натужным скрипом тронулись по накатанной колее. Их дробный перестук становился чаще и чаще…Женька долго глядел вслед убегавшему составу, а когда последний вагон скрылся за кромкой елей, он понял, что остался один. Впервые в жизни захотелось всё бросить и кинуться вдогонку,…но страх оказался сильнее. Женька взял себя в руки и с независимым видом вернулся в посёлок. В доме стояла тишина, его отсутствия никто не заметил. Когда отец уснул, Женька не выдержал, и, рассказав обо всём матери, почувствовал облегчение. Та неожиданно легко простила, только упрекнула мимоходом:

— А клялся совсем недавно, — потом поинтересовалась с тревогой, — между вами правда ничего не было? — и, поймав недоуменный взгляд сына, махнула рукой. — Ладно, Бог ей судья, только отцу ничего говорить не будем.

Дни проходили за днями. В посёлке беглянку никто не искал. Женька уже совсем успокоился, как вдруг у калитки его окликнула средних лет особа затрапезного вида:

— Здравствуй, женишок! Маманя-то дома?

Женька покраснел и кивнул. Он моментально догадался, кто она, и с ужасом стал ожидать неминуемой расплаты. Как ни странно, её не последовало. Минут через пятнадцать особа появилась опять.

— Попользовались девкой господа хорошие и до свидания! А ты крутись одна, как знаешь, — бросила она вскользь, заметив мальчика, и шмыгая носом, воровато проскользнула мимо.

Женька долго не решался показаться на глаза матери, а когда это всё же случилось, та погладила его по голове и заметила:

— Эта дама приходила денег просить. Намекала на что-то, жалуясь, что перед тем, как сбежать, детдомовка её обокрала. Я дала немного и попросила, больше не появляться, — она вздохнула. От такой тёти сама на край света сбежишь,…только бы твоя подруга добралась, куда следует.

…Вскоре отца перевели с повышением в областной центр, и семья вернулась к прежней жизни. Однако привычный мир вокруг уже пошёл трещинами. Сквозь образовавшиеся щели Женьку заполнила неведомая прежде тоска, в которой он оказался совсем одинок.

Какое-то время Захарыч старался не думать о находке и не теребил Митина. Ситуации было необходимо дать отстояться, а уже потом делать хоть какие-то выводы. К такому образу действий его подталкивал опыт общения с приятелями — операми, скопившийся за многие годы службы.

Однажды проснувшись, он кожей почувствовал, что подошла пора действовать, и поехал на Каширку. Митин сидел в одиночестве, и сразу взял быка за рога.

— Новость, собственно, одна, — объявил он, испытывающе глядя на Николая. — С заявлением об утере старого паспорта Плесков не обращался, и нового паспорта нигде не получал. Накануне мой коллега Сережа почти сутки просидел в паспортном столе. Попутно выяснилось, что указанный гражданин среди умерших не значится, и заявления о его пропаже никто не подавал.

— Как же так может быть, — удивился Захарыч, — человек жил среди других людей, ходил на работу, в магазин, наконец, выпивал с приятелями, потом исчез в одночасье и никому нет дела? Честно говоря, в самом наихудшем варианте я предполагал, что такое заявление существует, но в течение пяти лет концов найти не могли…

— Чем богаты, — пожал плечами Митин.

— А в институте узнать пытались? — осторожно поинтересовался Николай.

— Заведение закрытое, отдел кадров отвечает только на письменные запросы.… Не переживай! Единственное разумное объяснение: твой приятель в данный момент находится за рубежом, — спокойно предположил Митин. — А на момент происшествия он должен был получить загранпаспорт и выехать в командировку. В те годы сотрудники НИИ работали за границей полулегально и осложнений с властями старались избегать.

Николай успокоенно кивнул и полез за сигаретами.

— Я бы всё же у жены попробовал спросить, — сделав пару глубоких затяжек и выпустив плотное облачко дыма, осторожно заметил Митин. — Что-то она в любом случае должна знать, даже если допустить, что с Женькой давно не живёт. Загляни как-нибудь в гости. Она проживает на прежнем месте, по вечерам дома…

Удивительно свойство памяти. Порой, выуживая на Божий свет невесть из каких глубин отдельные, и на первый взгляд ненужные детали, она следует лишь ей одной ведомой логике. Но компонуя их самым причудливым образом, подсказывает единственно верную тропинку, маскируя её бессвязной чередой воспоминаний…

Уже подойдя к остановке, Захарыч вспомнил про выселенных жильцов. «Вернуться и попросить Митина, чтобы разыскал? А вдруг что-то, да вспомнят? Хотя шансы: что иголку в стоге сена искать, — решил он после секундного размышления. — К тому же сегодняшний визит может всё прояснить, — Николай посмотрел на часы: около пяти, нужно где-то убить пару часов».

Дни отлетали вместе с листками отрывного календаря, из них собирались месяцы и спрессовывались годы. Незаметно осталась позади последняя сессия. Казавшаяся поначалу такой несбыточной, мечта матушки воплощалась в жизнь. Женька через год с небольшим оканчивал Московский Механический институт. Разбежались по закоулкам памяти школьные друзья, потускнел и отдалился сам родительский дом.

После мытарств по окраинам он, наконец, снял угол на Щипке у одинокой седой дамы. В двух шагах от нового жилища шумело Садовое кольцо, за ним до самого Кремля простиралась настоящая Москва. Важно разгуливая в денежные дни по Зацепскому рынку, он чувствовал себя уже наполовину москвичом и свысока поглядывал на электрички у Павелецкого вокзала, называя про себя выходящих из них «деревней». Здание института на Кировской стояло совсем рядом. С круга на круг катила по бульварам двухвагонная «Аннушка», торопясь к одиноко возвышавшему над столичной толчеёй Грибоедову. Казалось, его увековечили в назидание потомкам о бренности земного ума.

Как-то днём, выйдя из Центрального почтамта, Плесков вальяжной походкой следовал по бульвару. Впереди на скамейке он приметил одиноко сидящую девицу с грацией оленёнка. На миг Женьке показалось, что это одинокая звезда из уральского захолустья снизошла на грешную землю, чтобы позвать за собой. Но сделав пару несмелых шагов, он с удивлением узнал голубоглазую блондинку, с которой мимоходом познакомился прошлым летом на танцплощадке под Геленджиком…. Кажется, она работала врачом в одном из окрестных пионерлагерей.

Немного поразмыслив, Женька всё же решился подойти:

— Девушка, у памятника вашу фотокарточку показали, добавив, что вы ожидаете лично меня …

Её восторженный взгляд, выпорхнув ненароком из-под густых ресниц, окатил Плескова, как неумело открытая бутылка шампанского, сверху донизу веером синих брызг. «Встретились мы в баре ресторана, как мне знакомы твои черты».…

Остаток дня они провели в воспоминаниях о море, кружа по бульварам под звуки медленного танго, словно лившегося с трофейной пластинки. Аля коротала девичий век в падчерицах. Отец погиб уже после войны, мать расписаться с ним не успела. С отчимом отношения не сложились — человек неплохой, но из простонародья. Мама ему благодарна: он их обеих от голодной смерти спас. Сейчас у семьи две комнатки в коммунальной квартире в районе Мещанки. В одной проживают мать с отчимом, другую делит она с младшей сводной сестрой.

— Может, ещё как-нибудь свидимся? — несмело спросил Женька, удерживая перед входом в подъезд её руку в своей.

И опять веер синих брызг из-под опущенных ресниц:

— Давай в субботу часов в шесть на скамейке…

Пару месяцев они встречались просто так, посещая киношки и гуляя допоздна по бульварам.

— Давно хотела тебя спросить, — как-то поинтересовалась Аля. — Ведь ты не москвич? — Плесков отрицательно мотнул головой. — А тогда зачем в Москву учиться приехал? Ведь на Урале тоже университетов хватает.

— Хотел наукой заниматься, — важно наморщил лоб Женька. — А она только здесь, в Москве.

— И родители тебя, вот так сразу отпустили?

Он усмехнулся:

— Мама почему-то решила, что её старший сын и наследник должен стать большим учёным, по заграницам ездить, на мир посмотреть. Ну и накрутила отца. Я помню, как-то ужинаем, а он тарелку отставил, внимательно посмотрел на меня и говорит:

— Не одним столичным деткам божьи горшки обжигать. Мы с мамой подумали: если будешь учиться как следует, поедешь после школы в Москву, поступать Механический институт. Там люди серьёзные, нужным стране делом заняты.…Сказал, как отрезал.

— Физиков мало, поэтому после института всех, наверное, в Москве оставляют, — мечтательно вздохнула Алевтина. — А медиков, коренных москвичек, шлют в Тмутаракань, комбайнёров из запоя выводить да роды принимать у доярок. Разве это справедливо?

Ближе к лету Плесков, наконец, решился, и улучив момент, когда хозяйка уехала к родственникам на дачу, пригласил Алю к себе. Та не отказалась, только странно посмотрев, спросила:

— А как обо мне подумает твоя дама?

Об этом Женька не задумывался, целиком находясь в предвкушении романтической встречи.

— Раньше я никого к себе не приглашал, ты первая! — заметил он, пока поднимались по казавшейся нескончаемой лестнице. — Если ты против, я не буду приставать. Просто посидим, послушаем музыку, чаю попьём…

— Чаю я напьюсь дома, — прервала его Аля и с порога деловито прошла в ванную.

Поняв, что выбирать уже поздно, Плесков поплёлся разбирать кровать.

В свои неполные 22 года Аля оказалась девственницей. Растерявшийся Женька ожидал неминуемой кары в виде обещания немедленно жениться. Но она быстро преодолела неудобства, заметив философски:

— Не бойся, это нас обоих ни к чему не обязывает. Я как-никак — медик, и знала, на что шла. В конце концов, всё когда-то случается впервые…

Вскоре хозяйка вообще переселилась на дачу к племяннице, и Аля под предлогом больничных дежурств оставалась ночевать почти каждый день.

— Недавно у нас теоретиков набирали, — сообщил Женька, когда она приехала на очередную ночевку. — Я им стал о своих идеях рассказывать, а мне: почитай книжки, и приходи снова. Они специально это придумали, чтобы русских ребят в науку не пускать.

— А этим, как его…

— Экспериментатором…

— Да- да, разве нельзя? Большинство ваших ребят ими хотят стать.

— Вот счастье: полжизни установку собирать, потом ждать, пока она заработает и в очереди на защиту стоять. Годам к тридцати, если повезёт, защитишься. И никто о тебе не узнает…

Аля погладила его по голове, потом по-хозяйски прижала к себе:

— Не переживай, прорвёмся! — Я в обиду тебя не дам, только слушай меня во всём…

К середине лета, как на грех, выяснилось, что она беременна. Семья Алевтины хранила гробовое молчание. При редких встречах с будущим зятем, её мать лишь скорбно поджимала губы. Однажды Женька случайно подслушал, как она убеждала дочь сходить, пока не поздно, к нему в институт. В противном случае это сделает она сама. В ответ Аля только молча плакала. История их коротких отношений стала отдавать душком. Плесков, чтобы не выглядеть банальным соблазнителем, тихо расписался с Алевтиной, а хозяйка, сжалившись, оставила молодожёнов у себя.

Шокированная выбором сына, матушка Женьки в очередной приезд от знакомства с новыми родственниками отказалась наотрез. Чтоб как-то образумить потерявшего голову юнца, ему на неопределённое время урезали материальную поддержку. В ответ Женька по наводке одного институтского приятеля устроился преподавать физику с математикой в близлежащую вечернюю школу. После Нового года Алевтина благополучно разрешилась от бремени сыном, и их стало трое.

Появление Алёшки разрушило прежнюю романтическую идиллию. Комнатка, в которой они теперь находились вместе круглыми сутками, для троих была слишком мала.

В феврале вьюжило так, что почтенные купеческие особнячки стали походить на выстроившихся в шеренги седых Дедов Морозов. Поздними вечерами улицы казались настолько одинаковыми, что однажды возвращаясь с работы, Плесков заблудился и пришёл домой заполночь. Дверь оказалась закрытой изнутри на щеколду, и ему пришлось долго и настойчиво стучаться, прежде чем Алевтина его впустила. В ту ночь они впервые поругались. Привыкший к внутренней свободе, Женька стал постепенно тяготиться семейной жизнью и при любом удобном случае смывался из дома.

По весне вуз со всеми службами переехал во вновь отстроенное приземистое здание на окраине у Москвы-реки. Для сотрудников, собиравшихся с разных концов города, существовал автобус. Прямое как стрела новое шоссе, рассекая безбрежные доселе клубничные поля, уводило на просторы в новую манящую реальность.

Первое время Женьке казалось, что здание института целиком состоит из нескончаемого лабиринта широких и светлых коридоров. Бродя по ним в поисках нужной кафедры, можно было с непривычки потратить больше часу. Он выходил из дома затемно, чтобы попасть на кафедру к 9 утра. После института мчался в вечёрку и возвращался домой уже после 11 вечера. Конечно, долго такую нагрузку выдерживать нельзя. Плесков стал реже бывать на кафедре, и, вскоре забросил недописанный диплом. Новая реальность превратилась в несбыточную мечту.

Провидение улыбнулось ему в лице нового начальника. Дядя Саша, как запросто звали его ребята, возглавил новую перспективную тематику, и ему срочно требовались молодые сотрудники. Столкнувшись как-то в коридоре, он привёл Плескова к себе:

— Почему на кафедре редко появляешься, в теоретики уйти хочешь? — Женька коротко объяснил.

— Не взяли и чёрт с ними. Всю доску крючками испишут, чтоб десятую поправку посчитать, а толком ни один серьёзный вопрос решить не могут.… Тут новое живое дело: ускоритель будем рассчитывать. Пойдёшь?

Женька уныло вздохнул:

— У меня жена с ребёнком и жить негде: комнатку на Добрынинской снимаем.

— Сделанного не воротишь, — хмыкнул дядя Саша. — Ладно, не переживай. Зарплатой не обидим, и с жилплощадью институт поможет, как раз на днях малогабаритная квартирка освободилась. — Не веря своим ушам, Плесков в столбняке уставился на свалившегося, словно с небес, благодетеля. — Отцу я сам позвоню, — неожиданно добавил дядя Саша, — мы с ним знакомы немного.

Вопреки ожиданиям Алевтина приняла новость довольно спокойно:

— Попроси, может и меня в медсанчасть института устроят…

Не ожидавший такой реакции Женька впал в столбняк:

— А как же маленький…

— Маму попрошу, чтоб пожила с нами. Я ещё и дня на работу не ходила. Что ж мне, навек в домохозяйку превращаться…

К осени вечёрка вместе с углом на Щипке забылись как дурной сон. Теперь по утрам Женька на крыльях перелетал пару длиннющих остановок и с ходу вгрызался в брошенные накануне записи, находил кучу ошибок и всё переделывал заново. В новой квартире он практически только ночевал. Незаметно все времена года стали на одно лицо. Он только успевал фиксировать сознанием, как подрастает сын. Когда грянула по счёту пятая весна, работа группы подошла к концу. Наступила пора выносить результаты в люди.

Женьке нужно было срочно садиться писать кандидатскую. И тут он повстречал Тому. По кафедрам об этой даме ходили самые противоречивые слухи. В курилках наперебой перечисляли её сановных любовников. Поначалу Плескову льстило, что эта многоопытная и капризная красотка выбрала именно его. Прежде не замечавшие мужики постарше теперь провожали Женьку долгими внимательными взглядами, а институтские матроны без стеснения шушукались за спиной.

Как-то он вызвался проводить Тому до автобусной остановки. За пустяшным разговором парочка незаметно обогнула корпус института и углубилась в цветущую аллею. И тут после добровольного пятилетнего затворничества на Женьку вдруг хлынуло волшебное облако волнующего запаха, из которого выступила точёная созревшая фигурка, зовущая к себе небесно — васильковыми глазами. Казалось, эта плоть соткана лишь из одних нежных белых и розовых лепестков. Коснись неосторожно, она вмиг рассыплется и увянет. Их еле уловимый аромат сразу и навсегда пропитал всё его существо.

Головы потеряли оба и сразу. Женька забросил диссертацию и сутками напролёт пропадал с Томой. Общественное мнение было шокировано: хищница сомнительного поведения окрутила молодого сотрудника.

В самом конце августа его вызвал вернувшийся из отпуска дядя Саша и жёстким тоном попросил прекратить отношения. Последовало долгое и мучительное примирение с Алевтиной, после которого она снова забеременела. Диссертация казалась отложенной минимум до будущей весны…

У Женьки от отчаяния опустились руки. Но дядя Саша умел держать слово и не сдавал своих. Вопреки всеобщим ожиданиям он дождался защиты ученика, и быстро подытожив расчёты группы докторской, отбыл в длительную ответственную командировку за рубеж. Новоиспечённый старший научный сотрудник Плесков пустился в самостоятельное плавание.

Часы показывали почти половину восьмого. Мысли Захарыча снова вернулись к предстоящему визиту. «Интересно, если сейчас он встретит Алю в толпе, признает ли? Скорее всего — да». С долговязой мальчишеской фигурой Алевтина принадлежала к типу нестареющих блондинок. В те далёкие 70-е её круглое лицо с широко расставленными голубыми глазами обрамляли прямые золотистые волосы, подстриженные под пажа. Она числилась в неком медицинском НИИ, походкой и манерами косила под учёную даму, не чуждую светских развлечений. Когда же маска светскости сбрасывалась, выражение лица почему-то напоминало лобастого вислоухого щенка, всегда настороженного и готового в любой момент оскалиться. «Что уставилась синими брызгами, иль в морду хошь?» — говаривал в такие минуты Женька, намекая на Есенина или с долей серьёза — не поймёшь. Вылитой копией матери был подрастающий сын Алёшка, названный так в честь Женькиного отца. В новой трёхкомнатной квартире на Пролетарском проспекте, которой она втайне чрезвычайно гордилась и скоро превратила в барахолку, под предлогом помощи постоянно пребывала вечно недовольная Женькина тёща. Её фотография красовалась над супружеским ложем вместо распятия.…

В те годы Аля повсюду таскалась в только что вошедшем в моду длинном импортном пиджаке черного вельвета. Пиджак был скроён в талию и не только оттенял её белесое лицо, но и выгодно подчёркивал достоинства долговязой фигуры. Собственно, это первым бросилось в глаза Коле, когда они волею судеб познакомились.

Николай тогда имел служебную комнату в квартире одной из пятиэтажек. Две других комнаты занимала институтская чета с ребёнком, хорошо знавшая Женьку. Как выяснилось позже, соседка работала вместе с ним на кафедре, а её муж и вовсе раньше учился в одной группе.

Стоял май, и вся соседская семья пребывала на даче. Как-то довольно поздним вечером раздался звонок:

— Тебя можно попросить об одной услуге? — смущённым тоном поинтересовался Женька.

«Влип-таки в историю, — лихорадочно подумал Коля. — Вытаскивать надо»…

— У меня всё в порядке, — успокоил Плесков. — Просто я сейчас не дома, и на всякий случай, если кто-то вдруг спросит, ночевал у тебя.

Однако этим история не ограничилась. Около пяти утра лихорадочно затрезвонил дверной звонок. За дверью на пороге маячила фигура Женьки:

— У тебя ещё одно спальное место есть?

— Раскладушка, — пробормотал, ещё не проснувшийся Коля.

— Можешь быстро разобрать, будто я у тебя, ну скажем, внезапно отключился и заснул…

Только он успел улечься, в дверь позвонили снова.

Алевтина заявилась не одна. Её сопровождал ближайший Женькин друг, живший этажом ниже. При виде полураздетого Коли, она смутилась, и раздосадовано глянула на маячившего в проёме комнаты непутёвого муженька. Тот извинительно пробурчал что-то нечленораздельное и поплёлся одеваться. Ситуация напоминала нелепый комикс, поэтому всей компанией посмеялись и мирно уселись на кухне. Собственно за чаем и последовало приглашение заглянуть как-нибудь в гости…

Об этом случае Николай не рассказывал никому, и у самого Женьки никогда не спрашивал. Перипетии жизни Плескова он позже узнал от соседки. Та Алевтину недолюбливала, считая чванливой и недалёкой выскочкой. По её мнению, такой незаурядный и интересный мужчина, как Плесков, заслуживал гораздо лучшей участи. Но и Тома, (эта падшая женщина — иначе её и не величала), была ему не пара.

Сосед к тому времени шагнул вверх по иерархической лестнице, перейдя на службу в райком партии, и отзывы о незаурядности Плескова остудил одной фразой:

— Ему всё слишком легко давалось, вот и возомнил из себя.…Родители загодя расписали: престижный вуз, аспирантура, защита с обязательным пожиманием рук известным учёным, и как итог, длительная зарубежная командировка. Матушка уже подходящих невест-москвичек присматривала. Помню, он пару раз приводил на институтские вечера эдаких крокодилов в импортных тряпках и гонором выше крыши. И всё кочевряжился, выбирал. Последняя пассия не выдержала и на юге наставила ему рога с одним нашим парнем, попроще и понастойчивее. Сейчас в Австрии, оба в ЦЕРНе работают. Тут Алевтина своё счастье и ухватила. Мать с отцом смирились со временем: ребят, как в ссылку, в Арзамас отправляли, а ему с недописанным дипломом — квартирку. Думаешь, его любимый шеф зря с ним нянчился? Предложили: сам после всех этих дел докторскую защитит и поедет на руководящую должность в Европу, и потом Женьку вызовет. А вместо этого пришлось ситуацию спасать во второй раз. Диссертация-то слабенькая была. Я как сейчас помню: оппонировать упросили одного известного хмыря, он тогда диссидентствовал и впал у властей в немилость — мыкался по Москве без работы. Этот Евгений Фёдорович заявился на защиту в старом рыжем свитере, зачитал положительный отзыв, а на банкете, демонстративно хлопнув на глазах у всех стакан водки, вдруг ляпнул:

— А ты, тёзка, не Ньютон, впрочем, мы здесь все тоже не Ньютоны…

— Сейчас Плесков наукой заниматься хочет, а ему не дают, — слегка смешавшись, заметил Николай. — Институт в рутине погряз.

— Пусть в Академию идёт на 140 р. в месяц. Там решают большие, нужные стране задачи, — сосед рассмеялся и хлопнул Николая по плечу. — У нас ещё со времён Петра повелось: кто-то, надсадив плечи, выдернет завязшую в грязи телегу, и толкнёт вперёд, по пути прогресса. А остальные суетятся, семенят рядом, подталкивают, и вроде бы все при деле. И так до очередной колдобины.… Твой Женька верхушек нахватался, статейку однажды в академическом журнале тиснул, и решил, что уже серьёзный учёный: проблемы ему подавай. А его просто держат на виду для пафоса дешёвого. Ты пойми: в вузе главное — учебный процесс. А рутинная наука весь преподавательский состав подкармливает, и заметь, хорошо. Поэтому кому-то её заниматься надо! — сосед с сожалением посмотрел на Колю. — Вижу, совсем расстроил тебя. Людей науки ты этакими бескорыстными борцами за идею представлял, а они, как все прочие: есть, и пить хотят. Твой Плесков — просто смазливый баламут, найдёт очередную игрушку, наиграется и бросает. Я ему не завидую, но с Томой он поступил и продолжает себя вести по-свински…

Захарыч раскрыл паспорт, чтобы ещё раз уточнить адрес. Тут, словно из-под ног, сорвалась воронья стая, разрезав пространство пронзительным карканьем и упругими взмахами крыл. Невольно отшатнувшись, Захарыч выронил документ, а когда, нагнувшись, отыскал его в ворохе сухих листьев, юношеская фотокарточка как сквозь землю провалилась, видимо держалась на соплях. А может, неприкаянная Женькина душа, улучшив момент, вырвалась на волю и пошла бродить по свету…

Как бы то ни было, для беседы с Алевтиной поводов было достаточно.

Под порывами холодного мартовского ветра пришлось прибавить ходу. Пройдя вприпрыжку чуть ли не целую троллейбусную остановку, он свернул в проход между домами, и, поднявшись на лифте, позвонил в металлическую дверь. После паузы дверь распахнулась, на пороге стояла Аля. Та же стройная поджарая фигура, пожалуй только мелкое кружево морщинок у глаз выдавало её истинный возраст. Ни о чём не спрашивая, она окинула Николая долгим внимательным взглядом.

— Здравствуйте, — смущённо начал тот, — скорее всего вы меня не помните. Я по поводу Жени…

— Раздевайтесь и проходите в гостиную, — отрешённо произнесла Алевтина. — Тапочки под вешалкой.

Не ожидавший такого поворота событий, Захарыч послушно снял шинель и молча проследовал за ней.

— Теперь мы здесь вдвоём с сыном живём, — как бы извиняясь за стоящую тишину, произнесла она из глубины квартиры. — Сейчас он в отъезде.

Николай прошёл в комнаты и осторожно огляделся. Пресловутой спальни с супружеским ложем больше не существовало. Двенадцатиметровую коробочку советской эпохи ликвидировали, расширив пространство кухни, и вырезав в оставшейся стене дверной проём в гостиную. Необходимый минимум удачно подобранной деревянной мебели в сочетании с новой техникой придавал комнатам вид современного комфортного жилья. «На зарплату российского учёного вряд ли устроишь такое», — по ментовской привычке механически отметил про себя подполковник.

— Вы старый друг Жени, извините, запамятовала имя — отчество…

— Просто Николай, — подсказал Захарыч появившейся в проёме кухни Алевтине.

— Да, да, присаживайтесь Коля к столу, курите, не стесняйтесь, вон пепельница. Я сейчас чаю подам.

— Пожалуйста, не хлопочите, я буквально на минуту, — подхватился Захарыч, но она уже скрылась на кухне, и через минуту появилась с подносом в руках:

— Вы, ведь со службы? Составьте мне компанию, а то одной так тоскливо, — и налив в чашки чаю, закурила дамскую тонкую сигарету.

«Наверняка у дочки своя семья, живут отдельно, и зять тёщу не жалует», — решил про себя Николай, не зная, с чего начать разговор.

— Вообще-то я не курю, так, балуюсь иногда, — Алевтина затушила сигарету. — Скажите, Николай, ваш приход связан с Женей? — подполковник утвердительно кивнул. — Почему-то так сразу и подумала. Вчера вечером участковый заходил под каким-то надуманным предлогом. Что же всё-таки произошло?

— Несколько дней назад при сносе старого дома в Замоскворечье случайно нашли кейс, в котором оказался паспорт Жени, — пояснил подполковник. — Ну и решил лично разобраться, по старой дружбе так сказать, — Алевтина бросила недоумённый взгляд. — Я теперь служу замом в замоскворецком управлении.

— А как вы там оказались? — Захарыч недоумённо поднял брови. — В конце 80-х вы так внезапно исчезли, — поняв, что допустила бестактность, смущённо поправилась она. — Мы решили, больше знаться не хотите…

— Квартиру за Борисовскими прудами получил, а недавно повысили, — коротко пояснил Николай. — Несподручно сюда ездить стало.

— Это, где нефтеперегонный завод? — томно, немного в нос уточнила Алевтина. — Слышала: там дышать совершенно нечем. Некоторых наших деятелей туда, как в ссылку отправляли.

— Капотня больше не чадит, — ответил Николай и улыбнулся.

Повисло неловкое молчание. Алевтина вздохнула:

— Одно время казалось: с прошлым покончено навсегда, оно кануло в лету. А с полгода назад лица старых знакомых стала вспоминать, голоса звучат, — она передёрнула плечами, — старею, наверное.…Так вы говорите, его кейс с паспортом нашли? Думаю, по — пьяни, у бабы какой-нибудь забыл.

«Не поняла ничего, или прикидывается», — решил Захарыч, и набрав в лёгкие побольше воздуха, спокойно поинтересовался:

— Аля, если я правильно понял, Женя здесь больше не живёт. Когда вы видели, или может слышали его в последний раз?

Она недоумённо вскинулась:

— Вы думаете, что-то серьёзное произошло? То-то с месяц назад вдруг во сне его увидела: смотрит так грустно-грустно и головой качает. У меня сердце сжалось, — она вдруг заплакала навзрыд.

— Пока ничего неясно, — осторожно заметил Николай, когда рыдания утихли. — Где он сейчас, вы знаете?

Алевтина рассеяно пожала плечами:

— Если в Москве его нет, то, скорее всего, в Европу по своим научным делам уехал.

У Николая отлегло от сердца.

— Женя докторскую защитил? — полюбопытствовал он, чтобы как-то сменить тему беседы.

Она отрицательно покачала головой:

— Не дали! Если помните, аспирант к нам похаживал, Женя его потом выгнал, потому что работать не хотел. Так он дочку какого-то академика охмурил, а все Женины идеи выдал за свои. В институте шум поднялся, а завистники тут же пути в совет перекрыли. Женя, тогда такой расстроенный ходил, и тут пассия его прежняя объявилась, — Алевтина сделала несколько крупных глотков из чашки. — Помните, в конце перестройки сигареты и водку по талонам давали? Сначала Евгений мои талоны, только получить успеем, забирал сразу. А как-то смотрю — лежат…

— А почему вы именно на неё грешите?

— Сын институт заканчивал, всё у него на глазах. Постеснялся бы хоть.

«Помнится, Женька как-то жаловался, что его Лёшка учится еле-еле, с преподавателями постоянные конфликты. Даже просил помочь в другую школу перевести», — рассеянно подумал Захарыч.

— Ну подумайте, кому он еще при двух детях нужен? — после небольшой паузы продолжила Аля. — А эта дрянь на старости лет одна осталась, да и рыльце в пушку. Старые грехи замаливает.

— О каких грехах речь? — недоуменно спросил Николай. — Бога ради извините, это не праздный интерес.

— Будто сами не знаете…

— Слышал когда-то, краем уха. Но ведь это было так давно.

— А я забыть не могу. Если бы не она, мы сейчас преспокойно за границей жили. Или, по крайней мере, упаковались, как другие, и связи завели. А вместо этого пришлось рожать ещё одну истеричку и прозябать в нищете.

— Но ведь Женя наукой заниматься хотел, — возразил он.

— Ну и занимался бы себе после службы. Что с этой науки толку, — она нервно достала ещё сигарету и, прикурив от зажигалки Николая, картинно затянулась. — Когда в институте зарплату платить перестали, надо было выживать как-то. Ваш Евгений поживёт месяц-другой как сосед, и опять пропадает. Так лет пять тянулось, потом раз — ушёл, и как в воду канул. Я тогда решила: окончательно у этой Томы остался, и махнула рукой, — Аля снова зашмыгала носом и умоляюще посмотрела на Николая. — Вы его паспорт не покажете, а то я как-то с досады все его фотокарточки разорвала.

Подполковник вынул документ из нагрудного кармана и протянул тихо плачущей женщине:

— Отдать не могу, дело пока не закрыто.

Прищурившись, она стала быстро его листать:

— Все штампы на месте, а то я грешным делом думала: он тайком развёлся со мной, знаете, в наше время всё возможно.

«Слёзы, эмоции и ничего по существу: обычная история несчастной, брошенной женщины. На таковую она точно не тянет, по крайней мере, внешне. Но и расспросами больше толку не добьешься, — решил Захарыч. — Попробую её осторожно припугнуть»…

— Если отталкиваться от найденного в кейсе «Московского комсомольца» 95-го года, паспорт утерян больше пяти лет назад. На него не раз могли фирму-однодневку оформить и, скажем, преспокойно деньги отмывать. Вас в эти годы звонками никто не беспокоил?

— На имущество претендовать бессмысленно. Это всё уже без него нажито, я в любом суде докажу.

— А сама квартира? — Она теперь в Москве больших денег стоит…

Женькина супруга подскочила, как ужаленная:

— У меня бумага есть, заверенная нотариусом, с отказом от претензий на жилплощадь, в пользу сына! А я сама в квартире покойной мамы прописана.

— Ваши родители давно умерли? — невзначай поинтересовался Захарыч.

— Отчим в 92-ом, а мама двумя годами позже. После его смерти она сразу слегла и практически не вставала. Мне даже пришлось к ней переехать, чтобы ухаживать.

— Женины родители живы?

— Его отец скоропостижно скончался от инфаркта в 89-ом. А мать живёт в Екатеринбурге, уж не знаю: одна, или не одна. Ведь у Жени ещё младший брат есть. Он медицинский окончил в Челябинске, кандидатскую защитил, потом и докторскую, — Алевтина оживилась. — Как-то к нам приехал, Женька его за столом при всех стал упрекать: мол, при поддержке отца всего добился. А тот в ответ: и тебе никто не мешал, сам виноват.…Ну, и разругались.

— Ладно, дела прошлые. А чем Евгений занимался потом?

— Откуда мне знать, если мы вместе не жили.

— Может, дети рассказывали, ведь они общались с отцом?

Алевтина задумалась:

— Сын, кажется, говорил о какой-то совместной фирме, принадлежащей его пассии, толком не помню.

— Как сейчас найти эту Тому, вы, конечно, не знаете? — Алевтина отрицательно покачала головой. — Хорошо, я вас по возможности буду держать в курсе. Если что случится, звоните, — он оставил на столе визитку с рабочим телефоном и встал, давая понять, что разговор окончен.

«Должна клюнуть», — решил он про себя.

— Николай, я кое-что вспомнила, — остановила его Аля. — У Жени ещё зелёная четвёрка-пикап была, когда он на фирме работал.

«Наконец, она сообщила что-то путное», — подумал Захарыч. Он прекрасно помнил, что даже в прежние, благополучные времена, Женька ни разу не сделал попытки выучиться водить.

— Зачем мне это? — всякий раз возражал он тому же Николаю, в ответ на предложение пройти курсы и получить права. — Дачу строить не собираюсь, работа в двух шагах, а в остальном — колёса только закрепощают свободного человека…

— Вы ничего не путаете? — настороженно поинтересовался Захарыч.

— Нет, нет, дочка тоже подтверждала, что ездила с отцом несколько раз, — испуганно возразила Алевтина и осеклась.

«Ощущение такое, словно, отвечая, она думает: как бы лишнего не сболтнуть, — решил подполковник. — Однако для первой встречи вполне достаточно», — и, откланявшись, поспешил на свежий воздух.

«Как время людей переиначивает. Какая — такая нужда заставила Женьку за руль сесть?» — думал он по дороге.

На пороге кризисной поры среднего возраста, после долгих безуспешных попыток внести самостоятельный вклад в мировую научную мысль, Плескову улыбнулась удача. Случайно подвернувшаяся оказия в виде небольшой актуальной разработки, уведённой из Академии вместе с начинающим автором, сделала своё дело. Скоро Женька поверил сам, а главное, легко убедил окружающих, что все годы терзался сходными проблемами, и теперь имеет полное моральное право на соавторство. Расправив плечи во всю ширь и демонстрируя пренебрежение к старым авторитетам, он на заседаниях кафедры подолгу с охотой распространялся о новой, передовой науке, с усмешкой поглядывая на погрязших в рутине сверстников. Вернувшийся из-за границы дядя Саша поддержал на учёном совете начинания своего ученика, организовав для него проблемную лабораторию. Ничто не предвещало грядущих бурь. Ведомая недремлющим оком Алевтины, семейная лодка лениво скользила по мелководным будням. Частокол стремительно возраставших потребностей надёжно заслонял от страстей, кипевших где-то вдалеке на житейских стремнинах.

Единственное, что смущало — унизительное чувство неполноценности, возникавшее всякий раз при обсуждениях хода работ. Признаться, что схваченная ноша не по плечу, не позволяли амбиции, и Плесков под различными предлогами тянул. «Молодым некуда деться, — мелькали успокаивающие мысли. — Покочевряжившись для порядка, они выложат результаты на блюдечке»… Но сотрудники пошли на принцип и опубликовали их сами. Закусив удила, Женька кинулся к дяде Саше, и смутьянов уволили.

Казалось, новые сотрудники из вчерашних студентов быстро доведут до ума поставленные задачи. Однако, непонятно почему, работа не двигалась, в группе началась чехарда, и Женька не заметил, как остался один.

Тут подоспела горбачёвская весна.…

Воспользовавшись всеобщим ожиданием скорых перемен, великовозрастные комсомольцы развязали в институте кампанию против старых профессоров. Обозлённый на весь мир, Плесков с головой окунулся в жизнь местной оппозиции и объявил крестовый поход заведующему кафедрой. Неизвестно, как бы далеко всё зашло, если бы не известие о внезапной кончине отца. Узенькая полоска телеграммы погасила радужные краски раннего утра, перекрасив окружающий мир в чёрно-серые тона.

В последние годы они с отцом виделись нечасто. Обычно Плесков-старший наезжал в столицу на день-два по важным делам и всегда останавливался в солидной гостинице в центре. Сына с невесткой и внуками он навещал в каждый приезд, никогда подолгу не засиживаясь. Но Женька всегда ощущал за спиной его молчаливую поддержку.

Теперь проявилась вся зыбкость почвы, на которой Плесков когда-то успешно произрос. Сначала под вздорным предлогом на учёном совете закрыли его тему, а затем, в кулуарах, и вовсе стали поговаривать о присвоении чужих работ. Неизвестно, чем бы всё закончилось, но вслед за перестроечной эйфорией последовал развал страны, и через небольшое время в институте наступила пора полного безденежья.

Осознав, что мечты стать профессоршей окончательно накрылись медным тазом, Алевтина при поддержке матушки незамедлительно перешла в атаку. Как-то ранним утром Женька нечаянно подслушал их беседу.

— Шляется по ночам неизвестно где, и потом разлёживается всё утро. Благо бы от этого хоть какой прок был. А ты горбатишься, каждый божий день через полгорода на работу вынуждена ездить на общественном транспорте.

— И что мне делать? — плачущим тоном ответила Алевтина.

— Я от соседки слышала: из их института многие в Америке уже давно. Пусть едет, нечего даром хлеб есть. Мы без этого чуда проживём как-нибудь, не такое видели…

«Будто так просто, бросить всё и уехать за тридевять земель, когда тебе уже за сорок, — с горечью подумал Женька. — Неужели Алевтина не понимает, что неразбериха скоро кончится, надо только подождать немного»…

Дядя Саша хранил гробовое молчание, на кафедре ему урезали часы, и скоро Алевтина с матушкой выставили Женьку со скандалом за дверь. Лишившись почвенной подпитки, Плесков стал стремительно опускаться на дно. В это критический момент Тома, разыскав своего бывшего возлюбленного в одном из закутков кафедры, единственная протянула руку.

— Нечего без толку ждать у моря погоды, — заявила она непререкаемым тоном. — Моим знакомым срочно нужно посторожить зимнюю дачу. Это недалеко, по Белорусской дороге, вот адрес. Собирайся завтра же, а я иногда буду навещать тебя.

— А как же институт? — попробовал возразить Женька. — Оттуда очень далеко ездить.

— Напиши заявление, пока сами не уволили, — посоветовала Тома. — Если нужны деньги, могу ссудить на первое время.

Плесков благодарно улыбнулся и покачал головой.

В ту зиму особых холодов в ближнем Подмосковье не было. Первое время Женьке даже нравилось ощущать себя парией. Осознание факта, что мосты сожжены, а дома и в институте больше не ждут, странным образом согревало душу. Правда, размышлять на эти темы особо не приходилось. Газовое отопление в доме зимой не работало. Раз в два дня он по утрам махал старым колуном, разнося в щепы заготовленные с лета хозяйские поленья, и потихоньку протапливал ими печь. Когда от пышущих жаром стенок становилось нечем дышать, он, чтоб не выпустить тепло, прикрывал заслонку и выходил на участок, вырядившись в потёртый серый ватник и соседские валенки с глубокими галошами. Денег у Женьки было в обрез. Приходилось потихоньку тратить причитавшиеся за давние публикации доллары, которые удалось выцарапать у банка при развале Союза. Пару лет Плесков берёг их, как зеницу ока, втайне от Алевтины, а при отъезде честно оставил ей половину заначки. Выбор продуктов в магазинчике на окраине посёлка был невелик: кирпичи душистого серого хлеба, выпекаемого невдалеке в солдатской пекарне, задубелые брикеты гречневого концентрата, которые половину суток приходилось размачивать в воде, и неизбежная килька в томате.

Вечерам фонари скупо освещали единственную поселковую улицу, оставляя на участках непролазную темь. О горячительном пришлось сразу забыть. Сидя у заснеженного окна террасы с кружкой крепчайшего чаю и поглядывая на сверкающие в морозном небе алмазы недоступных звёзд, Плесков механически крутил ручку в круглосуточно работавшей «Спидоле» и вспоминал заснеженный уральский городок, отцовский трофейный «Телефункен» и разговор с матушкой. «Ты наш старший сын — наследник, — сказала она тогда.… Почему это наследие оказалось таким горьким?»

На соседнем участке, где хозяева проживали постоянно, имелся работающий телефон. Раза два в неделю Тома загодя звонком извещала о своём приезде, и поутру Женька встречал её на платформе. После задымленной Москвы морозный воздух полустанка пьянил. Неспешно прогуливаясь по заснеженной просеке, Тома пересказывала последние институтские новости. В поселковом магазине они покупали бутылку грузинского сухого вина, завезённого в эти края в незапамятные времена, а потом спешили в натопленное с вечера жилище и накрывали праздничный стол. Сблизившись вновь с бывшим возлюбленным, Тома бессознательно хотела вернуть хоть частицу утраченного когда-то чувства. Да и угасающая плоть постоянно напоминала о себе, внося сумятицу в размеренное бытие.

Кто знает, возможно ли снова вступить в реку, если заросшие берега до неузнаваемости изменили её.…

Но Тома не спешила, сознавая, что память сердца для мужчин значит мало, и любят они в основном глазами. Иссушавшие прежде объятья с поцелуями сводились теперь к неспешным ласкам, а в неизбежных за этим обоюдных, более интимных порывах, она старалась сдерживать себя и, по возможности, не обнажалась полностью. Да и Женьку жизнь потрепала: после вспыхивающей, подобно сырой спичке, близости он сразу засыпал, по-детски приткнувшись к её плечу.

Постепенно размеренно — неторопливая жизнь на морозном воздухе и тишина вернули ему прежнее состояние. Плесков всё чаще тосковал по детям и оставленной работе…

Однажды Тома обратила внимание на стопку исписанных листков.

— Ты что, в воспоминания ударился? — поинтересовалась она шутливо. — Женька отрицательно покачал головой. — Ну не сердись, покажи лучше, пишешь о чём.

Усадив к себе на колени, Плесков обнял её за плечи:

— Времени свободного выше крыши, и я задумываться стал: физике всего-то лет сто. Чем же до этого свой ум люди тешили? — По звёздам судьбу пытались угадать, попутно астрономию создали.

Тома глянула в тёмное окно. Прямо над головами разлапился ковш Большой Медведицы.

— Кстати, всю сознательную жизнь в вузе преподаю, а спросить всегда стеснялась: а Малая где? На карту смотришь: вот одна, сбоку другая, а на небе всегда только эта.

Женька неловко хмыкнул:

— А я студентам тысячу раз объяснял, как Земля вокруг Солнца вращается, и злился, когда не понимали. А сам сообразил совсем недавно. Недаром говорят: лучше самому один раз увидеть. В Москве Малую заметить трудно: дома высоченные, небо над ними выглядит плоским. А здесь звёздный купол. Часа в четыре утра Большая Медведица уплывает высоко направо, а с другого краю Малая на тебя валится, — он прижал Тому к себе. — Покажу, если не уснём… Любое большое дело на 90 процентов состоит в умении видеть, и, к сожалению, поздно дошло, — он кинул взгляд на записи. — Ты мне лучше поясни, как бывший член партии, что марксистско-ленинская диалектика по поводу философского камня говорит?

— Вступил бы в своё время, сам бы точный ответ знал.

Плесков небрежно отмахнулся:

— Общие рассуждения! — Тысячелетия в Европах его искали для утилитарной задачки: любой подручный металл обратить в золото и поживать припеваючи. А безбрежному русскому уму поиски этого камня вроде и ни к чему. Он: у одних за пазухой, у других на сердце или в душе, — Женька спустил Тому с колен и в возбуждении встал. Но самый главный каменюка — на перепутье. Поэтому в поисках истинного пути полжизни и мечемся, перепрыгивая с одной кривой дорожки на другую. Помнишь, я тебе показывал улочку Щипок, где жил раньше,… дом утюжком, а от него пути-дорожки во все стороны расходятся? — та кивнула, не совсем понимая, куда он клонит. — Думаю, где-нибудь на том самом месте главный камень и лежит.

— С чего ты взял? — недоумённо спросила Тома. — Там буквально в двух шагах красный кирпичный дом за оградой, а в нём музыкальная школа имени Стасова. У меня племянница её оканчивала.

Женька накрыл её ладонь своею. В это мгновение лампочка под потолком замигала и погасла, и по всему дому разлилась темнота. Плесков на ощупь прошёл на кухню и вернулся с огарком свечи.

— Всегда держу наготове. Здесь подобные казусы регулярно случаются, — пояснил он.

Фитилёк чуть затеплился и, почувствовав под собой мощную парафиновую опору, вспыхнул ярким пламенем.

— «Жизнь — обман с чарующей тоскою, оттого так и сильна она, что своею грубою рукою, роковые пишет письмена», — глядя, как причудливые фигуры на изразцах печи извиваются в немыслимом танце, задумчиво процитировал Женька. — Думаю, эти строчки Есенин писал ночью. Рядом та же свеча горела, бегали тени по углам…

— С чего ты вдруг это вспомнил? — удивилась Тома.

— Недавно по радио рассказывали о его жизни. До меня внезапно дошло, что мы с ним почти соседями были. В этих самых местах он комнату снимал в молодости, первые стихи писать начал. И я решил: может так же блуждал по переулкам, и в конце концов, дорожку ту самую выбрал, по которой ко мне однажды Алевтина притопала. Поэтому потом и метался, найти себя не мог, — он усмехнулся. — Со мной однажды история приключилась. Как-то возвращаюсь из дома после каникул, самолёт припоздал и только к вечеру сел в Шереметьево. «Хозяйка заждалась, — думаю, — поздно появлюсь, она шум поднимет», — и остановил такси. Уже в городе шофер внезапно сворачивает с трассы. Я испугался:

— Где едем?

— Ваганьковское кладбище, тут Серёга Есенин похоронен.

Меня тогда поразило: простой шоферюга, на лице всего три класса образования. С какого боку его надо зацепить, чтобы о нем, как о своём закадычном кореше говорил.… А о нас, грешных физиках вообще кто-нибудь вспомнит? — Плесков спохватился. — Наверное, ерунды нагородил до небес?

Тома обняла его и стала массировать виски:

— Заняться тебе нечем, оттого всякое в голову и лезет. У мужика дело должно быть. — Она прижала голову к своему животу, — я сейчас только пожалела, что ребёнка от тебя не оставила. Теперь будем на звёзды смотреть.

Весёлый рассвет прорывается сквозь застиранные занавески. В его косых лучах убогое жилище кажется сотканным из жемчужных нитей. Павлик открывает один глаз, потом другой, и осторожно выглядывает из-за ширмы. Он слышит утробный вздох дряхлого комода, обнажившего своё нутро с накрахмаленными простынями и наволочками. Дверцы шифоньера поскрипывают ему в ответ. Баба Клава суетится между ними, укоризненно поглядывая на мерно тикающие ходики. Всем своим видом она даёт понять, что пора собираться на занятия. Тогда Павлик поспешно натягивает рубашку и штаны, и, складывая ноты на столе, ждёт, когда хлопнет дверь напротив и по коридору засеменят каблучки соседской Юльки…

— Павлик, ты готов?

Спустившись вприпрыжку по лестнице со скособоченными перилами, они вместе выходят из подъезда и спешат к трамвайной остановке. Здесь их пути расходятся. Павлик с трубой в футляре едет через Зацепу на Щипок к перекрёстку трёх дорог, где располагалась школа им. Стасова, Юлька по Чистопрудному бульвару в балетное училище Большого Театра. Труба у Павлика своя, приобретённая бабой Клавой по случаю, и он ею чрезвычайно дорожит. Иногда по вечерам, когда матери с отцом нет дома, Юлька приглашает Павлика к себе. Он захватывает трубу и пытается тихонько наигрывать специально разученную для Юльки неаполитанскую песенку из «Лебединого озера». Сама Юлька, изображая балерину на сцене, встаёт на пуанты и выделывает немыслимые па. В эти минуты она кажется гуттаперчевой, с шарнирами вместо суставов. Наконец оба устают, и расположившись в креслах у настольной лампы, начинают спорить, в какую заморскую страну поедут на гастроли. Юлька после Большого мечтает о Париже. Павлик без ума от Робертино Лоретти и рвётся в Неаполь.

— А нас пустят вместе? — однажды интересуется Павлик.

— Как только вырастем, мы поженимся, — нисколько не смущаясь, отвечает Юлька и смотрит на Павлика долгим взрослым взглядом. — Я не могу себе представить, что выйду замуж за кого-то, кроме тебя…

По окончании средней школы мечты о карьере музыканта отодвинулись на второй план. Хорошо успевающий по общим предметам, Павлик поступил в институт, а Юльку приняли в кордебалет Большого театра. На жизнь он зарабатывал, иногда играя на трубе в похоронной команде на Ваганьковском кладбище, и по-прежнему провожал её по утрам на репетицию, и встречал у остановки после спектакля. Родители не обращали на них внимания, считая отношения простой юношеской дружбой.

Зимой из далёкой Средней Азии пришло письмо, из которого Павлик узнал, что его мать жива и собирается навестить сына. Вскоре она появилась, захватив с собой его младшую сводную сестру. Эта девочка ещё училась в школе, но выглядела вполне сложившейся и самостоятельной. И Павлика вдруг заклинило: забыв Юльку и бабу Клаву, он с утра до вечера проводил в их обществе.

Потом у матери произошло выяснение отношений с бабой Клавой. О чём они шептались за закрытой дверью, вспоминали ли сгинувшего после войны в лагерях Павликиного отца и её поспешное бегство, одному Богу известно. Матери пришлось вернуться к себе под Ташкент, а Юлька игнорировала Павлика целых два месяца, измучив его окончательно. Наконец поняв, что уговоры бессильны, он под Новый год силком затащил её для окончательного выяснения отношений в комнату. И тут Юлька безропотно ему отдалась…

К марту выяснилось, что она беременна. Юлькина мамаша в категорической форме высказалась против росписи в загсе, и Павлику пришлось бросить институт, чтобы заботиться о них обоих. Ближе к лету пришла повестка. Павлику повезло, его направили на службу в оркестр Краснознамённого Каспийского флота в далёкий солнечный Баку. Так, не выезжавший никогда дальше пионерского лагеря в Рузе, он отправился в своё первое путешествие по стране.

Скрипя от старости, постукивала на стыках порыжевшая теплушка. Подмосковные леса сменили не виданные прежде пирамидальные тополя, за ними тянулись, сколько хватало глаз, гигантские столешницы полей. Потом замелькали поросшие лесом горы. Павлика потрясла огромность проплывающей за окном страны, на фоне которой оставшиеся в Москве проблемы казались мелкими и ничтожными. Вскоре жара стала нестерпимой, а у воздуха появился стойкий солоноватый привкус — состав прибыл на узловую станцию возле Баку. Здесь всех выгрузили из ставшей родной теплушки и развезли по частям. Павлик, вместе с ещё тремя музыкантами оказались в Баилове, в военно-морском порту. Раскинувшийся, сколько хватило сил, по огромной бухте до самого горизонта, трудовой Баку лежал рядом, как на ладони. В морской дали темнели силуэты нефтяных вышек. Седой Каспий волновался за окнами казармы. Временами казалось, что пронизывающий, холодный норд готов вывернуть его наизнанку. Но Каспий всякий раз восставал, после яростной схватки воцарялся штиль, и стаи чаек снова будили пронзительными криками притихшие окраины Баилова.

Привыкший к спокойствию среднерусских лесов и полей, Павлик никак не мог приноровиться к этой переменчивой, будоражащей стихии и долго чувствовал себя не в своей тарелке. Сопротивляясь его естеству, труба ожила, извлекая из медных внутренностей неведомые прежде звуки…

Началось всё с «Серенады солнечной долины». После просмотра фильма старослужащие решили показать новичкам класс, и державшийся до этого в тени Павлик не выдержал:

— Давай сыграем «Чучу» на два голоса, кто больше выдержит, — предложил он главному смутьяну.

— Сиди, салага! Наряд вне очереди захотел? — цыкнул старшина.

— А вы что, испугались? — спросил у того, внезапно появившийся из-за спин дирижер, и обвёл строгим взглядом вытянувшихся в струнку оркестрантов. — Предлагаю конкурс, играем по очереди на счёт три…

Соревнования продолжались с полчаса, в течение которых старики сдохли один за другим.

— Где вы учились? — поинтересовался полковник у взмокшего и осипшего Павлика.

— Школа им. Стасова в Москве, потом — похоронная команда, — коротко отрапортовал тот.

— Чувствуется, последняя закалила вас,…а заодно изрядно подпортила вкус. Но в целом очень даже неплохо, — заметил полковник. — Верха слабоваты, дыхания не всегда хватает, зато импровизируете смело и умно, а в джазе это главное. Давайте займёмся вашим образованием, дополнительно по вечерам. Выдержите?

Наконец, всё стало складываться удачно, если б не одно удручающее обстоятельство. Срок разрешения Юлькиной беременности истёк, весточка всё не приходила, и Павлик ходил, ни жив, ни мёртв. Этого письма он дождался, когда уже перестал считать недели. Юлька сообщала, что у него родился сын Борис. Павлик кинулся хлопотать к дирижёру,…но порядок есть порядок, и побывка произошла только следующим летом.

Возмужавший, в бескозырке с гвардейской лентой, чёрном бушлате поверх тельняшки и широченных клешах он выглядел очень импозантно. Увидев Юльку на руках с Борькой, Павлик сразу растаял, и теперь уже армейская служба осталась где-то далеко позади. Роды изменили Юльку мало, лишь слегка раздались грудь и бёдра, что делало её хрупкую точеную фигурку более женственной.

— Ты по-прежнему готов носить меня на руках? — кокетливо поинтересовалась она.

Павлик усадил обоих к себе на колени и, обняв Юльку за талию, вдохнул родной запах и успокоено затих. Вечером они вместе купали в ванночке крошечного Борьку и укладывали его спать. Когда ребёнок затих, Павлик осторожно поднялся и замер в нерешительности.

— Раздевайся и ложись, — кивнув на разобранную кровать, спокойно заметила Юлька. — Или какая зазноба уже появилась?

В ответ Павлик нежно прикоснулся губами к её плечу и с наслаждением развалился на свежих простынях. В оставшиеся отпускные дни оба изображали законных супругов.

— Может, поженимся? — не выдержал он перед самым отъездом. — Ведь сын подрастает…

— Тебе служить ещё два года, — ответила та. — Я не хочу тебя ничем связывать, но сама буду ждать.

Такой рассудительности от своей нежной и хрупкой супруги Павлик не ожидал, и к себе в часть вернулся, полный тревог и уныния.

Первое же письмо эти тревоги только усилило. Юлька писала, что её ждут в театре.

…Шел последний год службы. Из дувших в унисон номерных корнетов он перешёл в разряд солистов, и исполнял теперь в первых рядах целые партии. Полковник-дирижёр часто похваливал его за абсолютный слух и хорошую технику. «Может, ещё ничего не потеряно? — думалось в такие минуты Павлику. — Устроюсь на гражданке в какой-нибудь приличный оркестр. Буду работать, и учиться по вечерам». И тут, словно по заказу, произошло незначительное на первый взгляд, событие. В этот год он сдружился с одним мотористом с торпедного катера по прозвищу Валёк. Тот был такой же старослужащий родом откуда-то из Подмосковья.

Как-то в увольнительной они прогуливались по необъятной Бакинской набережной.

— Говорят, здесь военно-морское училище недалеко, где-то за музеем Ленина, пойдем, посмотрим, — внезапно предложил Валёк.

Миновав Девичью башню и Крепость, они обогнули белоснежный дворец и свернули в боковую улочку. Вокруг сновали курсанты в бескозырках и чёрной флотской форме.

— Давай после службы поступать вместе, — предложил Валёк. — Ещё несколько лет взаперти, зато потом весь мир увидим…

— Надо подумать, если не жена с ребёнком, я бы запросто…

— Столько ждала, подождёт ещё, — философски возразил Валёк, — а нет, так скатертью дорожка, мало в мире баб, что ли…

Целых два месяца Павлика раздирали сомнения, представить себя без моря было уже невозможно. Он даже похудел и осунулся лицом. Однако сразу после приказа мореходка и вольная жизнь почему-то забылись сами собой. В оставшиеся дни Павлик ни о чём не мог думать, кроме Юльки и сына, и с первой оказией вернулся в Москву. Юлькина семья расселилась к тому времени по новостройкам, оставив комнату дочери. Они узаконили отношения и стали жить вместе с бабой Клавой в Старом Толмачёвском.

Захарыч оказался прав: любопытство пересилило в Алевтине гордость отверженной женщины. Буквально на следующий день, ближе к обеду в кабинете подполковника раздался звонок:

— Николай Захарович, это Владимир беспокоит — сосед Жени Плескова. Ваш телефон Аля дала. Мы с вами были знакомы когда-то.

— Если не путаю, наше знакомство произошло при весьма пикантных обстоятельствах в шестом часу утра, — в тон ему ответил Захарыч.

— Помните ещё, — рассмеялся Володя. — Повидаться как-нибудь на днях не желаете?

— Вы меня очень обяжете, и, чем скорее, тем лучше…

«Лучшей кандидатуры для прояснения ситуации придумать трудно, — положив трубку, подумал Николай. — Несколько подъездов дома сплошь сотрудниками заселены, институт в двух шагах, и кто чем дышит, он знает практически всё»…

— После звонка Алевтины полночи не спал, — возбуждённо заявил Володя, когда они уселись друг против друга после дружеских объятий. — Глупость, но до меня вдруг дошло, что я не видел Женьку уже больше пяти лет. Скажи, насколько реально, что он вляпался в какую-нибудь сомнительную историю и теперь его нет в живых?

— Исключать конечно, нельзя. Но лично я в это не верю и поэтому стараюсь разобраться, — постарался успокоить Захарыч. — Каким образом он мог оказаться в районе Овчинниковской набережной, не представляешь?

— Это где за Новокузнецкой трамвай через мост переезжает? — Ума не приложу, — пожал плечами Володя. — Может знакомых встретил. Постой-ка, — он немного картинно обхватил крупными кистями рук поседевшие виски. — Раньше мы компанией в тех краях часто парились. Помню, как-то решили водки взять, а время уже позднее было. Женька зашёл в близлежащий магазинчик и вернулся с бутылкой. Потом бахвалился, что у него тут везде бывшие ученицы работают.

«Глупость какая-то, ведь с тех пор около четверти века прошло», — подумал Николай.

— Ладно, будем считать это вопросом на засыпку. Что за история с защитой? — поинтересовался он вслух. — Со слезой в голосе Аля назвала это чуть ли не главным источником всех дальнейших бед.

— В прошлом решил покопаться? Где аукнулось, там и откликнуться должно?

Захарыч пожал плечами:

— Мне больше по душе старый народный вариант: «Как аукнулось, так и откликнулось», а вот где, я и хочу понять…

— Ладно, тебе видней. Тогда давай по порядку: идей у него никто не крал, это он Алевтине своей мозги пудрил, — нахмурился Володя. — Как принято в таких случаях говорить: «Бог дал, он же и назад взял»… Кафедре тогда срочно требовалась новая тематика, Плесков первым ухватил её и принёс.

— Скажи, а как он собирался ситуацию потом разрешать? — поинтересовался Николай.

— Сначала не только он, никто вообще об этом не думал. Если б всё выгорело, учебной работы хватило бы на десяток лет вперёд. Молодым кость в виде диссертаций кинули бы и с глаз подальше. У нас такие истории сплошь и рядом, — пояснил Володя. — Основной зачинщик, который на принцип пошел, был как сам Женька, малый шебутной. Плесков помог ему устроиться, посадив, как водится, на крючок. Решил, что тот по гроб жизни обязан и безропотно будет пахать. Ну, а когда выяснение отношений достигло апогея, Женька поддался давлению своей благоверной. Алевтина бабенка амбициозная, она тогда всем уши прожужжала, не сегодня-завтра уже профессоршей себя видела, — Володя вздохнул. — Он стольких уважаемых людей подставил, а ведь, зная его баламутную натуру, несложно было предвидеть, что серьёзное дело доверять нельзя. Хотя, честно говоря, я и сам даже в мыслях не допускал, что в итоге всё такой серьёзной публикацией завершится.

— Не допускаешь, что Женька с аспирантом потом могли встретиться?

— И устроили разборку в Коломенском у обрыва.… Плесков, как порядочный человек, всё простил и выстрелил первым в воздух, а тот не промахнулся. Теперь труп зарыт на берегах Москвы-реки, — Володя хмыкнул. — Брось, было бы из-за чего копья ломать, да и для таких дел, у них кишка тонка. Плесков просто слабаком оказался, и в науке, и чисто житейски.… После всех этих дел Алевтина дождалась, пока сын институт закончит, и когда сообразила, что Лёшке дальше ничего не светит, вытурила Женьку из собственной квартиры под вздорным предлогом. Скандал вдвоём с матушкой своей ненаглядной закатили на весь подъезд. Тявкали при детях, как две осатанелые шавки, до сих пор в ушах стоит…

— А к матери или брату Плесков мог податься?

— Вряд ли! — пожал плечами Володя. — Что ему у них делать: как говорится, давно отрезанный ломоть. Брат у него профессор от медицины, уважаемый человек, семья, дети, а тут брат-неудачник вдруг на голову свалится. В провинции свой политес и свои порядки. Как-то после похорон отца, Женька, помню, жаловался: мать совсем одна осталась, надо бы к себе забрать и квартиру на Москву поменять, — он усмехнулся. — Алевтина сначала загорелась, а потом дала задний ход. Женькина матушка, дама строгих правил, и с ней никогда не ладила…

— Зря, надо было баб не слушать и меняться, сейчас, по крайней мере, свой бы угол был, — заметил Николай. Несмотря на лишние бытовые подробности, картина стала потихоньку проясняться. — Скажи, за границу он уехать не мог?

— Не думаю, — с ходу отверг предположение Володя, — не с чем было. Да и я бы знал, хотя,… — он задумался. — В последнее время меня в свои планы он не посвящал, видимо, побаивался, что моя благоверная Алевтине доложит. Тогда после скандала послонялся по знакомым, даже у нас на кухне ночевал пару раз, потом как сгинул. Объявился, пожил у себя, и снова исчез, как теперь выясняется, с концами. Чем он в это время занимался, лучше у Томы спросить, слышал, наверняка о большой любви всей его жизни? — добавил он, выразительно глянув на Николая. — Помнишь, когда к тебе в полшестого утра нежданно нагрянули, он у этой Томы ночевал. Хорошо, я его тогда вовремя успел предупредить и Алевтину придержать.…Правда, давно эту диву в институте не встречал, потому дам домашний номер. В случае вопросов, на меня сошлёшься.

— Разберусь, — Захарыч успокаивающе махнул рукой. — Ты лучше скажи, что она собой представляет, введи, так сказать, в курс дела.

Володя замялся:

— Дама разведённая, непростая и самостоятельная. Всю жизнь в окружении обеспеченных мужиков. Фамилия по первому мужу, трёхкомнатная квартира в хорошем доме. Муженёк в советское время уехал в Европу тренировать кого-то, и задержался лет на тридцать. Уж как в нашем вузе оказалась, и кто протеже — не знаю. Кстати, после романа с Плесковым её и пальцем никто не тронул, видимо, тоже покровителей высоких имела,… — на его прежде настороженном лице, появилось мечтательное выражение. — Положа руку на сердце, Тома с Алевтиной никакого сравнения, она на порядок выше.

— Надо сук по себе выбирать. От интересных женщин только хлопоты одни. Поддался сиюминутному порыву, и в итоге вся жизнь наперекосяк, — философски возразил Захарыч. — А ты так об этом говоришь, будто сам на месте Женьки всё бросил бы и к ней ушёл.

— Может и ушёл бы, но меня она не замечала, — спокойно ответил Володя. — Дело, конечно, прошлое и задним умом мы все крепки, но думаю, благодаря знакомству с Томой, Плесков вообще, как личность состоялся, мыслить стал самостоятельно и, в итоге, хоть как-то амбиции свои реализовал. Такие женщины окрыляют,… — Володя нетерпеливо привстал. — Ещё пара-тройка таких вопросов, и придётся за бутылкой бежать. Воспоминания так одолели — просто душат.

— К сожалению, у меня ещё дела сегодня, служба, — извинился Николай. — Давай в следующий раз.

Володя согласно кивнул:

— Тут случайно вот о чём вспомнил: у нас на кафедре один из молодых, да ранних — некто Ипатов есть. Женька с ним часто ездил париться в бани. И ещё, когда в очередной раз Плесков в институте объявился, бывший шеф его какие-то махинации поддерживал. Не исключено, что и с загранпаспортом в память об отце помог. Я это попытаюсь прояснить и тогда позвоню, — он подал с улыбкой руку. — Давай подполковник, заканчивать вечер воспоминаний. Приятно узнать, как твои знакомые выросли…

По приезду Павлика сразу огорошили: в серьёзные академические оркестры набирали только по конкурсу и с высшим образованием, а коллективы большинства оркестров дворцов культуры своим преклонным возрастом мало отличались от хорошо знакомой похоронной команды. Вступив однажды в это дряхлеющее собрание довоенных маршей и вальсов, в нём увязали навсегда. Оставался ресторан. Сменив пару невзрачных заведений, где музыкантов иначе как «лабухами» презрительно не величали, Павлик, наконец, сумел зацепиться за молодых ребят, играющих современную музыку в кафе на недавно отстроенном Новом Арбате.

Перед новогодними праздниками молодой вокалист предложил нескольким ребятам из оркестра сколотить отдельную группу.

— Отрепетируем программу из разных жанров, включая джаз, — предложил он, выразительно поглядев на Павлика, — и устроим чёс по подмосковным санаториям.

— Можно я «Караван» исполню? — обрадовался Павлик, сходивший тогда с ума от Дюка Эллингтона.

— Конечно, — кивнул вокалист, — чем больше современной музыки, тем лучше…

В одном из санаториев под Рузой концерт прошёл с особым блеском, и их необычайно долго не отпускали со сцены. Потом измочаленного вконец, Павлика позвали за кулисы, где он оказался лицом к лицу с одним из мэтров отечественного джаза.

— Где вы играли до этого, юноша? — поинтересовался седовласый мэтр.

— Оркестр Краснознамённой Каспийской флотилии, — коротко, по-военному ответил Павлик.

— Не у Константина Георгиевича, часом? — мэтр окинул его изучающим взглядом. — Чувствуется школа.…У меня в оркестре освободилась вакансия. Могу взять с испытательным сроком, но предупреждаю сразу, будет очень, очень трудно, особенно поначалу. Пойдёте?

Потерявший от волнения дар речи, Павлик только радостно кивнул.

Узнав о предложении, Юлька порхала по сцене диковинной бабочкой, вырвавшейся, наконец, в райский сад, и вся её хрупкая фигурка в белой пачке дышала от счастья. Величайшая из творцов, сама фортуна после долгих сомнений решилась украсить их именами своё разноликое полотно. Настала пора, когда обоим стало всё удаваться, и осознание этого факта заставляло кровь быстрее пульсировать по жилам.

Сцена обладала необыкновенной, притягательной силой. Её волшебство Павлик ощутил при первом же самостоятельном выступлении.

Кураж обычно начался уже с увертюры. Даба, даба, да,…даба, даба, да — вступали первыми тромбоны. — Опираясь на передние ноги, верблюды распрямлялись во весь свой гигантский рост и встряхивали горбами. Блям, блям,… блям, блям, — тявкающими собаками, постукивали им вслед фортепианные клавиши. Пум, пум, пуру,…пум, пум, пуру, — звучал барабанный бой окриком погонщика, и ахь,… — бритоголовый ударник заключительным аккордом раскалывал вдрызг сверкающую медь тарелок. Тут вступала его труба: фа, а, парапарара, фафафа… Караван тянулся по барханам, а собаки лаяли ему вслед. Укачивая на просторах воображения, мелодия незаметно относила всё дальше и дальше, пока очертания сцены не превращались в зыбкую реальность.

Сколько удачливых лет пролетело, будто один день — с десяток, или больше? — Павлик точно не помнил. Временами казалось, что они с Юлькой молодые и счастливые, кружатся в вихре вальса на первом балу Наташи Ростовой, и так будет продолжаться вечно.

Далёкий Баку поманил неожиданно, когда однажды по зиме объявился старый приятель Валёк. Узнав сослуживца на сцене в одном из домов отдыха, он подошёл в перерыве. Старые друзья расцеловались и пошли в буфет обмыть встречу. В фирменных потёртых джинсах, батнике и пушистом свитере Валёк выглядел очень импозантно. «Прямо заслуженный артист на отдыхе», — мимоходом отметил про себя Павлик. Единственное, что отличало его от других постояльцев, это покрасневшее обветренное лицо с глубоко запавшими белесыми глазами. С него, казалось, никогда не сходил напряжённый взгляд, беззастенчиво обшаривающий собеседника с ног до головы. Достав широким жестом из внутреннего кармана батника пачку «Мальборо» и прикурив сигарету от серебристой импортной зажигалки, Валёк сообщил, что работает механиком на большом торговом судне, успел повидать полмира, но дом навещает редко.

— Закончил Бакинскую мореходку? — спросил Павлик с завистью.

— В неё не взяли, анкета не подошла. Пришлось в Одессу подаваться, — махнул рукой Валёк. — Но я не жалею, на гражданке спросу меньше, а свободы хоть отбавляй, — он окинул насмешливым взглядом полутёмную сцену, — а ты, гляжу, трудишься на избранном поприще?

— Это когда гастролей нет, — смутившись, пояснил Павлик.

— Слушай, тебе джинсы фирменные не нужны? Старому сослуживцу за полцены отдам.

— Мне бы лучше для жены, — попросил его Павлик.

— Найдём, всё в наших руках, — успокоил Валёк.

Так они и сблизились.…

Беда подобралась, когда её никто не ожидал. Как-то Валёк позвонил ранним утром:

— Я скоро в рейс ухожу надолго, увидеться не желаешь?

У Павлика был выходной, и они договорились встретиться ближе к вечеру у Павелецкого вокзала в ресторане «Иртыш». Валёк заявился с дорожной котомкой и взял её с собой за столик. «Опять тряпки предлагать станет», — механически подумал Павлик, чокаясь со старым сослуживцем. Опрокинув несколько рюмок, Валёк заказал ещё и внимательно посмотрел на приятеля:

— На время рейса выручить можешь?

— Какие вопросы? — Павлик пожал плечами.

Валёк достал из котомки свёрток:

— Вот — две книги, дома оставлять не хочется.

Павлик с любопытством развернул свёрток: «Раковый корпус» Солженицына, название второй было ему не известно.

— А почитать можно? — поинтересовался он.

— Ну, конечно, — обрадовался Валёк. — Только не болтай никому. Знаешь, люди разные, а книжки из-за границы привезены.…Вот ещё что, — добавил он небрежно. — Если кто увидит, скажешь, что нашёл. А в самом крайнем случае выбрось просто, ну, давай по последней, на электричку пора…

Немного размякшие, они вышли на Павелецкую площадь, переулком прошли к вокзалу и распрощались на пятачке. Секунду поразмыслив, Павлик, чтоб выветрить водочные пары, решил прогуляться пешком. И тут к нему вплотную подскочил небрежно одетый парень с криком, что у него украли кошелёк. Буквально в тот же миг откуда-то с боков появились двое дружинников с повязками и, крепко подхватив их обоих, поволокли к подъехавшей чёрной «Волге».

— Это ошибка! Меня с кем-то спутали, — выкрикивал Павлик, но его не слушали.

Через пару минут всех доставили в ближайшее отделение. Только в полутёмной, провонявшей табачным дымом дежурке Павлик вспомнил про свёрток под мышкой и попытался незаметно его сбросить. Но ему крепко прижали локоть к туловищу, и вызвали понятых.…

Кошелька толком никто не искал. Заявитель с дружинниками тоже куда-то испарились. Вместо них рядом милицейским подполковником появился мужчина солидного вида в сером драповом пальто и ондатровой шапке. Он кончиками пальцев развернул свёрток и осторожно исследовал содержимое.

— Давайте, протокол оформлять, — кивнул он подполковнику.

И тут Павлик понял, что влип — влип глупо, на пустом месте. Он поднял голову. Из-за решёток обезьянника на него жалостливо поглядывали вокзальные забулдыги.

— Меня на Петровку или сразу на Лубянку? — поинтересовался он слегка развязным тоном подвыпившего человека.

— Узнаешь в своё время, а пока помалкивай! — крикнул ему дежурный и повёл в одиночку…

— Выбивать из вас показания никто не будет, даже не надейтесь, — объявил ему следователь при первой встрече. — Вспомните о своём гражданском долге и честно расскажите обо всём сами.

— Это провокация с кошельком, вы своих сотрудников переодели и специально подослали, — возбуждённо ответил Павлик.

Следователь пожал плечами:

— Заблуждаетесь, они обыкновенные советские граждане и вызвались помочь органам добровольно. И не забудьте, вас взяли с поличным. Так что статья «Антисоветская агитация и пропаганда» налицо.…

— А если свёрток я подобрал на скамейке? — заявил Павлик. — И нёс в милицию…

— Дурачка из себя здесь корчить не надо, — жёстко прервал следователь. — За вашим приятелем следили давно, и сразу после встречи задержали в электричке. Впрочем, — добавил он уже спокойным тоном, — на сегодня хватит. Подумайте пару дней, потом продолжим этот разговор…

«И зачем я не сбросил свёрток? Посмотрел в глаза этому парню и какой-то ступор напал, — лихорадочно думал Павлик, меряя шагами одиночку. — С другой стороны, сейчас не 37-ой, и судить за пару книжек просто смешно»…

Двое суток его действительно никто не трогал. Измучившийся ожиданием и не привыкший к тюремной баланде, Павлик осунулся и ощущал себя крайне некомфортно.

— Я тут навёл справки, — сообщил следователь при следующем свидании. — Неустойчивый вы тип, после армии столько мест работы сменили. Мечетесь из стороны в сторону.

«Куда он клонит?», — недоумённо подумал Павлик, непроизвольно пощупав отросшую бородку.

— Ваш приятель в благородство играет. Заявил на допросе, что такого рода литературу вам никогда не давал. Это первый раз. Вы вообще в курсе, чем он промышляет на берегу?

— Толком не знаю, наверное, как все моряки, фарцует понемногу…

— А если я вам сообщу, что он с антисоветскими элементами за рубежом связан?

— Намекаете, что здесь у него целая подпольная сеть, и хотите, чтоб я явки и адреса сообщил добровольно? — язвительно поинтересовался Павлик.

— Не ёрничайте,…жена балериной в Большом театре служит? — неожиданно поинтересовался следователь. Павлик испуганно кивнул. — Так вот, могу сообщить, что вашей судьбой озаботился один известный адвокат, большой поклонник её таланта. Ходит по начальству, хлопочет, так сказать. Мне порассказали, в какие неведомые дали заводили некоторых его хлопоты, — выразительно подмигнул он.

Теперь Павлику стало ясно, куда клонит эта скотина, и кровь бросилась ему в лицо: «Неужели его Юлька могла согласиться на такое? Или пока нет, и всё ещё можно исправить?»

— Говорите, что от меня нужно, — с трудом выдавил он из себя.

— Оказать органам посильную помощь. Добровольно информировать обо всём, что в оркестровых кругах происходит. И не выдумывайте, это в ваших интересах. Договорились?

— Только жену не ввязывайте, — отрешённо кивнув, попросил Павлик.

— В балетных кругах желающих нам помочь и без неё хватает, — философски заметил следователь. — Пишите заявление, что подобрали свёрток на скамейке и несли в милицию…

Увидев Павлика, входящим в квартиру целым и невредимым, Юлька охнула и заплакала навзрыд. «Зачем мне такие муки?» — слышалось в её рыданиях. После её ухода Павлик отрешённо уставился в окно. «Сколько его продержали в кутузке? — суток трое, не больше, а сумели-таки вывернуть наизнанку. Как теперь людям в глаза смотреть? — мысли вернулись к Юльке. — Интересно, что эти деятели ей сказали? — Скорей всего, стали запугивать, иначе не согласилась бы на такое»…

Раздираемый чувством страшной вины перед женой и сыном, Павлик поднялся и стал мерить шагами маленькую кухоньку. Он ни минуты не сомневался, что Юлька осталась ему верна, но крохотная червоточинка внутри мешала настроиться мыслям на нужный лад. Мучительные размышления прервал шум в прихожей. «Юлька вернулась, — испуганно подумал Павлик. — Сейчас, заберёт Борьку и навсегда уйдёт». Но это оказалась баба Клава.

— Отпустили, изверги! — охнула она с порога. — Не зря молебен заказывала, внял моим мольбам Никола-угодник. — Бабка подбежала к Павлику и крепко прижала его к себе, — сына не уберегла, а внука не отдам никому. Так их начальнику в районе и сказала: он ни в чём таком никогда замешан не был, и если потребуется, я до самого Леонида Ильича дойду.

В ответ Павлик неожиданно зашмыгал носом и расплакался. Как в детстве, бабка стала успокаивать его, тихонько поглаживая по голове.

— Как Борька? — поинтересовался Павлик, успокоившись.

— Мы ему сказали, что тебя на гастроли срочно вызвали. Пока его нет, сходи, пропарься в бане как следует, — предложила она, — От тебя тюремным духом за версту несёт…

Раннее дружное таяние снегов разрушило идиллию неспешной подмосковной жизни. Дом с верандой и дощатым крылечком оказался в окружении рыхлой снежной корки с подёрнутыми тонким ледком проталинами гнилой чёрной воды. Долгие прогулки по окрестностям забылись вместе с морозами. Теперь и до станции не хотелось идти лишний раз, по раскисшей дороге. Лишённый свободы передвижения, Женька затосковал. Его снова потянуло в толчею асфальтированных проспектов. К тому же сбережения заканчивались, и нужно было срочно что-то предпринимать.

В этот раз Тома отсутствовала довольно долго, потом объявилась неожиданно и без звонка. Прямо с порога она возбуждённо сообщила, что открывает совместную фирму, в которой вместе с приятелем своего бывшего мужа должна стать соучредителем. Женьке на первых порах предлагалась роль завхоза.

— Помещение мы уже присмотрели: две комнаты в торце второго этажа длинного такого, серого административного здания. Зато с отдельным входом и складом в подвале. В комнате побольше организуем офис, маленькую для тебя, сам оборудуешь. А летом быстренько выучишься на водителя, — добавила она после небольшой паузы и посмотрела на него с улыбкой. — Потом приобретём машину, и будешь возить только себя и меня.

Ситуация разрешилась сама, и Плесков не знал: радоваться ему или печалиться.

— Когда прикажете приступать, госпожа? — обратился он к возлюбленной с ехидной улыбкой, чтоб каким-то образом скрыть волнение.

— Прямо сейчас, только посижу в тепле недолго, собственный мех уже не греет…

Поутру им пришлось возвращаться в город на переполненной электричке. Уже на вокзале Плесков вздохнул:

— Прощай вольготная жизнь свободного художника!

— Ничего, порастрясёшь накопившийся за зиму жирок, — философски заметила Тома.

— А твой бывший муж в курсе моего участия? — осторожно поинтересовался Женька. — Ведь всё это делается, в первую очередь, в интересах вашей дочери?

Тома пожала плечами:

— Скажем так, он это допускает, понимая, что одной мне будет сложно. Доверять сейчас никому нельзя, а в интересах дела под чужих мужиков ложиться,… — она подняла глаза на Женьку и откровенно посмотрела на него. Смутившись, тот отвёл взгляд. — Когда после окончания спортивной карьеры муж за бугорком сумел пристроиться, я сначала радовалась. Думала: скоро к себе вызовет. А ему одному оказалось там вполне комфортно.… Теперь, задним числом, вину заглаживает.

«К чему все эти рассказы о своём муже? — недоумённо подумал Женька. — Или Тома боится прямо сказать, что под давлением обстоятельств снова сошлась с ним, и теперь пилюлю подсластить хочет? Весёленькая перспектива в охранниках и шофёрах служить, да ещё у собственной любовницы»…

— Думаю, в офисе я долго ночевать не буду, — сухо заметил он. — Мне квартирный вопрос решить надо, не век же по чужим углам мыкаться.

Оба слегка замешкались, вступая на эскалатор. Тома вдруг обняла Плескова, крепко прижавшись губами к его небритой щеке, и они вместе покатились по бегущим ступенькам вниз, как в преисподнюю.

При первом же беглом знакомстве с офисом оказалось, что подачек ему никто кидать не собирался: работы на новом месте оказалось непочатый край. Впереди маячила реальная перспектива, наконец, покончить с прошлым. Женька сразу воспрял, и буквально через сутки перебрался на новое место. Тома потихоньку продолжала преподавать. Ежеминутные бытовые мелочи приходилось решать единолично, раскрывая в себе такие таланты, о которых раньше сам не подозревал.

Получив первый гонорар, Плесков, наконец, отважился нанести визит семье. С легким трепетом он доехал до Каширки и, поднявшись на поверхность, лихорадочно нащупал в кармане связку ключей от квартиры. «А если Алевтина за это время успела замки поменять?» — подумал он, и после минутного колебания решил позвонить Володе.

— Вот, вернулся после длительной командировки из Подмосковья, — сообщил ему Женька. — Давай вдвоём в «Дубках» посидим, обмоем встречу. Только пока никому ни слова.

Они молча обнялись, и долго смотрели друг на друга, словно не виделись уже лет десять.

— И не чаял снова, — покачал головой Володя, усевшись за столик. — Хотел даже Тому о тебе попытать, да всё стеснялся как-то.

Женька небрежно махнул рукой:

— Иногда просто необходимо исчезнуть на время, чтобы прошлое с настоящим примирить, а заодно и о будущем поразмышлять спокойно. Слава Богу, за зиму прах с колен отряхнул. Вы-то, как поживаете?

