© Надежда Шоркина, 2023

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2023

В детстве я любила добавлять в школьные сочинения цитату из Тютчева:

Улавливала ли я тогда всю ее глубокую суть – не знаю. Но прочувствовала до мурашек ее сейчас, в очень непростой для нашей страны период, когда все со стремительной скоростью летит… а черт его знает, куда. Может, в пропасть, – а может, это очередной этап возрождения государства из пепла. Уж слишком много в нашей стране было кризисов, затронувших поколение наших бабушек, родителей или вот наше – тридцати-сорокалетних людей, на чей век пришлись несколько финансовых кризисов, пандемия и СВО[1].

Я часто пишу о людях, которые переживали свой собственный кризис, – будь то финансовый, кризис отношений, кризис непонимания, кризис отчуждения, кризис потери. В этом состоянии они оказывались никому не нужными, одинокими и отверженными. Просто потому, что помочь себе выбраться из этого состояния могли только они сами. И вырваться из замкнутого круга отверженности смогли лишь те, кто осознал это.

Какого-то известного финансиста спросили: что было бы с человеком на Западе, столкнись он с кризисом, подобным произошедшему в нашей стране в 90-е годы? Ответ был: «Он бы вышел в окно».

В России – паттерн выживаемости. Мама в моем детстве часто повторяла фразу «голь на выдумки хитра». Найти выход из любой, казалось бы, безвыходной ситуации – это про нас: выживать там, где другие не выжили бы, быть счастливым, даже если это счастье не вписывается ни в один из общеизвестных стандартов.

Мне было девятнадцать лет, когда я вышла замуж. Спустя полтора года мы с мужем и грудной дочкой были вынуждены переехать в огородный массив, в домик, где не было окон, двери и потолка. Думали, что это временно, но прожили там почти пять лет.

В годы жизни там, особенно зимой, я не чувствовала себя дома. Мне было очень холодно, неуютно, я украдкой плакала, а маленькая Стася гладила меня по голове и говорила: «Мамочка, не пааачь, все будет каласе!» Но мне казалось, что «каласе» никогда не настанет. Я заходила в банки и узнавала, как можно взять ипотеку. Но уходила в отчаянии, потому что понимала, что никак. Нам – никак. Мы со своими мизерными зарплатами не сможем закрыть ее, даже если растянем на пятьдесят лет! А еще у нас не было денег на первоначальный взнос. Я мысленно возвращалась к садовому домику, а в ушах звенело от осознания безысходности.

Ненавижу холод! Как-то я написала об этом в своем блоге и нарвалась на критику. Мол, «у природы нет плохой погоды» и нечего жаловаться. Но любовь или нелюбовь к чему-то у каждого из нас складывается из жизненного опыта. Мой был такой.

Зимнее утро. На улице совсем еще темно. Я осторожно высовываю из-под одеяла ступню и тут же засовываю ее обратно. Брр! Как холодно. Но надо вылезать из своего теплого кокона наружу.

– Так! Собралась, тряпка, – подбадриваю я себя и рывком скидываю одеяло.

Кожа покрывается мелкими пупырышками. Я на цыпочках бегу к раковине, чтобы умыться ледяной водой, и немного прихожу в себя.

– Чисто теоретически я знаю, как собирается печь, – сказал мой папа.

Он долгое время был преподавателем в сельскохозяйственном училище. Как-то раз ему поручили вести дисциплину «Печное дело» – не могли найти учителя на этот предмет. Ему пришлось разбираться в этом искусстве.

И вот знания пригодились. Он не очень умело собирал по кирпичикам печь в подвале нашего дома. Эстетически она выглядела не очень, зато выполняла свою главную функцию – обогревала наше жилье.

От нее в дом шла огромная в диаметре металлическая труба, по которой дым выходил наружу. Именно она и являлась главным нагревательным элементом, отдающим свое тепло.

Через какое-то время муж сварил тепловую систему. По всему дому проходили трубки, по которым бежала нагретая от печи вода. А дымовую трубу я покрасила в розовый цвет и нарисовала на ней крупные розы. В те времена я еще умела рисовать. Я пыталась сделать наш загородный домик уютным.

Первые два года мы топили дровами. А потом муж переделал печку под угольную, и мы стали топить углем. Мелкая черная пыль летела через щели в подвале и заполняла весь дом. Потом она оседала на полу, на коврах, на стенах. Если провести по ним рукой, то оставался след. На кухне (это был старый дом из пеноблоков, оставшийся от старых хозяев) на стенах образовывался конденсат. Книги, посуда, бытовые приборы от влаги портились, покрывались плесенью. Дочка часто болела простудными заболеваниями. И немудрено: резкие перепады температуры зимой (вечером минус 30, утром всего плюс 10), угольная пыль, повышенная влажность. Когда она болела и лежала с высокой температурой, я ложилась рядом, укутывала нас одеялами и очень чутко спала, прислушиваясь к ее дыханию. И… молилась. Чтобы все было «каласе». А потом у дочки обнаружили туберкулезную палочку в крови и затаскали нас по больницам, пичкая агрессивными препаратами и просвечивая легкие рентгеном (теперь все в порядке).

Спустя четыре года муж скопил сумму на первоначальный взнос, а я пошла искать работу с «белой» зарплатой, чтобы нам дали ипотеку. И через полгода работы в пресс-службе я начала собирать документы. Тогда нам одобрили нашу первую ипотеку.

В купленной квартире не было ремонта, все было старенькое, а сама она оказалась совсем небольшой. Но зато там тепло, не было нужды топить печь, а из-под крана лилась горячая вода. Мы были счастливы!

И таких обыкновенных историй много в нашей стране. Таких разных и в то же время похожих друг на друга. У каждого – свой кризис. Когда я пишу эти истории в своем блоге, их часто комментируют так: «это про меня» или «в моем дворе тоже жил такой парень, а у моей бабушки так произошло»… знаю, это трогает читателей и не оставляет их равнодушными. Потому что у каждого в жизни был свой личный кризис.

Что помогает выживать этим людям? Вера, что скоро настанет «каласе».

Эта книга – моя попытка нарисовать паттерн выживаемости обыкновенного русского человека и усилить веру в то самое «каласе».

На дворе 50-е. Приказ по всему СССР: уничтожать церкви. Баба Лида и дед Миша были советскими людьми. Советскими, но верующими. Жили в Селтинском районе[2]. Там в райцентре стояла красивая деревянная церковь. И вот поступил приказ сверху: сжечь.

Народ после войны обездоленный, нищий. Тащили из попавшей под удар церкви все, что в хозяйстве пригодится.

Мой дедушка родом из обеспеченной, но раскулаченной семьи. Родителей его сослали, а он все детство прожил с теткой. Я дедушку совсем не знала (он умер еще до моего рождения), но предполагаю, что его корни – одна из причин того, почему он один из немногих увидел ценность в иконах. Взял из церкви две. Все равно их участь – пылать в огне.

Одна была большая. Он завернул ее в газетные листы и понес домой. Другую, что поменьше, спрятал там же неподалеку (спустя время на месте ее уже не оказалось).

Пока шел с большой иконой, его спрашивали:

– Чего несешь?

– Зеркало домой купил!

Когда принес домой, бабушка ахнула: страшно такую дома держать. Загребут всех! Спрятали надежно на чердаке.

А когда волнения спали, спустили икону в избу. Мама говорит, что бабушка ей призналась, что постоянно слышала стук с чердака. Я не знаю, правда это или нет, – бабушка была очень мнительная. Но икону поставили в доме на самое видное место.

Я хорошо помню эту икону лет с пяти. Большая. По размеру, наверное, метр на полтора. Очень красивая, искусно написанная неизвестным художником. Сочные, насыщенные цвета, несмотря на ее возраст, не поблекли. На иконе был изображен образ мужчины (бабушка думала, что это Николай Угодник, мама позже сказала, что она ошибалась – это был Иисус Христос). Конечно, тогда я не знала, кто это. Красивый. Особенно цепляли глаза. Бабушка мне говорила:

– Отойди в один угол. Видишь, он смотрит на тебя. Отойди в другой – он опять смотрит на тебя.

Бабушка думала, что это волшебство. Я в свои пять – тоже. Это потом, когда я училась в художественной школе, я узнала, что у иконописцев был особый секрет: глаза на иконах должны быть расположены под определенным углом. Тогда складывается ощущение, что святой постоянно смотрит на тебя, куда бы ты ни встал.

И вот как-то я приехала к бабушке в гости в деревню, а у нее чего-то не хватает. Вижу, иконы в углу нет. Я удивленно смотрю на бабушку, а она в ответ:

– Украли…

Ничего больше мне не сказала. Она была расстроена, а еще ей, видно, было стыдно, что позволила украсть семейную ценность.

Потом мы узнали от тети Тани, сестры моей мамы, что приезжали два «гастролера». В деревне подтвердили, что мужчина и женщина были неместные. Пришли, втерлись в доверие, угостили пожилую вдову. А бабушка жила одна и временами любила выпить. В итоге гости что-то подмешали ей в вино (или в водочку, кто ж теперь знает). Проспала двое суток. Проснулась – нет иконы, а их и след простыл. Никто не видел, откуда приехали и куда уехали.

Так и не стало в доме иконы, которая, по вере бабушки, оберегала ее дом. Бабушка стала хворать. А в начале 2000-х у нее произошел инсульт, после которого она прожила года два-три.

На самом деле это всего лишь картина. Да, ценная, да, красивая и дорогая. Но настоящая ценность – всегда в близких нам людях. Берегите их!

Когда началась война, Митьке было всего четыре года. Отца забрали на фронт в первые месяцы войны. Митька смутно помнит, как его провожали.

Его отец и еще несколько деревенских мужиков сели в телегу, погрузили туда же вещмешки. Бабы выли. Митька наблюдал за этим и не понимал почему. Ну, уезжают и уезжают, чего ж такого. Мамка ж рядом.

Мама Мити не так давно родила. Сестренка была смешная, пахла молочком. Присосется к мамкиной титьке и смешно посапывает. Митька то и дело с завистью поглядывал на Катюшку. Сладкое, небось, молочко-то? Но он уже большой, взрослый мужик. Когда его спрашивали, сколько годочков исполнилось, важно отгибал четыре пальца.

– Теперь ты за старшего остаешься, – как-то сказала ему мама. – Я работать в колхоз пойду. Ты за Катюшкой приглядывай, у коровы в хлеву почисти, картошки свари к вечеру.

Митька забылся, заигрался, про картошку вспомнил, когда проголодался. А хлев и вовсе не почистил. Мама вернулась к вечеру, вичкой[3] с досады отхлестала, чтоб неповадно было от работы отлынивать.

Так и закрепились за ним эти обязанности, пока Катюшка не подросла. Вставал ранехонько. Мать в четыре утра уходила на работу. Он тут же в хлев бежал. Хлев был общий на несколько домов, так что бежать приходилось дальше своего двора. Валенки отцовские большущие еще для него, Митька постоянно вываливался из них, поэтому до хлева добегал босыми ногами. А потом прыгал в теплую вонючую жижу в хлеву по самую щиколотку. Тепло…

Шел третий год войны. От отца никаких вестей. Мама работала на благо фронта в колхозе. Корову к тому времени у них давно забрали. Раньше хоть молоко прямо из-под коровы попить можно было. А теперь – лепешки из лебеды и сухого мха да гнилая картошка, та, что забыли при сборе урожая в земле. Летом можно было ягодами, грибами полакомиться. Всю рожь да пшеницу отправляли на фронт. Самое острое чувство, которое испытывал в те годы Митька, – голод: засыпал с мыслью о еде, просыпался с такой же мыслью.

К тому времени его определили помощником на кухню. Мать подсуетилась. Может, где чего и перехватит. Хоть не такой голодный будет. И правда – то и дело что-нибудь перепадало. Но каждый раз его начинала грызть совесть. Катюшка-то дома голоднючая.

В октябре женщины убирали картофель в поле. Обедали там же. Разожгли костер, а картофель в углях запекли. Когда все ушли обратно на поле, Митька разворошил золу и нашел пять-шесть картофелин. Оглянулся по сторонам – никого нет. Схватил картошку и за пазуху напихал, чтоб никто не видел. Иначе страшное дело: одну женщину в деревне под суд отдали за то, что горсть зерна взяла своим детям.

А картошка горячая, жжет кожу под рубахой. Невыносимо так жжет. Митька со всей дури припустил домой. Пока перебегал через мост небольшой речушки, выронил. Не было мочи терпеть, на коже волдыри появились. Картошка рассыпалась по берегу. Митька спустился, немного остудил ее в воде, все так же озираясь по сторонам, и обратно за пазуху положил.

Домой прибежал и вывалил перед Катюшкой добычу. Довольный. Сам пару картошек вместе с горелой корочкой съел. Остальное – сестренке.

После голода от неожиданной порции пищи живот к вечеру невыносимо закрутило. Но юный организм справился.

Всю войну так и прожили. Голодно, холодно. Отец с фронта так и не вернулся. Остались Митька с Катькой сиротами. Но мама вырастила и подняла их сама.

Митька пошел служить в милицию. На пенсию вышел уже совсем в другой стране сотрудником МВД.

Когда появляются свои дети, начинаешь остро ощущать их возраст. Вот четыре года… ну что он может? Малыш же совсем. А Митька готовил, за сестренкой ухаживал, скот кормил. Чем не герой? И подвиги – они даже в таких простых вещах, как тот случай с картошкой.

Странная мрачная процессия шла по улицам деревни. Во главе – женщина, сорок с хвостиком, в синей выцветшей фуфайке и в платье чуть ниже колена в мелкий цветочек. Она держала в руках деревянный ящик. Это был маленький гробик…

Лида влюбилась в Мишу без памяти. Красивый коренастый парень с густыми черными вьющимися волосами и серо-голубыми глазами. По слухам, в жилах его текла казачья кровь.

Как-то пришла Лида с сестрами в соседнюю деревню к родне, а там он. Время было послевоенное, мужчин не хватало, женихов надо было рвать сразу, с руками и ногами. Лидка и отхватила парня чуть младше себя.

Характер у Михаила оказался не сахар, кулак крепкий, голос грозный. Но Лида, привыкшая к авторитарности отца, с мужем не спорила никогда. Слушалась беспрекословно. Что сказал, то и делала. Вырабатывала покорность, как и было положено женщине в те времена. Поэтому и скандалов в семье не было: нечего делить было. Мужик в семье – главный авторитет. Сомневаться в этом у Лиды не было причин.

Жили они небогато, хотя работали много. После войны тяжело было поднимать быт. Потом дети пошли. Родились шестеро детей с разницей в два года – пятеро девок и один пацан.

Миша сначала работал в колхозе. На жизнь хватало, никто не голодал. Но кто-то доложил, что приемыш он в семье. Родных родителей отправили на поселение в Сибирь. Тяжелый им путь предстоял. Пожалели сопровождающие их сына, которому на тот момент было три года, и разрешили оставить у Марфы, доброй женщины, с которой родители Миши познакомились в поселке, мимо которого пролегал их маршрут. У той были свои шалопаи, но ей так приглянулся красивый голубоглазый кудрявый мальчонка, что оставила у себя. Так и вырос он в приемной семье.

…А теперь шесть своих голодных ртов. Прокормить столько детей оказалось совсем непросто. Еще и из колхоза погнали. Миша пошел работать на лесоповал.

Мужчины валили лес, женщины рубили ветки, а очищенные стволы деревьев связывали веревками в плоты, которые весной и летом сплавляли вниз по реке. А там уже другая бригада вылавливала и отправляла на пилораму.

На таком производстве год считается за три. Здоровье уходило ежеминутно. Однажды еще и зима суровая, под минус сорок, нагрянула. Простыл как-то Михаил. Лежал с высокой температурой, долго его лихорадило, то и дело заходился кашлем. На работу не смог выйти.

Лида когда-то мечтала учить детей. Старательно и аккуратно писала, каллиграфически выводила каждую буковку. Папа ее хвалил и тоже мечтал, чтобы она стала сельской учительницей. Закупил ей книжки на следующий год (за восьмой класс). Но 22 июня Германия без предупреждения начала войну. Отец ушел на фронт, и уже в первые месяцы войны семье сообщили, что он пропал без вести. Мечты рухнули, разбившись о трудный быт.

В войну пятнадцатилетней девушкой Лида пережила голод. Когда лепешки приходилось делать из протертой сухой травы, она усвоила на всю жизнь, что хлеб – это роскошь. Каждую крошку со стола собирала подушечками пальцев и клала в рот.

Спустя несколько лет после войны Лида встретила Мишу.

После того, как Михаил заболел, сама пошла за него на лесоповал. Больничных раньше не было, отпускных тоже. А вместо денег они зарабатывали трудодни. За трудодни можно было получить продуктовые карточки и отовариться в магазине. Выбыл из строя – трудодень не заработал.

Несколько месяцев муж восстанавливался. Кашлял и харкал кровью. Врачи поставили диагноз – туберкулез. На тот момент с помощью специальной терапии вылечить заболевание стало уже возможно. Вскоре Михаил пошел на поправку.

Примерно в это же время Лида узнала, что беременна. Задержка уже большая. Как-то за заботами и тяжелым трудом в лесу упустила, когда последний раз были месячные. А про контрацепцию в те времена деревенские женщины не знали ничего. Сказала Михаилу, а он рассвирепел:

– Не видишь, что ли, что я еще слабый, не могу работать. Чем думала? Что хочешь делай, а от ребенка избавляйся. Да и кто знает, чай, не мой. Нагуляла, наверное, на лесоповале, пока я тут лежал больной.

В соседнем селе жила бабка, которая подпольно делала аборты. Лидка бегом к ней.

– Не возьму грех на душу. Срок большой.

Лидка плачет, руки бабки целует, умоляет помочь. А та вскипела, схватила метлу и давай ею Лиду хлестать.

– А ну пошла отсюдова, бестия чертова, детоубийца!

…Миша встретил ее словами:

– Ну что? Сделала?

– Да, – соврала Лида.

От тяжелой работы она стала совсем тощая. Широкие кости выпирали. Живот рос медленно, так что скрывать удавалось долго. Но однажды во время работы Лиде стало дурно, она упала в обморок. Фельдшер осмотрел ее и выдал:

– Шла бы ты отсюда. Срок-то большой совсем, а труд тяжелый. Мне уборщица в медпункт нужна. Возьму к себе, пока не родишь.

Лида согласилась. Вскоре и от мужа скрывать уже не получалось. Он насупился, замкнулся, перестал с ней разговаривать. Смотрел на нее словно на пустое место.

Через месяц Лида родила. Ребенок был недоношенный и слабый. Прожил неделю от силы. Лида назвала его Толиком.

– На кладбище бы надо снести, – говорила она Михаилу.

– Обойдешься.

Миша сколотил небольшой ящик из остатков досок, положил туда крохотный трупик и пошел с ним за дровяник.

– Ты чего, окаянный, – с ревом набросилась на него Лидия, пытаясь отобрать ребенка. – Дай невинную душу спокойно схоронить. Не виноват он ни в чем…

Она пыталась отобрать ящик и расцепить сжатые до белых костяшек пальцы мужа. Тот отмахнулся от нее тяжелой рукой, отбросив Лиду в сторону.

Миша закопал Толика за дровяником. Лидия выла весь день. А на следующее утро встала спозаранку, разбудила двух средних детей, Танюшку с Колей, и позвала на кладбище.

Выкопала она его из земли. Спешно схватила ящик, слегка обмахнула от влажных глинистых кусочков почвы. Нацепила на голову нарядную косынку, накинула фуфайку, обулась в черные с широким голенищем резиновые сапоги и пошла на кладбище в райцентр. Колька с Танюшкой поплелись за ней.

На кладбище Лидия нашла место рядом со своими родными и выкопала небольшое углубление в земле. Туда поместила ящик и завалила его сырой землей. Аккуратно лопатой сформировала небольшой холмик. Замерла. Бросила лопату там же. Долго смотрела, беззвучно шепча какую-то молитву. Слезы то и дело скапливались в морщинках вокруг глаз и лились по ее щекам.

– Мама, мама, пошли домой, – потянул ее за рукав четырехлетний Колька.

Лидия очнулась. Вытерла рукавом фуфайки лицо, размазав грязь по щеке, молча развернулась и пошла. Детишки засеменили за ней.

Больше Толика никто не вспоминал…

Мне лет восемь, я вся зареванная иду мимо кладбища. Меня трясет от страха. Но не из-за привидений, которых я нафантазировала в своей голове. Это страх того, что же будет.

Родная сестра моего папы много лет жила в другой стране. Вышла там замуж, там же родились ее дети – Сережка и Андрюшка. Они приезжали раньше в наше село раз в год или два и обязательно приходили в гости ко всем братьям и сестрам тети Вали.

В одно лето мы очень сдружились с Андрюшкой. Играли то в прятки, то в догонялки. Семья тети Вали жила у бабушки с дедушкой в деревне. А мы с папой приходили туда каждый день: папа – помогать деду с сенокосом, я – выпрашивать у бабушки лоскутки на платья для кукол и поиграть с Андрюшкой.

А у бабушки было очень интересно! Какие-то кладовки, закоулки, старый дом, хлева, поля… Есть где детям разгуляться, а вернее, разбежаться. И мы носились с Андрюшкой как угорелые.

И вот как-то играем в «ляпки»[4], я убегаю со смехом. Андрюшка уже нагоняет. Я – в дом. Он за мной. Думаю, успею перед ним дверь захлопнуть. Успела! Держу ее со своей стороны. Он толкает со своей. И в этот момент просовывает руку. А я не вижу, что его рука уже в проеме. Тяну с силой дверь. Вдруг раздается крик боли Андрюшки, я ослабила хватку и поняла, что натворила.

Бабушка всегда жалела Андрюшку – он родился без кисти – и когда увидела, что я прижала ему эту руку, страшно испугалась и разозлилась на меня.

– Шайтан-девочка! Бессовестная! Хулиганка! – бросала она в меня ругательства.