— Студенты вообще непонятно как, а сами перебиваемся потихоньку, на картошке с моркошкой, — Володя поднял глаза. — А вид у тебя свежий! Какую жилу золотую раскопал? — Женька посмотрел на приятеля загадочным взглядом. — Ну, не хочешь, не говори.… В дому у вас большие перемены. Ты тогда после ноябрьских исчез, а через пару недель отчим Алевтины помер скоропостижно. После похорон она к матери переехала, та, говорят, совсем плоха стала, а заодно уж, чтоб своей сестрице сводной квартирку не оставлять. Здесь редко бывает, — Володя поднял рюмку. — Давай за встречу! — они чокнулись и выпили. — Теперь о грустном: Лёшка, сын твой, в феврале с кафедры ушёл. Слышал краем уха: сейчас у девицы какой-то проживает. А Ленка пока одна. Девка шебутная, вся в тебя. Вернулся бы, заодно за дочкой приглядишь, пока замуж не вышла, это же твоя квартира, — Володя внимательно посмотрел на приятеля. — Старая любовь не ржавеет, с Томой сошлись опять? — Плесков опустил глаза. — Но вам не по восемнадцать, у неё самой взрослая дочь, понимать должна…

— Забыть не могу, как Алевтина с матерью грязное белье за четверть века собрали, на белый свет вытащили и прополоскали на два голоса при Лёшке с Ленкой.

— Неприятно, конечно. Прояви характер, сам по-мужски поговори с детьми, они взрослые уже…

— Ладно, подумаю. Пока, вот деньги — дочке передай, пожалуйста, — Женька достал стодолларовую бумажку и протянул приятелю. — Давай ещё по одной на посошок…

После разговора с Володей Плесков решился. Первый визит сразу привёл к неудаче, он нос к носу столкнулся с сыном. Завидев входящего отца, Лёшка отвернулся и, пробормотав про себя: «Возвращайся откуда пришёл», ретировался в другую комнату, а дочка молчала и плакала. Женька предпочёл ретироваться.

Тут подоспели автомобильные курсы. Прежде чуравшийся всякой техники, Плесков с головой окунулся в неведомый прежде мир механизмов, и следующий визит отложился сам собой. После первых неизбежных страхов перед дорогой, Женька потихоньку пообвык. «Почему Ленка до сих пор не замужем? — раздумывал он, механически выжимая сцепление и давя поочерёдно на педали тормоза и газа по команде инструктора. Видавшая виды „копейка“ возмущённо тарахтела в знак протеста, но послушно крутила колёсами по неровному асфальту мостовой. — Кажется, в прошлом у неё постоянный кавалер имелся. А теперь вечерами дома сидит одна»…

Немного освоившись за рулём, Плесков решил снова попытать счастья. В этот раз повезло больше: дочка была одна. Дождавшись, когда она пройдёт на кухню, Женька зашёл следом и уселся напротив:

— Скажи, где парень, который прошлым летом часто провожал тебя, поссорились?

Вспыхнув, она подскочила, но Женька, твёрдо взяв дочь за руку, вернул на прежнее место. Она подняла глаза и вместо ответа расплакалась. Обняв, как в детстве, ладошки дочки своими большими ладонями, Плесков быстро-быстро потёр одну об другую и подул на них. Лена невольно улыбнулась сквозь слёзы:

— Да ну тебя,… — но прежний ледок уже подёрнулся трещинками. — Ты никому не скажешь? — вдруг спросила она, всхлипывая. Женька отрицательно помотал головой. — Прошлой осенью мы зарегистрироваться хотели, только я сказать не успела: они тогда выгнали тебя. Я уже в положении была, а мать, узнав, разоралась:

— Вся в папочку своего, с первым встречным готова,… — ну и всё такое. Его тоже выгнала, а меня заставила аборт сделать: нечего, мол, нищету плодить. Я никогда не думала, что она такая злая. Пап, как ты прожил с ними столько лет, я б от такой жены давно на край света сбежала, — она снова всхлипнула, — за что они с бабкой тебя и всю вашу родню ненавидят…

— Молодости не дано понять, что ненависть и любовь — сводные сёстры, и одна, постоянно карауля другую, ходит подле лишь в одном шаге, — процитировал Плесков и, заметив, что дочка смотрит недоумённо, поспешно добавил, — это не я, какой-то мудрец сказал.

Дочь горестно вздохнула:

— Мне от этого ни холодно, ни жарко… Пап, а ты вернулся из-за того, что просто жить негде или хочешь опять с мамой сойтись?

— В основном из-за тебя, остальное по обстоятельствам, — твёрдо заявил Женька. — Кстати, не возражаешь, если поживу здесь немного? Ты за хозяйку будешь, а Лёшка захочет — присоединится. Сейчас что поделываешь?

— В физматшколе здешней английский преподаю, немецкий подзабыла, не нужен никому.

— Вспомни, нам дела большие предстоят, — Плесков внезапно сообразил, как удержать дочь возле себя, и преисполнился решимости побыстрей претворить это в жизнь.

В конце лета Женька получил долгожданные права и пересел на новую «четверку». Окрылённый, он по утрам отвозил Тому на занятия и катался без цели по местам, прежде знакомым лишь как обычному пешеходу. Обширный участок мозга, бесконтрольно заполняемый с юности всякой всячиной, при наступлении лихих времён сковался чувством страха. Теперь за рулём машины оно незаметно прошло. Высвободившиеся из плена клетки жадно впитывали новую реальность.

По столице разгуливали бодрящие ветры перемен. Неизбалованные прежде излишним вниманием к своей персоне, многоуважаемые россияне, забыв, как им принадлежала вся страна, ринулись на давно ненужный во всём мире продуктовый и прочий хлам в блестящих упаковках, словно бабочки на свет. Женька стал регулярно мотаться на «четвёрке» по отдалённым городкам Подмосковья, где встречал партии втихую растаможенной техники и сопровождал их до покупателя. Такая схема охотно использовалась новоявленными бизнесменами, позволяя успешно избегать налогов.

Очень скоро фирме потребовался сотрудник со знанием иностранных языков, и Плесков осторожно предложил Томе кандидатуру Лены.

— Лично я возражений не имею, — спокойно ответила та, — тебе же лучше, если дочь рядом. Только вот, узнав о наших отношениях, согласится ли, обиды за пазухой не затаит?

— В прежней жизни это выглядело бы кощунственно, — пожал плечами Женька. — Теперь всё проще, ты руку помощи протягиваешь, её дело: принять или нет.

— А Алевтина твоя с сыном как отреагируют, когда до них дойдёт?

Об этом Женька как-то не подумал.

— Лёшка должен выбор отца уважать, уж коли так сложилась, — произнёс он после раздумья. — А что касается супруги, не век же мне оглядываться на неё.

— Ну, не знаю, я бы на её месте тоже испереживалась вся…

Решив ковать железо, пока горячо, в один из свободных вечеров Плесков затеял с дочерью задушевный разговор:

— Хочешь вместе со мной коммерцией заняться?

Ленка окинула его хитрым взглядом:

— А твоя… дама не против? — Густо покраснев, он утвердительно помотал головой. Дочка внезапно посерьёзнела:

— В прежние времена, папа, это, конечно, нонсенс, но беспросветная нищета так надоела. И потом, не съест же она меня, только маме с Лёшкой ничего пока говорить не будем…

При первой встрече женщины болтали о пустяках, поглядывая друг друга с испытывающим любопытством. Не желая служить яблоком раздора, Женька по-джентельменски удалился. «Не нужно было этого затевать, — мучительно размышлял он по дороге к табачному ларьку. Что недоступно оку, то и зуб неймёт. Теперь обоих могу потерять разом. Но с другой стороны, не появись на моём горизонте в своё время Тома, и Ленка бы не родилась. Вроде крестницы выходит»…

Проболтавшись с полчаса, он вознамерился вернуться, и встретил обеих дам, выходящих под руку.

— Мы обо всём договорились, — сообщила Тома. — Скоро у иностранцев рождество, а в институте как раз зачётная сессия. Потом экзамены, то да сё, в зимние каникулы я хотела отъехать подлечиться. Лена на это время меня в офисе заменит, а в феврале решим, как будем дальше…

Выдохнув с облегчением, Женька отправился греть «четвёрку». По дороге дамы оживлённо щебетали, обсуждая предстоящие новогодние праздники. Плесков напряженно глядел на дорогу, следя за всё усиливающейся позёмкой. «Странно, — вдруг подумалось ему. — В наши времена другие семьи небольшой челночный бизнес заимеют и счастливы. Только и разговоров, где подешевле купить товар, да сколько место на рынке стоит. Мужчина во главе, женщина финансами заведует, дети на подхвате. Может, Алевтина в своё время не по Сеньке шапку ухватила. Ей нужен мужик проще и понятнее»…

На обратном пути Лена попросила остановить у сверкающего большого гастронома. Выскочив на минутку, она вернулась с тортом «Трюфель», бутылкой шампанского и большой шоколадкой:

— Кажется, уже сто лет не пробовала ни того, ни другого. Давай сегодня маленький праздник устроим для двоих…

За столом она отпила глоток, отломила несколько долек от плитки и опустила их в бокал. Глядя, как коричневые квадратики седеют, покрываясь пузырьками газа, и всплывают на поверхность, Лена вдруг спросила:

— Помнишь, что постоянно выкрикивал попугай из «Острова сокровищ»? — занятый своими мыслями, Женька недоумённо уставился на дочь. — «Пиастры, пиастры, пиастры», … Пап, ты не думай, я не только ради денег согласилась. Раз уж так вышло, я вам всем помочь хочу.

— Каким образом? — поинтересовался Плесков.

— Мама с бабушкой везде только козни видят. А я постараюсь им объяснить, что Тома — самая обычная женщина, уже достаточно пожилая, с квартирой, и ничего ей от тебя не нужно. Дальше вам самим решать…

— У тебя шоколадки всплыли, — чтоб уйти от неприятной темы, указал Женька.

— Значит, я счастливая буду. Чем больше долек всплывёт, тем больше счастья…

— Знать бы заранее, в чём оно, — вздохнул отец.

В тот самый день, когда Павлик вернулся из кратковременного вынужденного заточения, Юлька вернулась очень поздно и слегка навеселе. Наутро она встала, как ни в чём не бывало, и помчалась на репетицию. Ожидавший тяжёлого разговора с последствиями, Павлик недоумённо посмотрел ей вслед: «Маленькая балеринка, чуть расслабилась и забыла… Интересно, её больше испугало, что из Большого уволят, или то, что я в кутузку попал? А впрочем, какая теперь разница, — мелькнула вялая мысль. — Сам кругом виноват, и пытаюсь хоть какое-то оправдание отыскать, перекладывая с больной головы на здоровую. Лучше сделать вид, что ничего не произошло, и держаться. Само потихоньку образуется»…Собственно, другого ничего и не оставалось.

После инцидента Павлика периодически беспокоили, но всякий раз встречи с куратором в последний момент отменялись. Постепенно он перестал инстинктивно вздрагивать при каждом телефонном звонке. «Я — мелкая сошка, — успокаивал себя Павлик, чтобы как-то объяснить затянувшееся молчание. — Поняли, наконец, и решили оставить в покое»…

В год перед Московской олимпиадой оркестр серьёзно изменил программу, введя, в ожидании приезда зарубежных гостей, много новых, джазовых номеров. Предполагалось с полгодика обкатать её по провинции, а уже потом предъявить на суд московской публике.

Звонок с предложением немедленно встретиться за Новокузнецким метро раздался неожиданно, за день до гастролей. Стоял майский вечер, и в воздухе вместе запахом сирени витала прохлада.

— Павел, — без излишних церемоний начал куратор, — все эти годы мы вас не теребили по пустякам, берегли, так сказать, ваш семейный покой, но пришло время отдавать долги. Только, пожалуйста, не беспокойтесь и не перебивайте. Ничего, идущего в разрез с вашими моральными принципами я предлагать не стану. Должен заметить, что большинство людей искусства — экспрессивны и неустойчивы. Наслушаются неумеренных похвал от всяких поклонников, вообразят себя Бог невесть кем, и при первом же вояже на Запад просят политического убежища. Там вокруг каждого мало-мальски известного имени тут же поднимается шумиха, плетут небылицы: то, да сё. А в результате — разбитые судьбы, брошенные дети. О таких случаях мы практически каждый день читаем в нашей прессе.…Конечно, всем подобным случаям мы не в силах противостоять: общественное мнение за рубежом не на нашей стороне, — он повернул голову и в первый раз внимательно посмотрел на собеседника. — Но от лишних сюрпризов должны быть застрахованы.

— Что требуется от меня? — облизнув пересохшие губы, спросил Павлик.

— Ничего особенного. Посидите в компаниях. Приглядитесь к вашим коллегам повнимательнее, послушайте, кто и о чём говорит, особенно, когда подопьёт. На гастролях люди более открыты, что ли. А после поездки встретимся, и вы представите подробный отчёт. Договорились? — Ну, не прощаюсь, — и куратор свернул в переулок.

«Вот и дождался на свою голову», — обречённо подумал Павлик и побрёл домой.

На гастролях он первый же концерт отыграл из рук вон плохо. За ним последовал второй, после которого мэтр не выдержал и вызвал его на ковёр.

— Заболели? Или крышу снесло, и никак в себя не придёте? — жестко спросил он.

Павлик, понурившись, молчал.

— Мне надо поговорить с вами с глазу на глаз, — наконец, выдавил он из себя через силу.

Мэтр запер дверь номера на ключ и жестом указал на стул напротив. По-мальчишески сбивчиво, Павлик рассказал ему обо всём.

Мэтр долго молчал, уставясь в стол, потом неожиданно спросил:

— А почему вы сразу не послали их ко всем чертям? Ведь эта сошка вас просто запугивала.

— Побоялся, что они жену заставят некую черту переступить, а этого я бы себе никогда не простил.

— Под чертой понимается супружеская верность? — грустно усмехнулся мэтр. — Прямо толстовщина какая-то.…Давайте, поступим следующим образом. Доктор выпишет справку: скажем, у вас воспалились связки, ну, и всё такое. Приехав домой, сразу возьмите бюллетень. Разумеется, в ближайшем будущем ни о каких гастролях не может быть и речи. Это в ваших же интересах. Отдохнёте до осени, а после Олимпиады посмотрим. Дальше меня этот разговор не пойдёт, и вам распространяться не советую, — он встал и отечески, потрепал Павлика по плечу. — Не переживайте, в жизни артиста всякое случается…

Куратор Павлику не поверил и направил на медицинский осмотр. К удивлению, связки действительно оказались сильно воспалены и нуждались в длительном лечении. Сказалась нагрузка последних лет.

— Эх вы, слюнтяй, — с досадой заметил куратор, читая медицинское заключение. — Скажите честно: сдрейфили в очередной раз. А могли бы по заграницам с гастролями кататься, — внезапно он повернулся к Павлику и окинул подозрительным взглядом. — Вы о нашем разговоре никому не говорили?

Павлик отрицательно помотал головой:

— Клянусь!

— Даже вашему руководству?

— Мы не в настолько близких отношениях, чтобы мне поверили на слово, — раздражённо ответил Павлик. Ему показалось, что с ним общаются, как с тайком нашкодившим мальчишкой, и эта комедия начала надоедать. — Я ещё могу быть чем-нибудь вам полезен?

— Успокойтесь и не стройте из себя жертву произвола, — хмыкнул куратор. — Насильно бумагу вас никто подписывать не заставлял.

— Я отказываюсь от дальнейшего сотрудничества, — решительно заявил Павлик и почувствовал облегчение от сказанных слов. — Так и доложите руководству. За содеянное готов ответить.

— Вам жить дальше, — куратор пожал плечами. — Как наверху решат, судить не берусь, но героя из вас делать не будут, не рассчитывайте и не надейтесь. Лично я с самого начала был против топорного использования таких артистичных личностей, как вы, времена не те, — вынув сигареты, он угостил Павлика и закурил сам. С пару минут оба молча дымили. — Вообще, карьера любого артиста штука переменчивая, — наконец, философски заметил куратор. — Человек вы молодой, успехи, судя по медицинскому заключению, в прошлом. С нашей поддержкой можно долго держаться на плаву, а вот ярлык «стукача» двери закрывает, — он протянул записку с номером телефона, — если надумаете, позвоните.

В эти самые времена у Юльки грянул пенсионный возраст. Предчувствуя скорый конец карьеры, она словно сбросила незримые путы. В «Умирающем лебеде» её раненая птица до последнего мгновения не верила в возможность скорой смерти и, вопрошая о помощи, бросала по сторонам молящие взгляды. В какой-то миг, осознав трагическую неизбежность, лебедь делал последний отчаянный взмах крылами и, изогнув небольшую изящную головку, застывал с немым вопросом: «Что я вам всем сделал, зачем вы меня мучили»…

Неожиданно её «Лебедь» попал, что называется, на волну. Подогретая скандалами в балетном мире, публика воспринимала его на ура, а исполненный скепсиса маститый критик, побывав на спектакле, оборонил в узком кругу: «Здесь есть что-то от самой Анны Павловой». Вскользь брошенная фраза оказала магическое действие на режиссёров. Юльке предложили попробовать себя в сольных партиях, о которых она и не мечтала. И прежде казавшаяся крохотной, звёздочка напоследок ярко вспыхнула на главной сцене. Вскоре один из её лучиков почти случайно достиг начальственных вершин, и на осеннем горизонте замаячило звание заслуженной артистки…

Только Павлик не замечал общей эйфории. Откровенный демарш в разговоре с куратором напрочь выбил его из обыденной колеи. В ожидании, что вот-вот придут арестовывать и на глазах всего двора с позором поведут к «воронку», он вздрагивал от каждого стука в дверь. Визиты монтёра или газовщика из ЖЭК казались большей частью надуманными. После вопросов об ответственном квартиросъёмщике страхи перекидывались на Юльку, и он, глядя на уставленную букетами квартиру, ходил, ни жив, ни мёртв. Особенно тягостно становилось вечерами. Рука не раз сама тянулась к телефонной трубке, палец начинал крутить диск старенького аппарата в прихожей, и… после первых цифр застывал на полпути. Глядя, как внук мечется из угла в угол, не находя себе места, баба Клава молча вздыхала, а сын Борька, сызмальства привыкший к постоянному отсутствию родителей, провожал отца недоумённым взглядом.

Почувствовав, что обстановка грозит выйти из-под контроля, Павлик плюнул на расхожие предубеждения и решился, тайком от жены, посетить Большой в день её спектакля. Забившись в глубину ложи, он неподвижно высидел все три акта, разглядывая порхающую по сцене Юльку, и незаметно его нутро стало заполняться умиротворённостью. После спектакля, Павлик, как ни в чём не бывало, встретил жену у служебного входа. За первым визитом последовал второй и третий.…Глядя на раскланивающуюся счастливую Юльку, он, под бурные овации зала, решил, наконец, как поступить с куратором, и сразу успокоился: «Что сделано, то сделано, не буду звонить. Вряд ли на пике успеха её осмелятся тронуть. А после Олимпиады видно будет»…

Идиллия завершилась так же нежданно, как и началась. Как-то Юлька явилась домой необычно рано с опухшими от слёз глазами.

— Представляешь, режиссёр перед репетицией попросил заглянуть в отдел кадров. Там, сославшись на решение сверху, вручили трудовую книжку, и отобрали пропуск, — пожаловалась она по-детски растерянно. — Даже остаться в балетном классе ассистентом не предложили.

Павлик, конечно, слышал про интриги в коллективе Большого. Но с такой ненавязчивой лапидарностью отношений столкнулся впервые.

— Может, ты перебежала дорогу кому-то из ваших прим? — попытался успокоить он жену, всячески отгоняя назойливую мыслишку, что причина кроется совсем в другом.

Юлька задумчиво посмотрела на фикус, красовавшийся в одиночестве у окна. В глазах скользнула прежняя озорная искорка.

— Даже если и так, какая теперь разница, — вдруг весело заметила она. — Я поняла: это плата за успех, который появился, как гость, которого уже перестали ждать. Хорошо, обошлось без лишней шумихи. По правде говоря, от этой постоянно завидующей и интригующей богемы у меня накопилась такая усталость, что уже никакое звание не спасло бы. В последние разы шла на сцену, как на Голгофу, — Юлька снова жалобно всхлипнула. — В гримёрках, будто специально сговорились, не замечает никто, только разговоров, у кого какой любовник, да сколько пар колготок с последних зарубежных гастролей привезли. Хочется общаться с обычными людьми, ходить в кино, знать, что в мире происходит, за столом есть всё подряд. Я не Максимова и не Плисецкая, без меня балет никуда не денется…

Слушая жену, Павлик только кивал, не зная, радоваться внезапному концу её карьеры или огорчаться. «Ещё на прежнем кураже находится. А завтра, послезавтра, когда не нужно будет спешить на репетицию или спектакль, и она поймёт, что больше никому не нужна, как заговорит?»

— Никогда не задумывалась, как обычные простые люди живут? — осторожно поинтересовался он. — Юлька недоумённо помотала головой. — Так вот, небольшая часть: инженеры, врачи, учителя, крутятся, как белки в колесе, между домом и работой. А среди работяг поговорка ходит: «Спасибо партии родной за доброту и ласку. Всю неделю водку пьём, по воскресеньям красное». Нам с тобой это не грозит, — успокоил он жену, — зарплаты не хватит…

Перед новогодними праздниками Алевтина не выдержала и позвонила сама. Трубку сняла Лена и долго односложно пикировалась с матерью. Стараясь не вслушиваться, Женька включил телевизор погромче. Неожиданно дочь вернулась в комнату:

— Она уговаривала встречать Новый год у бабушки. Я отказалась. Теперь хочет с тобой поговорить…

Женька, нехотя поднялся с дивана.

— Смотрю, хорошо устроился. Воспользовавшись моим отсутствием, зашёл на минутку и остался, — раздался в трубке хорошо знакомый недовольный голос.

«Говорит так, будто только вчера расстались, — с раздражением подумал Плесков. — Хотя бы, поздоровалась для начала»…

— Теперь, полагаю, квартиру менять начнёшь?

— Во-первых, здравствуй, — ответил он спокойно, как только мог. — И, во-вторых, для размена нам надо развестись, а позориться на старости лет неохота…

— Ладно, после праздников обсудим, сейчас у мамы со здоровьем неважно, — она бросила трубку.

«Горбатую могила исправит», — в сердцах подумал Женька и стал укладываться. Назавтра предстоял последний в уходящем году вояж за грузом.

Выезжать пришлось затемно. Снег валил всю ночь, на занесённой колее «четвёрка» вихляла и пробуксовывала, то и дело норовя заглохнуть. Чудом избежав пары столкновений с грузовиками, Плесков, наконец, вырулил на магистраль. Вокруг царило белое безмолвие. Мелькающие деревеньки походили одна на другую. Только когда окончательно рассвело, Женька с превеликими трудностями отыскал нужный поворот, и заметив у обочины знакомый трейлер, въехал на таможенную площадку. Оформив необходимые документы, они тронулись в обратный путь. Дорогу к тому времени успели укатать, и Плесков не спеша двигался вслед за трейлером. Когда проезжали пост, ему мимолётом показалось, что инспектор, проводив машины долгим изучающим взглядом, опрометью кинулся в будку звонить.

Уже за следующим поворотом к ним в хвост пристроилась неприметная темно-серая иномарка с тонированными стёклами. Дождавшись, пока трасса расширится, она спокойно обошла по левой полосе Женькину «четвёрку» и догнала трейлер. Из-за опущенного стекла высунулась рука, требуя немедленно припарковаться. Почуяв неладное, водитель трейлера добавил ходу и неожиданно резко свернул на показавшуюся просёлочную дорогу. Вильнув на вираже, иномарке пустились за ним в погоню. Женька вынужденно устремился следом. Дальнейшее больше напоминало гонки в американском кино. Задок трейлера вихлял, перекрывая узкую полосу, а иномарка безуспешно пыталась его обогнать. В какой-то момент ей это почти удалось, но тут дорога круто вильнула вправо. Трейлер занесло, прицеп потащило юзом, и он с глухим стуком снёс иномарку в кювет. Повиляв по инерции между ухабами, та наткнулась на небольшой холмик, и, несколько раз перевернувшись, завалилась набок. Следующий в хвосте Женька, с трудом успев затормозить, только проводил её взглядом.

Водила выскочил из кабины трейлера и кинулся к «четвёрке»:

— Живой? — Весь мокрый от напряжения, Плесков, в ответ только кивнул. — Срочно дуем отсюда, это бандюки местные. Месяца два назад предупредили, чтоб больше в этих краях не появлялся. Когда очухаются, нам с тобой несдобровать!

— А если искать будут потом? Номера ведь запомнили.

— Я их номера тоже запомнил. В Москву приедем, сообщу кому следует. ГАИ вызывать нельзя, груз проверят, а накладные скорей всего липовые. Хозяева за это по головке не погладят. Своим передай, больше на шермачка ездить нельзя, лавочка накрылась, ну решай!

Плесков повернул ключ зажигания, мотор работал ровно:

— Дорогу знаешь, чтоб ментам особо на глаза не попадаться?

Водитель кивнул:

— Тут недалеко грунтовка до посёлков шла…

Покружив пару часов по еле видной разбитой грунтовой дороге и сполна ощутив на собственной шкуре, во что иногда обходится благополучие в новой свободной России, Женька, приехав, спрятал машину на неприметной стоянке, и решил пока не высовываться. Приключение подействовало, подобно ушату колодезной воды. Таскать каштаны из огня для чужого дяди сразу расхотелось. Когда сиюминутный шок отошёл, Женьку начало трясти от пережитого. Проигрывая в голове задним числом детали погони, он раз за разом убеждал себя, что другого выхода не было. Но почему-то совесть продолжала грызть за судьбу неудачливых бандитов.

В квартире царила тишина: Тома, прежде такая внимательная, не звонила. Погоревав, Женька в канун Нового года оставил квартиру дочке, и сам двинул по старой памяти в офис и оттуда набрал номер Томы. Ему ответил низкий мужской голос с едва заметным иностранным акцентом:

— Она сейчас занята, оставьте, пожалуйста, ваш номер.

— Это Евгений, пусть позвонит, когда освободится, телефон она знает.

Поздно ночью, когда Плесков уже дремал перед телевизором, раздался звонок.

— Совсем запропастился куда-то! Если бы только знал, как я по тебе соскучилась, — прошептал в трубке знакомый голос с хрипотцой. — Мне рассказали обо всём на следующий день. Хотела тут же разыскать тебя, но пришлось ехать с дочкой на вокзал — срочно встречать её отца с приятелем. Сейчас приятель в гостинице, а мой бывший для экономии остановился у нас, в общем-то, это и его квартира. Конечно, инцидент с машиной неприятный, но пока всё тихо. Об остальном расскажу при встрече.

— Хотелось встретить с тобой Новый год, но теперь это, наверное, невозможно, — грустно заметил Женька.

— Да, неудобно оставлять их с дочкой одних. Всё же, он давно здесь не был.… Ну, ты совсем приуныл, — бодро заметила Тома, в ответ на обиженное сопение Плескова. — То, о чём ты подумал — исключено, — испуганно добавила она. — Выбрось все эти глупости из головы, и поезжай-ка лучше, на нашу дачку, печку растопи и всё такое. А я подскочу, как только смогу, — и она чмокнула трубку.

Налив коньяку в стакан, Женька погрузился в невесёлые думы. Перспектива встречать Новый год одному отодвинулась на второй план. В конце разговора с Томой Плесков, где-то под самой диафрагмой ощутил леденящий холодок, который теперь не давал покоя. «Может его всё это время использовали втёмную? И сейчас, когда мавр сделал чёрную работу и допустил нечаянный прокол, хотят избавиться потихоньку? А как же Ленка? — ведь он пообещал дочке,… — Женька выпил коньяк. По телу разлилось приятное тепло, а в голове стало проясняться. — А чего, собственно говоря, распустил нюни, ведь груз не его собственность? Тут другое интересно, как после стольких лет жизни поврозь, Тома с мужем сосуществуют в одной квартире, — внезапно подумал он. — Ведь не будешь же до конца одеваться утром или вечером по пути в ванную».…

От этой запретной мысли Женька, сам не зная почему, расстроился уже всерьёз. Ум, конечно, понимал всё, но другие органы чувств с этим фактом мириться никак не хотели. В памяти оживали интимные моменты, каких ни он, ни она, ни с кем другим себе бы не позволили, и за которые обоим потом было не стыдно только друг перед другом.…

Выключив в каптёрке свет, Женька уставился в окно. Пустое безмолвное пространство с неровной кромкой горизонта и сереющим от дымных облаков небом разрезала спешащая змейка огоньков электрички. Испустив протяжный стон, она скрылась за лесом так же внезапно, как и появилась.

«Сначала необходимо определиться с Ленкой, — решил он трезвеющим умом. — Одна она пропадёт». Женька посидел ещё немного и направился спать. Завтра опять вставать рано, идти за машиной, потом по магазинам, и ехать прогревать дачу…

Тома объявилась второго января. Хруст её сапожек Плесков услышал сквозь сон, когда ещё толком не успело рассвести. Он выскочил с порога на снег в одной фуфайке, и на руках отнёс в дом.

— Не сердись, я не могла раньше. Давай полежим немного, согреемся, а то я всю ночь электричку проспать боялась, — тихонько попросила она, и скинув верхнюю одежду, залезла к Плескову под одеяло.

Минут десять оба лежали, поглядывая друг на друга через светлеющую синеву.

— Сначала каждую ночь видела, как тебя из машины вытаскивают и волокут куда-то, очнусь — слава Богу, всего лишь сон. Потом представлю, что из-за каких-то паршивых денег могла тебя лишиться, и жить больше не хочется, — внезапно произнесла Тома совсем тихо.

— А я уж подумал, прощай любовь, увяли помидоры…

— Даже если и увянут, ещё много чего останется, — усмехнулась она и бережно прикоснулась губами к его небритой щеке.

Вечером под потрескивание жарко полыхающих поленьев Тома рассказала, что осторожно удалось выведать за это время. Незадачливые рэкетиры остались к счастью, живы, и лежали в больнице. Показания они давать отказались, объяснив, что сами, не удержавшись на пустой скользкой дороге, завалились в кювет.

— Тем не менее, по служебным делам на «четвёрке» больше ездить нельзя, мало ли, кто и где вспомнит, или искать будет. Поэтому оставь её себе, как премию, — решительно заявила Тома. — Работать теперь будем по иной схеме. Будешь получать пока зарплату, а к лету видно будет.

— Хорошо, хоть так. Я грешным делом подумал, просто укажут на дверь, — вздохнул Женька.

Тома поглядела на своего возлюбленного испытывающе:

— Мой бывший о тебе очень высокого мнения, просил кланяться и передавать привет.

— Какие церемонии, можно подумать, ему не всё равно, — подхватился Плесков.

— Я тоже так думала, но выяснилось: нет. По приезду, правда, что-то вроде лёгкой ревности проскочило. Все вы мужики — собственники в душе, — она тихонько вздохнула. — Он предложил подумать о расширении сферы деятельности. Ну, ни век же такому, как ты, просто деньги пересчитывать.… Только, встречаться вам ни к чему, будете, как два бойцовых петуха, друг на друга глядеть.

— С наукой раз и навсегда покончено, для меня, во всяком случае, — решительно заявил Женька. — Она так далеко ушла, что уже не догнать.

— А ты не спеши. В тебе больше обида говорит, что обошли когда-то, — она вдруг решительно вылезла из-под одеяла и стала одеваться.

— Свидание окончено? Страдалец получил свою толику утешений, и должен быть удовлетворён, — съехидничал Женька, глядя, как она, вынув из сумки новый адидасовский костюм, натягивает его на стройную фигуру. — Теперь снова в поход к новым свершениям.

— Не надейся, я сюда приехала до конца недели. Пойдём, пройдёмся… Вина опять купим, кильки в томате, вспомним, как на звёзды смотрели, — предложила Тома.

Хрустел свежий настил под ногами, убаюкивая настоянную на хвойных запахах первозданную тишину. Словно тугая девичья коса, вилась по обочине и терялась среди сугробов узорчатая дорожка, сплетенная на снегу двумя парами следов. Внезапный шум крыльев потревожил, казалось, заснувшие вековые ели. Пробудившись от сна, они распрямляли неловко согнутые ветви, спеша отряхнуть налипший за ночь снеговой покров. Ёще мгновенье, и потревоженная туча воронья многоголосым карканьем наполнила рощу…

Покрытые снежной пылью влюблённые с раскрасневшимися лицами стали похожи на деда Мороза и Снегурочку, и зашагали назад по еле заметной тропинке.

— Так трудно стало. Всё больше студентов после окончания за границу уезжают, и учебный процесс приходится перекраивать с учётом этих требований, — с обидой поделилась Тома.

— Как там дядя Саша поживает? — внезапно вспомнил Плесков.

— Его осенью ректором выбрали, ты разве не знал? — удивилась она. — Теперь главный идеолог всех новшеств. Позвонил бы как-нибудь…

— Рука не поднимается, с глаз долой — из сердца вон, иначе мы, россияне, не можем.…Да и непонятно, как моё появление в институте воспримут.

— Признайся, назад в альма-матер нет — нет, да тянет? — Плесков набычился и решительно помотал головой. — Зря ты так, институт совершенно другим стал. Многих из твоих доброжелателей давно нет. Кто-то уехал, другие в бизнес подались…

Шумно выдохнув, Женька остановился и закурил, выпустив струйку дыма в морозный воздух

— Может, ты и права, — неожиданно согласился он, догоняя Тому. — Мне только нужно с Лёшкой и Алевтиной до конца разобраться…

Тома бросила на возлюбленного жалостливый взгляд:

— Я уже год хожу по институту и вспоминаю, как мы столкнулись однажды в этом длиннющем коридоре. У тебя был такой вид, словно на минутку спустился с неба, и после его просторов никак не сообразишь, что оказался на бренной земле. Я сразу решила: вот молодой, а уже настоящий физик. Потом, когда ты вызвался проводить меня до автобусной остановки, всё думала: решится пойти дальше или нет, а уже в саду никак не могла понять, зачем так далеко тащить, поприличней куст выбирает, что ли…

— Я заранее всё рассчитал и бдительность твою усыплял до последнего момента, выходит зря, — усмехнулся Женька.

Они ещё немного поблуждали по замёрзшим просекам, и пошли согреваться в дом.

В канун праздника Победы тихо скончалась баба Клава. Ещё поутру она привычно копошилась, собирая Борьку в школу, потом сходила на Пятницкий рынок за капустой, и наварив свежих щей, уселась смотреть телевизор. Когда Павлик с Юлькой вернулись и сели обедать, баба Клава была в норме и горячо обсуждала бойкот Картером Олимпийских игр. Ближе к вечеру над Замоскворечьем разгулялась страшная гроза. Сопровождаемые зловещей канонадой калибров небесной артиллерии, молнии бесновались у самых крыш, озаряя близлежащие дома вспышками мертвенного света. Из водостоков хлестали ручьи мутной пузыристой воды, превращая двор в одну большую лужу. Казалось, ещё немного, и вода устремится в подвалы… Гроза отступила внезапно, оставив на асфальте сорванные почки тополей и пятнышки лепестков черёмухи. После дневной духоты в воздухе разлилась долгожданная прохлада.

Павлик с Юлькой сидели у себя, и за стрёкотом швейной машинки не услышали необычной тишины, воцарившейся в квартире после грозы. Первым встревожился Борька. Когда осторожно открыли дверь в комнату, баба Клава еле дышала. «Скорая» отвезла старушку в Яузскую больницу, где под утро она отошла, не приходя в сознание.

Хоронили бабу Клаву на Ваганьково, в правом крыле среди пресненских работяг. Глядя, как гроб опускается в свежевырытую могилу, Павлик не выдержал, и на глазах у всех разрыдался. Юльке пришлось отвести его подальше от посторонних глаз и долго успокаивать. Панихиду отслужил батюшка из местной церкви. Дождавшись, когда покойной отдадут последний долг, Павлик с Юлькой задержались, и долго глядели на могильный холмик и деревянный крест с карточкой у изголовья.

— Такая тоска внутри, — заметила Юлька, — словно мы с тобой осиротели. Это при живых-то родителях…

— Твоя мать во время панихиды головой вертела, будто искала кого-то, — заметил Павлик.

— Решила, что мы твою мать из Ташкента вызвали, — пояснила Юлька. — Кстати, ты сообщить ей догадался?

— Хотел сначала, — виновато ответил он. — Потом подумал: приедет, начнутся расспросы, то да сё.… Ни к чему всё это в нашем с тобой положении. Напишу, когда образуется.

— Когда мама поняла, что твоих родственников нет, на меня перекинулась. Уговаривала снова пойти и попроситься в театр. Никак не может успокоиться, что я заслуженной артисткой не стала, — усмехнулась Юлька. — Я ей: Борька уже большой, ты вместо меня смотреть за ним станешь? А она в ответ прежнюю песню: рожать не надо было, и замуж выходить. Сейчас летала бы свободной птицей и решала только за себя.

— Она права, когда винит меня во всех бедах, — Павлик потупился и вздохнул. — Тебе самой это в голову никогда не приходило?

— Приходило, и не раз, — Юлька с досадой отмахнулась. — А когда видела, какую цену платят другие, пропадало всякое желание следовать по их пути. Я не брюзжу, и никого не осуждаю, Боже упаси, но и свою натуру не переиначишь… Моя мама вообще со странностями, — помолчав, добавила она. — Нашего сына не жалует. У неё внуки — это дети сестры. Думаешь, мне, как матери, не обидно?

— Я тоже заметил: на панихиде Борька в сторонке от них, как неприкаянный стоял. Он-то чем успел перед ней провиниться?

— Да ничем. До сих пор не может пережить, как после войны сохла по твоему отцу, а он другую предпочёл, …слушай, мы о своём, да о своём, — спохватилась Юлька. — На поминки пора, родственники заждались.

Больше не тикали старенькие ходики и не скрипели дряхлые шифоньер с комодом. Вместе со своей хозяйкой они погрузились в вечный сон. Теперь Юлька сама поднималась чуть свет и собирала сына в школу. Потом она брала кошёлку и пускалась в долгое путешествие по продуктовым магазинам. Всюду приходилось выстаивать длинные очереди, от которых у неё с непривычки гудели ноги.

Между тем, оркестр колесил с гастролями по городам и весям, навещая столицу редко. Музыканты, не попавшие в звёздный состав, суетились по халтурам. Павлика звали на них всё реже и реже, за время вынужденного простоя он незаметно выпал из обоймы.

Очень скоро в доме стала ощущаться нехватка средств. Деятельная Юлька, недолго погоревав, отправила Борьку, подальше от соблазнов, на всё лето в спортивный лагерь, а сама устроилась в шарашку рядом с домом.

— Поработаю месяца два вожатой, вспомню юность золотую, а с осени в доме пионеров танцевальный кружок буду вести, — поделилась она с Павликом. — Тебе тоже пора подыскать не слишком хлопотное.

В ответ, тот достал кипу нот и разложил на столе.

— У бабки среди всякого хлама я патефон отыскал со старыми пластинками: на них танго, вальсы, фокстроты всякие. Записал мелодии на слух и обработал в современном стиле. Ребята на халтурах всю весну это играли, и платили понемногу. А сейчас решился своему маэстро показать, когда в Москву приедет.

— Значит, с трубой решил покончить? — огорчилась Юлька.

— И да, и нет. Кем-то вроде играющего тренера хочу стать…

Рандеву ему назначили в первых числах июля. До Олимпиады оставалось около месяца, и Москва в ожидании наплыва иностранных гостей настороженно затихла. Магазины освободились от очередей, выглядя непривычно просторными. На прилавках вместе с традиционной селёдкой спокойно соседствовали знакомые только по заказам красная рыба и копчёная колбаса. В табачных ларьках рядышком со «Столичными» и «Явой» красовались «Мальборо» и «Союз Апполон». Беспомощно глазея на витрины, Павлик испытывал чувство обиды на судьбу, лишившей их возможности хоть изредка наслаждаться этим великолепием.

Маэстро встретил его без лишних церемоний и сразу углубился в ноты. Обескураженный сухостью приёма, Павлик вертелся на кончике стула, ни жив, ни мёртв.

— Вы сыграть это можете? — наконец, произнёс мэтр, встряхнув пышной седой шевелюрой, и протянул ему несколько листков из пачки.

Облизнув пересохшие от волнения губы, Павлик достал трубу и продул мундштук.

— Я беру всё с условием, что вы больше никому это предлагать не будете, — послушав его с пару минут, решительно заявил маэстро. — Кстати, если мне не изменяет память, скоро год, как вы не концертируете. Смею поинтересоваться, на что жили это время?

— Сразу по приезду я порвал с этой организацией, — признался Павлик.

— Каков герой, — усмехнулся мэтр, — оттуда так просто не отпускают.

Павлик пожал плечами:

— Во всяком случае, больше меня не беспокоили.

— Ну хорошо, а потом?

— Перебивался, сколько мог, халтурами, а когда жену из Большого уволили и бабка померла, совсем тяжко стало.

— Ладно, попробуем снова начать сотрудничать, — вздохнул мэтр. — Как говорится, кто старое помянет. Я вам и дальше буду заказывать аранжировки. Единственный совет: не сочтите за труд, походите на курс композиции, чтобы велосипед не изобретать.

На седьмом небе от счастья Павлик покинул квартиру. Только на улице вспомнив, что забыл трубу, он опрометью ринулся назад. Мэтр поджидал его, терпеливо разгуливая у подъезда с футляром в руке.

— Не волнуйтесь, я выходить собрался, — произнёс он, заметив растерянную физиономию. Знаете, после вашего звонка я подумал, что придёте проситься на прежнее место, и не знал, как отказать, чтобы не обидеть. А вы характер проявили, мне это нравится…

Притихшую Москву всколыхнула смерть Высоцкого. В ожидании приезда Марины Влади доступ к театру оставался свободным, власти лишь наблюдали за происходящим. Однако в день похорон все закоулки и крыши вокруг оцепили плотным кордоном, сквозь который смогли просочиться лишь счастливчики, дежурившие с ночи.

Простояв в очереди на набережной и сделав заход через дворы, Павлик с Юлькой осознали тщету усилий, и пошли шататься по окрестностям. Когда они вернулись, гроб уже вынесли из театра. Основная масса провожающих хлынула за ним на Ваганьково. С толстого оконного стекла одиноко глядело сообщение о смерти поэта, да кирпичная стенка рядом пестрела рукописными листками его наиболее пронзительных стихов.

— Не поймёшь, где настигнет народная молва: в упор или с тыла, — недоумённо заметила Юлька. — Обратил внимание, сколько разных людей искренне переживали? А большинство его стихов и не слыхали никогда.

Павлик кивнул головой:

— Баба Клава рассказывала, что такое творилось на похоронах Есенина. Помнишь, я перед армией играл на Ваганьково в похоронной команде, когда ты в положении была? — Юлька утвердительно кивнула. — Однажды, отыграли заупокойный марш, и я пошел послоняться по кладбищу. Бреду между оград, весь в мыслях о нашем с тобой будущем, и натыкаюсь на кучку людей, а за ними памятник Есенину. Я протискиваюсь поближе и вижу немолодую, задрипанного вида тётку, — Павлик рассмеялся. — Ты не представляешь, она так смешно читала его стихи и размахивала в такт обеими руками:

«Голова моя машет ушами, как крыльями птица, ей на шее ноги маячить больше невмочь»…

Я прикрыл глаза, чтоб ничего не отвлекало, и тут она повернулась ко мне и прямо в лицо как выкрикнет:

«Чёрный человек водит пальцем по мерзкой книге, и, гнусавя, надо мной, как над усопшим монах, читает мне жизнь какого-то прохвоста и забулдыги, нагоняя на душу тоску и страх»…

Глупость, конечно, но я перепугался: а если это адресовано лично мне? Ну, и поспешил ретироваться. Иду, а голове сплошь мрачные мысли: институт бросил, тебе жизнь исковеркал.… Явился домой и сразу к бабке:

— Ты Есенина читала? Как ты думаешь, он — хороший поэт?

А она на полном серьёзе:

— Его, как и Моцарта, Господь даром провидения одарил.

Я разозлился:

— Любой пьяный такой околесицы ещё больше нанесёт, ты его только попроси.

— Если ты о «Чёрном человеке», то это не околесица, а посланник его alter ego, по-русски второго я. В каждом из нас он до поры спит, а в назначенный час является на свет Божий. Сумеешь осознать и покаяться, значит останешься человеком, а нет…

— А «Москва кабацкая»? Мне товарищ тетрадку давал почитать, там похабщина одна!

— Ты ещё молод, со временем вместо слов сокрытый смысл начнёшь понимать. Московский люд её, словно покаяние, принял в послереволюционном похмелье. Когда Сергея в Питере повесили, его вовсе в мученики возвели. Шутка ли, самоубийцу на православном кладбище, пусть даже и в ста шагах от церкви, всем миром похоронить…

Тут я растерялся и бабу Клаву и так осторожно спрашиваю:

— Откуда ты обо всём этом знаешь?

— Сидельцы рассказывали, из тех, кто после смерти вождя вернуться в родные места смог. Помнится, один ещё приговаривал всё: «Сначала в душе своей разберись, и тогда поймёшь, что ищешь вокруг»…

— А к тебе самому Чёрный человек никогда не являлся? — испытывающе посмотрев на мужа, внезапно поинтересовалась Юлька.

Павлик замялся: «Неужели она с самого начала знала,… или только недавно подсказали?» — и, чтобы не встречаться взглядом, отвёл глаза.

Таганская площадь стала потихоньку пустеть. Лишь в самом её центре под отцветшими каштанами раздавался хриплый голос барда из переносных магнитофонов, и теснились наиболее его рьяные почитатели.

— У меня такое чувство, — внезапно произнесла Юлька, — будто сегодня где-то наверху лопнула струна, и теперь наша беззаботная жизнь покатится под откос.

Дома Женьку поджидал очередной сюрприз. После долгой отлучки в квартиру внезапно нагрянул сын. Вид у него был не вполне уверенный.

— Пап, не возражаешь, если немного поживу с тобой и Ленкой? Со своей девушкой рассорился окончательно, мы с ней совершенно разные люди, я и с фирмы её отца ушёл.

В ответ Плесков потрепал сына по копне светлых прямых волос. «Матушкина порода», — мелькнуло в голове ненароком.

— Лучше это понять раньше, чем позже, — рассудительно заметил он. — Чем думаешь заняться?

— Пока на перепутье, — Лёша по-детски, как прежде, с надеждой посмотрел на отца.

«Только собрался расставлять точки над i, а тут семья собирается. Для полноты счастья только Алевтины не хватает, — вздохнул про себя Плесков. Он бросил осторожный взгляд на сидящих друг против друга брата и сестру. — Оба уже взрослые, его дети. Лёшке вообще под тридцать и по-прежнему просит о помощи. Корить Алевтину за то, что держала обоих подле своей юбки, и они выросли неприспособленными к жизни? — Кто ж мог предполагать, что страна развалится?

— За бугорок пробовал податься? Слышал, там наши ребята нарасхват. Съездил бы на годик-другой, на мир посмотрел. Не понравится — вернешься. Давай позвоним дяде Саше, — предложил он.

Сын равнодушно пожал плечами:

— У нас полгруппы в Штатах. Устроились программистами, кто как. Я в этой науке ни бум-бум. К тому же, надо язык заново вспоминать, а там опять начинать с нуля, — по — щенячьи оскалившись, он бросил на отца негодующий взгляд. — Сам-то чего не уехал?

«Вылитая Алька, не только ужимками, но и манерой переводить разговор на собеседника, — мелькнуло у Женьки. — Сейчас хамить начнёт, — он вдруг вспомнил, как учась на одни тройки, Лёшка сменил несколько заведений в округе, и везде, по словам жены, оказывались виноватыми учителя. В конце концов, его со скрипом пристроили в элитную физматшколу, откуда открывалась прямая дорога в вуз. Последовавшие годы, он, по существу, занимался вместо сына. А Алексей, вдобавок ко всему, подглядывал за ним и докладывал матери.…Самое интересное, что заполучив-таки диплом, интеллигентом по образу мышления Лёша не стал, и теперь, видимо, даже тяготится своим образованием, — Женька потихоньку вышел на балкон и закурил. — А сам? Приехав из уральской глубинки, честно выдержал немыслимый по тем временам вступительный конкурс. Дальше: воля случая и связи отца, которыми толком не сумел воспользоваться. Правда, и никто из сверстников особых высот и известности не достиг. Однажды их вместе с учителями скатали, как потёртую ковровую дорожку, и отставили в сторону. А наука вернулась в те края, откуда, вместе с табаком и кофе её привели под уздцы русские государи»…

Сигарета догорела почти до фильтра. Женька закинул окурок подальше, и приободрённый вернулся на кухню. Дети прихлёбывали чай из знакомых кружек и что-то тихо обсуждали. Плесков взял свободный стул и уселся рядом с сыном:

— Знакомые ребята в институте остались? — тот моментально развернулся и обрадованно кивнул. — Приходи в себя, будем вместе новую науку двигать.

Незаметно они зажили втроём. Лёшка регулярно навещал мать, иногда оставаясь у неё ночевать. После каждой побывки он день-другой с отцом не разговаривал, лишь поглядывал исподлобья и отделывался односложными фразами. В отличие от брата, Ленка ездила редко и неохотно, и возвращалась, как правило, вся в слезах. Сама Алевтина названивала почти каждый вечер. Женьку она игнорировала, но на квартиру не посягала, и он постепенно стал успокаиваться.

Между тем вышли все мыслимые сроки, а Тома, после каникул на даче, будто сквозь землю провалилась. Она не появлялась в офисе, домашний телефон стоял на автоответчике. «Может повздорили с Ленкой? Или бывший муженёк сумел убедить, что я использовал её, и теперь хочу снова сойтись с Алей», — недоумевал Женька. Потерзавшись, он всё же не выдержал и осторожно поделился сомнениями с дочерью.

— У Томы со здоровьем небольшие проблемы, — пояснила Ленка. — Ничего страшного, но сейчас она в больнице, …какой, просила пока тебе не говорить. С иностранным компаньоном теперь общаюсь напрямую лично я. Он такой предупредительный, уже несколько раз в ресторан приглашал.

— Не нравится мне всё это, — нахмурился Женька.

— Тебе, как отцу, нравственность дочери раньше надо было блюсти. Сейчас она взрослая самостоятельная женщина, — назидательно заметила Ленка. — Ну, не переживай так, — добавила она, искательно заглядывая в его потемневшие глаза. — Этот Эмиль вполне приличный человек: после ресторана на своей машине всегда домой привозит…

Одна головная боль прошла, и тут же возникла другая. Алексей продолжал бездельничать, нимало не заботясь о своём будущем. «Надо намекнуть поделикатнее, что дело не в деньгах, время идёт к маю, люди скоро разбегутся по дачам, и всё отложится до осени», — думал Женька, глядя, как сын часами треплется по телефону.

Почувствовав, что отношения постепенно накаляются, Лёшка вызвался на разговор сам:

— Тут встретил ребят, — сообщил он небрежно. — Проболтались годик-другой по заграницам, сейчас на кафедры вернулись и собирают современные компьютеры, больше для себя. А вокруг позавчерашние продают. Они могли бы гораздо серьёзнее машинки клепать.

— Отвёрточная технология на коленке! — Плесков весело посмотрел на сына. — Предположительно заказы уже имеются?

Тот отрицательно качнул головой:

— Даже не знаем куда соваться. Рынок практически не освоен, и комплектующих нет. Жаль: высококлассные специалисты, помещение — и всё в институте под охраной. Попроси своих, чтоб привозили «железо» понемногу, список ребята дадут.

— А деньги? Если понимаю, речь идёт не о тысяче долларов…

Сын посмотрел на него с надеждой:

— Мы тут прикинули, первоначально необходимо тысяч десять — пятнадцать, треть собрали, а остальное, когда раскрутимся, отдадим.

Женька задумался: «В принципе идея казалась здравой, но покрутившись среди реалий, он понимал, что занимать такую сумму на фирме, да ещё минимум на полгода, более чем неразумно. Только-только сам на ноги вставать начал. С другой стороны — это родной сын. Отказать, сославшись на обстоятельства, проще простого. К кому же ему ещё обращаться? Может в кругу своих ребят, наконец, найдёт себя»…

— Я попрошу Эмиля, чтобы помог вам собрать пару компьютеров, — предложил он. — Один в офисе поставим, другой в институте. Его детали — ваша работа. Думаю, согласится. А за это время поищем по банкам и прочим частным конторам. В последние годы там много наших осело. Ребята грамотные, и по старой памяти могут поддержать.

Лёша радостно кивнул:

— Только все переговоры веди сам. У тебя в новом костюме вид такой представительный…

Впервые за пять лет Юлька снова порхала, правда, уже не на подмостках Большого. Артистическая карьера с сиюминутными волнениями и мелкими тревогами осталась в прошлом. Теперь всё её существо переполняла гордость за сына, ставшего осенью студентом. Юлька загадала это в последний день Олимпиады, глядя, как Мишка с арены взмывает в поднебесье, чтобы отправится в нескончаемый полёт истории.

Она ничего не умела делать наполовину, и, как только в конце лета Борька вернулся из лагеря, взяла его в оборот. Изредка позванивающие подруги из кордебалета взахлёб говорили о прошедших зарубежных гастролях. Стоически, как во времена беременности, Юлька выслушивала их, и тут же забывала за повседневными заботами. Постепенно восторженные звонки сменились жалобами на неудавшуюся судьбу. Юлька не злорадствовала втайне и никому не читала морали. После каждой такой слезливой исповеди она лишь благодарила провидение и продолжала двигаться по намеченному пути.

Её несокрушимая уверенность основывалась на вздорном, на первый взгляд, обстоятельстве: сын был начисто лишён способностей, которыми природа щедро одарила мать и отца. Поначалу Юлька была этим крайне раздосадована. Но заметив, что самого Борьку их отсутствие мало трогает, быстро успокоилась.

— Не будем его неволить. Лучше талантливый трубочист, чем негодный пианист, — заявила она однажды мужу.

В голове Павлика ещё звучали последние композиции, и он легко согласился с женой. Профессию музыканта, которой его товарищи чрезвычайно гордились, он в последние годы немного презирал, считая недостойной настоящего мужчины, и часто с тоской поминал Бакинскую мореходку. Правда, в словах Юльки сквозил элемент полной безнадёги.

— Неужели Борька настолько бездарный или ленивый, что пора бросать школу и подыскивать подходящее ПТУ? — изумлённо поинтересовался он.

— Ты меня не так понял, — поправилась Юлька. — Наш сын — обыкновенный парень. Звёзд с неба не хватает, но занимается с охотой. А поскольку связей у нас нет, остаётся инженерный вуз.

— Это сейчас слово инженер вроде ругательного. В тридцатых годах инженерным околышем гордились, а Олеша писателей «инженерами человеческих душ» назвал. Если помнишь, я тоже поступил в инженерный вуз, правда, бросить пришлось, о чём часто потом жалел, — возразил Павлик. — Это дело на самотёк пускать нельзя. Я слышал, там конкурс приличный. Все в студенты рвутся, даже частных педагогов нанимают, чтобы потом только от армии откосить.

— С твоими гонорарами особо не разгуляешься, рассчитывать на помощь родственников тоже не имеет смысла, остаётся одно: в расцвете лет снова за парту садиться и вместо батманов и фуэте физику с химией вспоминать, — весело подытожила Юлька. — Ничего, прорвёмся, где наша не пропадала.

Трудно сказать, что в конечном итоге оказалось решающим: природные способности Борьки или несокрушимая Юлькина уверенность, но результат был налицо. Глядя на счастливую жену и возмужавшего, раздавшегося в плечах сына с тёмным пушком над верхней губой и на голову выше матери, Павлик вспоминал, как приехал на побывку, и его встретила Юлька с Борькой на руках. Они поменялись местами, но по-прежнему воспринимались единым, цельным организмом.

В те годы большинство людей жило, толком не успевая осмысливать настоящее. Толстые литературные журналы наперебой печатали запрещённых писателей и поэтов. Вдохновлённые массовыми развенчаниями прежних идеологических мифов, в страну стали заглядывать её бывшие граждане, пережидавшие за границей застойные времена, а из далёких зон потихоньку тянулись сидельцы последнего созыва. Всякий раз, когда на свет выплывала очередная невероятная история, мысли Павлика перекидывались на сгинувшего с концами Валька: «Интересно, где он сейчас тянет лямку?» Разузнавать по официальным каналам было опасно. Пока он раздумывал, как поступить, подоспели новогодние праздники. Для Павлика это были те самые недели, которые кормят год. Водоворот из ёлок и концертов всё кружил и кружил, и на его фоне судьба Вальке отодвинулась на второй план.

В конце месяца Павлику пришла открытка из далёкого Ташкента. Мать Павлика поздравляла всё их семейство с Новым годом. В конце была приписка другим почерком: «Павлик, если сможешь, приезжай. Мама очень плоха. Таня»…

На мгновение ему показалась, что эта весточка времён их первой и единственной встречи с матерью, которую они с Юлькой предпочитали никогда не вспоминать. Павлик недоумённо повертел открытку, штемпеля были свежие. «Как могло случиться, что после этого мы больше не встречались? — Ведь я толком ничего не знаю, кроме того, что она сбежала сразу после ареста мужа, оставив годовалого сына, то есть меня, на руках свекрови. Баба Клава как-то обмолвилась, что отец заболел на зоне и вначале 50-го умер. Помнится, она ещё говорила: отец увидел мать в каком-то ресторане и потерял голову. Они никогда не были расписаны, отец просто привёл её к себе, и они стали жить вместе… Может, для всех нас настало время откровений, и сию чашу нужно испить до дна», — решил он наконец, и показал жене открытку.

— Лучше съездить, — посоветовала Юлька. — Тем более, что сами зовут. Рано или поздно всё равно с этим пора разобраться.

— А Борьке что скажем? Ведь он до сих пор пребывает в неведении, что у него есть ещё одна бабушка.

— Гастроли в Ташкенте. А когда вернёшься, видно будет…

Павлик отправился брать билет на самолёт. Ближайший самолет вылетал ранним утром.

К полудню морозец Домодедова сменился почти весенним теплом Ташкента. Разомлевшему после бессонной ночи Павлику пришлось на перекладных добираться до железнодорожного вокзала, и в конечном пункте назначения — Арыси он оказался уже на закате. Мать проживала в обычном городском доме. Разыскав нужный подъезд и поднявшись на второй этаж, Павлик с трепетом нажал кнопку звонка. После долгой паузы за дверью послышались шаркающие шаги, ему открыла немолодая уже женщина со следами былой красоты на лице.

— Это ты, Павлик? — напряжённо спросила она. — Проходи, я тебя уже который день жду.

Смущённый Павлик послушно поплёлся за ней. Квартирка состояла из небольшой с коврами комнаты, и крохотной кухоньки, в которой они с трудом разместились вдвоём. Проголодавшийся Павлик с удовольствием ел домашний узбекский плов, запивая его зелёным чаем из пиалы, и размышлял, как ему следует поступить дальше. Дождавшись, пока он насытится, мать убрала стол и начала разговор сама.

— Ты женат?

Павлик в ответ утвердительно кивнул:

— Ну, конечно, сыну уже восемнадцать стукнуло, его Борькой зовут, он у нас студент.

— А кто твоя жена? Та соседская девушка-балерина? Чем она сейчас занимается?

— Юлька выступала в Большом театре, сейчас на пенсии, подрабатывает в доме пионеров, — Павлик достал фотокарточку жены с сыном и протянул матери.

Достав очки, та долго внимательно рассматривала её.

— Борька — вылитая мать, — наконец, заметила она. — Вон оно как вышло.

— Это ты о чём? — ничего не понимая, Павлик уставился на неё.

— Так, старое вспомнилось. Ты-то сам, чем занимаешься?

— Я музыкант, раньше на трубе играл в одном известном оркестре. Сейчас музыку пишу понемногу.

— Сынок, извини меня за вопросы, я, конечно, очень виновата перед тобой, — внезапно произнесла мать жалобно. — По телевизору в последнее время такие истории рассказывают, что у меня внутри всё давит и давит. Отца твоего вспоминаю. Ведь он нас с тобой спас тогда. Поначалу его просто вызвали, обо мне и моих знакомых расспрашивать стали: кто, да что, в каких отношениях. Он прикинулся незнающим, а домой пришёл и говорит: «Ребёнка моей матери оставь пока, и срочно беги куда подальше». Я чемоданчик схватила, на Казанский вокзал и в поезд до Ташкента. В Арыси госпиталь военный тогда стоял, я в него устроилась. Потом уже бабке твоей сообщила, и она в ответном письме написала, что вместо меня забрали отца…

— А почему вы в другой раз так быстро из Москвы уехали? — растерянно спросил Павлик.

— Мать твоей Юльки, когда меня увидела, перекосилась вся. А я, говорит, думала, что тебя вместе с Ромой тогда увезли… Баба Клава, когда узнала обо всём, чтобы дальше шуму не произошло, меня уехать попросила.

Павлик недоумённо посмотрел на неё:

— Ты думаешь, Юлькина мать причастна к задержанию отца?

— Больше некому. Он как-то говорил, что когда с фронта вернулся, прохода ему не давала. Даже грозилась руки на себя наложить. А когда я в квартире появилась, эта кикимора поняла, что облом вышел, и сообщила, куда следует: мол, люди собираются, политику обсуждают и всё такое. Напиши сынок, куда следует, тебе должны ответить. Пусть правда выяснится, — мать с надеждой посмотрела на Павлика.

— Почему же ты только сейчас об этом говоришь? — спросил Павлик.

— А кто бы меня раньше слушать стал? В прежнее время люди старались поскорей позабыть, как друг на друга доносы писали. А Горбачёв пришёл, очухались, стали прежние дела поднимать, — она жалостно вздохнула. — Твоей сестре не до меня, в Ташкенте живёт, дочку одна воспитывает. Сначала, я сама хотела в Москву приехать, но силы уже не те. Чувствую, скоро Богу душу отдам.

— Хорошо, мама, я постараюсь, — пообещал на всякий случай Павлик. — Только дело может оказаться небыстрым.

— Мне не к спеху, напишешь, если жива буду, — мать махнула рукой. — Перед смертью я на тебя повидала и ладно, …можешь со спокойной душой домой возвращаться. Завтра с утра сестре твоей позвоню, чтоб в Ташкенте встретила, а сейчас спать давай…

Обескураженный Павлик, рассчитывающий пробыть здесь ещё хотя бы сутки, поплёлся на раскладушку. Он долго ворочался с боку на бок на скрипящих от старости пружинах и забылся только под утро.

Очнулся Павлик от чьего-то пристального взгляда. Мать сидела у изголовья и, не произнося ни единого слова, глядела на него.

— Вчера в темноте не смогла толком тебя рассмотреть, — пояснила она. — Вставай, электричка на Ташкент скоро. Татьяна будет ждать тебя в середине платформы под часами.

Поплескав в лицо противной тёплой воды, и поспешно собравшись, Павлик двинулся в обратную дорогу. Полусонный он долго блуждал по станции, в поисках своей электрички, и, наконец, отыскав, завалился в вагон и продремал до Ташкента.

Когда Павлик снова открыл глаза, состав, тормозя ход, уже приближался к вокзалу. За окном бежала серая асфальтовая платформа, мать и сама станция Арысь воспринимались, словно во сне. «Как я узнаю Таню, — подумал он с испугом. — Ведь мы не виделись около двадцати лет»…

Не заметив часов, Павлик дошёл до головы поезда и вернулся в недоумении на середину платформы.

— Здравствуй, Павлик, — произнёс сзади женский грудной голос.

Он испуганно обернулся и понял, что молодая круглолицая женщина с чуть раскосыми тёмными глазами, на которой задержался его взгляд при выходе из вагона, и есть его сестра. Не зная, как себя держать, Павлик неловко протянул руку:

— Мне бы билет на ближайший рейс достать, — смущённо попросил он.

Весело кивнув, Татьяна взяла его под локоть и повела к кассе на привокзальной площади.

— Мать, наверное, просила тебя в органы написать? — неожиданно поинтересовалась она. — Ни в коем случае не смей этого делать. Сейчас возьмём билет, и я тебе всё объясню…

Домой Павлик вернулся под утро, разбитый долгой дорогой и совершенно потерянный. Выскочив на морозец из здания аэропорта, он поспешил на отходящую электричку, отыскал пустой вагон и устроился у окна. Пока та, не спеша, катилась по заснеженным полям, Павлик постарался переварить информацию, словно ушатом холодной воды, окатившую его в Ташкенте.

«Со слов Татьяны выходило, что отец и баба Клава ему не родные. Когда мать с отцом познакомились, она уже находилась в положении. Тот мужчина, будучи женатым, занимал достаточно высокий пост. Влюбившись без памяти, отец проявил благородство и приютил её.…Видимо, Юлька если не знала, то уж во всяком случае, догадывалась. Тогда почему скрывала от него все эти годы, берегла его и семейный очаг? — чувствуя, что эмоции стали перехлёстывать, Павлик поднялся, вышел в тамбур и закурил. — Допустим, он напишет и получит положительный ответ. Кому теперь нужна правда, больше походящая на сведение счётов задним числом? С другой стороны, Борька уже взрослый и рано или поздно начнёт задавать вопросы о бабушках. Как объяснить, почему одна из них живёт под Ташкентом?» — Согласия противоречивым фактам не находилось. К тому же, после практически бессонной ночи, начинали ломить виски.

Перебрав пригородные полустанки, поезд незаметно добрался до вокзала. Так и не решив, как поступить, Павлик побрёл домой. Юлька не ожидала его так скоро. Увидев мрачную физиономию мужа, она ни о чём не стала спрашивать, лишь горестно покачала своей изящной головкой:

— Всё-таки сглазили нас! И почему чужое счастье так глаза застит…

После этой поездки их прежде уютная жизнь пошла наперекосяк.

Теперь, когда отступать стало некуда, раздираемый противоречивыми чувствами, Плесков направил стопы в альма-матер. Попасть в институт оказалось несложно: где он отсутствовал всё это время, никто не проверял. Небрежно шагая по старенькому выщербленному паркету бесконечных коридоров, Женька независимо поглядывал по сторонам и не узнавал родных стен. По возрасту институту годился в ровесники солидный сорокалетний мужчина. Но вместо того, чтобы после бурно прожитой юности обрести неброский лоск зрелого интеллектуала, он потускнел, выглядя истаскавшимся провинциальным повесой. Суетливо спешащие на занятия доценты выглядели как сморщенные воздушные шарики, оставленные на балконе после отшумевших праздников. Новая власть превратила их в сереньких маргиналов, стремящихся любыми путями сохранить остатки собственного достоинства. В прежде монолитной мужской толпе теперь, вместо одиноких серых мышек, то и дело мелькали приятные девичьи лица. Громко восхищаясь последними американскими фильмами, они попутно щебетали о лабораторных и выглядели очень импозантно. Но ни одна из этих длинноногих дурёх в джинсах, куда-то спешащих по коридорам, даже отдалённо не напоминала Тому…

При нечаянных встречах Плескова чаще, попросту не узнавали, а признав, посматривали с завистью, как на новоявленного удачливого бизнесмена. Справедливости ради и он не горел жаждой мщения, стараясь в разговорах не затрагивать старых больных вопросов, и среди общего трёпа больше разузнавать, где после развала осели и потихоньку осваивали бизнес бывшие научные сотрудники. Вдоволь набродившись по этажам, Женька, наконец, отважился и зашагал к кабинету ректора. К внезапному появлению ученика дядя Саша отнёсся благосклонно.

— Словно Феникс из пепла, почти молод и по-прежнему хорош собой, — хмыкнул он, оглядев с головы до ног на пороге кабинета Женьку, вырядившегося по такому случаю в новый тёмно-синий представительский костюм. — Организуйте нам чайку, и меня ни для кого нет, — решительно объявил он секретарше, нажав кнопку селекторной связи.

— Вам тоже здоровья не занимать, — радостно улыбнулся Плесков в ответ. — Как работается на новом ответственном посту?

— Люди доверие, можно сказать, оказали, нужно соответствовать, — он достал из шкафа початую бутылку коньяку и два стакана. — Давай батьку твоего помянем, не возражаешь? Жаль, сгорел рано…

— Представить не могу, как бы он этот ГКЧП пережил. Иногда думаю: лучше уж так, — Женька горестно вздохнул и разом опрокинул стакан.

— Ты-то сам с кем в это время был? — поинтересовался дядя Саша, вкусно хрустя импортным крекером.

— Во второй или третий день путча, не помню точно, двинул из любопытства к Белому Дому. Возле Краснопресненского метро мир и тишина, родители своих чад в зоопарк ведут. Спустился в парк, за памятником Павлику Морозову на лужайках люди кучкуются. Некоторые целыми семьями пришли и на полном серьёзе обсуждают: как на случай атаки Российский Парламент защитить. Рядышком американцы из посольства спокойно погуливают, и наш демократический цирк наблюдают с любопытством. Потом сам Ростропович подъехал, и началось массовое братанье.… Когда уже темнеть стало, решили Белый Дом в несколько шеренг по периметру окружить, чтоб спецназовцев лишить манёвра. Я тоже в одну из шеренг встал, даже пол батона белого хлеба вручили в виде пайки. Постоял недолго, плюнул, и спать поехал.

— Орёл, что и говорить! — покачал головой дядя Саша. — В демократический процесс посильный вклад внёс. В митингах потом не участвовал? Я как-то по телевизору тебя в камуфляже видел.

Плесков махнул рукой:

— Лукавый попутал. Как заметил один умный человек: революции делаются мечтателями, а их плодами пользуются подонки.…Давайте, больше старое не поминать, с ним покончено раз и навсегда. Лучше за встречу выпьем.

— Не возражаю, — дядя Саша, как встарь, молодецки опрокинул вторую порцию и внимательно посмотрел на ученика:

— Слышал, конечно, что наш бывший аспирант защитился, и в Германии, в университете работает?

— Если б моя жена была дочкой академика, я бы сейчас тоже…

— Во-первых, никто не мешал на дочке академика жениться, ты сам Алевтину выбрал, — перебил его дядя Саша. — И во-вторых, ты когда-нибудь перестанешь её глазами на окружающих смотреть? Это не чиновничья должность, как-то зарекомендовать себя требуется.…Сейчас тебе обидно, понимаю, но виноват только сам. В своё время нужно было конкретным делом заняться, а не языком чесать и от одной к другой бабе шастать. Они ведь по головке мужика гладят, а когда сомлел, незаметно для него в нужную им сторону поворачивают, — Женька покраснел и потупился. — Ладно, не горюй, думаю ещё не всё потеряно. Говори, с чем пришёл.

— Вы возражать не будете, если на первых порах я сборку новых компьютеров при кафедре организую? — Плесков с надеждой посмотрел на бывшего шефа. — А то оборудование простаивает, ребята молодые не знают, куда себя деть.

— Сам в этих персоналках уже разбираешься? — дядя Саша отхлебнул остывшего чаю.

— Пока только вникаю…

— Тогда послушай. Какие-то компьютеры, пусть не самые новые, в некоторых лабораториях стоят, и довольно давно. Вместо того, чтобы активно осваивать новую технику, основная масса сотрудников в рабочее время игрушками, вроде тетриса, занята. Мне докладывали: даже турниры устраивают. А стоит только спросить: почему эксперименты по старинке обрабатываются, и всегда одна отговорка: отсутствует необходимое программное обеспечение.

— Ну, это вопрос двух-трёх лет, и, у нас достаточно хороших молодых программистов, — заметил Женька.

— Нет этого времени, потому что прежние опытные кадры вместе с техникой безнадёжно стареют, а молодые разбегаются кто куда. Самых толковых с превеликим удовольствием Силиконовая долина принимает, — дядя Саша жестом остановил, готовившегося возражать Женьку. — Согласен, будущее не за нашими многотонными железками, а за микроэлектроникой. Только кому новые машины здесь нужны, когда денег даже на зарплату нет?

— Но делать что-то надо. Я тут поразузнал: один из выпускников кафедры недавно директором банка стал. Мы с ним уже встречались, он согласен поддержать на первых порах. Требуется только ваше добро.

— Это радует, — дядя Саша кинул выразительный взгляд на ученика.

— Не оставлять же, — поддержал его Женька. — Давайте выпьем за то, чтобы при следующей встрече мы говорили только о приятном…

— Не возражаю, Жень, — внезапно по-отечески обратился он к бывшему ученику, — ты за прошлое на меня зла не держишь? Признайся, остался в душе осадок, что с докторской не поддержал. А как я мог, если работу у ребят ты попросту подтибрил и выдал за свою, решив: раз дядя Саша с помощью отца за границу ездит, он мне потакать будет.

— Какая теперь разница, — пожал плечами Плесков. — Атомную бомбу, говорят, тоже у американцев стибрили…

— Огромная, — дядя Саша поднялся и приоткрыл оконную фрамугу. Вместе со свежим воздухом в кабинет ворвалась гудящая Каширка. — Никак не могу привыкнуть. Когда переехали, здесь такая тишь стояла, — заметил он. — Так вот, просто стибрить мало, результат ещё лично разжевать надо, иначе не переваришь. А этого ты не смог, и если поддержать тогда, от несварения мыслей тебя раздуло бы, как лягушку…

— Каюсь, только сам во всём виноват, — вздохнул Женька. — Я в последнее время больше думаю, для чего мы все раньше жили? — С вашим поколением более — менее ясно: по мере сил служили государству. Про себя такого сказать не могу. Пятый десяток на середине, а жизни настоящей вроде бы и не видел.

— Как классик сказал? — «Служить бы рад, прислуживаться тошно»… Раньше не какому-то конкретному человеку служили, а в его лице большой идее. Ты правильно заметил: отец твой служил, а сейчас новым вождям прислуживать стали, — дядя Саша поднялся и нервно прошёлся по кабинету. — Нынче стало модно приговаривать: не нам, многогрешным, решать, кто к чему предназначен, у каждого путь свой. Только почему-то в основном в бандиты да проститутки идут, а по духовному пути единицы. Учти: за границей я много всякого жулья повидал: хитрюги, стелют мягко. Но если свою выгоду почувствуют, глазом не моргнув, продадут отца родного.…

— Я не против трудностей, но уж больно много их стало, — осторожно возразил Плесков. — Выживать, пока всё устаканится, надо как-то.

Шеф в знак согласия покачал головой:

— У меня бывший дипломник работает, если ещё помнишь: Ипатов такой. Парень преданный, не болтливый и в хозяйственных вопросах поднаторел. На первых порах к нему обратись. А когда дело пойдёт, завязывай с этим бизнесом, не твоя это стезя…

— Предлагаете в монахи идти? — недоумённо поинтересовался Женька.

— Думаю, для этого ты ещё недостаточно нагрешил, — ухмыльнулся дядя Саша. — Наверное, слышал поговорку: «Где родился, там и пригодился»? Ты, можно сказать, родился как личность в научном учреждении. Подумай, для каких задач эти новые компьютеры нам пригодиться смогут…

Когда под вечер Женька, как на крыльях прилетел домой, ему бросились в глаза Алевтинины плащ с зонтом и сумка, красующиеся на вешалке в прихожей. Она поджидала Плескова в одиночестве, притаившись в гостиной на уголке дивана и не зажигая верхнего света.

— Случайно оказалась рядом и решила зайти, взять кое-что из вещей, — сообщила она искательным тоном.

— Пойдём, чаю попьём, — предложил он, — заодно побеседуем в дружеской обстановке.

Слегка жеманничая, Алевтина поднялась и проследовала за ним на кухню.

— Так вечно продолжаться не может, — заявила она, сделав для приличия глоток. — Я тоже не могу жить без детей. К тому же маму на месяц отправляют в санаторий. Что ж мне всеми вечерами одной в пустой квартире сидеть?

— Они уже взрослые, не сегодня-завтра у каждого будет своя жизнь, — резонно заметил Женька.

— А что ты сделал, чтобы им эту жизнь обеспечить?

— Хотя бы то, что у них, в отличие от многих прочих, детство было нормальное. И ты сама, как у Христа за пазухой, все эти годы жила, — не выдержал Плесков. — Другие полжизни по коммуналкам мыкались, деньги из последних сил копили, чтобы хоть к старости пожить по-человечески. А тут, не успели толком на ноги встать: квартиру за выездом получите. Институт новый дом построил: пожалуйста, поменяйте на трёхкомнатную. И всё благодаря покойному отцу и дяде Саше. Прямо развитой социализм в отдельно взятой семье. Ты, педиатр, хотя бы один день к грудным детям по вызовам ходила, а потом во вторую смену, в поликлинику на приём? Ну, как же, мы других кровей. Поэтому, вместо поликлиники закрытая медсанчасть, в которой от скуки мухи дохнут, а потом институт академический, — Женька нервно закурил, и чуть не поперхнулся дымом. — Не надоело ещё пробирки там мыть и сплетни с такими же блатными невестками, да племянницами сводить целыми днями? — затушив резким движением ненужную сигарету, он возбуждённо встал и подошёл к окну. — Можно подумать, дети у тебя одной. Воспитали с матушкой неприспособленных к жизни барчуков.

— Сам-то тяжелее ручки когда-нибудь в руках держал, теоретик хренов? — с тихим бешенством в голосе произнесла Алевтина. — Люди по вечерам домой к детям спешили, а у тебя то встреча с друзьями, то библиотека. Интересно, зачем библиотекарша подсказала тебе вернуться.

— Это такой же мой дом, как и твой. На двоих получали.

— Ты хоть одно усилие приложил, чтоб он стал твоим?

— Вот и поговорили, — успокоено заметил Женька. — Комментарии, как говорится, излишни.

На лице Алевтины, как когда-то в юности, появилось жалобное выражение:

— Захватил квартиру, воспользовавшись, что у меня руки были связаны, и теперь мстишь, за то, что на дверь указала! — Ты бы сам тогда на себя со стороны посмотрел: подзаборный забулдыга, и только. А дети каждый день видели всё это, — она картинно расплакалась.

«В сотнях, если не тысячах семей в эти годы происходило примерно то же самое. На то и самые близкие люди, чтобы поддерживать друг друга в трудную минуту, — подумал Женька. — А эта всегда вела себя, как дворовая шавка, готовая руку лизать или тявкать без разбора. Интересно, Алевтина меня любила когда-нибудь или всю жизнь только использовала?»…

— Ты ведь не за этим появилась, — повернулся он к супруге. — Хочешь тихой сапой восстановить прежнее положение.

Алевтина подняла на него несчастные, полные слёз глаза:

— Даже если и так. Предлагаешь доживать век одной, как старая брошенная жена при преуспевшем муже. Чтобы каждая рвань тыкала в глаза. Неблагородно это, не по-мужски.

Женька пожал плечами:

— Раньше я тебя жалел, а за эти годы выгорело всё внутри. Живи, сколько нужно, пока мама в санатории, мне есть, где перекантоваться, — он встал, давая понять, что разговор окончен. — Я привык существовать один, и чувствую себя вполне комфортно.

Выходя из кухни, Женька не заметил, как зло блеснули ему вслед сразу просохшие глаза Алевтины.

Домашний номер Томы Захарыч набирал несколько недель кряду, но на другом конце провода всякий раз срабатывал определитель, после которого следовали долгие гудки. Володя, тоже, как в воду канул. После энергичного начала дело стало буксовать…

Понимая, что если срочно что-то не предпринять, всё забудется за повседневной текучкой, Захарыч решился уже разыскивать возлюбленную Плескова по служебным каналам. В этот самый момент, она объявилась сама.

— Здравствуйте, это Тамара Александровна говорит. Мне звонили с этого номера, — прозвучал в трубке немолодой, уставший женский голос.

— Здравствуйте, Тамара Александровна, — успокоено ответил Захарыч. — Извините за беспокойство, я — подполковник милиции и, волей случая, старый знакомый Жени Плескова. Мы его разыскиваем, и знакомые посоветовали обратиться к вам.

— Надеюсь, не его дражайшая супруга? — поинтересовались на другом конце провода после довольно долгой паузы.

— Нет, нет, — заверил подполковник. — Поверьте, это не праздный интерес. К сожалению, всё гораздо серьёзнее. Буквально пару месяцев назад на набережной за Новокузнецким метро ломали старый дом, и строители в обломках стены нашли Женин кейс с паспортом…

— А сам Женя сейчас где? — перебили его в трубке.

— Я обратился к его супруге. Она заявила, что не слышала о Жене уже лет пять.

— Странно, — Глухо треснув, как тонкий стеклянный стакан от слишком быстро налитого кипятка, голос Томы провалился в пустоту. Но коротких гудков не последовало. Отчётливо слышимое в трубке, напряжённое прерывистое дыхание свидетельствовало, что на другом конце провода пытаются переварить только что услышанную фразу.

— Мы с Женей тоже давно не виделись, — добавил подполковник. — Помню, по молодости его часто бросало из стороны в сторону. Поэтому, сейчас, я пытаюсь понять, куда его могло занести в очередной раз. Алевтина заявила, что последние годы он работал с вами.

— А она, случайно не забыла сказать, что вместе с ним на фирме работали сын и дочь? — спросили в трубке.

— Нет, — удивлённо ответил Захарыч. — Лишь вскользь о зелёной «четвёрке» упомянула. Только, Бога ради, ничего такого не думайте, — встревожено добавил он, почувствовав, что разговор может прерваться в любой момент. — Телефон дал его друг и сосед Володя, посоветовав обратиться к вам. Давайте где-нибудь встретимся и обо всём поговорим спокойно.

— К сожалению, встреча исключена. Я только из больницы и до сих пор окончательно не пришла в себя, — трубка помолчала. — К тому же, судя по всему, с Евгением я потеряла связь тогда же, когда и его родственники, и мало чем могу помочь.

— Может быть, всё-таки постараетесь что-нибудь вспомнить, — осторожно попросил Захарыч, почувствовав, что она колеблется.

— Ну, хорошо,… — голос в трубке на несколько мгновений смолк, видимо, Тома собиралась с мыслями. — Однажды Женя попросил пристроить свою дочку, и я никогда об этом не жалела, мы с ней хорошо ладили. Потом, когда приболела, текущие дела на фирме переложила на неё. Насколько я осведомлена, мой компаньон стал потихоньку её обхаживать. Женя к тому времени устраивал в очередной раз сына в институте и упустил ситуацию. А Лёша — это не Ленка, он алчный и хитрый, как Алевтина. В общем — типичный современный мелкий хищник… Я Жене намекнула: сходи лучше к своему бывшему шефу, попроси, чтобы помог за рубеж выехать месяца на три. За это время родственники без тебя разберутся…

«Даже хорошо, что она не видит меня сейчас, — подумал Захарыч. — В трубку легче выговориться, особенно, когда слишком долго копила всё в себе. Появилась возможность, и её прорвало»…

Немного переведя дух, Тома продолжила:

— Лёша упросил отца взять кредит в банке, и попутно, втихаря подложил под этого Эмиля сестру. А банк внезапно лопнул… Алевтина устроила грандиозный скандал: оказывается, она была не в курсе, что фирма записана на моё имя, иначе бы не позволила бы своим чадам там работать. Видимо к тому времени у них с сыном кое-какие деньги уже появились, потому что Лёшка сразу погасил кредит, а матушка, в обмен, заставила Женьку переписать квартиру на сына.