Я, горячая и обидчивая, тут же в слезы – и за дверь. Бежать, куда глаза глядят.

Мне казалось, что бежала я долго. Очнулась только когда оказалась у кладбища. Вздрогнула и остановилась.

Путь от нашего села до деревни бабушки и дедушки проходил мимо этого кладбища. В детской голове плодились тысячи фантазий про привидений, вурдалаков, маньяков и ведьм. Я никогда не ходила там одна. Страшно было.

Но обида на бабушку, муки совести за то, что натворила, страх перед тем, что будет с Андрюшкой, и папиным наказанием были сильнее. Нет, назад нельзя! Я поглубже набрала воздуха в легкие. И зашагала вперед, домой.

Когда оказалась дома, легла на свою кровать и горько заплакала. Рассказала маме о том, что произошло.

– Бабушка просто испугалась за Андрюшку, поэтому и наругала тебя. У нее просто обостренное чувство опеки к детям с инвалидностью. К нашей Наташе, – у сестры с рождения ДЦП, – она тоже так относится.

Вечером пришел из деревни папа.

– А ты чего убежала-то?

– Я Андрюшке руку прижала, бабушка на меня сильно ругалась, и я думала, ты тоже будешь.

– Нет. Андрюшка ее успокоил. Объяснил, что ты случайно. Не хотела обидеть, не заметила просто. Просил не ругать тебя.

Если честно, в своем детсадовском возрасте я не встречала детей, которые не ябедничают и не обманывают, поэтому ожидала, что он расскажет всем, что я сделала это специально, из вредности, хулиганства. И что на меня, конечно, все будут ругаться.

А он поступил по-другому. По-детски благородно. Вернее, совсем не по-детски.

Я тогда почувствовала, как это важно для меня. Поняла, как важно поступать благородно, несмотря на боль.

– Эдик, ты кто?

– Я маргинал!

– А кто такой маргинал?

– Где хочу пописаю, где хочу покакаю, где хочу посплю!

Когда мы с мужем поженились, стали жить с его родителями в частном секторе. Неподалеку от нас располагался дом. Его обитателями были повзрослевшие дети из многодетной неблагополучной семьи. Среди них жил и Эдик. На вид вполне здоровый тридцатилетний парень.

Эдик был дебил. Это не про непринятие его обществом, а про его диагноз: в медицинских книгах так называют легкую степень умственной отсталости.

По поводу его происхождения ходили легенды. Его мать забеременела им, пока отец коротал срок в тюрьме. На тот момент, если не ошибаюсь, в их семье уже было двое детей. Эдик родился недоношенным и слабым. Когда батя вернулся, он побил свою неверную с досады, но ребенка все же оставил – а вдруг свой?

Эдик учился в специализированной школе среди таких же, как он. О своей уникальности не подозревал. По молодости даже успел жениться и родить дочь.

– Она толще меня раза в четыре, – говорил он про бывшую жену, – люблю толстушек. Есть за что обнять.

– Зачем развелся?

– А ее батя за нами подглядывал!

Эдик был добродушный, не жадный и вполне себе амбициозный. Его главная амбиция упиралась в два фанфурика[5]. Когда появлялись деньги, он пил все, что содержало спирт. Когда деньги заканчивались, шел работать: он оказался неплохим подсобником. Обычно бегал по улицам частного сектора и искал заказы (или они искали его). Главной фишкой продвижения его бизнеса было сарафанное радио.

– Старый дом надо разобрать. Кого бы нанять?

– Эдика.

– Дрова перетаскивать?

– Эдик поможет!

– Туалет почистить?

– Зови Эдика.

Когда мы переехали жить на огородный массив и муж решил бурить вручную скважину на воду, тоже позвали Эдика.

Эдик был небольшого роста, худощавый, загорелый, с выбитой верхней челюстью.

– Где зубы-то потерял?

– Возвращался поздно домой, решил через забор перемахнуть, не рассчитал – сорвался и зубами в этот забор.

Вспоминал и при этом забавно хихикал, демонстрируя нижнюю челюсть.

Условий для трудоустройства Эдика было два: накормить и дать денег на спиртосодержащий напиток.

Ел Эдик безмерно! Мог проглотить все содержимое большой кастрюли за раз. Я удивленно расширяла глаза, когда он стремительно уплетал содержимое тарелки.

– Ну правильно, – говорил муж, – он ведь не знает, когда поест в следующий раз. Быть может, только через два дня, а может, только через неделю. Запасается.

Однажды его спросили:

– А ты бы смог на спор съесть крысу или воробья?

– Не-а! Воробей невкусный. Я один раз ощипал и пожарил. Одни кости, там и поесть нечего.

Кстати, Эдик отличался хорошим здоровьем. Наверное, ни разу за свою жизнь ничем не болел. По больницам не бегал. Даже зубы себе сам вырывал – это нам довелось увидеть своими глазами.

Однажды у него заболел зуб. Он попросил у нас плоскогубцы и прямо на наших глазах и вырвал. Экстремально!

Эдик вообще был еще тот экстремал. Когда мы купили свою первую квартиру, позвали его вытащить хлам от старых жильцов к мульдам[6] и помочь перетащить мебель. Вдруг неожиданно в дверь позвонили. Это была мама мужа – строгая завуч коррекционной школы наподобие той, в которой учился Эдик. Видимо, он испугался ее осуждающего взгляда («выпимши» же был) – и пока она его не увидела, без предупреждения сиганул в окно. Мы жили на втором этаже хрущевки. Была зима. Он прыгнул в сугроб и побежал. Я очень переживала, что он повредил себе что-то, но через пару часов он прибежал обратно: забыл взять зарплату. Целый и невредимый. Забавно хихикал нижней челюстью над своей выдумкой – когда он смеялся, то делал это только оставшейся нижней челюстью, она неестественно тряслась.

Но однажды Эдик пропал: устроился на постоянную работу. Еще когда он помогал нам бурить скважину, его приметила хозяйка местного коттеджа, владелица сети свадебных салонов. Дом у нее отапливался углем. Старый печник ушел, и она позвала работать Эдика.

С тех пор мы его видели редко, а потом он совсем из виду пропал. Встретили мы его на похоронах отца мужа. Он выглядел, как настоящий франт из начала 90-х: на нем были почти новенькие джинсы и джинсовая куртка.

– Ты куда пропал-то?

– Да мы ведь новые салоны в Москве открываем…

Деловой!

Через некоторое время хозяйки салона не стало. И постоянной работы у Эдика тоже.

Мы про него долгое время не слышали ничего. А спустя пару лет случайно узнали, что нет больше Эдика: сгорел заживо в строительной бытовке. Похоронил его родственник той самой хозяйки свадебных салонов.

Все соседи с улицы, где он жил, взгрустнули. Он был добрый малый, несмотря на свое пристрастие к спиртосодержащим напиткам.

Я знаю, что такие посты, как написанный мною про Эдика, набирают мало просмотров. Потому что они про печаль. Потому что общество не хочет думать про таких вот отверженных. Но удивительно, что в комментариях под постом меня ждала бурная реакция. Одни писали, что им жаль Эдика, другие – что не жаль и он сам выбрал такую жизнь. Но больше всего меня зацепил комментарий о том, что Эдик был по-своему счастлив в своей жизни. А ведь правда: я ни разу не слышала, чтобы он жаловался на свою судьбу.

Коська был патологический лгун. Врал он так искусно и филигранно, время от времени вплетая в свои рассказы реальные эпизоды своей жизни, что многие верили до последнего, пока последствия его лжи не всплывали уж слишком жирными обстоятельствами.

Познакомились мы с ним, когда я была примерно на седьмом месяце беременности. Мы с мужем тогда жили с родителями в их доме. Я сидела за столом на кухне на цокольном этаже, а они с моим свекром спустились и о чем-то долго разговаривали.

Коська был долговязым большеголовым подростком – светловолосым, с ярко выраженными веснушками. Одет скромно, постоянно себя одергивал и суетился, немного заискивая перед собеседником.

– Точно не краденый?

– Не-е-е, дядь Вить, взял у старшего брата. Ноутбук ему не нужен.

– Ну смотри у меня.

Дядя Витя торговал б/у техникой на рынке, и ему часто приходилось так вот «проверять на вшивость» тех, кто ее приносил. Сводилось все к тому, что он верил на слово. Но, как позже выяснилось, Коське доверять было нельзя.

Второй раз я встретила Коську, когда мы с мужем и маленькой дочкой жили на огородном массиве. Муж делал пристройку к основному дому – там планировали оборудовать теплый туалет и душ. Ему нужен был рабочий-подсобник, а тут случайно всплыл Коська.

– Я вместе с братом часто брал калым на стройке. Умею класть кирпич.

Так мы и взяли его к себе на работу. Парень он был неглупый, диалоги с ним было вести интересно. Он рассказывал какие-то невероятные истории, от которых я то и дело хохотала. Смех у меня звонкий и заливистый – и, слыша его, Коська заливал еще и еще: видимо, очень нравилось ему меня веселить. Его истории казались такими невероятными, что я им ничуть не верила. Но было смешно.

А иногда он рассказывал очень грустные истории из его детства. И мне почему-то казалось, что тут он не врет. Рассказывал про старшего брата, который был для него настоящим авторитетом. Про местную «майскую» шпану, с которой он связался и попал в тюрьму по малолетке. Про маму…

– Она меня никогда не любила. Когда меня посадили, ни строчки мне не написала, ни одной передачки не принесла. Сказала просто – сам, мол, виноват!

– Да нет же, как мама может не любить своего ребенка? Это она от отчаяния так сказала, – успокаивала я его.

Время от времени в его речи мелькал зэковский жаргон: Коська понтовался. Подражал, наверное, своему брату, который был его намного старше и по возрасту вполне вписывался в формат бандитов 90-х, жил «по понятиям». Видимо, в другом обществе это казалось круто. Но мой муж сразу это пресек:

– Давай тут без этого. Ты не на зоне. У меня тут жена и маленькая дочка.

Со Стасей он часто любезничал. Она много болтала на своем непонятном детском наречии, а он ее как будто понимал и поддерживал диалог. Когда он приходил, она радостно кричала:

– Дядя Котя, дядя Котя!

Вообще он был добрый малый, незлобивый. Хотя и обидчивый сильно, да и кирпич клал плохо – криво-косо и очень медленно. Я почему-то нервничаю, когда кто-то медлит. А тут ведь еще грязь все время таскается в дом. И так на протяжении многих дней.

Как-то, видимо, сказали мы ему что-то неаккуратно. Обиделся и на следующий день не вышел, и трубку не взял. Ну и Бог с ним.

Он вообще обладал уникальным свойством неожиданно пропадать и так же неожиданно появляться.

Не помню, как он возник в следующий раз. Кажется, когда мы проводили канализацию в дом: нам снова понадобились подсобники. Платили мы немного, сами были голодными студентами. Но, видимо, в нас видели душевных ребят – нам можно было излить душу.

И снова все повторялось. Коська рассказывал то веселые истории, то грустные. На этот раз я узнала, что его мама сильно больна, у нее обнаружили рак. А еще – что у него есть девушка, и она ждет от него ребенка. И что он маме об этом рассказал, и та очень хочет с девушкой познакомиться.

– Мне кажется, она верит, что ты, женившись, образумишься. Она желает тебе счастья.

Его мама работала во флюорографическом отделении медсестрой. Заболела тяжело. Не справилась с болезнью, умерла. Коська сильно переживал утрату. После ее похорон он снова пропал. Наверное, на год или два.

Однажды нам на почту пришло «живое» письмо от Коськи. Он писал много слов благодарности – что муж мой ему как брат, что он ему многим обязан, что только он с дядей Витей к нему хорошо относились. Писал он из тюрьмы… честно говоря, после этого письма все несколько исказилось: теперь он в моих глазах был не просто парнем, который по дурости отсидел по малолетке, а рецидивистом.

И вот он вернулся. Неожиданно заглянул зимним вечером к нам. Мы угощали его чаем на нашей нищей кухне и мучали вопросами. Вот только веселых рассказов больше не было.

– Как твоя Вера?

– Ее больше нет.

– А что с ней случилось?

– Дочка у нас умерла. От пневмонии. Скорую поздно слишком вызвали. А она сказала, что все это из-за меня. Я и ушел. Пожениться мы так и не успели. Для меня ее больше нет. Считай, умерла.

– Что дальше думаешь делать?

– Хочу нормальной жизни! Я раньше ходил в Центр для трудных подростков, занимался альпинизмом, меня очень хвалила руководитель. Обещала характеристику написать мне хорошую на работу.

Не знаю уж, получилось ли начать хорошую жизнь. Но попытки, видимо, были: познакомился с девчонкой романтично. Вступился за нее на ночной дискотеке, когда к ней пристали хулиганы. Она втюрилась в него по уши. А он ей предложил жениться.

– Я тебе говорю, дурак он! Ничего не получится у вас, – говорил мой муж его будущей жене.

– Я знаю, – хохотала та.

Позвали мужа по-дружески пофотографировать их свадьбу. Ну как «свадьбу» – просто торжественную церемонию в ЗАГСе. На фото два счастливых человека с обручальными кольцами на вытянутых вверх безымянных пальцах. У них даже сын потом родился. И с квартирой мама жены подсуетилась. Казалось бы, живи и радуйся, что все хорошо. Но с работой не ладилось. Ну не умеет он так – делать что-то под чью-то указку.

Пришел как-то к нам за характеристикой. Принес мне все свои документы. Откровенно говоря, впервые в жизни держала их в руках: видимо, слишком мы доверчивые с мужем – ни разу не спрашивали. Разворачиваю свидетельство о рождении, смотрю имя и начинаю хохотать.

– Так тебя, оказывается, не Коська, а Елисей зовут? – хохочу до колик и не могу остановиться.

– Да нет же, паспорт посмотри, это же свидетельство о рождении сына.

И действительно: документы были подлинные. Я написала ему характеристику, отметив, что он у нас работал подсобником, помогал по хозяйству, внесла данные документа, распечатала и расписалась.

Кажется, его тогда никуда и не взяли. Встретили мы его снова спустя полгода – теперь он важно раздавал распоряжения на стройке торгового центра. Мы ему не верили, думали, опять врет. Возможно, нам он не врал, но вот когда устраивался на работу, навешал лапши на уши кадровикам по полной. И ведь, наверное, очень уверенно навешал, раз его взяли.

А еще он познакомился с девушкой, которая жила за городом у речки. Позвал нашу семью на пляж, сказал, что знает хорошее место. А как позже выяснилось, он шел знакомиться с ее семьей вместе с нами: мы, видимо, вызывали доверие. Кажется, его жена при этом даже еще не была в статусе бывшей.

Но спустя какое-то время девушка с рыданиями звонила нам и рассказывала, что Коська у нее занял много денег и пропал. Искала его через полицию. И с работы его погнали: ТЦ так и не строился, руководство смекнуло, что к чему. Махинация Коськи с треском провалилась.

С тех пор мы его больше ни разу не видели. Но однажды, листая ленту новостей, муж увидел сообщение от «ЛизаАлерт» – общественной организации по поиску людей: «Разыскивается Константин Широбоков, приметы… одет был…»

Причем место поиска значилось как совсем далекое от нашего города. Куда он снова влип, можно только догадываться. Сообщения, что он нашелся, так и не последовало. Так и сгинул, пропал без вести. А ему было только тридцать с небольшим.

Тонька была неисправимым романтиком и мечтала о принце. В ее 38 у нее было точно не меньше сотни романов, некоторые из них длились не больше часа, а от некоторых появились на свет дети – их у нее было пятеро.

Я редко об этом рассказываю, но когда Стася была маленькой и нам еще не дали путевку в сад, я на полставки устроилась методистом в Центр профилактики социально значимых заболеваний. Мы сотрудничали с благотворительными фондами и ездили в рейды, целью которых была помощь семьям с проблемами наркомании и алкоголизма. Несколько раз добровольцем вызывалась и я. Так я и познакомилась с Тонькой.

Антонина, Тоня – или просто Тонька, как окрестили ее соседи, – была мамой многодетного семейства и матерью-одиночкой, два в одном. Растила детей одна. Без мужа. Был ли он когда-то? Кто его знает. Любовь-то точно была! Как без нее. Каждый раз Тоне казалось, что вот он – принц на белом коне. Но через пару месяцев – а то и дней или даже часов – оказывалось, что прошла любовь, завяли помидоры. Просто на фабрике, где производят принцев, ее коробку недоукомплектовали. Забыли туда положить принца. Из-под картонной крышки ей игриво улыбался только конь: если повезет – в пальто, а если не очень – то в синей фуфайке. И приходилось пересылать недокомплект обратно. Бандеролью. Еще и за свой счет.

Но Тоня не теряла надежды. Возможно, осталось совсем чуть-чуть подождать. Она отчаянно заигрывала с Димой, нашим водителем. Строила ему глазки, ласково терлась плечом о его плечо, улыбалась ему ртом без двух зубов с одной стороны – может, сами выпали, а, может, потеряла в неравном бою с сожителем.

– Она мечтает, что очарует олигарха и уедет с ним на Багамы. А сама… ты посмотри на нее. Лицо, опухшее от пьянки, кожа увядшая, серая, двух зубов не хватает, одутловатые пальцы на руках, шмотки с чужого плеча. И дети. Куда она их денет? В детдом разве. Да какому олигарху она нужна?

Тоньке уже не раз угрожали, что заберут детей. Она искренне переживала. И старательно делала в дни проверки уборку, готовила и стирала. Наверное, в своем понимании Тонька была идеальной матерью.

– А вы чего всем семейством-то на улицу выперлись? – спросил Димон.

– Клопов травим. Вот паразиты, кусаются так больно.

Несколько комнат в общаге обработали. Запах стоял невыносимый, вот они и вышли.

Мы привезли два огромных чана. В одном – еще теплый борщ, в другом – перловка с грибами. А еще сухие пайки: печенье, вафли, шоколадки, соки. Дети жадно разбирали пайки, накладывали в тарелки горячее.

Пока ехали к другой семье, Дима рассказал немного об Антонине: родила она рано, лет в пятнадцать. От кого – родным не сказала. Любила развлекаться, бегала на свидания. Ребенка скинула на бабулю. А потом бабули не стало, Тоньке только-только стукнуло 18 лет. Ее совсем понесло. Перебивались случайными заработками.

– Не, она не работала проституткой, – ответил на мой взгляд Дима. – Она просто любвеобильная. Все только о романах думает. Вот есть сказка про Золушку, а эта – про Тоньку. По крайней мере, она так думает. Или вот история по Наталью Водянову – она, кстати, тоже торговала на рынке.

Так и живет Тоня в ожидании счастливой и богатой жизни. Ищет, пробует принцев на вкус.

Пока ездили в рейды, встречали женщин с похожей судьбой. Натуры романтические, творческие – но считающие, что в этом мире их не понимает никто. Потому ищут счастье в крепких напитках и в новых кавалерах.

– Кто такой комбриг?

– Это папа Леши.

– А чем он занимается?

– Он композитор.

– Ой, ну и шуточки у тебя…

Этот разговор произошел у нас с Димой – другом моего тогда еще молодого человека, а теперь уже мужа, Леши. Я только хотела узнать о его семье чуть больше.

Я всего три раза в жизни встречала людей с абсолютным музыкальным слухом. Первым была аккомпаниатор детского хора, где я пела в детстве. Вторым – девочка Галя с занятий по сольфеджио, которая могла с точностью на слух записать все ноты на бумагу, всего один раз прослушав мелодию. Третьим – папа моего мужа, Виталий Шоркин, удмуртский самодеятельный композитор. Он играл на многих инструментах и легко мог на слух воспроизвести любое музыкальное произведение. Именно о нем я сегодня и хочу рассказать.

Он родился в деревеньке Байситово. Рос без мамы: она была жива-здорова, просто второй раз вышла замуж, и у нее появилась новая семья, в которой Витя не прижился. Как-то пришли навестить его бабушка с дедушкой. Увидели, как тот сидит в уголочке один-одинешенек, и уговорили дочь отдать им сына.

Бабушка Мавра была Виталию неродная. У нее не было своих детей. Потому Витю она полюбила, как своего. Дед был строгий, уважаемый человек на деревне – тракторист в колхозе. Но и он души не чаял во внуке.

– Я рисую семейное древо в альбом Стасеньке (альбом первого года жизни), там ваша ветка дальше идет. Как ваших маму с папой звали?

– Меня воспитывали дедушка с бабушкой. Их я и считаю своими родителями. Их и пиши…

Он через всю жизнь пронес в себе синдром отверженности. Ему не хватило материнской любви.

– Отлично выглядите! – говорю я отцу мужа.

Мне девятнадцать. Я только попала в новую семью, к маме и папе Леши. Хотелось понравиться.

Тихонько шепчу мужу:

– У твоего папы такие белые ровные зубы. Я бы могла даже подумать, что ненастоящие.

– Прикинь, что Надя говорит… у тебя, мол, зубы-то ненастоящие.

Отец изменился в лице.

– Как ты только так могла подумать?! – с обидой в голосе спросил он.

Какая неловкая ситуация. Я краснею и готова провалиться сквозь пол. Видимо, после того, как покраснела, сразу побледнела. Поэтому он вдруг громко расхохотался и, отвернувшись на секунду, продемонстрировал съемную челюсть. Моя догадка оказалась верной.

– Какая ты куколка! Как хорошо, что ты у нас появилась. А то я уж было подумал, что он, – отец кивнул на сына, – того… фиолетовый. Вон, живет у нас один сверху, на втором этаже. А у Лехи ж как раз раньше длинные волосы были, девушек рядом с ним мы не видели. Я уж было засомневался.

Хохочет.

С детства он играл на гармошке на деревенских свадьбах. А еще гитары мастерил в подвале – черные такие, красивые.

После армии поступил на оркестровое отделение «Кулька» в Ижевск. Так и закрутилась его музыкальная жизнь.

Композитор – это, по сути, изобретатель. Только музыки. Способность к изобретательству у него была в крови. Он постоянно что-то придумывал. И неважно, что именно. Когда в 90-е годы грянул кризис (а вернее, несколько), он придумал уйти в торговлю. Продавал свои кассеты. Музыка, слова и голос – его, авторские. По тем временам новое удмуртское веяние в музыкальной культуре: первый музыкальный альбом, записанный в студии. По его словам, кассеты были нарасхват. Такой вот начинающий шоу-бизнес.

Потом он продавал самодельную тушенку. Варили дома, закатывали в банки, он относил на рынок. А еще торговал заграничными шоколадками: «Сникерсами» да «Марсами». На дворе стояли 90-е годы – выживали, как могли. Его сын Леша, мой будущий муж, занимался в радиокружке. Мастерил магнитофоны. Когда появились сотовые телефоны, стал ремонтировать и их. Отец смекнул, что на этом можно заработать. И они вместе стали продавать б/у магнитофоны и телефоны на рынке.

Я появилась в их семье как раз в это время. Однажды Виталий попросил меня нарисовать табличку для рыночного объявления – примерно метр на метр. Я старалась угодить, красивым каллиграфическим почерком всю ночь выводила буквы. Ему понравилось. Потом он попросил нарисовать еще одну. А затем еще. У меня был уже большой живот, седьмой или восьмой месяц беременности. Тяжело рисовать в наклон. Я пыхтела, но делала. Получилось уже не так красиво, как в первый раз. Отец разозлился и повесил эту табличку в туалет. Я горько заплакала.

Я в то время часто плакала. То ли гормоны беременности, то ли непринятие ситуации, то ли так я взрослела, превращалась из изнеженной маминой и папиной дочки в мудрую и сильную женщину.

– Для чего вы резиновую трубку приклеили на носик крана?

– Воду надо экономить! Так меньше разбрызгивается.

– Но ведь напор и так был небольшой… это какой-то «мартышкин труд», – рассмеялась я.

Я всегда говорила, что думаю. Не всегда это было уместно: я была еще совсем ребенком.

– Как ты смеешь пожилого человека обезьяной называть? – разозлился он.

На самом деле он не был плохим человеком. Он по-своему любил детей и жену. Заботился о животных. Мог приласкать чумазого малыша, который носился по их улочке в частном секторе. Но от того, что 90-е напрочь убили возможность реализоваться творчески, он злился. Эту агрессию он пытался маскировать алкоголем, но часто выплескивал на тех, кто был рядом с ним.

Битая посуда, скандалы, обидные слова – я не могла научиться это принимать как жизненный урок на стойкость. Меня многие спрашивают, как мы, студенты, решились переехать жить за город, жили бы, мол, с родителями. Я просто решила, что так будет спокойнее.

– Я скоро умру… – как-то сказал отец Леши.

– Не переживайте! Такие, как вы, живут долго. И мучают окружающих…

Я редко приходила в последнее время, чтобы меньше переживать. Пришла на день рождения мамы мужа. Его отец изменился: стал какой-то маленький, сутулый, сгорбившийся, с желтоватым со щетиной лицом. Совсем старик. Но ему еще не было 60 лет.

У него еще до того, как мы познакомились, обнаружили рак. Была операция, потом химиотерапия. Врачи говорили, что болезнь побеждена. Организм был ослаблен химией и алкоголем. Тем не менее он создавал впечатление вполне активного и энергичного мужчины. Но вдруг неожиданно сник. Произошел микроинсульт, потом пневмония… он попал в больницу.

Я была в положении. Сдавала всякие анализы. Генетики сказали, что ХГЧ[7] высокий, пугали страшными диагнозами. Я согласилась сделать прокол живота, чтобы взять пункцию. По ней определяли хромосомный набор. Результат должен был быть известен 23 мая. А у нашей дочки Стаси в этот день был выпускной в садике. Я заплела ее, закрепила прическу лаком и нарядила в бальное платье, а после дрожащей рукой набрала номер, по которому нужно было узнать результат исследования.

– Шоркина. Здорова. У вас будет девочка! Поздравляем!

Слезы текут от счастья. Я звоню мужу, говорю, что ребенок здоров, что дочка будет. Он расстроился, что дочка. Целый день потом не разговаривал со мной.

На следующий день дядяя – «дедушку» на удмуртском – выписывали из больницы. Муж приехал его забирать. Рассказал про меня и о том, что анализ оказался хорошим, что девочка будет.

– Это хорошо, что девочка. В малине будешь жить.

Он был очень ослаблен антибиотиками. Ходить не мог. Но врачи сказали, что здоров – не имеют права задерживать. Купили даже ему ходунки. Привезли домой. Оставили одного буквально ненадолго. Соседка тетя Оля осталась за ним присматривать.

Около пяти часов вечера я забирала Стасю из садика. Вдруг звонок. Муж звонил. Он еще не начал говорить, а я обо всем догадалась.

– Дядяя не стало…

Я плачу. Думала когда-то, что ни за что не буду плакать на его похоронах. Но мне было действительно жаль его. Наверное, потому, что он не прожил ту жизнь, которой был достоин, что не смог реализоваться, что болезнь подкосила его. Да в конце концов из-за своих жестоких слов: «Не переживайте! Такие, как вы, живут долго. И мучают окружающих…»

Мы рассказали нашей дочке Стасе, что у нее умер дедушка. Никакой реакции. Она любила дядяя. Мы были в недоумении. А через пару дней нашли на ее телефоне SMS, адресованное ему:

– Привет! Ты где? Я скучаю.

Она просто не понимала, что такое умереть.

Когда-то я сильно на него обижалась. Он говорил мне грубые слова, задевал меня, говорил, что во мне мало жизненной энергии, и заставлял меня своими поступками шевелиться. Но я пишу и абсолютно не чувствую обиды – только огромную благодарность за испытания, за его мудрость, за понимание того, что в жизни нужно все время быть в движении, не ждать ни от кого помощи, а рассчитывать только на себя.

– Посмотрите все на Надю. Пусть ей станет стыдно.

Двадцать девять пар маленьких глаз строго смотрели на меня. А я готова была провалиться от стыда под парту.

Но обо всем по порядку.

В первый класс я пошла в шесть лет. Это был какой-то экспериментальный класс. Что-то среднее между детским садом и школой: у нас было полноценное трехразовое питание, тихий час и игрушки, но примерно с 9 до 12 мы учились, как в школе. Сидели за партами и изучали алфавит, арифметику и правописание.

В тот день я пришла пораньше. Наша нянечка уже крутилась в закутке хозблока группы. Готовилась к завтраку – планировала накрывать на столы.

Аромат горячего, только что испеченного хлеба сводил с ума. И я не удержалась. Подошла к ней и попросила корочку хлеба. Она ласково улыбнулась и отрезала мне огромный ломоть.

– На здоровьице!

– Спасибо, – выпалила я, светясь от радости. И давай лопать.

Корочка звонко хрустела под моими молочными зубами, а мякиш таял во рту. Но я не рассчитала способности своего организма поглотить такое количество хлеба за раз. Уже и завтрак прошел, и зазвенел звонок на урок.

«Куда деть хлеб? – пронеслось в голове. – Не на парте же его держать».

Решение пришло молниеносно. Я окинула взглядом группу и увидела мусорку, пулей добежала до нее, швырнула туда хлеб и вернулась обратно за парту. Все шито-крыто!

– Здравствуйте, ребята! Сегодня мы с вами проходим букву «ха», – начала урок Валентина Николаевна. – Какие слова на эту букву вы знаете?

Дети выкрикивали с места слова.

– А что у нас бывает на каждом столе?

– Хлеб!

– Умница, Катя.

И Валентина Николаевна рассказывала, какой это долгий процесс – изготовить хлеб. Сколько в него вкладывается труда. Сначала высаживается рожь или пшеница. Потом за ней ухаживают, она растет несколько месяцев. Затем ее собирают, промалывают, дробят, превращают в муку. Лишь потом делают тесто и пекут хлеб. Она рассказывала, как во времена ВОВ хлеб был на вес золота… как людям трудно приходилось без него, и жители нашего села пекли вместо хлеба лепешки из лебеды.

– А Надя сегодня выбросила хлеб в мусорку! – сдала меня соседка по парте.

В классе наступила гробовая тишина. Валентина Николаевна помолчала и через некоторое время произнесла:

– Как тебе не стыдно? Ребята, посмотрите все на нее!

Господи! Как же мне было в тот момент стыдно. Я то краснела, то бледнела. Мне хотелось провалиться сквозь пол. Мне хотелось прокрутить время назад и не выбрасывать тот хлеб. Нет, лучше совсем его не просить у нянечки… Это было такое яркое и сильное впечатление, что я до сих пор до мельчайших деталей помню тот день, ту свою ошибку.

Сейчас, спустя столько лет, я понимаю, что именно так, через такие ситуации, и закладываются ценности. Я для себя в тот день усвоила два урока: нужно уважать чужой труд и нельзя выбрасывать еду.

Я пообещала, что эта история никогда не станет достоянием общественности, потому что в ней замешаны очень известные люди. Но она проливает свет на многие вещи, из которых я извлекла важные для себя уроки. Поэтому я постараюсь максимально завуалировать детали и изменю имена.

После того, как я организовала мастер-класс Ирины Хакамады в Ижевске, мне поступило несколько предложений об организации выступлений известных артистов федерального уровня в этом же городе. С артистами я еще не связывалась. Но дай, думаю, попробую. Опять же, опыт.

Я решила согласиться на предложение своей приятельницы, которая уже много лет живет в Москве. Она написала мне, что может помочь в организации концерта известного мистера N.

Прежде чем встретиться с Анной (назовем ее так), я решила основательно подготовиться и узнать об этом артисте все. Конечно, я знала о нем давно и даже смотрела фильмы с его участием, восхищаясь его творчеством. Но мне нужно было узнать, что это за человек. На тот момент я не понимала, зачем мне это надо, но интуитивно чувствовала, что мне нужно это знать. Стала искать интервью с ним в видеоформате, чтобы наглядно определить, насколько он искренний.

В итоге я посмотрела видеозаписи, и мне очень понравилась его жизненная позиция. По его словам, он очень благородный человек, много лет живет с одной женщиной, очень ее уважает, честен с ней, не изменяет, любит и вообще у них очень доверительные отношения. Просто идеальный мужчина, подумала я. Надо брать.

Через какое-то время я списалась с Анной, чтобы выведать какие-то подробности. Оказывается, она с ним знакома давно и он даже как-то признавался ей в любви.

Вот это поворот. Совершенно неожиданно. Но я пыталась реабилитировать его в своей голове: вдруг подшофе ляпнул, вдруг в шутку, вдруг роль репетировал? Мы встретились с Анной. И она мне рассказала, как случайно с ним познакомилась. Тормозила машину – тогда еще служба такси не так была развита, каждый мог подработать, поэтому ловили попутку: а вдруг? – а там он. Она его не узнала. Села в машину, назвала адрес, он сказал, что ему по пути. Рассказывал ей всю дорогу про высокое искусство и все дела. Анна деликатно отвечала:

– У вас, наверное, очень творческая профессия.

– …

Звезда в шоке. Разрыв шаблонов: его не узнали.

– Да, а вы меня не узнаете? – очаровательно улыбнулся N.

Чтобы не огорчить, Анна сказала:

– Да-да, кажется припоминаю, что где-то я раньше видела ваше лицо.

– А давайте мы с вами как-нибудь встретимся? Сейчас открыта весьма интересная выставка картин, не желаете сходить?

Почему бы и нет? Анна разбиралась в искусстве. Не в кабак же он ее позвал. Тем более, человек уже в возрасте, судя по разговору – интеллигентный, непристойных предложений не сделает.

Пошли они на выставку. А потом решили немного прогуляться по парку, пообщаться, обсудить искусство. Но их застукали папарацци. Анна была сильно напугана, как будто она сделала что-то постыдное, и стала прикрывать лицо руками. Мистер N предложил уехать в одно кафе, где их никто не достанет.

Это было какое-то тихое приватное место. Им действительно никто не мешал. Они проговорили несколько часов подряд, когда Анна спохватилась, что ей нужно домой. А он вызвался ее проводить. Было поздно, и она согласилась. Вот тут-то все и началось.

– Я ни о чем таком даже не думала. Но когда он шел сзади меня, я услышала его громкий шепот за спиной: «Родину бы продал за такую ж…»

Не про жену, не про женщину, а про то, что находится ниже спины.

Анна сделала вид, что не расслышала, но сильно смутилась. А как же жена, двое детей? Да и вообще она ему в дочки годится.

Но потом были звонки, стихи, ухаживания. Как это прекратить? Анна сказала ему, что пока не готова ко всему этому. Он обещал подождать.

Через какое-то время он позвал ее поговорить. Она вышла к нему. Он сказал, что жить без нее не может, любит, хочет… другими словами, предлагал стать любовницей.

Анне не хотелось его обидеть, и она ему сказала, что не хочет увидеть свое фото вместе с ним в газете с громким заголовком о том, что у N появилась молодая любовница. На том и расстались. Но остались друзьями.

В тот день я услышала страшные взрывы. Я не сразу поняла, в чем дело. Оказалось, что горит склад боеприпасов в Пугачево в Малопургинском районе. До нас доносились лишь отголоски, а вот жители того района побывали в настоящем фильме ужасов.

2 июня 2011 года. 23.00. Лена после просмотра фильма поднимается на второй этаж в свою комнату.

Несколько лет назад они вместе с мужем и двумя детьми переехали из небольшой комнатушки столицы Удмуртии в огромный двухэтажный особняк в селе Малая Пурга. Елена с улыбкой вспоминает, как они решали квартирный вопрос:

– Я еще лежала в роддоме со своей новорожденной доченькой Варюшей. Муж звонит и говорит: «Едем жить в деревню!» Я была не против. Тем более, тогда думала, что эта «командировка» – только на время декретного отпуска, а получилось – навсегда.

Так городская семья начала осваивать прелести сельской жизни. Мужу было совершенно безразлично, где жить, – лишь бы в доме царила теплая дружная обстановка. Да и работал он в нескольких километрах от Ижевска – так что до Малой Пурги расстояние было то же.

2 июня. 23.10. Елена садится на кровать. Вдруг комната озаряется ярким светом. Встревоженная женщина подходит к окну, но, испугавшись звука взрыва, отскакивает обратно к кровати. В панике она стремительно спускается вниз по лестнице. Там сидит ее муж Игорь, на его лице – олимпийское спокойствие.

– Гром, – отвечает он на вопросительные взгляды жены и сына, спустившегося следом за мамой.

Он все-таки поднимается на второй этаж, чтобы успокоить и уложить спать своих домочадцев. Но тут же снова раздается взрыв…

На военном арсенале в Пугачево произошло возгорание, вовремя пожар не удалось потушить, и боеприпасы, которые хранились на военном складе, начали взрываться. Эти звуки и услышала семья Манойловых.

– Я смотрю передачи про пугачевские события, и слезы наворачиваются. А тогда, спроси меня, страшно ли было, я бы не ответила. Я не отдавала себе отчета в происходящем. В состоянии аффекта собрала сумку с документами, разбудила бабушку и дочку, взяли котенка – жалко малыша стало. В чем были одеты, в том и сели в машину и поехали. Куда? В Ижевск, к маме…

Мама для Елены – настоящая опора в жизни. Как она сама шутит, Любовь Александровна – и мама, и папа в одном лице (отец ушел из семьи, когда Лена еще не родилась). Эта боевая женщина сразу после окончания сельскохозяйственной академии с малолетней Леной на руках (Елене тогда было четыре года) устремилась покорять север. Они переехали из Ижевска в Архангельскую область, в Мезенский район, в небольшой портовый поселок Каменка.

80-годы… во многих городах России – страшный дефицит, пустые прилавки в магазинах и гречка по талонам. В портовом же поселке было все. Там стояли американские суда, была закрытая зона. В магазинах полки ломились от яств: тушенка, сгущенка, огурцы, помидоры маринованные, фрукты, шоколадные батончики.

– Мы жили, как в раю! Зайду, бывало, к маме после школы: ну что, пообедаем? Покупали скумбрию горячего копчения с буханкой хлеба. И были сыты! Мама, преподаватель, частенько с учениками ездила за границу – все ведь близко. Я в эти дни оставалась у соседей и с нетерпением ждала маминого приезда. Она всегда из заграничных поездок привозила гостиницы: красивую модную одежду, шоколадные конфеты и игрушки. В Ижевске у нас оставались бабушка с дедушкой. Мы им постоянно отправляли посылки с дефицитными продуктами: тушенку, сгущенку, конфеты. 3ато они нам отправляли варенье: малиновое, смородиновое, вишневое – в общем, то, чего не было у нас.

3 июня. 00.00. Ночная трасса, дорога в Ижевск. Ясно видно кровавое зарево, отчетливо слышны взрывы. Движение в сторону Малой Пурги перекрыто, но и прорваться оттуда в Ижевск тоже практически невозможно. Машины, толпы людей создают заторы.

– Тогда Игорь разворачивается и едет обратно – в сторону Ягана, деревни близ Пугачево, – вспоминает Елена. – Ехали совсем недолго, как вдруг прямо перед нами вырос огненный «гриб». Муж резко по тормозам, взрывной волной машину подкидывает над землей. Но стекла – да и мы – остались целы. Игорь разворачивается и едет в сторону Можгинского тракта. Туда ехали все бедствующие… и мы за всеми. Я начинаю судорожно набирать номер телефона знакомого мужа из Бобьи-Учи (населенный пункт, расположенный вдоль Можгинского тракта Удмуртии), благо сотовая связь была доступна. Берет трубку незнакомая женщина, говорит, что муж подшофе – спит.

Манойловы просятся к ним переночевать, им не отказывают. Совершенно незнакомые люди встречают пострадавших очень гостеприимно. Дети засыпают быстро, а взрослые еще долго не могут сомкнуть глаз. То и дело от взрывов громко хлопает железная дверь, а небо озаряется ярким свечением.

Не раз на севере Елене приходилось видеть подобное, правда, мирное свечение – знаменитое северное сияние, переливающееся всеми цветами радуги. В условиях «скупой» природы, мерзлой почвы, среди карликовых худощавых деревьев это явление казалось экстраординарным. Впервые Елена смотрела на яркие небесные переливы, открыв рот. Но уже спустя год оно для нее стало обыденным. В Архангельской области Елена с мамой прожили четыре года. Затем потянуло на родину, в Ижевск. В третий класс девочка пошла уже в Удмуртии, поступила в лингвистический лицей.

3 июня. 8.00. Наступает утро. Взрывы все так же слышны. В новостях уже можно услышать объективную информацию. К тушению пожара приступает авиация МЧС России – только самолеты могли безопасно подобраться к очагам горения.

– Я всю ночь звонила в администрацию Малой Пурги, спрашивала, как там… Мне отвечали, что стекла летают, кровли срывает и выбивает дверные косяки. А так ничего, не горим. Еле дождались утра и поехали назад – проверить почтовое отделение, где я была начальником. Зрелище было устрашающее: все стекла разбиты, двери перекошены, косяки выбиты. Зрелище из фильма ужасов! Прошла по стеклам – везде на полу товары, открытки. Проверила деньги – все на месте.

Вокруг здания ходила вневедомственная охрана, так как уже вовсю орудовали мародеры.

Не пускали никого. Сотрудников в том числе. Некоторые же патриоты с утра – на работу. А там – охрана. Им удивляются: неужели взрывов не слышали? Слышали, но ведь рабочий день!

Интенсивность взрывов уменьшается с каждым часом.

Когда все успокоилось, Лена наконец-то вместе со своей семьей уехала в Ижевск к маме. Выезжали какими-то окольными путями. Два дня жили в городе, отходили от стресса, а потом вернулись домой.

Много лет назад в художественной школе мне дали задание нарисовать портрет бабушки. До этого мне не приходилось изображать пожилых людей, поэтому я подошла к своей (она жила с нами после перенесенного ею инсульта), чтобы сделать несколько зарисовок с натуры.

– Бабушка, можно я тебя нарисую? – спросила я. Но уговорить ее оказалось не так-то просто! Она была человеком суеверным, не любила фотографироваться и уж тем более – позировать перед художником, хоть и совсем юным: ей казалось, что так ее могут сглазить дурные люди. Но после долгих просьб и объяснений она все же согласилась.

Наконец-то у меня в руках альбом и карандаш. Я пристально посмотрела на бабушку. Что же это за женщина, какая она?

В свои семьдесят с хвостиком она выглядела столетней старухой. Глубокие морщины-канавки избороздили все ее лицо. Прежде голубые глаза выцвели и превратились в серые, белки пожелтели, а в уголках глаз скопились мутные слезинки. Рыхлый, в ямочках-порах, нос по форме напоминал сливу. Бесцветные губы сжались и растрескались оттого, что она их постоянно облизывала.

Бабушку коротко подстригли, «под мальчика». Раньше у нее были длинные волосы, она заплетала их в две косы, скручивая их друг с другом, и закрепляла у основания затылка. Но после инсульта парализовало правую часть тела. Бабушка не могла поднять руку к голове, чтобы причесаться, поэтому попросила обрезать ей волосы. Жанна, моя двоюродная сестра, сделала ей модельную прическу. Я предлагала бабушке покрасить ее седые волосы, но та, улыбнувшись, сказала:

– Зачем? Я ведь старуха…

…Старушка молча сидела на кровати и, задумавшись о чем-то, смотрела в пустоту. А я, глядя на нее, торопливо наносила штрихи на белый лист.

Что же время с людьми делает?! Бабушка была невысокого роста. С возрастом она сгорбилась, голова втянулась в плечи, и от этого она казалась еще меньше. Из-за болезни она сильно похудела: у нее безобразно выпирали кости на руках и ногах. Кожа на ладонях погрубела от мозолей. Не пожалело ее время. Я заметила, что в деревнях женщины стареют раньше – и от тяжелого труда, и оттого, что со скотиной постоянно приходится возиться.