«У неё от постоянной неизвестности крыша поехала, и теперь меня специально „кошмарит“, чтоб хоть как-то отомстить Алевтине», — мелькнуло у Захарыча.

— А где Евгений жил всё это время? — решился спросить он.

— Сначала, у себя дома, а когда обстановка стала опять накаляться, жильё нашёл. На эту тему он со мной не откровенничал, думаю, тут с женщиной связано. Только обмолвился однажды, что по ночам на своей «четвёрке» у какого-то вокзала халтурит…

— А с детьми что дальше случилось? Когда я с Алевтиной беседовал, она избегала этой темы.

Тамара Александровна помолчала.

— Неудивительно,…этот Эмиль дочку к наркотикам приучил. Сначала видимо, баловались оба, а потом Ленка пристрастилась. Скорее всего, он таким образом её и спать с собой заставил, уж простите за ненужное откровение, — Тома горестно вздохнула. — Она вообще девчонка хорошая, не шалавистая была, просто, как и у отца, жизнь сразу не сложилась.

— А почему вы постоянно говорите: была. С ней что-то случилось? — осторожно поинтересовался Захарыч.

— После того, как всё выплыло наружу, Ленке пришлось уволиться, а брат Лёша сыграл в «несознанку» и остался с Эмилем один делать дела. Женя тогда решил отвезти её к своей матери. Обещал по приезду позвонить, и больше я о них не слышала… Мне самой эта история иногда напоминает телевизионный сериал невысокого пошиба, — призналась она другим, совершенно трезвым тоном.

— Скажите, а «четвёрка» на чьё имя была записана? — спросил Захарыч напоследок.

— На моё. Если нужен номер, я могу продиктовать…

— Конечно, это очень бы помогло, — Николаю вдруг почудилось, что трубка стала источать запах холодного, липкого дерьма, которым, ещё немного и пропахнешь с головы до ног. Записав набор из букв и цифр в записную книжку, и пожелав скорейшего выздоровления, он поспешил закончить. Главное было уже сказано: Женька с дочерью исчезли пять лет назад…

В раздумьях, как поступить дальше, Захарыч окинул привычным взглядом корешки служебных предписаний. Неожиданно его внимание привлекло колыхание в аквариуме. Перед звонком он высыпал на поверхность свежего корму. Организовав плотное кольцо, золотые рыбки покрупнее жадно поедали его, а пузатая мелочь безрезультатно толкалась среди пышно колышущихся вуалевых хвостов в надежде разжиться хоть какими остатками. Отчаявшийся меченосец-баламут, разогнавшись из глубины, наконец, протаранил пространство и выхватил кусок под носом одной из матрон. Понимая, что даром такое не пройдёт, он наподдал хвостом и, выскочив из воды, перелетел аквариум, плюхнувшись на стеклянную поверхность стола. Не понимая, что родная стихия далеко за стеклом, меченосец отчаянно извивался и усиленно работал жабрами. Постепенно теряя силы, он колыхался тише и тише…

Вспомнив, как в таких случаях поступал отец, Николай, осторожно взяв губами нежное тельце, выпустил его на ладонь и с неё дальше в воду. Рыбка вильнула золотистым мечом-хвостом в знак благодарности и скрылась в зелёных зарослях. Нечаянное происшествие встряхнуло Захарыча. Мысли вернулись в привычное русло, потеснив возникший после разговора с Томой негатив. «Конечно, хорошо бы проверить у самой Женькиной дочки, как обстояло дело, только где искать Лену, непонятно. Алевтина в этом вопросе не помощница, — решил он после некоторого размышления. — Можно, конечно, попробовать позвонить матери Плескова в Екатеринбург. А если и там о нём ничего не знают? Поднимется ненужная шумиха, и это навредит делу. Женьку найти надо, а не судить, кто из его дам больше прав или виноват,… — Захарыч скользнул рассеянным взглядом по телефону. — Интересно, почему этот его друг Володя не позвонил до сих пор? — Наверняка узнал в институте нечто нелицеприятное, и решил в кустах отсидеться. В таком случае останется единственная зацепка — машина. Подержанная „четвёрка“, что иголка в стоге сена, их в только столице, не считая области, как бродячих собак. Опять придётся Митина с Серёгой напрягать»…

Захарыч протянул уже руку к телефону и тут, опередив его, аппарат зазвонил сам.

— Приветствую нашу доблестную милицию, — раздался в трубке голос Володи. — Тебе Тома не звонила?

— Только что, беседовали минут двадцать. Где сейчас Плесков, она не знает. И, судя по всему, рассталась с ним тогда же, когда и прочие, — не вдаваясь в подробности, ответил Захарыч.

— Хорошо хоть соизволила, — облегчённо вздохнул Володя. — Я её пару дней так и сяк уговаривал, она ни в какую. Не буду спрашивать, что она наговорила, итог тебе известен.…В институте почему-то уверены, — сообщил он после паузы, — что Женька сейчас за границей, и помог ему туда уехать бывший шеф. К сожалению, проверить нельзя, дядя Саша умер с год назад.

— Жаль, — вздохнул Захарыч. — Ты Женькину дочку когда в последний раз видел?

— Не могу сразу вспомнить, — Володя смолк на мгновенье. — Пожалуй, давно, постой-ка, Алевтина как-то говорила, что она в Екатеринбурге, у матери Плескова живёт. Мать совсем плоха, присмотреть надо, ну и пустая квартира опять же. Что-то не так?

— Просто уточняю информацию, — успокоил его Захарыч. — Больше ничего интересного узнать не удалось?

Володя помялся:

— Есть кое-что, не пойму только, чем помочь может. Последние годы Плесков с молодыми ребятами с кафедры дружбу водил. Я поспрошал за парой пива их заводилу Ипатова. Так вот: они всей кампанией часто парились в Кадашовских банях и после парилки заглядывали в ресторанчик в переулке между Пятницкой и Ордынкой. Этот Ипатов вспомнил, как однажды Женька, видимо узнав кого-то, помахал рукой и вышел, а вернувшись, пояснил, что встретил старую знакомую. Он даже имя назвал: Софья, кажется.

— И всё?

— Да, пожалуй, — Володя виновато смолк.

— Немного, но спасибо и на этом. Будем тему считать закрытой, — вздохнул Захарыч. — Ты мог бы на правах старого знакомого Лене в Екатеринбург позвонить? Только так, чтобы Алевтина не знала, — попросил он. — Узнай, как живёт, когда в последний раз отца слышала. А то, мол, в институте про него давно ни слуху, ни духу…

— Попробую, товарищ подполковник. Как дозвонюсь, сообщу лично, — ответил Володя совершенно серьёзным тоном и положил трубку.

…Отыскать следы Софьи оказалось несложно. Уже во втором по счёту заведении заведующая подтвердила, что около года назад у них работала подходящая по возрасту повариха.

— А почему она уволилась? — поинтересовался Захарыч.

— Квартиру новую получила, ездить стало далеко. Сами посудите, кухня работу только после 11 вечера заканчивает. Час на дорогу — домой за полночь возвращаешься. А девочка уже взрослая: глаз да глаз нужен, они вдвоём с дочкой живут, — пояснила заведующая. — Софья с месяц по общественному транспорту помоталась, и устроилась поварихой где-то рядом с домом.

— Вы так хорошо всё помните, словно вчера это было, — удивился подполковник.

— А как иначе? — удивилась словоохотливая заведующая. — Мы в одном училище учились и почти двадцать лет вместе бок о бок проработали. Вы ничего такого не думайте, — добавила она испуганно. — Софья женщина хорошая, добрая, а главное очень честная. На кухне всегда излишки бывают, так за все годы ни одной крошки сверх того, что положено, не взяла.

— А почему же тогда всю жизнь в простых поварихах? — поинтересовался Захарыч.

— Думаю, из-за сестры, — заведующая махнула рукой. — Знаете, как начальство рассуждает: родные, значит одного поля ягоды, одна на руку нечиста, и у другой рыльце в пушку. А на деле: за её недостачи Софье приходилось свои деньги вносить. И ведь не откажешь: если сестра живёт рядышком, в квартире покойной матери…

— Где сестра работала, вы, часом, не помните?

— На Овчинниковской набережной, в угловом магазине, который снесли не так давно.

Невысокую, слегка скуластую, крашеную блондинку первым приметил Митин. Она стремительно пересекла зал и остановилась у столика в вопросительной позе. Если бы не расплывшаяся талия и густой грим на лице, Софья выглядела бы лет на тридцать.

— Мы друзья Жени Плескова, — представился Захарыч и, достав обнаруженный в развалинах дома паспорт, раскрыл его на первой странице. — Узнаёте? — недоумённо поглядев на старую фотографию, та машинально кивнула. — Когда вы видели Женю в последний раз?

Софья перевела взгляд на сидящих мужчин и, облокотившись на краешек стола, вдруг расплакалась.

Мягко взяв за плечи, Митин усадил её на свободный стул и протянул носовой платок:

— Успокойтесь…

— Скажите, — спросил Захарыч, — вы познакомились, когда он в вечерней школе преподавал?

— А откуда вы об этом знаете? — недоверчиво поинтересовалась она сквозь слёзы.

Николай улыбнулся:

— И про мечеть на Большой Татарской тоже вы ему рассказали,…да не переживайте так, — поспешно добавил он, заметив, что Софья в совершенной растерянности, — как-то по молодости мне эту мечеть Женя показывал, а об остальном я сам потом догадался. Только имени вашего не знал.

— Вам этого не понять, — она по-детски шмыгнула носом. — Я в первый раз когда увидела, как он по коридору в учительскую шёл, и обомлела: ну, прямо принц из сказки. Потом, мечтала: только позови, я хоть на край света, хоть куда. Даже кофточки открытые на его уроки специально одевала и в первый ряд садилась. А он только таращится, краснеет и молчит.… Как-то занятия закончились, и он меня проводить вызвался. Идём рядом, он о жене, недавно родившемся сыне рассказывает, а сам дрожит весь. Я, чтобы его отвлечь немного, предложила до мечети дойти. Женя вмиг аж загорелся весь. Дошли до серой пятиэтажки, я ему на ворота указала и говорю: «Если хочешь, иди один, женщинам дальше нельзя». А он махнул рукой, мол, потом посмотрю, обнял за плечи, и целовать начал. Дело в мае, я почти раздетая, — смутившись, она опустила глаза, — уж, извините за такие подробности. В голове всё поплыло, и вдруг чувствую: не могу дальше. Не перед людьми и женой его стыдно, я её не видела никогда, а перед ним, — Соня подхватилась, — я на минутку, только распоряжения отдам…

— Беда с этими работницами сферы услуг, — ей вслед философски заметил Митин. — Своим мужикам всегда пожалуйста, без лишних слов, а интеллигента встретят, сплошные сантименты.

— Честно говоря, эти дамы с их бесконечными слезливыми откровениями уже надоедать стали, — удручённо вздохнул Захарыч.

— Подожди немного, — успокоил его Митин. — Дадим выговориться. Нутром чую, сейчас мы в самый цвет попали.

Послышался скорый перестук возвращавшихся каблучков. Соня подошла и с непроницаемым лицом спокойно уселась на оставленный стул.

— Больше мы вдвоём не оставались, а после лета Женя из школы ушёл, — продолжила она успокоенным тоном. — Столько лет прошло, и вдруг гляжу: он в кампании молодых ребят за столиком сидит. У меня сразу сердце куда-то в пятки провалилось, даже в зал вышла, чтоб разглядеть получше. Он увидел, с улыбкой поднялся и идёт навстречу. А я смотрю на него, будто только вчера расстались. Сразу обо всех своих бедах позабыла.…Ну, поболтали немного о том, о сём, вечёрку вспомнили. По глазам поняла, что он сейчас один, и решила: если вернётся, ни за что не отпущу, хоть на одну ночь, да мой будет. Я тогда тоже одна жила. Своего муженька, охламона только-только выставила за дверь: на мою дочку взрослую не по-отцовски заглядываться стал.…Ну, а когда дня через три Женя появился, резину тянуть не стала, мигом отпросилась с работы и отвела в дом своей подруги. Его расселяли уже несколько лет, и многие комнаты стояли пустыми.

Месяца три встречались, всё шито-крыто. Как-то раз мы с Женей зачем-то ко мне зашли. И тут мой муженёк объявился, будто подгадал. С порога упал в ноги: мол, прости, жить без тебя не могу, ну и всё такое. Раньше это безотказно действовало. Потом, особенно если с похмелья, он так в раж входил: сутками из койки не вылазили, — Софья покачала головой. — А тут вдруг чувствую: не могу.

— У них столкновение произошло? — не выдержал Митин.

— Нет, мой прежний заметил на вешалке чужую мужскую куртку, и словно язык проглотил. Скользнул тихой сапой на кухню, уселся на своё прежнее место в угол и сидит как в воду опущенный. Отродясь таким его не видела, даже жаль стало. На плите котлеты, так я всю сковородку перед ним поставила, и он механически жуёт, стараясь по сторонам не глядеть. Я Женю из комнаты позвала, представила их, так сказать, друг другу. Мой молча руку пожал и ушёл без лишних выяснений, благородство, можно сказать, проявил, — Соня замолчала…

Захарыч с Митиным переглянулись.

— А где ваш бывший муж сейчас?

— Здесь, охранником работает, сутки через двое, — без смущения ответила она. — Мне немного совестно было, что дала отставку. Пристроила, чтоб окончательно не пропал.

— Вы знали, где Евгений работал в это время? — невзначай поинтересовался Митин.

— Если вы думаете, что он на моей шее сидел, то глубоко ошибаетесь. Сначала на фирме, а когда, уж не знаю, что там у них произошло, остался не у дел, стал ночами на своей «четвёрке» калымить. Никогда понять не могла: доцент, кандидат наук и простым шоферюгой у вокзала. Сколько там грязи всякой.…Перекусить не хотите? — внезапно подхватилась она, — Захарыч с Митиным, не сговариваясь, отрицательно помотали головами. — Тогда попрошу, чтоб вам кофе пока принесли, а сама посмотрю, как дела на кухне и вернусь…

На этот раз отсутствовала она достаточно долго.

— Зря отказались, скушали бы пока по бифштексу, — посетовал Митин. — Слушать откровения такой знойной дамы на сытый желудок гораздо приятнее.

— Она специально предлагала, чтобы отлучиться и дела свои поделать, — заметил Захарыч. — А ты расслабился и глаз положил, как бы невзначай, — он шутливо погрозил приятелю.

Поднос с тремя дымящимися чашками появился неожиданно, когда приятели уже перестали ждать. Вслед за ним из кухни выпорхнула сама Софья в белом поварском халате и с такой же шапочкой на голове.

— Извините, что вас от работы отвлекаем, — посетовал Захарыч.

— Ничего страшного, в будни посетителей немного. Это в конце недели запарка, когда сплошные свадьбы да банкеты. Вы пейте кофе, пока не остыл, — заметила она и сама сделала глоток:

— Так вот, как раз в это время его супруга из собственной квартиры гнать стала. Мы в одну из комнат кое-какую мебель снесли, и Женя там жил постоянно, а я приходила к нему по утрам.

— А что в семье у него происходит, вы знали?

— Конечно, и не раз предлагала разобраться. А он всегда отвечал: «Настоящий мужчина уходит из дому со стопкой книг и парой нижнего белья»… Как-то не выдержала: давай, говорю, оба разведёмся и между собой брак оформим. После этого я к себе тебя пропишу. А когда дома соберутся сносить, разведёмся опять, здесь так многие делают. Он собирался за границу ехать и обещал подумать, но тянул почему-то…

— Сейчас-то Женя где? — не выдержал Захарыч.

Софья неожиданно всхлипнула:

— Вы, наверное, знаете, что на этой самой фирме вместе с Женей его дети трудилась, и между ними вышла некрасивая история. Дело прошлое, я не в курсе, кто на самом деле был виноват. Помню, только: Женя, весь белый, появился. Сын его перед этим разыскал и на квартиру бабки отвёз, а там Лена, вся обкуренная, с иностранцем, который эту фирму возглавлял. Алевтина закатила скандал: забирай, говорит, свою шалаву — дочь и, чтоб духу её здесь больше не было. Куда хочешь, матушке в Екатеринбург вези. Я так понимаю, она заодно и свекрови отомстила: полюбуйтесь в старости на своё наследие,… — Софья задумалась. — На следующий день после скандала Женя дочку в ресторан привёл, чтоб время до поезда скоротать. Выбрали столик в глубине, и сидят оба, потерянные. Он даже сжался весь, и в глазах такая смертная тоска, передать не могу. А Лена плачет и по руке отца гладит. Не приведи Господь до такого дожить,… — Соня опять по-детски шмыгнула носом. — Я им, конечно, стол накрыла. Отогрелись в тепле и на вокзал пошли. Помню ещё, куртку накинула, из ресторана вышла и долго-долго им вслед смотрела…

— А что после этого случилось? — осторожно поинтересовался Захарыч.

— Вернулся Женя примерно через неделю, такой успокоенный. В ту ночь он машину оставил где-то и бутылку вина принёс. Выпили по чуть-чуть. Часа в три ночи у него вдруг сигареты закончились. Он выскочил налегке в одной куртке, а паспорт в кейсе оставил. Я прилегла, и успокоиться никак не могу, сердце тянет и тянет. Дублёнку накинула, и встречать пошла. Гляжу, в конце улицы фигурка движется, и вдруг из переулка чёрная машина наперерез. Остановились, он на взводе, может, ответил не так. Двое в форме усадили в машину и увезли. Я кричать, а толку, вокруг, словно всё повымерло. Прождала до утра, Женя, будто в воду канул. Уже потом попросила сестру спрятать кейс до поры. А при переезде в суматохе позабыла,…может, это кара Аллаха за то, что неправедно жила и на чужое позарилась, — внезапно добавила она и смолкла.

Немного подождав, Митин с Захарычем осторожно встали из-за столика и покинули кафе. Софья на их уход не отреагировала. Скопившееся в душе она, наконец, выплеснула одним махом наружу, и, теперь сидела безучастная ко всему окружающему, обхватив голову обеим руками.

— Я понимаю, дальнейшие поиски бессмысленны, в те годы такое творилось.… Зайдём по пути, возьмём чего-нибудь и ко мне, чтобы поставить точку в деле, — с тоской предложил Николай. — Машина в каком-нибудь дворе ржавеет, а сам Плесков,… — он безнадёжно махнул рукой.

— С удовольствием, я давно у тебя не был, — ответил Митин. — Кстати, забыл сообщить: тут странный фактик обнаружился. На днях разыскали дворничиху необъятных размеров с Овчинниковской. Она с семейством переселилась на окраину Бирюлёва. Спросили о зелёной «четвёрке» и показали Женькину фотокарточку. Машины не помнит никто, а вот физиономия оказалась знакомой. Старшая дочка утверждает, что такого мужчину часто в гастрономе на Большой Татарской видела. Она женщина положительная, ей можно верить…

Родительская пришлась на середину марта. После недавно прошедшего Женского дня рынок возле Ваганьково поражал своей скудостью. Поглазев на заморские розы и гвоздики, Павлик исследовал карманы с оставшейся после покупки поминальной чекушки, скудной наличностью. Осознав, что за подкладкой куртки ничего не завалилось, он остановил свой выбор на букетике искусственных фиалок.

Говорливое скопление зевак на пятачке у памятника Высоцкому походило на весеннее токовище. Обогнув его, он углубился в едва заметную аллейку и зашагал по толком не оттаявшим тропинкам к бабе Клаве. Раз заведённый маршрут соблюдался свято вне зависимости от времени года и погодных условий. После снежной с долгими оттепелями зимы могилка ещё не отошла и выглядела совсем заброшенной. Павлик скомканным носовым платком тщательно протёр старенькую фотокарточку и, сделав первый поминальный глоток, пригорюнился: «Всё, что у него осталось после окончательного раздела имущества: двенадцатиметровая конура в Старом Толмачевском и это место подле бабки. Она и тут успела позаботиться о единственном внуке. По нынешним временам — капитал немалый»…От сырой, кое-где схваченной ледяной коркой земли тянуло могильным холодом, настоянном на затхлых запахах прелой листвы. Ему вдруг показалось, что бабка с фотокарточки с осуждением глядит на затрапезный вид опустившегося внука. «В старину таких, как я, называли подкидышами, — подумал Павлик. — Отчаявшиеся женщины оставляли незаконно прижитых младенцев на крыльце какого-нибудь зажиточного дома»…

После поездки в Ташкент, чтоб не искушать судьбу, он так и не решился написать, а теперь мать все тайны забрала с собой в могилу. Сделав ещё глоток, Павлик дождался, пока по телу разольётся привычное тепло, и, попрощавшись с бабкой, пошел навестить знакомые могилы. Ноги сами потащили к месту, где затрапезного вида тётка однажды напророчила его судьбу…

Простецкая атмосфера Ваганькова, начисто лишенная какого-либо пафоса, располагала не к державному умилению перед останками бывших сильных мира сего, а, скорее, обыкновенному человеческому сожалению о скоротечности всего земного. На месте посеревшего от времени бюста давно стоял новый Есенин, уже из белого мрамора, весь, словно озарённый внутренним светом. Вокруг царила благозвучная тишина. Казалось, поэт растерянно глядит на него, и искренне сожалеет о своём провидческом даре.

Зябко передёрнув плечами от налетевшего порыва ветра и не ощутив привычной тяжести в карманах, Павлик лихорадочно ощупал куртку. Обнаружив пакет с документами, завалившийся за подкладку, он внезапно вспомнил про письмо, которое месяц назад отправил сестре в Ташкент. «Когда мы виделись, Татьяна обмолвилась, что со временем хотела бы перебраться в Россию, поближе к Москве. Может, письмо уже дошло, она скоро приедет, а у меня за это время с жильём образуется, — с надеждой подумал он. — Если обменяться на частный дом где-нибудь в ближнем Подмосковье, можно спокойно, не мешая друг другу, существовать вдвоём. Только сначала в своей душе разобраться. В последнее время опять появились заказы на аранжировки. Мёртвых не воскресишь, но живым надо продолжать жить»…

Погода стала ощутимо портиться. Разгулявшийся ветер гнал по небу рваные облака, раскачивая кроны старых тополей и клёнов. Отступивший было дождь, зарядил опять, нёся с собой первые, смутные запахи весны. Убаюканный привычными шумами Есенин стал погружаться в сон. Павлик бросил прощальный взгляд на одинокую чубастую фигуру, дремавшую с прикрытыми глазами: «Эх, бедолага, ну, спи Серёга»… Одним махом осушив остатки чекушки, он тронулся к выходу.

Постепенно выпитое стало брать своё. Он брёл, не разбирая дороги, и вспоминал в который раз, насколько хрупким и уязвимым оказалось их с Юлькой счастье. В тот год, начавшись с вздорного на первый взгляд обстоятельства, события покатились снежной лавиной. Как-то Юлька обратила внимание, что сын вместо ушанки стал носить вязаную шапочку. Ушанка была ондатровая, недавно привезённая Павликом из Талдома. «Посеял, теперь боится признаться, — решила она. — Дождусь, пока сам расскажет». Вечером вернулся из института Борька, совершенно взбудораженный:

— Представляешь, мам, у нас в раздевалке вещи пропадать стали!

Юлька внимательно посмотрела на сына: «Вроде бы, не сочиняет, не научился ещё»…

— Ладно, дело наживное, — заметила она, — да и зима на исходе.

Потом Борька потерял стипендию. Вконец расстроенная Юлька всё рассказала мужу, и они вдвоём устроили сыну допрос. Тот долго краснел и вилял и, наконец, признался:

— Шапку и деньги я в карты проиграл.

— Мы с папой в молодости тоже не чуждались карточных игр. Помню, в «девятку» или преферанс часто поигрывали, — заметила Юлька. — Но это не похоже на обычный проигрыш, очень большая сумма.

— Где происходила игра? — перебил её Павлик.

— В общежитии. Несколько наших ребят с второкурсниками живут, — пояснил Борька. — Те сначала, смехом, подошли, хотели научить нас, и незаметно полгруппы обыграли. Нам потом объяснили: они зарабатывают таким образом, по общагам «лохов» находят и играют краплёными картами.

— Всё ясно, ситуация, как на Сочинском пляже, — подытожил Павлик. — Что теперь делать будем?

Борька растерянно пожал плечами. Минула ещё неделя, и он неожиданно вернулся домой в шапке.

— Ты что, отыгрываться вздумал? — ужаснулась Юлька.

— Старшекурсники вернули, — успокоил Борька мать. — Они эту парочку отловили, усадили играть не краплёными картами, и разделали в пух и прах.

— Надеюсь, инцидент с картёжной игрой исчерпан навсегда? — Павлик испытывающе посмотрел на сына.

Тот, потупясь, кивнул. Однако вскоре Павлика с Юлькой вызвали в деканат.

— Тут на вашего сына заявление поступило, — сообщил им замдекана. — В нём сообщается, что он в общежитии играл в азартные карточные игры.

— Это произошло только раз, — ответила Юлька, — и, насколько нам известно, Борис, как и другие ребята из группы, был пострадавшей стороной.

— Он вам что угодно наговорит, но у нас другие сведения, — возразил замдекана. — Родители второкурсников, достаточно уважаемые люди, обратились с жалобой, представив дело так, будто он один из зачинщиков. Нет оснований им не верить, тем более, что ваш сын публично обозвал этих двоих шулерами, а другие ребята из группы этого факта не подтвердили. Пусть сходит в армию, проветрит мозги. В стране катастрофически не хватает солдат. За это время всё уляжется, и мы его восстановим.

Домой Юлька вернулась, ни жива, ни мертва.

— Борьку пошлют в Афганистан и там убьют, — постоянно твердила она, как заклинание.

Чтобы как-то её успокоить, Павлик добился приёма у военкома, и долго, униженно просил войти в их положение. Но все просьбы оказались тщетны. После учебной роты от Борьки с полгода не было вестей, а под самый Новый год неожиданно пришла похоронка. Потом одним из страшных морозных вечеров они встречали на подмосковном аэродроме пресловутый «груз 200». После этих событий Юлька потеряла всякий интерес к жизни и превратилась в тень. Она часами неподвижно сидела в кресле и смотрела на пламенеющие за окном кусты рябины. Иногда стайка красногрудых снегирей копошилась среди ветвей, склёвывая с увесистых гроздей вызревшие ягоды. Чтоб хоть как-то отвлечься от сжигающей тоски, Павлик брал трубу и, усевшись у неё в ногах, тихонько наигрывал «Неаполитанскую песенку» из «Лебединого озера», с которой когда-то начался их совместный путь по миру искусства. Юлька слушала, опустив веки. Однажды Павлик заметил, что она почти не дышит. В испуге он потрогал Юлькину руку. Ладонь была холодна, как лёд. Напоследок ярко вспыхнувшая звёздочка угасла навсегда.

…После её смерти на Павлика навалились кредиторы. Родители Юльки отсудили большую часть квартиры, и, чтобы рассчитаться с долгами, ему пришлось переселиться в 12-ти метровую комнатку по соседству. Того, что произошло потом, вспоминать не хотелось. Прежде, практически не употреблявший спиртного, он начал пить.

Появившись дома, когда совсем стемнело, Павлик плюхнулся в изнеможении на кровать и проспал до двух часов ночи. Проснулся он внезапно от жжения во всём теле: привыкший к постоянному потреблению алкоголя организм требовал своё. Павлик пошарил под матрасом, отыскал последнюю заначку и поспешил в ночной ларёк. Сделав пару жадных глотков у прилавка, он, пошатываясь, зашагал назад, и вдруг непослушные ноги вынесли его на дорогу. Вспыхнувшие совсем рядом снопы фар ослепили Павлика. Он машинально шагнул навстречу опасности и почувствовал нестерпимую боль во всём теле от тупого удара, подбросившего его над землёй. Перед вскипевшими глазами поплыли в жемчужной дымке лица насупившейся бабы Клавы и улыбающейся Юльки с маленьким Борькой на руках. Они звали его к себе. Пронзительное верхнее фа разорвало душу до самого верху, и наступила тишина.

Вагоны от Москвы шли полупустыми, и Женька попросил проводницу никого к ним не подсаживать. Та выпялилась на Лену и понимающе кивнула.

— Это моя дочь, — сообщил ей Плесков на всякий случай.

Большую часть времени Лена лежала, отвернувшись лицом к стенке, и иногда молча плакала. Было видно, как её всю колотит, словно в ознобе. «Это ломка, ничего страшного, — крепко стиснув зубы, думал в таких случаях Женька. — Она не успела толком втянуться и должна справиться»… И, словно прочтя его мысли, Лена всякий раз потихоньку успокаивалась и засыпала. Перед концом поездки она внезапно взяла себя в руки и поднялась.

— Папа, прости, что подвела тебя. Я во всём виновата и попытаюсь справиться с этим сама, — серьёзно пообещала она отцу. — Давай только бабушке скажем, что просто погостить приехала…

Женька обнял её, как в детстве, и прижал к себе. Это была его дочь, и так хотелось ей верить.

Он задержался на неделю у матери и, удостоверившись, что бабка с внучкой нашли общий язык, вернулся в Москву. Машину перед отъездом Женька оставил на стоянке, и теперь размышлял, ехать к Софье на ней или спуститься в метро. «Сейчас на Павелецком пассажиров совсем мало. Если надумаю подхалтурить, придётся снова сюда возвращаться. Схожу, только гляну», — решил он, наконец.

Удостоверившись, что с машиной всё в порядке, Женька задумался о будущем. Перед отъездом события развивались с такой угрожающей скоростью, что в какой-то момент он потерял над ними контроль, а когда увидел полуголую обкуренную Ленку, беспомощно ищущую свою одежду после ночной оргии, и вовсе потерял голову. Теперь предстояло оценить масштабы потерь. Первым делом он набрал номер знакомого банкира. Телефон долго не отвечал, потом отозвался голосом какой-то старушки.

— Они за границей, — прошамкала она в трубку.

Тогда Женька позвонил сыну.

— Папа, я не могу сейчас разговаривать, у меня клиенты, — ответил Лёшка тоном преуспевающего бизнесмена. — Обсудим наши дела как-нибудь на днях. Надеюсь, с Леной всё в порядке.

Поняв, что обложили со всех сторон, Женька в сердцах бросил трубку. Итог был неутешительным: после пары-тройки лет кажущегося благополучия, он вернулся к тому, с чего когда-то начал. Плесков вспомнил про недавний разговор с дядей Сашей о загранице. Теперь и туда путь заказан…

После обжитой материнской квартиры, в которой из всех уголков пахло прежней уютной жизнью, возвращаться назад к Софье не хотелось. «Не с повинной же к Алевтине идти? — с горечью подумал Женька, продуваемый насквозь сырым мартовским ветром. — Дожил, голову приткнуть некуда»…

Софья не ждала его так скоро и объявилась только в первом часу ночи. Они вяло отметили его возвращение и, не раздеваясь, прилегли на кровать. Заметив, что Софья время от времени бросает на него тревожные взгляды, и предвкушая грядущее выяснение отношений, Женька достал мятую пачку «Явы» в надежде найти там ещё пару сигарет и обнаружил, что она пуста. Разминать и тянуть засохшие «бычки» не хотелось. Накинув на свитер куртку, он двинулся к ближайшему ночному ларьку. Когда до светящегося прилавка оставалось рукой подать, из переулка, наперерез, выскочила чёрная «Ауди».

— Документы предъявите, уважаемый! — вальяжно обратился к нему выскочивший оперативник в омоновской форме.

Плесков похлопал по карманам:

— Дома забыл, извините ребята, — виновато ответил он.

— Поехали в отделение, там разберёмся, — заявил дюжий оперативник и почти силком затащил его на заднее сидение.

«Ауди» рванула с места и понеслась по улице. Внезапно впереди, метрах в десяти шагнул на мостовую с тротуара какой-то мужчина. Он немного покачивался и шёл прямо на них. Не успев затормозить, «Ауди» ударила его капотом с такой силой, что он подскочил на полметра над землёй, и рухнул, как мешок с костями на мостовую. Выругавшись, менты заглушили двигатель и бросились к упавшему. «Ему конец, и мне, после этого, тоже», — словно пулей от виска к виску прожгла Плескова страшная мысль. Резко пригнувшись за сидением, Женька нащупал клавишу на ручке двери, та неохотно поддалась. Тогда он, стараясь не шуметь, на четвереньках выполз из машины. Ближайший двор темнел совсем рядом. Набрав в лёгкие побольше воздуха, он сиганул через невысокий смерзшийся сугроб у тротуара, и понёсся по двору, сколько хватало сил. Увидев, что клиент ударился в бега, менты бросили труп и устремились в погоню. Бежали они споро, дробный перестук шнурованных ботинок гулко отдавался в вымершем переулке. Поплутав с полминуты между домами, Женька понял, что далеко уйти не удастся. Недолго думая, он нырнул в первый попавшийся подъезд и замер в закутке под лестницей. Менты по инерции проскочили мимо и, сообразив, что беглец где-то затаился, стали обходить двор.

— Ну его к чёрту, он из местных, куда денется, отыщем завтра днём, — услышал Плесков совсем рядом. — Давай лучше труп приберём, пока не появился кто-нибудь.

Когда их шаги стали едва слышны, Женька, сам не понимая зачем, осторожно двинулся следом. Проделав по наитию обратный путь, он осторожно выглянул из спасительного двора. О происшедшей трагедии ничего не напоминало, на дороге царила прежняя тишина. Пошарив взглядом, он вдруг заметил у обочины поблёскивающий в фонарных лучах небольшой тонкий пакет. «Выпал от удара у этого несчастного», — сообразил Плесков и поднял его. Внутри пакета, среди каких-то бумажек, находился паспорт. Женька полистал страницы: «Обнорский Павел Романович, Старый Толмачёвский переулок, это же совсем рядом», — подумал он, и влекомый какой-то неведомой силой, двинулся по указанному адресу.

Стучать в замершую в предутреннем сне квартиру пришлось довольно долго. Наконец, вдали послышались шаркающие шаги, и обшарпанная дверь открылась.

— Павлик? Говорил, минут на пятнадцать выйдешь, а уже два часа прошло. Ключ в двери позабыл, и выпил опять, — поглядев с укоризной на Плескова, — произнесла подслеповатая старушка и кивнула в самый конец коридора, заставленного старой рухлядью…

«Пойду, прилягу, иначе я сейчас сойду с ума», — подумал вдруг Женька и, открыв ключом чужую комнату, рухнул, не раздеваясь, на застеленный топчан.

Когда Плесков открыл глаза, за окном было уже совсем светло. Где я, и почему заснул, не раздевшись?» — недоумённо подумал он и вспомнил о ночном приключении. Женька поспешно принял вертикальное положение. Голыми обшарпанными стенами и скудостью обстановки комнатка больше походила на собачью конуру. Продавленный топчан, кое-как застеленный бурым одеяльцем, за которым проглядывали мятые несвежие простыня с подушкой. У стены колченогий в пятнах стол, на котором красовались: стопка немытых тарелок, два гранённых стакана с покрывшейся плесенью заваркой и пол-литровая банка вместо пепельницы, полная окурков. К ней прислонилась початая пачка «Беломора». На широком подоконнике сиротливо лежала потёртая труба без футляра, рядом в рамках темнели фотографии. «Родственники, наверное, интересно, где они сейчас? — глядя на улыбающуюся миловидную женщину под руку с молодым человеком, Плесков достал папиросу, размял её как следует и, согнув мундштук, жадно затянулся. — Видимо, хозяин дошёл до последней черты. Лучше смыться отсюда, пока никто не хватился, и уж потом разыскать его родных», — решил он и стал поспешно приводить себя в порядок. Но ему не повезло, за дверью послышались приближающиеся голоса.

— Справки только третьего дня собрал, а вчера ночью опять появился, выпивши, — шептала кому-то давешняя старушка. — Если сейчас с ним не решить, он снова в больницу загремит. И тогда все наши труды насмарку.

— Павлик, тут риэлторша пришла. Ты меняться ещё не раздумал? — постучала она в дверь.

— Нет, выйду минут через десять, — поняв, что по-тихому смыться не удастся, произнёс Женька.

Он достал из куртки вчерашний пакет и вытряхнул содержимое на стол.

«Соседи квартиру разменивают, вот для чего эти справки, — сообразил Плесков. — Сейчас всё само прояснится. А что я, собственно, им скажу: нашёл документы на дороге? Не поверят, вызовут местных ментов, и тут уж мне точно несдобровать»…Раскрыв ещё раз паспорт, он вдруг удивлённо уставился на фотографию. Затем, отыскав на подоконнике карманное зеркальце, для пущей убедительности заглянул в него. «Похожи, и по возрасту почти подходим, — мелькнула шалая мысль. — Зачем лишнюю бодягу разводить, вдруг пронесёт?»

Когда появилась риэлторша, Женька без слов протянул ей аккуратную стопку документов.

— Подождите, — остановила она Плескова. — В прошлый раз вы отказались от предложенного варианта. Я подобрала другой дом в Ногинске.

«Лучше, как можно дальше, только с доплатой, чтобы перебиться на первых порах», — лихорадочно подумал Женька.

— Теперь я бы согласился, — произнёс он как можно спокойнее. — Только вот…

— Всё в порядке. Думаю, тысячу долларов подъемных смогу вам выкроить, — поняв, о чём он, перебила риэлторша.

Она раскрыла паспорт и стала вписывать его данные в договор. Вдруг неплотно прикрытая дверь шевельнулась, и в образовавшуюся щель неспешно просочился большущий черный кот. Он вальяжно подошёл к Женьке, по-хозяйски обнюхал его и, выгнув дугой хвост, гортанно мяукнул. В этот момент комната осветилась синеватым светом. «Фантасмагория какая-то, — поразился Плесков. — Может, я в „нехорошую“ квартиру забрёл случайно? Этот кот — Бегемот из булгаковского „Мастера“, и сейчас передо мной ни риэлторша, а, Коровьев, а в комнате напротив, восседает сам маэстро Воланд? …Или всё это только снится, за сигаретами я не выходил, а заснул у Софьи, не раздеваясь», — на всякий случай он зажмурился, но когда снова открыл глаза, женщина по-прежнему сидела за столом, торопливо заполняя бумаги. Закончив, она облегчённо вздохнула и подняла голову:

— Вы согласны с предложенным вариантом? Тогда распишитесь: здесь, и вот тут. Только паспорт лучше поменять, после болезни вы немного изменились, к чему нам лишние разговоры, — вскользь посмотрев на Плескова, внезапно предложила она. — Приведите себя в порядок, к вечеру пойдем вместе, сфотографируемся. Дальше, всё улажу сама. У меня знакомые в паспортном столе, максимум через неделю, как раз к сроку, документ будет готов…

Поняв, что пронесло, Женька дождался, пока она уйдёт, и выбрался на воздух. Первым движением было немедленно отыскать Софью и поведать ей обо всём. Он дошёл до Татарки и замер на перекрёстке: дальше идти почему-то расхотелось. «Ну расскажу, и что после этого? — с внезапным раздражением подумал он. — Охи, ахи, и только… после того, что произошло, там дальше всё равно оставаться нельзя. Эти оборотни станут искать и рано или поздно найдут. Скажут к примеру, той же соседской дворничихе: преступника ищем, он ночью на наших глазах человека убил, она и сдаст с потрохами. А Софье с дочкой жить ещё надо. Лучше уж исчезнуть с концами. Поплачет, конечно, зато потом в порядке останется. Кто я ей, собственно? — Обуза, свалившаяся на голову из далёкой школьной сказки, а у любой сказки конец должен быть. Кейс с паспортом у неё остался, — вспомнил он вдруг. — Чёрт с ним, права есть, а паспорт, если повезёт, новый выдадут»…

Машина стояла там, где он вчера её оставил. В бардачке он нашёл непочатую пачку сигарет, из-за которой, собственно, и разгорелся первоначальный сыр-бор. «На хате буду только ночевать, днём там оставаться опасно», — решил Женька. Он завёл «четвёрку» и, нащупав кое-какие оставшиеся деньжонки, поехал отмокнуть и привести себя в порядок.

Пару первых дней он поднимался с первыми петухами и привычно колесил по городу, развозя пассажиров с площади трёх вокзалов. Когда же поздними вечерами с опаской возвращался в новое жилище, ему казалось, что здесь царит тишина перед бурей, вот-вот кто-то явится и его разоблачит. На счастье это оказалось всего лишь фантазией. Квартира стояла пустая: в ней фактически проживала одна старушка. Остальные жильцы имели другую площадь и изредка звонили по телефону в ожидании перемен.

Риэлторша оказалась дамой деловой. На следующей неделе она вручила Плескову новый паспорт на имя Обнорского Павла Романовича, после чего отвезла Женьку в Ногинск и показала дом.

— Хозяин с хозяйкой померли, а наследникам эта обуза ни к чему, пояснила она по дороге. — Они уже давно ближе к Москве обосновались.

Дом располагался за Клязьмой и Плескову понравился сразу. Особенно огромные, в человеческий рост, кусты сирени, растущей под окнами.

— Печка в порядке, вода в дом проведена, удобства тоже. На участке есть кусты смородины и огородик небольшой. Деревья не вырубайте, — посоветовала риэлторша, — кивнув на разлапистые кривые стволы, чернеющие на участке. — Это яблони. Дочка хозяйки сказала, они через год плодоносят.

Вскоре она собрала всех обитателей квартиры у нотариуса. Женька стоял поодаль, стараясь не особо мозолить глаза, но на него никто не обращал внимания. Наконец, ему последнему предложили расписаться и дали стопку бумаг с печатями. После этого риэлторша вручила ему тысячу долларов и, напоследок внимательно посмотрев, пожелала удачи. Плесков мог спокойно ехать в Ногинск. В своё новое жилище он взял только оставшиеся от Павла трубу, стопку нот, и фотокарточки с подоконника…

Дорога от Москвы до Ногинска тянулась и тянулась. В сознании что-то щёлкнуло, внезапно вместо подмосковных пейзажей перед глазами появились женские лица. Они, как сирены, протягивали руки, зовя в неведомые дали. А он, подобно Одиссею, плыл и плыл по житейским волнам к своей семье, которая в отличие от Пенелопы, предала его…

Женька открыл глаза. За окном стоял яркий солнечный день. Он находился в больничной палате. У изголовья сидела женщина с добрым, участливым лицом.

— Я вас где-то уже видел, — прошептал Плесков и попытался подняться.

В ответ она улыбнулась и приложила палец к губам.

О том, что у неё есть брат, Таня узнала, нечаянно подслушав разговор матери с подругой. Та служила почтальоном, и заметила в ворохе корреспонденции письмо из Москвы с их адресом. Отца в тот вечер не было дома. Он служил машинистом, и когда вернулся из поездки, Таню отправили погулять, а они с матерью о чём-то долго говорили друг с другом.

После этого события отношения родителей внешне не изменились, только папа становился всё грустнее и грустнее, и однажды, погладив Таню по голове, ушёл жить к бабушке. Оставшись одна, мама не проронила ни единой слезинки, она отличалась твёрдым характером.

— Ничего страшного, проживём, Танюха, сами. В войну хуже было, — заявила она, узнав об уходе мужа, и навсегда вычеркнула его из своей жизни.

Замуж мать снова так и не вышла, постепенно ей понравилось ощущать себя хозяйкой, да и места дома прибавилось. Время от времени она встречалась с мужчинами. Несмотря на катастрофическую их нехватку после войны, недостатка в поклонниках у неё не было. Всякий раз они появлялись подобно метеорам, внося волнение в размеренную Танину жизнь, и так же внезапно исчезали за горизонтом.

Когда Таня оканчивала семилетку, мать завела разговор о Москве сама.

— Я тут кое-какие деньжонки скопила. Давай махнём, Танюха, в столицу. Ведь у тебя там брат взрослый живёт, — предложила она дочери.

— У тебя что, другой муж был? — сверкнула глазами Таня, показывая вопросом, что ей известно об отношениях между полами. — Это из-за него вы с отцом развелись?

— Если бы твой отец любил по-настоящему, не ушёл бы.…Тот мужчина случайно погиб, мы с ним не расписаны были, а я после всего в госпитале в этой Арыси оказалась, горшки мыть, — коротко ответила мать.

— Как зовут моего брата? — после паузы поинтересовалась Таня.

— Павликом, Павлушей, он сейчас в институте учится.

Брат поразил её больше самой Москвы своей застенчивой речью и мягкими манерами. Он играл на трубе и настолько не походил на живущих дома мальчиков, что Таня по-детски, не задумываясь о последствиях, сразу влюбилась в него. Неизвестно, как бы их отношения развивались дальше, но баба Клава скоро указала обеим на дверь.

Вернувшись, не солоно хлебавши, мать долго не горевала и вскоре закрутила роман с молодым служащим. Жил он постоянно в Ташкенте, куда уезжал на выходных. Парень оказался добродушным и сообразительным малым, уговорив мать отпустить Таню в техникум учиться дальше. Поселилась она у бабки со стороны отца, и вскоре Ташкент вытеснил из её девичьей головки далёкую Москву.

Происшедшее затем землетрясение поставило с ног на голову не только сам город, сделав его на несколько следующих лет шумным и многоязыким, но и сознание его обитателей. Презрев многовековой уклад, во множестве заключались межнациональные браки, в которых местные красавицы теперь предпочитали играть главенствующую роль. Окончив техникум с отличием, Таня устроилась на авиационный завод. Здесь она через пару месяцев сошлась с немолодым уже инженером, у которого был осколок в лёгком. В Ташкенте инженер находился в долгосрочной командировке, а где-то в Подмосковье имел семью. Он был порядочный мужчина и тяготился неопределённостью ситуации, постоянно повторяя, что испортил ей жизнь. Когда у них родилась дочка, инженер выбил у заводского начальства комнату и даже хотел развестись с женой, но Таня этому воспротивилась. Она была не по годам рассудительна. На данном этапе сложившееся положение вещей её вполне устраивало, а шумный развод мог навредить его карьере.

Прожили вместе они недолго. Вскоре инженера вызвали за новым назначением в Москву. Перед отъездом он пообещал разобраться с делами и вызвать их с дочкой к себе. Уже дома осколок в лёгком внезапно пришёл в движение, и вскоре он скоропостижно скончался в одном из подмосковных госпиталей.

Оставшись одна с годовалой малышкой на руках, Таня поначалу растерялась. Но тут ей неожиданно помог отец, предложив, чтоб за внучкой присматривала его новая жена, у которой не было собственных детей. После мучительных размышлений Таня согласилась. Она осталась работать на заводе, по выходным навещала дочь, и постепенно всё улеглось.

Новый мужчина появился в однообразной Таниной жизни только к тридцати годам, когда в ней внезапно пробудилась дремавшая доселе чувственность. Это был мастер в цехе, моложе её на пару лет с примесью восточной крови. Таню он очаровал галантностью обхождения и страстью к западному кино. Дочь подрастала на чужих руках, родная мать в Арыси, несмотря на возраст, была ещё полна сил и крутила напропалую романы, и Татьяна, махнув на всё рукой, решила пожить для себя.

О Павлике она вспомнила, когда матери на старости лет вдруг захотелось с ним повидаться. К тому времени былая чувственность в их отношениях с мужем поиссякла. Он ухитрился завести ребёнка на стороне, и теперь мучил её и себя, то уходя со скандалами, то возвращаясь опять на коленях с огромным букетом цветов в руках. Сначала Татьяна это терпела, чувствуя невольную вину, но современный вариант двоеженства ей быстро поднадоел, и она стала всерьёз подумывать об устройстве своей жизни вдали от восточных обычаев.

При встрече на вокзале Павлик выглядел растерянным, как любой мужчина, примчавшийся по первому зову за тридевять земель и неожиданно получивший от ворот поворот. Татьяну неприятно поразила жесткость, с которой мать после ночного разговора буквально наутро выпроводила его. «Чего она добивалась? — Что откроет сыну глаза, и тот, отставив собственную семью, заберёт её к себе в Москву? Или глупо, по бабски, захотела отомстить всем и вся, что на склоне лет осталась одна?»… Как бы то ни было, Татьяна решила развеять миф о несчастной матушкиной судьбе и рассказала Павлику, услышанную от отца, истинную подоплёку событий.

Против ожидания, тот воспринял известие внешне спокойно и даже с некой долей иронии.

— Покойница баба Клава дала мне, слава Богу, не только имя, фамилию и отчество, но и на ноги поставила. А в остальном я матери не судья, — заметил он, немного помолчав. Потом стал с интересом расспрашивать Татьяну о личной жизни, и, узнав её историю, посвятил в отдельные перипетии собственной судьбы.

— Мы обязательно должны ещё увидеться. Думаю, теперь ты приедешь в Москву навестить меня, — улыбнулся он на прощанье, и улетел, казалось, навсегда.

Когда Татьяна уже и думать о нём забыла, полное отчаяния письмо перевернуло всё с ног на голову. В это самое время она затеяла съезжаться с дочкой, и ей пришлось ждать, пока та найдёт подходящий обмен. Зато теперь Татьяна могла полностью располагать собой.

…Туки-тук, туки-тук — деловито постукивали колёса. Грязно-жёлтая в трещинах земля с серыми пятнами солончаков тянулась, сколько хватало глаз, смыкаясь лёгкой дымкой на горизонте с помутневшим небом. Лишь беспрерывное движение вдыхало в эти безлюдные просторы жизнь. Остановись оно на мгновенье, и степь, кажется, поглотит тебя, растворив в одном из заполненных солью распадков. Ночью состав застрял на одном из безымянных разъездов и теперь всеми силами стремился наверстать упущенное.

«Интересно, как сейчас Павлик, — думала Татьяна, высунув голову в вагонное окно и подставляя разгорячённое лицо встречным порывам ветра. — После того, что в письме описал, ведь свихнуться недолго»…

Туки-тук, туки-тук… Выжженную степь незаметно сменили пирамидальные тополя, вдали мелькали перелески, проплывали одноэтажные домики с крытыми шифером и черепицей крышами. Поезд устремил свой ход к Москве. Выгрузившись ранним утром на вокзале, Татьяна оставила чемоданы в камере хранения и остановилась в нерешительности: куда теперь? Поискав по схеме метро, она поняла, что уповать на память бесполезно, и достала конверт с адресом. Дверь открыла миловидная женщина.

— Ваш брат уже больше года здесь не живёт. Мы обменялись, а прежние жильцы разъехались кто куда, — огорошила она.

— Не подскажете, как узнать новый адрес брата? — попросила Татьяна.

Женщина призадумалась:

— Где-то у меня оставались координаты риэлторши, которая квартиру разменивала. Поискать надо… Вы проходите, проходите, — подхватилась она. — Давайте, с дороги вас хоть чаем напою.

Дама, на счастье, оказалась в Москве, и сразу продиктовала адрес по телефону. «Город Ногинск Московской области, — недоумённо прочитала Татьяна на бумажке. — Интересно, как Павлик туда попал»…

— От Москвы это очень далеко? — немного подумав, поинтересовалась она у хозяйки.

Та отрицательно покачала головой:

— У нас дача по этой дороге. Вы не переживайте, городок стоит на Клязьме, раньше Богоявленском назывался. С Казанского вокзала часа полтора, к обеду на месте уже будете…

Хозяйка не ошиблась. Когда Татьяна выгрузилась с чемоданами из электрички, привокзальные часы показывали лишь половину двенадцатого. Она вышла на площадь и показала адрес сгрудившимся неподалёку частникам.

— Это не сам город, а дом в посёлке у озёр, — заявил парень в выцветшей импортной майке и джинсовой курточке. — Давайте я вас отвезу.

Аккуратный домик окружал невысокий частокол крашенного зелёной краской забора. От высоких, в человеческий рост, кустов сирени исходил знакомый пряный дух. «У нас она отошла давно, а здесь в конце мая цветёт во всей красе. Весна вроде та же, а климат совсем другой», — подивилась Татьяна и толкнула калитку. Слева перед воротами стояла под навесом зелёная «четвёрка», мимо неё посыпанная гравием дорожка вела к невысокому дощатому крыльцу. Оглянувшись по сторонам и никого не находя, Татьяна оставила на приступочке чемоданы, и толкнула дверь на веранду. Навстречу ей поднялся из-за стола внешне похожий на Павлика мужчина.

— Вам кого, гражданка? — поинтересовался он.

«Неужели так постарела, что не узнаёт», — мелькнула у Татьяны растерянная мысль.

— Я сестра из Узбекистана, — на всякий случай напомнила Татьяна, и тут до неё дошло, что это не Павлик. — Он мне письмо написал с просьбой приехать.

— Так и думал, что рано или поздно кто-то заявится по его душу, — криво улыбнулся Плесков. — Видите ли, милая барышня, Павел,… — негромко охнув, он вдруг схватился за левый бок и завалился ничком на диван, — вызовете поскорее врача, и если будут нужны деньги, возьмите их в шкафу под бельем, — прошептал он из последних сил.

«Надо его спасать, а уж потом разберусь, где Павел и кто он на самом деле», — решила Таня и помчалась вызывать скорую.

Приехавшие врачи сразу констатировали инфаркт с болевым шоком.

— Если есть возможность, лучше его в Москву отвезти, — посоветовали они Татьяне.

— Что для этого нужно? — спохватилась та, вспомнив слова мнимого Павлика.

— Возьмите с собой некоторую сумму, там разберёмся.

Болезнь Женьки проходила тяжело. Ненадолго приходя в сознание, он снова и снова отключался. Издёрганный до всех возможных пределов организм при переезде на новое место не обрёл покой и жил в непрерывном ожидании разоблачения, а когда оно вступило на порог, не выдержал перегрузки. По ночам Женька, словно исповедуясь, вспоминал, в горячечном бреду, прожитую жизнь. Татьяна заворожено наблюдала игру его необычного сознания, вырвавшегося после долгого и мучительного заточения на свободу. По большей части воспоминания были отрывочны, напоминая своей откровенностью и деталями рассказы пассажиров, случайно оказавшихся друг против друга в купе ночного поезда, но постепенно они складывались в одно большое причудливое полотно. Незаметно Павлик с его судьбой неудачника потускнел и отодвинулся на задний план. Чутьём Татьяна догадалась, что он погиб по нелепой случайности. Услышав из первых уст, как это произошло, она всплакнула в перерыве между ночными посиделками и, погоревав, решила про себя, что это не худший конец, если душа обрела покой.

По мере того, как отрывочные истории стремились к концу, Плесков занимал её воображение всё больше и больше. Скитаясь бессонными ночами по закоулкам его жизни, Татьяна невольно прониклась Женькиной судьбой и внезапно почувствовала к нему чисто женскую симпатию. Когда же поток воспоминаний иссяк, она с почти физической болью ощутила, что не в силах расстаться с этим мужчиной, настолько глубоко он пророс в её растревоженной душе.

В одно погожее утро Плесков, наконец, очнулся.

— Я вас где-то уже видел, — прошептал он и попытался подняться.

В ответ она, молча, улыбнулась и приложила палец к губам:

— Ну, конечно, я Таня, сестра Павлика, помнишь? Только объяснять больше ничего не надо. Пока ты был в беспамятстве, всю свою жизнь успел рассказать. Мы в Москве, в больнице. У тебя от перенапряжения случился инфаркт, но сейчас дело пошло на поправку. Лежи, Женя, спокойно, я пробуду здесь, сколько нужно,… — Татьяна задумалась, с её лица сошла улыбка. — Теперь мой черёд. Раз уж так судьба распорядилась, расскажу тебе о человеке, чью фамилию теперь носишь.

Ожидание развязки подобно морской стихии, не на шутку разгулявшейся на просторе. Гонимые свежим бризом, первые робкие волны прибоя с опаской лижут огромные валуны, разбросанные там и сям по изрытой кромке берега. На глазах их гребни поднимаются всё выше и выше, и, наконец, собравшись в единый огромный вал, заливают всё вокруг пенящимися водорослями. Когда же стихия отступает, мокрая поверхность в брызжущих солнечных лучах выглядит так обыденно, что подступает тоска…

После разговора с Софьей Захарыч долго не мог смириться с мыслью, что Женька так глупо и бездарно растворился в замоскворецких переулках. Когда же почти детская обида поутихла, до него внезапно дошло, что теперь сам находится в настолько двусмысленном положении, что нужно думать, как из него выходить. Рано или поздно могли появиться родственники и знакомые Женьки, которых он взбудоражил своими домыслами, и задать нелицеприятные вопросы. И что тогда: основываясь на зыбких показаниях Софьи, открывать дело? Худшего итога представить себе было невозможно…

Но судьба, дав ситуации перебродить и выстояться, решила напоследок смилостивиться над ним. Как-то очень поздним вечером, когда Захарыч благополучно дремал у телевизора, его разбудил телефон. Звонил молодой помощник Митина рыженький Серёжа:

— Мой приятель-гаишник на Горьковской трассе у поворота на Ногинск стоит, — начал он с места в карьер. — Так вот, он недавно засёк зелёную «четвёрку» с нашими номерами. Аккуратно проследил за ней, и даже адрес ногинский записал.

— А за рулём кто сидел? — буркнул спросонья Захарыч.

— Этого пока не знаем. Но после всего Митин уже в Москве такое нарыл, …короче, завтра едем в Ногинск, а по пути он сам расскажет.

— Ровно в 9.00 буду у вас, — не зная, радоваться или пока погодить, коротко ответил Николай и чуть ли не вприпрыжку помчался в кровать, чтобы как следует выспаться перед дорогой.

«Надо с собой кейс с паспортом прихватить на всякий случай, — подумал он. — Мало ли, как завтра выйдет»…

Приняв старт у Каширки, служебная «Волга» скоро пронеслась до кольцевой автодороги и устремилась к Горьковскому шоссе.

— В Балашихе на светофорах заминка выйдет, — извинительным тоном пояснил сидевший за рулём Серёжа, — зато потом пулей полетим.

Некоторое время все трое помалкивали. Серёжа следил за дорогой, а Захарыч с Митиным, расположившись на заднем сидении, сосредоточенно курили и изредка поглядывали друг на друга. Первым не выдержал Николай.

— Почему ты мне сразу всё не сказал? — небрежно поинтересовался он у друга.

— Не осмелился начальство беспокоить по пустякам. Так заело, что решил сначала сам всё выяснить, — хмыкнул Митин, — Надеюсь, Женькин паспорт ты с собой захватил? — Не вполне понимая, куда клонит приятель, Николай достал документ и раскрыл его на странице с фотокарточкой. — Прекрасно, — заметил Митин, — а теперь смотри, — он достал чью-то увеличенную отксерокопированную фотографию и положил рядом.

— Похожи, как половина выпивающих московских интеллигентов, — заметил Захарыч. — А этот кто?

— Владелец дома под Ногинском: Обнорский Павел Романович собственной персоной, — довольно ответил Митин. — Фотографию я, тайком от тебя, в архивах паспортного стола отыскал. Помнишь, дочка дворничихи утверждала, что встречала его раньше? — Николай недоумённо кивнул. — Она оказалась права. До прошлого года этот субъект всю сознательную жизнь проживал в Старом Толмачёвском переулке, и она вполне могла его видеть. Год назад соседи квартиру разменяли. Насколько я понял, последнее время Павел Обнорский жил отшельником: сын в Афгане погиб, а жена после этого умерла…

Тут «Волгу» тряхнуло на кочке. От неожиданности Захарыч чуть не прикусил язык и его вдруг осенило: «Неужели это тот самый Павел, которого в 70-х задержали на Павелецком вокзале? Встретились таки-таки.… Говорить или не говорить? — размышлял он, слушая гул ветра за окнами. — Не буду пока. Неизвестно, как на самом деле ко всему этому относится Митин»…

Повернувшись к приятелю, Захарыч встретил его изучающий взгляд.

— Выходит, Женька выдал себя за Павла Обнорского и сейчас живёт по чужим документам? — поинтересовался Николай невинным тоном. — Нечего сказать, выкинул фортель напоследок. А куда же, в таком случае, мог деться сам хозяин?

— Представить не могу. Вспомни середину 90-х: такое вокруг творилось, в страшном сне не приснится, — заметил Митин. — Если повезёт, и мы найдём Плескова, спросишь у него самого…

Машина стала потихоньку подтормаживать, впереди замаячил поворот на Ногинск. Знакомый гаишник приветственно взмахнул жезлом. Остановившись у поста, друзья вышли из машины.

— Сегодня ваш объект ещё не проезжал, — сообщил он. — Хотя Ногинск большой, выездов на трассу много, могли не заметить.

— Говори, как ехать дальше, — поторопил приятеля рыженький Серёжа.

— Подождите немного, я провожу вас, — любезно предложил гаишник. — Хоть и не Москва, а с непривычки сами заплутать можете.

Они долго ехали вдоль трамвайных путей, свернули к городскому пруду, и пересекли Клязьму. На площади Ленина гаишник остановился.

— Дальше несложно, — сказал он. — Поворачиваете направо, и едете, пока частные дома не начнутся. Проедете поворот на Яхонты, там озеро, просто сказка, — мечтательно добавил он, — и спросите, не промахнитесь только. Если что, сразу зовите на подмогу.

— Разберёмся, — хмыкнул рыженький Серёжа, — не в таких переделках бывали, — и прыгнул за руль.

Минут через пятнадцать они оказались на месте.

— Видишь впереди зелёный забор, это должно быть, там, — кивнул Митин. — Один пойдёшь, или для верности двинем вместе?

— Лучше один, — предложил Захарыч. — При чужом человеке он может в себя уйти.

Отсутствовал подполковник довольно долго. Приятели успели несколько раз перекурить, послушать новости и даже попить кофе из термоса. Наконец, впереди замаячила крепкая фигура в форме.

— Встреча прошла, как говорится, в тёплой и дружественной обстановке, — произнёс, сидящий за рулём рыженький Серёжа, заметив, что в руках Захарыча нет кейса.

Подошедший Николай плюхнулся на заднее сиденье рядом с Митиным.

— Свиделись, наконец? — поинтересовался тот.

— Не довелось, — Николай задумчиво покачал головой. — Хозяйка сказала: «В Москву подался по личным делам». Может к лучшему, иначе пришлось бы в глаза друг другу смотреть. А он инфаркт перенёс, зачем зря волновать человека. Я кейс с паспортом оставил, с просьбой не терять больше. Нет улики, и дела нет.

— Хозяйка как там оказалась и кто она ему?

— Это сестра покойного Обнорского, зовут Татьяной, живёт в Ташкенте. Перед гибелью брат письмо ей послал, длинное, как исповедь, приехать просил поскорее. Пока собралась, он под машину попал случайно, в которой менты Плескова везли. Когда они из машины выскочили, Женька воспользовался неразберихой и сбежал.

— В сообразительности твоему Плескову не откажешь. После того, что случилось, эти оборотни и его бы урыли, — хмыкнул Митин. — Ладно, этого всё равно не проверишь. А здесь, в Ногинске, Женька как оказался?

— Дождался, пока те уедут, потом вернулся, случайно нашёл документы Обнорского и решил тут же сообщить о его гибели. А в квартире его приняли за Павла. Дальше знаете: риэлторше хотелось побыстрей сделку оформить, и она в обход закона сделала ему новый паспорт.

— Бедовый мужик, всё с рук сошло, — подивился Серёжа. — Только у нас такое возможно!

— Он за это инфарктом расплатился.

— Как сейчас Плесков поживает, не спрашивал? — после продолжительной паузы поинтересовался Митин.

— Хозяйка сказала: один местный бизнесмен, которого он возил, предложил у себя в конторе компьютером заняться. Потом уж, через него, Женька кого-то отыскал в Германии. Сейчас проблемами мироздания занимаются.

— Всё возвращается на круги своя, — философски подытожил Митин. — Пусть напоследок поживёт спокойно, по нынешним временам толком не разберёшь: где она, эта правда. Трогай, Серёга, мы своё дело сделали.…Как Женькина дочка сейчас поживает, не знаешь? — вдруг поинтересовался он, когда «Волга» вынырнула на Горьковское шоссе.

— Мне как-то его приятель Володя звонил, — вспомнил Захарыч. — Он общался с этой Леной по телефону. Сейчас она в норме и собирается бабкину квартиру на Москву менять. Об отце с той самой поры ничего не слыхала… Правда, по словам Володи, Лена особо не переживает, думая, что он за границу подался.

— Выходит, кроме нас грешных, разыскивать Плескова пока никто не собирается, — хмыкнул Митин. — В таком случае,…

— Всем, кто будет интересоваться, говорить, что по оперативным сведениям он сейчас за бугорком, — закончил его мысль рыженький Серёжа, вопросительно поглядев на Захарыча.

— На данном этапе другого выхода у нас просто нет, — согласился тот. — Сам хотел предложить, не знал, как вы, законники, на это вопиющее нарушение отреагируете. Только мне почему-то кажется: той ночью всё произошло не случайно. Слишком много совпадений.

— Хочешь сказать: не обошлось без вмешательства высших сил, — пробурчал Митин. — Тут я с тобой отчасти согласен. Уж, коль сама судьба распорядилась, чтоб Плесков остался жив, нам оспаривать её решение негоже.

В Балашихе они застряли, и рыженький Серёжа долго объезжал пробку.

— Сейчас только до кольцевой доберёмся, и сразу ко мне, — решительно заявил Захарыч. — Это отметить надо. Никогда прежде не слышал, чтоб человеку так подфартило. Может, он особенный, не зря дамы к нему льнут.

— Такой же обыкновенный смертный, как и мы с тобой, — усмехнулся Митин. — Изначально стартовые условия другими оказались, вот и вообразил из себя Бог невесть кого, — Митин достал сигареты и закурил. По всему было видно, перипетии судьбы Женьки его тоже задели не на шутку. — Я другого понять не могу: оказался человек не нужен, и на свалку? Советская поговорка: «Люди всякие нужны, люди всякие важны», лучше звучала. Правда, тогда таких на лесоповал посылали. Но сейчас-то время другое: не нужен пока, завтра, глядишь, пригодится, страна большая…

Октябрь, 1933 г.

Обычное серое утро – дождь, барабанящий по крыше, похмелье и дребезжащий звонок телефона.

– Мёрдок… Мэд… – это «Мэд», такое интимное, близкое, практически забытое, проникает в самые отдалённые уголки души, вызывая смутное чувство тревоги. Слышу, как на другом конце Бенкси, мой помощник, едва заметно вздыхает, не решаясь сказать следующее слово, и я его не тороплю. – Тебе пришла телеграмма, – наконец произносит он. – Твой отец… – буквально вижу, как в этот момент Бенкси поправляет очки, вытирает нос тыльной стороной ладони, и его слова начинают вылетать пулемётной очередью, – твой отец умер, Мёрдок. Похороны послезавтра. Я отправил Марлоу на вокзал за билетами. Тебе нужно что-нибудь?.. Мэд?

Молча качаю головой, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а во рту становится до противного кисло и сухо.

– Спасибо, Бенкси, – тихо отвечаю я, медленно опускаясь на пол.

Мы с отцом не виделись почти десять лет, и наша последняя встреча была не из тех, о которых вспоминают с улыбкой. Он из кожи вон лез, пытаясь обеспечить моё будущее. Он дал мне образование, выбил место в конторе у мистера Роджерса, даже нашёл достойную партию. А я? Наивная юность, соблазны большого города. Виски, джаз, страсть, о которой не принято говорить в приличном обществе. Яркий свет, сжигающий дотла…

В тот день он сказал, что больше не хочет меня видеть. Будто мне хотелось видеть себя в тот момент, но… теперь его слова сбылись. Никогда. Мы не увидимся больше никогда.

До отправления поезда остаётся пять минут, и вагон постепенно заполняется. Обычно я люблю наблюдать за людьми, но сейчас лишь нетерпеливо поглядываю на карманные часы, ругаясь про себя, что время тянется так долго… Боковым зрением замечаю, как пассажир в соседнем ряду делает то же самое. Мы киваем друг другу. Он снимает шляпу и начинает обмахиваться ей, не сводя с меня взгляда, но моё внимание уже занято другим. Напротив садятся две юные красотки. Кружевные перчатки, зонтики, шелковые чулочки так и мельтешат перед глазами, пока они пытаются устроиться. Наконец девушки усаживаются, и начинается извечная игра. Я изучаю их, они – меня. В глазах одной сквозит неприязнь, другая, наоборот, смотрит с интересом, но, поймав мой взгляд, вспыхивает и отворачивается. Так всегда. Моя жизнь состоит из крайностей. Но как бы мне хотелось, чтобы отец гордился мной и тем, чего мне удалось добиться. Собственное детективное агентство. Уважение. Но не тем, кто я есть. Скандальная слава, связи с гангстерами, и я не говорю про мораль… Нет, я действительно не лучший пример для подражания. И всё-таки жаль, что он так и не узнал, что моя жизнь не закончилась где-то в грязном притоне, как он предрекал.

Мы наконец покидаем платформу. Я еду туда, где прошло моё детство, и от этой мысли внутри всё сжимается. Больше меня там никто не ждёт. Маму я почти не помню. Лишь мимолётный запах – ванили и лавандовых духов, мелодичный смех и длинные шуршащие платья. Зато помню Старую Бэсси, няню-негритянку, и сказки, которые она рассказывала по вечерам, укутав меня в одеяло и покачиваясь в такт тягучим словам. Отца… Как он учил ездить верхом и стрелять из ружья – навыки, которые всегда пригодятся любому южанину. Конфедерат до мозга костей, он родился уже после войны, но так и не смог смириться с тем, что мы проиграли янки.

Глаза начинает щипать от нахлынувших воспоминаний, и я резко встаю. В туалетной кабинке достаю из внутреннего кармана пиджака фляжку и резко откручиваю крышку, но поднятая рука замирает в воздухе. Мёрдок, какого чёрта? Нельзя! Как бы ни хотелось сейчас надраться, делать этого нельзя. Переворачиваю фляжку и наблюдаю, как виски струйкой стекает в мойку. Сожаление приходит практически сразу. Чёртов сухой закон. Теперь вряд ли найти другое пойло.

Если бы только Стэн был рядом… Но нет, этот путь мне, похоже, придётся пройти в одиночку.

Выхожу на вокзале Мобила.

Алабама. Земля болот и аллигаторов. До моего родного Гринбелла ещё около часа на автобусе, но прежде чем отправиться туда, захожу в магазин одежды. Нужно сменить поношенные брюки и рубашку на что-то более подобающее случаю.

Продавщица воркует в ухо, расправляя рукава: «Вам так идёт чёрный цвет».

Я смотрю на своё отражение и саркастично усмехаюсь. Да, чёрный цвет как нельзя лучше подчёркивает круги под глазами и бледную кожу. Чувствую себя неуютно в новой одежде, да еще и туфли жмут, усиливая дискомфорт.

У автобуса стоит толпа, обмахиваясь шляпами и газетами. В основном работяги, которые возвращаются домой на выходные, или те, кто ездил в город за покупками.

На самом деле Гринбелл та ещё дыра. Церковь, муниципалитет, пара магазинов и кафе мисс Дейзи Лу – вот и вся цивилизация. А вон и сама Дейзи Лу. Легка на помине. Весело болтает с какой-то пожилой леди, потряхивая седыми кудряшками. Протискиваюсь мимо них в автобус, старательно скрывая лицо под шляпой, и сажусь на свое место. Не хватало ещё, чтобы меня узнали. С этими старыми кошёлками время в пути превратится в вечность. Впрочем, дорога и без того кажется бесконечной. Пытаюсь поспать, но память подсовывает почти забытые картинки и звуки. Шаль, свисающая со спинки кресла, и мамины руки, аккуратно вышивающие фиалки, пыльная дорога, ведущая к городу, осыпающиеся осколки стекла из окна мисс Дейзи Лу…

На центральной площади Гринбелла людей почти нет. Кафе и лавки уже закрыты, и лишь у муниципалитета, под раскидистыми кронами вековых деревьев, молодая пара выгуливает датского дога. Я засматриваюсь на них и узнаю малышку Анну и Фрэнки. Помню их чумазыми сорванцами, которые вечно дрались и ругались, а теперь, кажется, ждут пополнения.

«Мэд-ди!» – отвлекает меня от раздумий звонкий голос. Чёрт. Оборачиваюсь и попадаю прямо в цепкие руки мисс Дейзи Лу. «Ты только посмотри на себя! Да это же Мэд-ди, Эби!» – она поворачивается к своей спутнице и хватает меня за щёки, словно мне десять, и я не на восемь дюймов выше её.

Бормочу что-то в ответ и, вырываясь из объятий, спешу вниз по улице. Испанский мох, свисающий с низких ветвей, едва не касается моей шляпы. «Твой отец…» – доносится вслед, но я уже не слышу. Анна и Фрэнки заинтересованно оглядываются на меня. В окне показывается чьё-то лицо и тоже провожает взглядом.

Ссутулив плечи, сжимаю крепче ручку чемодана. Туфли вконец истёрли ноги, но я стискиваю зубы и иду вперёд, стараясь не хромать. Шляпа низко сдвинута на глаза, чтобы никто не увидел предательских слёз.

Наконец знакомое крыльцо с белыми резными перилами и плетеной скамьей, усыпанной листьями. Поднимаюсь по ступеням и едва не сталкиваюсь с мужчиной в домашних туфлях. Он снимает шляпу с моей головы и…

– Папа, – не верю своим глазам.

– Мэдлин, – шепчет он, прижимая меня к груди.

– Папа, но зачем? – не в силах больше сдерживаться, утыкаюсь носом в его грудь, и мои плечи содрогаются от плача.

– А как ещё я мог заставить свою блудную дочь вернуться домой? – говорит он, гладя меня по голове, будто ребёнка. – Я скучал по тебе, моя девочка.

Солнечный свет струился из высоких окон, смешиваясь с паром от чашек с кофе и ароматом домашней выпечки, погружая Мэд в ностальгию. Всё было как прежде. Словно и не прошло десяти лет. Ей казалось, что вот-вот зашуршит мамино платье или войдёт Старая Бэсси и начнёт жаловаться, что Прескотт снова задирает цены на муку. Но вместо Бэсси в столовую вошла Сесиль, совсем ещё юная чернокожая девочка, новая домработница. Стараясь не издавать лишних звуков, она забрала пустые тарелки и ушла. Джеральд Мёрдок был строг с ней.

Он и с дочерью прежде был строг, но, видимо, где-то перегнул палку. Мэд чуть усмехнулась этой мысли, и в голове начала вырисовываться фантазия. Как бы всё сложилось, не отправь он её тогда в Мобил, в тот католический колледж. Получила бы домашнее образование, вышла замуж за Рэндалла Мейсона, как все этого хотели, и сейчас отец нянчил бы по меньшей мере четвертого внука. Мёрдок почувствовала лёгкий укол в сердце, но… можно ли запереть птичку в клетке?

Она посмотрела на отца. Он сидел, читая газету и поскрипывая ножкой стула. Его загорелое лицо было покрыто морщинами, а некогда медно-рыжие волосы – сединой, но горделивая осанка никуда не делась.

Со вчерашнего вечера они почти не говорили. Наспех накормив ужином, он отправил её спать, а с утра вёл себя так, как будто ничего выдающегося не произошло.

– Папа, – произнесла она вслух.

– М-м-м? – отозвался он из-за газеты.

Мэдлин помешкала, но вместо того, чтобы сказать то, что вертелось у неё на языке, сказала совсем другое:

– Мне нужно съездить в город. Если я планирую задержаться здесь на какое-то время, мне нужно купить что-то из одежды. Я не могу всё время ходить в этом траурном платье.

– А что же твоя одежда, Мэдлин? – он взглянул на неё.

– Она немного не подходит для здешних мест, – Мёрдок изобразила улыбку.

Отец окинул её взглядом и снова вернулся к чтению:

– Посмотри среди платьев матери. Может быть, какое-нибудь тебе подойдёт.

Мёрдок приподняла бровь, но спорить не стала.

– Сесиль, покажи Мэдлин, где находятся платья Шарлотты.

– Я знаю дорогу, – сухо ответила Мёрдок, поднимаясь.

Вряд ли отец знал, как сильно изменился мир за последние двадцать лет. Впрочем, ей и самой хотелось воспользоваться возможностью улизнуть от отца. Выносить его испытующий взгляд было тяжелее, чем гнетущее молчание. Ни отец, ни дочь не спешили ломать лёд и делиться новостями и откровениями. В компании отца Мёрдок чувствовала себя нашкодившим ребёнком, а не женщиной, которая способна заткнуть за пояс любого, кто посмеет ей перечить. И зачем он послал ей телеграмму о своих похоронах? Пока что она совсем не чувствовала, чтобы он был рад её видеть.

В комнате матери, которая когда-то была родительской спальней, ничего не изменилось. Так же у окна стояло кресло с неоконченной вышивкой. Так же с его спинки свисала порядком выцветшая шаль. На ночном столике лежали в ряд расческа, пудреница и маленькое зеркало, словно ждали хозяйку, которая уже никогда не вернётся.

Мэд открыла шкаф, и вместе с запахом нафталина и лаванды на неё хлынул поток воспоминаний. О том, как она сидела часами в шкафу, спрятавшись в платьях и представляя, что мама рядом и слышит её. Только так она и могла выговориться обо всём, что её волновало. С отцом они никогда не были близки, да и друзей среди соседской детворы она обрести не сумела. Девчонок интересовали только модные журналы и разговоры о том, как бы поскорее вырасти и выйти удачно замуж. Мальчишки были слишком заняты войной и проказами. Мёрдок не нравилось ни то ни другое, но с мальчишками она ощущала себя комфортнее.

«Как же давно это было», – вздохнула она, когда лёгкий звук шагов по дощатому полу отвлёк от очередного приступа ностальгии.

– Сесиль, – увидев служанку, Мэд улыбнулась. – Посмотри, мне кажется, это должно подойти, – она положила платья на кровать и взяла лёгкое светло-зеленое из сатина. – Если убрать рукава и лишние юбки, укоротить длину, должно получиться вполне сносно. Как думаешь?

– Я думаю, это прекрасный выбор, мэм, – кивнула девушка.

– Не называй меня мэм, прошу тебя. Зови меня Эм. Просто Эм.

Это было даже не имя, а первая буква, к которой Мёрдок привыкла больше, чем к имени, данному ей при рождении. Когда-то ей казалось, что так будет легче пережить то, что случилось с ней.

– Хорошо, м… Эм.

– Вот и славно, – Мёрдок хлопнула служанку по плечу и жестом показала следовать за ней.

Почти до полудня они провозились с платьями. И хотя Мэд практически ничего не понимала в шитье и больше мешала Сесиль, чем помогала, она предпочитала проводить время с ней, чем в обществе отца.

Когда часы в холле пробили двенадцать, Сесиль отложила платье.

– Простите, мэм, – произнесла она, – мне пора готовить обед для вас и мистера Джеральда.

– Конечно, – кивнула Мэд и потёрла виски. От духоты у неё кружилась голова. – Нужно сделать перерыв. Мне ужасно хочется выбраться на свежий воздух… Эй, Сес, – она оценивающе посмотрела на нескладную фигурку служанки. – Покажи-ка мне свой гардероб.

– Да, м… Эм, – постаралась скрыть удивление Сесиль и, неловко поклонившись, вышла из комнаты.

Мёрдок откинулась на спинку стула и потянулась. Со стены на неё смотрел портрет матери. Молодая женщина, облаченная в бежевую амазонку, сидела верхом на гнедом жеребце. Ее темно-каштановые локоны обрамляли лицо, выбиваясь из-под маленькой шляпки. В зеленых глазах светилась улыбка. Мёрдок была на неё похожа, те же аккуратные черты, тонкий нос, высокие скулы. Те же глаза, но взгляд был совсем иной. Во взгляде Мёрдок сквозили вызов, настороженность и недоверие. Из-за этого она всегда казалась немного надменной и отчуждённой.

Впрочем, такой она и была. Мэд редко пускала кого-то в свою душу. Единственный раз, когда она открылась кому-то, случился на каменистом пляже залива Мобил. Итальянский матрос почти не говорил по-английски, но ей казалось, что он понимал всё, о чём она говорила ему. И он не приходил в ужас от её слов, как это делали сёстры в колледже, и не осуждал её взглядов, недостойных настоящей южной леди. Он принимал её такой, какая она есть. Она читала это в его глазах. Больше никто не смотрел на неё так. С такой нежностью, восхищением и принятием. Она знала, что он влюблён в неё, и она была влюблена в него. Жалела ли она о том, что это едва не разрушило её жизнь? Вряд ли.

Платье Сесиль оказалось Мёрдок почти впору. Простого покроя из грубой льняной ткани, оно подчеркивало грудь и едва прикрывало икры, но серый оттенок был Мэд больше по нраву, чем траурный чёрный. Еще и потому, что привлекал меньше внимания и вызывал меньше вопросов. Впрочем, вряд ли стоило рассчитывать на недостаток внимания. Мёрдок не сомневалась, что все в городе уже знали о её приезде. И наверняка сочиняли разные интересные сплетни… Впрочем, ко всяческим сплетням Эм привыкла. Женщина-детектив, которая носит мужскую одежду, пьёт наравне с мужчинами, играет в карты с прокурором и спит с главным криминальным боссом города… Это был далеко не весь список её характеристик, но здесь её знали другой, прежней Мэдди, и она пока была не готова к тому, чтобы показать всем, что та Мэдди умерла много лет назад. В портовых доках Мобила или чуть позже, в постели Казимира Яблонски.

Пройдя сквозь буйные заросли магнолии, Мёрдок вышла к старому озеру. Отсюда было далеко до болот, полукольцом окружавших город, и здесь не водились аллигаторы. Поэтому они частенько резвились здесь с соседскими сорванцами, пока мисс Дейзи Лу не сделала выговор Мёрдок, что такое поведение недостойно леди, и отец встал на сторону мисс Дейзи. Что ж, несмотря на все попытки, леди из Эм так и не получилась.

Вот и сейчас, наплевав на все приличия, она стянула с себя платье и едва ли не с разбегу запрыгнула в прохладную воду, растревожив птиц в прибрежных зарослях.

Когда Мёрдок выбралась обратно на берег, солнце успело сместиться к западу и теперь ярко светило сквозь листву деревьев и раскидистые кроны сосен. Расстелив на земле платье, Мэд легла и закрыла глаза. Шум ветра в ветвях над головой казался ей шуршанием дождя по окнам. Она представила Стэна. Как он начищает свои пистолеты при свете торшера, подносит к лицу, крутит, сдувает пылинки. Иногда Мёрдок думала, что он любит работу больше, чем её, хотя и обещал каждый раз, что это – последний. Но потом следовал ещё один и ещё… И вот сейчас снова – почти три месяца назад он уехал на восточное побережье, и уже четвертую неделю она не получала от него вестей. Где он? Как он? Жив ли он вообще?