Бабушка рано начала работать. Ей было пятнадцать лет… говорила, что мечтала стать учительницей, ей уже купили книжки в школу. А тут война – отца на фронт забрали, старшую сестру Анну отправили на железную дорогу работать, мать была тяжело больна. Вот и осталась бабушка в семье за старшую, а семья была большая. Целыми днями в колхозе работала, да еще и все хозяйство сама в доме вела. Вскоре похоронка пришла…

– Тятьку убили! – жалобно всхлипывала бабушка, вспоминая о том времени.

Она мало говорила, редко что-то рассказывала и эмоций практически никаких не проявляла. Но, заговорив о войне, об отце, плакала. Странно было смотреть, как по этому желтому морщинистому спокойному лицу стекали слезы. Она преображалась: в глазах появлялся блеск, причиной которого были и любовь, не потушенная временем, и боль за то, что война уничтожила все ее мечты и надежды. Лишь в те минуты я и видела ее слезы: тихая маленькая старушка держала эмоции в себе.

…Совсем немного заштриховать осталось: руки, сжатые на коленях, ноги, по-старчески подобранные, складки на ее платье. Когда-то красивое, теперь оно выцвело, пожелтело. Мама говорит: бабушка любила раньше наряжаться и до копейки помнила, что сколько стоило. Эта ее черта не о жадности говорит, а скорее о том, что всю жизнь в бедности всему счет вела. Даже крошкам хлебным: все со стола собирала.

– Бабуль, о чем думаешь? – спросила я, увидев, что она бессмысленно смотрит в одну и ту же точку.

– Почему вы меня домой не пускаете?

Упрямая! Она постоянно в деревню к себе просилась. Когда ее к нам парализованную привезли, она же совсем на ноги не вставала. Но тоска по дому была такая, что ходить заново училась. А однажды, когда в квартире никого не было, совсем ушла… куда, зная ее характер, мы догадались. Думали, что по дороге в деревню, которая в пяти километрах от нашего села, перехватим: бабушка ходила медленно, прихрамывая. Но мы дошли до самого ее дома. Из трубы шел дым… еле-еле уговорили бабушку пойти домой с нами. Хорошо, что санки взяли: идти самой обратно у нее уже не было сил.

…Осталось только тень положить – и готова моя зарисовка. Полного сходства не получилось: опыта маловато. Бабушка, посмотрев на мою работу, сказала, что красиво, и грустно заметила:

– Какая я старуха…

…Умирала она долго. Сама мучилась и мучила близких, даже не осознавая этого.

Теперь бабушки уже нет в живых. Фотографий от нее осталось мало… а у меня среди рисунков до сих пор хранится та самая зарисовка.

Я еду в старой бежевой «шестерке». Рядом со мной женщина, которая без умолку болтает и которую я вижу впервые. Мы едем в неизвестном мне направлении. В деревню, название которой я даже не запомнила. «Ну какой черт меня дернул согласиться на эту авантюру, – рассуждаю я мысленно. – Увезут меня куда-нибудь, и сгину я. Поминай как звали».

…В тот день в нашу редакцию позвонила женщина и рассказала, что ее бабушка в 1941 году жила в Минской области, в Белоруссии, где попала в оккупацию, и может рассказать о тех днях в деталях. Вы можете представить, что происходит с журналистом, когда он слышит такие слова? Мои глаза заискрились, а в голове пульсировала мысль: «Это будет сенсация».

– Только моя бабушка не здесь живет, не в городе. До нее далеко ехать.

Я, задумавшись, помолчала.

– Не переживайте, я сама вас отвезу.

…Мы едем уже больше часа. Душно. В машине стоит неприятный спертый запах. Я же с детства мучаюсь «морской болезнью» и держусь из последних сил. Поехала, называется, за сенсацией. Я ж еще начинающий журналист – и в такую даль поперлась. Но вот мы въезжаем в какую-то деревню, и буквально через пару минут оказываемся у ворот деревянного с почерневшим от времени брусом дома. Я вхожу в большую просторную комнату. За столом сидит пожилая женщина в сиреневом платье в мелкий цветочек. Совсем седая, в глазах застыли мутные слезинки.

– Здравствуйте! Я бы хотела взять у вас интервью.

– Хорошо, я готова, – произносит она хрипловатым, глубоким по тембру голосом.

Я дрожащими от волнения пальцами нажимаю на кнопку «rec» на диктофоне.

– Мы тогда жили с мамой вдвоем, – начинает свой монолог женщина. – Потом приехала моя сестра Ольга из Борисова. Она там на заводе работала. Вот в таком составе и застала нас война.

…Надежда Прохоровна Салаш в 1941 году жила в Минской области. Ей было всего 14 лет. В тот день, 22 июня, ее мама ездила в сельсовет за пять километров от деревни. Вернулась домой и сказала взволнованно: «Детки, детки, война началась».

Уже к вечеру немецкие самолеты стали летать совсем низко (семья жила неподалеку от границы). Где-то совсем рядом разрывались снаряды, повсюду слышались выстрелы. Надя с Олей и мамой – сразу в подполье, там и прятались от бомбежки.

Когда пришли немцы, они вскрыли все базы и заявили: «Русь, берите, кому чего надо». А чего людям-то надо? Продукты разве что. Мама девочек пошла за провиантом – почти 30 километров до станции. Первый раз вернулась с мукой и нитками. Второй раз собралась. Девчонки ревели в голос, не хотели отпускать свою мамочку. Страшно. Идти надо было по шоссейной дороге, а кругом бомбили. Но женщина все же пошла…

…Надежда Прохоровна глубоко вздохнула. Замолчала. Часы громко тикали в наступившей тишине. Вдруг она подняла на меня лицо и пристально так посмотрела, как будто сквозь меня. Вспоминала что-то.

– Мы с Ольгой остались одни. Намешали теста, блины печь решили. Я у окошка сидела, вязала крючком кружева. Ольга печь истопила. Только успела один блин на сковородку залить, а я ей кричу: «Немцы идут!»

…Немцы вошли в дом с автоматами наперевес. Девочки вскочили и встали, как вкопанные, с белыми от страха лицами. Один немец махнул рукой на печь: блин, мол, горит. А Оля с Надей тоже жестами: пускай, мол. Военные по-немецки друг с другом поговорили о чем-то и вышли. Девушек не тронули. А мама после своей вылазки вернулась живая и невредимая.

Первый год своих местных предателей, которые были полицаями у немцев, жители деревни боялись больше, чем самих фашистов. Но война внесла свои коррективы. Вскоре и те озверели. Немцы заживо сжигали женщин и даже детей из близлежащих деревень.

…От этих слов мне становится дурно. Комок застрял в горле, слезы застыли в глазах. Господи, как это страшно… вопросы не лезут мне в голову. Но Надежда Прохоровна и не ждет их. Она просто продолжает свою исповедь.

– Многие мужчины, даже четырнадцатилетние мальчики, уходили в партизаны. Наша деревня была окружена лесом с топкими болотами. В этих местах партизаны и прятались, найти их было невозможно. В первое время немцы еще пытались их искать. Зимой на лыжах прочесывали леса. Но безуспешно. Наша деревня была в самом выгодном положении: возле нас была речка, а через нее – мост. Там всегда дежурили партизаны. Как только кто к нам сунется, мы сразу бежали к ним. Нас немцы обходили стороной. Зато в других деревнях ужас что творилось! Фашисты мстили семьям тех, чьи мужчины воевали в партизанах.

…Немцы подгоняли автоматами толпу деревенских. Среди них были дети, женщины и старики. Согнали их в небольшой деревянный сарай. Рев какой стоял! Достали канистры с бензином из своих мотоциклов, облили все вокруг и подожгли. Пламя тут же объяло всю деревушку.

– А еще они строили в ряд тех, кто помогал партизанам, и расстреливали. Мама однажды спасла от расстрела племянницу. Тетка жила в соседней деревне. Мама узнала, что ее сестру Ирину собираются расстрелять за то, что ее двое сыновей ушли в партизаны. А у нее была маленькая дочка Нинка. Мама моя говорит: «Ирину не спасу, а Нинку спасу». И пошла. До их деревни 15 километров было. Пришла, а арестованных уже выстроили. Рядом – толпа деревенских. Мама сквозь толпу протолкнулась поближе к сестре. Ирина к ней Нинку подтолкнула, мама схватила девочку и побежала. Так и спасла ее. А Нинка всегда об этом помнила. После войны, когда мы приезжали к ней, бегом бежала навстречу.

…Тыльной стороной руки Надежда Прохоровна вытирает выступившие слезинки. Снова молчит. Теребит подол своего сиреневого в мелкий цветочек платья.

Тогда она девчонка была хоть куда. Шустрая, бойкая, симпатичная. Хотелось наряжаться. Но до того ли? Еле-еле сводили концы с концами. Летом хоть подножным кормом можно было питаться. А зимой как? Да и надеть было нечего – возраст такой: растет ведь, вещи быстро оказываются малы. Мама ей сшила из старого одеяла пальто. В том и ходила.

…Я пристально смотрю на эту женщину. Изучаю. Смотрю ей в глаза. А она смотрит как будто сквозь меня.

– Можно я вас сфотографирую?

– Зачем? Я ведь слепая, – почему-то сказала она.

Я удивилась. Я же думала, что все это время она тоже внимательно смотрела и видела меня. Но я ошиблась.

– А вы помните тот день? День Победы?

– Очень хорошо. Мы его отпраздновали… буханкой хлеба. Потом блевали целый день, – хрипло смеется Надежда Прохоровна.

…О победе Надя узнала, находясь в Первоуральске (Свердловская область). Еще когда в 44-м в их деревню пришли русские солдаты, трудоспособных стали забирать на заводы. Целый год они с сестрой трудились там: делали огнеупорный кирпич и оружие.

9 мая они находились в цехе. К ним прибежал мастер и закричал: «Девочки! Кончайте работать! Война кончилась!»

Все побросали дела – и кто куда. Неожиданно появился коммерческий хлеб. Надежда с сестрой купили по буханке и объелись. Несколько дней их рвало. Думали, что заворот кишок будет. Долго пролежали после этого в больнице.

…Я снова еду в этой бежевой «шестерке». Уже не страшно. Мысли бешено крутятся в голове и живописно рисуют картинки тех дней в голове. Я засунула в ухо наушник и слушаю хрипловатый голос женщины. А вокруг мелькают деревья, светит яркое майское солнце и небо такое голубое-голубое.

С момента того интервью прошло уже десять лет. Скорее всего, Надежды Прохоровны уже нет в живых. А я до сих пор до каждой детали помню это интервью.

Идем как-то с мужем по улице, и я жалобно ною:

– Как же угораздило нас так попасться на крючок коронавируса? Карантин. Такого я в своей жизни еще не видела.

– Так ты и войны не видела… вот это действительно очень страшно.

Слава Богу, что не видела. Когда узнаешь о подробностях тех дней, начинаешь больше ценить то, что есть сейчас.

Руслан познакомился с Ирой по объявлению. Он искал спутницу жизни. Яркую, модную, дорогую. Ну как «дорогую» – желательно, чтобы выглядела ого-го, а по карману сильно не била. И нашел. На Авито.

Красная «бэха» стояла в автосалоне в Москве. Продавалась срочно и недорого. Хозяйку объявления звали Ира. Руслан тут же набрал номер. Оказалась, что Ира не посредница, а хозяйка машины.

– Я уезжаю на ПМЖ в США. Мне надо срочно ее продать. Машина выставлена на продажу в автосалоне, но, если купите у меня лично, я вам скидку хорошую сделаю.

Попахивало подставой. Но почему-то Руслан доверился Ире. Его приятель как раз на днях ехал в Москву, и Руслан отправился с ним. Уже в столице он набрал Иру и назначил встречу.

– Мне ее муж подарил. Бывший. Не хочу ее оставлять. Воспоминания как-то сразу находят… – глубоко вздохнув, речитативом выпалила молодая эффектная женщина.

В глазах Иры стояли слезы.

– Вот козел! – сжав губы, процедила она.

– Что случилось? – участливо поддержал беседу Руслан.

– Да чтобы я еще раз вышла за него замуж!

…Ира училась вместе с Юрой на одном факультете. Будущие юристы.

Ира была вполне себе рядовой внешности, но всегда умела себя подать. Короткие юбки, туфли на высоком каблуке, чулки в сеточку, а на губах обязательно красная помада. Юрка же – высокий широкоплечий голубоглазый блондин. Улыбался широко и добродушно, при этом на одной его щеке озорно играла глубокая ямочка. Ирка сразу запала на него, но виду не подала. Решила, что он должен добиться ее расположения с определенными препятствиями. Мужчина в ее глазах должен был быть победителем.

Ирке от дедушки-профессора досталась квартира двушка в Москве. Да и ее саму ждало хорошее место в суде после окончания университета. Судьба предопределена. Юрка же – провинциал. У него было еще два младших брата-школьника, которых нужно было поднимать его родителям. Но Юрка был юркий. Уже в университете он организовал свою первую компанию по созданию сайтов. Потом этот небольшой «междусобойчик» перерос в рекламную фирму. К концу пятого курса он уже вовсю работал с крупнейшими компаниями Москвы.

Юрка добивался Иры долго. Еще на первом курсе он под окнами ее квартиры написал белой краской на асфальте: «Ирочка, я тебя люблю». Закидывал ее цветами, необычными подарками и поздравлениями. А однажды в ее день рождения он арендовал у своего партнера несколько билбордов по пути ее следования в университет. На каждом было изображено то, из чего состоит ее день: чашка кофе, ее ежедневник, общество ее подружек… а на последнем – большое сердце, внутри которого – они вдвоем и вопрос: «Ирочка, ты выйдешь за меня замуж?»

Ирка тут же поплыла… к окончанию пятого курса она получила красный диплом юриста и штамп в паспорте, который гласил, что она уже занята голубоглазым широкоплечим блондином Юрой.

А потом все как у всех (вернее, у среднестатистической половины). Две полоски, крики радости будущих родителей, встреча из роддома, пеленки, подгузники, колики, недосып, халатики жены с пятнами желтоватой неопределенности. А мозг Юры взрывался от навязчивой определенности и слишком явной предсказуемости. Жизнь навязывала ему вполне типичную картину рутинной всепоглощающей гангрены. В глазах же его жены это была абсолютная картина счастья.

Юра потерял свою Джомолунгму и пошел искать ее на сторону. Долго блуждать не пришлось: его секретарша Юленька оказалась вполне себе ничего. На вид очень даже неприступная. Сердце тоскливо сжалось и опустилось куда-то ниже, в область ширинки. Когда она заботливо складывала папочки с документами на его стол, две ее «джомолунгмы» взволнованно вздымались и будоражили воображение Юры.

– Вот козел! – сглотнув слезы, прошептала Ира. – Я давно почувствовала, что он остыл ко мне, – продолжала свой рассказ случайному знакомому Руслану она. – Как-то пришел совсем под утро. А я только уложила Кирюшу, у него зубки резались. Сна ни в одном глазу. И тут еще сообщение в мессенджере брякнуло от какой-то Юленьки. Не удержалась – и давай читать. Узнала, что уже пару месяцев у них роман.

Ира, недолго думая, собрала все вещи Юры и выставила их за дверь, а вслед за ними и самого Юру.

Тут Юрка понял, что его Джомолунгма никуда не пропадала. Она все это время была тут, рядом, под прикрытием пеленок и памперсов. А секретарша Юленька оказалась никакой не Джомолунгмой, а вполне себе доступной Фудзиямой.

И наш скалолаз решил после своего падения снова карабкаться наверх. Ребенок был весомым аргументом. И Ира все же сдалась. Решила, что бес его попутал. Устал, испугался, подхватил «депрессняк». Вскоре их отношения заиграли такими яркими красками, что счастливые молодые, как в первый раз, побежали в ЗАГС подавать заявление о браке.

А дальше – все один в один по старому сценарию. Две полоски, крики радости будущих родителей, встреча из роддома, пеленки, подгузники, колики, недосып, халатики жены с пятнами желтоватой неопределенности. И Юркина предсказуемая определенность.

Юра снова пошел в турпоход, покорять новую Джомолунгму. На этот раз менеджера по продажам Катюшу. Она ему казалась очень даже непокоренной и непокорной. Ее кошачьи глазки хитро улыбались, а когда она тянулась к телефону, спинка изящно прогибалась, словно горный хребет тибетских склонов, оголяя две ее «джомолунгмы» на узких джинсах с низкой посадкой.

Но вскоре Юра понял, что Катюша была не Джомолунгмой, а невысокой и вполне себе доступной вершиной Уральских гор. И приехала она в Москву, кстати, из небольшого уральского городка – покорять свою Джомолунгму. Но было слишком поздно. Ира застукала парочку «горных туристов» вечером в офисе Юры.

– Вот козел! – пыхтела от неприятного воспоминания Ира. Она открывала свою историю Руслану, как будто исповедовалась.

Чтобы не пустить свою жизнь по старому сценарию, Ира решила полностью поменять свое окружение. Ее подруга давно звала ее в Нью-Йорк, там у нее была турфирма, и ей требовалась помощница. Юридические знания Иры в другой стране не котировались, но она была умная, хваткая и целеустремленная женщина. Она решила наконец-то заняться своей карьерой и уехала с двумя детьми насовсем в США. А Юра остался один. Без своей Джомолунгмы.

Прошло семь лет. Ира к тому времени обзавелась сетью туристических фирм и вдобавок грин-картой, умудрившись заключить фиктивный брак в первые месяцы своего пребывания в Нью-Йорке. Ира отправляла туристов покорять Джомолунгму, Килиманджаро и Эльбрус.

Однажды она сидела с подругой в кафе и увидела его. Голубоглазого, широкоплечего блондина Юрочку. Отца ее Кирюши и Анюты. Он шел между столиков прямо к ней и улыбался. По сценарию он приехал открывать офис в Нью-Йорке и очень хотел увидеть ее с детьми вживую, а не по Скайпу. И началось плановое покорение неприступной вершины под именем Ира. Красивые ухаживания, просьбы о прощении. Ира улетала в Москву с Юрой и с их будущим ребенком под сердцем.

А там все пошло по старому, уже знакомому сценарию.

– Вот козел! – сжав губы, процедила она.

– Ну и история, сочувствую, – участливо поддержал беседу Руслан.

– Да чтобы я еще раз вышла за него замуж!

А Руслану уже скорее хотелось заключить выгодную сделку и купить-таки красную элитную «бэху». Ира ее продала, а уже на следующий день сидела со своим малышом, расположившимся в слинге на груди, в зале ожидания аэропорта Шереметьево. Старшие дети гостили у бабушки с дедушкой. Ира строчила сообщения подругам в социальных сетях и то и дело заглядывала на страничку Юры, словно чего-то ждала. Вдруг подняла глаза к табло рейсов и… увидела его.

Юра стоял с огромным букетом белых роз…

Я – хачапури. Испорченное хачапури по-аджарски, у которого из углубления вылились яйцо с сыром и убежали на противень.

Люблю я это блюдо. Отрываешь уголочек горячего мягкого хрустящего хлеба и макаешь в липкую, тянущуюся сырную массу с жидким яйцом. М-м-м… пишу – и непроизвольно усиливается слюноотделение.

Так вот, задумала я приготовить хачапури в домашних условиях. Загуглила самый легкий рецепт. Купила готовое тесто, раскидала муку по столу, налепила странного вида лепех с ямкой посередине. Визуально они выглядели так себе. Залила начинку, написанную в рецепте, сложила на противень и отправила в духовку. Я с нетерпением подглядывала внутрь. И вот засада, у одного хачапури начинка вылилась из берегов.

Было четыре хачапури. На каждого члена семьи по одному. Одно испортилось. Догадайтесь, кто его съел?

– Мама, а кто будет есть это, которое убежало? Я не буду его есть! – заявила Яся.

А я подумала, что, если оно достанется Стасе или мужу, они расстроятся. Поэтому сказала:

– Я его съем.

Если шоколадку нельзя поделить поровну, то я всегда возьму себе меньше.

Если раздают яблоки, одно из которых гнилое, я возьму себе гнилое.

Если мы распределяем семейный бюджет и стоит вопрос, на ком сэкономить, чтобы получилось покрыть все расходы, то я буду тем, на ком надо сэкономить.

Почему-то мне комфортнее, когда никто вокруг не обиделся, не расстроился, не остался обделенным. Ради этого чувства внутреннего комфорта я выбираю обделить себя.

Блин! И мне почему-то от этого не всегда комфортно. Ладно, если это хачапури, шоколадка или яблоко. Я как-то не опечалюсь. А если что-то поважнее и посерьезнее? Вот и получается, что живу или не для себя – или для себя, но по остаточному принципу.

Куплю новое платье, если останется что-то после того, как оплачу коммуналку и кредит.

Подарки у мужа на день рождения и 8 Марта не прошу. Но все же лелею надежду в душе – вдруг сам догадается.

А в детстве, когда заканчивались деньги на обеды, я не просила их у родителей. Предпочитала потерпеть. Переживала, что им и так нелегко – лихие 90-е как-никак.

Поэтому я и хачапури. Испорченное хачапури по-аджарски, у которого из углубления вылились яйцо с сыром и убежали на противень.

– Вы похожи на ангела в свете софита, – написала девушка Ольге Савельевой после ее концерта. А в доказательство выслала фото, где действительно на сцене – светящийся лик.

Я в это время тоже сидела в зале. Я навела камеру телефона на Олю и вижу… сильный пересвет – так называется техническая ошибка в фотографии. Софит светит ярко, а в зале темно. Камера в телефоне регулирует экспозицию, уровень света автоматически. Она захватывает информацию из зрительного зала и «думает», что темно и надо добавить света. В итоге вместо Оли на сцене – светящееся пятно.

Я тут же понимаю, что нужно поправить. Поскольку функционал в камере ограничен, я могу понизить всего один параметр, отвечающий за экспозицию, – ISO. Тут же все встает на свои места. Очертания в кадре становятся более четкими и понятными.

К чему это я?

Мы спорим с Олей. Она уверена, что научить писать невозможно. А я утверждаю обратное. Ведь я делаю это несколько лет. И сама училась писать еще дольше.