Хруст ветки заставил её повернуть голову. В нескольких футах в кустах замер долговязый паренек. Чуть приоткрыв рот, он смотрел на Мёрдок и не шевелился. В руках у него было зажато ружьё. Мэд приподнялась.

«Эй!» – окрикнула она парня.

Вздрогнув от звука её голоса, он подался вперёд, но тут же передумал и, перехватив ружьё покрепче, попятился назад, развернулся и бросился прочь.

Наспех одевшись, Мёрдок поспешила домой. Парень не испугал её. Наоборот, судя по его залитому краской и смущением лицу, она испугала его больше. Но приятного было мало. В прежние времена люди не разгуливали по окрестностям с оружием наперевес.

Но вскоре тревоги Мэд рассеялись, лишь стоило увидеть у дома отца знакомый силуэт. Он поднялся по ступеням на выкрашенное белой краской крыльцо, поставил дорожный чемодан у ног, снял шляпу и занёс руку, чтобы постучать, но Мёрдок окликнула его:

– Стэн! – и ноги сами побежали к нему.

– Эм? – он обернулся на голос и не смог сдержать улыбки, с удивлением разглядывая женственные изгибы, подчёркнутые платьем. – О, крошка! – поймав Мёрдок в объятия, он с силой прижал её к себе, приникнув губами к ее губам.

В стороне раздалось недовольное покашливание. Джеральд стоял на крыльце, придерживая рукой дверь, и смотрел прямо на них, ничуть не скрывая своего неодобрения. Отстранившись от Стэна и поправив платье, Мёрдок обратилась к отцу:

– Папа, познакомься, это Стэн Ли Флеминг, – дыхание перехватило, но она всё же произнесла следующие два слова, – мой жених.

– Папа? – приподняв бровь, удивлённо произнес Стэн. На его лице отразилось неподдельное удивление.

– Я… не совсем понимаю, что здесь происходит. Секретарь Мёрдок, очевидно, что-то перепутала. Она сказала мне, что Эм уехала на ваши… похороны, но, прощу прощения за свою бестактность, нужно было начинать не с этого, – он пригладил свои и без того идеально гладкие иссиня-черные волосы и протянул раскрытую ладонь для приветствия. – Добрый день, мистер Мёрдок. Давно хотел с вами познакомиться.

Мэд хотелось провалиться сквозь землю от одного только взгляда, которым отец одарил её избранника. Казалось, что конфликта уже не избежать, но Джеральд ответил на рукопожатие, глядя куда-то в сторону. Видимо, кто-то из соседей наблюдал за их милой семейной сценой.

– Добрый, – ответил он, изобразив подобие улыбки. – В дом, – бросил Джеральд и скрылся за дверью.

– Давно хотел со мной познакомиться? – продолжил отец, когда они вошли внутрь. – Тогда почему же я слышу о тебе впервые, мистер Флеминг? – он приблизился к Стэну вплотную и пристально посмотрел на него снизу вверх.

Стэн был выше на целую голову и гораздо крупнее, но Джеральда никогда не смущали подобные вещи. Даже без ружья в руках и в рубахе с закатанными рукавами он выглядел угрожающе.

– Сесиль! – тут же крикнул он, не отрывая взгляда и не давая Стэну ответить.

– Да, сэр? – тонкая фигурка возникла словно из ниоткуда.

– Приготовь нашему гостю комнату в правом крыле, самую крайнюю.

Как будто какая-то пара десятков футов могла иметь значение для двух влюблённых, которых совсем недавно разделяли сотни миль.

– Папа, – попыталась вмешаться Мёрдок, но отец остановил её жестом.

– Кто вы такой, мистер Флеминг? И как давно вы с… – он кивнул в сторону дочери, – Мэдлин?

Стэн выразительно посмотрел на Эм. Она никогда не называла ему своё настоящее имя. Она вообще мало что рассказывала о своём прошлом.

– Мы с Мэдлин, – улыбнулся Флеминг, сделав ударение на её имени, – вместе уже почти два года. Странно, почему она не упомянула обо мне. Вообще я должен был сопровождать её на ваши… кхм… похороны, но… – у Стэна совершенно вылетело из головы, кем он должен был представиться… Бизнесменом? Банкиром? Владельцем судостроительной верфи? – неотложные дела отвлекли меня, так что, увы, пришлось задержаться.

– Отец, – Мёрдок вновь попыталась вклиниться в разговор, – где же твоё южное гостеприимство? Неужели так и будешь учинять допрос гостю прямо на пороге?

– Два года, Мэдлин, – повторил мужчина слова Стэна. – Когда же ты планировала мне рассказать? После рождения третьего ребёнка? Или у вас уже есть дети? Нет? – отец поднял бровь и собрался уходить, но задержался. – Приведите себя в порядок, мистер Флеминг и… Сесиль! – он снова крикнул домработнице, которая уже давно убежала наверх выполнять его приказ. – Накрой на стол! Позже поговорим, – тихо добавил он и ушёл в гостиную.

Мёрдок посмотрела ему вслед и… промолчала. Ей хотелось высказать ему очень многое, но она знала, что сейчас не время и не место для этого. Слишком велика опасность наговорить лишнего и окончательно погубить хрупкий шанс на воссоединение. Мэд шумно выдохнула и повернулась к Стэну. Встретившись с взглядом его бездонных чуть раскосых чёрных глаз, она мгновенно забыла про отца. Прильнув к Флемингу, она коснулась его губ.

– Идём, – взяв за руку, она повела ещё слегка недоумевающего Стэна по лестнице на второй этаж.

Сесиль как раз заканчивала менять постельное бельё, но увидев их, она поспешно собрала снятые простыни и, сделав неловкий книксен, прошмыгнула в коридор. Прикрыв за ней дверь, Мёрдок повернулась к Стэну.

– Как же я рада тебя видеть!

– Жаль, что твой отец не разделяет этой радости, – Флеминг усмехнулся, падая на кровать и увлекая Эм за собой, – мне показалось, он хотел меня пристрелить.

– О, поверь, в других обстоятельствах он непременно бы это сделал.

– Даже не сомневаюсь, – прошептал он, и его руки заскользили по телу, затянутому в серую плотную ткань платья.

Мёрдок устроилась сверху, и юбка задралась, цепляясь за подвязки чулок. Каждое движение отзывалось нарастающим напряжением. Язык Стэна настойчиво проник между полуоткрытыми губами, и остатки мыслей растворились, уступая место единственному и непреодолимому желанию. Внезапно Эм прервала поцелуй и, опустив голову, дотронулась губами до ложбинки под мочкой уха, слизнув молочно-мускусный аромат.

– Без тебя было ужасно, ужасно плохо, Стэн, – произнесла она, сдвигаясь ниже. Вскоре ее пальцы расстёгивали ремень, а за ним – пуговицы на ширинке. Первую, вторую, третью…

– Мэдлин! – снизу раздался голос отца.

Судорожно вздохнув, Мэд нехотя поднялась. Кровать отозвалась протяжным скрипом.

– Мэд-лин! – повторился возглас.

– Иду! – отозвалась она и, прикусив кончик большого пальца, ещё раз окинула взглядом лежавшего на кровати Стэна. – Приведите себя в порядок, мистер Флеминг, – лукаво улыбнулась она и выскользнула из комнаты.

Прикрыв за собой дверь, Мёрдок прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Кровь стучала в висках и не только. Неужели это происходило на самом деле и Стэн действительно приехал? Мэд приложила пальцы к губам, и с них сорвался беззаботный смешок.

– Мэдлин!

– Уже иду, папа!

Единственный вопрос, который задал отец, когда Мёрдок спустилась в столовую, состоял из пяти слов: «Ты не видела мои очки, Мэдлин?»

Пытаясь вложить во взгляд весь укор, на который была способна, Эм передала ему очки, которые всё это время лежали прямо перед ним на столе. Он напялил их на нос и как ни в чём не бывало принялся за чтение газеты, показывая всем видом, что продолжения разговора не будет.

Мёрдок открыла рот, словно собиралась что-то сказать, но, выдохнув, закрыла. Что за игру он затеял? Неужели он ждёт, когда она сама начнёт рассказывать ему про себя? Но что именно она должна рассказать?

Открыв сервант, Эм начала доставать оттуда посуду, чтобы помочь Сесиль накрыть на стол.

Со Стэном всё было относительно понятно. Он её жених. И, в общем-то, она не лгала, говоря так. Они уже давно были друг для друга чем-то большим, чем просто случайные любовники, но никогда не обсуждали того, чтобы связать себя по-настоящему. Мёрдок с трудом представляла, как это могло бы быть, с церемонией по всем правилам и белым платьем.

Задумавшись, она с размаху опустила тарелку на хрустальный фужер. Осколки со звоном посыпались на стол. Сесиль вскрикнула. Подняв голову, Мёрдок встретилась взглядом с отцом. Похоже, газета была лишь прикрытием и он наблюдал за ней с самого начала.

«Чёрт, Мёрдок, подотри-ка сопли!»

– Ты совсем ни о чём не хочешь меня спросить? – обратилась она к отцу.

Сесиль суетилась рядом, убирая осколки.

– О чём?

– Дай-ка я попробую сделать это за тебя, – произнесла Мёрдок, добавляя в голос как можно больше язвительности, – Мэдлин, как ты провела эти десять лет? Чем ты занимаешься, Мэдлин? О, у тебя есть жених? Ну-ка давай, расскажи-ка мне о нём.

– Я знаю, чем ты занимаешься, – произнёс отец, неспешно складывая газету. – Наслышан я о твоих… подвигах. Сынок Прескотта учится на севере. Уилл поехал навестить его позапрошлой зимой, а привёз новости о тебе. Рассказал во всех красках, как моя дочь спит с каким-то гангстером.

Неприкрытая желчь, с которой были произнесены эти слова, вызвала в Мэд лишь досаду.

– Так что, получается, здесь все об этом знают?

– Прескотт, конечно, та ещё скотина, но он не сплетник. Нет, дорогая, здесь все думают, что ты уже десять лет как счастливо замужем за адвокатом из Атланты и у вас трое очаровательных детей – Жозефина, самая старшая, ей восемь, Жоржия, ей пять, и долгожданный малыш – Аластер, которого ты назвала в честь дедушки.

Последнее имя прозвучало как выстрел в самое сердце. Мог ли он знать? Ноги сами собой подкосились, и Мёрдок опустилась на стоявший рядом стул. Сесиль, которая всё это время в замешательстве пыталась слиться с сервантом, подбежала к ней:

– Вам плохо, мэм?

– Всё хорошо, – хрипло ответила Эм, выдавливая улыбку. – Придумал красивую историю, да? Адвокат из Атланты, говоришь? Что ж, это неплохой вариант. Так как нам теперь называть Стэна? Рэндалл или Джон?

– Прекрати, – строго прервал он поток её слов. – Стэнли Флеминг – твой жених, и чем бы он там ни занимался…

– Он не гангстер.

О том, что Прескотт не солгал, говоря про гангстера, Мёрдок решила не говорить отцу. Ему ни к чему было знать подробности её запутанной личной жизни и то, что она действительно была любовницей Ростера Гармиша – главного криминального босса города, пока тот не скончался при загадочных обстоятельствах полгода назад… Ведь даже Стэн Ли не знал всей истории.

– Нет?

– Нет! – реакция отца заставила Мёрдок рассмеяться, хотя смех получился немного нервным. – Он мой партнёр. Поменьше бы ты верил всяким Прескоттам, – добавила она. – Эй, Сес, зови-ка сюда Стэна. Пора нам налаживать семейные связи.

Стэн Ли пришел десять минут спустя. Джеральд лишь молча поднял голову, смерив его тяжелым взглядом. Флеминг усмехнулся. Обогнув стол, он демонстративно наклонился к сидящей напротив отца Эм и обнял её за плечи, дотронувшись губами до щеки.

– Кажется, сейчас я готов съесть целого быка! – воскликнул он, потирая ладони, словно хотел наглядно продемонстрировать свою готовность.

– Если бы мы знали о вашем визите, подготовились бы получше, – проворчал Джеральд, бросив на дочь выразительный взгляд, – так что не обессудьте. Надеюсь, курица с овощами вас устроит.

– Разумеется, устроит, – ответила Эм вместо Стэна и указала на стоящий рядом стул. – Представляешь, дорогой, слухи обо мне дошли и до Алабамы. Папа думал, что ты криминальный босс, – произнесла Эм, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

– В самом деле? – Стэн уселся за стол и вновь поднял взгляд на мистера Мёрдока. – Разве я так похож на гангстера?

– Откуда мне знать, как выглядят гангстеры? В нашем городе не то что гангстеров, мелких преступников-то нет. Последнего поймали лет пять назад. Единственные, кто представляет здесь опасность, – это аллигаторы, – проговорил он, наблюдая, как Сесиль разливает по тарелкам суп.

– И людская молва, – добавила Эм.

– Люди всегда будут болтать, покуда у них есть язык. Уверен, что уже к вечеру самая последняя собака в Гринбелле будет знать о том, что моя дочь целовалась с каким-то мужчиной на глазах у всей улицы.

– Не с каким-то, а с будущим мужем, – уточнила она, – с которым я редко вижусь, потому что он… потому что он служит в Иностранном легионе.

– Ты же сказала, что он твой партнёр, – с подозрением прищурился отец.

– Так и есть, – невозмутимо ответила Эм, придвигая к себе тарелку. – Но в его деле нет бывших… Кого-то так и тянет вернуться на поле боя.

И хотя её лицо не выражало никаких эмоций, в голосе прозвучала обида.

– Ты же знаешь, я не мог отказаться от этой поездки! – воскликнул Стэн.

Мёрдок поджала губы и протянула ему корзинку.

– Попробуй этот хлеб. Сес сама пекла. По семейному рецепту. Помнишь, я рассказывала тебе про Старую Бэсси? Сесиль – её правнучка. Четвёртое поколение в доме Мёрдоков.

«Никогда ты не рассказывала мне про Старую Бэсси», – хотел возразить Флеминг, но диалог уже продолжался без него.

– Шестое, – поправил Джеральд, – бабушка Бэсси служила твоему прапрадеду, который приехал сюда из Ирландии. Помнишь, как его звали?

– Джером?

– Джеральд.

– Да, точно, как и тебя.

– Тот ещё авантюрист был, – проговорил Джеральд. – Приехал в Америку без гроша за душой и выиграл в карты три акра земли у болота. Кто ж знал, что здесь самая плодородная почва во всей округе? Мда, – протянул он, – были времена, жизнь здесь кипела. Совсем не то что сейчас…

– Не так уж давно это было, папа. Вспомни, на воскресной проповеди вечно не хватало стульев, а сколько людей собиралось на городские праздники…

Стэн молча слушал разговор, и его не покидало ощущение нереальности происходящего. Мысленно он всё ещё был на задании, почти физически ощущая продавленные сиденья раздолбанного «Форда», в котором он сутками выслеживал свою жертву, а в носу до сих пор стоял запах дешевых мотелей, провонявших канализацией и потом. Да еще это ранение…

Здесь всё было по-другому, даже не так, как в их с Эм «мире». Загнивающий в своем спокойствии городок. Аллигаторы и людская молва. Похоже, к этим опасностям только что прибавилась еще одна – наемный убийца, примеряющий маску хорошего парня. И эта маска была ему совсем не по размеру. Слишком тесна.

– Времена меняются, Мэдлин. Молодежь стремится в большие города, они больше не хотят жить на земле. В нашей глуши остаются одни старики.

– Ну ты-то ещё не старый, – возразила Мёрдок, прикидывая в уме возраст отца.

Получилось пятьдесят два, всего лишь на два года старше… Гармиша. Да, было бы занятно посмотреть, как отец отреагировал бы на Ростера, если бы ей захотелось их познакомить. Всё-таки, как ни крути, Стэн Ли был лучшей кандидатурой на роль жениха.

– Ну и не молодой, – ответил Джеральд и перевёл взгляд на Стэна. – Сколько вам лет, мистер Флеминг?

– Мне тридцать пять. А что, это имеет какое-то значение?

– Просто таким образом папа хочет узнать, насколько ты созрел для продолжения рода, – усмехнулась Эм.

– Ты всегда встреваешь в разговоры мужчин? – недовольно покосился на неё отец. – Где твои манеры, Мэдлин? Где твоё воспитание?

Мёрдок пристыженно склонила голову над тарелкой и принялась есть суп. Её плечи слегка подрагивали от едва сдерживаемого смеха.

– Я так хотел, чтобы ты была похожа на свою мать – и не только внешне, но ты, кажется, взяла всё самое плохое от наших предков! – Джеральд осёкся, словно сказал лишнее.

Мёрдок усмехнулась.

– Моя прапрабабушка была капитаном на пиратском судне, – сказала она.

– Семейные байки, – раздражённо отмахнулся отец.

– Может, и байки, – хитро подмигнула Мёрдок, – тогда скажи, откуда у нас…

– Хватит! – Джеральд хлопнул ладонью по столу, так что звякнули ложки. – Это всё Старая Бэсси забивала тебе голову этими глупыми историями про пиратов и французских музыкантов…

– Артистов.

– И пиратов? – с лёгким недоверием усмехнулся Стэн.

– Именно так, – лицо Мёрдок тут же стало серьёзным, но интонации приобрели заговорщицкие нотки. – Когда моей прапрабабушке Женевьеве, которая была десятым ребёнком в семье обедневшего дворянина, стукнуло пятнадцать, к ней явились святые, которые сказали, что она изменит судьбу Франции… Шутка! В их захолустный городок явились бродячие артисты и, пленив юное сердце историями о парижской богеме, забрали её с собой. Когда она поняла, что они идут не в Париж, а в Марсель, было уже поздно. Дома Женевьеву Дарьё не ждало ничего хорошего, и она решила попытать счастья в Новом Свете. Где-то в пути на судно напали пираты. В дальнейших событиях Старая Бесси путалась. В одной версии Женевьеву держали вместе с другими пленниками и она подняла бунт. В другой – юная красотка сразу вскружила голову капитану, а потом просто заняла его место. В общем, много лет спустя она объявилась в Новом Орлеане с дочерью на выданье. Её сразу приняли в высшем свете, признав дворянские корни, несмотря на то что руки её были в мозолях, кожа черна от южного солнца, она курила трубку и не стеснялась крепких слов. Дочь же была тиха, кротка, светла, весьма образованна и умна. Так что долго без жениха не сидела, и вскоре её забрал один мелкий плантатор из Гринбелла и привёз сюда, а Женевьева отправилась дальше бороздить моря. Если хочешь, я покажу тебе её портрет. Ты сразу поймёшь, что она была настоящей пираткой…

– Вздор и чушь! – возмутился Джеральд. – Старая нянька внушила тебе все эти глупые мысли, и что в итоге? Матрос, Мэдлин! Матрос!

– Не он виноват в том, что случилось, – покачала головой Мёрдок. – Склонность к бродяжничеству – это, похоже, семейное.

– Конечно же, нет, – отпарировал Джеральд, но удержался от следующего обвинения и перевёл разговор на другую тему. – Позор мне, что я не знаю своей дочери, но вы, мистер Флеминг, наверняка знаете Мэдлин лучше, чем я.

– О да, я отлично знаю Мэдлин… – Стэн выделил интонацией последнее слово, бросив на Эм короткий взгляд. – У вас прекрасная дочь, мистер Мёрдок, и… прошлое не должно мешать будущему, и поэтому я бы хотел, чтобы всё было по правилам. – Стэн отодвинул от себя тарелку и поднялся со стула. – Мистер Мёрдок, я официально прошу руки вашей дочери. Мы с Мэдлин хотели бы устроить… свадьбу, и как можно скорее. Правда, крошка?

От этих слов Эм чуть не поперхнулась.

– Да, это именно то, чего мы хотим, – сказала она, изобразив улыбку.

Джеральд пожевал губами, пристально изучая лица Мэдлин и Стэна. Мёрдок, прикусив губу, ждала его ответа.

– Чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Флеминг? – сказал он наконец. – Как вы собираетесь содержать мою дочь? Что это за Иностранный легион такой?

– Иностранный легион… – начал Стэн и натянуто улыбнулся.

– Вербуют французы, – пришла ему на помощь Мёрдок, – и платят хорошие деньги иностранцам, которые проливают свою кровь в чужих войнах на чужой земле… А твоя дочь вполне способна позаботиться о себе сама. Моё агентство приносит прибыль!

– Я задавал вопрос твоему избраннику, Мэдлин.

– Десять лет тебе было наплевать, где я и что со мной, а теперь вдруг стало важно?

– Я не планирую проводить всю жизнь в окопах, мистер Мёрдок, – вмешался Стэн. – За время… кхм, службы я успел кое-что накопить…

– Мне было не плевать! Я пытался найти тебя!

– Немного, но этого должно хватить на то, чтобы открыть собственный бизнес, – закончил фразу Флеминг.

– Да? – Джеральд отвлёкся от дочери и посмотрел на Стэна. – И что же это будет за бизнес?

– Есть мысли вложиться в судостроение. В Мемфисе это востребовано.

– Не гангстер и не матрос, солдат! И судостроитель, – задумчиво протянул Джеральд. – Что ж, это обнадёживает.

– У вас нет повода переживать – будущее вашей дочери в надёжных руках. В том числе и в её собственных.

Повисла пауза. Джеральд взялся за ложку и принялся медленно помешивать остывший суп. Мэд отвернулась к окну, сложив на груди руки.

– Так что, вы даёте своё согласие? – нарушил молчание Стэн.

Мистер Мёрдок оторвался от тарелки, посмотрел на Флеминга, а затем перевёл взгляд на висевший над камином портрет супруги, словно советовался, стоит ли выдать свою блудную дочь за первого встречного, потом глянул на Мэд и наконец сказал:

– Как будто моё согласие может что-то изменить, – проворчал он, но его голос уже не казался раздражённым, а в уголках глаз блестело нечто напоминавшее слёзы. – Но я рад, что вы всё же решили спросить меня, – он покивал головой и потёр переносицу. – Церемонию, разумеется, проведёт отец О’Грейди, – начал размышлять вслух Джеральд, словно хотел поскорее замять возникшую неловкость. – Вы же не католик, мистер Флеминг? Впрочем, неважно. Этот вопрос легко решается. Завтра же первым делом мы отправимся к пастору. Обед организуем перед домом. Поставим шатры, столы накроем. У Фрэнка должны были остаться шатры с прошлого торжества. Так что, если будет дождь, поместятся все.

– Все? – переспросил Стэн.

– Все, – кивнул Джеральд. – Все жители города, разумеется, будут приглашены на праздник. У нас здесь, понимаете, так принято. А что ваши родители, Стэнли? Они приедут на свадьбу?

– Нет, мистер Мёрдок. Они умерли, и уже давно.

– О… Братья-сёстры? Другие родственники?

– Нет, я сирота.

– Что ж, очень жаль… Обед… – он тут же нашёл новую тему и поморщился. – Придётся поговорить с Дэйзи Лу, но в городе больше никого нет, кто мог бы организовать хороший банкет. Меню у Фрэнка было неплохое. Ты же знаешь, что он выдал свою дочь, Кэтти, за банкира? – он обратился к дочери, но, не дожидаясь ответа, продолжил, – или у Джеймса. У них были стейки и…

Видя, как горят азартом глаза отца, Мёрдок уже не могла на него злиться. Она понимала, насколько это было важно для него. Соблюсти традиции. Пустить пыль в глаза и не ударить в грязь лицом. Ей же оставалось только соответствовать отведенной роли. Ей и её избраннику. Эм улыбнулась, наблюдая за тем, как менялось выражение лица Стэна по мере того, как отец перескакивал с одного предмета на другой, как будто бы пытался спрятать за этим неловкость, которую он испытывал в их присутствии, или же в нем просто говорили выпитые перед обедом полстакана виски.

Спустя какое-то время Эм перестала следить за монологом отца и её начала занимать только одна мысль – скорее бы выйти из-за стола и остаться наедине со Стэном. Им так много нужно было обсудить и… закончить начатое. Да, пожалуй, закончить начатое ей сейчас хотелось бы больше всего. Дотронувшись под столом до ноги Стэна, она подмигнула ему.

– Мистер Мёрдок, – воспользовавшись короткой паузой, привлёк Флеминг к себе внимание, – простите, я уверен, что вы знаете гораздо лучше, как всё сделать правильно, и я абсолютно и полностью доверяю вашему мнению и опыту… А сейчас, если позволите, я бы хотел немного отдохнуть с дороги, – не дожидаясь ответа, он поднялся. – Да, спасибо за обед, в… Иностранном легионе я мог о таком только мечтать.

– Действительно, почему бы нам не продолжить этот разговор завтра? – Эм встала вслед за Стэном, но отец посмотрел на неё так, что она опустилась обратно на место.

– Да, мистер Флеминг, нам всем нужно отдохнуть. Это был непростой день, – вздохнул отец, – но ты, Мэдлин, помоги сначала Сесиль убрать со стола.

«А также просей овёс от проса и заштопай мои старые кальсоны», – хотелось добавить ей, но Мэд только кивнула в ответ. И почему ей казалось, что на самом деле он просто пытался держать их на расстоянии?

Покончив со всеми делами, Мёрдок поднялась наверх и поняла, что ей не казалось. Отец демонстративно оставил дверь в свою спальню открытой. А ведь он не спал в ней с тех пор, как не стало ее матери. После этого он переехал в свой кабинет и почти не заходил на второй этаж. До сегодняшнего дня.

Мэд пришлось выжидать, чтобы отец уснул. Ситуация забавляла – после всего, что с ней случилось за прошедшие десять лет, она по-прежнему боялась его мнения, хотя однажды ей казалось, что уж от этого страха она избавилась навсегда.

В комнате было душно. Стэн распахнул окно, но это не принесло избавления – нагретый за день воздух, пропитанный запахом цветов и пыли, казался тяжелым и влажным. Рубашка сдавливала горло, и Флеминг снял её, но облегчения не почувствовал. Аскетичная обстановка спальни, центральное место в которой занимала массивная железная кровать, действовала угнетающе. Упав на неё, Стэн вытянулся в полный рост и, положив руки за голову, упёрся взглядом в высокий белый потолок, размышляя о прошедшем вечере. Неожиданное предложение и ещё более неожиданная реакция отца Мёрдок… Каким бы Флеминг ни представлял этот день, но точно не таким, каким он оказался. Однако самое сложное ждало впереди – объясниться с Эм.

Ожидание затягивалось, и, прежде чем в темноте наконец раздались тихие звуки шагов, Флеминг успел в сотый раз обдумать всё то, о чем собирался сказать.

– Я уже начал думать, что ты сегодня не придешь, – сказал он тихо.

– В какой-то момент мне тоже так показалось, – Мёрдок прошла через комнату и остановилась у открытого окна, откуда падал желтоватый свет полной луны. Её силуэт резко выделялся на фоне ночного южного неба. – Я даже думала о том, чтобы взять тот грузовик на улице и уехать к чертям из этого города… Свадьба, Стэн, серьёзно? Что на тебя нашло?

Флеминг поднялся с кровати, и она тут же отозвалась скрипом пружин, которые никто не смазывал, наверное, со времён Гражданской войны.

– На меня нашло? – он усмехнулся и, подойдя к Эм, обнял её за талию. – А кто начал эти разговоры про жениха?

– Это ведь просто… слова. Как я должна была представить тебя отцу? Знакомься, папа, это мой любовник? Он никогда в жизни бы не понял этого. И не принял.

– Его мнение так много значит для тебя.

Мёрдок промолчала.

– Послушай, это было внезапное решение, но я о нём не жалею. Я действительно хочу жениться на тебе! – он поймал её взгляд в полумраке. – Я никогда не задумывался об этом всерьёз. О семье, детях. Да и к детям я ещё не готов, но точно знаю, что больше не хочу расставаться с тобой.

– Правда? И ради этого ты готов всё-таки бросить свою работу?

– Да. Готов, – ответил Стэн после небольшой заминки.

– Я уже слышала это. Трижды.

– В этот раз всё будет по-другому.

– Да? А что изменилось?

– Мёрдок, я там с ума сходил, думая о тебе. Я скучал, – прошептал Флеминг, слегка дотрагиваясь губами до уха и смещаясь вниз, вдоль шеи к ложбинке между ключицами.

– Ты действительно собираешься заниматься судостроением?

Стэн поднял глаза и встретился взглядом с Мёрдок, который недвусмысленно намекал, что она не успокоится, пока не получит ответы на все вопросы.

– Конечно же, нет, – вздохнул Флеминг, отстраняясь, – хотя скопленных денег вполне бы хватило на свой бизнес.

– Какой? Слабо представляю тебя бакалейщиком или булочником, или кем ты там решил стать.

– Я думал поговорить с Казимиром Яблонски. Возможно, у него найдётся место под стать моим талантам.

– Головореза, телохранителя или парня, который выбивает душу из тех несчастных, которые имели неосторожность проиграться в его клубах?

– Я больше думал об административных должностях, – улыбнулся Стэн.

Мёрдок усмехнулась.

– Что? Так сложно представить меня каким-нибудь управляющим?

– Нет, что ты, напротив, – она провела пальцами по его обнажённой груди.

– Но признайся, Эм, какой-нибудь скучный клерк никогда не завоевал бы твоё сердце.

– Да, мне всегда нравились опасные мужчины, но убивать людей за деньги – это перебор!

– Лучше убивать их ради удовольствия?

– Стэн!

– Шучу-шучу! Обещаю тебе, я больше не буду.

Он прижал её к себе и зарылся носом в волосы.

– Эй, Стэн, – первой нарушила молчание Мёрдок.

– М?

– Мы поженимся, – хихикнула она.

– Кто бы мог подумать, да? – усмехнулся он в ответ.

– Поцелуй меня, Стэн, – прошептала Эм.

Она потянулась к нему, закрыв глаза, и он сделал именно то, о чём она просила, но поцелуй не продлился долго. Спустя некоторое время Флеминг отстранился.

– Слушай, а что там была за история с матросами?

– О нет, – простонала Мёрдок. – Ты действительно хочешь это узнать? Прямо сейчас?

– Да, – он провёл большим пальцем по её нижней губе и легонько щёлкнул по носу. – Твой отец просто помешан на матросах, и я хотел бы узнать почему. Что это за большая тайна маленькой Мэдлин?

– Это твоя месть? – спросила она, он в ответ усмехнулся. – Это давняя история, – Мёрдок изменилась в лице, и от голоса пахнуло холодом. – Прошлое осталось в прошлом. Нечего ворошить его понапрасну.

Сняв ладони Стэна со своей талии, Мёрдок отодвинулась и, взяв с кровати покрывало, раскинула его на полу.

– Кто-то говорил, что соскучился, – она пробежала пальцами по груди Флеминга и призывно облизнула губы. – Покажи же мне как…

Отцовское «Мэдлин!» и тяжелые шаги вверх по лестнице разбудили Мёрдок. Подскочив в кровати, она принялась судорожно искать среди простыней свою ночную сорочку.

«Мэдлин!»

Из коридора донёсся стук. Эм потихоньку сползла с кровати и заглянула под неё. Потом перевернула валявшееся на полу покрывало.

«Мэдлин!»

Догадается ли Джеральд поискать свою дочь в комнате Стэна?

«Мэдлин!»

С улицы через открытое окно послышались чьи-то возгласы. Они приближались, и вскоре вместо двух голосов говорили одновременно сразу пять или шесть. Они звучали возбуждённо и громко, словно произошло нечто из ряда вон выходящее. Мёрдок выглянула в окно, но ничего не увидела. Отец, затаившийся было в коридоре, пробормотал что-то нечленораздельное и заскрипел ступенями, спускаясь обратно по лестнице.

К тому времени, когда Мёрдок выбежала из дома, застёгивая на ходу последние пуговицы на платье, на газоне перед коттеджем миссис Пристли собрались жители всех окрестных домов. Человек пятнадцать или двадцать при виде Мэд одновременно замолкли, устремив на неё оценивающие взгляды. Кто-то из женщин скривился, увидев, что на ней нет чулок, мужчины, напротив, едва сдерживали улыбки, разглядев, что под обтягивающим платьем не было и бюстгальтера. Игнорируя и тех и других, Мёрдок обратилась прямо к миловидной старушке в шляпке с претензией на элегантность. Пожилая дама стояла в середине круга и, очевидно, являлась основной причиной внезапного утреннего собрания.

– Что случилось, мисс Дейзи Лу?

– Мистер Прескотт, Мэдлин, – срывающимся голосом произнесла она, то и дело прикладывая к глазам платочек, – его убили…

– Когда?! Где?!

– Сегодня утром, в его бакалейной лавке.

– Я должна это увидеть.

– Мэдлин, – Мёрдок почувствовала, как кто-то взял её за локоть и потянул назад.

– Папа, оставь.

– Ты должна привести себя в порядок! – процедил сквозь зубы Джеральд.

– Я… – Мёрдок не успела огрызнуться, потому что в следующее мгновение её перебил возглас мисс Дейзи.

– Да вот же он! – воскликнула она, взметнув пальцем, словно копьём, и внимание публики тут же переключилось на стоявшего в стороне мужчину. – Я видела, как он выходил из лавки. Как раз перед тем, как мы зашли туда и увидели несчастного Уильяма… – голос, и без того скрипучий, перешёл чуть ли не на визг, и подбородок старушки начал подрагивать.

Мужчина обвёл взглядом расступившуюся перед ним толпу и криво усмехнулся. Чертыхнувшись про себя, Мёрдок высвободила локоть и сделала шаг ему навстречу.

– Это мой жених, мистер Флеминг, – проговорила она тихо, не обращаясь ни к кому конкретному, но в повисшей тишине все слышали её слова. Джеральд молчал, лишь недовольно раздувая ноздри. – А теперь простите, но я бы всё-таки хотела взглянуть на место преступления.

– Позвольте! – мисс Дейзи Лу приблизилась к ним вплотную. – Я требую объяснений! Прямо здесь! – Ткнув пальцем в грудь Стэна, она с вызовом посмотрела на него снизу вверх. – Что вы делали в лавке Прескотта?

– Зашел, чтобы приобрести кое-какие товары, – произнёс Стэн как можно более спокойным и уверенным тоном, хотя в его глазах отчетливо читалось, что с гораздо большим удовольствием он свернул бы этой не в меру дотошной дамочке шею. Повысив голос, он сказал: – Это кажется вам странным?

– О, безусловно! – старушка потянулась к своей миниатюрной сумочке. Выудив оттуда свежий белый платок, она приложила его к уголку глаза. – Мне кажется очень странным, что убийство произошло именно после вашего появления в Гринбелле, где уже пятьдесят лет не случалось ничего подобного… Откуда вы только взялись в наших краях?

– Я приехал сюда, чтобы просить у мистера Мёрдока руки его дочери. Убийство вашего лавочника как-то не очень с этим сочетается, вы не находите?

Мисс Дейзи открыла рот, но снова закрыла, не найдя подходящего ответа. По толпе поползли шепотки. Джеральд шумно вздохнул и причмокнул.

– Ну хватит, – отрезала Мёрдок. – Пока мы здесь тратим время на пустые разговоры, настоящий убийца успеет добраться до Мобила. С вашего позволения, – кивнув старушке, Мэд взяла Стэна под руку и направилась в сторону центральной площади.

Прибавив шаг, чтобы немного отстать от потянувшейся за ними процессии, Мёрдок убедилась, что никто не слышит, и обратилась к Стэну:

– Прошу тебя, скажи мне, что ты не имеешь к этому никакого отношения.

– Что? Ты за кого меня вообще принимаешь? – возмутился он.

– Не я сломала руку консьержу, который случайно выронил твой чемодан.

– Эй, ну прости. Теперь ты будешь всегда мне это припоминать? И я не сломал ему руку, а только вывихнул. Зато будет знать, как следует правильно обращаться с чужими вещами. Ты сама прекрасно знаешь, что было в том чемодане. И ты сама бы первая выхватила свой револьвер, если бы те триста тысяч долларов оказались на тротуаре!

Мёрдок промолчала, а Стэн продолжил:

– Я оказался там совершенно случайно. Кто же знал, что утренние прогулки в вашем тихом и добропорядочном городе могут быть чреваты, – в его голосе послышался сарказм. – Кстати, ты уверена, что хочешь увидеть это? Довольно неприятное зрелище.

– Что ты забыл в лавке Прескотта, Стэн?

– Хотел купить смазку… для кровати. Подумал, что нам без неё просто не обойтись, но у владельца магазина её не оказалось… Поэтому я и решил его убить. Его же топором, который так кстати подвернулся под руку!

Мёрдок улыбнулась.

– Я понимаю, как это выглядит, но поверь мне, я тут совершенно ни при чём.

– Это выглядит чертовски подозрительно, Стэн, что это произошло именно тогда, когда мы приехали в город. И мне это не нравится. Совсем не нравится, – покачала она головой.

Они вышли к площади и свернули направо, к дому, где находилась бакалейная лавка. Листья тихо шуршали под легким ветром, и солнце, ещё не вошедшее в зенит, тянулось лучами сквозь густые красно-желтые кроны.

В лавке Прескотта было довольно многолюдно, но из всей разношёрстной гудящей массы особенно выделялись трое. Пастор О’Грэйди – статный мужчина в чёрной сутане. Он выглядел ещё достаточно молодо, но виски уже слегка тронула седина, и в уголках глаз начали появляться морщины. С его внешностью он мог бы сделать головокружительную карьеру в Голливуде, но выбрал должность священника в захолустном городишке. Видимо, чтобы не дать Богу совсем забыть о нём. Напротив пастора стояла женщина, едва ли уступавшая ему в росте и комплекции, со строгим пронзительным взглядом и короткими рыжими волосами, которые аккуратными локонами обрамляли лицо. Между ними на каталке лежало тело, накрытое простыней. На ней заметно багровело пятно.

Обмениваясь мимоходом приветствиями, Мёрдок пробралась прямо к телу и откинула ткань. Зрелище действительно оказалось не из приятных. На голове Прескотта зияла глубокая и скошенная рана.

– Где орудие убийства? – спросила Эм, обращаясь к пастору.

– А вы, собственно, кто? – женщина вырвала у неё из рук край простыни и накрыла убитого.

– Мэдлин Мёрдок, частный детектив, – представилась Эм, подняв глаза. Женщина была выше её на целую голову.

– Доктор Квин, – холодно ответила та, ненавязчиво оттесняя Мёрдок своим широким бюстом.

– Где шериф? Где полиция? Почему здесь так много посторонних?

– Это не ваше… – начала доктор, но пастор мягко перебил её.

– Шериф уехал охотиться на аллигаторов и будет только к субботе. Своей полиции у нас здесь давным-давно нет, но я уже связался с полицией Мобила.

– Отлично, – усмехнулась Мёрдок, не скрывая сарказма. – Мэр?

– Мэр отчалил по делам в Мобил, – откликнулся кто-то из толпы.

– Да там и остался, – отозвался другой.

– Вот уже три года его не видели, – подхватил третий.

– Четыре, – возразил первый.

Жужжание голосов обрело новое русло. Мёрдок закрыла на мгновение глаза, перестав прислушиваться. Голову вело. В лавке было душно, и всевозможные запахи, среди которых доминировали пот и кровь, вызывали тошноту. Эм потёрла виски. Сейчас у неё был шанс развернуться и уйти, не вмешиваясь в это дело, предоставив им самим разбираться со всем, но… Она понимала, что просто не может этого сделать.

«Чёрт, Мёрдок, чёрт!»

– Так! – громко произнесла она, чтобы все услышали. – Всем покинуть комнату. Пусть останутся пастор О’Грэйди, доктор Квин и мистер Флеминг.

– Пожалуйста, делайте, как говорит мисс Мёрдок, – спокойный тон пастора погасил поднимающееся возмущение.

Когда они наконец остались одни, Эм заметила, что в углу на мешках с мукой сидел, прислонившись затылком к стене, молодой парень. Именно его она видела вчера гуляющим с ружьем у пруда.

– Это Джордж, помощник убитого хозяина лавки. Он обнаружил Уильяма, – ответил О’Грэйди на незаданный вопрос.

– Где?

Пастор провёл Мёрдок в подсобку – маленькую комнатку десять на десять футов позади основного помещения. Судя по характерному потолку, прямо над ней находилась лестница. На полу валялись рассыпанные гвозди, коробки и жестяные банки с консервами. Вдоль одной из стен были аккуратно сложены столярные инструменты и несколько топоров. Ещё один топор с измазанным кровью лезвием стоял особняком. Левый дверной косяк был запачкан в крови, и на полу натекла целая лужа, основательно затоптанная несколькими парами ног.

Разрозненные кадры складывались в картинку. Мёрдок представила, как Прескотт вошёл в подсобку, где его уже кто-то ждал. Завязалась небольшая потасовка, и потом этот неизвестный схватил топор и всадил его Прескотту в череп. Действие жестокое, но, весьма вероятно, незапланированное.

«Стэн не стал бы убивать так», – подумала Мёрдок.

Почувствовав облегчение от этой мысли, Эм уже собиралась выйти, когда её взгляд зацепился за густую белесую каплю, застывшую на одном из составленных напротив входа деревянных ящиков. Присев на корточки, Эм коснулась капли и, растирая её между пальцами, поднесла к носу. Сомнений не было. Повернув голову, Мёрдок столкнулась с четырьмя парами напряжённых глаз. Из-за плеч доктора и пастора выглядывал Джордж.

Не произнося ни слова, Эм вернулась к телу и откинула простыню, но теперь уже снизу. Расстёгнутый ремень убитого подтверждал её догадку, и она потянулась к ширинке, чтобы точно убедиться, но доктор Квин перехватила руку детектива и, больно вывернув запястье, заставила отодвинуться от тела.

– Не смей к нему прикасаться, – прошипела она.

– Мне нужно помещение, где я смогу допросить свидетелей, – произнесла Мёрдок, глядя в упор и стараясь не обращать внимания на боль.

– Салли, дай ей ключи от городского совета, – рядом с ними возник пастор, и доктор Квин словно нехотя отпустила руку Эм.

– Я занесу в протокол, что вы препятствовали расследованию дела, – произнесла Мёрдок, когда пауза начала затягиваться.

– Прошу тебя, Салли, – мягко, но настойчиво сказал О’Грэйди.

Доктор достала из накладного кармана простого кремового платья увесистый ключ и протянула его Мёрдок.

– Зря ты в это лезешь, – произнесла она, – здесь не любят выскочек. Пожалела бы отца, – указала она взглядом в сторону облепленных зеваками окон.

Среди них стоял и Джеральд, прислонившись лбом к стеклу, и вместо ожидаемого неприятия Мёрдок увидела на его лице тревогу.

– Эй… послушайте, мисс… доктор, – Стэн сделал шаг вперед, заставляя наконец обратить на себя внимание, – она всего лишь выполняет свою работу, не более того. И мне не совсем понятен ваш тон. Вы имеете какую-то личную заинтересованность в том, чтобы убийца не был найден?

Женщина медленно повернулась в его сторону так, будто бы только что заметила его присутствие. Её поджатые губы превратились в две тонкие линии.

– И перед кем же я должна отчитываться в своих действиях? – жесткий оценивающий взгляд скользнул по лицу, а в снисходительном тоне послышалась усмешка.

– Стэн Ли Флеминг, – обойдя каталку, он остановился справа от Эм и миссис Квин. – Я помощник детектива и к тому же её жених. А вы как доктор можете сделать отчет о состоянии убитого в момент смерти? – Стэн повысил голос и, не давая женщине опомниться, указал на тело. – Нас интересуют все подробности. Во сколько наступила смерть, не было ли на теле иных признаков насилия, кроме ран в области головы, а также, – он кивнул на расстегнутый ремень, – имело ли место семяизвержение у убитого незадолго до смерти?

Последний вопрос вызвал у доктора странную реакцию. Её лицо покрылось багровыми пятнами, и левая рука, на которой было заметно обручальное кольцо, сжалась в кулак.

– Сколько длилась ваша любовная связь с мистером Прескоттом? – спросила Мёрдок, нисколько не заботясь о лишних ушах.

– Как ты смеешь задавать мне подобные вопросы? – прошипела Салли. – Я замужняя женщина и уважаемый доктор, и подобные заявления…

– Я поняла, можете не продолжать, – Мёрдок подняла руки в примирительном жесте, – но, может быть, вы всё же ответите на вопросы мистера Флеминга?

– Я подготовлю отчёт, – злобно бросила врач, – со всеми оскорбительными подробностями, которые вас интересуют.

– Для кого же они оскорбительны? – усмехнулась Эм и прошла мимо неё за прилавок.

Джордж теперь стоял, как-то странно прислонившись к нему, словно это была единственная точка опоры, которая удерживала его от того, чтобы окончательно свалиться в обморок. Отец O’Грэйди придерживал парня за плечо и тоже наблюдал за сценой. Мёрдок взяла с одной полки пачку сигарет, а с другой – спички.

– Это факты и улики, которые могут иметь решающее значение в раскрытии дела и которые я передам полиции, когда те соизволят сюда явиться, а пока, Джордж, ты первый, с кем я собираюсь говорить, – произнесла она, открывая пачку и вытряхивая сигарету. – Идём, – Мёрдок кивнула Стэну и, закурив, вышла на улицу.

Толпа любопытных сразу же обступила их, не давая пройти. Звуки голосов слились в общий недовольный гул, который прекратился почти сразу, как за правым плечом Мёрдок появился пастор О’Грэйди.

– Прошу вас соблюдать спокойствие. Мы обязательно разберемся в случившемся, – он поднял руку в успокаивающем жесте. – Это Мэдлин Мёрдок, она частный детектив и будет вести расследование, пока не прибудут представители власти. Сейчас мы пройдем в городской совет. Если вы видели или знаете что-то, что могло пролить бы свет на трагедию, которая произошла с Уильямом, прошу вас пойти с нами или обратиться позже к Мэдлин, ее помощнику мистеру Флемингу или ко мне.

Собравшиеся закивали, соглашаясь, но тут с задних рядов донеслось слово «убийца». Стэн обернулся, а вместе с ним и ещё несколько человек. Мисс Дейзи стояла чуть поодаль, с жаром делясь со всеми желающими своей версией событий.

Мёрдок сплюнула под ноги и затянулась, обведя взглядом собравшихся на площади людей. Конечно, легче выставить виновным чужака, чем посмотреть правде в глаза и признать, что это сделал кто-то из своих. Ей хотелось сказать несколько едких слов, но она лишь выпустила дым вверх, в затягивающееся тучами небо, и повернулась к Стэну. Он безучастно смотрел на собравшихся, словно это не имело к нему никакого отношения.

– Идём, – чуть коснувшись локтя Мёрдок, сказал священник.

Она кивнула, взяла Стэна под руку и обратилась к мисс Дейзи:

– Мисс Макферсон, прошу вас присоединиться к нам. Вы один из ценнейших свидетелей в этом деле, и ваши показания очень важны для меня и моего коллеги, – она выделила слово «коллеги», словно подчеркивая его значимость, – но сначала… – Эм изобразила самую невинную улыбку, – не могли бы вы организовать для меня чашку кофе и каких-нибудь… кексов? Я не успела сегодня позавтракать.

Мисс Дейзи Лу чуть склонила голову, и Мёрдок отчетливо прочитала в её взгляде: «Ты и одеться сегодня не успела, милая». Но Эм редко заморачивалась такими мелочами. В обычной жизни она давно не носила бюстгальтеров, корсетов и прочих женских штучек, которые ограничивали свободу и подчеркивали прелести. В последнем Мэдлин точно не нуждалась. Ей и так принадлежало внимание всех мужчин, которые попадались на пути. И Мёрдок этим активно пользовалась.

– Конечно, дорогая, – неожиданно мягко произнесла мисс Дейзи.

– Спасибо, – кивнула Эм, и они наконец направились к муниципалитету.

В этот момент Мёрдок заметила стоявшего в стороне отца, но он лишь молча наблюдал за происходящим, сложив на груди руки.

Мёрдок открыла двери ключом, который дала доктор Квин, и они вошли в просторный холл, украшенный флагами, оставшимися с Четвёртого июля. Пастор пригласил их в одну из комнат. Небольшой зал с двумя неровными рядами скамеек и письменным столом во главе – как раз то, что нужно. Мёрдок попросила кого-то из подвернувшихся под руку принести бумагу и карандаш. Она ненавидела перьевые ручки из-за того, что они постоянно пачкали пальцы.

Ожидая, пока её просьба будет выполнена, Мёрдок отвела Стэна к окну. Краем глаза она заметила на улице тёмную фигуру. Незнакомый мужчина с чёрными усами и в мешковатом комбинезоне курил, прислонившись плечом к дереву, но увидев, что на него смотрят, бросил сигарету и ушёл, не оборачиваясь. Мёрдок повернулась к Флемингу.

– Скажи мне, что ты успел увидеть на месте преступления?

– Ну если не считать тела несчастного мистера Прескотта, которого убили, явно не имея тщательно продуманного плана, то только вот это, – Стэн достал из внутреннего кармана пиджака платок с кружевной каймой и вышитой в углу буквой «М». Белая плотная ткань была почти полностью запачкана пятнами крови, которые уже успели потемнеть. – Я нашел это рядом с топором, которым его ударили. Как думаешь, кому это могло принадлежать?

– Я не знаю, Стэн. Он может принадлежать кому угодно.

Вензель в виде буквы «М» был ей знаком, но она почему-то решила не говорить об этом Стэну. Взяв платок из его рук, она поднесла его к носу. В сгибах он ещё пах лавандой, хотя в целом аромат был довольно специфический, словно его долго носили во внутреннем кармане рубашки или другой мужской одежды, но к поту, пыли и порошку примешивался ещё и кисловато-сладкий запах. Бросив платок на стол, Мёрдок вытерла руки о подол платья и обратилась к пастору O’Грэйди. Он стоял у входных дверей, придерживая их за ручки, как будто сдерживал напирающую толпу, но в холле снаружи было подозрительно тихо, хотя ещё пару минут назад там толкалось как минимум полгорода.

– Пригласите Джорджа, отец, и сообщите мисс Дейзи Лу, что она следующая.

– Хорошо, Мэдлин, – кивнул он и открыл одну из дверей, впуская Джорджа.

Сейчас парень выглядел ненамного лучше, чем в лавке. Его бледное лицо было почти белым. В каждом движении чувствовалась скованность и угловатость – он как будто стеснялся своего роста и боялся выпрямиться.

В нерешительности Джордж остановился в центре комнаты, и Стэн кивнул ему на свободные скамейки. Усевшись на первый ряд, парень ещё сильнее сжался под пристальным взглядом Флеминга.

– Привет, Джордж, меня зовут Стэн, с мисс Мёрдок вы, кажется, уже знакомы?

Стэн задал вопрос, скорее, чтобы разрядить обстановку, но вопрос почему-то отправил парня в ещё больший нокаут. Он резко вскинул прозрачно-голубые глаза, но, встретившись взглядом с Мэд, так же резко их опустил, заливаясь краской. Мёрдок кашлянула в кулак и тонко улыбнулась. Стэн нахмурился, наблюдая за ними.

– Для начала, Джордж, – произнесла Эм, устраиваясь за столом и придвигая к себе стопку бумаги, – я бы хотела сказать, что мне очень жаль, что вот уже вторая наша встреча проходит при не самых благоприятных обстоятельствах. И я хотела бы извиниться, если прежде смутила тебя.

Джордж поднял голову и даже сделал попытку заговорить.

– Простите, мэм, – глухо сказал он, – это мне не стоило… – парень запнулся, пытаясь подобрать нужные слова.

– О, Джордж, в твоём возрасте нет ничего постыдного в том, чтобы подглядывать за женщинами, – улыбнулась Мёрдок, удовлетворяя невысказанное любопытство Стэна и пастора. – Поэтому прошу тебя, перестань смотреть на меня так, словно я дьявол во плоти. Прошу прощения, отец О’Грэйди, – ответила она на многозначительное покашливание со стороны дверей. – И впредь постарайся не выскакивать из кустов, когда видишь полуобнаженных женщин, наперевес со своим… – Мёрдок смерила парня взглядом, – ружьём.

– Что?! – воскликнул Стэн, подавшись вперёд.

– Простите, мэм, я не специально, – ещё больше заливаясь краской, пробормотал Джордж. – Я всего лишь собирался поохотиться на… на уток! Я не ожидал, что встречу там вас!

– Так ружьё это…

– Буквально ружьё, Стэн, – усмехнулась Мэд. – Хотя охотиться с «Ремингтоном» на уток имеет смысл, если они размером с оленя.

– Простите, мэм, я… я не разбираюсь в оружии так же хорошо, как вы. Это… это всего лишь старая винтовка моего отца. Я…

– Всё в порядке, Джордж. Я тебе верю, а теперь давай перейдём к основному вопросу. Итак, скажи мне, кем ты приходишься мистеру Прескотту?

– Мистер Прескотт – мой дядя… – ответил Джордж, слегка обескураженный столь резким переходом, – был моим дядей, – нахмурив брови, поправил он сам себя.

– Дядя? Подожди-ка… Джордж… – Эм напрягла память, пытаясь вспомнить семейные связи жителей Гринбелла, – Джордж Беннетт?

– Да, – кивнул он.

– Джордж Беннетт? – переспросила она со смешком.

Мёрдок помнила малыша Джорджи трёхлетним засранцем, который вечно путался под ногами и бегал ябедничать взрослым. Это он рассказал всем, что она разбила окно в спальне мисс Дейзи Лу, выстрелив из рогатки. Это из-за него её отправили учиться в католический колледж.

– Что ж, малыш Джорджи, расскажи-ка мне теперь о сегодняшнем утре. Во сколько ты вышел из дома, кого встретил по дороге, когда пришёл в лавку, и что там увидел?

Парень сцепил руки в замок и, уставившись в пол, сидел так несколько секунд, словно собираясь с мыслями.

– Я вышел из дома как обычно, – наконец начал говорить он. – В половине восьмого. На углу Пич Лейн встретил мисс Дейзи Лу, и мы пошли вместе в лавку. Вчера вечером привезли новые специи, и она хотела купить что-то для кафе. Обычно я иду до лавки десять минут, но из-за мисс Дейзи мы опоздали. Она всю дорогу жаловалась на свою подагру, и поэтому мы шли очень медленно.

– Ах, подагру, – многозначительно кивнула Мёрдок, переглянувшись со Стэном.

Четвертью часа позже мисс Дейзи Лу скакала, словно молодая лань, разнося новости по всему городу. Подагра, как же…

– Да, так она сказала, – подтвердил Джордж, не то не замечая сарказма, не то просто игнорируя его. – Когда мы пришли, дверь в лавку была открыта. Ну в смысле закрыта, но не заперта на ключ. И когда мы не увидели дядю в зале, мы сразу подумали, что он в подсобке. Я задержался, чтобы перевернуть табличку на двери, что мы открылись, а потом услышал крик мисс Дейзи. И когда я пришёл, то увидел, что он там… лежит. И везде кровь, и… – Джордж вдруг побледнел и зажал губы обеими ладонями.

– Дыши через рот, Джордж, и почаще. Видел ли ты там чьи-нибудь следы?

– Н… нет, не было там никаких следов, – ответил он, делая маленькие выдохи, но это ему не сильно помогало.

Поднявшись из-за стола, Мёрдок подхватила двумя пальцами платок и подсела на скамейку к Джорджу.

– Скажи мне, тебе знаком этот платок?

Парень отодвинулся и, вытирая вспотевшие ладони о брюки, отрицательно помотал головой. На платок он едва взглянул.

– Хорошо, – медленно и аккуратно Эм свернула платок по сгибам. – Стэн, у тебя есть вопросы к нашему свидетелю?

Как профессиональный наёмник Стэн нередко помогал Мёрдок в составлении картин преступления, ведь он знал об убийствах всё, но с другой стороны. Хотя в целом это было, конечно, весьма иронично.

Скользнув взглядом по священнику, который занял одну из расположенных ближе к выходу скамеек и с заинтересованным видом следил за разговором, Стэн вновь внимательно посмотрел на Джорджа. Вспышка гнева, вызванная двусмысленными изречениями Мёрдок, сменилась досадой. Как он вообще мог допустить хоть на одно мгновение, что этот парень в чём-то повинен?

«Он ведь совсем ребёнок, – подумал Стэн. – Невинный, наивный ребёнок. В его возрасте я уже не просто разбирался в оружии, но и успел пристрелить пару ублюдков, а он…»

– Стэн? – спросила Мёрдок, отвлекая его от размышлений.

Метнув в её сторону укоризненный взгляд, Флеминг обратился к Джорджу:

– Попробуй вспомнить, когда ты зашёл в лавку утром, ничего тебе не показалось странным, кроме открытой двери? – его голос внезапно прозвучал по-отечески ласково. Мёрдок от удивления подняла брови. – Может быть, что-то пропало из вещей? Или что-то лежало не на своем месте?

– Странным? – на лице парня отразилось искреннее желание вспомнить что-то, но он лишь помотал головой. – Нет… Не помню. Я не заметил ничего такого.

– Подумай об этом, может быть, ты вспомнишь потом. И еще. Скажи, в последнее время к вам в лавку не заходили какие-нибудь подозрительные люди? Может быть, чужаки, не из Гринбелла?

Джордж в очередной раз погрузился в раздумья.

– На прошлой неделе заходил рабочий. Со стройки мистера Гаррета. Наверное, – неуверенно произнёс он после паузы. – Они о чём-то долго разговаривали с дядей, но я не слышал, о чём именно, – я как раз раскладывал товар в подсобке.

– И он показался тебе подозрительным?

– Подозрительным? Нет, не показался. Я тогда об этом как-то не думал, – Джордж поёрзал на скамейке.

– Хорошо, спасибо за помощь, – понимая, что вытянуть что-то вразумительное из мальчишки сейчас вряд ли получится, Стэн кивнул, давая понять, что беседа закончена, и парень тут же вскочил со своего места. – Если вдруг что-нибудь вспомнишь, обязательно дай знать.

– Пожалуй, мне тоже пора, – произнёс пастор. – Я ещё должен известить Филиппа о том, что случилось с его отцом. Если понадоблюсь вам, я буду здесь, неподалёку.

– Конечно, ступайте, – ответила Мёрдок, не скрывая сожаления.

Она хотела расспросить пастора после мисс Дейзи, ведь он как никто другой был осведомлён о том, что происходило в городе. А судя по тому, как ловко управлялся с непростой ситуацией, и тому доверию, которым он пользовался у жителей, пастор обладал здесь своего рода властью. Впрочем, Мёрдок знала, что у них ещё будет повод поговорить и не один, хотя мысль о предстоящей свадьбе вызывала сомнение в том, насколько это вообще теперь будет уместно.

Пастор кивнул и, чуть придерживая Джорджа за плечо, вывел его в коридор. Следом за ними сразу же протиснулась мисс Дейзи Лу. Как будто только и ждала, когда же наконец откроются двери. В руках у неё был поднос, на котором лежал пропитавшийся маслом бумажный свёрток и позвякивала белая фарфоровая чашка с синими цветочками.

– Бедный мальчик, – причитала она, ставя поднос на письменный стол, – это для него такое испытание! – она повернулась к Мёрдок и Стэну, не спуская глаз с последнего. – Ведь Уильям был ему как отец! Да, он держал мальчика в строгости, бывало, и поколачивал… Что уж, мы все знаем, что он был достаточно жёстким человеком, но как в его положении не быть жёстким? Когда все кругом только и пытаются обмануть, обсчитать, недовесить, а его бакалейная лавка самая лучшая во всей округе, между прочим. И Джордж сам говорил мне, что хочет стать таким же, как дядя Уильям. Мягкий он, Джордж наш, добрый. Стержня в нём нет, и не знаю, кто же теперь возьмётся за его воспитание… Может, отец О’Грэйди?

– А что же Беннеты?

– Пьяницы и бездельники они, эти Беннеты. Нет здесь работы, да и не хотят её искать. Один мальчик за всю семью отдувается. То там подработает, то тут. Кто деньгами ему платит, кто едой да одеждой. Отцу твоему тоже, бывает, в хозяйстве помогает.

– Любят, стало быть, здесь Джорджи? – спросила Мёрдок, копируя манеру речи мисс Дейзи.

Этот простой вопрос почему-то вызвал у пожилой женщины небольшое замешательство.

– Ну как же, конечно, любят, – произнесла наконец она.

– А Прескотта?

Мисс Дейзи вздохнула и села на скамью рядом с Мёрдок.

– Ты же знаешь, Мэдлин, его всегда недолюбливали, – доверительно склонившись к детективу, сказала старушка, но смотрела по-прежнему только на Стэна. – Он, конечно, продавал товар самого высокого качества и баловал нас такими штучками, которые порой и в большом городе-то не отыщешь, но цены задирал безбожно.

– Так, может быть, вы знаете, кто мог…

– Побойся Бога, Мэдлин! – воскликнула мисс Дейзи. – У нас здесь принято решать проблемы мирным способом, но никак не топором по голове!

В последней фразе чувствовался недвусмысленный намёк. Конечно, здесь было не принято решать проблемы таким экстравагантным способом! А значит, это сделал кто-то вроде Стэна. Чужак, чьё прошлое неизвестно, внешность экзотична, а в глазах клубится непроглядная тьма… Бедная старушка и не догадывалась, насколько близка к истине, но на все её нападки Стэн отвечал долгим спокойным взглядом и легкой усмешкой в уголке рта.

– Мисс Дейзи, прошу, не нужно смотреть на меня так! – придвинув стоявший у стены стул, Стэн сел напротив, закинув ногу на ногу. – Я вас уверяю, что не имею к убийству никакого отношения. Да, я действительно побывал на месте преступления сегодня утром, случайно… Мне просто не повезло оказаться там в очень уж неподходящее время. Но, как и обещал, я готов ответить на любые вопросы, пока Мэдлин будет спокойно завтракать.

Стэн указал на поднос на письменном столе, давая понять, что в ближайшие несколько минут собирался держать ситуацию под контролем. Мёрдок кивнула, её не стоило просить дважды. Особенно после того, как желудок возвестил всех собравшихся о том, что ему пора подкрепиться.

– Зачем вы входили в лавку, если она была ещё закрыта, мистер Флеминг? – старушка прищурилась, и в её глазах появился азартный блеск.

– Дверь была не заперта, мисс Дейзи. А если вы о табличке с надписью «закрыто», то я её просто не заметил и зашёл внутрь. В лавке никого не было, я подождал некоторое время, ожидая, что кто-нибудь выйдет и, не дождавшись, прошел дальше, в подсобку. Там я увидел то же самое, что и вы несколькими минутами позже.

Изрезанное морщинами лицо Дейзи Лу на миг застыло в растерянности, но уже в следующую секунду тонкие губы скривились в гримасе отвращения.

– И даже если предположить, что убийство действительно совершил я… – продолжил он, – то зачем? У меня не было никакого мотива. Мистера Прескотта мне знать при его жизни не посчастливилось… Ограбление? Тоже мимо, ведь из лавки ничего не пропало, да и сомневаюсь, что там было нечто настолько ценное, что могло бы поставить на весы жизнь человека.

Прислушиваясь к разговору Стэна и мисс Дейзи Лу, Мёрдок задумчиво рассматривала карту Гринбелла, вывешенную на стене слева от входа. Карте было уже лет тридцать, если не больше, и она успела пожелтеть от времени, но, по сути, за это время в городе ничего не изменилось, и Пич Лейн находилась на том же месте, что и сто лет назад.

– Неужели вы думаете, мисс Дейзи Лу, – произнесла Мёрдок, допивая остатки остывшего кофе и поворачиваясь к ним, – неужели вы думаете, что настоящий убийца стал бы столь хладнокровно возвращаться на место преступления и участвовать в расследовании? Своими подозрениями вы оскорбляете не только моего избранника, – поднявшись из-за стола, Эм оперлась на него руками. Лицо мисс Дейзи вспыхнуло, и её грудь начала часто подниматься, – но и меня. Где вы живёте, мисс Дейзи?

Вопрос не дал ей опомниться, и она в замешательстве ответила:

– На Черри Лейн…

– Тогда что вы делали на Пич Лейн, когда встретили там сегодня утром Джорджа? Ведь это вам совсем не по пути.

– Да… – она вскочила со скамьи, сжимая обеими руками накрахмаленный платочек, – что ты себе позволяешь?! Неужели ты думаешь, что это я?!

– Я ничего не думаю, я спрашиваю вас, что вы делали на Пич Лейн сегодня утром?

– Мэдлин! – сорвалась на крик Дейзи Лу.

Дверь со скрипом открылась, и в ней показалось чьё-то любопытное лицо, но тут же исчезло.

– Вы ответите на мой вопрос или нет?

– Мисс Абигейл нездоровится, – с видом оскорблённого достоинства старушка распрямила плечи и задрала подбородок, – и я относила ей куриный суп, и делаю это три раза в день, да будет вам известно, молодая леди. И прежде чем строить беспочвенные обвинения…

– Вот именно, – перебила Мёрдок, – прежде чем строить беспочвенные обвинения, нужно разобраться в сути вопроса, и мы здесь собрались как раз для этого.

Стэн улыбнулся. Защищая его, Эм выглядела так трогательно. Её щеки раскраснелись, волнистый локон упал на лицо, и она убрала его резким движением головы, а взгляд… казалось, сейчас он прожжёт дыру в шляпке мисс Дейзи. Стэн подошёл к Мёрдок и встал позади, обняв её за плечи.

– Эм… всё в порядке. Мисс Дейзи прекрасно понимает, что для подтверждения обвинения нужны доказательства. Более веские, чем то, что у неё есть. Так ведь, мисс Дейзи? – произнёс он, выделяя интонацией вопрос и пристально глядя на старушку поверх плеча. – Мы все сейчас на эмоциях, но мы должны сохранять ясный ум, чтобы дойти до этой самой сути!

– Это не дает вам права… – старушка попыталась возразить, но в этот самый момент дверь с шумом распахнулась и в комнату ввалилась полноватая высокая женщина неопределенного возраста. Она приближалась размашистой походкой, стряхивая с зонта капли и оценивающе сканируя собравшихся своими глубоко посаженными глазами.

– Кто бы мог подумать, что сегодня будет дождь, – сказала она низким грудным голосом, – утром было так солнечно.

Мисс Дейзи подалась навстречу:

– Эби, милая, что ты здесь делаешь?! Доктор Квин запретила тебе вставать с постели! – воскликнула она, хватаясь за сердце так, словно вот-вот потеряет сознание от такого потрясения.

– Дорогая, ты же знаешь, как быстро разносятся у нас новости. Я не могла спокойно лежать в кровати, узнав, что случилось… Бедный Уилл! До сих пор не могу поверить в то, что это правда. Они действительно решили прибрать всю власть в городе к своим рукам!

– Эби, – прошептала мисс Дейзи, прикрывая рот одной ладонью.

– Кто, мисс Абигейл? – спросила Мёрдок.

– Не строй из себя невинное дитя, Мэдлин! Ты прекрасно понимаешь, о ком идёт речь! Почему это случилось именно сейчас, когда наш недотёпа-шериф уехал из города, и почему именно тогда, когда в городе появились вы?! Скажи-ка мне, Мэдлин, кому в первую очередь выгодно убийство бедного Уилли?

Подобное обвинение из уст мисс Абигейл звучало зловеще. Всем было известно, что они с мисс Дейзи две главные сплетницы и склочницы города. Родные кузины, одна старше другой на десять лет, но обе так ни разу и не побывавшие замужем (да разве нашёлся бы на всю округу хоть один мужчина в здравом уме и твёрдой памяти, который согласился бы связать свою жизнь с одной из них?), ни разу не выезжавшие никуда дальше Мобила, что находился в восьмидесяти милях от Гринбелла, и для которых вся жизнь – этот маленький городок и их закусочная на главной площади. И вот теперь, похоже, их жизнь обрела настоящий смысл.

– Будьте добры, мисс Абигейл, сэкономьте мне время и просветите, кому выгодно убийство мистера Прескотта?

– Эби… – мисс Дейзи протянула дрожащую руку к своей кузине, пытаясь образумить её, но та вспыхнула и выстрелила:

– Джеральду, конечно!

– Ну это уже переходит все границы… Записали моего избранника в убийцы, теперь отца, следом скажете, что это я Прескотта топором по голове тюкнула?

Последние слова Мёрдок произнесла уже у двери и резко толкнула её. Какой-то мальчишка грохнулся на пол и начал хныкать, обиженно потирая растущую на лбу шишку. Двое молодых мужчин справа от входа начали посмеиваться над ним. Дама в длинном платье бросилась помогать ему. Остальные человек десять-пятнадцать, рассыпавшиеся по холлу, смотрели на происходящее с интересом.

– Кто-нибудь видел моего отца? – спросила Мёрдок, обращаясь сразу ко всем.

Какой-то старик, сидевший на стуле в углу и постукивавший по полу клюкой, ответил:

– Он ушёл домой.

Эм пересекла холл, не обращая внимания на доносящиеся из-за спины причитания мисс Дейзи.

Стэн смотрел ей вслед, даже не пытаясь остановить. Нетрудно было догадаться, куда именно она направлялась. И ему вовсе не хотелось становиться свидетелем предстоящей семейной беседы. Подозрение, павшее на отца Мёрдок, стало для него полной неожиданностью. Назревал настоящий конфликт, и Стэну просто необходимо было постараться сохранить хладнокровие среди этого хаоса.

Обернувшись, он увидел мисс Абигейл. Она собиралась покинуть комнату вслед за своей престарелой подругой, но слишком долго возилась с длинным зонтом, который зацепился за ткань плаща. Этих нескольких секунд ему хватило, чтобы встать около двери, преграждая даме путь к выходу.

– Мадам, куда же вы так спешите? – Флеминг небрежно прислонился к дверному полотну спиной, складывая руки на груди. – Вы начали говорить что-то о мистере Джеральде. Я бы с интересом послушал вашу версию событий.

– Вы это серьезно, Флеминг? Да, ведь так вас зовут? Вы действительно не знаете, что здесь происходит? – она озадаченно смотрела на него, как будто хотела проникнуть в его мысли, и в конце концов нервно усмехнулась. – А! Я поняла… Вы хотите узнать, насколько я близка к истине… чтобы… – она запнулась, внезапно прерываясь на приступ кашля, – чтобы… – сверкнувшее во взгляде возмущение пропало, на миг уступая место… страху.

– Ну что вы, мадам. Я не собираюсь вас убивать. Слишком много свидетелей в коридоре! – рассмеялся он.

– Только попробуйте, – не оценив шутки, она выставила вперед зонт, на конце которого поблескивал острый металлический шпиль.

Страшное оружие. О, знала бы она, что при желании Стэну хватит всего нескольких секунд, чтобы скользнуть ей за спину и одним лёгким движением свернуть шею.

Их взгляды встретились, и дама медленно отступила.

– Расскажите мне всё, что знаете о Джеральде. Почему вы подозреваете его?

Абигейл сделала ещё один шаг назад.

– Да потому что смерть Прескотта ему выгодна! – с вызовом выкрикнула она, не опуская зонта. – Уилл – один из немногих, кто осмеливался открыто выступать против делишек Мёрдока в городском совете! А сейчас… сейчас… Вы всё продумали, да? Только вот не учли, что найдется кто-то вроде меня и мисс Дейзи… Кто не испугается вас и ваших методов.

– И какие же делишки проворачивает мистер Мёрдок в совете? – произнёс Стэн, игнорируя большую часть взволнованного бреда.

Мисс Абигейл бросила полный презрения взгляд:

– Если вам так интересно, спросите об этом у него самого!

– Обязательно сделаю это, как только мы закончим.

Глаза мисс Абигейл округлились так, будто она только что залпом выпила целую бутылку виски.

– Закончим что?

– Беседу, мадам, – подняв руки с открытыми ладонями, Стэн отошёл от двери, освобождая проход. – А вы что, всерьез подумали, что я…

– Я ничего такого не подумала! – дама вздёрнула подбородок, прерывая его на полуслове, но Стэн видел, с каким облегчением она опустила свой зонт и, подойдя к двери, потянула за ручку.

– Значит, показалось. Так что же, вы уверены, что не хотите мне больше ничего сообщить?

Дверь подалась с характерным скрипом.

– Передайте Джеральду, что мы всё знаем! – Абигейл на миг замерла в дверном проеме. – И мы приложим силы, чтобы виновные понесли наказание! – одарив Стэна очередным многозначительным взглядом, дама вышла, хлопнув дверью так, что казалось, ещё чуть-чуть, и она слетит с петель.

Стэн остался в зале один и, подойдя к окну, несколько секунд смотрел на унылый дождливый пейзаж. Его одолевало неприятное ощущение, будто его только что облили помоями.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась нахальная физиономия мальчишки с рыжей копной растрепанных волос.

– Мистер, а это правда, что вы убили Прескотта? – успел выкрикнуть он, но чья-то рука тут же дёрнула его назад, и голова исчезла. За стеной слышалось движение и приглушенные голоса.

Сделав над собой усилие, Стэн вышел из комнаты. В этот же момент все разговоры прекратились. На него настороженно смотрела пара десятков любопытных глаз. Мисс Дейзи Лу, возбужденная Абигейл в окружении перешептывающихся подруг, несколько мальчишек, дряхлый старик в углу, пара мужчин в рабочих рубашках с закатанными рукавами. Стэну даже показалось, что все они ожидали, что он сейчас достанет из-за пазухи «Томми-ган» и начнёт в экстазе палить во все стороны. Но он отмахнулся от этой мысли и, сделав несколько шагов, и остановился в центре:

– На сегодня опрос свидетелей закончен, – объявил он громко, пробегая взглядом по собравшимся. – Всех, кто хотел сообщить что-то важное для расследования, мы с мисс Мёрдок будем ждать здесь же завтра утром.

Развернувшись, он направился к выходу, стараясь не обращать внимания на сверлящие взгляды. Деловой холодный тон действовал нужным образом. Никто не решался в открытую высказать обвинение, даже Дейзи Лу и Абигейл молча провожали его взглядами, хотя он был уверен, что стоит ему покинуть здание, как с их языков начнёт капать желчь.

Дождь заливал вымощенную камнем площадь и бил косыми струями по ветвям, осыпая с них листья. Такую непогоду лучше переждать под крышей, но Мёрдок казалось, она сойдёт с ума, если проведёт без действия хоть одну секунду.

«Пусть Стэн разбирается с этими старыми кошёлками, а мне нужно попасть к отцу, – думала она. – Если у него были недоброжелатели в совете, они действительно могли воспользоваться нашим приездом, чтобы… Чтобы что? Навести подозрение на отца? Кому выгодна смерть Прескотта? В самом деле, кому? Похоже, здесь всё же происходит что-то поинтереснее аллигаторов…»

Мёрдок окинула взглядом площадь. В кафе мисс Дейзи был аншлаг. Сквозь слегка запотевшие ярко освещенные окна виднелись люди, толпившиеся вокруг столиков. Редкие счастливчики, которым хватило стульев, жались под натиском нависших над ними посетителей. Кто-то обмахивался шляпами, кто-то просто эмоционально жестикулировал, но гул их голосов доносился даже до Мэдлин. В отделениях банка и почты, расположенных рядом с кафе, было темно и пусто. Так же как и в булочной на другой стороне площади. На двери бакалейной лавки висел массивный замок, хотя табличка за стеклом говорила «открыто».

Мёрдок спустилась с крыльца и пошла быстрым шагом. Проходя мимо лавки, она обернулась, как будто ожидала увидеть кого-нибудь притаившегося в ней, но там никого не оказалось. Обойдя здание муниципалитета, она вышла на Пич Лейн, в самом конце которой стоял дом отца.

Мэд хватило пары минут, чтобы промокнуть насквозь. Вода стекала по волосам, застилая глаза. Платье липло к телу. Туфли чавкали в жидкой глине, в которую превратилась дорога.

Услышав шум двигателя позади, Эм отошла к обочине, чтобы дать машине проехать, но та остановилась прямо рядом с ней.

– Эй, мисс, вас подвезти? – прокричал водитель. – О, Мэдлин! – увидев её лицо, он улыбнулся до самых ушей. – Садись!

Мёрдок отряхнула капли с лица и приставила ладонь козырьком, чтобы хоть немного разглядеть его. Молодой мужчина с густыми пшеничного цвета усами и такими же волосами был определённо ей не знаком, но она всё же села в автомобиль.

– Простите… я вас знаю?

Эм собрала волосы в пучок, пытаясь их отжать.

– Я Рэндалл Мейсон! Помнишь, наши родители собирались нас поженить? Видишь, слегка раздобрел, – засмеялся он, похлопывая себя по выпирающему животу, – а ты настоящая красавица!

Его взгляд бесстыже задержался на её груди и спустился ниже.

– Отвези меня домой, Рэндалл.

– Да, конечно, – встрепенувшись, он переключил рычаги, и автомобиль начал движение.

– Так чем ты сейчас занимаешься, Рэндалл? – спросила Мёрдок, чтобы направить его вполне очевидные мысли в другую сторону. – Ты ведь собирался перебраться в… Мобил?

– О, я там пожил и решил вернуться. Мобил – это огромный шумный город, там столько людей и машин! Я так и не смог привыкнуть ко всему этому Содому!

Мёрдок не смогла удержаться, чтобы не хохотнуть, но сделала вид, что её пробрал кашель. «Это Мобил-то – огромный город? – подумала она. – Побывал бы ты в Мемфисе. И… Содом? Боже, детка, что ты знаешь о настоящем Содоме?»

– Гринбелл – лучшее место на свете, – сказал Рэндалл, когда Мёрдок перестала кашлять и была снова готова его слушать. – Особенно теперь, когда у нас есть далеко идущие планы по его развитию. Знаешь ли ты или нет, но… точно! Приходи к нам на ужин, Мэдлин. Элизабет, моя супруга, – поспешно и как-то смущенно добавил он, – готовит отличную утку, – твой супруг… или жених… если честно, у вас там какая-то запутанная история… пусть он тоже приходит. И мистер Мёрдок, конечно же. Сегодня, наверное, для этого не самое подходящее время, но может быть… завтра?

– Спасибо за приглашение, Рэндалл. Сообщи время и адрес, и…

– Мой адрес всё тот же, – махнул он рукой. – А время… а, в восемь. Да, приходите в восемь. Вот, приехали.

– Спасибо ещё раз, – Мёрдок кивнула ему на прощание и выбралась на улицу.

После тепла салона дождь казался особенно холодным и… мокрым. Рэндалл Мейсон не спешил отъезжать и ещё какое-то время следил за Эм, пока она бежала по дорожке и поднималась на крыльцо, чтобы обнаружить, что входная дверь слегка приоткрыта.

В доме было темно и слышно только, как дождь стучал по жестяным карнизам. Не глядя, Мёрдок включила в коридоре свет, мимолётно удивляясь силе привычки и тому, что она до сих пор помнила, где и на какой высоте находился выключатель.

«Папа?»

Она заглянула в гостиную, а потом в столовую. На столе были расставлены к обеду приборы, но за приоткрытой на кухню дверью было сумрачно и тихо. Эм вернулась обратно в коридор, и её взгляд зацепился за кучку вещей, сваленных у стены рядом с чёрным входом. Сверху лежала куртка отца, в которой он обычно делал какие-то работы по хозяйству. Похоже, она сползла с вешалки и упала на пол. Мёрдок подняла её, чтобы повесить на место, и заметила отцовские сапоги. Маленькие запёкшиеся пятнышки крови выглядели неестественно ярко. А может, это была и не кровь вовсе? Эм наклонилась, чтобы разглядеть получше. Наверху послышался скрип половиц.

«Папа?»

В ответ донеслось лишь завывание ветра в камине в гостиной.

Мёрдок повесила куртку на крючок. Бурое пятно на кармане и ещё одно чуть повыше. Как будто кто-то вытирал запачканную руку.

Хлопнула входная дверь, и Эм вздрогнула. Наверное, забыла её закрыть, когда вошла.

Скинув промокшие туфли, она поднялась на второй этаж. Лишь в комнате отца дверь была распахнута настежь. У кровати валялись его брюки. Какого чёрта? Неужели они тоже в крови?

– Мэдлин?

Отец стоял в дверях и смотрел сверху вниз, как она, сидя на полу, ковыряла ногтем засохшие пятна.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Что это? – задала она встречный вопрос, потрясая брюками.

– Я полагаю, тебя интересует не то, как называется этот предмет одежды, – его голос был сух, а лицо не выражало никаких эмоций. – Ты что, думаешь, что это я?

– Я уже не знаю, что думать, – Мёрдок откинула от лица мокрые волосы и с вызовом взглянула на отца, пытаясь унять дрожь в коленях.

– Переоденься, и потом мы с тобой поговорим, – сказал он и повернулся, чтобы уйти.

– Нет! – вскочила она на ноги. – Мы будем говорить прямо сейчас!

– Переоденься, – повторил отец уже из коридора.

– Чёрт!

– Не ругайся в моём доме, – донёсся с лестницы его голос, и добавил тихо, но всё же достаточно, чтобы она услышала, – бесстыдница.

Всё же он был прав, переодеться стоило. От холода Мёрдок пробирал озноб. Прислушиваясь к звукам снизу, она отправилась в свою комнату. На кровати лежало аккуратно разложенное платье, которое перешила Сесиль. Она умничка, сделала всё, как просила Эм – с короткими рукавами и карманами, в которые можно положить револьвер и пачку сигарет, но Мёрдок прошла мимо платья и достала из шкафа чемодан. В нём горкой лежали её брюки, рубашка и потёртые, но любимые туфли, сделанные на мужской манер.

Переодевшись, Мэд спустилась вниз. В гостиной стоял полумрак. Снаружи проникал слабый свет. Отец сидел в кресле, покручивая в пальцах стакан с виски. При виде дочери его лицо вытянулось в изумлении, но потом он кивнул и указал на стоявшую рядом с ним на столике бутылку. Она была покрыта пылью, и видно, что он достал её из тех запасов, которые создавались не то что до сухого закона, может, вообще до войны.

– Стало быть, не обманул старый пёс, – тихо произнёс он, оценивая её внешний вид. – Он говорил, что ты одеваешься и ведешь себя как мужчина. Что ж, налей себе, Мэдлин, и садись, поговорим. Как мужчина с… мужчиной.

Быстрым шагом Стэн обогнул здание совета, опасаясь по пути встретить кого-нибудь ещё из жителей Гринбелла. Играть рассудительного парня с безупречной выдержкой оказалось тяжело, и Флеминг был выжат до предела. Поэтому, если кому-нибудь захотелось бы сейчас бросить ему в лицо парочку обвинений, он вряд ли смог бы сдержаться. Он привык скрываться в тени и действовать в одиночку, и эта излишняя публичность утомляла и раздражала его. Плюнуть бы на всё и уехать, прихватив Мёрдок с собой. Но куда? Идея о тихом укрытии в этом замшелом городишке больше не казалась такой логичной и здравой. И еще это предложение. Зря он поспешил с ним, стоило подождать хотя бы пару дней, но теперь уже было слишком поздно…

Весь путь до дома Мёрдоков Флеминг прошёл в одиночестве. Никому не хотелось высовывать нос под проливной дождь. Сумерки, почти вечерние, хотя едва перевалило за полдень, обволакивали улицы, и Стэн увидел уютный свет, горевший в окнах второго этажа. Предвкушая домашнее тепло и, возможно, горячий обед, Флеминг наклонился к калитке, чтобы открыть её, как его остановил окрик.

Резко обернувшись, Стэн увидел тёмный мужской силуэт, появившийся со стороны леса. Человек сделал жест рукой и, подождав, пока Флеминг подойдёт ближе, молча повернулся, приглашая следовать за ним. Выглядел он не очень дружелюбно, но Стэн ни секунды не сомневался в том, что ему нужно пойти вслед за незнакомцем. Какое-то время они шли по узкой тропе в густых и мокрых зарослях. Шум дождя гасил звуки шагов, шурша по листве.

Дойдя до небольшой поляны, человек остановился, и Стэн заметил в стороне ещё одного парня внушительной комплекции в изрядно поношенном и грязном рабочем комбинезоне поверх тюремной рубахи. Если бы Флеминг видел этого широкоплечего громилу среди толпы местных жителей, то наверняка запомнил бы. Слишком колоритная внешность. Высокий лоб, редкие, зачесанные назад волосы, массивный подбородок со следами небритости в сочетании с круглым лицом и большими жабьими глазами навыкате. От правого нижнего века до середины щеки тянулся свежий шрам. В руках у него поблескивал гладкий ствол винтовки.

Мужчины молчали, словно ожидая от Стэна чего-то. Он тоже не произнес ни слова. Зачем его сюда привели? Они явно не собирались его убивать или грабить, иначе сделали бы это сразу, а не сверлили его сейчас взглядами, хмуро поигрывая желваками. Хотели узнать что-то об убийстве или же, наоборот, рассказать? Или у них были другие мотивы?

– Итак, чем обязан?

Порыв ветра со стороны озера обдал холодом, и по телу Флеминга пробежала волна озноба.

– А ты уверен, что это он? – обратился громила с винтовкой к своему подельнику. Его хриплый голос звучал глухо.

– Ты же сам слышал, как Микки сказал, что курьер приедет в понедельник из Мобила, – проводник сплюнул в сторону и вытащил из-за пояса нож, – и у него будет экзотическая внешность. Мужик, ты мексиканец? – обратился он уже к Стэну.

– Нет и нет, я не мексиканец и не курьер и не имею ни малейшего понятия о том, что здесь происходит.

– Твою мать, Бобби, – выругался верзила, вскидывая ствол.

– Эй, парни, я вижу, у вас и так проблем по горло, не добавляйте себе ещё одну, – Стэн Ли поднял руки в примирительном жесте, одновременно прикидывая, кто из двоих опаснее – громила с винтовкой или субтильный молодчик с ножом.

– Ничего личного, мужик, – пожал плечами Бобби и сделал шаг вперёд.

– Ну разумеется, – Флеминг хрустнул костяшками и, не дожидаясь ответа, с размаху ударил в челюсть противника.

Эффект неожиданности сработал отлично. Не ожидавший нападения Бобби отступил, пытаясь защищаться, но Стэн не дал ему опомниться, совершая удар за ударом. При этом он старался следить, чтобы противник постоянно находился между ним и громилой с винтовкой. Пару раз Бобби даже удалось задеть Стэна ножом, но это только раззадорило Флеминга. Нараставший адреналин и вид струившейся по лицу крови делали своё дело. Стэн Ли терял контроль. В голове вспышками пульсировали воспоминания. С каждым следующим ударом он видел их лица. Тех, кто были последними в его длинном списке. Его накрывало то особое наслаждение, которое он испытывал каждый раз, очищая мир от скверны…

– Хватит, – стальное дуло коснулось шеи Флеминга, возвращая его в реальный мир.

Он даже не заметил, как успел повалить противника на траву и теперь сидел на нём верхом, удерживая одной рукой за измазанный в крови ворот, а вторую занеся для очередного удара. Но он был не нужен. Голова Бобби была безвольно закинута назад, и из горла доносился едва слышимый хрип. Стэн перевёл дыхание и поднял взгляд. Громила нависал над ним, закрывая и без того тусклый свет. Капли дождя скатывались с его грязной робы, оставляя грязные потёки. Флеминг представил, как выхватывает винтовку и… Но было уже слишком поздно.

Тяжелый приклад опустился на его голову. Где-то вдалеке раздался птичий крик, и в небо взмыла потревоженная стая птиц.

– Давай выпьем за Уилла, – произнёс Джеральд, когда Мёрдок налила себе виски и устроилась в кресле напротив.

Свет она так и не включила, они сидели в полумраке.

– Он хоть и был сволочью, но… похоже, мне будет его не хватать, – добавил Джеральд, задумчиво глядя в пол, и, выдохнув, осушил стакан почти наполовину.

Мёрдок лишь чуть-чуть пригубила свой.

– Конечно, я собирался ввести тебя в курс дела, но постепенно, – продолжил он. – Сегодня на тебя свалилось столько всего, что я поражаюсь твоей выдержке. Уверен, Дейзи успела наговорить тебе гадостей. Я хотел поговорить с тобой с глазу на глаз до того, как всё это началось, но ты даже не стала слушать. Хотя какое право я имею винить тебя в чём-то. Я потерял это право много лет назад, когда не остановил тебя. Когда позволил уйти… Я ведь пытался искать потом. Даже ездил в Мемфис. Та девочка из касс мне сказала, что ты взяла билет в один конец… Но где там отыскать кого-то? Я даже ходил в местную полицию, но они посмеялись надо мной. Они спросили, знаю ли я, сколько таких девочек с Юга приезжает к ним каждый день и пропадает навсегда. Посоветовали походить по притонам, вдруг получится. Такого насмотрелся там… А всё без толку. Я начал думать, что потерял тебя навсегда, и решил пустить все деньги, которые я откладывал на твоё будущее, в оборот. Я вложил их в строительство нового городского совета в обмен на решающую долю голосов, и это совершенно никому не мешало. До тех пор пока в прошлом году не заговорили об этой дороге на Лусдейл и наши лавочники не оживились, подсчитывая свои будущие прибыли от того, что она сделает крюк и зайдёт в Гринбелл. Дорога – это, конечно, хорошо. Не та глина да камни, что у нас сейчас есть, и которую заливает постоянно. Вот и теперь мы, похоже, надолго отрезаны от мира, – он кивнул на окно, за которым шумел дождь. – Я ведь выступаю не против дороги, что бы они там ни говорили, а против тех, кого эта дорога приведёт. Я слышал, что некто уже положил глаз на земли, которые находятся за восточной границей города, и хочет построить там игорный дом со всеми сопутствующими развлечениями и контингентом.

«Игорный дом, – мысленно повторила Мёрдок его слова. – Боже мой, вся моя жизнь – игорный дом с сопутствующими развлечениями и контингентом».

– Я думал, что Дейзи и Прескотт меня поддержат, но они поддержали его.

– Его, это кого?

Отец вздохнул и подлил ещё виски.

– У нас здесь тоже есть криминальные боссы, Мэдлин. Везде есть те, кто держит в руках всю власть, и что я могу противопоставить им? Беспомощный старик, с которого нечего взять и которому практически нечего терять, потому что самое дорогое, что было у меня в жизни, я потерял много лет назад, – он посмотрел на дочь, потом перевёл взгляд на висевший над камином портрет супруги.

– Если бы не эти письма, я бы давно перестал бороться.

– Какие письма? – фраза отца отвлекла Эм от тягостных воспоминаний.

– Твои письма.

– Я не писала тебе.

Ни одного, ни разу. За все десять лет разрыва она лишь однажды попыталась узнать, как он живёт, и то не хватило смелости сделать это лично, и она отправила Бенкси.

– Нет? А кто же тогда? – удивился отец. – Я получаю их каждое Рождество, и каждый раз на них нет обратного адреса, только номер почтового отделения в Кентукки.

– И что в них написано?

– Что у тебя всё в порядке. Ты жива и здорова, у тебя есть работа и друзья. Там никогда не упоминалось, что за работа и что за друзья, но мне всегда хотелось верить, что… что ты не пошла по кривой дорожке, а потом ко мне заявляется Прескотт и рассказывает все эти небылицы про то, что частный детектив – твоя работа, а друзья – гангстеры, и что ты ведешь себя наравне с мужчинами, а то и покруче некоторых мужчин. Мы даже чуть не подрались в тот день из-за этих его слов. Не мог я поверить, что моя милая и нежная Мэдди стала… такой, но сегодня я видел, как ты вела себя, и знаешь, я этого не одобряю, и мне это всё очень не по душе, но… я горжусь тобой.

За эти слова Мёрдок была готова продать душу дьяволу. Но стараясь не показывать вида, она глотнула виски.

– А ещё я наблюдал за мистером Флемингом. Вчера он показался мне неотёсанным грубияном, но сегодня я увидел, как он относится к тебе и как умеет себя держать. Не каждый сохранит подобное хладнокровие, когда толпа кричит в лицо: «Убийца!» У меня нет и сотой доли его самообладания. Я и сейчас сижу здесь, трусливо поджав хвост, вместо того чтобы пойти туда и посмотреть в глаза всем этим людям. Наверняка тебе уже сказали, что видели меня утром с Прескоттом.

– Нет, – ответила Эм, холодея от того, что они наконец добрались до сути.

– Тогда кто-нибудь непременно скажет. Дейзи перекинула их на Стэнли, она боится конфликтовать со мной открыто, но и до меня дойдёт, не сомневаюсь.

– Зачем ты встречался сегодня с Прескоттом?

– Хотел сбыть ему часть мяса. Я утром быка зарезал.

– Быка?

– Да, – отмахнулся Джеральд. – Породистых скакунов разводить хлопотно, да и накладно. Кому нужна лошадь, когда есть автомобиль? С быками же никакой мороки. Главное – сено подкидывать вовремя. Так что я всех слуг распустил, одна Сесиль осталась.

Мёрдок кивнула и спросила:

– Но зачем ты зарезал быка?

– Твой суженый хотел же вчера целого быка съесть, и аппетит у него, я заметил, весьма хороший, но куда нам целого быка? Вот я и договорился, чтобы Прескотт забрал часть себе.

– Где ты говорил с ним?

– У его дома. Он таскал какие-то ящики из подвала и складывал к себе в грузовик. И был при этом очень не настроен на какие-либо разговоры.

– Какие были ящики, опиши их.

– О, детектив Мёрдок за работой, – усмехнулся Джеральд, и Мёрдок поняла, что он уже опьянел. И это всего лишь после двух стаканов виски. Да она и сама чувствовала, что голову начало вести, и звуки становились ватными. – Большие тяжелые ящики, – продолжил отец, разведя в стороны руки, чтобы показать размеры. – Одни были набиты стеклом, другие, если верить моему слуху, – металлом, больше похожим на жестяные банки. Что там на самом деле было и куда он собирался везти это добро, я не знаю. Это было где-то в семь утра. Тогда я и видел его в последний раз.

Отец замолчал, Мёрдок тоже не произнесла ни слова. Дождь шумел за окнами и стекал по стёклам. Мэд забралась на кресло с ногами и заглянула в стакан. На самом дне поблёскивал виски. Отец задумчиво разглядывал узор на паркете. Он, как и Эм, вырос в этом доме и знал историю каждой царапинки. Теперь ей сложно было представить, каково это – прожить всю жизнь на одном месте, никуда не выбираясь, и видеть вокруг себя одних и тех же людей и одну и ту же рутину, которой, кажется, никогда не будет конца, пока твоего заклятого друга вдруг не убьют топором…

– Как ты думаешь, кто мог это сделать?

Джеральд оторвался от изучения пола и, прежде чем ответить, долго смотрел на дочь.

– Не знаю, Мэдлин, – наконец сказал он и выпил виски до конца, почти не морщась.

– У него была любовница.

– У Прескотта? – усмехнулся он.

– Да, и мне кажется, что это была доктор Квин.

– Что? – сотрясаясь от смеха, Джеральд с размаху поставил стакан на столик, но промахнулся, и, задев за край, стакан упал, осколки разлетелись по полу. – Эй, Сес! – прокричал мужчина, задрав голову. – Сес! Да где её носит? – он приподнялся, но хлопнул себя по лбу и опустился обратно. – Я же сам отпустил её. Бегает всё к миссис Парсонс. Та её учит грамоте и бренчать на рояле. Старик-то её помер… А доктор Квин, – сказал он без всякого перехода и снова хмыкнул. – Что может… мог такой старый дурак, как Прескотт, предложить молодой красивой женщине?

– Утром мне показалось, что она относится к нему совсем не как к постороннему человеку.

– Ох, Мэдлин, когда Салли здесь появилась, среди местных мужчин началось настоящее помешательство. Конечно, на фоне наших провинциальных клушек она казалась богиней. Чего только стоили её короткие платья, каких у нас тут доселе и не видал никто. А как ещё выяснилось, что она доктор… Отношение к ней, конечно, было разное, но нам нужен был врач, а она хорошо знает своё дело. И её здесь за это ценят.

– Зачем она приехала?

– Она племянница нашего мэра, и это единственное, что он сделал хорошего для этого города. Нет, Мэдлин, Салли может получить здесь любого, если захочет, и ей будет даже наплевать на этого тюфяка Джимми, за которого она вышла, но Прескотт… Мне даже думать об этом противно. Ладно, – хлопнул он ладонью по ручке кресла и снова собрался встать, – пойду-ка я прилягу, что-то голова…

– Что мы скажем людям обо мне и Стэне?

Отец откинулся на спинку и сложил руки на коленях.

– Правду. Тот адвокат из Атланты, Уилбур, оказался большой сволочью. Поколачивал тебя, напивался, дома не ночевал, и ты от него ушла, а мне говорить об этом не стала, чтобы лишний раз меня не расстраивать.

– А дети?

– А что дети?

Он всё же поднялся с кресла и достал из шкафа несколько фотографий в рамках.

– Опасаясь моего порицания, потому что я говорил тебе не выходить замуж за того парня, ты выдаешь детей своей кузины Кэтти, которая живет в Мемфисе, за своих.

Джеральд протянул фотографии. Две милые девочки в платьицах с лентами и кружевных панталончиках и младенец в чепце и одеялке.

– Они на меня совсем не похожи. Они даже друг на друга-то не похожи!

– Всё, что было в фотоателье, – развёл руками он.

– И что же? Значит, я живу у родственников в Мемфисе?

– Да, – кивнул Джеральд, – и агентство твоё тебе осталось по наследству от дяди Уильяма.

– Долго думал над легендой?

– Да уж было время подумать, пока кое-кто не давал мне спать ночью… – он бросил на дочь укоризненный взгляд и неровной походкой направился к двери. Осколки хрустели под подошвами его домашних туфель. – Прибери тут всё, – сказал он, не оборачиваясь, – и поешь иди. Обед на кухне.

Мёрдок слушала, как скрипят половицы, пока он поднимался наверх. Мрак заполнял комнату, и ощутимо тянуло холодом, даже несмотря на тепло, которое разливалось по телу после виски. Часы в гостиной мелодично отстукивали очередной час. Чёрт побери, где же Стэн? Мёрдок махнула рукой, словно хотела отогнать чувство тревоги, и осушила стакан…

Флеминг чувствовал, как капли дождя касаются его лица и затекают за ворот. Насквозь промокшая одежда и поднимавшийся от земли холод вызывали озноб. Стэн потрогал голову в том месте, куда пришелся удар. Под слипшимися волосами отчетливо ощущалась здоровенная шишка. Чертыхнувшись, Флеминг перевернулся на живот и попробовал встать на четвереньки. Движения отдались болью в груди и боку. Окоченевшими пальцами Стэн нащупал в кармане пиджака портсигар. Похоже, эта маленькая вещица, в которой он никогда не держал сигарет, но всегда носил у сердца, снова спасла ему жизнь. От удара ножом она чуть погнулась, и Стэн Ли чувствовал, как один край приоткрылся, но недостаточно сильно, чтобы жутковатое содержимое выпало наружу. Флеминг усмехнулся. Проклятие и благословение, память и забвение… В сгущающейся тьме Стэн увидел силуэт. Он не приближался, напротив, отдалялся, дразнил, звал за собой. Чёрные волосы змеились по блестящему красному шёлку, как в тот самый день…

Флеминг дернул головой, отгоняя видение. «Долго я провалялся в отключке?» – подумал он, поднимаясь на ноги. Мир покачнулся, и он выставил руки, пытаясь найти равновесие. Голова кружилась, и к горлу подкатывала тошнота.

Флеминг посмотрел по сторонам, определяя свое местоположение. Найдя ту самую тропу, по которой они пришли, он двинулся к ней. Дождь застилал глаза, а головная боль не давала сосредоточиться на мыслях. Кто эти парни? Кого они ждут? Если они не стали убивать его, значит… им это не нужно. Значит ли это, что они не имеют отношения к убийству Прескотта или настолько уверены, что никто их в этом не заподозрит?.. Или же они посчитали, что одного удара ножа достаточно, и даже не удосужились убедиться, был ли он смертельным. Крайне непрофессионально. Надо рассказать Эм. Рассказать Эм.

Эм. Повторяя её имя как мантру, Стэн кое-как добрался до заветной калитки. Последние силы он потратил на то, чтобы дойти до входной двери и постучать, опираясь всем весом на дверную раму. Когда на пороге появилась Эм, его отпустило. Флеминг слабо улыбнулся, заваливаясь вперёд. Мёрдок едва удалось удержать его и не дать им обоим упасть.

«Эй, что случилось?» – попыталась спросить она, но он не ответил и потерял сознание.

Чуть оттащив Стэна назад, она уложила его на пол в коридоре и включила свет.

«Ох, чёрт!» – вырвалось у Мёрдок.

Его лицо и одежда были покрыты кровью. Эм попробовала расстегнуть пуговицы и посмотреть, насколько серьёзно ранение, но ткань прилипла, и она не стала её трогать, опасаясь, что может вызвать этим ещё большее кровотечение.

«Отец!» – крикнула Эм, но он не отозвался.

Даже отсюда были слышны мощные раскаты храпа. Подложив под голову Стэна ту самую куртку отца, которая всё так же лежала на полу, Мёрдок бросилась наверх, то и дело запинаясь о ступени. Отец спал, запрокинув голову и раскрыв рот. Эм принялась тормошить его и бить по щекам, но он только всхрапнул ещё громче и перевернулся на другой бок.

Время уходило.

Мёрдок поспешила обратно вниз. Чёртова лестница так и норовила ускользнуть из-под ног.

«Вот ещё не хватало свалиться с неё и сломать себе шею, – подумала Эм. – То-то будет сюрприз отцу, когда он наконец проснётся. Чёрт, второй стакан виски явно был лишним…»

Она упала на колени рядом со Стэном, коснулась лба, покрытого крупными липкими каплями пота. Холодный, просто ужасно холодный.

«Держись, милый, я тебя вытащу, – прошептала она, поднимаясь на ноги, и Стэн дёрнулся, как будто услышал её голос. – Чёрт, ну что за звери живут в этом городе? Око за око… так весь мир останется слепым и беззубым».

Она вгляделась в лицо Флеминга, но нет, он по-прежнему был без сознания. Нужно позвать на помощь. Мёрдок выбежала на крыльцо. На улице поливал дождь, сгущая сумерки. Мэд оглядела безмолвные и тёмные дома. Кругом одни старики, а автомобили в этих краях были совсем у немногих… Бежать за доктором? Слишком рискованно. А если они не успеют или у неё не окажется с собой чего-нибудь важного? Осмотревшись, Мёрдок увидела припаркованный через несколько домов грузовик. Несколько минут ушло на то, чтобы добраться до него по вязкой глине, а потом разобраться с рычагами, завести и сдать назад. Эта здоровая махина была куда непослушнее и неповоротливее «Роллс-Ройса» Яблонски. Мэд вспомнила первый раз, когда он посадил её за руль, напоив так, что она едва осознавала, что происходит, но почему-то Эм помнила всё до мельчайшей детали, словно это было вчера. Ей даже казалось, что она слышит его смех и стоит лишь повернуть голову, как она увидит его самого, раскинувшегося на соседнем сиденье с бутылкой шампанского в руке и неизменной сигарой в зубах. Он говорил, что в любом состоянии она должна уметь делать три вещи – стрелять метко, водить быстро и…

Увидев движение в чуть освещённых окнах первого этажа, Мёрдок что есть сил надавила на клаксон. Протяжный гудок огласил улицу. Только сейчас она поняла, что это был грузовик Прескотта.

«Давай, давай», – она разговаривала с ним как с человеком, пытаясь развернуться и подъехать прямо к крыльцу.

К фырканью и рычанию добавился треск – это ломался поставленный вокруг участка заборчик, и спустя несколько секунд задние колёса упёрлись в ступени. Громко рыкнув, мотор замолк. Шум привлек соседей. От дома напротив уже бежала Сесиль, а за ней ковыляла миссис Парсонс. С другой стороны, с любопытством вытянув шею, неспешно шёл какой-то мужчина, засунув в карман одну руку.

«Помогите!» – прокричала ему Мёрдок, поскальзываясь на мокром от дождя крыльце.

Стэн лежал на прежнем месте и выглядел совсем плохо. Слабое дыхание вырывалось сквозь сухие приоткрытые губы. Мёрдок попыталась приподнять его за плечи, но он был слишком тяжелым. Заскрипели доски, и кто-то крикнул: «Эй, сюда скорее!» И вот уже несколько рук подхватили Стэна. Мельком Мэд успела заметить, что это был тот любопытный мужчина и какой-то пожилой джентльмен в промокшей насквозь шляпе. Они уложили Стэна прямо в кузов грузовика. Она забралась следом. Автомобиль тронулся. Эм не видела, кто за рулём, и не знала, кто сидел рядом, лишь чувствовала тепло, исходящее от попутчика, но просто не могла заставить себя оторвать взгляд от Стэна. Капли дождя стекали по его лицу. Сжав ладонь Флеминга, Мёрдок склонилась ниже:

«Клянусь, я убью тех, кто это сделал».

Она сказала это достаточно громко, и Стэн ответил ей слабым стоном. На мгновение его глаза открылись, и он попытался что-то произнести, но грохот грузовика и шум мотора заглушили слова. В конце концов Мёрдок всё же удалось выудить отдельные слова: не ищи, опасно, берегись, ошибка…

«Тише, тише. Скоро приедем. Скоро».

К счастью, доктор Квин жила совсем рядом. Голубой двухэтажный дом с белыми ставнями замыкал соседнюю улицу. Супруги Квин занимали второй этаж, используя первый под практику. На настойчивый стук Мэдлин дверь открыл высокий темноволосый мужчина в домашнем твидовом костюме и, окинув взглядом толпившуюся на пороге компанию – Мёрдок, любопытного парня и пожилого джентльмена, которые держали на руках Стэна, а также стоявшую позади всех Сесиль, молча пропустил всех внутрь.

Практика состояла из небольшой приёмной и смотрового кабинета. Доктор Квин сидела, склонившись над столом, и в тусклом свете настольной лампы писала отчёт о вскрытии. Накрытое простыней тело лежало тут же на каталке.

– Салли, куда? – просто спросил мужчина, и доктор, отвлёкшись от бумаг, показала головой на кушетку у стены.

– Позовите Сэнди, – сказала она, наблюдая за тем, как вносят Стэна и укладывают его на указанное место. – Джимми, нужна горячая вода, много.

Отодвинув отчет, она поднялась и приблизилась к кушетке. Помедлив секунду, словно собираясь с мыслями или обдумывая план действий, доктор Квин принялась осматривать Стэна. Её движения были методичны и уверенны, губы и скулы напряжены, а глаза казались совсем чёрными на бледном и измождённом лице. Она осторожно ощупала места, где ткань прилипла к телу, и отошла к умывальнику.

– Снимите с него одежду и, пожалуйста, вывезите кто-нибудь… Уильяма в коридор.

Салли стояла ко всем спиной, но при упоминании имени Прескотта она дёрнула головой и вся как-то странно выпрямилась. Длилось это всего мгновение. Мужчины тем временем начали выполнять поручения доктора. Один принялся снимать со Стэна перепачканные грязью ботинки. Налипшая на них трава привлекла внимание Мёрдок. Такая не росла на газонах жителей Гринбелла, зато в изобилии водилась на болотах. Каким же ветром его могло туда занести?

Не успев как следует подумать об этом, Мэдлин отшатнулась в сторону, пропуская человека, выкатывавшего каталку с телом Прескотта. В нос ударил запах, и пол под ногами Мёрдок качнулся. К горлу подкатила тошнота. Тёплое помещение после проливного дождя, под которым она вымокла насквозь, действовало не слишком ободряюще. Скорее даже напротив. Эм прислонилась к стене рядом с кушеткой и прикрыла рот ладонью.

Появился Сэнди Уоллес, местный ветеринар, широкоскулый и улыбчивый, с короткими седыми волосами. Он деловито закатал рукава и, мягко взяв Мёрдок за плечи, отодвинул в сторону. Она хотела возразить, но лишь молча наблюдала, как Салли начала готовиться – достала из стеклянного шкафа инструменты и пузырьки с прозрачной жидкостью.

– Идёмте, мисс, – обратился к Эм любопытный мужчина, которого вроде бы звали Тимом, и осторожно тронул за рукав.

– Нет, – помотала она головой.

– Прошу вас… мэм, – сказал ей Сэнди, явно не узнав дочь Джеральда Мёрдока.

Отправиться в коридор к Прескотту и снова оставить Стэна одного? Нет, она и так сделала это сегодня дважды, и ничем хорошим это не кончилось.

– Никуда я не пойду, – проговорила она сквозь зубы.

– Пусть останется, – произнесла доктор Квин, не оборачиваясь.

Она стояла, склонившись над Стэном, пока Сэнди, аккуратно орудуя ножницами, продолжал снимать одежду. Когда остатки рубашки были брошены на пол, ко всей остальной одежде, Салли ещё раз осмотрела Флеминга и вынесла заключение:

– Две ножевые раны, одна достаточно глубокая, придётся зашивать. И ещё, возможно, у него сотрясение.

– Значит, всё не так страшно?.. – с надеждой спросила Мёрдок.

– Пока рано делать выводы. Насколько я могу судить, ничего важного не задето, но он потерял достаточно много крови. И я не знаю, с какой силой его ударили по голове, насколько это серьёзно… – она потрогала голову Стэна, в ответ он пошевелился и застонал. – Приступаем, – Салли кивнула своему помощнику и начала готовить инструменты.

Мёрдок почувствовала, как кто-то осторожно тронул её за руку. Обернувшись, она увидела отца О’Грэйди. Он кивнул ей, приглашая следовать за собой.

Бросив тревожный взгляд на Стэна и убедившись, что доктор и ветеринар держат ситуацию под контролем, Мёрдок вышла на террасу, опоясывающую дом, и остановилась у окна, чтобы следить за тем, что происходит внутри. Прислонившись плечом к стене, она достала из кармана брюк портсигар и спички.

– Что вы здесь делаете, пастор? – Эм покосилась на его забрызганную грязью одежду.

Он уселся на верхнюю ступень и сложил локти на колени.

– Сесиль позвала меня.

– Забрать второе тело? – нервно усмехнулась Мёрдок. Руки её дрожали.

– Хочешь, расскажу тебе одну историю? – спросил пастор и, не дожидаясь ответа, продолжил, наблюдая, как капли падают с карниза. – В одном маленьком городке свирепствовала чума. Смерть выкашивала людей, превращая их в уродливые мумии. Не осталось ни одной семьи, которую не постигло бы горе. Лишь семью мельника оно обходило стороной. Пошли слухи, что мельник заключил сделку с дьяволом и что именно из-за этой сделки послал Бог наказание на город. И тогда люди приняли вполне логичное решение – сжечь мельника вместе со всей его семьей и мельницей в придачу. Об этом услышал один странствующий монах, проходивший в тот день через город. Он решил предупредить мельника.

– Предупредил?

– Предупредил, но было поздно. Он сгорел в огне вместе с ними.

– И что, помогло?

– Нет, чума всё равно всех выкосила. Но зато потом, много лет спустя, когда все уже давно забыли о том, что случилось на самом деле, этого странствующего монаха стали почитать за местного святого и просить о заступничестве и охранении от бед.

– К чему вы рассказываете мне об этом?

– Люди боятся того, чего не понимают, и того, против чего они бессильны. И склонны винить в своих бедах других. Особенно тех, кто от них отличен. Ты выбрала сложный и долгий путь, чтобы подружиться с этим городом.

– Может быть, я не хочу дружить с этим городом, где только и разговоров, что о чести, но никто не имеет ни малейшего понятия о том, что такое истинная честь.

– Дай им время.

– Время? А Стэну они дали время? Можете ли вы представить, чего мне стоит сидеть здесь вместо того, чтобы пойти и разнести всё к чертям в кафе Дейзи Лу или где они собираются!

Да. Стэн пытался сказать что-то про ошибку, но какая, к чёрту, может быть ошибка, когда тебя избивают до полусмерти?

Голос пастора отвлёк Мёрдок от этой мысли.

– Насилием не решить… – начал было говорить он.

– А чем решить? Разговорами? Кому нужны разговоры, если в них всё равно никто не верит!

– Насилие порождает ещё большее насилие, Мэдлин.

– И что же, если тебя ударили по правой щеке, подставь левую?

– Людям с горящим сердцем неведомо смирение. Это всё равно что предложить льву не есть ягнёнка. Нет, я просто прошу, чтобы ты не действовала сгоряча. Я не меньше тебя хочу разобраться в том, кто совершил эти преступления и зачем.

– Разве у вас нет мыслей по этому поводу? Мне показалось, что вы здесь знаете всех и каждого.

– Знаю, и поэтому я в ещё большем смятении и не могу не чувствовать свою вину, что где-то упустил, недоглядел, не заметил…

Он замолк и посмотрел в сторону, на припаркованный у дома грузовик. Эм проследила за его взглядом. Тонкая струйка воды стекала из кузова, в котором ещё утром Прескотт вёз какие-то ящики. Для кого? Эм заглянула в окно. Доктор Квин наносила шов. Сэнди стоял рядом, удерживая Стэна за плечи. Пациент слабо пытался сопротивляться. Заметив Мёрдок, ветеринар ободряюще ей кивнул. Она кивнула в ответ и повернулась к пастору.

– Да будет вам мучиться, отец, – произнесла она, откидывая докуренную сигарету, – люди не разочаровывают только в одном случае – когда от них ничего не ждёшь.

– Я не могу от них ничего не ждать, Мэдлин, ведь они моя паства.

– Да-да, стадо баранов, которое нуждается в поводыре.

– Ты дитя нового века. Тебе поводырь не нужен, ты сама знаешь, куда тебе идти. Не все такие, как ты, Мэдлин.

– Вы думаете, мне иногда не хочется, чтобы кто-нибудь взял меня за руку, погладил по голове и сказал: «Посиди здесь, я со всем разберусь?» У меня просто нет выбора. Почему вы улыбаетесь?

– Да разве ты позволишь кому-нибудь разбираться во всём без тебя? Даже сейчас ты всё время смотришь в окно.

– Я беспокоюсь за Стэна и не доверяю здесь никому.

– Салли бывает резкой, и за тот вопрос, который ты задала ей утром, тебе бы точно досталось, будь ты мужчиной. Но она хороший человек и сделает всё, что в её силах, чтобы спасти твоего…

Стук в окно прервал его слова. С другой стороны стекла Сэнди махнул рукой, зовя внутрь.

– Мы сделали всё, что могли, – известила Салли, не взглянув в сторону вошедших в комнату Мёрдок и пастора и продолжая наводить порядок на столике с инструментами. – Остаётся только ждать.

– Как он? – тихо спросила Эм, приблизившись к Стэну.

Он спал. Тревожно подергиваясь и тяжело дыша сквозь полуприкрытые губы. Мёрдок коснулась его лба. Он был холодным и влажным.

– Время покажет, – сухо ответила доктор Квин. – Сейчас ему нужен полный покой и постоянное наблюдение.

– Могу я забрать его домой?

– Нет.

– Вы хотите оставить его здесь? – Мёрдок обвела взглядом комнату, насквозь пропитавшуюся запахом крови, пота и медикаментов, заляпанный грязью пол и дверь, за которой стояла каталка с мёртвым телом.

– Я не для того спасала ему жизнь, чтобы он умер через пару дней от гангрены. – В голосе Салли прозвучали стальные нотки, смешанные с едва скрываемой усталостью. С грохотом она выложила инструменты в раковину и принялась отмывать их. – Сэнди, пусть Джимми позовёт кого-нибудь из слуг, чтобы здесь навели порядок.

– Салли, – тихо позвала Мэд, но она не отреагировала и, закончив с инструментами, начала резкими движениями избавляться от испачканного фартука. – Спасибо…

Доктор замерла и, чуть повернув голову, бросила через плечо:

– Оставь свою благодарность. Я спасла жизнь человека, и только Бог знает, как бы мне хотелось, чтобы их было двое… Патрик, – она обернулась к пастору. – Ты можешь забрать мистера Прескотта. Сэнди, помоги ему. Я вернусь через некоторое время, чтобы проверить состояние пациента. Впереди нас ждёт долгая ночь, – проговорила она тихо, как бы обращаясь к самой себе и ни к кому конкретно.

Вместе с пастором они вышли в коридор, и оттуда донеслись их приглушённые голоса. Сэнди неловко хлопнул Мёрдок по плечу.

– Всё будет хорошо, – ободряюще улыбаясь, произнёс он.

– Спасибо.

Он кивнул в ответ и тоже пошёл к выходу, бормоча себе под нос: «Надо же, не признал малышку Мэдлин!»

Мёрдок осталась наедине со Стэном. Придвинув стул к кушетке, она села на него и, взяв Флеминга за руку, положила голову на его ладонь. Глухое ощущение тревоги ворочалось в груди. Прежде она не чувствовала ничего подобного по отношению к мужчине. Их было много в её жизни, даже слишком. Они приходили и уходили, почти не оставляя следа. С тех пор как Мердок потеряла всё, даже своё имя, из-за любви к итальянскому матросу, она зареклась вообще привязываться к кому-то сильнее, чем того требовали деловые отношения или любовные связи. В её жизни уже давно была только она сама да Казимир Яблонски, который продолжал по старой памяти о ней заботиться, хотя сейчас Мёрдок вполне могла постоять за себя. И вот это происходило снова. То чувство близкой и возможной и такой невыносимой утраты, которое она испытала десять лет назад, осознав, что больше никогда не встретит Луиджи, она чувствовала и сейчас, прижимаясь щекой к ладони Стэна.

– Не бросай меня, Стэн Ли, – прошептала она. – Даже не вздумай, слышишь? Только не сегодня… Сегодня я к этому не готова. Я столько лет искала тебя не для того, чтобы потерять вот так… Как-то глупо и странно… Какого чёрта ты делал на болотах, Стэн?

Мёрдок подалась к нему и заглянула в лицо, прекрасно понимая, что он не ответит. Капли пота блестели на висках и вдоль линии тёмных, коротко стриженных волос. Мёрдок сильнее сжала его руку, не понимая, дрожал он или она. Злость, ощущение собственного бессилия и страх перед неизвестностью сковывали её и одновременно вызывали желание непременно что-то сделать, хоть что, лишь бы не чувствовать отчаяния. Мёрдок не любила это чувство больше всего на свете.

– Господи, – Мэд подняла глаза к потолку, деревянные балки пошли трещинами и были изъедены жуками, – прошу тебя, не забирай его у меня. Я знаю, что не имею права даже просить о таком и вообще обращаться к тебе, но прошу тебя, прояви снисхождение, не забирай его у меня…

Мёрдок уже и забыла, когда искренне и по-настоящему молилась в последний раз. Уж точно не в католическом колледже, где её постоянно запирали в часовне под крышей обдумывать своё поведение и где она молила лишь об одном – послать ей ангела-спасителя, который освободит её из тесной клетки и подарит свободу. В общем-то, так и случилось – из-за скандального романа с портовым матросом Мэдлин не только с позором выгнали из колледжа, но даже собственный отец от неё отказался… Она действительно обрела свободу, но до сих пор не могла ответить на вопрос, счастлива ли она от этого?

Сейчас же дверь с тихим скрипом отворилась, и вошла чернокожая служанка. Стукнув ведром о дощатый пол, она наклонилась и принялась отмывать грязь, принесённую посетителями.

Мёрдок утёрла слёзы украдкой, стараясь, чтобы служанка не заметила, и села ровно на стуле, не выпуская руки Стэна. Появление служанки подействовало на неё отрезвляюще. Мёрдок даже усмехнулась своему отчаянному порыву. «У черты мы все становимся праведниками, – горько подумала она. – Живя не по чести, просим: "Защити, спаси…" Разве так можно?! Какая ложь! Лицемерие! О Стэн…». Она снова обратила внимание на своего избранника, чьё слабое дыхание с хрипом вырывалось из едва подымавшейся груди, и вдруг услышала голос.

– Что ты там бормочешь? – обернулась она к служанке.

Та подняла голову и, бросив быстрый взгляд на лежавшего на столе мужчину, поспешно перекрестилась.

– Простите, мэм, – проглотив половину букв, промычала она и снова вернулась к своему занятию.

Мёрдок вздохнула, наблюдая, как служанка размазывает грязь по дощатому полу. Голову снова вело, мокрая одежда липла к телу. Эм чувствовала озноб, то и дело сменявшийся жаром. Клубившаяся в углах тьма расползалась по комнате, смешиваясь с тяжелым, душным воздухом…

– Мэдлин, – кто-то тронул Мёрдок за плечо. Похоже, она отключилась и даже не заметила этого. Служанка уже ушла, оставив после себя запах мокрой земли и чеснока.

– Пастор, – кивнула Эм, взглянув на склонившегося над ней человека.

– Тебе стоит отдохнуть. Поезжай домой, я побуду здесь.

Вместо ответа Мёрдок просто помотала головой.

– Мне ты тоже не доверяешь? – с мягкой улыбкой спросил он.

– Вам – доверяю, – прошептала она, завороженно следя за движением его губ. – Я не доверяю себе. Пока я здесь, я не наделаю глупостей. Если я переступлю этот порог, я за себя не ручаюсь.

О’Грейди понимающе кивнул, чуть сжав её плечо.

– Я могу составить тебе компанию, если… тебе это нужно.

– Не стоит. Лучше навестите отца. Он там совсем один и не совсем в состоянии… постоять за себя.

– Как скажешь, Мэдлин.

Коснувшись лба Стэна, он покинул комнату. А Мёрдок придвинулась к голове Флеминга и, положив руку на его грудь, принялась считать пульс, прислушиваясь к равномерному дыханию Стэна и звукам, доносившимся извне, – скрипу половиц, голосам, шороху дождя… Где-то вдали Мёрдок вдруг почудился стук колёс поезда.

«Все мы пассажиры, – подумала она, засыпая, – но кто-то едет в конкретное место, а для кого-то дорога и есть цель…»

Её разбудил голос Стэна. В полусне Мёрдок подняла голову. Взгляд уткнулся в красные маки, расплывающиеся отвратительными кляксами на выцветших зеленых обоях. Встряхнулась, пытаясь проснуться, но снова легла и, коснувшись ладони Стэна, поняла, что что-то не так. Эм вскочила, опрокинув стул. Он с грохотом ударился о деревянный пол.

– Ты…

Она не успела продолжить фразу, как Стэн Ли перебил её.

– Где он?

– Кто, милый? – сжав ладонь Флеминга, Мёрдок наклонилась к нему поближе.

Стэн помолчал, словно собираясь с силами, а потом произнёс.

– Мой портсигар, – слова, отрывками вылетавшие из охрипшего горла, давались ему с трудом.

– Твой портсигар? – переспросила Мёрдок. – Тебя это сейчас волнует? Ты чуть не погиб. Я тебя чуть не потеряла, а ты спрашиваешь, где твой портсигар?

Флеминг закрыл глаза и облизнул губы.

– Мёрдок, где он?

– Я не знаю!

– Ты должна найти его.

– Зачем?

Стэн открыл глаза и выдохнул.

– Это. ВАЖНО, – сказал он.

– Окей, я найду его, – нехотя согласилась Эм – Где ты видел его в последний раз?

– В кармане пиджака, который был на мне.

– Когда ты бродил по болотам? – приподняла бровь Эм. – Ты мне расскажешь, что ты там делал? Кто на тебя напал?

– Это была ошибка.

– Ты это уже говорил.

– Принеси. Портсигар.

– О господи боже, – процедила сквозь зубы Мёрдок, отстраняясь от Стэна. – Ваш пациент пришёл в себя, док, – сказала она уже Салли, стоявшей в дверях.

Позади неё переминался с ноги на ногу Джимми.

– Мы услышали шум… – извиняющимся тоном произнёс он.

– Да, простите. Это всё моя неосторожность, – раздражённо бросила Эм. Не так она ожидала встретить пробуждение любимого. – Мне нужны вещи Стэна.

Доктор Квин кивнула супругу, чтобы он занялся этим, а сама вошла в комнату и направилась к Флемингу. Мёрдок проследила за ней взглядом, чувствуя уколы ревности, когда чужие руки начали касаться обнажённого тела её мужчины. Вчера она не придала этому никакого значения. В тех обстоятельствах она и не могла подумать об этом, но сейчас её это задевало. И Эм удивлялась этому чувству. Прежде она никогда не ревновала своих любовников.

Размышляя об этом, Мёрдок вышла в коридор, где её уже ждала служанка с корзиной, в которой были свалены вещи, чтобы она могла привести их в порядок и заштопать. Портсигара среди них не было. Устроив служанке небольшой допрос и не добившись от неё ответа, Эм отправилась на улицу.

Дома, политые дождем и разбросанные среди одинаково подстриженных лужаек, тускло блестели в утренних сумерках. Влажный воздух мгновенно пропитал подсохшую за ночь рубашку, и теперь она снова липла к телу. Мёрдок закурила и продолжила поиски. Она обыскала каждый уголок кузова грузовика и даже кабину, каждую щель и дырку, как будто пятидюймовая металлическая коробка могла обратиться в спичку. Поиски оказались тщетны, и она опустилась на колени и начала шарить ладонями в мокрой траве вокруг и под днищем машины.

– Могу я помочь вам, сэр? – обратился кто-то.

Мёрдок подняла голову и обернулась. Позади неё стоял Рэндалл Мейсон, и его челюсть, словно в замедленной съемке, ползла вниз.

– Мэдлин, – наконец удивлённо выговорил он. – М-м-м, доброе утро.

– Ни черта оно не доброе, – Мёрдок поднялась, отряхивая промокшие колени. – Куда ты собрался?

Странно было видеть Мейсона в такую погоду при полном параде – аккуратно выглаженный костюм-тройка, шейный платок, сколотый булавкой с огромной дымчатого цвета жемчужиной. По контрасту с ним Эм выглядела словно бродяжка – грязные брюки и испачканная кровью рубашка, которая привлекала всё внимание Рэндалла. На его лице боролись сразу несколько эмоций – страх, любопытство, отвращение и… вожделение?

– Наверное, ты хочешь спросить у меня, что случилось? – подсказала Эм, проверяя, все ли пуговицы застёгнуты.

Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь из добропорядочных граждан рассказывал потом, что она пыталась соблазнять Рэндалла. Впрочем, вряд ли для этого нужны были особые усилия.

– Я? – переспросил он, словно не услышал предыдущие два вопроса. – Я… нет, сожалею по поводу твоего… супруга. Надеюсь, мистеру Флемингу уже лучше?

– Мистер Флеминг чувствует себя прекрасно, спасибо.

Хотя больше всего её подмывало спросить, не видел ли он такой металлический портсигар примерно вот такого размера? Из-за которого любимый выгнал её под накрапывающий дождь, даже не удосужившись предоставить хоть какие-то объяснения.

– Ужин, вероятно, придётся перенести?

Едва сдержавшись от комплимента проницательности Рэндалла, Мёрдок непринуждённо улыбнулась.

– Да, я боюсь, нам придётся выбрать для этого более подходящее время.

Попрощавшись с Рэндаллом, Мёрдок задержалась на крыльце, поглядывая через окно на Салли и Стэна. Доктор в это время как раз заканчивала делать перевязку. Флеминг сидел перед ней на кушетке, свесив ноги. Лица обоих были задумчивы и сосредоточены. Стэн Ли казался осунувшимся и очень уставшим. Места ушибов и кровоподтёки стали темнее и тем больше выделялись на бледной коже. Мёрдок вдруг захотелось прижаться губами к каждому из них. Да какого чёрта? Выругалась она и вернулась в дом.

– Как он? – спросила Мёрдок, переступая порог.

– Я обработала раны. Есть небольшое воспаление, но серьёзных опасений они у меня не вызывают. Вот здесь мне не нравится, – Салли коснулась пожелтевшего неровного шрама сбоку под ребрами. Стэн Ли поморщился. – Давно это случилось?

– Два месяца назад, – Флеминг бросил короткий взгляд в сторону Мёрдок. – И он меня совсем не беспокоит. Поверьте, доктор, раньше он выглядел гораздо хуже.

– Дело ваше, – сухо ответила Салли. – Сотрясение тоже, судя по всему, незначительно, но я бы рекомендовала вам поберечь себя и соблюдать постельный режим.

– Значит, я могу отправиться домой? – поинтересовался Стэн.

– Не сегодня. По крайней мере до вечера. Я должна понаблюдать за вашим состоянием, – Салли разгладила бинт на груди пациента и вытерла руки о фартук. – А теперь прошу меня извинить, – сдержанно кивнув, она покинула комнату.

Несколько секунд Мёрдок и Флеминг смотрели друг на друга, и когда Мэдлин уже хотела сказать о том, что портсигар она не нашла, Стэн протянул к ней руки и произнёс:

– Прости, Эм.

– За что? – не сдвинувшись с места, спросила она.

– За то, что напугал тебя. За то, что не рассказал обо всём сразу.

– Стэн…

Подойдя, Мёрдок обняла Флеминга, прижав его голову к своей груди. Ей вдруг нестерпимо захотелось сказать, что она его любит, но он заговорил первым:

– Вчера я встретил человека. Он ждал меня у вашего дома.

– Какого человека? – Мёрдок отстранилась и присела на стоявший рядом стул, не выпуская руки Стэна.

– Мне показалось, они не местные. Их было двое, но, вероятно, есть ещё кто-то. Одного из них звали Бобби, и они упоминали ещё какого-то… кажется, Микки. У них есть оружие, и они дожидаются курьера из Мобила.

– Долго же они будут его дожидаться… – протянула Мёрдок. – Дождь не прекращается, дороги теперь размыло, и раньше пятницы сюда точно никто не доберется.

– Что ж, значит, до пятницы нужно найти логово этих парней и выяснить, кто они и что им нужно.

– И имеют ли они отношение к смерти Прескотта, – добавила Мёрдок. – Я поговорю с пастором, мы можем взять людей и…

– Я? Мы? – Стэн Ли усмехнулся. – Детка, ничуть не умаляя твоих способностей и отваги, я не рекомендовал бы тебе лезть в это дело. Больше того, Мёрдок, я запрещаю тебе делать это! – он с силой сжал её ладонь.

– Запрещаешь? – рассмеялась она. – Надо же, мы помолвлены третий день, а ты мне уже запрещаешь! Что это такое? Охота для мужчин, а место женщины на кухне?

– Не в этом дело, Мёрдок, – улыбнулся Стэн. – Я бы даже не подумал ограничивать твою свободу. Просто это не Мемфис. Здесь твою спину не прикрывает Яблонски, прокурор и все твои гангстерские дружки, – на последнем слове Флеминг чуть поморщился, и Мёрдок это заметила. – Те парни – настоящие бандиты и, скорее всего, беглые. Один из них был одет в тюремную робу. Ты должна опасаться.

– Я должна что-то делать. Нельзя сидеть сложа руки, пока где-то на болотах сидят беглые преступники.

– Ты нашла мой портсигар? – Стэн перевёл разговор в другое русло, зная, что любой спор с Мёрдок обречен на провал.

– Нет.

Повисла пауза, в тишине которой стал слышен дождь, который снова шумел по крыше и доскам террасы.

– Послушай, почему он так важен?

– Эм, ты должна сделать для меня кое-что ещё, – не дожидаясь ответа, Флеминг продолжил, – у меня в чемодане лежат ампулы с морфием.

Мёрдок смерила его взглядом, но промолчала. Она видела, что Стэна лихорадит. Капли пота блестели на его лбу и в коротких волосах, круги под глазами казались особенно тёмными по сравнению с побледневшей кожей.

– Ты уверен, что он тебе нужен сейчас?

– Именно сейчас он мне и нужен, – произнёс он тоном, который не предполагал возражений.

Ему был нужен морфий. Просто жизненно необходим и не только сейчас, но Стэн не был готов признаться в этом Мёрдок.

– Я позову пастора, – тихо сказала она.

– Хей, я ещё не настолько плох, чтобы приглашать к моей постели священника, – попытался отшутиться Флеминг, но Мёрдок наклонилась к нему и прижалась губами к его пересохшим губам.

«Я люблю тебя», – подумала она.

Грузовик Прескотта, холодный и провонявший бензином, дожидался у дороги. В этот раз он был более покладист, и Мёрдок удалось отъехать от дома и не заглохнуть. В пляшущем отражении в боковом зеркале она успела заметить фигуру пастора, поднимавшегося на крыльцо. Он обернулся ей вслед, но вскоре исчез из виду, и грузовик врезался в нависший над землей туман.

Когда впереди появился смазанный, словно нарисованный пастелью, силуэт дома, Эм снова почувствовала подступающую тревогу.

Не тратя времени на выключатели, Эм поднялась по лестнице, погруженной в полумрак. Ноги помнили ступени, и даже на самой последней, которая чуть-чуть выше, чем все остальные, она сделала верный шаг, хотя прежде довольно часто на ней запиналась. Она заглянула к отцу, но его кровать была заправлена, а комната – пуста. Эм направилась в комнату Стэна. Мельком взглянув в окно коридора, выходящее во внутренний двор, Эм заметила там отблеск света. В амбаре был зажжён огонь, но стоило Мёрдок приглядеться, как он тут же погас. На протяжении нескольких секунд снаружи ничего не происходило – ни движения, ни звука, и Эм подумала, что просто показалось.

В комнате она включила прикроватную лампу и вытащила чемодан. Коробка с ампулами нашлась практически сразу. Вместе со всем необходимым набором для введения морфия. Мёрдок с сомнением покрутила одну из ампул в пальцах и, вздохнув, положила обратно.

Неожиданный шум снизу отвлёк её, и, быстро сложив вещи обратно в чемодан, она поднялась на ноги. Свет из комнаты слабо освещал верхнюю часть лестницы, и Эм пожалела, что не включила его внизу. Лёгкий скрип половицы сообщил о том, что на первом этаже кто-то есть.

«Сес, ты?» – как можно более непринуждённо спросила Эм, подбираясь к лестнице и заглядывая вниз. В сумраке сложно было что-то разглядеть, но она услышала чьё-то сбивчивое дыхание.

«Эй, кто там? Выходи, или я стреляю!»

Глупо, конечно, угрожать темноте, когда сам стоишь на самом виду, и Мёрдок это прекрасно понимала. Однако темнота ответила молчанием, и Эм спустилась вниз. Дыхание стало более отчётливым, и к нему добавились тихие всхлипы. Дотянувшись до выключателя, детектив резко развернулась. Сесиль сидела на полу, под вешалкой, прислонившись спиной к стене. Увидев Мёрдок, она вытянулась и замерла с раскрытым ртом. На её мятом платье блестели свежие капли дождя.

– Что ты здесь делаешь, Сес? – Эм присела рядом. – Где ты была?

Грудь негритянки поднималась часто-часто, а пальцы заметно дрожали.

– Эй, – Мёрдок подняла её за подбородок, заставляя взглянуть себе в глаза. – Что с тобой?

– И разверзнутся небеса, – вдруг зашептала она, – и прольётся дождь, и будет идти сорок дней и сорок ночей, и смоет всех грешников с земли праведной… – губы Сесиль двигались всё быстрее, и вскоре уже было не разобрать, что именно она говорит. Взгляд девушки проходил насквозь.

Эм встряхнула её за плечи, но она словно и не заметила. Из волос, выбившихся из причёски, выпала засохшая травинка.

«Чёрт! Нельзя бросать её одну в таком состоянии, но я нужна Стэну…» Мёрдок встала, почувствовав, как натягивается штанина. Сесиль крепко держала её и смотрела на детектива снизу вверх блестящими, словно в лихорадке, глазами.

– Блудница, – вдруг чётко произнесла она, снова скатываясь в бессмысленное бормотание.

В этот момент входная дверь отворилась, и на пороге появился Джеральд.

– Что…

Он начал говорить, но Мёрдок не дала ему закончить.

– Займись Сес. Она у нас, кажется, сошла с ума. Я еду к Стэну, он у доктора Квин.

– Мэдлин, – донеслось вслед вопросительно-возмущенное, но она сделала вид, что не слышит.

Стэн Ли бродил по комнате, не зная, чем себя занять. Время тянулось бесконечно долго, и он начинал злиться на Мёрдок, что её где-то носит, когда она так ему нужна. Она или морфий? Задумался он, остановившись у окна. Дождь прекратился, но серое небо низко висело над белыми домами, укутанными сиреневой вистерией. Оба, решил Флеминг и выдохнул. Ради неё он всё это делал, ради Эм и их будущего.

В дверь постучали.

– Войдите, – Стэн отвернулся от окна.

– Мистер Флеминг, – поприветствовал его пастор. – Как ваше самочувствие?

Добродушная улыбка О’Грэйди разозлила Стэна Ли ещё больше.

– Доктор говорит, что жить буду, – усмехнулся он, отвечая на рукопожатие. – Так что мне не нужна сиделка. Мёрдок зря беспокоится.

– Беспокоиться о близких – это вполне естественно, – невозмутимо произнёс пастор, – тем более я слышал, вы с Мэдлин собираетесь вскоре пожениться.

– А здесь ничего не утаишь, да? Все про всё знают?

– Ну почему же, не все и не про всё. Мне об этом сказал утром Джеральд. Он тоже беспокоится за вас и за Мэдлин.

– С чего бы ему за нас беспокоиться? Не такие уж и близкие мы люди, если говорить вашими словами. Мёрдок он совсем не знает. Впрочем, как оказалось, я тоже не очень-то её знаю.

Стэн почесал в затылке и вернулся к кушетке.

– А вы здесь давно, в этом городе? – спросил он практически сразу, не дав пастору произнести то, что тот собирался.

– Двадцать лет. Я помню Мэдлин ещё маленькой. Ей всегда были больше по душе мальчишеские забавы.

– Ничего не изменилось.

– Ну а вы, мистер Флеминг, чем вы занимаетесь?

– А вы сохраните тайну исповеди, если я скажу вам правду?

– Всё, что вы скажете, в любом случае останется между нами. Вы хотите исповедаться? – пастор сел на стул доктора и положил руки на колени.

– Я наёмный убийца, – спокойно и тихо произнёс Стэн.

О’Грэйди чуть склонил голову, но не подал вида, что это заявление шокировало или хотя бы удивило его. Однако он не сразу нашёлся что ответить.

– Шутка, святой отец, – рассмеялся Флеминг.

Как бы чертовки ему хотелось сейчас покаяться и излить душу, скинуть всё, что накопилось…

Пастор улыбнулся.

– Знаете, я бы не стал спрашивать, как это получилось, я бы спросил, что вы чувствуете теперь… Но раз это шутка, что ж, она весьма остроумна, мистер Флеминг.

– Знаете, я бы ответил, что чувствую разочарование и досаду, – ответил Стэн. – Чем бы я ни занимался, я не чувствую от этого удовлетворения. Мне постоянно кажется, что я не на своём месте. Да и может ли быть своё место у такого человека, как я? У сына британского офицера и… – он поднял взгляд и замолк.

Дверь открылась, и вошла Мёрдок. В комнате повисла пауза.

– Я помешала? – она посмотрела на мужчин.

– Спасибо вам за разговор, святой отец, – Флеминг слез с кушетки и протянул руку пастору.

Тот поднялся навстречу:

– Мы можем продолжить его в любой момент, когда захотите. Если захотите. Всего доброго, поправляйтесь, мистер Флеминг. Мэдлин, – кивнув Мёрдок, он вышел из комнаты.

– Чему я помешала? – спросила Эм, когда они остались вдвоём.

– Очередной непоправимой глупости, которую я чуть не совершил… Ты принесла?

Мёрдок молча поставила коробку на кушетку. Стэн Ли приготовил ампулы и шприцы. Устроившись удобнее, он натренированным движением ввел морфий.

Эм за это время не произнесла ни слова. Лишь когда он расслабленно откинулся назад и закрыл глаза, она сказала:

– Мы договорились не задавать друг другу вопросов, и я не спрашивала, но… тебе не кажется, что кое в чем тебе стоило бы объясниться?

– У того парня оказались хорошие телохранители. Я сделал свою работу, но меня подстрелили. Пришлось хорошо постараться, чтобы они не вышли на мой след. Мне пришлось прятаться. Это сложно, когда у тебя в боку пуля сорок пятого калибра… – Стэн усмехнулся и посмотрел на Эм. – Я приехал сразу же, как только смог. Как только понял, что это будет безопасно. И для тебя тоже. Признаться, когда я узнал, что ты здесь, подумал, что это хорошее укрытие. Остаться здесь месяца на два-три, и все про меня забудут…

– И свадьба – хорошее прикрытие, да?

– Свадьба, что? Нет! Я… Это было искренне. Я действительно хочу жениться на тебе! – он подался вперёд и взял её за руку. – Только ради тебя я вернулся с того света. Знаешь, Мёрдок, я долго искал смысл жизни. Деньги, на которые можно купить всё, что пожелаешь, не лечат эту огромную чёрную дыру внутри меня. А ты – лечишь. С тобой я хочу просыпаться утром. Эм…

Он притянул её к себе и прижал так крепко, что у Мёрдок перехватило дыхание. Она обняла его в ответ и зарылась пальцами и лицом в волосы.

– А ты что? Передумала? – чуть отстранившись, он взглянул на неё снизу вверх.

– Нет.

– Вот и прекрасно. Как только разберемся с тем, что творится в этом городишке, сразу же и отпразднуем. О’Грэйди уже в курсе.

– И почему я не удивлена…

– Эй, а ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Рассказать? О чём?

– Что там за история между тобой и этим мальчиком, Джорджем?

– Нет никакой истории, – улыбнулась Мёрдок и отодвинулась, но Стэн удержал её.

– Мне показалось, что ты произвела на него неизгладимое впечатление. Посильнее, чем смерть его любимого дядюшки.

– Ты что, ревнуешь? К Джорджу? – Эм рассмеялась, видя, как посерьёзнел Стэн.

– Почему ты не можешь просто ответить?

– Потому что я не понимаю причин этого приступа недоверия. Раньше ты мне доверял или по крайней мере умело делал вид. Что изменилось? Статус жениха обязывает устраивать мне сцены ревности?

– Эм, прекрати, ты сама сейчас усугубляешь ситуацию.

– О боже мой! – Мёрдок закатила глаза. – Нет никакой истории. Малыш Джорджи просто увидел меня у озера. Где я купалась. Без одежды. Естественно, это произвело на него впечатление, вряд ли он прежде видел обнаженную женщину.

– Так.

– Стэн…

– Нет, подожди, у озера? Когда я шёл за тем парнем, который ударил меня ножом, мне показалось, мы проходили мимо озера.

– Да, это было то самое озеро, – подтвердила Мёрдок.

Стэн схватил её за руку и резко притянул к себе.

– Ты понимаешь, что могло произойти?

– Да! – чуть ли не выкрикнула Эм. – Но я тогда не знала, что там обитают беглые преступники.

Пару минут они провели в молчании, прежде чем Мёрдок снова не заговорила.

– К тому же… что уж такого страшного могли мне сделать какие-то двое или трое головорезов? Я бывала в ситуациях и похуже… Казимир Яблонски не всегда был моим другом. А у портовых матросов бывает побольше чести, чем у благовоспитанных жителей белых пригородов, которые ходят на мессы по воскресеньям… Хочешь узнать, как все началось, Стэн? – Флеминг кивнул, и Мёрдок села рядом с ним на кушетку. – Тогда слушай…

День, когда мой мир изменился навсегда… Да, я прекрасно помню его. Я стояла на коленях перед алтарём, покусывая исколотые иголками для шитья пальцы, и разглядывала облупившуюся краску на фреске. С неё на меня смотрел Иисус. Его ладони были сложены в молитве, а голова наклонена на бок, и взгляд был полон такой вселенской тоски, что мне впору было раскаяться во всех своих грехах и поклясться больше никогда так не поступать, как я поступила в то утро. О, не стоит думать, что я совершила в тот день нечто ужасное. Вовсе нет. Я просто задала вопрос, которому было слишком тесно в моей голове. Мне всего лишь нужно было понять, обижаться или же, наоборот, гордиться тем, что девчонки называют меня суфражисткой.

Конечно же, это был вопрос, недостойный леди. Это всё мисс Дейзи Лу. Это она надоумила отца отправить меня в католический колледж, чтобы «несчастному дитяти, выросшему без матери, привили хоть какие-то светские манеры». Ведь не дело девочке лазить по деревьям и стрелять из рогатки.

Конечно, отец, воспитавший дочь в строгости и научивший тому, что хорошо умел сам, – вести счета, стрелять из ружья и ездить верхом, не мог дать того, что дала бы мать. Рассудив здраво, он решил, что это именно то, что мне нужно.

Свободное дитя оказалось вдруг заперто в четырёх стенах и, более того, в рамках сотен писаных и неписаных правил. Постоянное удивление и сотни «почему» привели к тому, что я чаще других занималась прополкой сорняков в саду, мытьём полов и другими, несомненно, полезными для леди работами и чаще других бывала в «комнате послушания» – маленькой каморке на чердаке, где в летнюю жару крыша раскалялась так, что в сравнении с этим адское пекло наверняка показалось бы лёгкой прохладой. Самым приятным из наказаний было стояние на коленях в часовне. Тогда никто не мешал мне мечтать о том, что когда-нибудь я вырвусь из этой клетки и улечу далеко-далеко, на другой конец света. Именно улечу. Однажды я увидела в газете фото Раймонды де Ларош на фоне аэроплана и с тех пор только и думала об этом. Но разве это занятие, достойное леди?

Если бы я только знала тогда, что совсем скоро обрету такую свободу, которой я не могла представить даже в самых страшных кошмарах.

В тот самый день я познакомилась с Жаклин. Сестре Гретхен показалось недостаточно времени, которое я провела в часовне, и она отправила меня в сад подрезать розы. Жаклин прогуливалась по дорожкам, делая вид, что наслаждается вечерним воздухом. Я старалась не обращать на неё внимания, но чувствовала её пристальный взгляд. Я мешала её планам.

– Послушай, – обратилась она ко мне. – Зачем ты всё время выводишь сестёр из себя? Чего ты пытаешься добиться? Что тебя исключат? Этого не случится! Зачем превращать свою жизнь в колледже в ад? Или тебе это нравится? Подстригать цветочки или молиться в часовне? Ты ведь не такая, я уже давно за тобой наблюдаю… – в этот момент из-за каменной стены, окружавшей колледж, раздался короткий свист. – Слушай, – Жаклин подошла вплотную и взяла меня за руку. Это странным образом взволновало меня. Я почувствовала жар, исходящий от её тела, и запах, терпкий, но сладковатый – духов и едва уловимый – табачного дыма. Я едва понимала, что она говорит. – Идём со мной, – повторила Жаклин.

– Куда?

– В город! Я покажу тебе Мобил. Джаз! Ты когда-нибудь слышала джаз?

– А как же?..

Я обернулась и показала жестом на колледж, но она развернула меня к себе.

– Никто не узнает. Если ты им не скажешь. А если спросят, ты была со мной. Понятно?

Я кивнула. Я знала… все знали, что Жаклин на особом положении, ведь её отец был близким другом ректора.

– Идём, – она потянула меня в сторону калитки.

– Но я…

– Ну что? – нетерпеливо отозвалась она. Из-за стены раздался новый свист.

– Я не одета для города…

Жаклин обернулась и окинула меня взглядом. Серое платье с белым воротничком, растоптанные туфли и сплетенные в косу волосу вряд ли производили приятное впечатление, но она улыбнулась.

– Не переживай, мы что-нибудь подберем тебе.

За стеной нас ждал автомобиль. Прежде я никогда не ездила на машинах. Впрочем, в тот вечер многое случилось со мной в первый раз. Жаклин привезла меня в чей-то роскошный дом и… Я чувствовала себя её игрушкой. Куклой, которую она наряжала в невероятные платья и заставляла крутиться и прохаживаться перед ней. Она поила меня шампанским. Распускала и собирала мои волосы. Красила губы, а затем заставляла переодеваться снова. Почему я позволяла это делать? Мне нравилось, хотя я и не понимала природы своего влечения к ней…

Наигравшись вдоволь, она наконец позволила мне взглянуть на себя в зеркало. Поначалу я даже не поняла, что девушка в прямом черном платье с открытыми плечами, которые прикрывала тонкая накидка из гипюра, с легкой, чуть небрежной прической и подведенными глазами – это я.

Потом мы отправились в клуб. Мы слушали джаз и танцевали…

С тех пор Жаклин стала часто брать меня с собой. Познакомила со своими друзьями. Среди них было немало богатеньких наследников, большинство из которых учились в университете Алабамы, но были и из Гарварда… Один из них, Берти, даже пытался ухаживать за мной. Водил в дорогие рестораны, но говорил только о себе и своих великих планах на будущее. Ему было плевать на меня. Как и многие мужчины, он считал, что женщина – это лишь приложение к мужчине и её основное назначение – следить за домом и рожать наследников, ведь женщины так глупы, что ни на что другое просто не годны. Мне не нравился Берти, но у его семьи были капиталы. И с ними я могла осуществить по крайней мере одну мечту – посмотреть мир. Для этого всего-то лишь нужно было играть глупышку…

Увы, я не справилась с этой ролью. Жаклин открыла для меня новую жизнь, и мне хотелось вдыхать её полной грудью, но Берти не разделял моего восторга. Однажды он провожал меня к колледжу, и я услышала невероятной красоты музыку. Там, на окраине центра, где заканчивались освещённые кварталы, стоял небольшой кабачок, где собирались матросы, портовые работяги и девушки, не обременённые целомудрием. Там была особая атмосфера раскованности и веселья и играл самый настоящий джаз. Не тот рафинированный и причесанный, который слушала Жаклин и люди её круга, а настоящий, живой, в котором отражалась вся жизнь, боль и чувственность негритянского народа. Тогда я услышала его впервые. Мне хотелось танцевать, но Берти встал в стороне. Ему не нравилось это место, и мне было сложно понять, что он чувствовал. Мёрдоки никогда не были богатыми аристократами, и отец никогда не чуждался простых работяг. Он наравне общался со всеми, хотя и недолюбливал янки за их чрезмерную деловитость, прямолинейность и отсутствие манер.

Вскоре нас оттеснили к самой стенке, и мне приходилось вытягивать шею, чтобы смотреть на танцующие парочки. Они двигались так непринуждённо и легко и так мягко скользили по полу, что казалось, будто он вовсе не был сколочен из грубо отёсанных досок, с которых уже давно сошла краска.

Притопывая каблучками в такт и кусая от досады губы, я даже не заметила, что разглядываю в упор компанию матросов, подпиравших стену напротив. Один из них, высокий и черноволосый, поймав мой взгляд, вдруг усмехнулся и, переложив спичку из правого уголка губ в левый, направился прямо ко мне. Я не могла поверить в это ровно до того момента, как он протянул ко мне руку, заставив стоявших впереди чуть-чуть расступиться.

– Ты с ним? – спросил парень.

Я коротко глянула на Берти. Он стоял чуть сзади, сложив руки на груди, и всем своим видом показывал глубочайшее недовольство. Его ноздри раздувались, а на лбу пульсировала вена. «Скажи хоть что-нибудь!» – хотелось закричать мне, но он молчал, и тогда я сказала: «Нет» – и положила свою ладонь в руку незнакомца.

Мы вышли в центр зала. Прежде я не танцевала под джаз с мужчиной. Я смотрела на остальных, стараясь копировать движения, но он развернул мою голову и заставил смотреть на себя, прямо в его пронзительные карие глаза. Выплюнув спичку, он положил руки мне на талию и легонько качнул вправо и влево, а потом закружил так, что я едва не упала, но он удержал и уверенно повёл. Танцпол был переполнен, и другие парочки то и дело налетали на нас, заставляя меня прижиматься к нему или наступать на ноги, но на мои бесчисленные «прости» и «извини» он лишь смеялся и крепче сжимал ладонь.

Когда оркестр ушёл на перерыв, мы пробрались сквозь разгорячённую толпу, пропахшую табаком и потом, на улицу. Пытаясь отдышаться, я не могла оторвать взгляда от моего спутника. В его тёмных, почти чёрных волосах блестели капли влаги. Вытащив из кармана новую спичку, он засунул её в рот и сказал, кивнув поверх моего плеча:

– Ты с ним.

Я обернулась. В нескольких шагах от нас стоял Берти, засунув в карманы руки и играя желваками.

– Да, я пришла сюда с ним, но мы не вместе. Он просто болван, который ревнует…

– Ревнует? – усмехнулся мужчина. – Будет драться за тебя?

– Будет.

В тот момент я была уверена, что Берти кинется в бой, защищая мою честь, хотя до конца не понимала, что именно собирается сделать мой спутник. Он завёл меня за здание, в тёмный проулок, заваленный всяким хламом, и, приставив к стене, опёрся о неё одной рукой, а второй дотронулся до моего платья чуть ниже талии. Дождавшись, когда Берти появится в поле зрения, он наклонился и поцеловал. Технически это даже поцелуем назвать было нельзя, ведь его губы едва ли касались моих, но мне вдруг показалось, что земля под ногами пошатнулась, и если бы не стена за моей спиной, я непременно провалилась бы в бездонную тьму его насмешливых глаз. Окрик Берти донёсся до меня, словно легкий порыв ветра, преодолевший тысячу миль. Лишь потому, что мой спутник говорил что-то ему в ответ, потрясая сложенными в незнакомый мне, но почему-то кажущийся ужасно неприличным, жест пальцами, я тоже повернула голову и посмотрела на Берти. Он выговаривал что-то, брызгая слюнями. Обе его руки покоились в карманах, но плечи подергивались так, будто он собирался пуститься в пляс или в драку. Я не понимала, о чём они говорят, и до меня не сразу дошло почему – они говорили по-итальянски, и мой спутник, очевидно, выигрывал в этой словесной битве, потому что вскоре Берти сплюнул, пнул носком ботинка оказавшийся рядом камень и, бросив отчётливое и громкое «шлюха», ушёл. Теперь у меня горели не только щёки, но и уши. Спутник только усмехнулся и, вернув в рот зубочистку, протянул мне свой локоть.

– Провожу, – не предложил, а констатировал он.

– Спасибо, – слабо улыбнулась я, принимая его руку. Я не знала, как в этой ситуации должна реагировать леди, над честью которой только что надругались или, наоборот, её защитили? В любом случае мне было немного жаль, что дело так и не дошло до драки и Берти просто сбежал, поджав хвост. Но, если честно, мне совсем не хотелось видеть его тем прекрасным рыцарем, который спасает меня из лап огнедышащего дракона. Дракон, несмотря на его возмутительное поведение, нравился мне с каждой минутой всё сильнее.

Теперь мы шли по улице, постепенно отдаляясь от освещённого даунтауна, и я решилась:

– Меня зовут Мадлен.

– Луиджи, – улыбнулся он в ответ. – Я не знаю английский, – сразу же добавил он. И мне пришлось выдохнуть воздух, который я набрала для следующего вопроса, хотя я всего лишь хотела спросить, из Италии ли он.

До колледжа нужно было идти по прямой около четырёх кварталов, но Луиджи увлёк меня в сторону пирсов. «Всё хорошо», – мягко ответил он на мои невнятные возражения. Выйдя к заливу, мы пошли вдоль берега. Галька шуршала под ногами, шелестели листья деревьев, склонившихся над самой водой, в которой отражалась ярко-жёлтая почти полная луна. Выбрав место, Луиджи снял матросскую курточку и, расстелив её на земле, жестом пригласил меня сесть, а сам растянулся рядом, подложив под голову руки. Бесконечно долго мы сидели так, слушая шум волн, набегавших на берег, и сухое стрекотание цикад в прибрежных зарослях. Становилось зябко, и я передёрнула плечами, кутаясь в кардиган. Заметив моё движение, Луиджи приподнялся на локте и вдруг коснулся моей лодыжки. Я повернула к нему голову. Он смотрел на меня снизу вверх, не отводя своих бессовестных глаз, пока его ладонь двигалась всё выше и выше и, преодолев колено, вдруг резко скользнула вниз. Схлопнув разом ноги, я скинула его руку, собираясь выразить своё возмущение, но не успела. Он сел и, притянув меня к себе, попытался поцеловать в губы, но получилось в висок. Усмехнувшись, он легонько дунул мне в ухо и, коснувшись его, как мне показалось, кончиком носа, отстранился.

Мне стало страшно. Огни порта оказались вдруг такими далёкими, а ночная тьма – такой близкой, что её можно было пощупать.

Однако… в ту ночь моим страхам не дано было осуществиться. Луиджи проводил меня до колледжа, ни разу не коснувшись и не произнеся ни слова. Только улыбнулся на прощание, и в его взгляде больше не было ни насмешки, ни бесстыдства. Было что-то другое, но я не понимала, что именно.

Я не сомкнула глаз до самого утра, размышляя о нём и о том, что случилось и не случилось той ночью. Я не жалела ни о чём.

А несколько дней спустя мы встретились снова. Он поджидал меня у колледжа. С букетом цветов, сорванных в чьем-то саду, и неизменной спичкой во рту. Видел бы ты лица девочек, с которыми мы вышли на прогулку, когда он подошёл ко мне и молча протянул этот букет. Я смотрела на цветы, на него и не знала, что делать и как реагировать. Если бы не Жаклин, мы, наверное, так и стояли бы посреди улицы до скончания века. Чуть подтолкнув меня к Луиджи, она отвела девчонок в сторону, оставив нас вдвоём.

– Прости, – улыбнулся он и снова протянул букет.

Я приняла его, и мы медленно пошли вдоль улицы.

– Я обидел тебя, – снова не спросил, а констатировал он.

Я помотала головой.

– Мне понравилось.

Я не стала уточнять, что именно, но почувствовала, как моё лицо заливается краской. Он в ответ лишь улыбнулся, без усмешки.

Когда он предложил встретиться снова, я согласилась.

Через три недели он отправлялся в Южную Америку, а оттуда – в Старый Свет… и эти три недели, проведенные с ним, были самые счастливые три недели в моей жизни. Мы гуляли, ели мороженое и не говорили ни о чём. Иногда он пел мне песни на своём потрясающем языке или читал стихи, а я делилась тем, что творилось в моей голове. Но с Луиджи было приятно и просто молчать, наслаждаясь моментами. Закатами над заливом Мобил или его мимолетными прикосновениями… Он больше не делал попыток поцеловать или потрогать меня. Наши отношения были апофеозом целомудрия до одного дня.

Была Пасха, всё было закрыто, и мы могли лишь гулять под дождём, чуть-чуть обнявшись. Я вся продрогла, и он, заметив это, сказал, что отведет меня в колледж, но я сказала, что хочу узнать, где он живет. Не думаю, что я отдавала себе отчёт в том, что это, по сути, было прямое предложение.

Он снимал комнату недалеко от порта. Совсем маленькую. С окном, выходившим на кирпичную стену, узкой кроватью и комодом.

«Тебе холодно,» – сказал Луиджи и вышел, оставив меня изучать книги, лежавшие на комоде. Они были на итальянском, а имена авторов мне не знакомы. Лишь пару лет спустя я узнала, кто такой Ницше.

Вернулся Луиджи с бутылкой сидра и патефоном.

Так под стук капель дождя по жестяным карнизам и чарующие звуки джаза и бархатистого голоса Мэрион Харрис я стала женщиной…

На следующий день я свалилась с простудой и в полубреду снова и снова прокручивала в голове мысли о нём. О том, как его губы касались меня и… Впрочем, неважно, через два дня Жаклин принесла записку от Луиджи. Она была на английском, видимо, кто-то помогал ему. Луиджи писал, что будет вечно хранить память обо мне в своём сердце и непременно напишет, когда доберётся до Барранкильи. Его корабль отплывал тем же вечером. Я знала, что это должно было случиться, но не так скоро. Только не сейчас, когда мы только узнали друг друга!

Жаклин уговаривала остаться в постели, но я её не слушала. Мне было плевать на жар, я должна была увидеть Луиджи. В последний раз.

Но хозяйка комнаты сказала, что он уже съехал, а в порту… Мобил – это один из крупнейших портовых городов на Юге. Разве можно там найти кого-то, особенно если не знаешь точно, где искать? Вечерело и в доках становилось небезопасно. Я понимала, что пора возвращаться, но продолжала идти вперёд, пока мой путь не преградил какой-то пьяный портовый рабочий. Он был не один. Пять или шесть человек прекратили разговор и уставились в мою сторону. Я попятилась от них, но кто-то схватил меня сзади и потащил прямо к ним. Я пыталась сопротивляться и звать на помощь, но это только раззадоривало их. А потом кто-то сказал: «Налейте девчонке, пусть расслабится». Не знаю, что за самогон они пили, но они влили в меня силой почти полстакана.

Оставшееся я помню смутно. Чьи-то руки, зловонное дыхание, а затем… крики, лай собак и выстрелы.

И вот уже кто-то нес меня, перекинув через плечо. Какой-то французский матрос. Я поняла это по его брюкам и словам, которые он говорил. Он называл меня глупым ребенком, который захотел приключений. А я кричала и лупила его кулаками по спине, требуя немедленно отпустить меня. Я не помню, в какой момент отключилась, но когда пришла в себя, он передавал меня с рук на руки сестре Гретхен. По тканой эмблеме на моём кардигане он узнал, откуда я.

Это был конец.

Если бы я только могла объясниться, рассказать о том, что случилось… Если бы только кто-то захотел выслушать, но… факты говорили сами за себя. Да и мне было всё равно. Моё сердце разрывалось на части. Я плакала и не могла остановиться. Мир перестал существовать для меня.

Через два дня приехал отец. Мои вещи были уже собраны, поэтому без лишних предисловий мы отправились сразу на автобусную станцию. По пути он не проронил ни слова, только крутил в пальцах пятицентовую монету. В другой руке он сжимал ручку моего саквояжа. Он шёл очень быстро, и я едва поспевала за ним.

– Папа, подожди!

Он обернулся.

– Не смей называть меня так. Ты потеряла это право, Мадлен.

– Пожалуйста, па…

Я хотела сказать: «Выслушай меня», но он залепил мне такую пощечину, что я чуть не упала.

– Ты опозорила нашу семью, Мадлен, – сквозь зубы процедил он. – Как ты могла?! Как хорошо, что Шарлотта не дожила до этого позора и не видит сейчас тебя! Я тоже больше не хочу видеть тебя. Никогда! – он бросил саквояж на землю и, шумно выдохнув, схватился руками за голову.

Что я могла сделать в тот момент? Я схватила сумку и пошла вперёд. Я ждала, что он окрикнет меня. Скажет хоть что-нибудь, но он молчал. Я не слышала шагов за своей спиной, только щебетание птиц и шорох ветра в низко нависавших ветвях.

Дойдя до перекрестка, я обернулась. Отец стоял на прежнем месте и даже не смотрел в мою сторону.

Никогда. Никогда. Никогда. Его слова стучали в моей голове. Никогда больше не увижу Луиджи. Никогда не вернусь домой. Прочь из Мобила. Прочь.

Я добрела до вокзала и купила билет на ближайший поезд. Мне было всё равно, куда он идёт. Хоть в саму преисподнюю. Туда, где мне самое место.

Так я оказалась в Мемфисе, и… я была совершенно не готова к самостоятельной жизни. Моих денег не хватило даже на самый дешёвый отель. Я устала, и мне хотелось есть, и я зашла в первый попавшийся ресторан, который оказался баром для джентльменов.

«Мы закрыты», – официант, протиравший столы, едва взглянул на меня.

Я уже развернулась, чтобы уйти, когда услышала голос.

– Постой-постой, – высокий мужчина с сигарой во рту и в белоснежном костюме указал на ближайший столик. – Присядь-ка сюда.

Он сел рядом и, приподняв за подбородок, оценивающе посмотрел на моё лицо.

– Ты, наверное, чертовски голодна, воробышек. Гарри, принеси малышке чего-нибудь поесть.

– Да, мистер Яблонски, – ответил официант и скрылся на кухне.

– Ты только посмотри, как исхудала, – мужчина продолжал разглядывать меня. – Откуда ты, дитя? Как занесло тебя в наши края?

Я молчала, не зная, что ему ответить. Сказать правду? Соврать?

– Ты глухонемая? – участливо спросил он, придвинувшись еще ближе.

Я помотала головой и заговорила:

– Я из Алабамы, приехала к тёте, но потеряла адрес и немного заблудилась…

– О… – он потрепал меня по щеке и улыбнулся. – Бедный воробышек. Ты знаешь, как опасно гулять сейчас по улицам? – я кивнула. – А знаешь, у меня есть идея. Почему бы тебе не переночевать сегодня у меня, а завтра мы вместе поищем твою тёту, м? – он зажал сигару в зубах и дотронулся до моего колена, аккуратно приподнял край платья и двинулся дальше, к краю чулок. От его прикосновений у меня бежали мурашки по коже.

Моим первым порывом было бежать, но… куда? Где гарантия, что я не нарвусь на каких-нибудь уличных бандитов? В конце концов, Казимир Яблонски был привлекателен. Эти светлые волосы, небрежными волнами спадавшие на лоб, нос с горбинкой, ровные зубы… И от него приятно пахло терпким мужским одеколоном.

Яблонски оказался совсем не таким, как Луиджи. Он был жестким и агрессивным. И поистине ненасытным.

Он держал меня взаперти несколько дней, появляясь лишь вечерами. Я оказалась пленницей, запертой на пятнадцатом этаже его отеля. И даже если бы у меня была возможность выйти из комнаты, я не смогла бы сбежать, потому что он забрал все мои вещи. Да и куда мне было бежать? Кто возьмёт меня без рекомендаций и прошлого? В этом мире у меня больше не было будущего…

Знаешь, столовый нож не самый острый предмет на свете, но я уже видела, как это делается. Одна девочка в колледже пыталась свести счеты с жизнью.