Мы спорим до блестящих слезинок в глазах. Мне кажется, что если я признаю, что научить писать нельзя, то я тут же умру, ведь для меня моя школа – мое детище. И признать этот факт – значит это детище потерять. Я люблю свою школу и верю, что она нужна людям – ведь мои знания помогают раскрыть их талант.

А Оля сталкивалась с теми, кто очень хотел научиться и не смог. Вернее, к ним пришел тот, кто обещал научить и не научил. А ученик получил травму на всю жизнь и утонул в своей нереализованности.

И тут Оля говорит одну вещь:

– Ну вот чтобы получить зеленый цвет, надо смешать желтую и синюю краску. Да, я буду понимать, как это сделать, но шедевр все равно не создам. Тут нужно что-то большее. Так вот и текст – это про энергию.

В этот момент я поняла, что мы спорим о разном. Я говорю о технологии создания текста, а Оля – об энергии, даре, таланте. Тогда все сходится. Технологиям можно научить. А вот таланту никто и никогда не научит. Это то, что вы сможете только сами в себе разбудить.

Но маленький художник, пока не стал великим, учится сначала смешивать цвета. Искать перспективу и линию горизонта. Работать с разными техниками и красками. И без знания всех этих технологий он никогда не станет великим. Но, с другой стороны, только знание этих самых технологий не сделает его великим. Тут нужна энергия творца.

И с текстом то же самое. Сначала нужно познакомиться с технологиями создания историй, новостей, статей, репортажей, интервью и с другими журналистскими и авторскими штучками. Много читать, смотреть, наблюдать. А потом появляется шанс стать великим в своем деле, создавать и наделять свои творения энергией.

И еще одна правда. Можно мастерски освоить художественное творчество и написание текста. Но если даже Бог не поцеловал вас в темечко, то можно стать классным ремесленником. Например, я знаю художника, который виртуозно овладел всеми технологиями. Но он так и не нарисовал свой шедевр. Зато он нарисовал проект детали, которую взял в разработку крупный завод в Китае. И теперь эта деталь, которую нарисовал наш художник, – часть мотоцикла.

А еще у меня есть знакомая, которая уже в зрелом возрасте, будучи инженером, пошла учиться писать тексты. Она не написала бестселлер. Но стала прекрасным копирайтером и каждый день пишет статьи в интернет-журналы и посты в соцсети для разных компаний.

Иными словами, я за то, что технологиям можно научить. А творчеству – нет. Если кто-то скажет, что научит вас творить и создавать шедевры – не верьте. Это сможете сделать только вы и Господь Бог. Но если вы все-таки хотите узнать, а есть ли у вас дар, то стоит сначала поучиться технологиям.

А я навожу камеру на Олю, которая стоит на сцене, и вижу пересвет и… свет божественный. Технологии – это всего лишь инструмент, который помогает раскрыть творчество. Но даже если раскрыть его не удалось, в руках оказываются навык и ремесло, которые точно не оставят вас голодными в трудные времена.

– Я серьезно опасаюсь за свою жизнь, – со слезами на глазах рассказывала Анна (имя я изменила по этическим соображениям). – Поэтому я решила бежать в другой город. Там он до меня не доберется.

Эта история произошла чуть меньше десяти лет назад. Я хорошо общалась с Анной, дружили даже наши дети. Как-то я заметила следы старых, уже пожелтевших синяков на ее лице. Будучи деликатным человеком, я не подала виду, что заметила. Но не могла не поймать себя на мысли, что начала анализировать.

Аня – красивая высокая женщина тридцати с небольшим лет. Она всегда эффектно выглядела, красиво и элегантно одевалась. Но в последнее время она сильно изменилась. Пропала прежняя ухоженность, стиль одежды поменялся – и даже ходила Анна как-то сгорбившись, будто что-то в ней сломалось…

А сломалась ее семья.

Они с Рустемом познакомились на первых курсах мединститута. Она – высокая, статная, красивая, звезда факультета. Он – небольшого роста, невзрачный, красотой не блистал (для мужчины это не так уж и важно), зато довольно общительный. Аня долгое время не обращала на него внимания. Он же влюбился в нее по уши и решил, что добьется ее любой ценой. Был настойчивым и даже навязчивым. И в какой-то момент она сдалась. Они начали встречаться, потом стали жить вместе и наконец создали семью.

– Надо было уже тогда хорошенько задуматься: вместе с семейным счастьем он подарил мне букет венерических заболеваний, – с горечью в голосе прошептала Аня.

Но, несмотря на эти неприятности, отношения долгое время носили букетно-конфетный характер. Сначала ее радовало желание мужа взять все в свои руки. Затем он решил подгрести под себя ее мнение, ее волю, ее желания – и она подчинилась. Порой и выбора-то особо нет, особенно когда не вылезаешь из декретов. У них родилось трое детей.

Но однажды она обнаружила странное сообщение в его телефоне. Он называл какую-то незнакомку «малышкой». Неприятное подозрение пронеслось молнией в голове Ани. Она спросила, что это. А он ей влепил затрещину.

Она расплакалась.

Аня стала ощущать присутствие «соперницы» постоянно. Волосы на пиджаке. Запах ее духов. А потом он вообще стал брать младших детей к ней, и они называли ее «тетя Марина».

Терпеть стало невыносимо, и Аня заговорила про развод. Рустем рассвирепел и ударил ее в живот. Потом швырнул на пол и стал ее пинать ногами. Не по лицу. Он четко понимал, что тогда начнутся вопросы. Бил туда, где не видно.

С тех пор Ане попадало постоянно. Однажды она набралась смелости и вызвала полицию. Приехали не сразу. Она дала показания. А он орал, что ему ничего не будет: он довольно известный врач в городе. Уважаемый человек. О том, что творится в семье уважаемого человека, никто не знал.

Ему действительно ничего не было. Она испугалась и забрала заявление. За избиение жены у нас не наказывают.

– Он ничего не боится, – поделилась она со мной. – Кроме публичности и огласки. Ты же журналист, напиши об этом. Его это остановит.

На тот момент я уже ушла из СМИ, но я позвонила подруге.

– Надя, это бытовуха. Ни одно издание не напишет об этом. Я, конечно, поговорю с редактором, но заранее знаю, какой будет ответ.

Редактор только подтвердила слова подруги. Мы не смогли поднять эту тему.

Аня все-таки подала на развод. Наняла адвоката, потому что муж угрожал ей, что сделает справку о ее невменяемости и заберет детей.

Но они продолжали жить в одной квартире. Это было небезопасно. Хотя он стал осторожнее. Побои прекратились. Но однажды она обнаружила в кармане своего пальто горсть соли. Она не относилась серьезно к суевериям, но в следующий раз там может быть не только соль.

Аня приняла решение уехать с детьми в другой город, к маме. Приезжала обратно лишь на судебные заседания.

К счастью, все закончилось благополучно для всех. Их развели. Каждый живет своей жизнью. Он – все тот же уважаемый врач в нашем городе…

И таких историй, где домашние бойцы оказываются безнаказанными, очень много.

К чему это я? Я решила поговорить о законе. Законе, которого в России нет. Законе, который защищал бы права жертв домашнего насилия. У нас все попытки общественных организаций донести важность законопроекта до органов власти сталкиваются с невозможностью его реализации. И нередко причина в самих людях, в старомодности мышления: не выноси сор из избы; бьет – значит любит.

– Прежде чем мы будем вместе, ты должна обо мне кое-что узнать…

Они сидели в машине на передних сиденьях. Сердце Сони замирало от счастья. С первой минуты, как она встретила Ивана, она поняла, что это ее человек. Такой родной, как будто в прошлой жизни они уже были вместе. А в этой просто воссоединились. Но у Ивана была девушка. Он тоже почувствовал в день знакомства с Соней сильное влечение. Но не хотел причинять боль другому человеку. По крайней мере, не сейчас, чуть позже, найдет сначала нужные слова. А Соня просто ждала, когда он решится, и не торопила его.

Соня до встречи с Иваном не знала, что такое любовь. Все детство она чувствовала себя ненужной и нелюбимой. Ее родители сильно выпивали.

Отношения ее родителей начинались романтично. Мать, Рая, не была раскрасавицей, но искорка, жившая внутри нее, притягивала к ней со страшной силой. Почти все парни деревни ухлестывали за ней. А она всем давала от ворот поворот. А однажды проходила по мосту, и какой-то парень просто остановил ее, схватив крепко за руку, и уверенно заявил:

– Мы будем всю жизнь любить друг друга, этот мост тому свидетель. Ну, разве только он рухнет, тогда и рухнут наши отношения.

Эти слова так впечатлили девушку, что она больше не смогла выкинуть его из головы. Они поженились, а вскоре уехали далеко-далеко от места их знакомства.

Но спустя годы тот самый мост действительно рухнул. И отношения пары тоже. Парень, который когда-то так горячо признавался Рае в любви, так же горячо признался другой. Это сломало женщину. Она стала топить свое горе в горячительных напитках, временами уходила в запои. Когда впервые зашел разговор о разводе, устроила истерику. Он остался, хотя продолжал ездить к другой. Ее разрывало от ревности, его – от безысходности. Он тоже пристрастился к алкоголю. Они часто скандалили, пили, забывали про быт и уют в доме. Забывали про свою дочь Софию. В их рухнувших отношениях она им была не нужна. В порыве ненависти к отцу мать часто выкрикивала дочери, так сильно похожей на него:

– Лучше бы ты никогда не рождалась!

Соня в 12 лет стала абсолютно лысой. Врачи поставили диагноз: алопеция. Спустя годы, вспоминая свое детство в разговоре с психологом, она сделала вывод, что так был запущен механизм саморазрушения.

Лысая. Можете представить, что это такое для девочки подросткового возраста? А для окружающих ее таких же подростков? Она совершенно не подпадала под каноны их маленького подросткового государства. Тот факт, что она лысая, превращал ее в белую ворону. Лысая белая ворона. А еще она была из так называемой неблагополучной семьи. Поэтому Соня стала изгоем.

Девочка перестала верить в себя. Ей казалось, что она ничего не умеет, и все, за что бы ни бралась, у нее выходит хуже всех. Ей об этом даже несколько раз в сердцах говорила мама. Обидные слова синим штампом отпечатались на ее самооценке.

Из-за алопеции ей пришлось побриться наголо и косить под неформалку. Одежда и образ жизни – грубый, дерзкий, на грани нарушения закона, – вполне соответствовали ее опустошенной душе.

– Перемена. Одноклассник, дурачась, срывает с меня шапку. Я прячусь в ужасе под парту. Хотелось ли мне быть живой в тот момент? – однажды написала она в соцсетях.

Или…

– Федорова! Шапку в помещении надо снимать, – грубо сделал замечание учитель.

– Она лысая! – прокричали одноклассники.

Помните фильм «Чучело»? Помните переживания главной героини? А теперь перенесите их на жизнь Сони – и поймете ее чувства.

Но однажды все изменилось. В ее жизни появилась любовь.

Познакомились они в ночном клубе. Соня веселилась, выпивала, разгоряченная выскочила на улицу. А он вдруг схватил ее за локоть, посмотрел ей в глаза и серьезно так сказал:

– Тебе хватит.

– Откуда ты знаешь? – дерзко огрызнулась она.

– Просто знаю, сам через это прошел.

Иван лет в пятнадцать ушел из дома. В отличие от Сониной семьи, его была благополучной. Мама – педагог в музыкальной школе, папа – первоклассный инженер; правда, временами он крепко выпивал, но был безобидным.

Иван, будучи совсем мальчишкой, влюбился. Она была невероятно красивая, сексуальная, дерзкая, лет на десять его старше. Родители не могли его ничем удержать: он как будто загипнотизированный шел к ней. Стали жить вместе. Именно с ней он впервые попробовал запрещенные вещества. А еще надо было на что-то жить… он стал сбывать наркотики. Сел первый раз в тюрьму по малолетке. Когда вернулся, свою первую любовь уже не застал. Умерла от передозировки.

И снова все завертелось от дозы до дозы. А потом снова тюрьма.

Но однажды он остановился. Пришел домой к родителям, лег на диван и разрыдался:

– Мамочка! Я очень хочу жить.

А потом встретил Соню. Он сразу понял, что они будут вместе, но в тот момент не был свободен. Но принял решение разорвать старые отношения. И вот тот самый первый серьезный разговор с Софией.

– Прежде чем мы будем вместе, ты должна обо мне кое-что узнать… у меня есть проблемы со здоровьем. Слабые сосуды. И… – он сделал паузу, как бы собираясь с духом, – у меня ВИЧ.

– Ты тогда испугалась? – допытывала подруга Соню.

– Нет, абсолютно.

– А что ты ему сказала в тот момент?

– Сколько нам суждено быть вместе, столько и будем.

Прошло уже много лет с тех пор, и они до сих пор вместе. Сейчас это очень успешные люди. У них родилась абсолютно здоровая дочь. И они счастливы.

– Зовите меня просто – тетя Таня.

– Хорошо, но на всякий случай: как вас по отчеству? Пока мы еще не привыкли просто…

– Татьяна Анатольевна я.

– Приятно познакомиться, Татьяна Анатольевна!

Мы вместе с подругой Настей и нашими мамами внимательно осматривали квартиру. Нам предстояло жить в ней пять лет, пока мы учимся в университете. В одной из комнат клеил обои молодой человек. В спортивках «Адидас», закатанных до колена, и с голым торсом. Мускулистые загорелые руки, плечи и спина были сплошь в синих татуированных узорах. На пальцах – синие перстни, на плече и груди извивалась огромная паутина, с которой вниз по руке сползал паук.

Мама подруги обеспокоенно осмотрела его с ног до головы.

– Это кто?

– Это мой сын, помогает с ремонтом. Поживет здесь пару недель, а потом съедет.

– Он что, сидел?

– Да, что вы, что вы! Сама не понимаю, зачем ему столько татуировок. Говорит, что нравится. Я не лезу, взрослый же человек, сам решает, что делать.

Мы с подругой заселились в одну из комнат. Сын хозяйки квартиры жил в другой. Его звали Александр. Саша. Мы пытались ему «выкать».

– Вы что, девчонки, со мной на «ты» можно, мне ж еще тридцатник даже не стукнул.

– Хорошо, Саш… – кивнула подруга.

Нам, семнадцатилетним девчонкам, он казался очень взрослым. Он часто заходил к нам поболтать о жизни. Наблюдал за тем, как мы дурачимся. Дети ж совсем.

– А можно вопрос? – однажды спросила подруга.

– Валяй, – расплылся в улыбке Санек.

– По какой сидел? – неожиданно и немного грубовато спросила Настя. Я даже обалдела от таких ее познаний. Я – доверчивая, нам же сказали, что не сидел. Я поверила. А от этого вопроса я резко напряглась.

– По 161-й… не переживайте, это ж за кражу. Никаких убийств и изнасилований. По глупости с парнями…

Я долго переваривала информацию. А потом спросила Настю, когда он ушел:

– Откуда ты знаешь?

– У него синие перстни на руках, они бывают только у сидевших. Каждый из них что-то означает, то ли статью, то ли за что сидел…

– Я никогда об этом даже не задумывалась…

Настя школьницей вращалась в компашках, где кумирами были герои «Бригады» и «Бумера». А еще и отец ее подруги состоял когда-то в криминальной группировке. Поэтому про криминальные 90-е она знала все.

– А почему ты сразу не сказала, что он сидел?

– Я боялась, что ты пожалуешься маме. Моя бы точно сразу запаниковала. Она очень беспокойная. Обещаешь, что никому не расскажешь?

– Честно, никому не скажу. – Я хотела доказать, что мне можно доверить любой секрет. Что я прям могила и ни-ни, ни единой душе.

Настя мне казалась очень взрослой и серьезной. Я Саньку что-то щебетала про дом, про родителей, про учебу, при этом звонко хихикала. А она с ним вела какие-то очень мудрые недетские беседы.

– Санек говорит, что ты странная, – однажды заметила она. – Говорит, что у тебя в одном месте до сих пор детство играет.

– Ну хорошо, постараюсь быть серьезнее, – с обидой в голосе пробурчала я.

– Знаешь, мне кажется, что я ему нравлюсь. У меня еще не было таких взрослых поклонников.

– И ты бы захотела с ним встречаться? Ему же 29 лет. Он старый для тебя!

– Ну, не знаю. Посмотрю, что дальше будет.

Как-то ночью мы услышали странные звуки, сердитый шепот тети Тани, ругань Санька, жалобы, как ему тяжело. Санек вернулся с гулянки. Я случайно услышала их разговор. Оказалось, что он отравился паленой водкой и сжег желудок. Блевал до крови. Только через двое суток ему полегчало.

– Девочки, если будут звонить Саше, пожалуйста, говорите, что он здесь не живет, – попросила тетя Таня.

– А что случилось?

– Да дружки его бывшие все его подбивают на старые делишки. Я так устала! Когда он за голову возьмется? Женить бы его.

Оказывается, когда-то Санек уже был женат. Даже дочка есть. Но что-то пошло не так. Об этом мы узнали, когда разглядывали их семейный альбом. На одной из фотографий сидели парень с девушкой и маленькой девчушкой. У парня не было лица – вырезано из фото лезвием.

– Это я со своими. Бывшая психанула на меня и из всех фоток меня вырезала. Чтоб дочка не знала лица своего бати, говорит.

– А сейчас как? Видитесь с дочкой?

– Не-а, она не разрешает.

– Скучаешь?

– Ну да, вроде…

– А сейчас кто-то есть?

– Ну, встречаемся тут с одной…

Вскоре мы нашли квартиру поближе к университету, где мы учились, и решили съехать. Тетя Таня даже немного всплакнула: привыкла к нам. Она часто делилась с нами рассказами о своей жизни. Призналась, что в молодости мечтала стать актрисой и даже показывала фото с проб в кино. Но в итоге не рискнула, ушла в торговлю. А там все как у всех: вышла замуж, родила ребенка. Санек – единственный сын. Избаловали. Она говорила, что деньги у них водились, все у него было, но связался с бандой и покатился по наклонной.

Мы пообещали, что будем ее навещать. Слово свое сдержали. Вскоре после того, как обосновались в новой квартире, приехали к ней в гости. По дороге купили огромный арбуз и тащили вдвоем до дома тети Тани от самой остановки.

Дверь нам открыл Санек. Он расплылся в улыбке:

– Привет, девчонки!

– Привет, мы к Татьяне Анатольевне!

– Мать! Ты что у нас, Анатольевна, что ль? К тебе гости.

Мы помыли арбуз. А тетя Таня нажарила нам вкуснейших пирожков с капустой.

– Кушайте-кушайте! Мне много жареного нельзя. У меня ведь рак желудка обнаружили год назад, прооперировали, опухоль вырезали. Тьфу-тьфу, вроде все обошлось. Теперь диеты придерживаюсь и ферменты пью. Но порой удержаться не могу от чего-нибудь вкусненького.

Мы долго болтали, а потом засобирались домой. Пригласили и к нам в гости. Оставили номер телефона квартиры и адрес.

С тех пор прошел месяц. Однажды в квартире раздался звонок. Это был Санек.

– А можно к вам в гости?

– Конечно, приходи!

И вот спустя пару часов он стоял на пороге нашей квартиры. Выглядел очень взволнованно. Теребил в руках какую-то бумагу. Оказалось, конвертик.

Мы суетились на кухне.

– Ой, оказывается, у нас сахар закончился…

– Ну ничего, я и без сахара попью.

– И чайные пакетики тоже… блин! Но есть молоко. Кипяток с молоком будешь?

Мы с подругой прыснули со смеха. У нас такое часто случалось.

– Надь, выйди, пожалуйста, я хочу с Настей поговорить.

– Ну, хорошо, – ничего не понимая, пробормотала я.

Они остались на кухне и о чем-то долго болтали. Потом он вышел из кухни и стал прощаться.

– Пока, девчонки! Если кто вас обидит, зовите меня! Я теперь ваш братишка. Я вас в обиду не дам.

Вдруг замолчал и вручил Насте конверт.

– Прочитаешь, когда я уйду.

Мне было очень любопытно, что он написал. Санек вывел каллиграфическим почерком какие-то слова. Я была удивлена, что он так красиво умеет писать. Настя поймала мой взгляд:

– Он говорит, что в тюрьме делать было нечего… вот татуировки делал и учился писать каллиграфическим почерком.

Она ушла на кухню почитать письмо. Когда я вошла, она сидела на подоконнике и дрожащими руками теребила исписанную бумагу. В глазах стояли слезы.

– Прости, но я тебе не расскажу, что там. Это очень и очень личное.

– Это признание в любви?

– Да… а я не могу ответить ему взаимностью.

Через некоторое время у Насти появился молодой человек. Как-то вечером они гуляли вместе, а я сидела в квартире и читала «Отверженных» Гюго. Вдруг в дверь квартиры позвонили. Я открыла. На пороге стоял Санек. Он был не один, а с двумя приятелями. От них сильно несло алкоголем. Я растерялась, не зная, как себя вести, и пригласила их на чай.

– На этот раз чай с чаем и сахаром, – пошутила я.

– С кем это она? – грубо прервал он меня, указывая на фоторамку, которая стояла на полке.

– Это ее друг. Они встречаются.

– Она сейчас с ним?

– Да.

– Она его любит? – зло прорычал он.

– Я не знаю… возможно, да.

Они бубнили между собой и выпивали пиво. Лезли с какими-то вопросами. Я, чтобы отвлечь компанию, дала полистать фотоальбомы. Это был на тот момент хороший отвлекающий маневр для наших гостей.

– Пожалуйста, не шумите, – попросила я. Мне было страшно выгнать их. Я же знала об их криминальном прошлом.

– Не бойся, Надюш, ты же мне сестренка, в обиду не дам.

И тут я набралась смелости и выкрикнула:

– Уходи! Прошу тебя, уходи. Насти здесь нет. У нее есть молодой человек! Ей не до тебя.

Он резко замолчал, посмотрел на меня красными от алкоголя глазами и сказал:

– Пошли, пацаны… прости, Надюш. Но ты зови, если кто обидит. И Настя. Вы ж мои сестренки.

Он еще долго возился на пороге: пытался развязать шнурки, запутавшиеся узелками. Из-за выпитого пива его разнесло, и пальцы перестали его слушаться. Я принесла ему ножницы. Он не взял. Встал, так и не расправившись со шнурками, и вышел. Я с облегчением захлопнула за ним дверь.

Меня трясло от волнения и страха. Честно, я побаивалась его. Я в квартире одна, и защитить, чуть что, было некому. А он – бывший уголовник.

На самом деле он – типичный парень из того времени, 90-х. Сценарий «Бригады» писали на примере таких вот Саньков. Они по-своему благородные, настоящие пацаны, живущие по понятиям. «Робин Гуды» из 90-х. Вот только эти понятия слегка устарели. Наступили 2000-е, и такие вот Саньки оказались не у дел. Несчастные, ненужные, отверженные…

В тот день я видела Санька в последний раз. Нередко я думала про них с тетей Таней, когда проходила недалеко от их дома. А вдруг случайно их встречу? Но не сложилось. Их я больше ни разу в жизни не видела.

– Какой я тебе папка? В папку кладут тетради, документы, – шутя говорил мой папа.

Не знаю, откуда это пошло, но все свое детство я называла его только так – мой папка. Сегодня, в его день рождения, я хочу рассказать именно о нем.

Мой папа большой книголюб. Он много читал себе, много читал мне. Я любила после садика идти с книжкой к нему. Вручала ему какого-нибудь «Карлсона» или «Чиполлино», ложилась с ним рядом на кровать, головой обязательно на его мягкий живот, и с замиранием сердца слушала. Так что любовь к чтению – это у меня от него.

Мой папа с первого класса помогал мне делать математику. Приду с какой-нибудь сложной задачкой, поною одну минутку – и вот он уже сидит и решает ее за меня, при этом все объясняет.

– Когда вы успели пройти уравнения с двумя неизвестными? – спросил он меня в начальной школе.

– С какими-какими неизвестными?

Решил мне задачку так, что учительница удивилась:

– Все правильно, но так надо решать в классе шестом-седьмом. Вы же еще не проходили уравнения с двумя неизвестными.

Но в пятом классе лавочка прикрылась.

– Папка, нам тут дали задание со звездочкой – магический квадрат.

Весь вечер мы параллельно пыхтели над этой задачкой. Я решила быстрее. С тех пор ни разу не подошла к папе за помощью – справлялась сама. Окончила школу с пятерками по алгебре и геометрии в аттестате. Так благодаря папе я стала гуманитарием с отличным логическим мышлением.

Однажды мы с подружкой Верой убежали на поле собирать горох. Это довольно далеко, за границами села, где мы жили. Около четырех часов мы были там. Веру потеряла бабушка и решила нажаловаться на меня моему папе.

– Ваша Надька нашу Верочку увела горох воровать!

А когда завидела нас, сообщила мне, что меня папа уже ждет с ремнем. Я испугалась и спряталась в кабинке летнего душа. Просидела там несколько часов, время от времени оплакивая свою «отвязную» жизнь. Папа так хохотал, когда обнаружил меня там! Оказалось, что и не собирался меня наказывать.

– Это кормовой горох. Его выращивают для скота. И нужна только сама ботва. Просто аккуратно в следующий раз его собирайте, не топчите.

Умение оправдывать проступки у меня тоже от него. Особенно, когда есть время подумать, проанализировать, поставить себя на место того, кто его совершил, и просто понять.

Мой папа – очкарик. Его зрение ухудшилось довольно рано. Я помню его только в очках. Потом у него на близорукость наложилась дальнозоркость. Кто думает, что минус на плюс дает плюс, то есть хорошее зрение, ошибается (я сама так думала). Когда он смотрел вдаль, он надевал очки, когда читал газету, поднимал очки вверх.

Плохое зрение у меня тоже от папы (и от мамы). С пятого класса оно начало падать. А к десятому достигло своего победного максимума (-7,5). Я носила линзы, четыре года назад сделала лазерную коррекцию зрения.

Мой папа аккуратно относится к алкоголю. Выпивал только по праздникам. Причем всегда знал меру. Так и говорил: мне хватит. Шутил, что это его «сонная доза».

Я, кстати, тоже не люблю алкоголь – мне просто невкусно. А моя «сонная доза» еще меньше: наверное, всего несколько глотков. Меня начинает клонить в сон, а я так усиленно борюсь с этим, что у меня в итоге сильно болит голова. Однажды после одного бокала вина наутро я узнала, что такое похмелье. Кому рассказываю, смеются. А это чистая правда. Так что это у меня тоже от папы.

В детстве я ни разу не видела своего папу с сигаретой. Историю про то, как бросил, он рассказывал много раз. Сразу после того, как родилась моя старшая сестра, они договорились об этом со своим отцом – моим дедом. С тех пор папа не брал сигареты в руки. А я с детства не переносила запах табачного дыма, и у меня никогда не возникало желания попробовать – тоже благодаря папе.

Но однажды он закурил. Это произошло впервые после развода с мамой. Развод я переживала тяжело. Любила обоих родителей и не представляла, как может быть так, что они будут не вместе. А я теперь должна выбирать. А я не могла выбрать… я чувствовала, что меня просто разрывает на две части. Про официальный развод я узнала, когда училась в десятом классе. Окончательно же они разошлись, когда я поступила в ВУЗ. Знаю, что продолжали жить вместе ради меня.

Однажды я приехала домой из города. В сенях темно. Я щупаю рукой дверь. Натыкаюсь на что-то мягкое. Понимаю, что это человек, догадываюсь, что это папа… И визжу. Я не помню, какой рой страшных мыслей тогда пронесся в моей голове, в темноте сеней. Я очень боялась его потерять, переживала за его одиночество.

– Ты чего визжишь? – невозмутимо спросил он.

– Не знаю, просто испугалась.

Он переехал в Ижевск спустя какое-то время после развода. Слава Богу, нашел себе пару. Все наладилось. Устроился работать в ИжГТУ – наш местный технический университет. Папа почти всю жизнь проработал учителем, но в этот раз пришел на должность заведующего водными ресурсами – бассейном и бухтой. Признался, что устал преподавать.

Никогда не думала, что пойду по стопам родителей. Но в итоге я тоже стала преподавать. Так что и это передалось от папы.

Он вышел на пенсию чуть меньше двух лет назад. В прошлом году они с женой почти полностью перебрались в деревенский домик неподалеку от Ижевска. Летом папа с радостью сообщил, что завел куриц и даже индюшек. И очень счастлив. Все-таки городская жизнь не для него. А теперь он собирает урожай и куриные яйца и щедро делится с нами.

Кто знает? Возможно, и я лет так через тридцать переберусь в деревню, поближе к земле.

Папа, я знаю, что иногда ты читаешь мои книги, хоть и шифруешься, хоть и ворчишь, когда находишь фактические неточности. Люблю тебя! Спасибо тебе за мое счастливое детство.

Я стояла на высоте пяти-шести метров на шаткой деревянной конструкции. Дикий страх сковал горло, руки и ноги. В коленках предательская дрожь, которую я тщетно пыталась сдержать. Там, внизу, – чердачные доски, посыпанные тонким слоем опилок.

«Интересно, смягчит удар или нет? – молнией пронеслось в голове. – Не хочу быть калекой, не хочу потом быть обузой для родных. А нужна ли я потом буду такая мужу? Дочке? Лучше, если уж упасть, то сразу насмерть».

Так, стоп. Никакой попытки суицида, о которой вы, возможно, подумали, не было. Сейчас расскажу все в деталях.

Январь 2008 года. Мы с мужем и маленькой двухлетней дочкой живем за городом в довольно сложных бытовых условиях. Хотя к тому моменту муж пробурил скважину. Вручную. Ручным коловоротом. Бурение шло целый месяц. Так что у нас появилась вода. Я, наверное, никогда раньше так не ценила ее – воду: ну, есть она и есть. Ведь ценность появляется тогда, когда что-то достается сложно. Я до сих пор боюсь сильно лить воду из-под крана. Вдруг закончится. И что потом?

Так вот: именно вода меня загнала на ту самую вышку в нескольких метрах от земли.

Это уже была вторая зима в сельском доме. Мужу пришла в голову гениальная идея – провести воду в дом. Я поддержала. В первый год, когда он пробурил скважину, он сделал краник на улице, откуда мы брали воду. По крайней мере, это было уже легче, чем бегать в частный сектор на колонку.

Муж обдумывал, как за небольшие деньги сделать систему автоматики. В магазине на тот момент она стоила для нас слишком дорого. В итоге он сколотил из досок высокие леса под самую крышу дома и сделал платформу, на которую поставил большую пластиковую бочку. От нее шел шланг, благодаря которому в дом попадала вода. Почему так высоко? Это чтобы в кранах был хоть какой-то напор. Мы даже умудрились поставить в доме стиральную машину-автомат. Это было для меня просто фантастикой. Я была счастлива!

Но был один минус. В морозы, если своевременно не слить воду, она замерзала в шланге.

И вот настали первые числа января. У мужа сильно разболелось горло и поднялась высокая температура. В итоге его с жесточайшей ангиной забрали в больницу, в инфекционное отделение. Я почти на две недели осталась с ребенком одна в доме.

И вот произошло самое страшное. Вода в шланге замерла. Температура на улице – минус двадцать пять. Естественно, из кранов вода не бежит. Я звоню мужу, он проводит инструктаж:

– Срочно сливай воду из бочки. Когда вода там полностью замерзнет, бочку прорвет, и она может грохнуться вниз и пробить доски потолка.

Я сначала пыталась разогреть горячей водой из чайника шланг. Ничего у меня не получалось, а остатки воды закончились. Тогда я решила залезть наверх, оставив дочку в доме совсем одну. Я в детстве лазила по деревьям – и, надо же, совсем не чувствовала страха. А тогда, когда я лезла наверх к бочке с водой, я жутко перетряслась. Я, жуткая фантазерка, представляла, как лечу вниз, как лежу на земле в неестественной позе в луже крови. Брр!

Я залезла под самую крышу с ведром и поняла, что все равно не достаю до бочки. Мне нужно вскарабкаться чуть выше нее, чтобы можно было зачерпнуть ведром воду. Я слезла, пытаясь сообразить, как быть дальше. Я вспомнила, что есть лесенка, есть стремянка. Но места на платформе слишком мало, чтобы придать им устойчивое положение.

Я забежала в дом проверить дочку. Она мирно играла. Меня забавляло, что лучшими игрушками для нее были бутылочки и баночки от кремов, молотки, плоскогубцы… такое вот «железное» детство. Я поцеловала Стасю и снова вышла. И тут я услышала звонок от мамы мужа.

– Как у вас там дела?

Я не выдержала и разрыдалась. Взахлеб рассказала, что произошло и что у меня не получается слить воду.

– Мы сейчас придем.

Они жили в пяти минутах от нас в частном секторе.

«По крайней мере, если упаду, то кто-то будет рядом, хоть скорую вызовет», – мелькнула у меня мысль.

В итоге я с помощью родителей мужа затащила на платформу лестницу, оперла ее о бочку. А сама полезла черпать воду. Я черпала ее, передавала маме вниз, а она – отцу. Тот ее выносил. И так много-много раз. Мы в тот день все облились ледяной водой. Я была насквозь промокшая, замерзшая. Каким-то чудом не заболела. Я, видимо, была от страха в состоянии аффекта.

Вспоминаю тот день, и до сих пор градом льются слезы из глаз.

Когда мне говорят: «Чего вам за городом-то не жилось?», «А… дом-то ваш в черте города был…», «Вот мы бы смогли там жить, у меня муж рукастый» или «Как по-разному люди воспринимают те же самые обстоятельства», эти слова действуют на меня как красная тряпка на быка. Фантазировать можно сколько угодно, воображая: «а вот мы бы, а вот я бы»… а вы пробовали?

Я тогда мечтала о каком-нибудь маленьком закуточке – квартирке-студии, но уютной, теплой, со всеми удобствами, обязательно с горячей водой из-под крана. И никаких больше бочек под крышей…

Но, знаете, странная мысль. Если бы меня спросили: «А ты бы хотела что-то поменять в своем прошлом?», настоящая сегодняшняя я ответила бы: «нет». Потому что ценность ощущается только через сложности. И, поверьте, их было немало в моей жизни. И они меня сделали борцом.

Спасибо тебе, Вселенная, за ту жизнь, которую ты мне дала.

– Куда намылилась? При живом муже… – Он орал, остервенело вращая красными от лопнувших капилляров глазами. Орал до хрипоты, до звериного рычания. И технично наносил удары сжатыми до белых костяшек кулаками.

Ромка вздрогнул от первых криков. Он спал внизу, на первом этаже. Тихонько встал и на цыпочках поднялся по деревянным ступенькам наверх. В комнате увидел маму, глухо рыдающую, вцепившуюся в руку отца и умоляюще смотревшую на него. Тот орал, таскал ее за волосы, наотмашь бил по лицу. Когда она падала, запинывал ногами…

Первым порывом Ромки было броситься в ноги отцу, умолять, чтобы тот не трогал маму. Но ему всего лишь шесть лет. Он просто испугался. Отпрянул, сжался, забился в угол и плакал, молча наблюдая сцену.

Это были 90-е. Всей семьей они переехали из деревни в город, в большой двухэтажный дом. Папа – молодец, он заработал билет в успешную жизнь. Казалось бы, сбылась мечта, и теперь счастливая семья станет еще счастливее. Но успех отца вдруг пошел на спад. В Министерстве культуры, где он работал, платили копейки, а иногда и вовсе не платили. Он решил, как многие тогда, подрабатывать на рынке. Стал сильно выпивать. А когда выпивал – зверел, пугая своих домочадцев скандалами, которые мог спровоцировать любой пустяк, даже случайный взгляд. Обратно пропорционально падению успешности отца росла успешность мамы Ромки. И вот ее пригласили в командировку в Москву.

– Мама, а правда, что Москва – огромный-преогромный город? А правда, что там много-много красивых дворцов и поезда ходят под землей? А там продается жвачка «Бомбибом» и шоколадка «Марс»?

– Да, все правда.

– А ты… купишь мне одну жвачку?

– Куплю!

– А… две?

– Обязательно!

– И даже целую коробку и шоколадки «Марс»?

– Конечно!

Ромка представлял, как он кладет упругий разноцветный кубик в рот, как сладкий апельсиновый, мятный или дынный вкус разливается во рту. Он не спеша разжевывает его, и когда тот становится мягким и податливым, толкает языком приторную массу, вытягивает губы в трубочку и надувает шар, который лопается и липнет на лицо.

Шар лопается о колкие, грубые выкрики, глухие удары кулаками и стон матери. Ромка плачет. Не привезет мама ничего. Не поедет ни в какую Москву. Вся в синяках и кровоподтеках она не решится сесть на поезд. На работе скажет, что заболела.

Что тогда случилось? Может, приревновал? Отец ведь знал о командировке раньше. Не спорил, не переубеждал. Просто вот так все испортил в тот самый день, когда пора было ехать.

Мечта лопнула, как тот шар, и липкой массой залепила лицо до самых глаз. Ромка не видел, что его ждет впереди. Нормального отца он тоже не видел. Тот выпивал и буянил почти ежедневно. А мама терпела.

Катя снова стала свидетелем скандала мамы и пьяного отца. Вернее, отец орал, бил, а мама просто молчала. Катя бросилась на него с огромной палкой:

– Не трогай ее, я сказала, не смей! Мама, ты почему все это терпишь?

– Ты! Сопля! Руку на отца поднимать! – в бешенстве заорал отец. – Вздумала старших учить? Не лезь, я тебе сказал!

Отец вырвал палку из рук Кати и тут же замахнулся на дочь рукой. Девочка отпрянула к двери, нащупала ручку и выскочила из дома в одних носках и легкой одежде. На улице была зима. Девятилетняя девчушка поняла, что обратно в этот дом она больше не вернется. И она побежала к бабушке, которая жила на другом конце их села. Так что бежала Катька к ней почти полчаса. В одних носках по холодному снегу.

Спустя две недели к бабушке и Кате присоединилась и мама. Ушла навсегда от буяна-отца.

Ромка лениво переключал кнопки на пульте. Опять новости. Опять эта политика.

– Все они дураки и воры! – еле ворочая языком, рявкнул он.

Жена в это время только успокоила младшую дочку и положила в кроватку. У той были колики, и утихомирить плачущую малышку было не так-то просто.

– Не кричи, умоляю тебя, – взмолилась Марина. – Ну проснется же.

– Ты разве не понимаешь, что происходит? Ты глупая ничтожная женщина.

– Мы не можем судить, что там происходит на самом деле. Обычно истина в таких политических играх где-то посередине.

Эта фраза так разозлила Ромку, что он схватил тяжелую керамическую кружку и бросил ею в Марину. Попал в голову: кружка разбилась и острием резанула кожу буквально в сантиметре от виска. Темная бордовая кровь быстро заструилась из раны.

Марина испуганно закричала, забилась в истерике, заплакала. Ромка подскочил и стал с силой зажимать ей рот, хватать за руки. Семилетняя дочурка, старшенькая, от страха забилась в шкаф в прихожей и плакала. Она боялась защитить маму от свирепого отца.

Ромка так и не смог справиться с глубокой депрессией, которая появилась в тот день в детстве. И плотно связал свою жизнь с алкоголем, как и его отец. Пьяным он не считает себя ненужным и несчастным, неуспешным и бесполезным. Он становился героем. А трезвым… в трезвом состоянии даже сам Ромка героем себя не считал.

Мог ли он выбрать другую дорогу? Мог. И этот выбор у него был. Несмотря ни на что, несмотря на раненое детство, страх и боль. Его жизнь – только его выбор. Как и решение Кати во второй истории. А что выбрала она? Другой путь. Подальше от такого отца, подальше от токсичных людей, путь в мир, где она счастлива без алкоголя, путь в семью, где есть любовь, забота и понимание.

– Марина, – раздался сдавленный голос папы в телефоне. Рыдания душили его, он не мог говорить. Она ни разу в жизни не видела, чтобы он плакал, никогда не слышала его рыданий. – Андрейка…

Сердце больно екнуло в груди. Догадка молнией пронеслась в голове.

– Что? – В тот же миг она пытается отогнать дурные мысли. Только бы все было хорошо, только бы все было хорошо, только бы все было хорошо. Пожалуйста, Господи!

– Андрейка утонул… – с трудом выдавливает папа.

– Нет-нет, это же неправда! Ты уверен? Кто тебе сказал? – кричит Марина на всю квартиру, пугая дочек и мужа. Мозг кипит. Она не соображает, что происходит вокруг. Не видит мужа с дочками, которые прибежали на ее крик.

– Тело еще не нашли… вернее, нашли, но еще не опознали. – В голосе папы слышится маленькая надежда. Марина цепляется за нее и успокаивает папу:

– Вот видишь! Скорее всего, он жив. А это кто-то другой, не Андрейка. Давай не будем торопиться и делать выводы. Подождем? Сразу же позвони мне…

Марина в напряжении, кусает губы, грызет ногти.

– Ты похожа на сумасшедшую, – говорит муж.

– Мне очень страшно… А вдруг это и правда он?

– Он, – минут через пятнадцать перезванивает папа.

Откуда-то из живота подступают глухие рыдания. Слез нет, но Марину трясет от услышанного.

Родная сестра Марины имеет инвалидность. Переболела в раннем детстве гриппом, который дал осложнения на уши. Она полностью потеряла слух. Толком не говорила: мычала и речь была контурной.

Училась она в общеобразовательной сельской школе.

Мальчишки, когда она проходила по улице, кричали ей вслед «пьяная» и швыряли в нее камнями. Она плакала и обвиняла во всех своих бедах маму.

Когда выросла, получила профессию в колледже для инвалидов по специальности «швея-закройщица». Там же познакомилась с молодым человеком и они стали жить вместе. Рожать сельские врачи не разрешали, так как у девушки были проблемы с сердцем, – боялись брать на себя ответственность. Но Ирина забеременела. Выносила ребеночка до девятого месяца, а рожать поехала в город. На свет появился здоровый, крепкий мальчик. Решили назвать Андреем.

Через три года у него появилась сестренка Рада.

Андрейка был гиперактивным и чересчур любопытным мальчиком. Везде лез. Все ему нужно было попробовать. Года в три напихал себе поролон в нос. Доставали уже в скорой помощи.

Ирина за ним не успевала. Очень нервничала. Порой сильно на него ругалась. В школе он не отличался особым усердием. Ему сложно было строить отношения с одноклассниками. Чем старше он становится, тем сложнее. Ребята обращали внимание на его одежду, на внешний вид, на то, как он разговаривает, смеялись и подтрунивали над ним. Его родители – оба с группой по инвалидности. Не работали, жили небогато. Друзей у Андрюшки особо и не было.

Марина с родителями детально так и не смогли узнать, что произошло в тот день. В тот день, когда он умер.

Андрейка на тот момент учился в пятом классе, ему было всего 11 лет. Он любил мастерить изделия из дерева. Его очень вдохновляли результаты его работы: салфетница, соломка… После школы он занимался в ремесленном кружке. С огромным удовольствием бежал туда сразу после занятий. Как и в тот день.

Уроки закончились раньше. Он почему-то решил не идти домой на обед. Пошел сразу в кружок. Многие дети сокращали свой путь через пруд. На улице был декабрь. Мороз до минус 25, лед толстый.

Андрейка шел по льду с рюкзаком, с музыкальной колонкой в сумке для сменной обуви, которую закрутил вокруг руки…

Ирина, не дождавшись Андрея из школы, забила тревогу. Стала всем писать и спрашивать, где сын. Ее успокоили, что засиделся у кого-то в гостях. Но и вечером его не было. Начали поиск. Искали всем селом. По одноклассникам, соседям… прошло шесть часов. Мелькнула догадка про пруд. Первым нашли его рюкзак, вмерзший в лед.