Я плохо рассчитала время. Казимир вернулся раньше и нашел меня в ванной. Он перевязал запястья бинтами из аптечки, а потом долго сидел, прижимая меня к себе и вытирая сопли. Но меня почему-то беспокоил лишь его костюм, который он замарал моей кровью…

А потом он сказал:

«Помнишь, я обещал, что помогу тебе? Но для этого ты должна помочь мне».

Он заставил меня подняться и привёл в комнату. На кровати лежали два мужских костюма, туфли и шляпа. Только они были какими-то слишком миниатюрными.

«Примерь», – попросил Яблонски.

Пиджак оказался впору, а брюки – слегка великоваты.

«Ничего, мы их ушьем», – он стоял позади меня, с улыбкой разглядывая моё отражение, а затем собрал волосы в хвост и надел на голову шляпу, чуть сдвинув её на глаза.

– Как тебя зовут?

– М… – я хотела сказать «Мадлен», но не смогла произнести своё имя, – М… Мёрдок.

– Ну что ж, Эм Мёрдок, – он усмехнулся и похлопал меня по плечу. – Сегодня начинается новая глава твоей жизни…

Мёрдок вздохнула и положила голову на плечо Стэна. Они сидели рядышком на кушетке. Капли дождя снова стучали по террасе дома доктора Квин. Вечерние сумерки окутывали комнату.

– Прости, – Мёрдок сжала пальцы Флеминга. – Это место навевает на меня ностальгию, и я становлюсь слишком сентиментальной.

– Значит, я не зря ревновал к Яблонски? – усмехнулся он.

– Между нами давным-давно ничего нет.

Почувствовав холодок в голосе Эм, он наклонился и заглянул в её лицо:

– Я очень благодарен тебе за этот разговор. За твою откровенность. Ты никогда не говорила так много о себе.

– Прошлое осталось в прошлом… зачем ворошить его. Правда, Стэн?

– Я обещаю, однажды я расскажу тебе всё.

– И про портсигар?

Флеминг молча облизнул губы и посмотрел в угол комнаты. На мгновение перед его глазами снова всплыло старое видение – краешек красного шелкового кимоно на белом футоне… Стэн дернул головой.

– И про него тоже.

Из коридора донёсся скрип ступеней.

– Послушай, Стэн, – быстро зашептала Мёрдок. – Я хочу, чтобы ты поговорил с доктором Квин. Она что-то знает, но мне вряд ли удастся вытащить из неё хотя бы пару откровений.

– Почему ты думаешь, что мне она откроется?

– Ты мужчина. Привлекательный, – Мёрдок коснулась губами его губ и улыбнулась, – и весьма обаятельный, когда этого захочешь.

– Ты хочешь, чтобы я её соблазнил? – усмехнулся он.

– Только попробуй, – пригрозила Мёрдок и, сложив пальцы в форме пистолета, приставила к виску Флеминга. – Убью обоих.

Мысль о Стэне в объятиях другой женщины обдавала горечью, но при этом странным образом возбуждала. Мёрдок представила, как дуло револьвера упирается в затылок Салли, и на мгновение ей показалось, что она понимает то удовольствие, которое испытывает Флеминг, нажимая на спусковой крючок.

В этот момент Салли Квин вошла в комнату. Щелкнув включателем, она направилась к Стэну и Мёрдок.

– Я оставлю вас, – Эм соскользнула с кушетки, достала из кармана пиджака сигареты и спички и, проходя мимо доктора, чуть кивнула ей.

Стэн Ли тем временем снял рубашку и приготовился к осмотру.

– Как вы себя чувствуете, мистер Флеминг? – Салли коснулась его лба и аккуратно ощупала шишку на затылке.

Взгляд Стэна упёрся в её декольте. Сегодня на Салли было светло-голубое платье прямого покроя с пуговицами спереди.

– Сейчас уже гораздо лучше, – ответил он. – И прошу, называйте меня «Стэн».

– Как скажете, Стэн, – без каких-либо эмоций отозвалась Салли.

Подойдя к стоявшему у стены шкафчику, она начала доставать оттуда какие-то склянки и бинты и складывать их на стоящий рядом столик. Закончив все приготовления, она принялась осторожно разматывать пропитавшуюся кровью повязку, после чего раскрыла один из пузырьков. По комнате тут же разнёсся едкий спиртовой запах. Щедро смочив жидкостью тампон, она дотронулась им до плеча, и Стэну пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Видя его реакцию, доктор едва заметно усмехнулась.

– Вы знаете, вам повезло, – сказала она, обрабатывая рану. – Чуть выше, и удар пришелся бы прямо в сердце. И если бы нападавший бил прямо, а не наискосок…

– Нападавший бил куда надо, и, если бы не моя привычка таскать в карманах всякую чушь, мне повезло бы куда меньше, – усмехнулся Флеминг.

– Что заставило вас пойти на болота?

– Откуда вы знаете, что это случилось на болотах?

– Ваша одежда. И… отец О’Грейди сказал мне.

– О’Грейди? Должно быть, Мёрдок рассказала ему… Что ж, это просто случайное стечение обстоятельств… Кстати, возможно вы мне поможете. Я практически никого здесь не знаю, поэтому те парни были мне незнакомы, но у них весьма выдающаяся внешность. Может быть, вы их знаете? Один был высокий громила, пошире меня и повыше ростом, с круглым лицом и крутым подбородком. И еще свежим шрамом через всю щеку. Второй – щуплый и рыжий, без переднего зуба. – Описывая внешность, Стэн внимательно следил за реакцией Салли, но она и бровью не повела, продолжая накладывать новую повязку. – Всё-таки странно, что они могли там делать в такой ливень, который поливал вчера.

– Хотите совет, Стэнли? – спросила она тихо, глядя ему прямо в глаза. – Держитесь от всего этого подальше, – доктор вдруг резко отстранилась и, наклонившись, достала с нижней полки столика медицинские ножницы.

– Но почему? Вчера меня едва не прирезали какие-то молодчики, а я должен сидеть и ничего не делать? В этом городе творится какая-то хрень, с которой нужно разобраться. Кто знает, кого ещё они могут попытаться убить?

– Почему бы вам не оставить решение этого вопроса полиции?

Доктор Квин ловко разрезала бинт ножницами и, небрежно бросив их рядом на кушетку, начала затягивать узел.

– Полиции? Что-то я не наблюдаю здесь никакой полиции. Или, может быть, вам выгодно, чтобы никто не поймал их?

– Вы хотите в чём-то меня обвинить? – Салли посмотрела ему прямо в глаза. Теперь она была так близко, что он ощущал терпкий аромат её духов.

– А есть в чём?

– Нет, – сухо сказала она и, отвернувшись к столику, принялась старательно наводить на нём порядок.

– Вы понимаете, что это выглядит очень подозрительно? – Стэн слез с кушетки и подошёл к Салли сзади. – Вы не хотите отвечать на вопросы и ведёте себя крайне странно, – его дыхание коснулось её макушки. – Расскажите мне всё, что знаете.

– Или что? – ответила доктор, выпрямив плечи.

– Я мог бы заставить вас говорить, – пальцы Стэна едва не дотронулись до её шеи, но замерли в дюйме от неё. – Но это будет неправильно. Рано или поздно правда всё равно выйдет наружу. И о ваших отношениях с Прескоттом, и о тех парнях на болотах…

– Я любила Уильяма, – прошептала Салли, и её голос дрогнул.

Стэн сделал шаг назад, и она развернулась к нему.

– Он был одним из немногих людей, на кого я могла положиться и кому могла доверять, – всё так же шепотом продолжала она. – Да, я любила его, но мы не были любовниками. Хотя кое-кто и распускал об этом слухи. Кто-то хотел опорочить его, оставив эту сперму в подсобке.

– Значит, вы уверены, что это не его?

– Да, и это отражено в отчёте, – она мотнула головой в сторону письменного стола. – Как вы и просили. И нет, я не имею ни малейшего понятия, кому она могла принадлежать.

– Может быть, Джорджу?

– Джорджу? – с сомнением переспросила Салли. – Почему бы вам не спросить у него самого? Только будьте с ним помягче, ему и так досталось.

– Я обещаю, Салли, от меня он не услышит ни одной угрозы.

«Хотел бы я так же легко поручиться за Мёрдок», – подумал он.

Мёрдок вышла на крыльцо и закурила. Мягкий свет из окна разгонял сумрак, но она осталась стоять в темноте. Ей не хотелось наблюдать за тем, что происходит сейчас в комнате между доком и Стэном. И не из-за внезапного укола ревности, а просто потому, что ей хотелось побыть наедине с собой и воспоминаниями, которые она так тщательно гнала прочь.

Сейчас, выдыхая дым в ночное небо, она осознала, что мысли о Луиджи больше не причиняют ей боли. Может быть, отчасти из-за того, что она наконец оказалась в Гринбелле и происходящее здесь вместо сожалений и ностальгии вызывало лишь отвращение и желание помыть руки с мылом? Она повидала немало дерьма за годы жизни в Мемфисе, но там никто не строил из себя благопристойных граждан, пряча в шкафах целые груды скелетов. Там всё было просто. Предатели и крысы и те, кто был слишком слаб или глуп, получали свою дозу свинца, и все были в расчёте. Здесь же проламывали головы топором и заманивали на болота, чтобы зарезать и выведать информацию… Не таким она помнила Гринбелл. Не в таком Гринбелле она хотела бы провести остаток жизни, воспитывая пятерых детей и мужа вроде Рэндалла Мейсона.

Мёрдок больше не чувствовала вины за то, что ей нравилась её свобода. Свобода делать то, что ей хочется. И так, как ей хочется. Без оглядки на мнение общественности и оценки «леди так не поступают».

Да, она не леди, Мёрдок затянулась в очередной раз и распрямила плечи, и она чертовски гордится этим.

И теперь ей было не стыдно, что тогда, в свою первую ночь с Яблонски, она кричала. Кричала от удовольствия и просила ещё. Умоляла, чтобы он продолжал. Это она была ненасытна. Это она любила жестко и агрессивно.

Леди не любят так. Леди нежны и кротки в постели. С Луиджи она была леди, потому что он был джентльменом. Ласковым и чутким, романтичным… Он был философом и поэтом.

Мёрдок же нравился грязный джаз и виски. Сигаретный дым и пошлые шутки. Ей нравилось чувствовать себя «одним» из них. Ганстеров, ублюдков, работяг… мужчин. С ними было просто. Понятно. Естественно. Никакой сотни неписаных правил. Только одно. Держать револьвер наготове, если кавалер окажется слишком прытким.

Мёрдок усмехнулась.

«Посмотрим, кто кого, Гринбелл, – прошептала она в темноту. – Ещё посмотрим».

Следующим утром в кафе мисс Дейзи Лу Мёрдок являла собой воплощение истинной южной belle. На ней снова было платье – из тёмно-зелёного бархата с широкой юбкой до щиколотки, длинными рукавами и большим бантом под воротничком. Сесиль предлагала оставить кружевной с камеей, но Мёрдок отказалась, ведь такое давно уже никто не носит. Волосы аккуратными волнами ложились на плечи. Стэн Ли надел свой лучший костюм. И вместе они выглядели так, словно собирались взять приз на самую элегантную пару во всей Алабаме.

На улице снова шёл дождь, и в кафе мисс Дейзи было тепло и по-своему уютно. Расшитые мелкими жёлтыми цветочками скатерти и шторы в тон, розовые гортензии на полу вдоль высоких окон и мягкий свет из-под абажуров, лёгкая мелодия патефона и шелест непринужденных бесед, который смешивался с легким шумом вращающихся вентиляторов, – всё это создавало иллюзию безопасности и покоя, как будто ничего и не случилось в городе, и случайный посетитель едва ли заметил бы, что что-то не так, но Мёрдок чувствовала, как их касаются взгляды, прощупывая, изучая, чтобы потом обсудить за обеденным столом с семьёй или каким-нибудь случайно встреченным знакомым.

– Так зачем были нужны мужские костюмы? – спросил Стэн, понизив голос и наклонившись ближе к Эм.

– Прости? – переспросила она, не расслышав вопроса.

– Зачем Яблонски принёс мужские костюмы? – повторил он, щедро поливая пышные вафли растопленным маслом.

– Он хотел, чтобы я проследила за его партнёром по бизнесу. Он был уверен, что тот его обманывает, и оказался прав.

– Почему нельзя было нанять кого-то из своих?

– Своим он не мог доверять. Ему нужен был человек со стороны, которого никто не знает и который сам никого не знает…

– И при этом кругом обязан Яблонски, – усмехнулся Флеминг.

– Естественно. Лояльность всегда имеет свою цену.

Мёрдок поёрзала на стуле. Конструкция кармана нуждалась в серьёзной доработке. Револьвер неудобно цеплялся за подвязку чёртовых чулок, и ей хотелось либо снять одно, либо вытащить другое, но делать этого, конечно, не стоило.

– Патрик! Доброе утро! – громкий возглас мисс Дейзи, поливавшей пальму неподалёку от Мёрдок и Стэна, привлёк внимание всех собравшихся.

Пастор снял шляпу и, стряхнув с неё капли, чуть поклонился. Обведя взглядом зал, все столики, в котором были заняты, он остановился на Эм.

– Вы не возражаете, если я присоединюсь к вам? – вежливо улыбнулся он.

– О нет, что вы, – Стэн Ли чуть сдвинул стул, освобождая место для священника.

– Как ваше самочувствие, мистер Флеминг? – поинтересовался пастор, усаживаясь. – Мне как обычно, Дейзи, спасибо!

– Сегодня прекрасно. Доктор Квин, она врач от Бога.

– Да, нам с ней повезло. А вы еще сомневались в предстоящей свадьбе… – сказал он, бросив ещё один оценивающий взгляд, и переключился на Мёрдок, – Мэдлин, Джеральд рассказал мне, что вы собираетесь сыграть свадьбу.

Последнюю фразу священник произнёс достаточно громко для того, чтобы половина из присутствующих в кафе повернулась в их сторону.

– О, папа рассказал вам… Не мог подождать более подходящего случая, – краем глаза она заметила, что мисс Дейзи переместилась поближе. – Впрочем, вряд ли бы ему теперь подвернулся такой случай. Боюсь, это будет не очень уместно, к тому же в городе, где нам совсем не рады…

– Ну что ты такое говоришь, дорогая! – мисс Дейзи опустила свой керамический кувшин на столик и, с опаской глянув в сторону Стэна, села на стоящий рядом с Мёрдок пустой стул. – Милая, мы все были слегка не в себе. Эти слова, которые я наговорила тебе, не стоило, право, не стоило делать столь поспешных выводов, – немного с надрывом произнесла она, мелко тряся кудряшками. – Мне так жаль, что случилось с мистером Флемингом… и я так рада, что он жив и здоров и всё это – ужасное-ужасное недоразумение!

Никто не успел заметить, откуда у мисс Дейзи взялся платок, которым она театрально принялась смахивать внезапно покатившуюся по морщинистой щеке слезу.

– Как ты только могла подумать, что тебе здесь не рады, дорогая? – мисс Дейзи чуть наклонилась вперед, и её руки, сухие и тонкие, сжали ладони Мёрдок. – Ты ведь мне как родное дитя!

– О, мисс Дейзи, – волевым усилием Мёрдок заставила себя не закатывать глаза, и хотя в её голове сейчас крутились сотни язвительных слов, она понимала, что именно сейчас Дейзи Лу давала ей хороший шанс начать всё сначала. – Почему же вы тогда так не одобряете моего жениха?

– Но помилуй, дорогая, ведь ты уже замужем!

– Замужем?! – Стэн поставил почти поднесенную к губам чашку с кофе на стол и откинулся на спинку стула. – Не могли бы вы, уважаемая миссис Дейзи, поподробнее рассказать об этом?

«Чёрт побери, Стэн! Мы ведь должны выступать одной командой…» – Мёрдок прикусила губу, но спустя мгновение взяла себя в руки.

– Была, мисс Дейзи, – Эм позволила голосу дрогнуть, жалея, что у неё нет при себе такого же театрального платка. – И знает лишь Бог, как тяжело вспоминать мне об этом, но, похоже, пришло время рассказать обо всём, – пространство кафе, и без того не отличающееся просторностью, стало совсем тесным, и создалось ощущение, что все посетители вдруг разом придвинули к ним свои столы и стулья, вытянув шеи и уши. – Уилбур умел пустить пыль в глаза и произвести впечатление. Он был уважаемым человеком и занимал высокое положение в обществе, но дома… Нет, иногда он был мил и души не чаял в малышках, но… когда он напивался… – Мёрдок вздрогнула и обняла себя за плечи, опуская взгляд на кованую спинку соседнего стула. – В тот последний раз он… О боже… – судорожный вздох, – мне сказали потом, что это был мальчик… У нас должен был родиться мальчик… Я хотела назвать его Аластером в честь дедушки… – слёзы потоком хлынули из её глаз, и она закрыла лицо руками.

Глядя на плачущую Мёрдок, Стэн начал сожалеть о том, что вклинился в разговор. Он понимал, что у Эм наверняка были какие-то веские основания устроить всё это действо, и даже можно было предположить, какие именно. Но… сейчас её реакция казалась настолько искренней и непосредственной, что ему стало не по себе. Он внимательно наблюдал за Мёрдок, пытаясь уловить ту самую грань, которая отделяет актерство от реальности. Эти слёзы – они выглядели более чем натурально… Неужели возможно так запросто сыграть их? Бросив взгляд на окружающих, он понял, что все ждут его реакции.

Подсев ближе вместе со стулом, он обнял Эм, прижимая её голову к своему плечу.

– Ну что ты, дорогая, перестань, – он гладил Мёрдок по волосам и чувствовал, как вздрагивали её плечи, – Всё это в прошлом… и… у тебя обязательно будут ещё дети. То есть у нас…

«Чёрт, что я говорю!» – пронеслась мысль в его голове. Это отдавало бредом, но раз уж они решили работать на любопытную публику, почему бы не добавить немного сентиментальности?

– Миссис Дейзи, – он повернулся к старушке, которая, похоже, уже прониклась всей этой душераздирающей историей, – у вас, случайно, не найдется какого-нибудь успокоительного?

– Не надо успокоительного, – твёрдо сказала Мёрдок, отстраняясь от Стэна. – Это ещё не всё. Я просила его о разводе. Я умоляла, я требовала, но он никак не хотел соглашаться. Он угрожал мне. Я так боялась за свою жизнь и жизни наших малышек, что сбежала от него в Теннесси. Там живёт кузина отца… Ох, отец… Уилбур запрещал мне видеться с ним. Он грозился убить его, если я вдруг обращусь к нему. Это было так страшно, так страшно… А на прошлой неделе мне сообщили, что он мёртв… Бог свидетель, в тот момент я наконец испытала огромное облегчение.

– Что же случилось? – раздался любопытный голос.

– О, мне сказали, что он был в стельку пьян (снова!) и свалился в строительный котлован. Его дружки, с которыми он был, пытались его вытащить, но было слишком поздно…

– Я слышала об этом, – донеслось с другой стороны.

– Да-да. Ещё в газетах писали, что всё своё имущество он оставил любовнице, а супруга и двое его законных детей остались без гроша в кармане!

Мёрдок вздохнула, размышляя над тем, стоило ли подтвердить или опровергнуть эту информацию. Она тоже читала об этом. Правда, тот мужчина был не из Атланты, а из Монтгомери, и не адвокат, а банкир, да и упал он не в котлован, а бросился с моста из-за того, что потерял работу, но… Тут её взгляд уцепился за человека, который стоял у входа. Серый плащ был заляпан грязью, тёмные мокрые волосы липли ко лбу, а на висках блестел пот. Губы мужчины сложились в нечто, похожее на слово «браво», и, изобразив ладонями аплодисменты, он потянулся во внутренний карман. Выхватив револьвер, Мёрдок вскочила на ноги и направила на него оружие. Стэн встал со стула, не понимая, что происходит.

– Филипп! – поднялась вслед за ними мисс Дейзи.

«Филипп?!» – подумала Мёрдок.

– Эй-эй, – мужчина с улыбкой поднял одну руку, – я всего лишь хотел предложить даме платок, раз уж никто не удосужился до сих пор этого сделать, – он пересёк зал и протянул ей пожелтевший квадратик ткани не первой свежести. – Филипп Прескотт, – представился он, слегка поклонившись.

– Мэдлин Мёрдок.

Эм убрала револьвер и протянула руку, которую он тут же поднёс к губам. Ну надо же, какой джентльмен! И как ей раньше в голову не пришло, что Мясник Скотти – это сынок Прескотта! Все эти намёки с его стороны, и… они же похожи с отцом как две капли воды! Те же широко расставленные глаза цвета, те же полные губы и достаточно крупный нос.

– Простите, я приняла вас за одного из людей моего бывшего… мужа, – произнесла она, когда он наконец прекратил слюнявить её руку.

Мёрдок не знала, что было более противно в тот момент – это или же то, что от него за милю разило лошадью.

– Ничего, – рассмеялся он, – с тех пор как вышло «Лицо со шрамом», меня постоянно принимают за кого-то другого. Жаль, что в основном за каких-то негодяев… – добавил он, не дождавшись от публики должной реакции.

Ещё бы, вряд ли здесь знали, что кино уже давным-давно стало звуковым.

– Вы очень изменились, – сказала Эм, хотя вообще не помнила, как он выглядел десять лет назад. Зато они виделись на прошлой неделе.

– А вы ничуть, – усмехнулся он. – Прошу прощения за мой вид. Дороги размыло, и пришлось бросить машину. Хорошо, что на ферме у Стейнбеков всегда можно взять лошадь.

– Ну что ты, Филипп, – мисс Дейзи наконец пришла в себя и, брезгливо поморщившись, похлопала Прескотта по руке. – Прими наши соболезнования в своей утрате. Сделать тебе горячего чая?

– Спасибо, мисс Дейзи, но сначала я бы хотел взглянуть на отца и побеседовать с пастором O’Грэйди о предстоящих похоронах.

– Конечно, Филипп, – священник, который встал ещё следом за мисс Дейзи, извинился.

После их ухода в кафе стало очень тихо.

Стэн с шумом переместил стул на место и уселся, окинув беглым взглядом замерших в ступоре посетителей кафе. Теперь они были обеспечены темами для сплетен на год вперёд, и что-то подсказывало Флемингу, что это далеко не конец. Ему хотелось громко объявить что-то вроде: «Друзья, спектакль окончен», но он лишь молча взял в руки вилку и нож и принялся старательно делать вид, что остывшие вафли сейчас для него были важнее всего остального. Мир вокруг постепенно оживал, наполняясь голосами.

Эм опустилась на стул рядом со Стэном. Мисс Дейзи придвинулась ближе и уже раскрыла рот, чтобы продолжить беседу, но как раз в тот момент в кафе вошли новые посетители. С выражением крайнего сожаления она покинула столик, и Стэн проводил её едва заметной ухмылкой.

Ещё несколько секунд они молчали.

– Всегда знал, что у тебя богатая фантазия, – произнёс он наконец, понизив голос и исподлобья глядя на Мёрдок, – но зачем ты придумала всю эту историю?

– Это не я, это отец. Ему, видимо, было трудно пережить позор, и он придумал мне семью. Если захочешь, могу показать тебе фотографии, две премиленькие девочки и… мальчик, – Мэд нарочито небрежно взмахнула платком Прескотта и бросила его на стол.

– И где же сейчас твои дети? Они приедут на нашу свадьбу? – Стэн даже не пытался скрыть сарказм.

– Действительно, Стэн, как же мои дети могут пропустить такое? Как только мы определимся с датой свадьбы, я непременно свяжусь с тетей Кэтти, чтобы она привезла их сюда, – поджав губы, Эм потянулась к фарфоровому чайнику, чтобы налить себе чай.

– И что же, она привезёт их? – рассмеялся Флеминг.

– Конечно, – глухо отозвалась она. – Необходимо пригласить всех наших родственников, живущих в Мемфисе: и дядю Гарри, и кузину Грейс, и… а если серьезно, – она наклонилась ближе, – в этот день я бы хотела видеть рядом только четырёх человек, которых я могу назвать своей семьёй – отца, Яблонски и Бенкси и…

– И кто же четвертый? – Стэн подался навстречу и понизил голос до границы с шёпотом, – может быть, есть еще что-то, о чём я не знаю? Говори уж… Очередной выдуманный муж-алкоголик или… может быть, этот бандит из Мемфиса, с которым ты так мило флиртовала только что? Он тоже твой бывший любовник?

– Четвёртый – это ты, идиот! – сказала она беззлобно. – А Скотти… даже если он мой бывший любовник, то что с того? Ревновать будешь?

– Ревновать? О нет, я просто размажу его мозги по стене, если он начнёт слишком активно мелькать на горизонте.

– Отлично, только подожди, пока дороги не подсохнут, чтобы мы могли свалить из этого города. Иначе у меня патронов не хватит на всех, кто захочет нас вздёрнуть на ближайшем фонарном столбе.

– Ну что ты, – усмехнулся Стэн, – мне кажется, той старой кошёлке, – он кивнул в сторону мисс Дейзи, которая хлопотала у витрины с пирогами, – твоя история понравилась.

– А тебе она, стало быть, не понравилась?

– Знаешь, мне не нравятся истории, в которых меня выставляют идиотом.

– Никто тебя не выставляет идиотом, Стэн.

– Тогда почему я себя чувствую как идиот?

– Я не знаю, почему ты чувствуешь себя как идиот, Стэн Ли Флеминг, – Мёрдок взяла кружку и сделала глоток. – Тебе стоит спросить об этом у своего психотерапевта.

А вот это был удар ниже пояса! Стэн сжал губы и поморщился.

– Я поделился этим с тобой, потому что думал, что могу доверять, а не для того, чтобы ты оттачивала на мне свой сарказм, – он отодвинул от себя тарелку и поднялся.

Бросив на стол салфетку, Стэн вышел из кафе и остановился на пороге, глядя, как потоки мутной дождевой воды стекали вниз улицы по брусчатой мостовой. Серое небо нависало так низко, что казалось, его можно было потрогать. Стэн прислонился спиной к стене, как раз под козырьком, чтобы капли не падали хотя бы на голову. Ботинки всё равно придётся замочить, если не сейчас, то потом, когда они пойдут по грязи домой. Всё это казалось Флемингу каким-то сюрреалистическим сном. Странным спектаклем, в котором он должен был играть роль, но ни режиссёр, ни труппа не удосужились даже показать ему сценарий.

Он злился на Мёрдок за то, что здесь она стала какой-то другой, и если прежде он думал, что знает её, теперь он в этом глубоко сомневался.

Мёрдок допивала остывший чай, как будто бы ничего особенного не произошло. Потревоженные уходом Стэна посетители снова возвращались к своим разговорам, и вскоре на неё уже никто не обращал внимания. Усталость, накопившаяся за последние дни, тисками сдавливала голову. Хотелось послать всех к чертям, забраться под одеяло с бутылкой виски и свежим номером «Чёрной маски», от которого ещё пахло типографской краской, и не думать ни о чём. Как в старые добрые… Старые добрые… Чёрт побери, Скотти! Он мог стать настоящей проблемой, и она должна была поговорить с ним. Прежде чем со Стэном. Впрочем, она совсем не собиралась бегать за Флемингом, вымаливая прощение. Что сказано, то сказано, и если он хотел дуться, словно нежная барышня, пускай. Его право.

Мёрдок отвернулась к окну, бездумно скользя взглядом по зданиям на другой стороне площади. На тёмных окнах вторых этажей не было занавесок.

– Мисс Дейзи? – подозвала Эм хозяйку заведения, которая вертелась неподалёку, беседуя сразу с несколькими столиками.

– Да, дорогая? – отозвалась она, вмиг оказавшись рядом.

– Кто занимает помещения над лавкой Прескотта и булочной?

– Их выкупил Рэндалл. Ты ведь помнишь Рэндалла Мейсона? – дождавшись кивка, старушка продолжила, – ему стало тесно снимать угол у Луиса в его банковской конторе, и он решил открыть свой адвокатский кабинет. Сейчас там идёт ремонт, но я слышала, что они уже скоро заканчивают.

– Спасибо, мисс Дейзи, – Мёрдок подхватила с пола упавший зонтик и отправилась на улицу.

Раскрыв зонт, она огляделась по сторонам. Стэн стоял под натянутым над входом навесом. Несколько секунд они смотрели друг на друга, ожидая, что кто-то сделает первый шаг.

– Хочешь продолжить нашу увлекательную беседу? – сказал он наконец, отрываясь от стены и становясь рядом.

– О чём? О нашем драмкружке? Или моих любовниках? – спросила Эм, разглядывая здания напротив.

– Ну что ты, оставим твоих любовников в покое… Давай лучше поговорим о психоанализе.

– А давай как-нибудь в другой раз. Идём, – не дав Стэну опомниться, Мёрдок схватила его за руку, увлекая за собой на другой конец площади.

С торца здания, слева от булочной, находилась металлическая лестница, которая вела на второй этаж. Дверь оказалась не заперта, но это было неудивительно. Здесь не закрывались на замки, и уж тем более ни к чему было запирать пустой офис, в котором лежали только оставленные рабочими инструменты. Всё пространство, оштукатуренное и подготовленное к покраске, было разделено на три части – то, что, вероятно, станет приёмной, просторным кабинетом и небольшим помещением для отдыха или встреч с особыми посетителями. В последней комнате осталась ведущая вниз лестница, которая напоминала о том, что когда-то весь этот дом принадлежал одному хозяину. Рядом с лестницей валялись доски, с помощью которых Рэндалл, видимо, собирался отвоевать себе пару лишних квадратных футов, но пока ещё не успел этого сделать.

Мёрдок достала спички и, подсвечивая себе дорогу, спустилась по ступеням. Лестница упиралась в дверь без ручки. Изучив её со всех сторон, Эм поняла, что с этой стороны её открыть невозможно, а из лавки Прескотта? Мэд напрягла память, пытаясь вспомнить расположение перегородок и стеллажей и сопоставить их с планом второго этажа. Они находились над подсобкой, но она совсем не помнила, чтобы там были двери.

Обернувшись, она едва ли не столкнулась со Стэном, который стоял позади неё, прислонившись плечом к стене. Усмешка на его губах была последним, что Мёрдок увидела, когда погасла спичка, погружая их в темноту. Но это длилось всего несколько мгновений, пока сумрак не разогнал мягкий свет газового настенного светильника.

– Ну что, детектив, я так полагаю, теперь мы должны отправиться на место преступления и войти с другой стороны? – сделав шаг вперёд, Стэн оперся ладонью на стену, и Эм оказалась зажата в нескольких футах между его рукой и дверью.

– Вы чрезвычайно проницательны, мистер Флеминг, – она попыталась обойти его, но он не дал ей возможности это сделать.

– Куда же вы так спешите, ведь мы ещё не закончили наш разговор, детектив, – он обхватил Эм за талию, привлекая к себе. – Так на чём мы остановились?

– Ты хотел поговорить о психоанализе, – ответила она.

– О да… психоанализ… – Стэн закатил глаза к потолку, будто пытался вспомнить, что именно хотел сказать. – Знаешь, доктор Вебер говорил, что мои вспышки гнева вызваны тем, что я слишком многое подавляю в себе. Он говорил, что я должен давать больше воли своим инстинктам, – он убрал упавший на лицо Мёрдок локон и приник к губам, обхватив её за шею.

Сейчас они были отрезаны от всего мира… И в то же время – кто-то мог прийти в любой момент. Кто угодно. Впрочем, когда это их останавливало?

– Поэтому сейчас я буду делать с тобой всё что захочу! – произнёс он резко и развернул Эм к себе спиной.

Стэн быстро расстегнул пуговицы на платье, и ткань скользнула вниз, открывая пикантный вид с кружевным бельем и чулками на подвязках. Мёрдок вскрикнула от боли, когда Стэн с силой притянул её к себе, впиваясь пальцами чуть выше бедер.

Их вытянутые тени раскачивались, становясь то длиннее, то короче.

– Эй, потише, ковбой, – прошептала Мёрдок, сбиваясь с дыхания, – ты делаешь мне больно!

– Только не вздумай кричать, – он потянул её за волосы, заставив выпрямиться и повернуться к нему. – Что подумают о нас все эти люди?

– Стэн… – выдохнула она, когда он прижал Эм к стене.

Перехватив удобнее её ногу, он заставил снова впустить его. Хватая воздух открытым ртом, Эм чуть прогнулась назад. Лопатки тёрлись о шершавую стену, и она мысленно молила, чтобы это никогда не заканчивалось, но, когда до развязки осталось совсем немного, Стэн вдруг резко отстранился и, с силой сжав её плечо, заставил упасть на колени.

Его рука сделала движение, и на её грудь упало несколько горячих капель.

Она смотрела, как они стекали по влажной коже, и перед глазами внезапно возникла картинка из подсобки. Она знала, что там происходило на самом деле…

Мёрдок вскочила на ноги и начала одеваться. «Надо было взять платок Скотти», – с досадой подумала она, вытирая кожу краем нижней юбки.

– Что ты делаешь, Мёрдок? – удивленно спросил Флеминг, наблюдая за ней.

– Мне нужно попасть на другую сторону двери.

– Это не может подождать?

– Нет. Помоги-ка застегнуть, – она повернулась к нему спиной и приподняла волосы.

– Да что происходит? Я что-то не помню, чтобы ты убегала посреди акта…

– Называй это азартом детектива, – она поднялась на цыпочки и, чмокнув его в нос, устремилась вверх по лестнице.

Глядя ей вслед, Стэн глубоко вздохнул и тоже принялся одеваться.

Лавка Прескотта оказалась заперта, хотя Мёрдок почему-то думала, что кто-то непременно должен ожидать её там с распростёртыми объятиями и горячим чаем. Дёрнув ещё раз ручку, она отстранилась, разглядывая своё отражение в стеклянной витрине. Волосы лежали небрежно, и на одном из чулков тянулась некрасивая стрелка.

– Как я выгляжу, Стэн? – спросила Эм на всякий случай.

– Нормально, – он оценивающе посмотрел на неё, и взгляд остановился на разорванных чулках, – если, конечно, мы не собираемся на светский приём.

– Об этом стоило подумать раньше, – отряхнула она пыль с его пиджака, – прежде чем ты решил овладеть мной в этом грязном… О, мистер Дарли!

Мистер Дарли, булочник, низкорослый и слегка полноватый, приветственно кивнул, теребя в руках портсигар, словно не знал, стоит ли его убрать или всё же достать сигарету и закурить, ради чего, он, похоже, и вышел под накрапывающий снова дождь.

– Мы как раз хотели с вами поговорить, – Мёрдок достала из кармана спички и, разрешив сомнения булочника, дала ему прикурить.

– Об Уилле, конечно, – сказал он, бросив опасливый взгляд на лавку Прескотта за спиной Мёрдок. Как будто ждал, что сейчас оттуда выйдет дух Прескотта или даже он сам с раскроенной надвое головой.

– Вы были здесь вчера утром?

– Естественно. Я каждый день с шести утра здесь. До восьми вожусь с выпечкой, а потом развожу свежий хлеб по домам.

– Значит, вы были здесь, когда мистера Прескотта убили?

От этого вопроса его всего передёрнуло.

– Если бы я только знал… – булочник поджал губы и отвернулся.

– Не берите на себя вину за случившееся, мистер Дарли, – Мёрдок положила руку ему на плечо, – о таких вещах невозможно знать заранее.

– Ох, если бы, Мэдлин, – вздохнул он, накрывая её руку ладонью. – Я и узнал-то об этом один из последних, а ведь я видел мисс Дейзи Лу и Джорджа, как они шли к площади. Эээ… мистер Флеминг? – его глаза вдруг округлились, а лицо приобрело оттенок, как у муки, осевшей у него на рукавах и воротничке рубашки.

На рубашке под светло-серым пиджаком Стэна медленно расползалось багровое пятно.

– Наверное, шов разошёлся, – будничным тоном произнёс он. – Пустяки. Схожу к миссис Квин, пусть сделает перевязку.

– Так давайте я вас подвезу, – мистер Дарли оглянулся на припаркованный неподалеку фургон.

– Не думаю, что это необходимо.

– Ну что вы, мистер Флеминг. Вы же… у вас же… кровь течёт!

– Хорошо, только если вам несложно, – согласился Стэн, опасаясь, как бы не в меру впечатлительный собеседник не грохнулся в обморок, прежде чем реализовать своё предложение.

Мистер Дарли кивнул и поспешно направился к машине, трясущимися руками пытаясь вытащить из кармана связку ключей.

– Встретимся дома, – Мёрдок коснулась руки Стэна. – И постарайся, пожалуйста, сегодня не разговаривать с незнакомцами.

– Ничего не могу обещать тебе, дорогая, но я постараюсь, – он поцеловал её в губы и направился к булочнику.

Когда фургон мистера Дарли скрылся из вида, Мёрдок вернулась к закрытой двери лавки Прескотта и чуть присела, разглядывая замок.

Мисс Дейзи и ещё десяток посетителей наверняка наблюдали за происходящим из закусочной, но Эм было всё равно. Она детектив, который ведёт расследование. Эм вытащила из волос шпильку.

– Помочь? – выросшая рядом тень заставила её вздрогнуть.

Филипп стоял возле неё, засунув руки в карманы своего покрытого грязью плаща. Из уголка губ его свисала сигарета, пепел с которой был готов вот-вот осыпаться на тротуар. Прескотт протянул руку к зеленому карнизу, натянутому над витриной, и, пошарив, достал ключ.

– Ты слишком давно здесь не живёшь, – сказал он.

– И что же, все знают, где Прескотт хранил ключи от своей лавки?

– Конечно.

Так и не прикоснувшись к сигарете, Скотти затянулся ещё раз и выплюнул сигарету на землю. Замок поддавался с трудом, и ему пришлось потянуть дверь на себя и вверх, прежде чем внутри механизма раздался щелчок.

Пропустив Мёрдок внутрь, он вошёл следом.

– Трогательная история, – завёл разговор Скотти, пока Эм осматривала стену справа от входа, где, по идее, должна была находиться дверь на лестницу. При ближайшем рассмотрении оказалось, что коробки с крупами и чаем, составленные на двух узких полках, пусты и даже приклеены к полкам, а мешки с мукой, на которых вчера сидел Джорджи, слегка сдвинуты в сторону. – Я бы и сам прослезился, коли не знал, кто в вашей семейке на самом деле напивается.

Последние слова заставили Мёрдок отвлечься.

– Не смей никому здесь об этом рассказывать, – проговорила сквозь зубы, приближаясь к нему вплотную.

– От тебя сексом пахнет, – усмехнулся он. – И погоди-ка, это что? Паутина? – он провёл пальцами по её волосам и стряхнул что-то в сторону. – В каком чулане тебя тр…

– Закрой свой рот!

– Мне даже не нужно его открывать, – хрипло засмеялся он. – Ты сама себя похоронишь!

– Тебя я заберу с собой.

Поправив платье, Эм вернулась к прерванному занятию.

– Я не враг тебе, Мёрдок, – посерьёзнев, сказал он, – мы ведь одного поля ягоды.

– Ну уж нет, – помотала она головой, – я наслышана, как ты после занятий в университете практикуешься на живых людях. Готовишься стать хирургом? – она оперлась коленом на мешки, прощупывая узкую щель.

– Слухи обо мне слегка преувеличены, так же как и о тебе, дорогая. Хотя… помнишь позапрошлой осенью под мостом на Нашвилл в том тесном «Бьюике», м? Прохладно тогда уже было, но твоё горячее тело…

– Да уж, не повезло тебе в ту ночь ждать под проливным дождём, пока твой босс закончит развлекаться. Завидовал, небось, Ростеру?

– Я никогда не завидовал Гармишу. А теперь и подавно.

Ткнув кулаком в стену, Мёрдок хотела было ответить, но стена вдруг практически беззвучно отъехала назад, открывая вид на лестницу.

– И куда это она ведёт, интересно? – взяв с полки фонарь, Скотти осветил тёмное пространство.

– В пустые офисы. Я там уже была.

– О, – многозначительно кивнул он. – О, – повторил он и, встретившись взглядом с Эм, отошёл подальше.

Значит, с другой стороны открыть её было невозможно, зато с этой она поддавалась без труда. О чём это говорило? Видимо, кто-то частенько ей пользовался…

Настроение не сильно располагало вступать со Скотти в перепалки, поэтому Мёрдок просто прошла в подсобку, которая находилась как раз под лестницей. Филипп направился следом, и, пока она изучала ящики, он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и задумчиво дымил сигаретой.

Пол и стены в каморке уже успели отмыть, и теперь даже очень внимательный наблюдатель не смог бы заметить, что в швах между рассохшимися и давно не крашеными досками пола ещё осталась кровь. Особенно при таком скудном освещении, которое давала единственная, прикрученная над входом лампочка.

Ящики стояли на месте. Мёрдок прислонилась к ним спиной и снова развернулась лицом, отталкиваясь ладонями. Слишком высокие, чтобы на них можно было сесть. Слишком грубая древесина, чтобы на ней не осталось никаких следов от ткани. Слишком низко расположено пятно, чтобы… Понимание пришло внезапно – кто бы это ни был, он был один и стоял на коленях. Это было… странно.

Скотти смотрел на детектива, и один уголок его рта подрагивал в некотором подобии улыбки.

– Я рада, что смогла поднять тебе настроение, – Мёрдок отряхнула ладони и протиснулась в узкий дверной проём, заставляя Филиппа подвинуться.

– Найди того, кто сделал это, Мёрдок, – произнёс он ей вслед, – и найди его раньше, чем это сделаю я. Не то, клянусь Богом, в Гринбелле произойдёт ещё одно убийство.

Мэд повернулась, чтобы ответить, но он перебил её.

– И если ты переживаешь за свою тайну, поболтай с мальчонкой.

– Каким мальчонкой?

– С пареньком этим, который папаше здесь помогал. Из Беннетов.

– С Джорджем?

– Они тогда в Мемфис вместе приезжали. Ты на него произвела большое впечатление.

«Чёрт…» Мёрдок взялась за дверную ручку, но, прежде чем выйти на улицу, обернулась ещё раз. Склонившись над прилавком, Прескотт делал вид, что чем-то очень занят.

– Мне жаль… – сказала она и, не дождавшись ответа, вышла из лавки.

В кабине фургона было тепло и пахло свежей выпечкой. Похоже, этот аромат впитался в автомобильную обивку настолько, что даже едкий запах топлива не мог его перебить. Мистер Дарли вёл уверенно и даже старался, чтобы машина не подскакивала на кочках, что давалось ему с великим трудом, учитывая размытую дорогу. Стэн сидел вполоборота, привалившись спиной к боковой дверце и прижимая руку чуть пониже груди, там, где находилась рана. Мелкая морось падала на лобовое стекло.

Булочник бросал взгляды на кровавое пятно. Наверняка он бы с удовольствием узнал подробности получения ранения, но предпочитал молчать, глядя на непроницаемое лицо Стэна.

На стук открыла служанка. Та же самая, которая накануне мыла полы в кабинете доктора Квин. Увидев на пороге Флеминга, она резко отпрянула назад и буквально вжалась в стену, неистово нашептывая слова на непонятном ему языке и крестясь.

«Совсем ополоумела», – бросил сквозь зубы Стэн, проходя мимо неё.

Дверь в рабочий кабинет Салли была приоткрыта, и из узкой щели в полумрак коридора проникала полоска света. Стэн постучался и, не дожидаясь ответа, вошёл внутрь. Доктор сидела за столом, заполняя какие-то бумаги. Бросив на посетителя быстрый взгляд, она продолжила писать.

– Какой бес вселился в вашу служанку?

– И вам доброе утро, мистер Флеминг, – Салли мельком взглянула на него и снова продолжила писать. – Она просто считает, что у вас нет души.

– О, ну это многое объясняет, – Стэн кашлянул, пытаясь справиться со спазмом в горле, который вызвали слова доктора.

– Вы всегда приходите раньше назначенного срока? – спросила она, не обращая на него внимания.

– Только в исключительных случаях, – Стэн подошёл ближе и остановился напротив, глядя на миссис Квин сверху вниз. – Вы готовите отчёт о вскрытии?

– Именно так, и он уже готов, – она поставила в предложении точку и отложила ручку. – И что же такого исключительного произошло? – доктор медленно развернулась к Стэну, но её лицо тут же изменилось, и она поспешно отвела его в сторону кушетки. – Я разве не говорила, что вам нужен покой? – сказала она, торопливо помогая снять пиджак и рубашку.

– Ну вы же знаете, нам, мужчинам, бесполезно что-либо говорить. Всё равно будем вести себя как мальчишки, – язвительно ответил Флеминг и тут же пожалел об этом.

Он злился на Мёрдок и её странное поведение. Доктор Квин не заслужила этой иронии, и он видел, что эти слова почему-то задели Салли. Её щеки вспыхнули, но, поджав губы, она продолжила разматывать бинты на его груди.

– Простите, я… – он хотел было извиниться, но она перебила его.

– Ничего, всё в порядке. С раной тоже. Шов цел, просто закровоточил. Вот здесь и здесь, – она промокнула кровь ватным тампоном, показывая места. – Чем вы занимались?

– Решил начать день с зарядки, по привычке.

– Что ж, придётся на время изменить привычки.

– Да уж, придётся, – Стэн поморщился, когда доктор начала обрабатывать шов раствором.

Движения Салли были чёткими, уверенными, выверенными, словно каждый день она только и занималась перевязками.

– Док, скажите, – нарушил молчание Флеминг, – почему вы здесь? В Гринбелле, я имею в виду.

– А вы почему здесь, Стэнли? В Америке, я имею в виду, – копируя его интонацию, переспросила Салли, и Стэн заметил в её глазах усмешку.

– Как вы узнали, что я…

– Ваш акцент. И внешность. Откуда вы? Бирма? Китай?

– Гонконг. Мой отец был офицером британской армии, и там, где я вырос, таких, как я, принято называть бастардами. Такой себе багаж, когда остаёшься совсем один на всём белом свете.

– Вот видите, у всех свои причины, – вздохнула Салли.

– И в чем ваша? Ну же, я был с вами откровенен.

– Во время войны я работала медсестрой во Франции, ассистировала одному хирургу. Когда объявили мобилизацию, я записалась одной из первых. Ведь это Франция… Париж! Отсюда война казалась чем-то ненастоящим. Нам казалось, это ненадолго. Я уезжала наивным ребенком, а вернулась седой… Этот цвет волос, он ненастоящий. Мне до сих пор иногда по ночам бомбёжки снятся и умирающие солдаты… После войны я пошла учиться на врача, уже здесь, в Алабаме, а потом приехала сюда. Здесь живёт мой дядя.

– Мне кажется, я слышал, что он мэр.

– Да, так говорят, – усмехнулась Салли. – Но ему больше по душе проводить время с красотками в Новом Орлеане, чем маяться от безделья здесь. Но мне нравится в Гринбелле. Здесь было так спокойно. Я начала спать по ночам, а это много значит… хотя теперь я часто спрашиваю себя, есть ли в этом мире места, где по-настоящему безопасно?

– Вряд ли, Салли… – покачал головой Стэн, – но я вам обещаю, – он схватил её за руки, – я разберусь с теми преступниками, и Гринбелл снова станет безопасным местом!

– Что вы себе позволяете, мистер Флеминг? – прошептала доктор.

– Простите, я… – он отпустил её.

– Вы слишком часто просите прощения, Стэнли.

– Что ж, мама учила меня быть вежливым с белыми господами, – он отвернулся и дёрнул головой, отгоняя видение. Горка пропитанных кровью бинтов напомнила ему краешек красного кимоно.

Заметив его реакцию, Салли нахмурилась и, выдохнув, спросила:

– Стэнли, а вы давно… принимаете это, – она указала пальцем на следы от уколов на его руке. – Что это? Морфий?

Флеминг посмотрел на неё и ничего не ответил.

– Я, конечно, понимаю, это не моё дело, но…

– Вы правы, миссис Квин, это не ваше дело, – холодно произнёс Стэн. – А теперь, если вы закончили, я, пожалуй, пойду. Спасибо за перевязку.

Он соскочил с кушетки, чуть задев Салли плечом, но вместо того, чтобы в очередной раз извиниться, подхватил свои вещи и направился к выходу. Уже на пороге он остановился.

– Отчёт я могу забрать?

Салли стояла к нему спиной, собирая инструменты.

– Да, пожалуйста, – ответила она, не оборачиваясь.

Что-то было в её голосе, что насторожило Стэна. Выйдя на террасу, он заглянул в окно кабинета и увидел, что доктор стояла, прислонившись к кушетке. Её плечи были опущены, а одной рукой она закрывала рот, словно вот-вот собиралась заплакать или была чем-то очень сильно обескуражена.

«Чёртовы женщины», – выругался Флеминг и, спустившись по ступенькам, направился к дому Мёрдоков.

Дом Беннетов, двухэтажный и узкий, с покосившимся крыльцом и облупившейся серой краской, стоял на восточной окраине города, но от центральной (и единственной) площади неспешным шагом до него было всего около пятнадцати минут – ближе, чем до дома Мёрдоков.

На стук открыла ссутуленная женщина с длинными спутанными волосами, в мешковатом коричневом платье. Прищурившись, она окинула Мэд подозрительным взглядом и наконец выдала сиплым голосом:

– Чего надо?

– Добрый день, миссис Беннет. Джордж дома?

– С каких это пор к нашему Джорджу ходят девицы?

– Простите, что не представилась. Мисс Мёрдок. Дочь Джеральда Мёрдока, и у меня к вашему сыну несколько вопросов, связанных с убийством мистера Прескотта.

– А что, Прескотта… убили?

– Вы ещё не знаете об этом?

– Эээ… нет, – нахмурилась она. – И когда это случилось?

– Вчера утром. Вы видели вчера утром вашего сына?

– Да я вообще его не вижу, а вы что, думаете, это он… – она наклонилась к Эм, и та почувствовала запах алкоголя, – Прескотта кокнул?

– Нет, конечно, – отодвинулась Мёрдок. – Так что? Вы попробуете позвать Джорджа или мне войти и… поискать его самой?

В этот момент на заднем дворе что-то глухо ухнуло. Несколько секунд Мэд и миссис Беннет смотрели друг на друга, а потом женщина вдруг подхватилась и с неожиданным проворством скрылась в глубине дома. Раздался грохот кастрюль, стук ещё одной двери и отборная брань, к которой тут же присоединился мужской голос.

Пока Беннеты были заняты своими семейными разборками, Мёрдок оглянулась на пустынную улицу, залитую дождём, и вошла внутрь. Наверх вела лестница, справа находился дверной проём в большую комнату, заставленную мебелью – несколько разнокалиберных кресел разной степени изношенности, диван и два шкафа, которые уже давным-давно не закрывались. Под потолком висела покрытая пылью люстра с тремя лопастями, которые, судя по их виду, уже давно не работали. Окна украшали выцветшие занавески. Эм вздрогнула, когда заметила в углу двоих детей – девочку и мальчика. Они сидели прямо на дощатом полу, и вокруг них был раскидан целый ворох бумажных листов. Замерев, дети наблюдали за Мёрдок. Дружелюбно улыбнувшись им, Эм сказала громким шепотом: «Привет! Я ищу Джорджа». Девочка моргнула, а мальчик издал какой-то невнятный звук и продолжил вырывать страницы из лежащей на его коленях книги.

Оставив детей, Мёрдок направилась вверх по лестнице. Перила шатались, но скользкие ступени были совершенно бесшумны. В доме вообще стояла поразительная тишина, если не считать криков, доносившихся с улицы.

На втором этаже было несколько комнат, и она поочерёдно заглянула в каждую из них. Бедность, граничащая с нищетой: серые стены, старая мебель, какие-то залатанные половики и покрывала в давным-давно не отстирываемых пятнах. Комната Джорджа практически не отличалась от остальных. Узкая и тесная, с панцирной кроватью и платяным шкафом, которые и составляли всё убранство. Мёрдок уже собиралась закрыть дверь, но уголок торчащей из-под подушки книги привлёк её внимание. Ницше. Она пролистала несколько страниц, исчирканных разноцветными карандашными пометками. Какой-то листок – газетная вырезка – упал на пол. Мёрдок наклонилась, чтобы поднять его, но на него наступила чья-то нога в тяжёлом, испачканном грязью ботинке.

– Э… мисс Мёрдок, что вы здесь делаете?

– Ищу тебя, Джордж, – ответила она, глядя, как он поспешно и неловко нагнулся, чтобы взять промокший листок и спрятать его в карман брюк.

– Меня? Но… я ведь уже рассказал всё, что знаю!

– Оказывается, ещё не всё. Прошлой весной ты был вместе с мистером Прескоттом в Мемфисе. Что ты знаешь обо мне?

Парень резко вскинул глаза, как будто именно этого вопроса он ждал и боялся больше всего на свете.

– Ничего, – сказал он несмело после короткой заминки, отводя взгляд и отрицательно мотая головой, – ничего, мисс… – последние слова прозвучали не намного увереннее.

– Прекрасно, Джордж, именно этой версии мы будем придерживаться. Надеюсь, и все остальные знают обо мне так же «ничего», – Мёрдок захлопнула книгу и протянула ему.

– Я никому не говорил, – мальчишка нервно сжал в руках потрёпанное издание. Его взгляд упал на обложку, и это вызвало почему-то ещё большее смущение. Повертев книгу в руках, Джордж наконец сунул её в стоявший рядом шкаф, плотно закрыв дверцу. – И не скажу, – когда он вновь поднял глаза, помимо неловкости, в них возникла непонятно откуда взявшаяся решимость, – если вы поможете мне…

– Оу, и в чём же?

– Возьмите меня с собой в Мемфис, пожалуйста! У вас же есть там… связи. Я хочу выбраться отсюда!

Слегка оторопев от такого напора, Мёрдок отступила на шаг назад.

– О, я понимаю. Большой город – большие возможности, но сейчас трудные времена, в стране Депрессия, безработица… Был бы ты милой девочкой, Яблонски вмиг бы нашёл тебе место, но… впрочем, я подумаю, что можно сделать.

Обычно Эм не занималась подобной благотворительностью, но, чёрт побери, почему бы и нет? Будь она на месте Джорджа, она бы тоже хотела убраться отсюда поскорее. Мёрдок отвернулась к окну, наблюдая, как на заднем дворе вокруг сарая, из которого валил густой грязно-жёлтый дым, постепенно собирались люди. Среди разношерстной толпы она заметила пастора и своего отца.

– Спасибо… но… вы не совсем поняли меня, – Джордж в нерешительности замолк, подходя к окну и глядя на происходящее из-за её спины. – Господи, опять… отец снова экспериментирует со своим аппаратом, – пробормотал парень, поворачиваясь к ней. Они встретились взглядами, она увидела в больших светло-голубых глазах досаду. Не злость, а скорее стыд за своих родителей.

– Не совсем поняла. Поясни.

Прежде чем ответить, он некоторое время собирался с духом.

– Я хочу, чтобы вы познакомили меня… – Джордж вновь запнулся, с трудом подбирая слова, – с тем человеком в ресторане. Я тоже хочу стать гангстером.

Парень выдохнул и весь сжался, ожидая реакции, но прежде чем Мёрдок успела сказать хоть что-то, он поспешно добавил:

– Только прошу, не смейтесь, я думаю об этом уже давно. С той самой поездки… Я даже собирался искать вас в Мемфисе и всё уже решил. Да, понимаю, это не так просто, но я научусь… Я буду делать всё, что потребуется!

– Всё? Даже сможешь убить человека? Ты убил Уильяма Прескотта, Джордж?

– Нет, что вы говорите! Нет! Я бы никогда не смог… Дядя Уилл был для меня как отец… Да, дядя был строг со мной и… бывало всякое, но… нет, я бы не смог его убить, – повторил он, отрицательно мотая головой, и растрёпанная копна русых волос упала на лицо.

– Все они чьи-то отцы, дяди, братья… – Мёрдок достала сигарету и закурила. – Ты думаешь, жизнь гангстера – это сплошная романтика? Костюмы из лучшей шерсти, дорогие автомобили, красивые женщины? Это смерть, Джордж! Это война, – она тыкала пальцами с зажатой в них сигаретой в его грудь, заставляя отступать назад. – Сегодня у тебя в руках пулемёт, а завтра ты стоишь лицом к стенке со своими подельниками. Полиция следит за каждым твоим шагом, ожидая, когда ты оступишься… чтобы отправить тебя прямиком на электрический стул, – на последнем слове Джордж с размаху уселся на кровать.

– Прошу, познакомьте меня с ним… – произнёс он наконец робко. – Я научусь всему… если надо – убить человека я тоже смогу. Это только в первый раз страшно… наверное… Я привыкну. – Джордж поднялся с кровати и, сделав несколько шагов по комнате, остановился напротив окна. Взглянув во двор, откуда доносились обрывки разговоров, он быстро отвернулся. – Моя жизнь здесь ничем не лучше. Вы знаете, чего мне стоит постоянно видеть родителей в таком состоянии? Да они бы не задумываясь продали в рабство моих брата и сестру ради очередного глотка любимого пойла! А я хочу их вытащить отсюда.

– Что же, ты думаешь, нет честного способа заработать на жизнь и выбраться отсюда?

– Вы же сами только что сказали. В стране Депрессия. И безработица. В лавке дяди я получал жалкие гроши, которых не хватало даже на одежду. Вы думаете, это действительно возможно – быстро разбогатеть честным способом?

– О, тебе нужно быстро, – усмехнулась Мёрдок, поражаясь непонятно откуда взявшейся дерзости. Джордж оказался совсем не простым и забитым пареньком, как она подумала вначале. – Почему ты не обратишься с этим вопросом к Скотти… то есть к Филиппу Прескотту?

– Я уже просил его, но… он не хочет помогать. Филипп Прескотт говорит, что пересыпать муку в подсобке – большее, на что я способен, – при этих словах на щеках Джорджа проступили красные пятна. – Но я знаю, что это не так… и я докажу… Пожалуйста, только дайте мне шанс!

Мёрдок ответила не сразу. Доводы рассудка не убедят его сейчас, она это прекрасно понимала. Парню просто нужно было попасть в какую-нибудь небольшую перепалку, а лучше – перестрелку, чтобы передумать навсегда.

– Я уже сказала, что подумаю, что можно сделать, – она дошла до двери и обернулась: – Эй, Джордж, в тот день в ресторане, когда ты видел меня с Гармишем, что именно ты видел?

– На вас тогда был мужской костюм, – его лицо ещё сильнее залилось краской, и от недавней решимости в голосе не осталось и следа, – и вы пили виски и ещё… целовались прямо у всех на глазах! – он облизнул пересохшие губы, и в его взгляде мелькнуло восхищение.

– А что-нибудь ещё? Что-то необычное?

– У вас прямо на столике лежал револьвер… и вы приставили его к… официанту, когда он принёс холодный суп. Вот тогда я и заметил, что… – мальчишка сглотил подступивший к горлу комок и замолк на несколько секунд, – что под пиджаком ничего нет…

Он замер с выражением полнейшего изумления от того, что произнёс всё это вслух.

– О, я помню тот день, – Мёрдок подошла ближе и поправила воротничок, торчавший из-под его перетянутого свитера. От её прикосновения Джордж вздрогнул. – Мне пришлось пожертвовать рубашку… – она провела ладонями по его груди, – чтобы мозги Малыша Билли не вытекали на сиденья нового «Линкольна» Гармиша. Это было так… печально. Что было потом… это не попало в газеты, они действовали тихо, но… в городе больше нет банды ирландцев. Око за око, Джордж. Ты правда этого хочешь?

Мальчишка смотрел на неё с раскрытым ртом, и Мёрдок показалось, что она слышала, как часто начало стучать его сердце.

– Да, я хочу… – произнёс он сдавленным голосом, и в его глазах загорелся возбужденный блеск, – больше всего на свете.

– Ростер Гармиш мёртв, – отчеканила она. – Врачи говорят, что сердце, но я-то знаю, что его сердце было способно выдержать марафонский забег. Кто-то отправил его. Как крысу. И убийца так и не был найден. Видишь, Джорджи, даже сильные мира сего не застрахованы от дозы яда или пули в спину. Так что, ты действительно этого хочешь? – вкрадчивым голосом спросила Эм, вытаскивая из кармана револьвер. – Хочешь убивать людей, Джордж? – она демонстративно провела большим пальцем по спусковому крючку, наблюдая, как завороженно он следил за её движениями. – На колени! Живо!

– Что вы задумали? Вы же шутите, да?

– О нет, дорогой, я чертовски серьёзна сейчас. На колени, я сказала!

Щёлкнул спусковой крючок, и дуло пистолета уткнулось ему в грудь. Не сводя с Мёрдок недоумённого взгляда, он всё-таки выполнил приказ.

– Итак, Джордж, хочешь убивать людей, значит? Назови мне хоть одну причину, почему бы мне не пристрелить тебя прямо сейчас? – сжав его плечо и наклоняясь к самому лицу, Мёрдок с силой вдавила револьвер в ямку под челюстью, заставляя слегка откинуть голову назад.

– Зачем вы это делаете? Это такое испытание, да? – голос парня задрожал, и он несколько раз моргнул, глядя на Эм снизу вверх.

– Испытание? – усмехнулась она. – Меня называют Мэд Мёрдок и только здесь знают, что это сокращение от моего имени, а там, – Эм сдавленно хихикнула, – все думают, что это означает «сумасшедшая». Ты же видел в ресторане, Джордж? Видел? – она мгновенно прекратила улыбаться. – Так что? Назовешь мне причину или мне прямо сейчас познакомить тебя с моим лучшим другом? Зачем ждать, дорогой, пока тебя настигнет шальная пуля в какой-нибудь гангстерской разборке, а?

– Во дворе слишком много народу. Выстрел услышат с улицы… Вы же не хотите всю жизнь провести за решёткой?

– Всю жизнь? За убийство человека полагается смертная казнь, так что это от силы составит пару месяцев… если докажут. О боже, – вскрикнула Эм, и парень снова вздрогнул, – это же мой пистолет, который я потеряла! Я и понятия не имею, как он оказался у Джорджа! – она взмахнула рукой и снова уткнула револьвер в его челюсть. – Знаешь, сколько человек видели сегодня, как я искала что-то у дома дока? – Мёрдок понизила голос почти до шепота, никто ведь не знал, что на самом деле она искала потерянный портсигар. – Я думаю, у жителей города обязательно найдётся правдивая версия, почему малыш Джорджи совершил самоубийство…

– Не надо… Я не хочу умирать… Прошу вас… – голос парня сорвался. – Я сделаю всё, что вы скажете… Я всё расскажу… – он с отчаянием цеплялся трясущимися руками за подол её платья. – Только не стреляйте… я знаю, кто убил дядю Уилла!

– Да? – Эм чуть отстранилась и отвела в сторону пистолет. – И кто?

– Кое-кто из беглых преступников, – Джордж судорожно перевёл дыхание и поднял на неё полный надежды взгляд, – позвольте мне встать…

Кивнув, Мёрдок убрала револьвер.

– Рассказывай.

Джордж поднялся с колен и, пытаясь успокоиться, уселся на край кровати.

– Всё началось где-то месяц назад. Один из них приходил в лавку через чёрный ход…

– Чёрный ход? Через офис Рэндалла Мейсона?

– Да… но тогда он еще не был его офисом, и там просто было пустое помещение. Мейсон только на прошлой неделе получил собственность и озаботился ремонтом.

– Интересно… Как выглядел тот человек?

– Я особо его не разлядывал. Рыжий, худой и, кажется, без переднего зуба.

– Так, продолжай.

– Они с дядей долго что-то обсуждали, – парень начал быстро говорить и тут же замолк, переводя дыхание и собираясь с мыслями, – несколько раз дядя заставлял меня относить пакеты с продуктами к озеру. В условленное место. Я оставлял их там и уходил. А потом… потом… – Джордж снова запнулся и сложил пальцы в замок, пытаясь унять дрожь, – он пригрозил, что выдаст их полиции.

– С чего бы вдруг?

– Этого я не знаю, мисс Мёрдок. Я просто слышал обрывки разговора, но дядя со мной не сильно откровенничал.

– Почему ты об этом сразу не рассказал?

– Мне было страшно. Им ничего не стоит убить человека. Да я и сейчас жду, что ко мне придут.

– Кто ещё знает об этом?

– Я никому не говорил об этом. И… вряд ли дядя Уилл кому-то рассказывал. Наверное, больше никто.

– Где именно и в какое время ты оставлял пакеты с продуктами? И видел ли ты кого-нибудь из этих беглых преступников?

– Нет, я не смогу узнать их. Когда они приходили в лавку, дядя выгонял меня или закрывал в подсобке. А место… Могу показать, если надо. Я оставлял пакеты в зарослях кустарника рядом с озером. Примерно там, где я случайно заметил, как вы…

Мёрдок с трудом удалось сдержать улыбку, когда от смущения у Джорджа покраснели даже уши.

– Что ещё ты знаешь? Что ты слышал? О чём они говорили?

– Немного. Я понял, они ждали какого-то человека из города. В последний раз они с дядей сильно ругались. Дядя сказал, чтобы они не приходили больше, что это становится слишком опасным…

– Надеюсь, теперь ты мне всё рассказал, – она подошла к нему и, взяв за подбородок, заставила посмотреть на себя.

– Да. Всё, что знаю… Теперь вы не убьёте меня?

– Нет, малыш, ты мне ещё пригодишься. Ты ведь понимаешь, что всё, о чём мы здесь разговаривали, не должно выйти за пределы этой комнаты?

– Конечно, вы можете на меня рассчитывать. Мисс Мёрдок, а что насчёт… моей просьбы?

– Я сказала, подумаю. До встречи, Джордж, – похлопав его по щеке, Мёрдок вышла из комнаты, вытаскивая из портсигара очередную сигарету.

Первой мыслью было сходить на задний двор и посмотреть, что там происходит, но потом решила, что лучше будет не вмешиваться, и отправилась домой, пытаясь вспомнить, где же она умудрилась оставить свой зонт.

Стэн Ли мерил шагами комнату, стараясь справиться с нараставшим раздражением. Этот день и так шёл чёрти как, но Мёрдок решила добавить масла в огонь. Кто такой этот Рэндалл Мейсон и почему она так обрадовалась, когда служанка принесла от него записку с приглашением на ужин?

Как бы Флемингу хотелось поступить так же, как мистер Джеральд.

«На ужин к Мейсону? – переспросил он, выглянув из-за края газеты. – В гробу я видал твоего Мейсона!»

В тот момент Стэну хотелось подойти и крепко пожать старику руку. Да чёрт возьми, он бы с удовольствием провел вечер с будущим тестем за стаканом виски. Или партией в покер.

Но идти непонятно куда и непонятно зачем – это раздражало Флеминга ещё больше. Сжав кулаки, он рыкнул от возмущения. В этот момент из комнаты Эм раздался вскрик.

– Ай! – Мёрдок вскрикнула и дёрнулась.

– Не вертитесь, мэм, – строго сказала Сесиль, накручивая очередную прядь волос.

Как тут не вертеться? Любопытство сводило с ума. Укладка, румяна, белила, помада – Мёрдок весьма редко этим пользовалась да и не понимала зачем. К чему вся эта борьба за толику мужского внимания? Разве не лучше было выбирать самой? Разве не оскорбительно, когда смотрят только на твою грудь или ноги, а не в… О боже! Она увидела своё отражение в зеркале и не поверила своим глазам.

– Сес, ты волшебница!

– Если бы вы сидели спокойно, было бы ещё лучше, – скромно улыбнулась Сесиль, ловко закрепляя причёску шпильками.

Сегодня ей было гораздо лучше, и она даже время от времени напевала себе под нос какую-то незамысловатую мелодию.

– Это всего лишь ужин, а не рождественский бал или… свадьба.

– На свадьбу я вам сделаю причёску в сотню раз лучше, мэм!

– Если она всё-таки случится…

– Обязательно случится.

– Позавчера мне показалось, что ты не очень-то одобряешь нас – меня и мистера Флеминга.

– О нет, мэм…

– Эм.

– Простите, все те слова… они к вам не относились. Я просто была не в себе. Простите, но я так напугалась!

– Понимаю тебя, кто угодно слетел бы с катушек, когда кругом происходит такое… С кем ты была в сарае?

Сесиль отвела взгляд и после секундной заминки ответила:

– Одна.

– Ты с ним встречаешься?

Сес молча помотала головой, делая вид, что очень занята волосами Мёрдок.

– Ты его любишь? А он тебя?

– Мэм!

– Эм.

– Эм, я была в сарае одна. И не спрашивайте, что я там делала! – она предупреждающе подняла палец.

– Я уже поняла, это не моё дело.

– Но мэм… Эм, простите, я…

– Ничего, Сес, я не из тех, кто любит и умеет секретничать, но я очень хорошо умею хранить тайны, а ещё я умею ставить на место тех, кто позволяет себе слишком много, и если тебе будет нужна моя помощь, просто скажи об этом, договорились?

– Договорились. Всё готово! – она отошла назад и, сложив на груди ладони, любовалась своей работой.

Мёрдок тоже наконец могла подняться со стула и оглядеть себя. Новое платье – на этот раз изумрудно-зеленое с высоким горлом, затянутым кружевом, и узкой юбкой – весьма соблазнительно подчёркивало фигуру. Эм слегка прикусила накрашенные помадой губы. Господи, с каких это пор ей стало важно, что подумают о ней люди?

Схватив с кровати одолженную у Сесиль сумочку, она вышла из комнаты, стараясь двигаться степенно и держать спину ровно. Стэн Ли уже ждал её внизу и, судя по тому, как он сидел в кресле, подпирая рукой голову, ждал уже давно.

В темноте южной ночи дом Рэндалла сиял огнями, словно рождественская елка. Свет горел даже в окнах мансарды. Впрочем, и без этого особняк Мейсона выделялся среди других домов. Белоснежное здание с круглыми колоннами в стиле греческого Возрождения и коваными ограждениями галереи второго этажа было заметно издалека.

Поднявшись по широким ступеням на террассу, Мёрдок нажала на кнопку звонка. Едва она успела переглянуться со Стэном, как дверь открылась и на пороге появился сам хозяин дома.

Рэндалл был разодет в пух и прах – шейный платок, бриллиантовые запонки, золотая цепочка от часов, которая тянулась к карману, уже не говоря о том, что он благоухал как целый отдел мужской парфюмерии в универмаге «Монро» на Третьей улице.

– Мистер Флеминг, рад видеть вас в добром здравии! – театрально поклонившись, Мейсон протянул руку Стэну, но, едва коснувшись ее в подобии рукопожатия, повернулся к Мёрдок и, взяв её под локоть, повёл внутрь. – Мэдлин, великолепно выглядишь. Это платье так идёт к твоим глазам, и серьги…

Поток комплиментов от Рэндалла казался неиссякаемым, и от вежливой улыбки у Мёрдок начало сводить скулы. Хозяйка дома всё это время стояла в стороне, и её щёки в обрамлении белокурых локонов весьма мило розовели в тон платью. Лоснящийся шёлк создавал струящийся силуэт, подчеркивая изгибы тела, но плохо сочетался с бархатной белой накидкой, укрывавшей плечи.

– Идём, я покажу наш дом, – он развернулся и, заметив свою супругу, долю секунды глядел на неё в недоумении, словно совсем не ожидал её увидеть. – Простите, – тут же, смеясь, обратился он к гостям, – где же мои манеры? Позвольте представить вам мою жену: Элизабет. Лиззи, милая, подойди, пожалуйста, – отпустив наконец Мэд, он протянул руку супруге и кивнул, будто разрешая сделать шаг навстречу.

Когда очередной раунд приветствий завершился, Рэндалл обнял супругу за талию и повёл их маленькую процессию через анфиладу комнат – каждая из которых была как маленький шедевр и предмет особой гордости хозяина. Первой их встретила столовая с жёлтыми обоями, разрисованными птицами – попугаями, павлинами, журавлями и аистами, танцующими среди цветочных гирлянд. Роскошный стол уже был накрыт, и доносившийся аромат заставил гостей сглотнуть слюну, но Рэндалл пригласил двигаться дальше.

Гостиная напоминала оранжерею – белая плетеная мебель и цветы в кадках вдоль стен, и на стенах, и под потолком. И лепнина. Везде лепнина. От повышенной влажности в горле у Мёрдок першило, но вместо того, чтобы продолжить, Рэндалл остановился у камина и, обратив взор на висящую над ним картину с размытыми разноцветными огнями Эйфелевой башни, сказал:

– Мы купили её во время нашего свадебного путешествия. Знаете, Ривьера, долина Луары, Париж… Вы ведь наверняка бывали в Париже, мистер Флеминг, когда служили в Иностранном легионе? А если нет, то я весьма рекомендую, – проговорил он, даже не рассчитывая на ответ. – Париж вдохновляет. Даже такого циника, как я. Этот новый стиль – ар-нуво, – он развёл руками, показывая интерьер, – так впечатлил меня, что мне захотелось сделать все интерьеры в доме исключительно в нём. Пришлось заказывать архитекторов из Нью-Йорка, ближе, к сожалению, не нашлось ни одного достойного мастера. А вы знаете, мистер Флеминг, ведь мы с вашей невестой были помолвлены ещё детьми… – вдруг спросил он без какого-либо логического перехода.

– Да что вы говорите, мистер Рэндалл! И что же помешало вам быть вместе?

Саркастичный вопрос Стэна вогнал миссис Мейсон в краску, а Мёрдок заставил закашляться, но Рэндалл был совершенно невозмутим.

– Я ждал, когда Мэдлин закончит своё обучение в Мобиле и вернётся домой. Я даже не подозревал, что она так рано выскочит замуж, хотя стоило бы – Мэдлин всегда была завидной невестой. Мне было очень жаль услышать о твоём неудавшемся замужестве, – он обратился к Эм, и сочувствие в его словах звучало на редкость правдоподобно.

– Здесь бывают новости, о которых никто не знает?

– Только не у Дейзи Лу. Я заходил к ней сегодня на обед. Это главная тема всех разговоров дня. Даже об убийстве бедняги Прескотта никто не проронил ни слова.

– Ну что же, увы, не все браки обречены быть счастливыми. Уж лучше вы расскажите о вашем… знакомстве.

– Отчего же не рассказать? – пожал плечом Рэндалл и снова пригласил гостей следовать за ним. – Я работал в конторе «Макмафферти и сыновья» и каждый день ходил мимо одного дома, в саду которого одна юная особа любила читать книги, – они поднялись по лестнице, и он подтолкнул супругу вперёд. – Она была приятна и хороша собой, и я подумал: «Чего тянуть? Рискую упустить и эту красотку», – его рука словно невзначай коснулась её ягодиц, когда они достигли верхнего пролёта и оказались в коридоре. – Поэтому однажды я пришёл и сделал ей предложение.

– И что? Родители Элизабет даже не попытались спустить с крыльца такого дерзкого жениха? – усмехнулась Мёрдок.

– Нет, они были счастливы принять меня в свою семью. Правда, дорогая?

– Да, Рэндалл, – с придыханием произнесла она, заглядывая ему в глаза.

– А вот и наша спальня, – он открыл дверь, и они остановились на пороге. – Красное дерево, – похлопал Рэндалл по одной из колонн, поддерживавших массивный балдахин. – Привёз из самой Франции.

Рэндалл с ухмылкой взглянул на Мёрдок. Эм обернулась к Стэну и взяла его под руку, опасаясь возможной реакции. Болтовня Рэндалла его откровенно раздражала. Ему не было никакого дела до всех этих пафосных изысков. А этот прозрачный намёк… Сейчас Стэн с большим удовольствием врезал бы по ухмыляющейся физиономии.

– Э… мистер Мейсон… Может быть, на этой ноте мы закончим нашу увлекательную экскурсию? – произнёс он резко, перехватывая сальный взгляд.

Интонация, с которой были сказаны эти слова, подействовала на Рэндалла отрезвляюще, блеск в его глазах потускнел, и сам он как будто сжался.

– Конечно, мистер Флеминг, – поспешно согласился Рэндалл. – Вам, наверное, тяжело с вашим ранением. Кстати, а как именно это произошло?

– Вы разве не знаете? – ответил Стэн с преувеличенной серьёзностью. – На меня напали бандиты, когда я возвращался домой с допроса свидетелей. Если бы нападавший был проворнее или нож прошел на пару дюймов выше, я бы сейчас уже не разговаривал с вами здесь. Кстати, на днях я собираюсь выяснить, кто эти люди и зачем они прячутся на болотах в окрестностях вашего чудесного города. Не хотите ли составить мне компанию в этом предприятии?

– О, это было бы очень почётно, я полагаю, но охотиться на болотах на каких-то бандитов – это не мой профиль. Я пацифист, мистер Флеминг, и не дружу с оружием.

«Да уж кто бы сомневался», – подумал Стэн.

– В наше время быть пацифистом – непозволительная роскошь, мистер Мейсон, – Стэн отошёл в сторону, чтобы пропустить Рэндалла вперёд, и они двинулись обратно. – Особенно когда в тебя целятся из винтовки сорок пятого калибра.

– В наше время и нужно быть пацифистом, мистер Флеминг, когда на первых полосах только и пишут, что о гангстерских разборках. Чему они учат наших детей, скажите на милость?

– Ну хотя бы тому, что в любой ситуации нужно уметь постоять за себя. Что вы будете делать со своими лозунгами пацифизма, если на улице вам приставят нож к горлу? – спросил Стэн.

– Значит, посчитаю, что настал мой час. Не стану пачкать руки о всякое отребье. Да, считайте меня, господа, конторской крысой, но я люблю уют, тепло и мелкие удовольствия, а уличные разборки – это удел других. Поэтому я и приехал сюда. Здесь такого нет. Не было раньше. Аккурат до вашего приезда. А что там, простите, за банда, о которой вы говорите? Впервые о ней слышу, а слухи тут, вы уже поняли, расходятся быстрее телеграфа.

– Это я уже понял, но… видите ли, оказывается, не все слухи здесь разносятся с такой безумной скоростью. Некоторые из жителей Гринбелла самые страшные скелеты хранят глубоко в шкафу, – за разговором они прошли в столовую и остановились около накрытого стола. – Но кое-что нам уже удалось выяснить. Оказывается, у этой банды гангстеров есть помощники среди местных… Могли бы вы такое предположить?

– Да что вы говорите! Не может быть! И кто же это, позвольте узнать?

– Увы, этого я вам не могу сказать. Информация защищена тайной следствия, верно, детектив? – Стэн обернулся к Мёрдок.

– Не думаю, что супруги Мейсон станут болтать об этом, – сказала она, пока Рэндалл придвигал ей стул и сам усаживался наискосок – во главу стола – с выражением крайней заинтересованности на лице, – поэтому, я думаю, им можно об этом сказать. При условии, что эта информация не покинет данную комнату.

– Конечно, – горячо заверил Рэндалл.

Элизабет чуть кивнула и села за стол напротив Мёрдок, так и не дождавшись, когда кто-нибудь за ней поухаживает.

– Говорят, что это был мистер Прескотт.

– О, – слегка разочарованно протянул Рэндалл и откинулся на спинку стула.

– Это тебя, похоже, совсем не удивляет?

– Увы, Мэдлин, не могу сказать, что удивлён этиму. Прескотт был той ещё занозой и не гнушался всяческих… методов. Он хотел прибрать себе второй этаж над лавкой, но я предложил более высокую цену. Он мне этого не простил. Так и ходил каждый день, то ругался на моих рабочих, что они мешают ему и распугивают клиентов. А как они, простите, должны работать? При свете звёзд? То грозил городским советом, а совет-то он и есть да Мёрдок… Простите, мистер Мёрдок. Мисс Дейзи не в счёт. Ох, не знаю, какие у твоего отца были делишки с этим стариканом, но ты бы у него порасспрашивала про эту вашу банду. Может, он что-то и скажет.

– Ты в чём-то подозреваешь моего отца? – спросила Мэд, даже не скрывая угрозы.

– Ну что ты, конечно же, нет, – нервно рассмеялся Рэндалл. – Э-э-э, а почему бы нам не поговорить о чём-нибудь более приятном и не приступить к нашему ужину? – он протянул руку к колокольчику, стоявшему на столе, и на звон в столовую вошёл слуга – высокий седой темнокожий мужчина в старомодной ливрее.

С молчаливого одобрения Рэндалла он с застывшей на лице маской учтивости принялся разливать по бокалам вино. Разговоры на какое-то время стихли. Стэнли посмотрел через стол на Элизабет, которая в волнении ёрзала на краешке стула, бросая взгляды на своего супруга, безуспешно пытаясь получить хоть грамм его внимания. «Красивая, даже очень, – подумал он, – но, похоже, совсем не имеет здесь права голоса. Или не хочет иметь. Из нее бы получилась идеальная гейша…»

Растущее с каждым мгновением раздражение требовало выхода, и Стэн задал давно зревший в его голове вопрос:

– Мистер Мейсон, простите, что вынужден вернуться к не очень приятной теме, – прервав повисшую паузу, он приподнял наполненный на треть бокал, – а что вы делали утром в день убийства? Конкретно – с шести до половины восьмого?

Рэндалл напрягся, а Элизабет бросила на него испуганный взгляд.

– Я был дома с моей супругой, – ответил он после небольшой паузы. – Правда, дорогая?

– Да, конечно, милый, – не слишком уверенно улыбнулась она.

– А что, мистер Флеминг? Хотите узнать, не видел ли я в то утро чего-нибудь подозрительного?

– Вы же понимаете, мистер Мейсон, нам нужно проверить все возможные версии… А у вас был вполне чёткий мотив. Столкновение интересов. Скажите, кто-то ещё может подтвердить, что вы находились дома в это время?

Рэндалл застыл с вилкой в руке, и на его лице проступили красные пятна. Широко раздувая ноздри, он перевёл взгляд со Стэна на Мэд и обратно. Слуга с интересом поднял бровь, наблюдая за реакцией своего хозяина.

– Уму непостижимо, – наконец выдохнул Мейсон. – Вы считаете, что это сделал я?

– Ну что вы, Рэндалл, – Стэн доверительно взглянул в его лицо и, сделав небольшой глоток из бокала, поставил его обратно на стол, – конечно, нет, разве я могу подозревать вас? Вы же пацифист, в конце концов. И очень гостеприимный человек. Кстати, хорошее вино, вы наверняка заказывали его прямо из Франции?

– Вам правда нравится, мистер Флеминг? – с удивительным воодушевлением Элизабет вдруг подалась вперёд. – Это вино с виноградников моего отца. Первую виноградную лозу наш предок действительно привёз из Франции. Его фамильный замок сожгли во время войны с Наполеоном, и эта лоза – единственное… – недовольное покашливание со стороны Рэндалла пресекло этот неожиданный поток слов, и, замолкнув на секунду, миссис Мейсон склонила голову и едва слышно закончила фразу, – что у него осталось.