Нужно было нырять. Кто-то из сотрудников спасательной службы рискнул. Нашли Андрея. Шесть часов его тело было в холодной воде…

Ирина еще ничего не знала. Марине же позвонил папа со словами, что не представляет, как ей сказать. Марина и родители жили в городе, а Ирина – в селе. Ближе к ней – только тетушки. Именно они ей решили рассказать о произошедшем.

Когда ей сообщили, она ошарашенно кричала. Кричала от страшного кошмара наяву. Кричала до пены изо рта. А потом от изнеможения упала в обморок. Ее одиннадцатилетнего сына больше нет. Но у нее осталась дочь. Ей надо было жить.

Марина с мужем оставили детей у бабушки и мчались на машине к ней.

Встретили Ирину. Она была бледная, с синими кругами под глазами, все время плакала. Вспоминала Андрея. Жаловалась им, что сына в классе не любили, травили. Он был там как отверженный.

Сначала им сообщили, что он с кем-то вышел из школы. С мальчишками. Потом свидетели вдруг пропали. Все отказывались, никто не сознавался, был ли кто-то с ним.

Марина с папой ходили на следующий день на то место. Нашли шапку Андрея на льду у кромки проруби. Побоялись уйти под лед и так и не рискнули ее забрать. Поскольку свидетели так и не объявились, им оставалось только гадать, что произошло.

Там, рядом с местом, где провалился Андрей, росла ива, ее веточки торчали из-подо льда. Возможно, он решил срезать их, чтобы сделать поделку в доме ремесел. Но это было только предположением родных, они пытались так себя успокоить.

Ирина плакала и кричала, что его убили. Доказательств не было.

Проводить Андрея в последний путь пришло все село. Помогали, чем могли. Успокаивали Ирину. Она была безутешна… до своего двенадцатилетия Андрей не дожил всего месяц.

Марина после похорон всю дорогу ехала, не проронив ни слова. Она представляла страшную картину: его перепуганные глазенки, руки, судорожно пытающие уцепиться за лед. То и дело рыдания подступали к горлу. Но она тут же вспоминала слова спасателей, что он не мучился. Смерть наступила за считаные минуты. От переохлаждения. Он захлебнулся и ушел под воду.

Мама еще месяц жила с Ириной, помогала по хозяйству. Переживала, как бы она чего с собой не сделала.

Прошло уже несколько лет. Боль не ушла. Она притупилась. Сейчас бы Андрею было восемнадцать лет.

Горько осознавать, что он не прожил эту жизнь. Он не встречался с девочками, не познал первой влюбленности, не создал свою семью, не наделал кучу взрослых ошибок и даже ни разу не видел моря. Теплого, ласкового, лазурно-голубого…

Но его душа жива. Маленький ангел выбрал других родителей и появился на свет в другом месте, в другом теле. А впереди его ждет новая счастливая жизнь.

Ирка повздорила со своей подругой. Сильно так повздорила. Все вышло глупо, из-за денег. Она частенько одалживала Розе, и та этим пользовалась, так что это вошло в привычку. А тут Ирка вышла в декрет. С грудным ребенком на руках особо не разгуляешься. Пособия хватало лишь на ипотеку. И в очередной раз, когда Роза попросила взаймы – а ее «взаймы» часто были невозвратные, по дружбе, – Ирка сказала что-то обидно-колкое, вроде «пора бы уже за ум взяться». И это так разозлило подругу, что она стала поливать грязными оскорблениями Ирку. Та взвизгнула в ответ:

– А ты – шалава!

– Ах ты клуша… – Роза в два скачка оказалась возле Ирки, вцепилась ей в волосы, поцарапала лицо, сорвала халат…

А Ирка как стояла с ребенком на руках, так и осталась стоять. Просто прижала покрепче дочку к себе. Защитить ее было некому. А сама как будто в ступоре находилась.

Вот так и не стало дружбы.

Ирка, успокоив ребенка и положив его в люльку, села за стол, оперла голову на руки, сложенные в локтях, и зарыдала. Вспоминала все хорошее, что сделала для подруги. Думала про бумеранг судьбы – и от мысли, что его, оказывается, не существует, еще больше разревелась.

– Какое унижение… как больно, – плакала она. – Если бы она почувствовала то же, что чувствую сейчас я.

Ровно через две недели после этих событий Розу нашли недалеко от ее дома сильно избитой и без сознания. Она возвращалась домой подшофе после дискотеки в клубе. К ней пристали какие-то парни и избили ее. Травмы, к счастью, совместимые с жизнью. А первым, кто пришел ей на помощь, была та самая Ирка.

Мне недавно подруга Оля рассказала, что ходила на вечеринку. Там пела красивая девушка, а Оля внимательно ее разглядывала и… обнаружила на ее колготках дырку.

– Марина, мне кажется – или у певицы дырка на колготках? – шепнула она подруге.

– Тебе не кажется. Я тоже заметила.

– Я б уже сбегала на ее месте в магазин за новыми…

И когда пришел черед танцев, Оля стала ярко демонстрировать свои танцевальные умения. И вдруг кто-то похлопал ее по спине:

– Девушка, у вас на платье дырка.

Парам-па-ра-рам! Оказалось, что не просто дырка, а огромная дыра. Нет, за новым платьем Оля не побежала – но танцевала, прижавшись к стенке, весь вечер.

Вспоминала себя со смехом. Призналась, что это ответ от Вселенной так быстро прилетел. Она даже пост в социальной сети об этом накатала.

Вот вам и бумеранг в действии. Высокоскоростной.

Всю неделю я безуспешно пыталась начать бегать по утрам. Решила, что располнела и надо мне худеть. В голове представляла, как на глазах тают лишние 6 кг. А я бегаю-бегаю-бегаю…

Но каждое утро мозг отчаянно сопротивлялся:

– Кто тебе сказал, что ты толстая? Никто даже не заметил твоих лишних килограммов. Поспи еще, поваляйся в этой теплой уютной постельке еще часок.

Но к вечеру ко мне подкрадывалось жуткое разочарование и мысль, что на следующий-то день я точно начну бегать. А утром мозг опять заводил свою волынку:

– Ну куда ты побежишь так рано? Вон тебе сколько текстов еще вычитать надо. Не успеешь, сиди, а в другом случае лежи, – и читай!

Сейчас ведь как раз писательский марафон «Буду блогер» вовсю идет.

Я опять сдалась перед аргументами мозга.

А сегодня проснулась с новыми мыслями о том, что жизнь – бумеранг. И все, что ты в нее заложишь смолоду, отзовется в старости. В том числе и здоровье. И аргументы Вселенной оказались важнее отговорок ленивого мозга.

Я все-таки уверена, что наша жизнь – бумеранг. Делаешь дерьмо человеку, знай: сам в него и вступишь. Осуждаешь или обсуждаешь его недостатки или оплошности? Нарвешься однажды на то же самое. Не контролируешь свое питание и не занимаешься спортом? В будущем будешь дряхлым стариком.

На дворе 70-е… ей двадцать один год. Испугалась, что после замуж уже никто не возьмет. Выскочила за парня, которому приглянулась, который показался ей веселым и общительным, с которым решила строить семью.

И вот молодые ждут ребенка. Первого. Остался всего месяц – и малыш появится на свет. Как раз в это время начинался сбор урожая в деревнях. Нина решила помочь своей маме и поехала в деревню копать картошку. На восьмом месяце беременности.

Наверное, в этом возрасте мы все легкомысленны: не задумываемся о последствиях, считаем, что нам все по плечу. Так думала и Нина.

Но организм дал сбой. Неожиданно начались схватки. Дома никого. Пожилая мама была на работе, но как раз в этот момент пришла проверить беременную дочь. Испугалась, вызвала скорую.

В деревне был только фельдшерский пункт. Повезли в село, где жила Нина с мужем. Когда доехали до роддома, воды уже отошли.

Роды были сложными. Ребенок лежал неправильно. И тут какое-то стечение обстоятельств… ошибка за ошибкой. Почему не сделали кесарево? Почему сразу тянули, когда ребенок лежал ножками вниз? Много вопросов «почему» еще осталось.

И вот первый крик. Живая! Девочка. Наташа.

В первый год жизни ребенка, особенно первенца, мама с трепетом ждет, когда малыш начнет держать головку, когда попытается проползти на животике, потянет ножку, встанет самостоятельно в кроватке, произнесет первые слова. А у Наташи развитие замедлилось. Все позже.

И вот диагноз – ДЦП[8]. Предположительная причина – родовая травма.

Молодая девушка. С грудным ребенком-инвалидом на руках. В деревне пожилая мама. Своего жилья нет. Как страшно…

Но муж ее не бросил. Все говорили, что он молодец, потому что не бросил. Вообще у нас мужчинам делают скидки и приписывают благородство уже только за то, что не бросил жену с ребенком-инвалидом. А мама, она же мама… она должна.

Должна стоять в очередях в поликлинику, за справками в разные ведомства, должна таскать почти до пяти-шести лет на руках, должна выхаживать, вынашивать. Должна молча сносить обвинения, что это она родила больного ребенка.

Нина очень боялась родить второго. Думала, что с ней что-то не так. Но спустя семь лет все же решилась – чтобы не разрушить трещащую по швам семью, чтобы вызвать любовь и уважение мужа, чтобы дальше жить. На свет появилась еще одна дочь.

– Он лживый предатель! – глотая слезы, шептала подруге Марина. – Выкладывает фото в соцсетях со своей женой, пишет, что любит ее, что жить без нее не может… а сам… идет ко мне. А я тогда кто? Просто так, «на поразвлечься»? Видеть его не могу больше!

Вася – звезда. Звезда социальных сетей. Полсотни тысяч подписчиков – это вам не шутки. Статус надо держать. Красивые фотографии на море, в аэропорту, на фоне европейских соборов, с друзьями, с семьей… и только Маринки нет в кадре. Потому что она – за кадром.

У Марины был муж. Он, как истинный русский мужчина, пил-лежал на диване, на работу ходить не любил и перебивался случайными заработками. А Марина пахала в салоне. Все-таки дети, кредиты, ответственность. Начинала с ноготков, а через некоторое время стала хозяйкой своего собственного, пока еще маленького, центра красоты. В общем, стала сильной и независимой, в то время как муж мимикрировал, то есть сливался с окружающей средой, а вернее – с диваном.

И вот они встретились. Марина и Вася. Два внешне успешных и счастливых человека. Вася на фоне собственного мужа был для Марины как бог. Бог любви и страсти. Прямо Эрос. Вечный двигатель по жизни. У него к тридцатилетнему возрасту уже было все: своя строительная фирма, дом, красавица жена, маленький сын… и любовница.

Марина рядом с ним узнала, что есть впереди мечта. И не одна. Она даже стала их – эти мечты – записывать. А они чудесным образом начинали сбываться. И эту заслугу она приписывала Васе.

– Он уверенный в себе, постоянно что-то придумывает, развивается. У меня как будто крылья выросли за спиной рядом с ним.

Марина стала читать книжки. Паоло Коэльо и Харуки Мураками лежали на ее журнальном столике, она увлеклась психологией и перечитала от корки до корки Лабковского. И решила: хочу и буду.

Со своим мужем Марина развелась. Прошла любовь, завяли помидоры. С Васей тоже решила завязать. Но долго без него не протянула. Депрессия и чувство собственной беспомощности вынуждали искать сильное плечо. А с Васей было хорошо, спокойно, надежно, без него же – тоскливо, беспросветно, черно-бело.

Они ездили вместе по разным городам и странам. Упивались своей любовью, наедались местной пищей, пропитывались впечатлениями до самых кончиков волос. А потом возвращались в свои семьи. Вася обнимал жену и сына, а Марина – своих дочек-близняшек.

И все бы хорошо, но Марина хотела большего… не только спутника в путешествиях, но и успешного мужа, который будет просыпаться каждое утро рядом с ней. И стала искать. Но искать эфемерный идеал сложно. Вернее, найти его.

Вася хоть и подходил под этот идеал, но только в своем блоге в соцсети. В жизни его образ разваливался, как карточный домик. В детстве ему не хватило внимания, любви и ласки, поэтому он в блоге собирал своего «молодца» в лукошечко. Сто лайков, тысяча… а еще Марина – олицетворение «сердечка» в его жизни. Вася счастлив. Марина нет. Потому что картинка в соцсетях не совпала с картинкой в реальности. Боль острой иголкой пронзила ее в самое сердце, когда она увидела в его блоге жену. Любимую, красивую, счастливую – так охарактеризовал ее Вася.

– Он лживый предатель! – глотая слезы, шептала подруге Марина. – Выкладывает фото в соцсетях со своей женой, пишет, что любит ее, что жить без нее не может…

Но Марина решила подождать. Заключить бартер. Она ему – любовь и внимание. Он ей – подарки, поцелуи и незабываемые путешествия.

Маша приехала в город из деревни. Скромная веснушчатая отличница успешно поступила в ВУЗ на очное бюджетное отделение. Родители хоть и с волнением, но отпустили ее во взрослую самостоятельную жизнь в городе. Посылали ей регулярно картошку, молоко, творог, телятину со свининой. Но там, во взрослой жизни, помимо блестящей учебы ждала Машку большая любовь.

Однажды вместе с подругами она сидела в парке на скамейке. К ним подошли ребята с курса старше из другого университета. Они долго болтали, шутили с деревенскими девчонками. Слово за слово – и договорились встретиться как-нибудь вечером на этом же самом месте. Маша оставила свой номер телефона Кириллу, самому веселому и заводному парню в компании.

Не проходило и дня, чтобы Машка не вспоминала этого симпатичного городского блондина. Но шли дни, недели, а звонка все не было и не было. Она уже потихоньку начала его забывать. Так, случайный человек, промелькнул зачем-то в ее жизни и пропал. Скорее всего, навсегда.

– Привет! Как твои дела? – раздался приятный голос на другом конце телефона.

Машкино сердце защемило от непередаваемого волнения, а потом бешено забилось в груди.

– Кто это? – тихо, почти шепотом спросила она.

– Девушка! Я из полиции, мы разыскиваем особо опасного преступника и только вы поможете с его поимкой, – с показательной строгостью произнесли в трубке.

Тут улетучились всякие сомнения, и Машка звонко расхохоталась.

– Кирилл, ты? Ну и шуточки у тебя дурацкие, я чуть было и вправду не поверила.

– Э-э, ты давай потише там. А то у меня чуть барабанная перепонка не лопнула от твоего смеха.

Маша попыталась успокоить свое бешено клокочущее сердце в груди. И ей почти удалось усмирить эмоции, но голос предательски дрожал.

– Что тебя вдруг заставило позвонить мне?

– Соскучился по тебе.

Машка чуть там же не расплакалась. Ей еще никто и никогда такого не говорил. У нее ни разу не было романтических отношений, и в любви ей никто не признавался. Но она каких только романов не начиталась, так что обладала самыми идеалистическими представлениями о любви.

– А у тебя как дела? – спросила она, сделав вид, что не обратила внимания на его фразу.

– Я соскучился! – настойчиво повторил он. – Давай встретимся.

– Давай, – прошептала Маша. – На том же месте? Когда?

– Давай через час.

– Хорошо.

Машка шла на первое свидание. Она критично осмотрела себя в зеркало. Надо немного подкрасить глаза и губы, а так вроде ничего. Раскрыла шкаф и схватила самое красивое платье в своем гардеробе. Надела его, покрутились и подумала: «Хороша». Но вдруг передумала. «Так он подумает, что я слишком большое значение придаю нашей встрече. А он же ничего не предлагал». Она натянула свои джинсы, которые очень выгодно облегали ее фигурку, и молочного оттенка рубашку. И ровно в 21.00 сидела на скамейке в парке.

Что-то он задерживался. Машка нервничала. Может, пошутил? Обманул деревенскую дурочку?

Но вот вдали появилась его фигура. В руке он держал бутылку с пивом. Шел Кирилл вальяжно, никуда не спеша.

– Привет! – улыбнулся он. – А знаешь, что больше всего понравилось мне тогда в тебе?

– Что?

– Твои веснушки. Они тебе очень идут.

Сердце снова бешено застучало в груди, Машка растерянно улыбнулась и выдохнула:

– Спасибо!

Все свидание Кирилл рассказывал про свою бывшую. Он недавно расстался со своей девушкой, и ему хотелось выговориться. Машка покорно слушала, кивала, участливо отвечала. Но явно была сильно разочарована.

– Мне пора идти, – прервала вдруг его Машка. – Завтра первая пара с восьми.

– А-а, ну пока. До следующей встречи?

Машка пожала плечами: не знаю. А он приобнял ее и неожиданно поцеловал в губы. Сердце встрепенулось, заколотилось, опустилось куда-то чуть ниже живота и разлило тепло по всему телу.

Их роман закружился стремительно. Они встречались почти каждый день. Могли часами разговаривать по телефону ни о чем. И вот через полгода их свиданий Машка узнала, что беременна.

Она была совершенно не осведомлена в этом вопросе. С мамой разговаривать на такие темы стеснялась. И вдруг задержка.

Неделю мучилась сомнениями. Иногда у нее случалось такое из-за стресса или же в периоде скачков веса, где частыми явлениями были недобор и анемия. Но когда ожидание стало невыносимым, она все же сходила в аптеку за тестом.

На белой поверхности теста четко проявились две сиреневых полоски. Маша испугалась.

Кирилл долго ее уговаривал, что, мол, не маленькая, и что он хочет взрослых отношений. И если что, он так-то твердо намерен на ней жениться. А тут то самое «если что».

Она боялась ему звонить. Вместо этого написала SMS. Но он тут же перезвонил.

– Ты уверена?

– Тест сделала.

– Тесты иногда ошибаются. Я сейчас приеду к тебе.

Он приехал к ней очень быстро. Был взволнован.

– Давай подумаем, что делать будем.

– Я хочу этого ребенка, – тихо прошептала Машка.

– Об этом и не может идти речи. Что скажет моя семья? Какой позор! Женился на деревенской.

Машка заплакала. Слова Кирилла звучали, как удар под дых. Дыхание Маши стало шумным и тяжелым.

– Поговори со своими родителями. Ты вообще подумала, на что мы будем жить? Мы же студенты.

Маше стыдно было признаться родителям. Но она все же набрала маму и рассказала ей обо всем. Мама все поняла и сказала, что поможет.

– Ты сходи к врачу, возьми направление на аборт. А я приеду в тот день, когда назначат. Буду с тобой рядом.

Машка так и сделала. В назначенный день они с мамой пошли в больницу. В небольшой кабинет набилось человек десять – женщины в халатах и сланцах. Им читали лекцию о способах аборта, об анестезии, о том, что происходит с плодом, как делают потом чистку.

– А вы почему до сих пор не переоделись? – спросила Машу медсестра. – Переоденьтесь, а потом занимайте очередь на осмотр врача.

Машка взяла пакетик с вещами и вышла. В коридоре уже ждала мама.

– Ну, что сказали?

– Попросили переодеться – и к врачу, – говорит Маша, а у самой слезы ручьем текут из глаз. – Мам, прости, я… не пойду.

В тот кабинет она больше не вернулась. Шла по больничному коридору, разглядывала грязно-желтые стены с облупившейся краской и радовалась, что бежит оттуда. На душе стало совсем легко.

Через час позвонил Кирилл:

– Ну как? Сделала?

– Нет.

Он замолчал, а потом бросил трубку. А Машка и перезванивать не стала. Будь что будет, решила она. Прокручивала в голове сюжет фильма «Москва слезам не верит», и ей казалось, что эту историю написали про нее. Она начала фантазировать, что ее жизнь обязательно сложится хорошо, а потом, лет через двадцать, она встретит Кирилла, вся такая красивая и успешная, а он… ничего особенного – лысеющий дядька с пивным животиком.

Поздним вечером ее мысли прервал звонок от Кирилла. Она не брала трубку. Тогда он написал ей SMS: «Мне нужно с тобой поговорить. Ответь».

Она сама набрала его.

– Привет! Я женюсь, – сказал Кирилл заплетающимся языком.

– На ком?

– На тебе!

– А может, я не согласна. Ты же меня и не спрашивал. Ты проспись. А завтра поговорим.

Через две недели Машка из общежития переехала к Кириллу. Поначалу все было неплохо. Машка мирно уживалась с его родителями, они были вежливыми и сдержанными. А потом все чаще начались упреки. То масло не там купила (в магазине через дорогу дешевле на пять рублей), то пюре густое сделала (они привыкли есть жидкое), то ужин поздно приготовила (просто чувствовала себя неважно и случайно заснула).

Первое время Маша старалась не обращать внимания, а затем стала робко отвечать на замечания.

– Будет мне указывать еще дура деревенская! – рявкнул свекор.

А затем все чаще и чаще сыпались на Машкину голову оскорбления: лимита, приживалка, бомжара, дура деревенская, и самое жестокое – шалава, – а у Машки до Кирилла никого и не было. И, само собой, бесконечные упреки, что ест чужой хлеб и не краснеет.

Машка закончила ВУЗ уже с большим животом, сдавала экзамены экстерном по заявлению, боялась родить раньше срока. Несмотря на нервную обстановку в семье, сын появился на свет здоровым и крепким. Как только ему исполнился год, Маша стала искать работу – боялась осуждения со стороны семьи мужа.

Ее взяли в престижную строительную компанию менеджером по персоналу. Первые несколько месяцев ее мама сидела с ребенком. Специально раньше срока вышла на пенсию и на несколько месяцев перебралась в город. А потом, с полутора лет, для сына удалось получить путевку в детский сад.

Машка старалась выслуживаться. Задерживалась часто на работе. Выполняла обязанности сверх нормы. Скоро ее повысили. Они с Кириллом даже смогли купить машину на двоих – подержанную, но все-таки свою. Все потихоньку стало налаживаться.

Но вот из Москвы в родительский дом вернулась сестра Кирилла. Она развелась, детей у нее не было, жить оказалось негде. А квартира была в собственности у мужа еще до их брака. Не хотела она покидать столицу, первое время снимала жилье. Но неожиданно пропала. Как выяснилось, стала сильно выпивать одна и ушла в запой. На семейном совете приняли решение вернуть ее из столицы домой.