Этот порыв казался таким искренним и даже наивным, Стэну сразу же захотелось проглотить свой сарказм.

– В самом деле, мадам, вино просто роскошное, и вы вполне можете гордиться своим отцом… И тем, что осталось от его прошлой жизни.

Щёки хозяйки вновь вспыхнули, и Рэндалл уже открыл рот, чтобы вставить очередное замечание, но Стэн опередил его:

– Мистер Мейсон, и всё же, мне бы хотелось услышать ответ на свой вопрос. Мы с детективом должны проверить все возможные версии, ничего личного. Итак? Кто-то ещё может подтвердить, что вы находились дома утром того самого дня?

Рэндалл выдохнул через нос и прищурился, явно намереваясь выдать что-нибудь колкое, но миссис Мейсон вдруг снова заговорила:

– Неужели вы не доверяете моему слову, мистер Флеминг? – с обидой и даже как будто с вызовом спросила она. – Рэндалл был со мной в то утро. Если не верите, спросите у слуг!

– Не принимайте это на свой счёт, миссис Мейсон, нам всего лишь нужно собрать как можно больше информации. Так что я бы с удовольствием задал парочку вопросов слугам. Ведь вы же не будете возражать? – он перевёл взгляд на Рэндалла.

– Делайте что хотите! – Рэндалл с размаха бросил на стол вилку и поднялся. – Этот ужин всё равно безнадёжно испорчен вашими дурацкими вопросами! Прошу прощения, – он чуть кивнул Мёрдок и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Повисла пауза. Элизабет смотрела вслед супругу, и на её лице отражалась явная борьба мотивов – бежать за ним или же остаться с гостями.

Мэд, которая молча наблюдала за всей этой сценой, извинилась и покинула комнату вслед за Рэндаллом. Слуга остался стоять у входа, ожидая дальнейших указаний.

– Мне очень жаль, что всё так вышло, – Стэн попытался изобразить сожаление, – я действительно хочу лишь снять с вашей семьи все возможные подозрения. Прошу вас, миссис Мейсон, останьтесь, ведь вы не откажете мне в беседе?

– Я не уверена, что должна… – она обернулась на дверь и заломила руки, как будто искала поддержки своего лакея, но тот глядел строго перед собой, и его вид был совершенно невозмутимым.

– Конечно, нет, вы никому и ничего не должны. И мне – в первую очередь, но… Я не требую от вас многого, давайте просто поговорим.

– Если вы снова спросите, где был Рэндалл в то утро, я отвечу вам то же самое. Он был дома, – ответила она.

– О нет, Элизабет, нет, – сделав ещё пару глотков вина, Стэн взялся за вилку и нож, – я больше не буду мучить вас такими вопросами, давайте всё-таки займёмся ужином? Эта утка пахнет просто волшебно! Вы сами её приготовили?

Он приподнялся, чтобы разрезать птицу на порционные части. Флеминг не знал, как это принято делать в обществе, но сейчас было уже поздновато думать о манерах.

– Нет. Рэндалл и близко не подпускает меня к кухне. Для этого есть слуги.

– Ну да, конечно, – Стэн натянуто улыбнулся, отправляя в тарелку внушительный кусок белого мяса, – слуги. Значит, придется похвалить их кулинарные таланты. Вы знаете, Элизабет, я в своём Иностранном легионе так долго был оторван от нормальной жизни, что подчас забываю о правилах. Здесь мне многое незнакомо, и я чувствую себя чужаком в этом городе. Вы понимаете, о чём я?

– Понимаю, – кивнула она, – и… это многое объясняет.

– Что именно?

– Ваши манеры. Город, откуда я родом, портовый, и там всегда много матросов. Ох уж эти грубые, неотёсанные мужланы, расхаживающие по улицам и гарланящие свои песни… Вы не такой, конечно, – спохватилась она, – но… да, я знаю, что такое быть чужаком. Я здесь тоже почти никого не знаю. Рэндалл не позволяет мне ни с кем общаться, потому что все эти сплетни очень дурно влияют на леди. Да, именно так он и говорит, но иногда так хочется хоть какой-нибудь компании, кроме Бернара, – она бросила короткий взгляд в сторону пожилого слуги, – и Дейдре, моей горничной.

Стэн не знал, что на это сказать. В его мыслях снова возникла ассоциация с гейшами, которые проводили свою жизнь в стенах окии. Не говоря уже об их безоговорочном подчинении.

– А что же супруг, разве он не развлекает вас своей компанией? – произнёс он наконец, когда пауза затянулась до неприличия.

Стэн допил остатки вина и принялся за еду, от запаха которой давно сводило желудок. Раз уж его сравнили с портовым моряком, можно было больше не стесняться пробела в знании этикета.

– Рэндалла никогда нет дома, – вздохнула она и потянулась к своему бокалу. – Он так много работает… – понимая, что сказала что-то не то, девушка вдруг снова залилась краской и поспешила исправиться, – но тем утром, – сказала она, – Рэндалл задержался дома. Правда ведь, Бернар?

– Да, мэм, – кивнул слуга, – мистер Мейсон ушёл на работу в восемь часов пятьдесят восемь минут. На двадцать восемь минут позже обычного.

– Какая потрясающая точность, – Стэн оценивающе взглянул на старого слугу, прикидывая, мог ли тот покрывать Рэндалла так же, как и его преданная супруга. – Значит, теперь, когда мы это выяснили, я полагаю, нет больше оснований подозревать мистера Мейсона.

В очередной раз не заметив сарказма, Элизабет с явным облегчением улыбнулась в ответ.

– Я рада, что мы это выяснили, мистер Флеминг, – она поставила на стол пустой бокал, и он наполнил его, краем глаза заметив недовольный взгляд Бернара.

– Вы можете мне не верить, но я тоже этому рад. Было бы жаль, если бы пришлось отдать Рэндалла под суд. У вас такая прекрасная семья. Кстати, как давно вы вместе?

– В марте будет три года.

– И что же, все три года вы здесь скучаете в компании слуг?

– Ну почему же, почти год мы провели в Европе, а потом приехали в Гринбелл, и Рэндалл был так воодушевлён ремонтом, что некоторые работы даже делал сам, а потом… потом он стал чаще пропадать на работе, и теперь с новым офисом я его совсем редко вижу.

– Работа часто заставляет нас быть вдали от дома, – философски заметил Стэнли, наблюдая за Элизабет, в ее глазах появился возбуждённый блеск. – Вот, например, в последний раз я пробыл в Иностранном легионе три месяца, и Мэд до сих пор упрекает меня в этом. Правда, мне никогда не приходило в голову ограничивать её свободу.

– И может быть, напрасно, – едва слышно произнесла она и, оставив пустой бокал, поднялась из-за стола. – Что-то их слишком долго нет…

Миссис Мейсон прошла мимо двери, как будто прислушиваясь к тому, что происходило за ней. На мгновение Стэну показалось, что она сейчас откроет её, но Элизабет направилась в другой конец комнаты.

– Вам нравится джаз, мистер Флеминг?

– В нём определённо что-то есть.

Раздался треск, а затем из граммофона потекла протяжная саксофонная мелодия. Слегка покачиваясь ей в такт, миссис Мейсон повернулась к Стэну и, несмело глядя из-под полуопущенных ресниц, спросила:

– Составите компанию, мистер Флеминг?

Мёрдок нашла Рэндалла в кабинете. Бормоча что-то себе под нос, он достал из стоявшей на массивном столе шкатулки сигару и отщипнул кончик.

– Элизабет… – он обернулся на звук шагов.

Не сводя с него взгляда, Мёрдок молча пересекла комнату и, взяв из рук мужчины сигару, села на край стола, закинув ногу на ногу. Спохватившись, Рэндалл протянул ей зажигалку, чтобы дать прикурить.

– Я прошу тебя не держать зла на Стэна.

– Как я могу, когда меня прямо обвиняют в убийстве? – он взял из шкатулки другую сигару, но, подумав, бросил её на место.

– Но ты ведь этого не делал, чего же так кипятишься?

– Значит, ты тоже думаешь, что это сделал я? – Рэндалл захлопнул крышку шкатулки и повернулся к Мэд.

– Я ничего не думаю, я смотрю в лицо фактам.

– И что они говорят? Что я похож на убийцу? – Он сложил руки на груди.

– Нет, не похож. Ты бы действовал более изящно. Отравил бы его, например, или натравил бы на него налоговые органы.

«Или попросил бы кого-то другого сделать всю грязную работу», – подумала Мёрдок, но вслух этого произносить не стала.

– Да, как человек закона я бы действовал законными методами, если бы это потребовалось, и не стал бы опускаться до поножовщины. И если тебя интересует моё мнение, то я не верю в эту мифическую банду, которая обитает где-то на болотах. Кто их видел, кроме твоего… мистера Флеминга? Насколько вообще можно доверять мистеру Флемингу? Я бы вот ему доверять не стал.

– А мне стал бы?

Пепел с сигары упал на ковёр, но Рэндалл не обратил внимания. Ему было куда интереснее разглядывать лодыжки, едва прикрытые тёмно-зелёной тканью платья.

– Ты и в самом деле детектив?

– Да, у меня есть лицензия.

– Которая, естественно, недействительна в штате Алабама, – вдруг усмехнулся он.

– Виновна, мистер Мейсон! – без тени улыбки Мэд подняла вверх обе руки. – Отправите меня под суд? Позволите пустить здесь всё на самотёк? Стыд и позор, в городе нет официальной власти!

– Зато есть неофициальная, – он понизил голос и приблизился к ней. – Мёрдок, Прескотт и ещё пара имён, которые тебе хорошо известны.

– Мисс Дейзи?

– Дейзи – старая курица, она будет поддерживать любого, кто пригрозит свернуть ей шею. А вот Мёрдок с Прескоттом будут стоять до последнего. Как же они держатся за свой покрытый плесенью мирок и всячески мешают его развитию… – процедил он сквозь зубы и легонько стукнул кулаком по столу.

– О чём ты?

– Мы хотим построить казино за городом. Это позволило бы привлечь инвестиции, создать рабочие места.

– Мы?

– Я и мой приятель из Мобила, – чуть замешкавшись с ответом, сказал Рэндалл.

– А я слышала, что в деле замешаны какие-то криминальные структуры.

– Отец тебе сказал? С некоторых пор ему везде мерещатся гангстеры. Не знаешь, с чего бы это? У моего приятеля честный бизнес – он делает мебель и хочет развиваться дальше.

– Ещё я слышала, что Прескотт как раз поддерживал эту идею, потому что уж кто-кто, а он-то от прибылей не отказался бы.

Рэндалл прищурил глаза и чуть наклонился к Мёрдок, как будто хотел прочитать её мысли. Потом нахмурился и принялся мерить шагами комнату. Мэд наблюдала за ним и одновременно разглядывала интерьер. В нём было что-то колониальное – на кожаном диване бордовые подушки с восточным орнаментом, такой же повторялся в портьерах и в деревянных панелях, которыми были отделаны стены. С левой стороны от стола и, соответственно, справа от входа располагался камин, настолько чистый, что казался лишь гипсовым макетом, и аккуратно сложенная стопка дров рядом с ним лишь добавляла неестественности. Над камином висел рыцарский щит с гербами. Что-то Мёрдок не припоминала, чтобы предки Рэндалла были титулованными дворянами. По бокам от камина находились в нишах книжные шкафы со стеклянными дверками. Книги в них были настолько точно подогнаны друг к другу по высоте и цвету, что тоже выглядели ненастоящими.

– Значит, ты говоришь, что Прескотт был за? – закончив ходить туда-сюда, Рэндалл вновь подошёл к Мэд.

– Это то, что я слышала, – пожала она плечом. – А что? Думаешь, зря его убил?

Секундное замешательство, и Мейсон расплылся в улыбке.

– Хорошая попытка… детектив, – его ладони легли на край стола, а лицо оказалось непозволительно близко. – Я, кажется, понял, что вы делаете, – прошептал он. – Ты хочешь посеять сомнения, убедить, что это сделал кто-то другой, неважно кто – я или пастор О’Грэйди, главное, что это был не твой… возлюбленный.

– Зачем бы моему возлюбленному делать это? – она тоже перешла на шепот.

– Ты же сказала, Прескотт был за, но Мёрдок-то был против. Чем не мотив, а?

Мёрдок затянулась и выдохнула сигаретный дым, заставляя Рэндалла немного отстраниться.

– Браво. Не подумываешь ли ты о том, чтобы сменить сферу деятельности? Разве такому блестящему уму место в этом заплесневелом городишке?

Он молчал, с шумом выдыхая через нос. Он уже не смотрел ей в глаза, его взгляд скользил ниже. «Насколько же ему плевать на приличия?» – подумала Мёрдок. Она выжидающе следила за тем, как его рука осторожно потянулась к ней. Пальцы коснулись бедер и замерли, а потом начали аккуратно прощупывать сквозь плотную ткань. Вдруг Рэндалл резко отвёл руку и отступил на шаг назад.

– Да, дорогой, я редко выхожу из дома без револьвера, – усмехнулась Мэд, видя его недоумение.

Рэндалл не успел ничего ответить – послышался звук граммофона.

– Какого чёрта? – скривившись, как от зубной боли, он развернулся на пятках и стремительно выбежал из кабинета.

В столовой они оказались почти одновременно, Мёрдок отстала всего лишь на пару секунд, но вполне успевала насладиться прекрасной картиной – испуганным взглядом Элизабет и ладонью Стэна, лежавшей на её талии. А ведь с ней он никогда не танцевал… Ощутив укол ревности, Мэд провела пальцами вдоль нижней губы и демонстративно поправила платье, отмечая, что с воображением у миссис Мейсон всё было в порядке, и этот жест оказался ей весьма понятен, так же как и Стэну.

– Я боюсь, что уже поздно и нам с мистером Флемингом пора домой, – Мёрдок изобразила невинную улыбку, чувствуя, как накаляется в комнате обстановка.

– Ну раз вы уже закончили, – резко ответил Стэн, отстраняя от себя Элизабет, – смысла оставаться нам здесь больше нет, верно? – с издёвкой произнёс он, подойдя ближе и остановившись напротив Рэндалла. – И как тебе? Получил удовольствие?

В недоумении Рэндалл попятился назад. На его лице читалось искреннее непонимание того, как из хозяина положения он вдруг превратился в жертву. Он обернулся к Мёрдок, словно хотел найти ответ на этот вопрос, но она лишь прикусила губу, стараясь сдержать улыбку. Старый слуга у дверей едва заметно ухмыльнулся. У слуг в этом доме сегодня явно появится ещё один повод для сплетен.

– Да как вы… Что вы… что вы себе позволяете? – попытался возмутиться Рэндалл, уперевшись спиной в стену.

– Милый, – Мёрдок мягко положила ладонь на запястье Стэна, обращая на себя его внимание, – «подыграй мне», – произнесла она одними губами. – Это совсем не то, о чём ты подумал, – сказала она таким сладким голосом, чтобы не оставить никаких сомнений в том, что это было именно то, о чём все подумали. – Пока ты здесь развлекал миссис Мейсон… – Мэд встретилась взглядом со стоящей позади него Элизабет. Та вспыхнула и отвернулась, а её алые губки задрожали не то от обиды, не от возмущения. – Мы с Рэндаллом говорили о нашем расследовании, и есть несколько вещей, которые я бы хотела обсудить с тобой прямо сейчас.

Подыграть? Стэн в недоумении посмотрел на свою спутницу. Подыграть в чём? Неужели она хотела, чтобы он в очередной раз изобразил из себя бесчувственного циника? Но у него больше не было сил поддерживать эту «игру». Воображение слишком живо рисовало иллюстрации, и он практически видел, как всё происходило…

– Есть одна вещь, которую мне бы хотелось обсудить прямо сейчас, – ответил Флеминг сухо, убирая руку Мёрдок со своего запястья. Его удивило, что в её глазах не было даже намёка на раскаяние. Стэн перевёл взгляд на Рэндалла, поведение которого только подтверждало правильность и без того очевидных выводов. – Я спрашиваю, хорошо было? – повысил он голос, грубо хватая Мейсона за шейный платок. Тонкая материя стянула кожу, заставляя беднягу податься вперёд.

Элизабет вскрикнула.

– Я не понимаю, о чём вы, – прохрипел Рэндалл, цепляясь за руку Флеминга и стараясь удержать равновесие. – Бернар…

– Да, сэр? – невозмутимо отозвался слуга, как будто ничего необычного не происходило.

Зато нервы миссис Мейсон оказались не такими крепкими. Она осторожно коснулась плеча Стэна.

– Отпустите его, мистер Флеминг, ведь ему больно!

– А тебе не больно? Знать, что твой горячо любимый супруг только что развлекался с другой женщиной?

Не контролируя больше свою злость, Стэнли ударил Мейсона в челюсть, и тот, вскрикнув, отлетел к стене, зажав скулу ладонью. Кровь капала с губ прямо на белоснежную рубашку, расплываясь алыми пятнами. Он пытался что-то сказать, но Стэн уже не слышал.

Он пришёл в себя уже на улице. Откинув голову назад, он зажмурился от падавших на лицо капель дождя. Мёрдок остановилась рядом с ним и, вытащив из кармана сигареты, закурила.

– Неужели ты правда думаешь, что я способна изменить тебе вот так, с кем-то вроде Рэндалла? – спросила она.

– О, конечно… Теперь ты будешь говорить, что это не так! – он заставил себя взглянуть в её глаза. – Но ты сама не оставила мне никаких вариантов! Что я ещё могу думать?

– Не знаю. Попытаться хоть немного доверять мне. Впрочем… как я могу требовать доверия от тебя, если наши отношения начались с измены. Как мы можем вообще доверять друг другу, если даже себе доверять не можем? Да, Стэн?

– Решила вспомнить о доверии? Не поздно ли? Ты права, себе я не могу доверять, но вот тебе я доверял, – он подошёл ближе и с силой сжал её плечи. – До самого последнего момента…

– И что же случилось? Мой маленький спектакль произвёл такое неизгладимое впечатление? Оказалось так легко поверить в измену после всего, что между нами было и есть?

– Значит, это все-таки был спектакль? Эм, но зачем? Ты специально хочешь задеть меня? Чтобы я тоже помучился, да?

– Не тебя. Я хотела посмотреть, как поведёт себя Элизабет. И да, мне хотелось, чтобы ты дал в морду Рэндаллу. Кто-то же должен поставить его на место, чтобы зазнавался поменьше. А тебе разве этого не хотелось? Я дала тебе прекрасный повод выпустить эмоции на волю.

– Какая продуманная схема, браво! А ты не подумала о том, что я могу и убить его? Или твой сценарий предусматривал такой вариант?

– Но ведь не убил же!

– У тебя всё так просто! Но… может быть, стоит хоть думать о последствиях своих действий?

– А кто сказал, что я о них не думаю? Да, я понимаю, они могут задевать чьи-то чувства, но что же, лучше ничего не делать? Сидеть и ждать, когда всё произойдёт само собой, или безропотно подчиняться, как Элизабет? «Отпустите, ему больно!» Это противно! Тебе никогда не понять, через что мне пришлось пройти, чтобы добиться того положения, которое я сейчас занимаю. Женщина в мире мужчин – существо даже не второго сорта, а меня уважают и боятся. И… разве ты не поэтому со мной? Или тебя больше привлекают такие, как она? – Эм кивнула в сторону дома.

– Я не призываю вести себя как Элизабет! Просто иногда ты переигрываешь! Разве сейчас тебе ещё нужно кому-то доказывать свою независимость?

– Да, нужно!

– Простите, мэм, – вежливое покашливание слуги отвлекло их от разговора. – Мистер Мейсон просил передать вам ваш зонт, – не раскрывая, он протянул его Мёрдок и, поклонившись, ушёл в дом.

– Чёртов ублюдок, – прошептала ему вслед Мёрдок, хотя эти слова вряд ли относились к Бернару.

Стэн усмехнулся:

– Очень мило со стороны мистера Мейсона, правда? Учитывая, что у тебя не было с собой зонта… Когда это ты успела забыть его?

– Когда? Дай-ка подумать… наверное, когда мы с тобой были в его офисе. Да, именно тогда я видела его в последний раз.

– Ну что же, значит, Рэндалл теперь в курсе, что ты гуляла по его офисам.

– Не просто гуляла. Он знает, когда именно я там была. Наверное, видел нас…

Стэн помолчал. Приступ ревности уступал место привычному уже сожалению. Он повернулся к Мёрдок, чтобы сказать: «Да, мне действительно стоит доверять тебе больше», но вместо этого произнёс другое:

– Может быть, уже пойдём отсюда? – он взял её руку, и они вместе пошли по дороге. – Кстати, что ты мне хотела рассказать о ходе расследования? Или это был просто предлог, чтобы уйти?

– Нет, не предлог, я действительно узнала кое-что интересное.

Внезапно Мёрдок замолчала и напряглась. С другого конца улицы к ним двигалась процессия из нескольких мужчин, освещая свой путь фонарями.

– Вот он! – закричал кто-то из них. Мужчины ускорили шаг, и вскоре Мэд и Стэнли увидели, что процессию возглавлял мистер Квин с перекинутым через плечо ружьём.

«Грозные "селяне с факелами" – это как раз то, что нужно для достойного завершения вечера,» – мрачно подумала Мёрдок.

Её рука потянулась к спрятанному под платьем револьверу, но гости подошли слишком близко, чтобы задирать юбку. Их было четверо – Джимми Квин, пастор и ещё двое парней, которых Эм не знала. А нет, пятеро – за спинами она заметила кутавшуюся в шаль Сесиль. Увидев её, Мёрдок заволновалась.

– Что случилось? – Мэд подалась им навстречу.

– Что ты сказал ей? – Джимми прошёл мимо и схватил Стэна за лацкан пиджака. – Что ты сказал моей жене, Флеминг?

– Эй, приятель, полегче! – Стэн отстранился, убирая от себя руки Джимми. – Ничего я ей такого не говорил, просто поболтали о жизни немного, пока Салли делала мне перевязку! А в чём, собственно, дело?

– После твоего ухода она ушла из дома в слезах, а Салли вообще-то не плачет! Я обошёл половину города, и никто не знает, где она. О какой такой жизни вы говорили? Где моя жена, Флеминг?

– В слезах? – переспросил Стэн, изображая удивление, – ну я здесь ни при чём. Может быть, вы просто не очень хорошо знаете свою супругу?

– Не очень-то хорошо знаю свою супругу? О чём это ты говоришь? – в неровном свете фонарей лицо здоровяка казалось ещё более угрожающим.

– Тише, Джимми, – пастор О’Грэйди положил ладонь на его плечо. – Послушайте, Стэнли, мы все здесь достаточно хорошо знаем Салли, она совсем не склонна к импульсивным поступкам, и в такой ситуации, когда в городе происходит нечто нехорошее, любые сведения имеют значение. Может быть, вы припомните что-то из вашего разговора, что дало бы хоть какой-то намёк на то, где она сейчас может быть?

– Мы много о чём говорили, но да, Салли выглядела слишком напряженной и… расстроенной. Но я подумал, это из-за смерти Прескотта. Ведь они с Уильямом были близки?

– Что? Близки с Прескоттом?

– Стэнли, – снова вмешался пастор, – может ли это быть связано с нападением на вас? Вы рассказывали ей какие-то подробности?

– Да не особо. Рассказал, как выглядели те парни и что это случилось где-то на болотах.

– На болотах?

– Ну да, вам же это известно.

– Известно мне?

– Да, док мне сама сказала, что узнала это от вас. Я ещё подумал, что, должно быть, Мёрдок сказала вам, – он обернулся к Эм, но она только отрицательно помотала головой.

– Стэнли, вы должны показать место, где на вас напали, – произнёс О’Грейди. – Завтра утром мы…

– Нет, не завтра. Сегодня, пускай отведёт нас туда сегодня! – потребовал Джимми.

– Сегодня? Но уже ночь и…

– Сегодня, – Джимми подошёл к Флемингу вплотную и посмотрел снизу вверх.

Конечно, Стэну не составило бы труда справиться с этим здоровяком, но стоило ли?

– Хорошо, я готов, – ответил он. – Только, если мы планируем отправиться на болота, мне надо хотя бы переодеться.

– Да, и мне тоже, – встряла в разговор Мёрдок.

– Мэдлин, ты ведь не собираешься идти с нами? – пастор задал вопрос, который явно читался на лицах собравшихся.

– Именно это я собираюсь сделать, – Мэд взяла Стэна под локоть. – Сесиль, я надеюсь, отец дома. Сесиль?

Девушка молча обвела всех взглядом, ещё сильнее заматываясь в шаль.

– Его нет, – ответила она.

– А где он? Ты знаешь?

Сесиль помотала головой.

– Говори!

– Он… у Беннетов, – её слова прозвучали так, словно она говорила о чём-то постыдном.

– Что он…

– Так, Фрэнки, собери парней, – вдруг перебил пастор, обращаясь к одному из ребят. – Ты, Билли, принеси оружие, – достав откуда-то из сутаны связку ключей, он протянул её второму, – мы с Джимми приведём Джеральда. Вы, Стэнли, отправляйтесь домой и переоденьтесь. Встречаемся у дома Мёрдока. Мэдлин, – он наклонился к Эм и понизил голос, – я понимаю твоё желание участвовать в этом деле, но здесь к этому ещё не готовы. Не стоит, поверь мне, не стоит.

– Я пойду с вами к Беннетам, пастор, и это не обсуждается.

Ей пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на него, и она часто заморгала от капель дождя, сыпавших с чёрного неба.

– Хорошо, – согласился О’Грэйди. – Идём. Стэнли, вы с нами?

– Нет, – Стэн ответил после короткой паузы. – Не хочу терять время. Я соберусь и буду ждать у дома.

Отведя Мэдлин чуть в сторону, он сказал ей:

– Эм, я надеюсь, ты не успеешь ввязаться в какую-нибудь очередную авантюру за это время?

– Ты ведь понимаешь, что я никак не могу тебе этого обещать, но я, разумеется, постараюсь. Ведь со мной святой отец.

– О… святой отец… ну что ж, это, конечно, успокаивает, – Стэн с сомнением оглянулся на пастора. – Хотя он и кажется здесь самым адекватным, я бы не стал доверять ему на сто процентов. И… по поводу твоего участия в экспедиции, я думал, мы уже всё выяснили.

– Сейчас нет времени об этом говорить. Проводи Сес и постарайся сам ни во что не вляпаться, – Мёрдок раскрыла зонт, хотя от него уже не было никакого толка – платье промокло насквозь и от причёски практически ничего не осталось.

Они разошлись в разные стороны. Пастор О’Грэйди шагал справа от Мёрдок, и её не покидало ощущение, что его гложет какая-то мысль, но он так и не решился её озвучить. Возможно, виной тому был Джимми, который напряжённо сопел слева от них.

У дома Беннетов, в котором только в верхних окнах горел свет, Эм свернула на дорожку, ведущую к крыльцу, но пастор показал следовать за ним на задний двор. В темноте было почти ничего не видно, но О’Грэйди хорошо знал путь. С обратной стороны здания он остановился у заваленной железяками лестницы, ведущей в подвал.

– Джим, подожди нас здесь. Мэдлин, прошу, – он сделал приглашающий жест и пропустил её вперёд.

Тусклый свет придорожных фонарей едва освещал узкую улицу. Очередной выходной костюм промок насквозь и противно прилип к телу. Моросящий дождь, которому не видно было конца, раздражал Стэна не меньше, чем всё остальное. Склочные старушки, пафосные адвокаты со своими безропотными жёнами, свихнувшиеся бандиты, обманутые мужья и неграмотные чернокожие служанки, которые разбираются в душах получше священников. Неужели она правда видела то, что было неподвластно другим людям? Нет души… Конечно, у него не было души, ведь он продал её много лет назад, чтобы спасти ту хозяйку красного кимоно… Как он скучал сейчас по трущобам Гонгонга или джунглям Восточной Азии, где всё было так понятно и просто. Даже в Мемфисе он смог прижиться. Благодаря Эм, но всё же. Здесь он чувствовал себя чужаком, и Мёрдок ему не помогала. Сегодняшний день показал, что между ними медленно разрасталась пустота.

Худая спина Сесиль мелькала чуть впереди, и её плечи вздрагивали под порывами ветра. Девушка двигалась быстро, будто опаздывала куда-то или просто хотела убежать от Стэна. Нагнав её, Флеминг какое-то время молча шагал рядом.

– Мерзкая погода, правда? – сказал он, чтобы отвлечься от мрачных размышлений.

– Да, сэр, – Сесиль вежливо улыбнулась, – у нас в это время года часто идут дожди.

– Говорят, на родине моих предков дождь поливает триста дней в году, – заметил Стэн философски, вглядываясь в размытую дорогу впереди. Сесиль не ответила, но он и не ждал особой реакции. – Но я никогда там не был, – он продолжил говорить скорее для самого себя. – Я родился в колонии. Ничего хорошего, но это привычка – жить там, где родился. Я часто вспоминаю об этом. По-моему, это называется ностальгией.

– А я никогда нигде не была, кроме Гринбелла, – сказала Сесиль, потупив взгляд. – Здесь мне нравится. По воскресеньям мы ходим в церковь, и пастор О’Грэйди рассказывает много интересных вещей. Еще мы там песни поём. А миссис Парсонс учит меня на рояле играть. Она говорит, я способная. А ещё иногда у нас бывают танцы.

– И ты никогда не хотела уехать отсюда?

– Я не думала об этом. Да и куда я поеду? – она повела плечами, сильнее закутываясь в шерстяную шаль.

– В Мобил, да куда угодно!

– Нет, мистер Флеминг, это не для меня.

– И что, ты готова так всю жизнь быть служанкой? Тебе это нравится?

– Мистер Мёрдок строгий, но я уже привыкла. Я живу в его доме и благодарна за это. Несколько поколений моей семьи проработало в доме Мёрдоков. Мне некуда больше идти, да я и не понимаю зачем.

Стэнли молча кивнул. Что ж, смирение – неплохой защитный механизм, который позволяет принять любые жизненные обстоятельства. Надо просто притвориться, что они тебе нравятся. Тяжело вырваться из системы, особенно когда ты молод и неопытен. Весь парадокс в том, что потом может стать уже поздно что-то менять.

Они подошли к дому и поднялись на крыльцо. Сесиль достала из-под шали связку ключей и, ловко открыв дверь, пропустила Стэна внутрь.

– Вам что-нибудь нужно, мистер Флеминг? Может быть, разогреть обед?

– Спасибо, Сес. Не стоит, я только что поужинал. Лучше найди мне какую-нибудь подходящую одежду, чтобы бродить по болотам. У меня с собой только пара костюмов. Надеюсь, мистер Мёрдок не станет возражать.

– Хорошо, я посмотрю что-нибудь в старых вещах мистера Мёрдока, – поспешно поднявшись по лестнице, девушка скрылась за одной из дверей.

Стэн поднялся в свою комнату и, стянув вымокший костюм, упал на скрипучую кровать. Голова гудела, и на месте шрама несперпимо зудело. Всё тело горело, как будто кто-то решил вскипятить его кровь. «Нужно сделать укол», – подумал Стэн, но продолжал лежать. Ему даже показалось, что он провалился в сон, когда в дверь раздался оглушительный стук.

Сес принесла одежду Джеральда. Увидев обнаженный торс Стэна в наспех сооруженной из полотенца набедренной повязке, она покраснела до кончиков ушей и, вручив аккуратно сложенную стопку вещей, вылетела в коридор. Стэн усмехнулся ей вслед и начал одеваться.

Мёрдок сложила зонт и в полной тишине, нарушаемой только шумом дождя и лаем собак вдалеке, спустилась по скользким ступеням и остановилась перед хлипкой дверью, от которой несло сквозняком. Пастор сделал несколько коротких стуков через равные паузы. Сначала ничего не происходило, но потом внутри послышался скрип, шаги и сквозь щели просочились лучи света.

– Джон, это я, – сказал О’Грэйди, и их впустили внутрь.

Джон Беннет, долговязый и тощий, такой же как Джордж, только на три десятка лет старше, недовольно нахмурился при виде Мёрдок, но промолчал. Вместе они прошли через небольшую комнату, которая служила тамбуром, и попали в просторное помещение с низким потолком и скудным освещением, заставленное деревянными столами. Мужчины, сидевшие за несколькими из них, обернулись, а кто-то даже присвистнул. Мэд осмотрелась, чтобы отыскать отца среди пьяниц, коротавших вечер за картами и самогоном, но их лица расплывались в сизом дыме.

– Эй, красотка, составь компанию старику Корби, – крикнул ей один из них.

– Не обращай внимания, – пастор взял Мёрдок под локоть и повёл дальше под дружное улюлюканье.

Кто-то схватил Мэд за юбку. Вслед раздался невнятный набор звуков, в котором ей показалось нечто ругательное.

– Что? – повернулась она к наглецу – развалившемуся на стуле мужчине средних лет в засаленной рубашке и с зачёсанными набок давно немытыми волосами.

– Хакси, уймись, – обратился к нему же пастор. – Мэдлин, идём.

– Нет, я хочу, чтобы он ещё раз повторил то, что сказал, – сказала Мёрдок, высвобождая свой локоть.

– Позвольте поцеловать вашу ручку! – проговорил Хакси, проглатывая гласные, и снова потянулся к ней.

– Ах, вы хотите поцеловать мне ручку? – Мёрдок подошла ближе. – А может быть что-нибудь ещё?

Она поставила ногу на свободный стул рядом с ним. Он вожделенно вздохнул и под одобрительные смешки коснулся её своей потной ладонью. Мэд демонстративно откинула подол, открывая взорам как минимум половины собравшихся кружевной край чулок и револьвер.

– Руки прочь! – она взвела курок и направила дуло на наглеца.

– Ух, какая грозная малышка, – захохотал он, но улыбка исчезла с его лица, когда пуля разбила вдребезги наполовину пустой стакан с мутной жижей, стоявший на его столике.

В подвале повисла такая тишина, что стало слышно, как билась об стекло муха, скрипели половицы где-то в другой комнате, и удивлённо-возмущённый голос отца:

– Мэдлин!

– О, папа, – произнесла Мёрдок на французский манер с ударением на последний слог, – вот уж не ожидала, что ты тут прозябаешь с этими пропойцами.

Он обвёл тяжёлым взглядом притихших мужиков.

– Зачем ты привёл её сюда, О’Грэйди?

– Салли пропала, Джеральд.

По залу пробежали шепотки, и пара человек за дальним столиком встала со своих мест.

– Когда?

– Сегодня днём. Мы отправляемся на болота.

– Я с вами.

Он исчез за дверью, которую Мёрдок не заметила поначалу, но вскоре вернулся, натягивая куртку.

Они вышли на улицу вместе – она, Джеральд, пастор и ещё несколько человек. Отец вполголоса переговаривался с О’Грэйди, но Мэд были слышны лишь отдельные слова: «Салли, каторжники, Прескотт».

– Может быть, поделитесь со мной соображениями? – попыталась она встрять в разговор, пока они шли вдоль улицы, освещённой лишь светом из окон домов и фонарём Джимми.

– Я не хочу, чтобы ты лезла в это дело, Мэдлин, – возразил отец.

– Скажи ей, Джеральд, она ведь детектив. Она может помочь, – произнёс пастор.

Отец недовольно причмокнул губами, но промолчал, а Эм вдруг поняла, что от него не пахнет алкоголем и он совершенно трезв.

– Что у вас там, у Беннетов? Подпольный клуб в подпольном клубе? – обернулась она на идущих следом мужчин.

Из них только двое были в зале, остальные четверо находились вместе с отцом в соседней комнате.

– Когда я говорил тебе про криминального босса, я не рассказал кое-чего. У него здесь есть свой человек.

– Рэндалл, – кивнула Мёрдок.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне сказал.

– Значит, ужин не прошёл даром. Когда этот говнюк вернулся в город, я впервые за всё время порадовался, что ты выбрала не его, а портового матроса. Амбиции у него что надо, да только кишка тонка. Зато вот у его дружка…

– Рэндалл утверждает, что он честный предприниматель, – усмехнулась Эм.

– А то же, разве в наше время есть другие? Все честные. Даже Беннет со своим самогоном честнее некуда.

– Так, а при чём тут беглые преступники?

– В том-то и дело, что мы не знаем. Поначалу мы думали, что они как-то связаны, но сейчас уже не уверены. Они засели где-то на болотах в окрестностях города. Кое-кто из сердобольных граждан их даже подкармливает и носит им одежду, но по большей части об этом никто не знает. Мы стараемся держать это в тайне, хотя уже давно хотим выследить хотя бы кого-нибудь из них. Тебе сказали, что шериф отправился охотиться на аллигаторов, но на самом деле он уехал в Джорджию, мы думаем, что оттуда каторжники и сбежали. Может, на наших болотах они просто нашли тихое местечко, чтобы отсидеться. Зря Прескотт с ними водился…

– А док?

– Салли-то? Это ты всё о том, что у неё с Уиллом был роман? – он с опаской покосился на Джимми, который чутко прислушивался к разговору. – Глупости! Но они были близки, это правда. А что, Джим, без ружья она ушла из дома?

– Без, – отозвался Квин.

– Ну, даст бог, отыщется, – пробормотал отец и замолк.

Они подошли к дому, на лужайке перед которым уже собралась приличная толпа. Несмотря на царившую возбуждённую суету, в ней явно чувствовалось напряжение. Обрывки разговоров, звяканье оружия, шум ветра и протяжный вой собак вдалеке – всё сливалось в общий гомон. Высокий парень внушительной комплекции, с недельной щетиной на лице раздавал ружья, командуя хорошо поставленным звучным голосом.

Кто-то обнял Эм за талию. Обернувшись, она увидела Стэна. Его лицо в отблесках фонарей выглядело усталым и напряжённым. Ей так хотелось сказать ему: «Возвращайся скорее, я боюсь за тебя, я люблю тебя…» Она так хотела бы пойти с ним, но отец, пастор и дюжина мужиков, косящихся на неё с разной степенью любопытства, уже успели убедить её, что это была не самая лучшая идея.

Сзади раздался чей-то голос:

– Эй, О’Грэйди, а ты разве не идёшь с нами?

– Нет, Кайл, мы с ребятами останемся патрулировать улицы.

– Идём! – звучно скомандовал отец, и Мёрдок заметила, что он уже успел надеть свою заляпанную кровью куртку и держит в правой руке ружьё.

Бросив ещё один взгляд на Стэна, она произнесла совершенную глупость:

– Удачной охоты.

После таких слов оставалось только похлопать его по плечу, но она всё же потянулась к его губам и только после отошла в сторону.

Удачной охоты… Эти слова всё крутились в голове Стэна.

Он шёл впереди, возглавляя процессию из тринадцати крепких вооруженных парней. Под ногами скользила грязь, перемешанная с мокрой травой. Ветви кустарника настойчиво лезли прямо в лицо, и приходилось то и дело выставлять руку, чтобы убрать их. Приклад ружья при каждом шаге бился о бедро. Несмотря ни на что, оружие ему всё же не побоялись доверить. Примитивное, конечно, и всего четыре патрона, но это было гораздо лучше, чем ничего.

Удачной охоты… Стэн почему-то был уверен, что Эм не сдастся так просто. Она ведь хотела пойти с ними, и вряд ли её остановила бы плохая погода и доводы разума. Значит, было что-то другое, почему она решила остаться.

От этой мысли ему стало не по себе.

– Эй, долго ещё? – раздался чей-то нетерпеливый возглас сзади, но Стэн проигнорировал его, продолжая двигаться.

Они уже практически были на месте, и за следующим поворотом, по его представлению, должна открыться та самая поляна. Сколько раз прежде, в его прошлой жизни, ему приходилось пробираться вот так, сквозь ночные джунгли, кишашие всяческими тварями, один укус которых мог стать смертельным. Плечом к плечу с теми, кого он, возможно, видел последний раз… Мотнув головой, Стэн отогнал подползающее видение и вгляделся в темноту.

– Это было здесь, – он повернулся к спутникам. – Человек с винтовкой стоял у того дерева, – указал он рукой на толстый ствол напротив, осветив его фонарём. – А второй – тут, – кивнул на пустое место справа от себя. – Так что, мистер Мёрдок, какие наши дальнейшие действия?

Джеральд осмотрелся по сторонам, будто обдумывая план, и принялся командовать:

– Ларри и Фред, пойдёте на северо-запад, – показал он жестом, – Джонни и Кайл, вы идёте на север… – распределив таким образом весь «отряд», он наконец обратился к Флемингу, – ты, Стэн, и ты, Джимми, мы идём на юго-восток вдоль окраины города. В случае тревоги подаём два выстрела в воздух, если кто-то найдёт Салли – один выстрел. Собираемся здесь. Действуем по ситуации. Вопросы есть?

Вопросов не было. Чёткие указания не вызвали ни у кого желания спорить, и участники экспедиции разошлись в разных направлениях. Стэн Ли не знал, по какому принципу Джеральд подбирал спутников, но их трио вряд ли можно было назвать сплоченной командой. Первую часть пути они двигались друг за другом по узкой тропе, и супруг дока заметно нервничал. Джимми постоянно казалось, что в кустах кто-то притаился, и он то и дело хватался за ружьё… Не очень приятные ощущения, когда сзади тебя то и дело щёлкает затвор, но где-то через полчаса Стэн начал и к этому привыкать.

Наконец берег озера остался по левую сторону, и заросли кустарника заметно поредели. Это дало возможность отойти друг от друга на расстояние, покрываемое светом фонаря. Заметить что-то подозрительное им так и не удалось, и понимание бесполезности поиска отбивало у Стэна всё желание идти дальше. Хотя он вполне был способен прошагать ещё по меньшей мере часа два, но мистер Мёрдок сдался гораздо раньше. Впрочем, нельзя было сказать, что его окрик с предложением сделать небольшой привал Флеминг воспринял без доли радости. А вот Джимми такая заминка совсем не вдохновила. Он рвался в бой, и Джеральд его не стал отговаривать. Только взял обещание двигаться строго в одном направлении и не геройствовать в одиночку.

Проводив Квина взглядом, они уселись на мокрые стволы поваленных деревьев. Мёрдок тяжело перевёл дыхание и вытащил из внутреннего кармана портсигар. Сейчас Стэн отчетливо видел, насколько он выдохся за время похода. Насколько он стар.

Зажав в зубах сигару, он несколько раз попытался поджечь отсыревшие спички и, громко выругавшись, бросил коробок себе под ноги.

– Э… давайте помогу, – нашарив в кармане свои, Стэн протянул их Джеральду.

– Спасибо, – тот прикурил, – а ты чего?

– Я не курю.

– Совсем? Сейчас даже Дейзи Лу попыхивает, когда думает, что её никто не видит.

– Совсем, – ответил Флеминг с мрачной усмешкой, пряча спички обратно в карман, – это плохо отражается на здоровье.

– Из жизни ещё никто живым не выбирался, так зачем отказывать себе в маленьких удовольствиях?

Стэн хотел ответить что-нибудь саркастическое об иных удовольствиях, но неожиданно для самого себя резко вскинул голову и хлопнул себя по колену:

– А знаете, вы правы, мистер Мёрдок. Жизнь в нашем мире совершенно ничего не стоит. Почему бы не насладиться ею до самой последней капли, да? Угостите? – он протянул руку к портсигару, который Джеральд ещё не успел убрать. Старик приподнял бровь и отточенным движением сдвинул крышку.

Стэнли взял сигару и закурил, воскрешая в памяти забытые ощущения. Когда-то он, конечно, пробовал это дело, но слишком давно. Да и табак, которым он мог разжиться тогда, напоминал скорее сено, этот же был настоящим и крепким. Едким дымом он проник в горло, заставив Флеминга закашляться.

– Эх ты, солдат, – засмеялся мистер Мёрдок, постучав Стэна по спине, – а табака не нюхал.

Его покровительственный тон вызвал улыбку. Кашель прошёл, и Флеминг сделал ещё одну затяжку, медленно выпуская дым перед собой. В голову моментально ударила приятная тяжесть. Окружающий мир едва уловимо покачивался в сизом тумане.

– Откуда ты родом? – спросил Джеральд, – акцент у тебя интересный.

– Из Гонконга.

– О, – с понимающим видом кивнул он, – должно быть, далеко отсюда. Я за пределы Алабамы никогда и не выезжал. Мои предки похоронены в этой земле, и я буду здесь лежать, только вот потомки мои вряд ли. Лишь однажды, когда пытался найти Мэдлин, добрался аж до самого Мемфиса. Да всё без толку… Так неужели у тебя совсем никого нет, чтобы на свадьбу позвать?

– Нет, – покачал головой Стэнли. – Как я говорил, родители уже давно умерли.

– А братья или сёстры?

– Может, и были, – он снова затянулся. Ему начинало нравиться это дурманящее ощущение, а раздирающий горло дым уже не казался настолько мерзким, как вначале. – Но я о них не знаю. Мой отец был британским офицером, а мать…

Стэн едва не сказал «портовой шлюхой», но вовремя остановился. Стоило ли рассказывать мистеру Мёрдоку правду о том, как его отец, Ричард Флеминг, полюбил китайскую проститутку и хотел сделать своей законной супругой, но её хозяева и его командование были на этот счёт другого мнения? Стоило ли рассказывать, что отца разжаловали и ему приходилось гнуть спину в портах, чтобы обеспечить себя и Юймин? Стоило ли рассказывать, что Юймин умерла, едва мальчику исполнилось четыре года, а Ричард стал проводить много времени с бутылкой? Стоило ли говорить, что уже в десять Стэн отправился работать, а в двенадцать стал сиротой и его воспитывали улицы? И только благодаря заботе бывших отцовских сослуживцев он не стал преступником. То есть не сразу стал преступником, а сначала попал в официальную британскую армию, а потом к наёмникам, где научился единственному искусству, которое удавалось ему лучше всего, – убивать…

– Она умерла рано, – кашлянув, сказал Стэнли. – Я её не знал, мне говорили, что она была самой красивой женщиной во всём Гонконге. Отец тоже долго на этой земле не задержался. Так что мне рано пришлось повзрослеть.

– Да, парень, жизнь не сахар. А я ведь тоже обрёк Мэдлин на страдания, небось, говорила про меня, что я тиран или ещё чего похуже.

– Нет. Она никогда не отзывалась о вас плохо. Говорила, что вы отправили её в католический колледж, чтобы сделать человеком.

– Да, этого я хотел. Дурёха всегда мечтала о чём-то несбыточном, о большом мире. Как будто там есть счастье.

– Но, мистер Мёрдок, ведь там она счастлива… в этом большом мире.

– Счастлива? Видел ли ты счастливых женщин, Стэнли? Их взгляд преображается, они парят над землёй, они светятся изнутри. Мать Мэдлин, Шарлотта, была такой, а Мэд… нет, она счастлива как приговорённый к виселице.

– Мне кажется, ей просто надо завести парочку малышей, и тогда всё встанет на свои места.

Стэн усмехнулся, увидев на лице Мёрдока удивление. Он и сам был удивлён не меньше, что сказал это, но ведь подобное представление о счастье более понятно для такого человека, как Джеральд, консерватора, застрявшего в девятнадцатом веке. Сказать так было гораздо проще, чем объяснять что-то о свободе выбора. О том, как горели глаза Эм, когда она занималась своим любимым делом, получая адреналин, без которого она не могла жить…

– Вот это правильно. Женщина должна быть хранительницей семейного очага, хозяйкой дома, матерью детей, а не шататься по подворотням с пистолетом и водить компании не пойми с кем. Сможешь ты это обеспечить ей, Стэн?

– Мистер Мёрдок, я обещаю сделать для этого всё, что будет от меня зависеть, – Флеминг постарался придать лицу как можно более серьезное выражение.

На самом деле он даже не знал, врал он сейчас или нет. А что, если и вправду завести парочку малышей? И забыть о своей «работе» навсегда. Стать добропорядочным гражданином?

Джеральд смотрел на Стэнли с явным одобрением, но в тот момент, как он собирался сказать что-то ещё, вдалеке раздался выстрел, а потом ещё два.

Мёрдок стояла у окна, пока не исчезли за деревьями последние огни фонарей. Ещё было не поздно броситься за ними следом, но она лишь царапала пальцами подоконник. Сзади послышался шорох и неуверенный вздох.

– Сес?

В темноте были видны только зубы и белки её глаз.

– Я вам нужна, Эм?

– Да, сделай мне ванну и разогрей… хотя нет, разогрею сама, просто сделай мне ванну.

«Всё-таки прогулки под дождём не самое лучшее времяпрепровождение», – подумала она.

– Да, Эм, – ответила Сесиль и убежала наверх.

Мёрдок достала из книжного шкафа бутылку виски, которую они не допили с отцом, и сделала глоток. Потом помедлила и сделала ещё два. Виски приятно обжигал горло и согревал желудок. Желудок, в который неплохо было бы положить что-нибудь съестное. С самого утра Эм ничего не ела.

Она жевала на кухне холодный бифштекс, постукивая носком туфли по ножке стола. Чёртовы мысли никак не хотели успокаиваться. Нужно было как-то отвлечься. Сесиль ходила наверху, но Мёрдок не умела коротать время за пустыми разговорами. Да и не хотелось.

Сложив посуду в раковину, Эм поднялась в комнату. Ванна уже ждала её, и Сесиль взбивала подушки, готовя постель. Платье, вымокшее под дождём, тяжестью давило на плечи. Мёрдок попробовала дотянуться до застёжек на спине, но ничего не вышло.

– Я помогу! – Сесиль тут же оказалась рядом, проворно расстёгивая крючки и распуская шнуровку. – Вы знаете, – её тон приобрёл заговорщический оттенок, – когда-нибудь люди перестанут использовать даже пуговицы, и всё-всё будет застёгиваться на молнии, – произнесла она, поймав взгляд в отражении зеркала.

– Почему ты так думаешь? – улыбнулась Эм.

Сес вздохнула, помогая ей стянуть платье.

– Так говорил мистер Прескотт, – сказала она, развешивая платье на стуле и с особым усердием разглаживая складки.

Оставшись в одной сорочке, Мёрдок присела на пуфик перед туалетным столиком и начала снимать украшения.

– Ты так хорошо с ним общалась?

– Да, – на секунду задумавшись, кивнула Сесиль, – он мне рассказывал интересные вещи, – закончив с платьем, служанка принялась за волосы, – а мистер Мёрдок всегда ругался, что меня постоянно где-то носит.

– О чём рассказывал тебе Прескотт?

– О Ницше.

– О Ницше? – Мэд обернулась так резко, что расчёска запуталась в локонах.

– Да! Он даже давал мне книгу, но я ничего в ней не поняла. Не крутитесь, пожалуйста. Мистер Прескотт говорил, что нужно стремиться к большему, но я так и не поняла, для чего это нужно.

– А вот Джордж понял прекрасно… – словно невзначай протянула Эм, наблюдая за реакцией. Девушка вздрогнула и опустила глаза. – Что у тебя с ним?

– С кем? – вопрос Сесиль получился слишком резким.

– С Джорджем Беннетом.

– Ничего!

Щётка для волос со стуком легла на туалетный столик.

– С ним ты была в амбаре?

– Нет! – она выпрямилась, и её щеки заметно потемнели. – Я вам ещё нужна?

– Проверь ещё раз, заперты ли все двери, и отправляйся спать.

– Да, мэм, – не глядя в глаза, Сес сделала книксен и вылетела из комнаты, пока ей снова не начали задавать вопросы.

«Невинная юность и Ницше, – подумала Мёрдок. – Представляю, какая каша творится в голове у бедной девочки…»

Она по-быстрому приняла ванну и забралась в постель, выключив свет и оставив дверь в комнату приоткрытой.

Тени от колышущихся за окном ветвей беспокойно вздрагивали на потолке и стенах. Дождь шуршал по карнизам. Скрипели старые доски под напором ветра. Эм казалось, что она вряд ли сможет уснуть, как вдруг проснулась от крика. Сев на кровати, она пыталась понять, приснился он ей или прозвучал на самом деле.

Достав из-под подушки револьвер, Мёрдок тихо вышла в коридор и прислушалась. С первого этажа доносился лишь стук часов. Подождав немного, Мэд подошла к окну, которое вело во внутренний двор. В доме для слуг горел свет, и Мёрдок разглядела в нём силуэт. Какое-то время он оставался неподвижным, а потом исчез, и ему на смену тут же появился другой, но и он почти сразу скрылся из вида.

Мёрдок понаблюдала ещё какое-то время, но больше ничего не происходило, а вскоре свет потух. Переложив револьвер в другую руку, Эм сместилась чуть дальше в тень, чтобы её было не видно с улицы, но из дома никто не вышел. Ни через пять минут, ни через десять.

В итоге Мёрдок надоело, и она вернулась в комнату. Пойти проверить, всё ли в порядке у Сес? Нет, она не чувствовала, что должна. Она и так постоянно и бесцеремонно вмешивалась в чужие жизни и постоянно получала за это по носу. Что ж, у юной Сесиль, похоже, завёлся поклонник, нужно обсудить это с отцом, когда он вернётся домой.

С этой мыслью Мёрдок снова заснула, но сон её был недолгим. На этот раз она проснулась от того, что кто-то тронул её лодыжку. Настойчивые пальцы направились выше, сдвигая ткань сорочки. Горячие губы прожигали кожу. «Стэн…» – прошептала она и тут же осеклась. Эм попыталась повернуться к ночному гостю, но чьи-то руки только сильнее прижали её к кровати. Дыхание коснулось шеи, зубы впились в краешек уха.

– М-м-м, как же я мечтал об этом, – застонал гость, нагло щупая рукой её тело.

Мёрдок попыталась нашарить под подушкой свой револьвер.

– Его там нет, – хрипло засмеялся мужчина, отпуская наконец её ухо.

– Я закричу.

– Тебя всё равно никто не услышит.

– Сесиль услышит.

– Она не придёт. Я закрыл её в каморке, а ключик потерял.

– Зачем тебе это надо? Неужели ради секундного удовольствия ты готов рисковать всем? Ты знаешь, что сделает с тобой Стэн, когда вернётся домой?

– Если вернётся, – ухмыльнулся гость, – в чём я лично не уверен… Но мы ведь не расскажем никому об этой маленькой шалости, правда? – выдохнул он томно, и горячие пальцы скользнули вниз. – Я же вижу, тебе нравится.

«Ох, чёрт».

– Если ты отпустишь меня, то понравится ещё больше, – Эм добавила в голос игривости. – И тебе тоже. В самом деле, никому не обязательно знать об этой шалости, так почему бы и не пошалить, а, дорогой?

– А я тебя и не держу, милая, – с этими словами он отстранился, продолжая давить ладонью в спину и другой рукой с силой сжимая бедро. Мёрдок почувствовала, как что-то твёрдое упёрлось в неё сзади и раздалось возбужденное тяжёлое дыхание. – Ну же, крошка, помоги мне.

Неловкость и неумелость его движений раздражали.

– Да, конечно, сейчас.

Воспользовавшись тем, что мужчина наконец действительно отпустил её в предвкушении предстоящего действа, Мёрдок дёрнулась вперёд и потянулась к стоявшему на столике подсвечнику, но пальцы успели схватить только воздух. От удара о спинку кровати в глазах потемнело, в голове разлилась пульсирующая боль, а во рту появился солёный привкус. Мужчина отпустил её волосы и, больно схватив за плечи, развернул к себе.

– Ты хотела меня обмануть, – в глазах мелькнуло раздражение, а губы презрительно скривились. – Ну разве я не заслужил хоть немного ласки?

Не успела она опомниться, как он уже держал её за шею и с силой впивался в губы. Раздался треск разрываемой ткани. Эм почувствовала, как с тела соскользнула сорочка.

Глухой звук, как будто где-то в доме падает что-то тяжёлое, отвлёк мужчину, и Эм наконец смогла вздохнуть, но нельзя было упускать ни секунды. Ударив наотмашь в ухо, она повернулась и собиралась дать коленом в бок.

– Ах ты дрянь! – он перехватил ногу и одновременно оттолкнул её, заставляя с размаху упасть на кровать. – А со своим неандертальцем ты была гораздо сговорчивей, – он торопливо навалился сверху, и ей вновь стало тяжело дышать. Пряжка ремня на его спущенных брюках больно впечаталась в ногу. – Да-да, я был там и видел, что ты ему позволяла с собой делать. О… Тебе же ведь это нравится, да? Так?

Лицо вспыхнуло от сильной пощёчины, но, чтобы сделать это, ему пришлось приподняться, и Мёрдок использовала этот шанс, чтобы ударить его в пах. Она успела лишь немного переместиться к краю кровати, как он, стиснув зубы, с отчаянным стоном подался вперёд и прижал её животом к пружинистому матрасу. Сам, кряхтя, уселся сверху. Звякнула пряжка.

– Эй, герой, у тебя женщины-то хоть раньше были? – усмехнулась Эм, пока он, пыхтя, стягивал её запястья. Капли пота падали на её плечо и спину.

– Неужели ты правда хочешь знать о моих прежних женщинах? – ремень врезался в кожу так сильно, что онемели пальцы. – Да, я могу рассказать. Они были очень хороши, и каждая по-своему прекрасна, – его возня с ремнём, который он пропускал сквозь металлические прутья кровати, продолжалась, кажется, целую вечность, – даже мёртвые, они оставались очень соблазнительными.

Наконец он встал, оставив её лежать с вытянутыми руками. Судя по движениям и шорохам, мужчина избавлялся от одежды. Мёрдок чертыхнулась. Она попробовала подтянуться, чтобы как-то ослабить ремень, но тут ей в затылок упёрлось что-то холодное. До боли знакомый звук взведённого курка она не спутала бы ни с чем другим.

– Тебе тоже будет к лицу. Мы могли бы обойтись без этого, но своим некрасивым поведением ты не оставила мне выбора. Обещаю, что не испорчу твою милую мордашку. Ты тоже умрёшь красивой. В самом расцвете сил, – ствол переместился с затылка вниз, к шее, прошёлся по щеке и губам. – Но перед этим, – мужчина наклонился над ней, в нос ударил едкий запах приторного парфюма, смешанного с потом. – Перед этим… ты будешь умолять о пощаде, – последняя фраза прозвучала подчёркнуто громко и грубо.

– Эй, а как же все эти разговоры о пацифизме? – хрипло засмеялась Эм в ответ.

– Они отлично усыпляют бдительность. Ты-то уж должна это знать. Ты же детектив!

– Да, я сразу поняла, что ты больной придурок! Сес тоже грохнешь, когда закончишь со мной?

– О, я разберусь с этой небольшой проблемой, не переживай, – он усмехнулся и, похлопав её по щеке, отошёл назад. Но не успела она вздохнуть, как он резко схватил её за бёдра, заставив приподняться и опереться на колени. – Жаль, что у нас так мало времени. – Револьвер со взведенным курком лёг на тумбочку рядом с кроватью.

Теперь Мёрдок смотрела прямо на своё оружие, но со стянутыми запястьями было сложно добраться до него, если только… Приподнявшись ещё чуть выше и, обхватив ладонями металлические прутья, она изо всех сил толкнула прикроватный столик. Это непростое движение отдалось резкой болью в плече и запястьях, но она не издала ни звука. Револьвер соскользнул с гладкой поверхности, и раздался оглушительный выстрел. Мёрдок инстинктивно пригнула голову, а Рэндалл, ругаясь похлеще портового матроса, слез с кровати и уже тянулся за оружием, но в этот момент в комнате вспыхнул свет.

На пороге стояла Сес, сжимая дрожащими руками ружьё Джеральда.

Выстрелы прозвучали совсем рядом, с той стороны, куда ушёл Джимми Квин. Стэн и Мёрдок резко вскочили, бросив недокуренные сигары в траву. Стэнли потянулся за фонарём.

– Может, не стоило отпускать его одного? – спросил он уже на ходу, и мистер Мёрдок недовольно поморщился.

– Джимми-то? – зачем-то переспросил он, стараясь не отставать, – не маленький, разберётся… Не так уж далеко он успел уйти.

– Было три выстрела. Первый означает, что он нашел Салли, и еще два – предупреждение об опасности, так?

– Хорошо, если так. А то, может, и три трупа.

«Оптимистичный прогноз, ничего не скажешь, – подумал Стэн. – Три трупа по меркам Гринбелла явный перебор. Придётся вызывать шерифа из самой преисподней».

Луч фонаря выхватывал из темноты очертания деревьев, возникавшие на пути унылыми великанами. Ветер приносил затхлые запахи болотной тины. Монотонный гул ночного леса гасил звуки шагов. Сейчас путники были чуть ли не в два раза быстрее, чем до этого, и прошли уже достаточно, но не заметили ничего, что могло бы дать хоть какую-то информацию.

– Может быть, мы его просмотрели? – Стэн обернулся к Мёрдоку, понимая, что тот уже снова выдохся, хоть и старался не показывать вида.

– Нет. Я понял, где это может быть, – с неожиданной уверенностью ответил Джеральд, указывая фонарём вперёд, – там должен быть охотничий домик. Не думал, что у них хватит наглости…

Через несколько десятков шагов взглядам открылась расчищенная от деревьев и кустарника поляна с маленькой деревянной хижиной в центре. Стэн поставил фонарь на землю и достал из-за спины ружьё.

Они приблизились к домику, стараясь издавать как можно меньше шума.

– Я пойду первым, – произнёс Флеминг шёпотом. – Вы ждите здесь, подстрахуете меня, если вдруг что.

Мёрдок хотел протестовать, но, бросив оценивающий взгляд, лишь кивнул, замерев с поднятым ружьём, и прищурился, вглядываясь в полумрак.

В два прыжка Стэнли пересёк поляну и остановился, прижавшись спиной к стене возле двери. Она была приоткрыта, и он прислушался. Тихо.

Тогда он толкнул дверь ногой, и она подалась с протяжным скрипом, полностью лишая Стэна преимущества внезапности. Он осторожно заглянул в дом. Его палец лежал на спусковом крючке, и он был готов выстрелить в любой момент, если это потребуется, но никто не собирался нападать. Стэн вошёл внутрь. В тусклом ночном свете, проникавшем снаружи, он заметил на столе, стоявшем посреди комнаты, подсвечник. Флеминг зажёг свечу и огляделся.

Внутреннее пространство хижины состояло из одной большой комнаты, по периметру которой были расставлены низкие, грубо сбитые кровати. От кирпичного камина в центре исходило тепло. Тлеющие в нём угли говорили о том, что совсем недавно здесь были люди. В углу валялись в куче какие-то лохмотья, перед входом – множество грязных следов, кое-где лежали затоптанные пожелтевшие и истрёпанные газеты. В центре стоял длинный стол, заставленный посудой с остатками еды и со свисающей почти до пола засаленной скатертью. Казалось, что обитатели этого убогого жилища покидали его в сильной спешке… Приглядевшись, Стэн заметил, что из-за стола торчали чьи-то ноги в массивных сапогах.

Обогнув препятствие, он увидел мужчину. Тот лежал на спине, повернув голову набок и крепко сжимая пальцами ствол ружья. Рядом сидела примотанная бечёвкой к ножке стола женщина с залитым кровью лицом.

– Эй, они здесь! – крикнул Стэн Джеральду и, положив оружие на стол, опустился на колено, чтобы проверить пульс.

– Дьявол, – прошептал Мёрдок, подходя ближе.

– Они живы, оба. По-моему, у мистера Квина нет никаких видимых ран, – Стэнли кивнул в сторону лежавшего на полу мужчины и наклонился к Салли, развязывая руки. С узлом пришлось повозиться, и когда он освободил запястья, её голова безвольно упала на его плечо, пачкая кровью куртку.

– Да, похоже, он просто в отключке, – старик ударил Джимми по щекам, приводя в чувство.

Тот открыл глаза и начал ворочаться.

– Что слу… Эй! Ты что делаешь?! – Квин поднялся, сжимая ладонями виски, и ошарашенно посмотрел на Стэна как раз в тот момент, когда тот обнял его жену, пытаясь поднять на руки, чтобы переложить на кровать.

– Тихо, Джим, эй! – Джеральд помахал перед его лицом ладонью, привлекая внимание. – Ты видел, кто тебя приложил?

– Что? – он повернулся к Мёрдоку, глядя на него как на недоразумение, но потом до него постепенно дошёл смысл. – Не было здесь никого. Только Салли вся в крови… Она… жива? – он судорожно сглотнул и схватился рукой за стол, едва не опрокинув его.

– Жива, – похлопал его по плечу Джеральд. – Надо бы нам выбираться отсюда. Сможем мы её унести, Стэнли, что скажешь?

– Попытаемся, хотя это будет тяжело, – Флеминг убрал со лба Салли прилипшие пряди волос и осмотрел рану. Неглубокая, чуть выше лба, и кровь уже остановилась. Похоже, ударили тупым тяжёлым предметом. – Если не придет в сознание, мы можем нести её по очереди на руках. Можно соорудить что-то вроде носилок из двух крепких веток и какого-нибудь куска плотной ткани…

– Я понесу её сам, – произнёс Джимми, отталкивая Стэна и приближаясь к кровати.

– Эй, Квин, не дури, – попытался вразумить его Джеральд, – ты же выдохнешься через десять минут.

– Я ПОНЕСУ МОЮ ЖЕНУ САМ.

Он подхватил дока на руки, словно она ничего не весила, и направился с ней к выходу.

«Ну-ну… Интересно, надолго ли тебя хватит…» – подумал Стэн, глядя ему в спину, но лишь пожал плечами и, забрав ружьё со стола, вышел следом. Мёрдок покинул хижину последним. Он что-то ворчал себе под нос, но звуки его голоса унёс ветер.

Обратная дорога казалась бесконечно долгой, учитывая, что скорость передвижения пришлось значительно снизить. Салли не пришла в себя, а где-то с середины пути начала ворочаться и стонать, что действовало на спутников удручающе. Особенно на Джимми.

Однако стоило отдать ему должное – парень был чертовски силён, хоть и не в меру впечатлителен. Около часа он тащил свою женщину на руках и разрешил Стэну забрать её, только когда его начало откровенно шатать из стороны в сторону. Перед тем как на горизонте появились очертания дома Мёрдоков, они успели ещё пару раз поменяться, сразу же исключив Джеральда из этой эстафеты по вполне понятным причинам. Под конец у Флеминга снова начал кровоточить шов, но этот факт заботил его гораздо меньше, чем внезапно накатившее тягостное предчувствие.

Несмотря на глубокую ночь, в окнах дома Мёрдоков горел свет.

Появление Сесиль спутало планы Мэд. Она замерла на месте, опасаясь, что Рэндалл заметит, что ей удалось ослабить путы. Теперь она просто держалась за кровать, сжимая ремень. Но он и не смотрел в её сторону.

– Вы только гляньте-ка, кто тут у нас! – усмехнулся он, позабыв про револьвер, и вальяжной походкой обошёл кровать. – Тебе так не терпелось дождаться своей очереди, крошка? Ну что ж… меня хватит на всех. Иди-ка сюда, отдай мне ружьё.

– Не подходи! – взвизгнула Сес, наводя на него оружие. Её палец дрожал на спусковом крючке.

– Давай, – прошептал он, протягивая к Сес ладонь.

Теперь их разделяло всего несколько шагов, и он стоял к Мёрдок спиной, отличный момент для манёвра, но… Сесиль выстрелила. От отдачи её руки дёрнулись, и пуля ушла в сторону. Зазвенели осколки стекла. Пока Рэндалл и Сес осознавали произошедшее, Эм схватила с прикроватной тумбы кованый подсвечник и ударила Рэндалла по голове. Чуть качнувшись вперёд, он упал навзничь.

– Он умер? – Сесиль подошла ближе, жадно разглядывая неподвижное тело.

В её голосе слышалось возбуждение и даже… восторг? Но встретившись взглядом с Мёрдок, она перестала улыбаться, хотя глаза по-прежнему блестели.

– Нет, всего лишь без сознания, – ответила Эм, проверив пульс.

Выпрямившись, Мэд забрала у Сес ружьё и, накинув халат, достала из комода наручники.

– Помоги мне.

Вместе они затащили Мейсона на кровать.

– Что вы будете с ним делать? – спросила служанка, наблюдая, как Мёрдок пристёгивала его к изголовью.

– Пока не знаю.

Громкий стук в дверь, донёсшийся снизу, заставил девушек переглянуться. Рэндалл замычал, приходя в сознание. Засунув ему в рот первое, что попалось под руку, – его же собственный носок – и накрыв простыней, Мёрдок схватила револьвер и вышла из комнаты. У лестницы она пропустила Сес вперёд, а сама двинулась следом.

– Мэдлин! – раздался голос с улицы.

Отец. Облегченно выдохнув, Эм спрятала револьвер в карман и кивнула Сес. Та уже стояла у входной двери, готовая открыть её.

В доме сразу стало шумно. Испачканные в грязи и измученные ввалились отец и Джимми Квин с Салли на руках. Её голова безжизненно свешивалась вниз, и несколько раз мистер Квин едва не задел ею о дверные косяки.

– Куда? – спросил он.

– В гостиную, – произнесли Мэд и Джеральд одновременно, показав одинаковым жестом направление.

Следом появился Стэн. Не было нужды спрашивать, как у него дела, Мёрдок и так прекрасно видела, что его рана снова кровоточила и доставляла ему немало страданий.

– Что с ней?

– Мы нашли её в заброшенном охотничьем доме со связанными руками. Похоже, ребята из банды вырубили её чем-то тяжёлым, – ответил Стэн. – А вот что с тобой? – поинтересовался он, бросив на неё озадаченный взгляд.

– А что со мной? Меня разбудили посреди ночи! Сес, нашатырь и бинты для Стэна. Живо!

Пока Сесиль бегала на кухню, Джимми уложил Салли на диван, а Эм усадила Стэна на кресло и принялась осматривать рану.

– Мистер Квин, приведите мистера Уоллеса.

– Я не оставлю жену, – помотал он головой.

– Папа?

– Я-то приведу, – проворчал Джеральд, – только ты сначала приведи себя в порядок. Что у вас тут произошло вообще?

– Ничего, – Мёрдок пожала плечом, натягивая рукава халата, чтобы скрыть красные пятна от ремня на запястьях.

Джеральд повернулся к Сес, которая возникла в дверном проёме, прижимая к себе деревянную коробку, в которой хранились лекарства, но девушка лишь скромно опустила глаза.

– Ничего, сэр, – произнесла она, мельком взглянув на Эм.

– Займись Стэном, Сес, а я займусь доком, – Мёрдок заглянула к ней в коробку и достала нашатырь.

Несмотря на просьбу отправиться за ветеринаром, поскольку других докторов, кроме него и Салли, в городе не было, отец с подозрением наблюдал за тем, как Эм сунула под нос миссис Квин стеклянный бутылёк, а Сес помогала Стэну снять очередную окровавленную рубашку.

Док пришла в себя не сразу, и Эм пришлось похлопать её по щекам, чтобы ускорить этот процесс.

– Эй, вы меня слышите? – пощелкала она пальцами перед лицом Салли, пытаясь поймать мутный взгляд.

– Слышу, – ответила та, хватаясь за спинку дивана и пытаясь привстать. – Где я?

– Вам лучше пока полежать, миссис Квин, – взяв её за плечи, Мёрдок уложила женщину обратно и поправила под головой вельветовую подушку. – Что вы делали в охотничьем домике?

Она вздохнула и закрыла глаза.

– Что… – Эм собиралась повторить свой вопрос, но доктор перебила её.

– Я вас слышу. Это Томми, – сказала она тихо, облизнув пересохшие губы. – Мой младший брат. Он потерял работу и связался с плохими людьми. Его поймали на ограблении. Подельники скрылись, а Томми отправили на каторжные работы отдуваться за всех. В позапрошлом месяце несколько заключённых бежали, и он, дурачок, напросился вместе с ними. Они не хотели брать его, но он им пообещал, что здесь помогут. Что мы могли сделать? Только старый дом на болотах, где давно никто не живёт… Уильям возил им еду и вещи, но они требовали всё больше. Через него они вышли на своих и теперь ждут, когда им привезут документы из Сент-Луиса. Они думали, что мистер Флеминг – это курьер, но похоже, что настоящий курьер задерживается.

– Почему вы не предупредили шерифа?

– Чтобы подвергать опасности жизнь Томми? Нет, я не могла пойти на такой риск.

«Лучше пожертвовать Прескоттом или Стэном, не так ли?» – хотела спросить Эм, но вслух произнесла другое:

– Почему они ударили вас?

– Кто-то предупредил их. Кто-то пришёл и сказал, что вы собираетесь искать меня, и тогда их главный, они называют его Гарри, очень разозлился. Он грозился убить меня и угрожает убить Томми, если я не помогу им выбраться из города. Но я не знаю, где они сейчас и что будут делать… Мы должны спасти Томми, они ведь правда убьют его, – она вцепилась в рукав Мёрдок.

– Кто их предупредил?

– Я не знаю. Не видела. Они говорили шёпотом, было даже не разобрать, мужчина это или женщина.

– Где они сейчас?

– Я не знаю…

– Куда они могли пойти среди ночи?!

– Я правда не знаю! Что… это?

Глухой стук на втором этаже заставил всех обернуться.

– Что там у вас? – отец вытянул шею, заглядывая на лестницу.

– Подозреваемый, – коротко ответила Мёрдок, поднимаясь с дивана.

– Вы поймали кого-то из банды? – с надеждой спросила Салли, тоже пытаясь встать.

– Нет, у нас там гражданин Гринбелла, которого здесь все прекрасно знают. Хотите поговорить с ним о смерти Прескотта? Мне кажется, он тоже что-то знает.

Док коротко кивнула и протянула Эм руку. Джимми тут же оказался рядом и помог ей встать. Странной процессией они поднялись наверх. Впереди шла Мёрдок, следом отец, супруги Квин, Стэн, придерживая не до конца завязанный бинт, и Сесиль, которая спотыкалась на каждой ступеньке.

Стук здесь звучал громче, и теперь к нему добавилось невнятное мычание. Мёрдок распахнула дверь, и глазам вошедших представилась занимательная картина.

Рэндалл перестал дёргаться и замер. Тихо шурша, простынь медленно сползла на пол. Пока все остальные замерли в немом ступоре, Стэн протиснулся вперёд, чтобы в полной мере насладиться живописной позой и выражением стыдливой беспомощности на лице Рэндалла. Мейсон пытался что-то сказать, но из-за кляпа во рту из горла вылетали лишь нечленораздельные звуки. Металл наручников тёрся о прутья кровати, издавая противный скрежет.

– И что он здесь делает? – Стэнли повернулся к Эм и, не дожидаясь ответа, подошёл ближе.

– Ты всё никак не успокоишься, да? – произнёс Флеминг сквозь стиснутые зубы, с долей брезгливости вытаскивая изо рта пленника вонючую тряпку. Он действительно хотел услышать его оправдания. – Надо было пристрелить тебя ещё вечером…

– Мистер Флеминг… Стэнли, прошу, уберите это. Я здесь ни при чём, – голос Рэндалла сорвался, и по его щеке медленно сползла капля пота. – Я не виноват, это всё они… Твоя Мэдлин и эта чернокожая сучка… у них не в порядке с головой… вы же видите, что они сделали со мной. Прошу вас… – Рэндалл перевёл взгляд на дверь, где всё ещё стояли супруги Квин и Джеральд. – Прошу вас! – он повысил голос и практически закричал, будто хотел призвать их всех в свидетели. – Эй, Джимми, Салли… Мы же знаем друг друга всю жизнь! Разве я могу врать? Я пацифист! Я за всю жизнь и мухи не обидел!

– Это правда? – от голоса доктора Квин в комнате стало чуточку холоднее.

– Что? Конечно, правда! Как же…

– Ты убил Уильяма?

– Что?! – глаза Рэндалла округлились так, что, казалось, сейчас выпадут. – Кто такое сказал? Эта сумасшедшая? – он кивнул на Мёрдок. – Да как вы можете ей верить?!

– Это сделал ты? – отпустив руку Джимми, док сделала несколько неуверенных шагов в сторону кровати.

Рэндалл скривил губы и дёрнулся, но внезапно его лицо разгладилось, и на нём появилась ухмылка.

– А может, это сделал твой муженёк? – рассмеявшись, словно удачной шутке, спросил он. – Ты думаешь, я один слышал, как вы миловались у Прескотта в кладовке? Ты думаешь, я один видел, как ты бегала по вечерам к нему через мои офисы?

– Да как ты смеешь!

Звонкая пощечина на миг прервала его смех, но он тут же снова захохотал, отворачивая лицо от хлёстких ударов Салли. Джимми, поджав губы, переложил ружьё в другую руку и, толкнув стоящую на проходе Сесиль, вышел из комнаты.

– Мда… – протянул Джеральд и, подойдя к Эм, взял за руку. – Он тебя обидел? – спросил он, взглянув на её запястья.

Мёрдок помотала головой, и тогда он направился к Салли.

– Мне жаль, дорогая, – он сжал её плечо и потянул назад, заставляя подняться. – Не трать на него свои силы. Оставьте этого засранца мне, – Джеральд взял приставленное к стене у входа ружьё и проверил магазин, затем придвинул к кровати стул. – Уходите все. Сес, принеси мне кофе и новые патроны.

– Да, сэр, – девушка вылетела в коридор так быстро, как будто уже давно ждала повода сбежать.

Салли покинула комнату следом. Мёрдок вышла за ней, и они вместе направились по лестнице вниз.

Всё, чего сейчас хотелось Эм, это вчерашний недопитый виски, чтобы хоть как-то забыться после всего, что произошло. Судьба Рэндалла её сейчас мало беспокоила. Даже если Стэн и отец прикончат его, она не станет переживать об этом. Никто не будет переживать об этом.

Мёрдок уже почти дошла до кабинета отца, прихватив по пути бутылку виски, когда кто-то коснулся её рукава. Салли.

– Я была у него в то утро, – прошептала она, наклоняясь к Эм очень близко. – Он как раз вернулся с болот, отвёз им кое-какие припасы, и я лишь хотела узнать, как дела у Томми. Мы просто перекинулись парой слов, а потом я ушла через потайную дверь. Там есть дверь, которая ведёт наверх, там раньше был…

– Знаю.

– Когда я уходила, он был ещё жив.

– Верю.

– Что ты будешь делать дальше? Мейсон ведь не убивал его. Он ведь не мог. Или мог? Скажи мне!

– Я не знаю, Салли. Не знаю, – Мёрдок положила руку на дверную ручку, но повернулась к доктору. – Если ты беспокоишься за брата, но знаешь, где он, поговори со Стэном. Он профессиональный убийца. Он знает, что нужно делать.

После этого она вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

Кабинет отца отличался аскетичным убранством. Несколько книжных шкафов, большой письменный стол, пара кожаных кресел у окна и маленький столик между ними. Узкая койка в дальнем углу и рядом с ней платяной шкаф. После смерти супруги он переехал на первый этаж и здесь проводил своё свободное время.

Не зажигая свет, Мёрдок прошла через комнату и опустилась в одно из кресел, поджав под себя ноги. Дождь по-прежнему стучал по карнизам. Сделав несколько глотков, Эм закрыла глаза.

В кабинет вошел Стэн. Присев в соседнее кресло, он принялся возиться со свисавшим краем бинта.

– Сесиль совсем не умеет делать перевязку, – пробормотал он, пытаясь закрепить его.

– Ты хочешь поговорить об этом? – Мэд открыла глаза и посмотрела на него. – О Сес? А где же очередная порция упрёков и обвинений? Ведь вы, мужчины, всегда считаете, что в насилии виновата сама женщина, – Мёрдок сделала ещё один глоток и отвернулась к окну.

Флеминг закончил наконец возиться с бинтом и откинулся на спинку.

– Тогда, может быть, расскажешь, как всё было? – с мрачной усмешкой спросил он.

– Оставь меня в покое, – она с размаху поставила бутылку на стол и рывком поднялась из кресла.

– В покое?! – Стэн синхронно подался вперед. – Хорошо. Если ты так хочешь, я оставлю тебя в покое… Мне надоело чувствовать себя идиотом. Я перестаю понимать, что я вообще здесь делаю! Зачем я вообще тебе нужен? Для антуража? Для текстуры?.. Упрёки? Да к чёрту их! Ты хочешь, чтобы я уехал? Хорошо! Я сделаю это утром, ты не против? Потерпишь еще несколько часов моё присутствие?

Посмотрев на Стэна долгим взглядом, Мёрдок процедила сквозь зубы: «Идиот» – и сделала несколько резких шагов в сторону двери, но вместо того, чтобы открыть её, она вдруг принялась колотить по ней кулаками с криками: «Чёрт! Чёрт! Чёрт!» Стукнув ещё раз, Эм судорожно вздохнула и сползла на пол, привалившись плечом к двери и прижав к себе колени. Полы длинного халата распластались по полу, приоткрывая её маленькие босые ступни. Она впилась зубами в свой же собственный кулак, стараясь из последних сил не зарыдать в голос.

– О, Мёрдок, прости… – Стэн опустился на колени и прижал её к себе, накрыв сжатый кулак ладонью. – Послушай, всё закончилось, – он провёл ладонью по её волосам. – Забудь об этом. Мы всё это решим и уедем отсюда. Обратно в Мемфис. Или останемся здесь, если ты так захочешь, – её голова прижалась к его плечу, тело вздрагивало от рыданий. – Всё будет так, как ты захочешь, просто скажи, чего ты хочешь?

«Хороший вопрос, чего я хочу», – подумала Мёрдок. Прямо сейчас ей хотелось выпить ещё виски и забраться под тёплое одеяло, только не в её постели, провонявшей Рэндаллом, а… да в любой другой. Ей было всё равно. От выпитого голова наливалась приятной тяжестью, отгоняя все мысли куда-то на задний план.

– Знаешь, забавно, – сказал вдруг Стэн. – Сесиль отдала мне сегодня мой порсигар. Оказывается, она нашла его у дома еще в то утро, после покушения, но никак не решалась подойти. Такая скромница…

«Пару часов назад эта скромница была готова пристрелить Рэндалла Мейсона из охотничьего ружья», – усмехнулась про себя Мёрдок.

– Но… хочешь… хочешь, я расскажу тебе про портсигар? – он убрал волосы с лица Эм и посмотрел на неё, она только кивнула в ответ. – Хорошо, – он вздохнул, словно собираясь с силами. – Помнишь, я как-то рассказывал тебе о своих родителях? Так вот, после смерти отца меня приютил один его приятель – Арчи. Он был офицером в отставке и, повидав немало дерьма, наслаждался жизнью сполна, пока я горбатился на всяких поганых работах. Не то чтобы в этом была большая необходимость. Арчи давал достаточно денег, чтобы я не голодал и не носил рваную одежду, но я рано понял, что деньги открывают многие двери. Я копил на особый случай. Когда мне было пятнадцать, Арчи увёз меня в Японию. Он был без ума от гейш. Гейши, гейши, гейши. Целыми днями он только и говорил, что о гейшах. Я думал, старик бредит, пока не встретил её… – Стэн достал из кармана брюк портсигар и повертел его в пальцах. – Ты не против, если мы переместимся обратно в кресла?

Получив молчаливое согласие Эм, он поднялся и протянул ей руку. Устроив её у себя на коленях, он продолжил:

– В Киото для меня не было работы, и я слонялся целыми днями по городу, глазея на храмы, или пропадал в кварталах проституток и гейш. Там я и увидел её.

Её звали Наоко. Мне нравилось наблюдать за ней издалека, как она ведёт чайные церемонии или гуляет в садах, беседует с кем-то. Её движения завораживали, и если бы я был художником, непременно написал бы её портрет, чтобы запечатлеть эти тонкие черты, грацию, стать… Она казалась мне каким-то неземным созданием. Впрочем, с кем я мог сравнивать? Портовыми шлюхами и простолюдинками. Наоко действительно была из другого мира. И я даже не помышлял о том, чтобы заговорить с ней. О чём? Что я мог предложить такой женщине, как она? Чем я мог её заинтересовать? Я за всю жизнь прочёл лишь букварь и худо-бедно умел писать. После смерти отца Арчи не сильно заботился о моём образовании. Она играла на флейте, а я в то время даже не знал, как называется такой инструмент. Да что говорить, я до сих пор плохо разбираюсь в искусстве.

Наоко подошла ко мне сама. Это я думал, что наблюдаю незаметно, а она почти сразу заметила меня. И вот в тот день она гуляла в саду с другими гейшами, и я упустил её из виду. Я начал искать её, метаться от тропинки к тропинке, пока не обернулся и не столкнулся с ней нос к носу. Должно быть, у меня был очень дурацкий вид в тот момент, потому что она рассмеялась, и это ещё сильнее вогнало меня в краску. Тогда я ещё мог краснеть от смущения.

Она спросила меня: «Зачем ты следишь за мной?» И она обратилась ко мне по-английски, а я… Знаешь, что я сделал? Дал дёру! Когда я рассказал об этом Арчи, он ржал так, что я думал, его хватит удар. А потом он отвёл меня в окия, где жила Наоко. Он заплатил за чайную церемонию и оставил нас вдвоём. Мне хотелось провалиться на месте, но Наоко быстро помогла мне преодолеть неловкость. Я не знаю, это была просто какая-то магия. Десять минут, и мы болтали словно закадычные друзья. Она колдовала со своими чайниками и чашками, а я уже рассказывал ей какие-то портовые байки. До этого я никогда не общался с женщинами так. Я, если честно, и не знал, что с ними можно общаться.

Вот тогда мне пригодились все мои сбережения. Я платил за встречи с Наоко. Она играла для меня на флейте, рассказывала сказки… Я ложился к ней на колени, а она гладила меня по голове и говорила. Это она научила меня японскому.

Мы были как мать и сын, и я ни разу не прикоснулся к ней как к женщине. Я даже не думал об этом. Наоко была создана для другого.

И всё было прекрасно до одного дня. Я пришёл как обычно, но у неё были посетители. Я терпеливо ждал, пока они шумно и весело проводили время. А потом я услышал крик Наоко, такой короткий и пронзительный, от которого кровь в жилах стынет. Та картинка, которую я увидел, когда ворвался в комнату, до сих пор стоит у меня перед глазами. Наоко на белом футоне. Её красное кимоно порвано, а чёрные волосы растрёпаны и как будто струятся по полу. Я даже не понял сразу, что они действительно шевелятся, потому что под ними течёт кровь… Они убили её. Зарезали ножом… и… отрезали мизинец как сувенир. Я смутно помню, что именно я сделал, когда понял, что она мертва. Я просто схватил первое, что попалось под руку. Чугунные чайники сами по себе достаточно тяжёлые, чтобы проломить череп, но когда кто-то бьет им в таком состоянии, в котором был я… Второй пытался напасть на меня с ножом, но я же вырос в портовых кварталах. Мне часто приходилось драться.

Арчи заплатил невероятную сумму денег, чтобы замять это дело. Мы уехали в Бирму, и там он отдал меня в военную школу. Он сказал, что из меня выйдет хороший солдат, и он оказался прав. Только вот не тем солдатом я стал.

В тот день, когда Наоко умерла, я поклялся, что буду избавлять мир от всяких мразей, которые нападают на беззащитных и невинных, а чтобы не забыть о том, почему я это делаю, я забрал её палец. Это он лежит в портсигаре. Это его я таскаю с собой как талисман уже двадцать лет.

– Стэн… – прошептала Мёрдок, прижавшись щекой к его щеке, – я…

– Подожди, это ещё не всё, – Флеминг чуть отстранил её от себя и посмотрел в глаза. – Год назад ко мне обратился Ростер Гармиш, – Стэн выдержал паузу, заметив, как напряглась Эм. – Он просил убрать одного человека. Он предлагал хорошие деньги, и я согласился. Но согласился только потому, что… он бы нашёл кого-то другого, чтобы убить… тебя. Да, Гармиш заплатил наёмному убийце, чтобы избавиться от тебя. Это было не так-то просто, учитывая твои связи с главным прокурором и ганстерами вроде Красавчика Яблонски.

– Никто не должен был догадаться, что он как-то связан с моей смертью, – криво усмехнулась Мёрдок. – Поэтому ты соблазнил меня тогда? Чтобы убить?

– Нет, – покачал он головой, – я просто не смог противостоять этому влечению. Да и ты особо не сопротивлялась в тот вечер.

– Я просто была пьяна, а ты – невыносимо привлекателен… – Мёрдок встала с его колен и прошлась по комнате.

– И это ещё не всё, Эм, – он положил локти на колени и собрал пальцы в замок. – Это я убил Гармиша.

– Что? – выдохнула Эм. Ей вдруг показалось, что в комнате стало совсем мало воздуха.

– Я хотел защитить тебя! – он встал и подошёл к ней.

– Я не просила защищать меня, – она отодвинулась от него.

– Я полюбил тебя…

– Ты мог просто мне рассказать. С самого начала.

– Я не знал, как это сделать, я просто ждал.

– Словами через рот, Стэн, просто сказать! Не играть в бога и вершителя судеб, а просто сказать! Ты ведь не представляешь, что я пережила тогда. Ведь я любила Ростера, и я любила тебя! Я разрывалась между вами двумя, я не знала, что мне делать, как поступить правильно, а теперь я узнаю, что была просто марионеткой в ваших играх… Это бесчеловечно, Стэн, я имела право знать.

– Я знаю, но… ты бы возненавидела меня.

– Нет, – прошептала она, мотая головой, – если бы ты сразу признался, всё было бы иначе, но теперь…

– Мёрдок, я… – он попытался обнять её за плечи, но она отошла ещё.

– Уходи, – сказала она, не глядя на него. – Просто уходи.

– Прости меня, Эм…

– Убирайся вон!

Её голос перешёл в крик, и Стэн понял, что ему действительно будет лучше сделать то, о чём она просила. Когда дверь за ним захлопнулась, Мёрдок медленно опустилась на пол и заплакала.

Наутро город бурлил, переваривая свежие новости. Кучки любопытных то и дело скапливались у полицейского участка, расположенного чуть в стороне от центральной площади, чтобы поглазеть на единственного гринбеллского преступника. Этот аттракцион продолжался бы бесконечно долго, если бы пастор О’Грэйди не распорядился выставить у входа конвой и никого не впускать. Тогда штаб сплетников и любителей перемывать косточки переместился по сложившейся традиции в кафе мисс Дейзи Лу.

В допросе Мейсона Мёрдок не стала участвовать. Она даже не стала спрашивать, о чём отец беседовал с Рэндаллом полночи. После вчерашних событий Эм чувствовала сильнейшую апатию и усталость, которые боролись с жаждой что-нибудь сделать. Револьвер в кармане жёг её руку.

Мёрдок чувствовала, что должна поговорить с кем-то. Кто выслушает, поймёт и не станет осуждать. В городе был только один такой человек – пастор О’Грейди.

Вид старой каменной церкви, возвышавшейся над зелёными кронами городского кладбища, вызвал у Мёрдок невольный трепет. Всё же глубоко религиозное окружение и годы в католическом колледже не прошли даром. На какое-то мгновение её даже пробрал страх, совершенно иррациональный и глупый, что стоит ей пересечь порог, как земля под её ногами разверзнется, увлекая прямиком в ад за все грехи, которые она успела совершить. И тем не менее ничего такого не произошло, когда она всё же вошла внутрь.

Пастор обсуждал со Скотти приготовления к похоронам Прескотта. Увидев Эм, мужчины прервали разговор, но она махнула им: «Я искала Филиппа, я подожду» – и присела на последнюю скамью.

– Ты поймала не того парня, – произнёс Скотти, присаживаясь рядом, когда О’Грейди ушёл, оставив их вдвоём. – Мейсон, конечно, заслужил это, – продолжал тем временем Скотти, придвинувшись ближе. – Я надеюсь, ты хоть успела с ним позабавиться. Нет? А я успел. И знаешь, что он мне сказал? Ты же помнишь Одноногого Реджи? Да-да, кузена твоего бывшего любовника, – покачал он головой, словно отвечая на незаданный вопрос. – Так вот, он папаша его дражайшей супруги, как там её зовут? Впрочем, неважно. Я думаю, скоро они будут в курсе того, что случилось, и придут за ним. Дай ему хотя бы нож, чтобы он мог защищаться, – усмехнулся Скотти.

– Плевать мне на Мейсона, – прошептала Мёрдок. – Я бы сама пристрелила его, но не дело частному детективу вершить суд Линча. Ты знал, что Гармиш заплатил наёмному убийце, чтобы убрать меня?

– Чего? – удивился Прескотт. – Я думал, он души в тебе не чает, особенно после того, как ты подарила ему наследника.

– Тихо, – шикнула Мёрдок и оглянулась, но в церкви никого, кроме них двоих, не было.

– С чего ты вообще это взяла?

– Он мне сам вчера сказал.

– Гармиш?

– Наёмный убийца.

– Погоди… это Флеминг? Флеминг – наёмник? Вот так поворот, – расхохотался Скотти, и его басистый смех эхом разнёсся под низкими сводами церкви.

– Это ни черта не смешно, – процедила сквозь зубы Мёрдок.

– Да, это я… ты чего? Ты плачешь? Эй, не реви, ну ты чего? Да твою мать, – он прижал её к себе и неуклюже погладил по голове. – Ну-ну, ну будет тебе.

«Занятная, должно быть, картина, – горько подумала Мёрдок, утыкаясь носом в плечо Филиппа Прескотта, – и что только подумают люди…»

Чуть позже тем же днём, немного оправившись, Мёрдок стояла под окнами камеры, ловя обрывки фраз. Мягкий голос О’Грэйди, раздраженный – отца и невнятное бормотание Рэндалла.

По сути, они ничего не могли ему предъявить – попытка изнасилования, даже несмотря на такое количество свидетелей, не зачлась бы ему наказанием, ведь это была всего лишь попытка, а доказать его причастность к убийству Прескотта было невозможно без каких-либо улик. А улик не было. Только капля спермы и старый платок. Её старый платок. Кто-то явно врал…

– Мэдди, дорогая.

Мёрдок вздрогнула от неожиданного прикосновения.

– Мисс Дейзи, – вежливо кивнула в ответ.

Фиалки на шляпке напоминали цветочную клумбу.

– Это ужасная новость, дорогая, – лёгким жестом старушка показала на прутья решетки над их головами. – Кто бы мог подумать, Рэндалл… Наш Рэндалл! И такое…

– Да, мисс Дейзи, люди иногда совсем не такие, какими мы хотим их видеть.

Что-то в голосе Мёрдок заставило мисс Дейзи внимательно вглядеться в её лицо, которое всё ещё хранило следы недавних слёз, и после некоторой паузы она вдруг взяла Эм под локоть.

– Идём-ка, милая.

– Куда?

– Туда, где тебя выслушают, дорогая.

Что? Мёрдок не поверила своим ушам. Она не собиралась ни с кем болтать и уж тем более не с главным глашатаем города! Чтобы потом всё, что она скажет, стало достоянием общественности, да ещё и в преувеличенных масштабах? Но всё же она почему-то послушно позволила себя вести через площадь, мимо церкви, к дому мисс Дейзи.

Уютный домик, укутанный вистерией, с башенкой в неоготическом стиле, резными перилами и белыми ставнями, с маленькими комнатами, пузатыми диванами и шторами в мелкий цветочек, встретил запахом нафталина и свежей выпечки. Мисс Дейзи усадила Мёрдок за стол и начала суетиться. Достала из стенных шкафов фарфоровые чашки и поставила тяжёлый старинный чайник на новенькую электрическую плиту с изогнутыми ножками. Эм помнила, что на своей кухне она была единственной хозяйкой и даже в кафе всегда всё готовила сама, изредка доверяя что-нибудь простое мисс Абигейл.

Вскоре перед Эм на столе возникло серебряное блюдо с ореховым пирогом и ромашковый чай.

– Вам, вероятно, очень хочется узнать, что же случилось на самом деле? – спросила Мёрдок, когда мисс Дейзи присела на стул напротив.

Она поджала губы в ответ на усмешку, но вместо ожидаемой колкости вдруг понизила голос:

– Ах, если бы это был первый случай, Мэдлин.

– Что?

– От ребёнка тогда избавились, а девочку, возможно, ты её помнишь, племянницу Дейдре, которая служила у них в доме горничной, отправили на ферму к Стейнбекам. Подальше от позора и разговоров. Подумать только, такие прекрасные люди, и Роджер, и Кэтрин, а сын, единственный и долгожданный, получился с червоточинкой.

– Что ж, им повезло, что они не дожили до того дня, когда их сын стал позором города.

– Ну что ты такое говоришь, Мэдлин!

– И я рада, что моя мама не видит меня такой, – Мёрдок отвернулась в сторону, разглядывая розовые цветочки на эмалированной поверхности плиты.

– Ты похожа на неё, – морщинистая ладонь мисс Дейзи, тёплая и мягкая, легла на руку Эм. – Знаешь, милая, – смешок в её голосе заставил Мёрдок снова взглянуть на собеседницу. – Мы были так огорчены, когда она вышла замуж за этого задиру и горлопана, твоего отца. Шумный, вихрастый, рыжий ирландец! Ведь он же был совсем не чета ей. Нашей нежной и кроткой девочке с открытой душой и добрым сердцем. Но с ним она была такой счастливой, Мэдлин.

– Cкучаю по ней, – прошептала Мёрдок, склоняясь над своей кружкой и пытаясь отогнать вновь подступающие слёзы.

– О, дорогая, мы все скучаем, – вздохнула мисс Дейзи. – А ты знаешь историю о том, как твой отец сватался к Шарлотте?

Мёрдок отрицательно покачала головой.

– О, даже я бы не поверила, если бы не видела всё своими собственными глазами. Ты ведь помнишь наверняка, что тот особняк напротив принадлежал твоему дедушке?

– А бабушка любила цветы, и весь участок был засажен азалиями и рододендронами.

– О да, Натали обожала азалии. А ещё они любили обедать на террасе, и как-то раз, когда вся семья чинно пила утренний кофе, прискакал твой отец. Видела бы ты, какую пыль он здесь поднял! Но смотрелся Джеральд бесподобно. Разрядился как на свадьбу, да ещё жеребца подобрал под стать – вороного, с отливом. Прискакал и давай гарцевать туда-сюда, красоваться. А старик Бонне, твой дедушка, ему и кричит: «Чего ты там ходишь?» А твой отец и ответил: «Жениться хочу на вашей дочери!» – «Ну коли хочешь, зайди и попроси как положено! Негоже через ограду да на всю округу кричать!» Так Джеральд взял коня, пришпорил и сиганул через забор. Прямо на клумбу с азалиями!

В этот момент входная дверь распахнулась, и в дом вошла мисс Абигейл.

– Ну и погода, – бормотала она под нос, стряхивая капли со шляпки.

– Эби! – мисс Дейзи встала из-за стола. – Ты как раз вовремя! Мы с Мэдлин пьём чай, составь нам компанию.

– О, добрый день, Мэдлин, – кивнула Абигейл, только сейчас заметив гостью.

– Добрый, мисс Абигейл, – ответила Мёрдок.

– А мы как раз вспоминали, как Джеральд сватался к Шарлотте и наскочил на клумбу с азалиями.

– Да уж, – усмехнулась Эби, присаживаясь за стол напротив Мёрдок, – то ещё представление было. Бедняга Уильям даже блинчиками подавился.

– Уильям… Прескотт? – переспросила Эм.

– Он самый, – подтвердила мисс Дейзи. – Он ведь в то утро тоже свататься пришёл, но как увидел Джеральда, так дар речи потерял.

– А уж как смеялась Шарлотта, – добавила мисс Абигейл, – мистер Бонне даже не стал незадачливого жениха ругать.

– А Натали его за стол пригласила, хоть и припоминала ему эти азалии до самой свадьбы.

Мисс Дейзи поставила перед Абигейл чайную чашку.

– А помнишь, ещё был случай…

Так они и рассказывали наперебой истории до самого вечера. Вместе с ними Мёрдок смеялась и плакала, и эти разговоры, совершенно неожиданные и откровенные, придали ей сил и сделали открытие: слабость не порок. И два фунта слёз, пять чашек чая и шесть носовых платочков её совершенно точно в этом убедили.

Дома Мёрдок ждала настоящая семейная идиллия. В гостиной весело потрескивал дровами камин. Сидевший рядом с ним отец читал газету. Сесиль в углу штопала его рубашки.

– А где Стэн? – поинтересовалась Мёрдок.

Джеральд опустил край газеты и посмотрел на дочь.

– Он ушёл с парнями прочёсывать окрестности в поисках банды.

«Тем лучше», – подумала Эм, поднимаясь в свою комнату. Ещё одного разговора по душам она сегодня бы точно не выдержала. И всё-таки она чувствовала некое облегчение от того, что Стэн не уехал из города после размолвки.

Аккуратный стук в дверь разбудил Мёрдок. Восемь часов. Эм потянулась и зевнула. Вставать с постели совсем не хотелось, но она не могла себе позволить такой роскоши именно и особенно потому, что сегодня был день похорон Уильяма Прескотта.

– Надо же, это дурацкое платье тебе всё же пригодилось, – сказал отец, когда Мэдлин спустилась вниз.

Завтрак на его тарелке был почти не тронут. Стэн молча доедал свою порцию.

– А ведь ты мог просто прислать открытку и пригласить в гости, а не выдумывать всю эту дурацкую историю.

– Это была идея Уилла, – он отпил из своей чашки и поморщился. – Чёртов кофе совсем остыл.

– Я думал, что вы с ним не были дружны… – произнёс Стэн, – настолько, чтобы прислушиваться к его идеям.

– Когда-то мы с Прескоттом были лучшими друзьями. Из тех, что знают друг друга с пелёнок и вместе набивают шишки. Уж мы-то были уверены, что нашу дружбу ничто не сможет сломать, но она рассыпалась в одночасье, когда девушка, в которую мы оба были влюблены, выбрала меня, а не его. Не иначе как назло нам он женился тогда на бедняжке Кэти. Он не любил её, а кто-то говорил, что даже поколачивал. Она умерла в родах, дав жизнь Филиппу. Он быстро женился второй раз, потому что малышу нужна была мать, а не нянька. Его вторая жена умерла семь лет назад. А после того как не стало Шарлотты, нам больше нечего было делить, но и склеивать порванные связи мы не спешили. Потом, когда год назад он рассказал мне о Мэдлин, где она, и чем занимается, и с кем встречается, я… – он вздохнул, заглянув в чашку, – я сдался. Я понял, что все мои надежды и усилия бессмысленны. Для чего мне дальше бороться с несправедливостью, если моя дочь… – махнув рукой, Джеральд прикрыл ладонью глаза. – Целыми днями я пропадал с пьянчугами у Беннетов. О’Грэйди пытался бороться за мою душу, но всё без толку. Уилл пришёл сюда на позапрошлой неделе. Я думал, что он станет ехидничать и злорадствовать, как это часто случалось между нами, но он не стал. Напротив, мы поговорили. Я рассказал ему правду о том, как сказал Мэдди, что она больше не дочь мне, и что вряд ли она захочет когда-нибудь меня снова увидеть. Тогда он и предложил эту… идею.

– Да, любопытная история, – ответил Стэн, отодвигая пустую тарелку. – Но… зачем ворошить прошлое, если вы уже даже перестали считать её своей дочерью?

– Это были слова, брошенные сгоряча. Они стоили нам многих лет жизни, но пока мы живы, у нас всё же ещё есть шанс исправить ошибки прошлого.

– Верно, – Стэн кивнул и бросил взгляд на Эм, но она не смотрела на него.

Размяв пальцы, она забрала у отца тарелку и переложила остывший омлет к своему. Впервые за последние несколько дней она почувствовала, что к ней возвращается аппетит. Это был хороший признак. Стоило хорошенько подкрепиться, ведь голодные обмороки не входили сегодня в её планы.

– Приберегите свои слёзки, – хмыкнула она. – Сесиль, принеси мне ещё кофе!

Солнце, выглянувшее наконец из-за туч, согревало лучами утонувший в мутной грязи город. Испарения от земли делали воздух влажным до такой степени, что было трудно дышать.

Мёрдок шла по выложенному плиткой тротуару, который кое-где поднимался над корнями деревьев. Ветви, покрытые испанским мхом, низко нависали над дорогой, почти касаясь шляп. Отец и Стэн Ли двигались следом.

У церкви Эм обернулась и обратилась к ним:

– Мне нужно отлучиться ненадолго, я вернусь к началу церемонии, – и прежде чем кто-либо успел возразить или задать вопрос, быстро зашагала вперёд.

Вскоре Флеминг всё-таки догнал её.

– Ты хочешь навестить Мейсона? – спросил он и, не дождавшись ответа, сказал, – позволь мне пойти с тобой? Я могу не заходить внутрь, если ты пожелаешь говорить с ним тета-тет, я…

– Мне всё равно, – ответила Мэд и прибавила шаг.

Дверь в полицейский участок была слегка приоткрыта, и это почему-то насторожило Мёрдок. Она остановилась у двери, прислушиваясь к доносившемуся из-за неё приглушённому женскому голосу.

– О чём ты думал? – говорил он. – Тебе мало было той чернокожей сучки? Я предупреждала… но ты сам хотел в Гринбелл, – пауза, вздох. – Это не Мобил, где полно портовых шлюх и прочих искательниц приключений, до которых никому нет дела. Я говорила, что здесь у тебя будут проблемы, а твои проблемы – это мои проблемы. Чёрт тебя подери, Рэндалл… – последние слова превратились в шипящий шепот.

– Тебя посадят, – хрипло отозвался Мейсон.

– Меня? – усмехнулась она. – Обманутую жену, чей муж оказался садистом и извращенцем? Никто меня не посадит. Ты посмотри, как все говорят о ней, – снова перешла на шепот Элизабет. – Бедняжка. Жертва. Жертва? Да она набросилась бы на тебя прямо за обеденным столом, если бы не я да этот её жених, – выплюнула она последнее слово. – Довольно приятный, кстати, но, жаль, мне не нравятся мужчины. Жертва, – повторила она, – единственная жертва здесь я, и я получу всё!

– Лиз, не делай этого.

– Поздно, милый, мне надоели твои игры. Я согласилась на это не ради денег, ты знаешь, и была бесконечно терпелива, но не теперь, – ещё одна пауза, которая продлилась слишком долго. – Прощай, дорогой…

Едва услышав щелчок, который невозможно спутать ни с чем другим, Мёрдок толкнула дверь, одновременно выхватывая из кармана револьвер. Картина, представшая перед глазами, была достойна кинолент братьев Уорнеров.

Весь полицейский участок состоял из одной вытянутой комнаты, в конце которой располагались в ряд три камеры для заключенных. В одной из них и находился Рэндалл. Он стоял на коленях, вцепившись побелевшими пальцами в прутья решетки. Засаленные волосы падали на покрасневшие от слёз глаза, и даже сопля, стекавшая по его небритому подбородку, была не способна сделать его вид ещё более жалким. Мятая белая шёлковая рубашка, которую он носил с той ночи, стала грязно-серой. Элизабет в дорожном коричневом платье в крупную клетку и чуть сдвинутой на лицо шляпке, из-под которой выглядывали аккуратно уложенные локоны, казалась болезненно-хрупкой, но это впечатление было обманчивым. Маленькая «Беретта», зажатая в её руке, уверенно смотрела прямо на Рэндалла. Именно смотрела. Привлечённая шумом, Элизабет резко развернулась. Мёрдок удалось сделать ответный выстрел, прежде чем пуля из «Беретты» врезалась в косяк двери.

Эм бросилась вперёд, одновременно пригибаясь и используя стол шерифа как прикрытие. Вторая пуля застряла в обшивке над её головой. Присев, Мёрдок прижалась плечом к столу. Отсюда ей было видно, как Стэн, оставшийся на улице, ждал, когда Элизабет прекратит стрелять. Сжимая в руке пистолет, он чуть кивал, считая выстрелы, третий, четвёртый, пятый… Отработанные гильзы падали на деревянный пол, комната наполнялась сизым дымом.

Шестой. Седьмой… Пауза.

Флеминг бросился в открытую дверь, готовый выстрелить в любое мгновение. Увидев его, Элизабет выпустила «Беретту» из трясущихся рук.

– О Стэнли, я… – её обезумевший взгляд сосредоточился на его лице, и уже в следующую секунду она подалась навстречу, и не успел Стэн ничего сообразить, как она упала, обмякнув, в его объятия.

Умилительная невинность, с которой трепетали в этот момент ресницы Элизабет, вызывала у Мёрдок лишь зубовный скрежет. Хороша чертовка, ничего не скажешь… Но вид растянувшегося на полу Рэндалла удержал детектива от сарказма. Нужны ключи, подумала она и принялась искать их. Связка ключей обнаружилась под столом. Впрочем, отсюда Мёрдок видела, что и они ей были без надобности.

Рэндалл лежал на полу. Его колени были согнуты, руки раскинуты, а голова повернута набок, но детективу даже не нужно было к нему прикасаться, чтобы вынести вердикт. Зияющая во лбу дырка красноречиво говорила о том, что…

– Он мёртв, – Мёрдок повернулась к присутствующим. На пороге участка постепенно собирались люди, привлеченные стрельбой.

Элизабет часто заморгала, переводя взгляд с Мэд на своего теперь уже бывшего супруга. Её губки дрожали, словно она вот-вот расплачется, но вместо этого она выдала громко и отчётливо, так, что было слышно даже в нарастающем гуле голосов:

– Это она его убила.

– Что за бред? В него стреляли в упор! – но слова Мёрдок потонули во всеобщем движении.

Что-то происходило снаружи, и в следующую секунду она узнала что. Двое полицейских ворвались в здание, распугивая зевак пистолетами и дубинками.

– Никому не двигаться! – закричал один из них, массивный и потный, оттесняя Стэна и Элизабет в сторону. – Бросай револьвер! – последние слова были обращены к Эм.

– Я…

– Бросай! – он вскинул ствол, показывая серьёзность своих намерений, и ей осталось только подчиниться.

Подняв руки, Мёрдок отошла от камеры и осторожно положила оружие на пол.

– Офицер, меня зовут Мэдлин Мёрдок, я частный детектив…

– Частный детектив? – переспросил он, презрительно фыркнув. – Тогда я – папа римский! – захохотал офицер, радуясь своей шутке, от чего его полные щёки, покрытые рытвинами от давней оспы, противно затряслись. – Кто здесь главный? – обратился он ко всем сразу и ни к кому конкретному.

– Я, – Мёрдок сложила руки на груди.

– Местного шерифа я хорошо знаю, где он? Неужели так до сих пор и не объявился?

– Нет, и его обязанности по расследованию убийства мистера Уильяма Прескотта выполняю я.

– Линчуя преступников? – с усмешкой поднял он бровь.

– Я приведу О’Грэйди, – крикнул кто-то с улицы.

– Да уж, будьте так добры, – ледяным тоном произнесла Эм, – а мы пока введём офицеров в курс дела. Ты, – она обратилась к одному из людей, заглядывающих снаружи, – запри дверь снаружи и не впускай никого, кроме пастора. Понятно?

– Да, леди, – с улыбкой протянул он, как соглашаются обычно с капризами ребёнка, который надоел уже всем своими слезами.

Щёлкнул дверной замок, и в комнате наступила тишина, которая нарушалась лишь доносившимися с улицы приглушенными голосами. Стэн осторожно сгрузил Элизабет на скамейку для посетителей. Всё ещё продолжая изображать слабость, она села со вздохом, расправив на коленях складки и сложив пальцы в замок. Её коричневое платье прекрасно гармонировало с засаленными деревянными панелями, которыми были до середины покрыты стены, а её лицо – с бледно-голубой краской на них.

– Офицеры, как хорошо, что вы наконец прибыли, – Стэн подошёл к полицейским, протянув раскрытую ладонь, – меня зовут Стэн Ли Флеминг, и я помощник частного детектива. А вы… как мы можем вас называть?

– Кэмпбелл, – здоровяк с небольшой заминкой ответил на рукопожатие, окидывая его оценивающим взглядом.

– Адамс, – второй коп, чуть пониже ростом и менее плотной комплекции, с готовностью сжал протянутую ладонь. – Так что тут у вас происходит?

– Ничего хорошего, как видите, – ответил Стэн, пока Кэмпбелл устраивался за столом шерифа, изрядно подпорченным пулями, а Адамс располагался на стуле рядом.

– Зато на этот раз мы точно знаем, кто убийца, – Флеминг кивнул в сторону Элизабет, лицо которой уже успело стать мертвенно-бледным. – Может быть, расскажешь нам, зачем ты сделала это со своим мужем?

– Сделала что? – резко вскинула она голову, глядя из-под шляпки.

– Зачем ты его убила?

– Что?! Я не убивала его! – с искренним возмущением воскликнула она.

– Разве это не ты сейчас палила из своей маленькой пушки? Это видели не только мы с частным детективом. Были и другие свидетели.

– Свидетели чего? В меня стреляли! Я всего лишь пыталась защититься!

Мёрдок кашлянула в кулак, пытаясь скрыть смех.

– Где охранник, который должен был следить за Мейсоном?

– Я не знаю! Когда я пришла, здесь никого не было, а дверь открыта.

– Действительно, мистер Флеминг, где ваши свидетели? – спросил Кэмпбелл, в то время как второй коп уже достал откуда-то пачку бумаги и приготовился записывать.

– Они за дверью. Миссис Мейсон первой начала стрельбу.

– Знаете, что я видел, мистер Флеминг? – положив руки на живот, офицер откинулся на спинку кресла. – Я видел вашу помощницу рядом с камерой, пока вы утешали эту теперь уже вдову… И поправьте, если я ошибаюсь, но именно у вашей помощницы был пистолет.

– Детектив Мёрдок лишь хотела предотвратить очередное преступление.

Стэн подошёл к тому месту, где стояла Элизабет. Маленький пистолет, выпавший из её руки, всё ещё лежал на полу. Достав из кармана пиджака платок, Флеминг осторожно обернул им рукоять. Секунду спустя оружие легло на стол перед копами.

– Именно этот пистолет стал причиной смерти. Вы же можете провести экспертизу, снять отпечатки пальцев. Это будет гораздо лучшим доказательством, чем все свидетельские показания. Осмотрите тело, в конце концов. Пуля не могла пройти навылет.

– Не трать своё красноречие, Стэн, ведь мы все здесь понимаем причины поведения офицера Кэмпбелла, – Мёрдок наконец вышла из угла, в котором стояла всё это время, и присела на край стола. – Человек старой закалки просто не может позволить себе такой слабости, как разрешить женщине вести дело, но всё же придётся, – она достала из кармана сигареты и зажигалку и, прикурив, закинула ногу на ногу.

Кэмпбелл сложил руки на груди, окинув её скептическим взглядом.

– Итак, записывайте, офицер Адамс. Сегодня, двадцать девятого октября одна тысяча девятьсот тридцать третьего года, в одиннадцать часов… тридцать две минуты, – сказала Мэд, глянув на часы, висевшие напротив стола, – Элизабет Мейсон в присутствии свидетелей: мисс Мэдлин Кэтрин Мёрдок, частного детектива, лицензия штата Кентукки за номером три единицы двадцать четыре, и мистера Стэна Ли Флеминга, помощника вышеозначенного детектива, – застрелила своего супруга из пистолета модели «Беретта М-1923», серийный номер… спишите сами, мне отсюда не видно, – небрежным движением она подтолкнула пистолет к недоумённо застывшему копу. – Чего ждёте, пишите! – дождавшись, когда Адамс всё же начнет записывать, она продолжила, – итак, застрелила своего супруга, Рэндалла Мейсона, находившегося в камере предварительного заключения по обвинению в попытке изнасилования… Мэдлин Мёрдок, – выдержала паузу она, – а также по подозрению в преступном сговоре с целью убийства мистера Уильяма Прескотта…

– Правильно ли я понимаю, что у вас был мотив для убийства мистера… – оторвавшись от созерцания коленки Эм, Кэмпбелл заглянул в записи своего коллеги, – Мейсона?

– О да, совершенно очевидный, – она усмехнулась, выпуская в потолок струйку дыма. – Так же как у миссис Мейсон. И день для этого сегодня выдался как никогда подходящий.

– Почему? – подал голос Адамс.

– Весь город на похоронах Прескотта. Кстати, вы как раз вовремя, его должны были опустить в землю примерно через час, но теперь, возможно, придётся немного сдвинуть это событие.

– Успели, – отозвался Кэмпбелл. – Так что же? Хороший день, чтобы убить Мейсона и сбежать из города, это вы хотели сказать?

– Да, ведь именно это ты собиралась сделать, правда, Элизабет? – миссис Мейсон вскинула голову, выстрелив в Мёрдок взглядом. – Ты шла на риск, выбрав пистолет, но убить его ножом было бы проблематично, да? Он ведь силён, как бык, – Эм потёрла запястья, синяки на которых стали бледно-желтыми.

– Как ты можешь… – Элизабет замолкла на миг, словно подбирая слова, – ведь это ты его соблазнила!

– О да! С того самого момента, как Рэндалл встретил меня в этом городе, он только и делал, что истекал слюнями, словно мальчишка, который впервые увидел женщину! А может, так и есть, Лиз, а? Мне показалось или ты сказала, что тебе не нравятся мужчины? А кто же тебе тогда нравится?

Щеки Элизабет вспыхнули, а ноздри начали мило раздуваться от негодования.

– Давай же, милая, расскажи, как всё было. Ты же понимаешь, что твой план побега провалился и тебе уже не выйти отсюда свободным человеком. Очень просто доказать, что пуля, застрявшая в голове у Рэндалла, вылетела из твоего пистолета, а не моего. Ну же, расскажи, Лиз. Вряд ли у тебя когда-нибудь будет столь благодарная публика, как в этот момент.

Миссис Мейсон отвернулась к двери, кусая губы, но несмотря ни на что, она продолжала держаться с достоинством. В помещении, пропахшем порохом, дымом, а теперь еще кровью, вновь воцарилась тишина, в которой стали слышны голоса снаружи, скрип металлического наконечника перьевой ручки по бумаге, чуть свистящее дыхание офицера Кэмпбелла, протиравшего покрытый испариной лоб. Мёрдок постукивала туфлей по задней крышке стола, щёлкая зажигалкой.

Казалось, что в молчании прошла целая вечность, но всё изменилось, когда открылась входная дверь. Лучи полуденного солнца оттеняли силуэт пастора O’Грэйди. Увидев его, Элизабет сорвалась с места. Полицейские среагировали быстро, выхватив свои пистолеты. Даже Стэн почти успел броситься ей наперерез, но это не была попытка к бегству. Упав в ноги пастора, Лиз сорвала с волос шляпку и, отбросив её в сторону, склонила голову, сложив ладони вместе, словно в молитве.

– Простите меня, святой отец, ибо я согрешила…

Мёрдок вздрогнула, услышав эти слова.

– Что же ты сделала, дитя моё? – с бесконечным милосердием в голосе пастор положил ладонь на голову Элизабет, не обращая внимания ни на кого вокруг, словно кроме них двоих здесь никого и не было. Людская толпа за его спиной замолкла, так что единственным звуком стало жужжание пчелы, запутавшейся в листве. Даже ветер стих, прислушиваясь к Элизабет.

– Я позволила гордыне взять над собой верх и погубила невинного человека… Я не хотела этого. Только не так. Не так, как получилось.

– Встань с колен, дитя моё, – придерживая за локоть, пастор помог Элизабет подняться и, усадив её обратно на скамейку, закрыл дверь, снова отделяя собравшихся в участке от любопытных глаз. – Продолжай, – мягко произнёс он, присев напротив и взяв её ладони в свои.

– Мой отец – Реджинальд Харгрейв. Многие знают его как Одноногого Реджи, прозвище, которое он очень любит, ведь оно роднит его с теми, на кого он всегда хотел быть похож и не пожалел бы для этого ничего. С самого рождения я была для него товаром, пропуском в тот мир… Обо мне заботились как о ценном предмете, выставленном в витрине магазина, с которого время от времени нужно смахивать пыль и следить, чтобы свет прожекторов подчёркивал нужные достоинства. Покупатель должен уйти довольным. Меня обещали главе мафиозного клана. В семнадцать лет он забрал меня из дома и… спустя год вернул отцу, хотя мог просто бросить в море, как всех остальных неугодных. Я не смогла забеременеть, как он ни старался… О, как он кричал! Твоя дочь холодна, как льды Антарктики! Суха, как пустыня Сахара! – засмеялась она, прикрыв пальцами губы, но вдруг снова стала серьёзной. – Я должна была возглавить бизнес. Я должна была стать помощницей отца, а не мой братец. Наследник. Надежда и опора… Жалкий трус и предатель! Он ведь транжирил наши деньги направо и налево! Одни только автомобили, которые он разбивал, не проездив на них и недели! Или эти девицы, которые вились вокруг него, – бриллианты, меховые манто! Ему было плевать на нашу мебельную фабрику и лесопилки! А я знала, как добиться прибыли, знала… но… кто станет слушать женщину? Рэндалл подвернулся как нельзя кстати. Это оказалось так просто! Робкие взгляды из беседки, и вот он стоит на пороге дома с букетом цветов! Отец был счастлив избавиться от меня. Порченый товар принёс прибыль. Достойная партия, каких поискать, – богатый адвокат, который однажды может пригодиться… Да! Пригодиться мне. Мы заключили договор. Да, мы не были супругами в том смысле, который обычно принято в это вкладывать. У Рэндалла были свои достаточно необычные предпочтения…

– Убивать шлюх, – вполголоса сказала Мёрдок, но Элизабет услышала и повернулась к ней.

– Что? Не-ет! Он не убивал их! Истязал – да, но… он же падал в обморок от вида одной-единственной капли крови… О бедный-бедный Рэндалл. Мне не хотелось его убивать, но я видела, как сюда заходил Филипп Прескотт… Я слишком далеко зашла, чтобы позволить Рэндаллу всё испортить. Я приходила сюда ночью, но трое охранников – это слишком… А тот, кто сторожил утром, оказался сговорчивым. Я дала ему денег, чтобы он потерялся до вечера и никому не говорил о том, что я была здесь. Да, похороны Прескотта были хорошим шансом, если бы не вы, у меня всё получилось бы!

– А ведь он всего лишь рассказал Скотти об Одноногом Реджи, – заметила Эм.

Элизабет обернулась снова, пытаясь понять, говорила ли детектив правду.

– Да, – наконец сказала она, – это была наша легенда. Я прикрывалась именем отца, чтобы создать свой собственный бизнес.

– Игорный дом?

– Да, – кивнула миссис Мейсон, встряхнув спутавшимися локонами. – Сейчас это одна из немногих сфер, которая открывает перспективы, даёт связи и приносит доход. Игорный дом в Гринбелле должен был стать началом, я планировала развиваться и дальше, на север и запад. Строительство новой дороги было бы очень кстати, и контракт был уже практически у меня в кармане…

– Но тут вмешался Прескотт.

Лиз поджала губы и опустила голову.

– Да. Старик не хотел сделки и не боялся угроз.

– Я слышала, что он согласился в итоге.

– Да и… нет. Я не доверяла ему. У него был свой план. Он мог испортить всё. А потом они вдруг сдружились с Салли Квин. Они не показывали этого на людях, но мы с Рэндаллом знали, что они часто встречаются у него в лавке. Это был хороший шанс. Подловить их. Обвинить в адюльтере. Я следила за ними. Офисы Рэндалла и лавка Прескотта когда-то были частью одного дома, их соединяет лестница. Она как раз над подсобкой, и оттуда можно не только слушать, но и смотреть. И мы смотрели и слушали, но оказалось, что они не любовники! Но то, что они делали, было гораздо лучше. Для меня. Они покрывали беглых преступников! Я рассказала об этом шерифу, но вместо того, чтобы сделать что-то, он уехал из города «проверить факты». Он отсутствовал слишком долго, и я не могла столько ждать, и тогда… Я знала, что в то утро Прескотт собирался отвезти какие-то припасы бандитам, а потом они должны были встретиться с Салли. Я планировала оставить кое-какие улики…

– Какие улики? – уточнил Адамс, отрываясь от своих записей.

– Сперму.

– Сп… чью? – удивлённо поднял он бровь.

– Рэндалла, естественно. Я принесла её в шприце и должна была оставить в подсобке до их встречи, а потом зайти и… стать случайным свидетелем, но я плохо рассчитала время. Они с Салли пришли в лавку, когда я была в подсобке. Они поговорили, и она ушла, а он застал меня. Я не знала, что делать. Отступать было поздно, и шанс был хороший, шерифа ведь нет в городе… А эти топоры… они так красиво стояли вдоль стены. Я думала, что поступаю правильно и никто никогда не подумает на меня. Откуда мне было знать, что ты частный детектив!

– Знаешь, Лиз… никто бы и не подумал, если бы ты не решила пристрелить своего несчастного супруга, – печально усмехнулась Мёрдок, глядя, как пастор всё ещё продолжает сжимать её ладонь.

Для него она всего лишь была очередным заблудшим дитятей, а не хладнокровной убийцей. Хотелось бы Эм иметь столько же милосердия.

– Элизабет Мейсон, – словно очнувшись от анабиоза, подал голос Кэмпбелл. Поднявшись из-за стола, он отряхнул мундир и, вытаскивая на ходу наручники, подошёл к Лиз, – вы арестованы по обвинению в убийстве Уильяма Прескотта и Рэндалла Мейсона.

В каменной церкви было прохладно. Свет едва проникал сквозь небольшие сводчатые окна, освещая людей на скамьях и гроб с закрытой крышкой у алтаря. Мёрдок сидела на последнем ряду между отцом и Стэном. Под размеренный голос отца О’Грэйди она размышляла о событиях последних дней. Как странная череда случайностей складывалась наконец в единую картину. Она подозревала, что Рэндалл может быть причастен к смерти Прескотта, но никак не могла предположить, что это сделала Элизабет. Всё-таки Эм зря продолжала недооценивать женщин. Живя в мире мужчин, она смотрела на женщин их глазами. Ставила себя в противоположность, но, может быть, не стоило? У неё и Элизабет было больше общего, чем ей хотелось бы. Они обе шли к тому, чтобы быть равными мужчинам. Только делали это разными способами и по разным мотивам. Элизабет хотела справедливости. Мёрдок хотела свободы. В принципе, обе они получили желаемое. Наказание, которое Элизабет понесёт, будет вполне справедливым. Каким бы заносчивым и неприятным типом ни казался Уильям Прескотт, он не заслужил такой смерти. Даже Рэндалл не заслужил, и, что удивительно, он не выдал жену Скотти. А уж Мёрдок не сомневалась, что Мясник Скотти знает, как выбить признание. Сказал бы Рэндалл Мейсон правду ей?

И узнала бы она эту правду, если ему не пришло в голову нанести ей ночной визит? И что было бы, не появись вовремя Сесиль со своим ружьём?

Если, если, если… Мёрдок мотнула головой, отгоняя навязчивые мысли. Джеральд искоса посмотрел на неё и взял за руку. Ощутив тепло его шершавой ладони, Эм улыбнулась про себя и тихо вздохнула. У неё снова был отец. И было место, которое она могла назвать домом.

Голос пастора и шорохи, наполнявшие гулкое пространство, погружали в состояние, близкое к трансу.

– Простите меня, святой отец, ибо я согрешила…

Солнечный луч проникал в полумрак исповедальни, и Мёрдок заворожённо наблюдала, как танцуют в столбе света потревоженные пылинки.

– Что же ты сделала, дитя моё?

– Я бросила камень, и он попал в окно мисс Дейзи Лу…

Похоже, она слишком далеко ушла в свои мысли, потому что, когда Джеральд сжал её руку, оказалось, что служба уже окончена и собравшиеся поднимались со своих мест, чтобы проститься с Прескоттом, прежде чем его закрытый гроб отнесут на кладбище за церковью.

Жители города двигались один за другим, совершая один и тот же ритуал – пожать руку Скотти, сказав ему пару ободряющих слов, пройти мимо гроба, неловко опустив глаза или похлопав по крышке. Мёрдок внимательно следила за каждым. Здесь собрались все. И мисс Дейзи Лу с неизменным платочком и в черной шляпке, украшенной гипюровыми цветочками. И возвышавшаяся над ней мисс Абигейл с зонтом наперевес, словно хотела защитить свою старшую сестру от всех невзгод этого мира. И бледный до невозможности Джордж в костюме, снятом явно с чужого плеча. И супруги Квин. Салли скрывала лицо под чёрной вуалью и держала мужа под локоть.

Мёрдок подошла к Скотти последней.

– Мои соболезнования, – она протянула ему руку, но вместо того, чтобы вежливо пожать её, Филипп прижал Мёрдок к себе и прошептал ей в самое ухо:

– Спасибо, что довела это дело до конца, Мэд. Я перед тобой в долгу. Если тебе…

– Ну что ты, Скотти, – чуть отстранившись, Эм посмотрела ему в лицо, – мы же практически одна семья, если мне понадобится что-то, я непременно тебя найду. Спасибо… за тот разговор.

– Не говори никому о нём. Это погубит мою репутацию, – он усмехнулся и, поцеловав её в лоб, отпустил. Снова надев маску скорбящего сына, Филипп окинул взглядом опустевшую церковь и кивнул пастору: «Пора».

Вместе они вышли из церкви, и Мёрдок даже не взглянула на Стэна, который, стиснув зубы, наблюдал за их сценой.

Оставшуюся половину дня Мёрдок и Флеминг провели в участке, помогая полиции составить отчёты и восстановить картину произошедшего. Новости о затаившихся где-то в окрестностях беглых преступниках не обрадовали представителей порядка.

– Давно в нашем округе не случалось столько событий разом, – Кэмпбелл сидел, откинувшись на спинку стула, и, попыхивая сигаретой, чесал пузо, туго обтянутое формой.

Адамс быстро печатал на машинке по диктовку Мёрдок, которая сидела на краю стола рядом с ним. Стэн прохаживался по комнате. Труп убрали и в помещении навели порядок, но тяжёлый запах пороха и крови всё ещё стоял в воздухе.

– И надеюсь, не случится, – Флеминг поковырял пальцем отверстие от пули в стене. – Завтра мы с местными парнями продолжим прочёсывать город. Здесь не так много мест, где можно укрыться. Если бы вы вызвали подкрепление с собаками, дело, возможно, пошло бы быстрее.

– Или пустить об этом слух, – ни к кому не обращаясь, произнесла Мёрдок.

– Зачем? – обернулся к ней Стэн.

– Чтобы спровоцировать, – пожала она плечом.

– Что, самый лучший метод? – язвительно усмехнулся Флеминг.

– Зато эффективный. Да, всё верно, офицер Адамс. Поставьте дату. Мы закончили.

– Прекрасно, – хлопнул в ладоши Кэмпбелл.

Мёрдок спрыгнула со стола и расправила платье.

– Доброй ночи, господа.

– Спасибо вам, – Адамс поднялся и протянул ей руку.

– Всегда пожалуйста, – Мёрдок с улыбкой ответила на рукопожатие и, кивнув Кэмпбеллу, вышла на улицу.

Луна низко висела над городом, заливая серебряным светом дома и раскидистые деревья. Испанский мох, свисавший с ветвей, словно лохматые бороды призраков, чуть покачивался на легком ветру.

– Ты так и будешь меня избегать?

Стэн догнал Мёрдок и пошёл рядом.

– Я не избегаю тебя, – ответила она, не глядя на него. – Просто я не знаю, что тебе сказать.

– Ну скажи, например, что твоя милая беседа с Прескоттом была очередной провокацией.

– Провокацией чего?

– Ревности?

Мёрдок достала из кармана платья пачку сигарет и закурила.

– Знаешь, это были непростые три дня, – сказала она, выпуская струйку дыма в ночное небо. – И я слишком устала, чтобы выяснять сейчас отношения. Давай поговорим завтра, ладно?

– Хорошо, – бросил Стэн и, засунув руки в карманы, молча зашагал рядом.

– Эй, Сес, ты спишь? – Мёрдок постучала в дверь дома для слуг.

Появившаяся на пороге Сесиль улыбнулась.

– Я вам нужна, Эм? – спросила она, с интересом посмотрев на сверток в руках Эм.

– Могу я войти?

– Да, простите, – Сес пропустила её внутрь. Длинный коридор с несколькими дверями оканчивался кухней. Одна из дверей была приоткрыта, и Сес предложила Мёрдок войти.

Комната служанки была небольшой, но очень уютной. Занавески с цветочками и покрывало им в тон на кровати. Рядом небольшой комод с туалетными принадлежностями и вазой с цветами.

– Я лишь хотела вернуть тебе платье, – Мэд положила свернутое платье на кровать и повернулась к служанке.

Девушка выжидательно смотрела на неё, кутаясь в тонкий халат. Эм кивнула ей и пошла к двери. Уже у выхода она обернулась:

– Слушай, Сес, какие отношения у тебя были с Мейсоном?

– С мистером Мейсоном? – лицо Сесиль вытянулось от удивления. – Он приходил к вашему отцу несколько раз, только и всего.

– И вчера вечером он к тебе не заходил, конечно же.

– Нет, – Сесиль помотала головой.

– Не ври мне! – Мёрдок приблизилась к ней и схватила за локоть. – Объясни, что у тебя за тайны. Я видела, как к тебе приходил мужчина! Кто это был? Кто? Говори!

– Это… – Сесиль испуганно посмотрела Эм в глаза, – это Трейси Макмастер, конюх мистера Блэквуда, – пролепетала она. – Его отец раньше работал у вашего отца, и мы с Трейси с детства друг друга знаем, только, пожалуйста-пожалуйста, не говорите никому! Мистер Мёрдок сказал, чтобы я даже не думала о свадьбе, пока мне не исполнится восемнадцать!

– О господи… это правда?

– Да, мисс, чистейшая правда!

– О какой тогда чернокожей сучке говорила Элизабет Мейсон?

– Простите?!

– О чернокожей девушке, с которой развлекался её муж.

– Я… я не знаю, но… среди слуг всякое говорят.

– Что говорят?

– Что это их горничная, Пенни.

– Ах, Пенни, что ж… ладно. Но вот что странно, я просила тебя закрыть все окна и двери, но ты этого не сделала, когда пришёл Рэндалл. Нарочно?

– Нет, что вы! Я как раз собиралась. Трейси… Трейси ушёл к себе, и я пошла закрыть двери и услышала шум наверху. Я слышала шум, и как вы ругаетесь… Тогда я взяла ружьё мистера Мёрдока, он всегда хранит одно под лестницей.

– Да, я знаю, но… не ожидала от тебя такого. Ты храбрая девушка.

– Знаете, мисс Мёрдок, – вдруг улыбнулась Сесиль, – меня ведь ваш отец воспитывал.

– И Прескотт, – усмехнулась Эм. – Тогда у меня больше нет вопросов… сестренка, – рассмеялась Эм и обняла Сесиль. – И ещё, та книга, Ницше, не читай её. Живи счастливо. С Трейси.

Начать всё заново… И как символично, что точкой нового отсчёта станет Гринбелл. Город, с которым я, казалось, попрощалась навсегда, но вот он снова распахнул передо мной свои двери.

Я вновь обрела семью – отец, Патрик О’Грэйди, мисс Дейзи Лу, даже мисс Абигейл!

Всё утро они суетятся с мисс Дейзи, организовывая банкет. Даже беднягу Бенкси заставили таскать какие-то ящики. Я ещё успела увидеть в окно, как он пристраивался на лужайке перед домом со своей тетрадкой со скетчами. Теперь же там стоят накрытые столы, украшенные красными розами и белыми хризантемами.

До церемонии остаётся час. Сесиль хлопочет вокруг меня, добавляя последние штрихи. Как истинный творец, она стремится довести образ до совершенства, хотя мне и так всё кажется идеальным. И собранные волосы, и даже непослушный локон, который так и норовит выскочить из-под тиары, доставшейся от мамы. Как и её платье. Его пришлось ушить и добавить шлейф. По последней моде. Хотя я вообще предпочла бы отправиться к алтарю в брюках.

Сесиль пыхтит, высунув язык, и подводит наслюнявленным карандашом глаза.

– Ты сегодня должна выглядеть идеально, – шепчет она.

– Спасибо тебе, – ловлю её улыбку в отражении.

Кто-то, впрочем, я прекрасно знаю кто, отстукивает в дверь военный марш и, не дожидаясь приглашения, заглядывает внутрь.

– Конечно, можно, – отвечаю, не оборачиваясь.

Ковер гасит звук шагов, и я слегка вздрагиваю, когда над моим ухом раздается голос:

– Девочка моя, ты прекрасна.

– Мистер Яблонски! Не мешайте нам, пожалуйста! – ругается на него Сесиль. Её рука дёрнулась, и теперь придётся рисовать заново.

Я смеюсь, глядя как Казимир, сделав испуганные глаза, отскакивает назад. Из кармана его белых брюк вываливается потёртая от времени фляжка.

– У меня всего лишь важный подарок для невесты, – отвечает Яблонски. Он нагибается, чтобы поднять фляжку, а потом вдруг встаёт рядом со мной на колено и вытаскивает из пиджака перевязанную тесьмой коробочку. – Что-то новое и голубое, по традиции, – улыбается он. – Позволь мне…

– Я без пяти минут замужняя дама! Что о нас подумает Сес? – смеюсь я, наблюдая, как он достает из коробочки кружевную подвязку и тянется к подолу моего платья.

– Что я слишком много себе позволяю, – подмигивает он.

Через ткань чулок я чувствую, какие горячие у него руки.

– Я сама, эй! – отбираю у него подвязку, в шутку хлопнув по лбу.

Яблонски перехватывает мою ладонь и, прижав на мгновение к губам, отпускает.

– А помнишь, ты мне говорил, что в любом состоянии я должна уметь делать три вещи?

– Стрелять метко, водить быстро и любить так, словно это последний день твоей жизни? – усмехается он. – Неужели ты до сих пор помнишь этот бред старого пьяницы?

– Я помню всё, чему ты меня учил, Казимир. Мне повезло, что я встретила в ту ночь именно тебя…

– Ну полно тебе, милая, – Яблонски отводит взгляд и поднимается с колен. Чмокнув меня в макушку под возмущённый возглас Сесиль, выходит из комнаты. Я слышу, как уже за дверью он едва слышно шмыгает носом.

Шаг. Ещё шаг. Мы медленно идём к алтарю. Влажные пальцы отца касаются моих, и я чувствую его волнение. Верил ли он, что этот день однажды настанет?

Лица вокруг сливаются в единую массу. Лёгкая мелодия, отражаясь от каменных стен, гулкой тревогой отдаётся в сердце.

У алтаря ждёт Стэн. Блики света, проникающего сквозь витражные окна, причудливыми тенями ложатся на его светло-серый костюм.

В глазах Стэнли улыбка, и я улыбаюсь в ответ, невольно ускоряя шаг.

– Мы собрались здесь, чтобы соединить узами брака Мэдлин Кэтрин Мёрдок и Стэна Ли Флеминга. Если кто-то знает причины, по которым этот мужчина не может взять в жёны эту женщину, пусть скажет сейчас или молчит вечно.

– Я знаю причину.

Распахнутая дверь ударяется об стену, заставляя собравшихся обернуться.

– Сес?!

– Я знаю причину, – повторяет она.

Её тонкий голосок дрожит, и фигурка в чёрном траурном платье кажется совсем хрупкой из-за длинноствольной винтовки отца, которую она держит в своих трясущихся руках.

– Сесиль, что ты делаешь?

– Сесиль, милая…

Несколько человек с разных сторон подаются к ней, но она передёргивает затвором, приказывая не приближаться.

– Сегодня Мэдлин ответит за всё, что совершила. За все беды, которые принесла этому городу. Из-за тебя погибли люди, которых я любила! – кричит она. – Ты убила человека, который любил меня! Ты убила Рэндалла!

– В него стреляла Элизабет, – не знаю, зачем это говорю. Лихорадочный блеск в глазах Сесиль явно указывает на то, что она вряд ли в состоянии вести переговоры.

– Нет, он умер из-за тебя! Тебя! – она снова срывается на крик.

Трясущимися руками она направляет на меня ствол оружия. Мисс Дейзи вскрикивает, прижимая к губам платок, но кое-кто оказывается не так сентиментален. Сэнди, ветеринар, и Джордж, только что сидевшие на задних рядах, уже движутся к ней с разных сторон.

Стэн настороженно следит за происходящим. Он готов действовать, но Сес слишком далеко от него.

– Не надо, – шепчу я, крепко сжимая его пальцы, – она не выстрелит.

– Ты совсем рехнулась? Дай сюда ружьё! – слышу я властный голос отца.

Он спускается с подмостков алтаря и идёт к Сесиль так уверенно, что она какое-то время смотрит на него, не двигаясь. А потом раздаётся выстрел. Пуля уходит в стену, но это позволяет охладить пыл старика. Он пригибается и замирает. И в этот самый момент звучит второй выстрел.

Всё происходит слишком быстро. Стэн толкает меня, и вместе мы падаем на каменный пол, покрытый красной ковровой дорожкой. Словно сквозь толщу воды, до меня доносятся шум и крики. Я задыхаюсь под тяжестью его тела.

– Эй, – пытаюсь отстраниться, но внезапно понимаю, что мои пальцы погружаются во что-то липкое. – Стэн!

Чьи-то руки оттаскивают его от меня, и мир вокруг схлопывается. Я не слышу никого и вижу ничего, кроме кровавого пятна, которое с невероятной скоростью расползается по его рубашке.

Стэн Ли…

Мёрдок открыла глаза и перевернулась на другой бок, пытаясь осознать, что всё, что она только что увидела, всего лишь сон. Не было никакой свадьбы, никакого Яблонски и Бенкси… И только вчера прошли похороны Прескотта. И она до сих пор так и не сказала Стэну о чём-то важном.

Мёрдок поднялась с кровати. Накинув халат, она отправилась в комнату Флеминга, но его там не оказалось. Постель была заправлена, словно он и не прикасался к ней. Эм вернулась в коридор и заметила в окне отблеск огня с заднего двора. Выглянув на улицу, она увидела Флеминга, который сидел на корточках перед костром, задумчиво вороша его веткой. Мёрдок хотела уже пойти к нему, когда вдруг заметила человека, который приближался к Стэну сзади.

Флеминг задумчиво глядел, как языки пламени слизывают с покореженной крышки портсигара последние остатки краски. Итак, символическое прощание с прошлым состоялось, но Стэн не чувствовал облегчения. Ему не нравились эти странные отношения с Мёрдок и то, что она будто избегает его. Неужели она настолько была привязана к Гармишу, что не способна простить его, Стэна, за то, что он убил того, кто хотел избавиться от неё? Или дело было в этом ублюдке Рэндалле Мейсоне? Неужели она тосковала по нему? Или, наоборот, злилась, что не она его грохнула? И плюс ещё Мясник Скотти. Какого чёрта между ними происходит?

Все эти мысли сводили Стэна с ума. Но он знал, что существовал только один выход – он должен был увезти Мёрдок отсюда и не в Мемфис, а куда подальше.

Шорох шагов по грунтовой дороге прервал размышления. Это не могла быть Эм, её отец или Сесиль. Он сидел лицом к заднему крыльцу и дому прислуги. Гость приближался со стороны конюшен, в которых Джеральд Мёрдок теперь держал быков. Перехватив палку, которой он мешал угли, Стэн поднялся и осторожно обернулся. Человек остановился в нескольких футах от него. Грязный рабочий комбинезон болтался на незнакомце, а шляпа была так низко надвинута на глаза, что разглядеть лицо в свете угасающего костра было практически невозможно.

– Эй, заблудился, приятель? – спросил Стэн.

– Я… я и-ищу Ст-стэнли Ф-фле-флеминга, – незнакомец подался вперёд. – Это вы? Вы… Вы, Флеминг?

– Смотря кто его спрашивает, – Стэн сделал шаг навстречу гостю, оценивая его. Невысокий ростом, худой, даже хилый, и, судя по голосу, совсем молодой. Флеминг точно знал, что не встречал этого парня прежде.

– Меня з-зовут Т-томми, я брат Салли К-квин.

– Тот самый знаменитый Томми? Беглый каторжник?

Парень поморщился, как будто только что залпом выпил бутылку крепкого виски.

– Есть р-разговор.

– Слушаю.

– Н-нужна твоя п-помощь, – помявшись, выдавил Томми.

– Именно моя? Это с какой стати я должен тебе помогать?

– С-сестра говорит, т-ты хороший ч-человек.

– В самом деле? – усмехнулся Стэн. – Очень польщён, конечно, но она ошибается.

– С-слушай, он-на тебе жизнь с-спасла, – Томми подошёл к Флемингу почти вплотную и, сдвинув шляпу на затылок, посмотрел снизу вверх. В его взгляде сквозили дерзость и страх. – К-к тому же у т-тебя есть с-свои счёты. Эш-эшли тебя чуть не г-грохнул. Т-точнее, думал, что г-г…

– А другой, который был с ним, он жив? – перебил его Стэн, как будто ему действительно было сейчас важно, висит ли на нём ещё один труп или нет.

– Б-бобби? Ж-жив, конечно… Отделался с-сломанным носом да п-пары зубов лишился. Х-ходил злой как д-дьявол, пока Г-гарри не врезал ему п-по черепу.

– Отлично, – Флеминг поймал себя на непроизвольной улыбке.

Где-то на периферии сознания мелькнуло размытое удовлетворение от того, что этот мерзкий тип всё ещё отравлял существование окружающих своим присутствием.

– Г-гарри совсем сб-брендил, – Томми странно посмотрел на собеседника, видимо, посчитав улыбку неуместной в такой серьёзной ситуации. – Б-бесится из-за к-копов. Они с-суют нос во все-все щели, и все на взводе из-за этого. Эш-эли и Б-бобби говорят, что нас ту-тут всех по-повяжут, если не свалим от-отсюда как можно с-скорее, или сами пе-перегрызём друг другу г-глотки. Они собирались д-двинуть на север, не д-дожидаясь курьера, но Г-гарри не п-позволил. Он готов т-торчать здесь до второго пришествия, п-пока не п-получит свой липовый п-паспорт.

– И зачем ему остальные? Разве не проще скрываться в одиночку?

– М-может, и проще, да он ч-чёртов параноик! Боится, что п-парни проболтаются, если их накроют к-копы. У них с-сегодня из-за этого завязалась п-потасовка, и у Эшли теперь д-дырка в колене – чтобы д-далеко не ушёл. И… я не стал до-дожидаться окончания п-представления…

– То есть ты сбежал? – уточнил Стэн.

– Не то ч-чтобы… п-просто с-смылся, пока они в-выясняли отношения. Но д-думаю, Гарри меня искать б-будет или уже ищет.

– Ты был у Квинов?

– Д-да, но оставаться там н-нельзя. Это же п-первое место, где Г-гарри с-станет меня искать.

– Почему Салли не пойти в полицию и не сдать их?

– А ты к-как думаешь? Не хочет п-подставлять своего б-братишку… – Томми снял шляпу и вытер ладонью лоб.

– Что ты от меня хочешь?

– П-помоги мне выбраться отсюда. П-потом пусть их п-повяжут. Я ск-скажу тебе, г-где они.

– Нет, так не пойдёт. Ты прямо сейчас отведёшь меня туда, где они прячутся.

– Но м-мистер Флеминг!

– Никаких мистеров, – Стэн взял парня под локоть и повёл в сторону дома. – Ты просил моей помощи, будет тебе помощь. Сколько их?

– Ч-четверо, но Ч-чак совсем п-плох. Он ещё на к-каторге б-был плох, а с-сейчас, п-похоже, с-совсем кони д-двинет.

– Что с ним?

– Н-не знаю.

– Ладно. Жди здесь.

Оставив Томми у заднего крыльца, Флеминг вошёл в дом. Он уже знал, где отец Мёрдок хранит ружьё. Прихватив его и куртку Джеральда, Стэн рассовал по карманам патроны и поднялся в комнату, чтобы взять свой револьвер. Дверь Эм была приоткрыта, но он не стал заглядывать. Конечно, по-хорошему нужно было предупредить её или старика и позвать с собой кого-то из парней или даже копов, но Стэн чувствовал, что должен сделать это один. Выдвинув чемодан из-под кровати, он достал оружие и заткнул его за пояс. Взгляд зацепился за коробку с морфием. Стиснув зубы, Флеминг потёр виски. Последняя ампула… Нет, она пригодится ему после. Надо идти.

Он захлопнул крышку и прислушался. В соседней комнате всхрапнул Джеральд и скрипнула кровать.

– П-помедленнее давай, я устал, – Томми остановился посреди улицы и отдышался. Темп, который взял Стэн, требовал немалой физической подготовки.

– Устал? – саркастически усмехнулся Флеминг. – А ты думаешь, я не устал? Твои дружки мне порядком надоели, и ты мне тоже начинаешь действовать на нервы.

– П-прости, – Томми утёр нос рукавом. – Д-для меня с-сейчас решается вся ж-жизнь.

– Да? Серьезно? А может, она решилась в тот момент, когда ты нарушил закон?

Даже в тусклом лунном свете было видно, как изменилось выражение лица Томми и стало слышно, как скрипят его зубы.

– Д-думаешь, я мечтал о т-такой жизни? – произнёс он сдавленно, и в голосе отчётливо прозвучали отголоски обиды. – Д-думаешь, меня сп-спросили, хочу ли я этого, когда от-отправили пинком под з-зад с прежней р-работы? Ты знаешь, ч-что значит полгода р-разгружать вагоны и получать за это т-только на порцию хлеба? И то не к-каждый день! А тут п-появился Малыш С-сэм и предложил п-подработку. П-поначалу это было д-даже вполне легальное занятие. Слишком п-поздно понял, что п-по уши в дерьме. Когда ты п-постоянно плюёшь на з-закон, это входит в привычку. И т-тогда, как ни п-прыгай, уже не вырваться!

– Можно вырваться, если сильно постараться.

Стэн обернулся. Ему показалось, что он услышал шаги сзади, но улица была безмолвна, а окна домов – темны.

– Ты т-тоже не в ладах с з-законом? – Томми посмотрел на него с каким-то новым интересом.

– Было дело, но это уже в прошлом.

– Если п-получится с паспортом, я хочу з-завязать.

Ну конечно, как же иначе…

– С паспортом вряд ли получится, – ответил Стэн со скептической интонацией.

– Это п-почему?

– Если курьер не появился в течение двух недель, думаю, уже не стоит его ждать.

– И ч-что же, я т-так и б-буду в бегах?

– Ты еще можешь сдать своих друзей полиции. Возможно, зачтётся. Отсидишь лет пять, уже не пятнадцать.

– Н-нет, я н-не могу. Г-гарри меня из-под з-земли д-достанет. У него везде с-связи. И я-я не хочу, ч-чтобы с-сестра пострадала.

– Раньше думать надо было.

Они прошли мимо автозаправки и свернули налево, на присыпанную гравием дорогу, которая упиралась в высокий деревянный забор. На калитке висел внушительного вида замок, но Томми это нисколько не смутило. Он повёл Стэна дальше и, преодолев порядка тысячи футов вдоль забора, осторожно отодвинул подпиленные доски.

Пробравшись внутрь, они остановились на краю освещённой тусклым лунным светом площадки.

– Что это за ангары? – спросил Флеминг шёпотом, кивая на проступающие вокруг контуры приземистых построек, которые, судя по отсутствию окон, имели хозяйственное назначение.

– С-склад стройматериалов, – Томми ответил тихо, – мы д-давно приметили его, только раньше владелец был ж-жив.

– Так это склад Мейсона? Занятное совпадение.

– Они т-там.

Томми кивнул в сторону одного из зданий. Дверь была приоткрыта, и из-за неё пробивалась едва заметная полоска света.

– Иди вперёд.

Парень сглотнул и послушался. Старые петли скрипнули, когда они вышли. Стэн выругался про себя и снял револьвер с предохранителя. Длинное и узкое помещение было завалено досками и заставлено картонными коробками. Вдоль одной стены стояли металлические бочки, покрытые красной краской. Пахло свежим деревом. В дальнем конце за перегородкой, сколоченной из досок, горел свет и раздавались приглушённые голоса, но они моментально замолкли, когда Томми споткнулся о валявшуюся на полу железяку.

Спустя пару секунд в проёме у перегородки появилась грузная фигура с ружьём.

– Б-бобби, – шепнул Томми.

– Кто здесь? – спросил мужчина, вглядываясь в темноту. – Томми, ты?

– Скажи, пусть подойдёт сюда, – шепнул Флеминг, стараясь держаться ближе к стене, где было больше тени.

– Д-да, – неуверенно крикнул Томми.

– Какого чёрта ты там делаешь?

– Я… я…

– Что ты? – нетерпеливо бросил здоровяк и шагнул вперёд.

– Я… я ранен. П-помоги мне.

– Я тебе сейчас помогу, – рассмеялся Бобби и, перекинув ремень ружья через плечо, направился в сторону Томми. – Гарри будет рад тебя видеть. У него из-за тебя сегодня паршивое настроение. Так что он с радостью тебе поможет… отправиться на тот с… свет.

Дуло револьвера Стэна остановило поток красноречия. Мотнув головой, он показал, чтобы Бобби отдал ему ружьё, и, когда тот сделал так, ударил его прикладом по голове. Массивная туша Бобби осела на землю, и Флеминг не без труда приподнял её, привалив спиной к стене. Ещё полчаса он должен, по идее, провести в отключке, но лучше было подстраховаться.

– Свяжи его, – приказал Стэн Томми и двинулся дальше.

Действовать нужно было быстро и решительно, пока преступники не заметили, что их не в меру болтливый друг вдруг стал подозрительно молчаливым. Обогнув груду кирпичей, Стэн подошёл вплотную к перегородке и заглянул внутрь. Дуло винтовки блеснуло в свете тусклой лампочки, которая свешивалась с потолка.

– Добрый вечер, господа, – Стэн вышел на середину, держа револьвер перед собой. – Прошу вас сложить оружие и сдаться.

Человек, державший винтовку, рассмеялся и, плюнув себе под ноги, на усыпанный древесной стружкой пол, сказал:

– А ты кто? Коп?

– Да никакой он не коп! – рыжеволосый тип подскочил с мешков, на которых сидел, но тут же его губы искривились, как от чилийского перца. Выругавшись, он упал обратно на своё место, схватившись за левое колено. – Это тот парень, которого мы приняли за курьера!

– И которого вы, кажется, должны были прирезать. Так вы мне, по крайней мере, сказали.

– Гарри, я ударил его ножом в сердце! Я понятия не имею, как…

– Да заткнись уже, Эшли, – бросил Гарри и, не опуская винтовку, пригладил усы. И тут Стэн вспомнил, где видел его раньше. У здания муниципалитета перед самым началом допроса.

– Положи оружие.

– Или что? Стрелять будешь? Так давай! – он дернул затвор и, нацелив винтовку на Флеминга, уже практически нажал на спусковой крючок, как раздался выстрел.

Чуть покачнувшись, Гарри упал на лежавшие позади него мешки. Эшли дёрнулся было к нему, но замер на месте, наблюдая за Стэном. Не спуская с него револьвера, Флеминг обернулся.

– Мёрдок?! Какого чёрта ты здесь делаешь?

– Спасаю тебя, очевидно, – Эм опустила пистолет и одернула полы пиджака. На ней снова был её брючный костюм. – Я видела, как ты мило беседовал у костра с каким-то типом, и когда ты не позвал меня присоединиться к вашей компании, я решила не вмешиваться, а просто проследить, куда вы отправитесь. И, как оказалось, не напрасно, – она кивнула в сторону Эшли. – Так что, это и есть та самая знаменитая банда?

– Как видишь, – развёл руками Флеминг, – Мёрдок… обещай, что больше не будешь за мной следить, ладно?

– Оу, – Эм резко изменилась в лице. – Прошу прощения. Извините, что помешала, мальчики. Развлекайтесь, – ответила она и, сунув руку с револьвером обратно в карман своего пиджака, направилась к выходу. Томми, стоявший до этого позади неё, отпрянул в сторону, освобождая ей дорогу.

В этот самый момент раздался громкий возглас и глухой стук. Стэн резко повернулся, но это был всего лишь раненный в колено бандит, который всё-таки слез с мешков и хотел добраться до винтовки Гарри. Но теперь катался по полу, прижимая ноги к груди, и стонал во всю глотку.

И тут Стэн заметил, что в другом углу на куче какого-то тряпья лежал ещё один человек. Тяжело дыша сквозь приоткрытые губы, он наблюдал за происходящим. В его дрожащей руке был зажат пистолет.

– Эй, приятель, Чак? Верно? – Стэн поднял левую руку в знак примирения, продолжая держать его на прицеле. – Не дури, всё кончено.

Стэн догнал Мёрдок почти у самого дома.

– Подожди, – окрикнул он её.

Эм сбавила шаг, чтобы он мог с ней поравняться.

– Спасибо… ты действительно появилась очень вовремя. Тот тип едва не сделал во мне ещё одну дырку.

– Не за что, – ответила Мёрдок, прикусывая губу. Картина из сна всё ещё стояла перед её глазами. И ведь она действительно могла стать реальностью… – Стэн, я должна сказать тебе кое-что.

Они поднялись по ступеням и остановились на террасе дома.

– Что?

– Это очень сокровенное, Стэн, и… я должна была раньше сказать тебе о том, что…

– Ты спала с Рэндаллом? – вырвалось у Флеминга.

– Что? Нет! Почему… почему ты об этом спросил?

– Но ведь у тебя было с ним что-то? Знаешь, когда я увидел его голым в твоей постели…

– Он хотел меня изнасиловать, Стэн!

– А ты этого не хотела?

– Нет! Да как ты вообще можешь…

– А Скотти? Что это за нежности? Никогда не замечал, чтобы вы были близки.

– Между мной и Филиппом Прескоттом ничего нет, не было и не будет. Он просто поблагодарил меня за то, что я закрыла это дело. Ничего больше.

– Тогда о чём ты хотела мне сказать?

– Знаешь, теперь я не уверена, что стоит…

Мёрдок покачала головой и отвернулась, но Стэн схватил её за локоть и развернул к себе.

– Нет, говори.

– Я не уверена, что ты готов меня слушать.

– Говори! – крикнул Стэн, но, встретившись взглядом с Мёрдок, осёкся. – Пожалуйста, – он отпустил её локоть. – Прости, я просто на взводе. Ты не общаешься со мной, да ещё эта банда…

– Всё в порядке, Стэн, – почти прошептала Мёрдок.

– Слушай, давай уедем отсюда. Это место плохо на нас влияет. Ты здесь стала какой-то другой. Чужой. Мёрдок, я… люблю тебя, и я всё ещё хочу на тебе жениться. Давай устроим свадьбу и уедем в свадебное путешествие! Мир посмотрим! Ты ведь сама говорила, что это твоя мечта! Поедем в Европу, в Париж, Лондон, Рим! Куда скажешь, в любое место! Заведем детей, будем жить как настоящая нормальная семья! Мёрдок, представь… Мёрдок? Что с тобой? Почему ты плачешь?

Он в недоумении посмотрел на Эм, по лицу которой катились слёзы.

– Стэн, у меня есть ребёнок.

– Что? – Флеминг поднял бровь, как будто не расслышал, что она сказала.

– Мальчик, его зовут Аластер, и ему два года.

– Вау, – выдохнул Стэн. – Два года, и кто отец?

– Ростер.

– У тебя есть ребёнок от Гармиша, – Флеминг усмехнулся. – Надо же. Да у вас двоих ещё поинтереснее история, чем я думал. И где он? Где ребёнок?

– Он живёт у кузины Ростера в Нашвилле. Это к ним я ездила на неделю, когда ты, – она вдохнула и выдохнула, – убил Гармиша.

– Но почему? Почему же счастливые родители не стали заботиться о малыше, а спихнули его невесть на кого? – в голосе Стэна сквозила неприкрытая желчь.

– Послушай, мы этого не планировали. Я никогда не собиралась за него замуж и уж тем более не была готова к детям. Какой я могла стать ему мамой? Чему я могла его научить? Если я в себе-то разобраться не могла? Да, тогда это казалось мне хорошим и правильным решением.

– А теперь?

– А теперь мне не страшно попробовать, но… ты готов к этому?

– Воспитывать ребёнка Ростера Гармиша?

– Моего ребёнка, Стэн.

Вместо ответа Флеминг сел на ступени и посмотрел на темные окна домов напротив. В предрассветных сумерках мир казался серым и зыбким.

– Я так и думала, – произнесла Мэд.

– Ты должна была мне сказать.

– Нет, это ты должен был мне сказать! Сказать с самого начала, зачем ты появился в моей жизни. Знаешь, Стэн, отношения должны строиться на доверии, а если его нет, то какие это отношения? И ведь тебе всё равно, что я чувствую. Что чувствовала в ту ночь, когда Рэндалл привязал меня к кровати и рвал на мне одежду… Тебе важнее знать, было или не было. Но даже зная наверняка, что не было, ты продолжаешь сомневаться… Я знаю, почему ты хочешь увезти меня в Европу. Ты хочешь, чтобы я принадлежала только тебе, но этого никогда не будет. Ты знаешь, почему Ростер хотел моей смерти? Он сказал тебе?

– Нет, – покачал головой Стэн, глядя себе под ноги, – он просто сказал, чтобы это было тихо и быстро. Чтобы ты… не мучилась.

– Весьма гуманно с его стороны, – усмехнулась Эм, вытирая слёзы рукавом пиджака. – Он тоже не хотел ни с кем меня делить.

– С нами бы этого не случилось. Если бы только была немного более… – Стэн замялся, подбирая слова.

– Какой? Послушной, кроткой, тихой?

– Сдержанной!

– Пфф, мне казалось, что ты любишь меня такой, какая я есть, но нет. Ты сказал, что хочешь нормальную семью. Что значит нормальную? Такую, где я сижу дома целыми днями, занимаясь воспитанием наших чудесных восьми мальчиков, а ты зарабатываешь деньги? Ты же понимаешь, что этого не будет никогда. Не со мной. Я не откажусь от своего агентства, потому что вот это моя жизнь. И я счастлива в ней! Ты согласен быть частью этой жизни?

Она наклонилась к нему сбоку и заглянула в лицо. Флеминг ничего не ответил.

– Тогда проваливай, – проговорила она тихо. – Уезжай отсюда. Сегодня же. И не возвращайся никогда. Прощай, Стэн Ли Флеминг.

Десять минут до отравления. Прикрываясь газетой, наблюдаю, как вагон заполняется пассажирами. Люблю наблюдать за людьми, представляя их жизни. Строить гипотезы, кто они, откуда и почему оказались в этом поезде. Например, тот джентльмен в соседнем ряду. С одышкой и федорой, по которой он барабанит толстыми пальцами. Следы от мела на рукаве и на брюках. Школьный учитель? Машинист спускает пар, и мужчина оборачивается. Бросает взгляд на часы. Нетерпеливо и нервно. Морщит нос. Скользит глазами по толпе, будто ищет кого-то. Останавливается на мне, и я чуть заметно киваю и снова делаю вид, что читаю газету.

Пять минут до отправления. Мужчина с федорой задвигает ногой саквояж под сиденье и снова смотрит на часы. Его лоб лоснится от пота.

Отвлекаюсь на группу девушек, входящих в вагон. Чёрные платья до щиколотки, белые воротнички. И зачем студенткам католического колледжа ехать в Нашвилл? Следом за ними идет пожилая монахиня. Сестра Гретхен. Годы добавили ей морщин и веса. Увы, не в обществе. Она глядит на меня в упор, но не узнаёт. И это к лучшему. Вряд ли она оценила бы мой мужской костюм и манеру сидеть, закинув ногу на ногу. Леди так не делают.

К слову об истинных леди. Жаклин стала настоящей южной belle и матерью трёх прекрасных дочерей. Занятно было наблюдать за её реакцией, когда она увидела меня на пороге своего дома. Удивление, недоумение, восхищение?.. Да, она не может позволить себе носить брюки и курить сигареты, когда ей вздумается. Она должна держать спину прямо и улыбаться в лицо общественности. Как же хорошо, что я освобождена от этих предрассудков и могу делать всё, что мне хочется.

Фляжка с виски оттягивает карман пиджака, но она со мной скорее для подстраховки. Меня не пугает задуманное мной дело. И я уверена, отец тоже будет счастлив, когда узнает.

В другом кармане тонкая стопка писем. Я ещё не читала их, но видела обратные адреса. Барранкилья, Парамарибо, Рио, Касабланка… Они от Луиджи. То, что он писал мне тогда, греет сердце. И то, что Жаклин сохранила эти письма для меня.

Поезд дёргается и начинает медленно набирать ход. Рядом со мной усаживается ещё один пассажир. Краем глаза смотрю на его руки, а потом поднимаю взгляд выше.

– Стэн.

– Мёрдок, – он снимает шляпу и кладёт к себе на колени.

– Ты ошибся поездом. Поезд на Мемфис уходит с другого пути.

– Я знаю. Это поезд на Нашвилл, верно? Я тут, знаешь, подумал, – он берёт меня за руку и, поглаживая пальцы, продолжает, – это будет даже интересно. Я могу многому научить малыша Аластера. Стрелять, например, или кун-фу. Уверен, ему очень понравится кун-фу. Ну, конечно, когда он подрастёт. А ещё я знаю сотню сказок. Правда, они японские, но это ничего. Пусть наш малыш будет разносторонним. Я вообще могу научить его японскому, и китайскому, и… Что? Почему ты смеешься?

– Знаешь, что, Стэн Ли Флеминг? Я… люблю тебя.