Машку Софья невзлюбила. «Деревенская дурочка» стала яркой, успешной, всеми любимой. А она, столичная штучка, – несчастная и побитая жизнью. В итоге постоянно пыталась зацепить Машку. Та не реагировала, только растерянно улыбалась на оскорбления.

И вот как-то 31 декабря начальник попросил Машу выйти на работу. Пока все дома готовили новогодние салаты, Машка строчила отчеты. Уехала она на работу на их с Кириллом стареньком «Ярисе». А когда собралась вечером домой, села в машину, та не завелась. Аккумулятор не выдержал температуры в минус тридцать.

Машка так явно представила, как она одна отмечает Новый год в машине, что устало разрыдалась. Со всхлипами позвонила Кириллу:

– Машина не завелась, что делать?

– Я сейчас придумаю, как быть. В крайнем случае вызовем такси, а машину на эвакуаторе доставим к дому.

Через полчаса, за которые Машка чуть не околела, приехал Кирилл с сестрой Софьей на ее красной «бэхе», оставшейся в качестве трофея от бывшего мужа. Он «прикурил» от ее машины «Ярис».

– Теперь попробуй заведи!

– Завелась! – радостно крикнула Машка.

Новый год отметили отлично – спокойно, без разборок и взаимных упреков. А через два дня, когда Софье надо было съездить по делам, ее «бэха» не завелась.

В ярости, чуть дыша, она вбежала в квартиру и начала истошно орать матом.

Машка встрепенулась:

– Что произошло?

– Ты меня спрашиваешь, что произошло?! А то, что из-за тебя, дуры деревенской, моя машина теперь не заводится. С дерьмом свяжешься, на дерьмо и напорешься!

В Маше все закипело от обиды. Она, еле сдерживая слезы, ушла в комнату, демонстративно громко хлопнув дверью.

– Ах ты еще дверью будешь хлопать! Сучка! Мандавошка колхозная! – С этими словами Софья сняла с ноги тапок, добежала в одном до комнаты и швырнула его в лицо невестки.

Машка запустила тапком в ответ. Софья в два прыжка оказалась рядом с Машкой и вцепилась в волосы своей противницы, порываясь расцарапать ей лицо. Но Маша просто прижала скандалистку лицом к полу. Та тщетно размахивала руками, но вырваться ей не удавалось – Машка накачала крепкие бицепсы, пока убаюкивала сыночка бессонными ночами.

Тут прибежал Кирилл и разнял их. Долго успокаивал Машу в комнате.

Софья никогда еще не чувствовала себя такой униженной. Да кто ж она такая, эта дура деревенская? Она должна помалкивать в тряпочку и не высовываться. Софья в бешенстве ворвалась на кухню. Схватила кухонный нож. Практически долетела до объекта своей ненависти и стала один за другим раздавать удары. Сильно, с каким-то дичайшим остервенением, не отдавая отчета в своих действиях. Она вспарывала ножом мягкие нежные ткани и думала о своей несчастной жизни, о бывшем муже, о карьере в столице, которая так и не состоялась. Вдруг в панике осознала, что натворила, что Машка тут совсем ни при чем. Затряслась и выронила нож из руки. Долго молча, закрыв искаженный от ужаса рот ладонью, смотрела на свое преступление. Затем накинула дубленку на плечи и пулей вылетела из квартиры, громко хлопнув дверью.

Кирилл с Машкой одновременно вздрогнули. Выбежали из комнаты в прихожую, а там – белым-бело. По всему полу раскидан белый пух, а то, что осталось от Машкиной куртки, лежало темно-оливковой кучкой там же.

…Сплю. Вдруг слышу странный скрежет. Он никак не прекращается и становится настойчивее и настойчивее с каждой минутой. Открываю глаза, смотрю на часы – около семи утра. И скрежет… его все еще слышно.

Доносится он от двери. Старой массивной металлической двери малосемейки. Я подхожу к ней, прилипаю к глазку, вижу только, что-то там шевелится. Зрение у меня тогда было -7, а это, знаете ли, не шутка!

Дрожащим голосом спрашиваю:

– Кто там?

– Я Даша, – слышу детский голосок.

Я тут же открываю дверь, а на пороге маленькая девчушка. Худющая, немного неопрятная, с умными печальными глазенками…

Тогда мне было лет 17 или 18. Помню, что была зима, а месяц почему-то не отложился в памяти. Мы с подругой Сашкой снимали квартиру в малосемейке. По соседству с нами жила необычная чета.

Мужчина сильно выпивал. Женщина на тот момент нет, она была в положении и вот-вот должна была родить. И вот она уехала в роддом. А Даша (та самая девчушка, что скреблась ко мне в дверь) осталась одна наедине с сильно пьющим мужчиной.

В то утро я очень удивилась, когда увидела ее на пороге нашей квартиры.

– Что случилось? – спросила я.

– Отведите меня, пожалуйста, в садик…

– А где твои родители?

– Мама с сестренкой в больнице, а папа спит.

Я догадалась, почему мужчина спал. Мы практически никогда не видели его трезвым.

– Но я даже не знаю, где же твой садик, – засомневалась я.

– Я вам покажу.

Мы оделись. Я повела Дашу в садик, вернее, она меня – на тот момент она, шестилетняя девчонка, казалась гораздо разумнее и взрослее меня. Она ловко скакала по узкой тропке, я сонно тащилась за ней. Мы пришли в сад, затем я вернулась домой.

Всю неделю мы вместе с ней ходили в садик. А потом вернулась ее мама из роддома. Она была безумно благодарна мне. И мне было даже немного неловко и стыдно, что ли, когда она завалилась к нам с огромной тарелкой домашней выпечки. Ничего особенного в своей помощи я не видела.

Наше общение с девочкой было нечастым. Когда она пошла в первый класс, я пару раз заплетала ей косички в школу. Она мне казалась замкнутой, немного даже суровой.

Я встретила маму Даши с ее младшей сестрой лет, наверное, двенадцать спустя. Девочка, которую когда-то крохотулей принесли из роддома, была почти с маму ростом. От женщины сильно пахло перегаром. Она сразу меня узнала, загорелась и начала рассказывать про Дашу, про то, что муж ее уже умер, про то, что она снова вышла замуж, снова родила, продала старую квартиру и переехала в другое жилье, купленное при помощи материнского капитала.

Дашу я больше не видела…

Моя подруга Наташа в подростковом возрасте потеряла волосы. Красивая голубоглазая блондинка вдруг стала лысой, с диагнозом «алопеция». Возможно, причиной стала тяжелая психологическая обстановка в семье, нагнетаемая проблемами родителей с алкоголем.

Она была маленьким затравленным зверьком. Совершала поступки «за гранью» и употребляла легкие наркотики.

Но однажды шла мимо церкви, и что-то заставило зайти ее туда.

– Дайте мне работу, – твердо попросила она батюшку.

– А что ты умеешь?

– Убираться умею, полы мыть, ухаживать за людьми могу.

Наташа – одна из тех, кто стоял у истоков основания сестринского движения в Чайковском, а теперь и в Ижевске. Ей приходилось ухаживать за лежачими, за тяжелобольными, за озлобленными и разочаровавшимися в жизни людьми, за теми, кто не умеет любить,

Сейчас она председатель в общественной организации и сама занимается волонтерством, помогая лежачим больным и их близким пережить утрату, оказывает психологическую помощь.

– Наташ, зачем? – спрашиваю я ее.

– Хотела заполнить пустоту внутри. Кто-то заполняет ее алкоголем и наркотиками, а я – помощью тем, кто в этом нуждается.

Или вот Никита. Он совсем еще молодой. Студент Ижевской медицинской академии. А еще он волонтер регионального движения помощи паллиативным пациентам. Он постоянно выходит к тяжелобольным людям, утки выносит, помогает перенести с кровати в ванну, моет, подгузники надевает, кормит. Много чего делает.

Молодой, красивый, крепкий, здоровый парень. Зачем ему это? Говорит, что ему важно помогать людям, он чувствует в этом свою глубину и ценность.

Катя долго боролась с болезнью дочки. Той поставили онкологию. Больницы, лекарства, химиотерапия… это стало частью ее жизни. Она молилась Богу, чтобы он спас. Но он не спас. Так бывает.

Катя стала волонтером. Внутренняя боль была такой сильной, что не хотелось жить, она не видела смысла жизни. Нашла его только в волонтерстве. Катя помогает тяжелобольным, чтобы жить самой.

Однажды известного антрополога Маргарет Мид спросили, что было первым признаком цивилизации. Наверное, ожидали, что она начнет рассказывать про глиняные горшки или рыболовные крючки. А она ответила:

– Сросшаяся бедренная кость.

Если живое существо в царстве животных ломает ногу, то оно умирает, потому что не может убежать от опасности, найти воду и питание. А бедренная кость, которая срослась, – доказательство того, что кто-то позаботился о покалеченном: перенес в безопасное место, перевязал рану, кормил и поил в период восстановления. Помощь другому человеку – вот с чего начинается цивилизация.

Так кто идет в волонтеры? В волонтеры идут люди.

Лариса лежала на кровати и глотала слезы. Последний раз она видела его полгода назад. Скучала. Ей захотелось увидеться, и она купила подарок для него на Новый год – большую грузовую машинку.

Лариса дрожащими от волнения пальцами набрала в телефоне заветные цифры. Длинные долгие гудки раздражали ее, эхом отзываясь в голове. Но вот наконец на том конце провода раздается «алло». Она быстро и немного спутанно от волнения начинает объяснять, как хочет увидеть Сережку, как купила подарок для него на Новый год и как сильно скучает… но голос в телефоне резко и холодно прерывает ее:

– А у вас что, кто-то умер?

Последние слова Ларисы застыли в горле, комок обиды застрял где-то в груди. Сережка – это ее внук. Маша, бывшая жена сына, запрещала ей с ним видеться. А ведь он рос на ее глазах и стал таким родным и любимым.

Сына Сашку Лариса поднимала одна. Ему не было и десяти, когда ее муж умер. Несчастный случай на производстве. Ей настолько хотелось оградить своего сыночка от опасностей этого мира, что ее безграничная любовь переросла в гиперопеку. Сашка рос избалованным, эгоистичным, безответственным.

После школы его забрали в армию. Как Лариса рыдала в подушку от одиночества! Но вскоре познакомилась с мужчиной, добрым и уютным. Они стали жить вместе у нее. И, казалось бы, душевное одиночество закончилось.

После армии Сашка поступил в университет на заочное отделение и параллельно устроился на работу. На удивление хорошо принял Николая. Прошло совсем немного времени, и он сказал, что женится. Мама была очень рада за него.

Вот и появилась еще одна семья. А вскоре родился Сережка. Лариса души в нем не чаяла…

Маша открыла свой магазин, и вся ее энергия уходила туда. Саша перебивался от одной работы до другой. С грудным Сереженькой сидела Лариса. Она чувствовала себя так, словно это была ее вторая молодость. Она целовала его пальчики, кормила смесями из бутылочки, баюкала и пела песенки, когда у малыша резались зубки.

В какой же момент она упустила Сашку? Он наконец нашел постоянную работу. Но критика со стороны Маши не прекращалась. Она – такая успешная владелица магазина, а он… подсобник, разнорабочий. Чувство неудовлетворенности собственной жизнью давило на него все сильнее и сильнее. Он стал больше пропадать на работе. И вот однажды…

– Катя ждет ребенка.

– Какая еще Катя? – взвизгнула Маша, уколовшись острым предчувствием.

– В общем, мы с ней уже месяца три встречаемся… прости, я не думал, что к этому приведет. Прости, я не виноват… она сама. Да и ты все со своими упреками. Я ни на минуту не могу расслабиться, – перевалил груз вины Саша со своих плеч на Машины.

В этот же вечер Маша собрала чемоданы и выставила Сашу за дверь. Он уехал жить к маме.

Развод проходил очень тяжело для всех. Лариса с тех пор не видела внука. Она приняла новую невестку, но полюбить ее не смогла. Та для нее так и осталась разрушительницей семьи. Катя – новая жена Саши – вместе со своей дочкой от первого брака и новорожденным сынишкой поселились у Ларисы. Отношения у них не складывались. А после того, как Лариса отказала в просьбе прописать Катю с детьми у себя, женщины вообще перестали разговаривать между собой. Да и с бывшей женой сына не получалось найти общий язык. Та, как казалось Ларисе, хотела загрузить и усложнить жизнь ее сыну, например, он должен был забирать вечерами Сережку из сада.

– Он и так устает, наконец-то с работой все хорошо, его повысили. А из-за ее капризов он должен отпрашиваться пораньше…

Но ей так хотелось видеть Сереженьку. Маша не разрешала. Швырнула однажды Ларисе в телефонном разговоре слова:

– Мой сын придет к вам в гости только после того, как он, – так она выразилась о новорожденном, – умрет!

Обида брошенной и обманутой женщины душила Машу изнутри, застилала глаза ненавистью и заставляла говорить такие кощунственные вещи. Со дня развода прошло полтора года. Боль до сих пор сидела глубоко внутри и точила ее до кровавых следов.

Каждый раз Ларисе приходилось вымаливать свидание с внуком. Она после развода Сережку видела очень редко. Вот и теперь она с волнением в сердце набрала Машу:

– Здравствуй, Машенька! Я купила такой потрясающий грузовик Сереженьке. Можно я его заберу к себе хоть на пару часиков погостить?

– А у вас что, кто-то умер? – холодно процедила бывшая невестка по телефону.

В истории пока нет продолжения. Я не знаю, как поступят героини. А как бы вы поступили на их месте?

– Стой! Не ходи туда, – закричала я. – Не надо мне никаких цветов, выходи, ты же утонешь!

Я ничего не могла сделать. Бегала по берегу и плакала…

…Мы с родителями в тот день были у бабушки по маминой линии. Жила она в небольшой деревне, недалеко от нашего села. У нее был огромный участок, часть которого она отдала нам под засев картошкой. В тот день мы пришли к бабушке окучивать вылезшие из-под земли кустики. Ну и заодно собрать с них колорадских жуков. Пока родители ходили с тяпками, я – с баночкой, наполненной водой: скидывала туда мерзких морщинистых красных личинок. До сих пор вспоминаю с отвращением, сколько их пришлось пособирать в детстве!

Когда оставалось взрыхлить примерно половину поля, мы решили перекусить. Зашли в дом, пообедали. А потом папа предложил махнуть за бабушкин участок. С лицевой стороны парадных ворот дома протекала река Кильмезь, а если обойти дом сзади и идти вперед до конца забора, можно дойти до небольшой калитки. За ней располагался маленький прудик, заболоченная поверхность которого была покрыта ряской. Но самое прекрасное, что мы там нашли, – это белые кувшинки.

– Какие красивые цветочки! – захлопала в ладоши я. – В первый раз такие вижу.

– Это водяные лилии, – сказал папа. – Так в народе называют белые кувшинки.

Папа – ходячая энциклопедия. Он всегда много читал, а в детстве мне казалось, что он знал абсолютно все, о чем бы я ни спросила.

– Хочешь, сорву?

– А можно?

– Сейчас попробую!

И отец тут же сделал шаг в сторону ряски, выглядевшей как плотная зеленая масса. Потом второй, третий – и неожиданно провалился аж по пояс.

А я как раз недавно смотрела какой-то военный фильм, в котором были кадры, изображающие, как герои переходили через топкие болота. Это я уже во взрослом возрасте понимаю, что это был не тот тип болота: это больше был прудик, и дно было не настолько вязким. Но в тот момент мне было страшно. Я бы при всем своем желании не смогла папе помочь.

– Я же обещал тебе лилии сорвать! Эх, знал бы, захватил бы себе огромные сапоги, которые я беру на рыбалку, – отозвался он и пошел дальше.

Я, конечно, в слезы. А он, все так же почти по пояс в болоте, ухватился за плотный стебель кувшинки, еле оторвал. Потом за второй, третий… и возвращался на берег уже с пятью красивыми белыми цветами. С него ручьем стекала вода, а все брюки и низ рубахи были в мелких зеленых кругляшках – в прилипшей к ним ряске.

В итоге я возвращалась во двор со слезами на глазах и с охапкой кувшинок. Папа был похож на водяного. Весь мокрый, с хлюпающей водой в калошах и зеленый от ряски.

Бабушка дала мне алюминиевый тазик, куда я поместила водяные лилии. В вазу их не поставить, у них гибкие стебельки. И дома я их потом тоже разместила в тазу с водой. Они прожили около недели, а потом завяли. Но мне кажется, что во мне они до сих пор живые и цветут, наполняя мою душу теплом и светом.

Если честно, я не ношу в себе постоянно такие истории. Но недавно в Твери я увидела на реке похожие цветы (я на самом деле уже загуглила, это оказались кубышки, и их цвет был более желтым) – и для меня это сработало как триггер. Я тут же вспомнила папу, болото и прекрасные белые кувшинки.

Папа в болоте, где болото – болезнь, тянется за цветами – здоровьем, а я ничего не могу сделать. Только бегаю и плачу на берегу.

Якутия. Ночная трасса. Машина мчится по дороге. Видно, ее пассажиры спешат. Вдруг поворот, но что-то идет не так – через мгновение машина отрывается от земли и с бешеной скоростью летит в глубокий кювет. Удар капота о землю, куча мелких осколков в салоне. Машина раза четыре перевернулась через крышу.

Внутри находилось трое мужчин. Водителя не стало на следующий день после аварии; его брат, который сидел впереди на пассажирском сиденье, отделался несколькими переломами и уже через несколько месяцев ходил на своих ногах. А вот третий пассажир получил серьезную травму, которая кардинально перевернула его жизнь, разделив ее на «до» и «после».

Как сам о себе рассказывает Александр, до аварии он был не особо примечательным парнем. Окончил отделение журналистики на филфаке Якутского государственного университета. Пока учился там, работал в якутской мини-футбольной команде «Заря» пресс-секретарем. Затем, на пятом курсе, перешел на местное городское телевидение.

– После учебы я отслужил лейтенантом на Курильских островах. Облопался красной икры, – с улыбкой вспоминает Александр.

После армии он пытался снова влиться в журналистику. Публиковался за гонорары в спортивной газете. Потом познакомился с девушкой и устроился на постоянную работу, на телевидение. Через три года перешел в спортивную газету республики сначала выпускающим редактором, а потом и замом главреда.

– В 2008 году я напросился в командировку на пресс-конференцию Владимира Путина. И чудо! Удалось задать вопрос. Я интересовался насчет поддержки международных детских игр «Дети Азии», которые придумала Якутия. Поддержка, кстати, после этого увеличилась.

Знакомство с президентом, возможно, косвенно помогло в продвижении по карьерной лестнице. По возвращении в Якутск Александра назначают главным редактором сетевого издания «Якутия24».

– А какой самый счастливый момент в той вашей жизни?

– Рождение сына в 2007 году. Это было 20 августа, в ночь с воскресенья на понедельник. Не спал всю ночь. Но утром пошел на планерку в Минспорта республики. Когда тогдашний замминистра Николай Колодко обратил внимание, что я клюю носом, поинтересовался, в чем причина. Сын, говорю, родился. А он: «А почему не под окнами роддома сидишь, а тут?!»

Казалось бы, все в жизни складывается успешно. Ему 30, в самом расцвете сил, молодая жена-красавица, маленький сынишка, удачная карьера. Но вскоре все изменилось.

– Что произошло в тот день?

– С друзьями – нас было трое – выехали по делам, то и дело где-то останавливались. В итоге ездили допоздна, маршрут закончили во втором часу ночи примерно. И уже ближе к завершению нашей поездки, буквально перед последним поворотом, водитель уснул за рулем. Не предвещало, казалось бы, ничего. Я сидел сзади. Впереди брат моего друга. Он, видимо, увидел, что тот закемарил, окрикнул его. Водитель открыл глаза, когда машина на повороте уже летела в сторону кювета. Только и крикнул: «Держись!» Я зажмурился и попытался схватиться за поручень. Но тут почувствовал удар по шее и отключился. Когда я очнулся, не мог понять, что произошло. Руки привязаны, тело не слушается, даже не чувствую ничего. Из памяти выпала, как понял уже позже, примерно неделя.

Когда очнулся в больнице, боялся, что влетит за пропуск.

Не буду вдаваться в подробности анамнеза, но после аварии жизнь Александра уже не стала прежней. У него начался тяжелый период реабилитации.

– Мне кажется, что пока проваливался в бессознательное, общался с Богом. Очень много мыслей было о сыне, которому только исполнился год. О работе. В момент аварии, в ночь с 30 на 31 августа, я находился в отпуске. А 1 сентября должен был выйти на работу. Когда пришел в себя, спросил у врача: «Какая дата? А время?» Врач ответил: «1 сентября, 16.40». Ну, думаю… влетит на работе за прогул. Но, благо, коллеги меня всячески поддержали.

Жена поставила перед фактом: живу с другим.

Два года Александр лежал только в кровати. За ним ухаживала мама, которая разрабатывала ноги и все для него делала. Даже в коляску первое время не мог пересесть: присаживаясь в кровати, падал в обморок. В семье через пару месяцев после аварии случилось еще одно несчастье. Умер тесть, отец жены. Для нее, вероятно, это стало спусковым крючком. Когда Александр вернулся к маме после выписки из больницы, жена объявила, что уже живет с другим.

– А причина, думаю, ясна – любви не было, вот и брак не выдержал первого же испытания. Не уговаривал ее. А что я мог сделать? Был поставлен перед фактом. Я ведь даже привстать на кровати не мог, только руками еле двигал. Но от брака с ней есть сын – это главное. Правда, за возможность с ним общаться мне тоже пришлось повоевать.

К счастью, через два года Александр начал потихоньку пересаживаться в коляску. Побывал на мероприятии с товарищами по работе. Там пересекся с бывшей коллегой, которая оплатила очень дорогостоящие занятия кинезотерапией. В Якутске как раз открылся такой центр.

– Начал заниматься бильярдом. Вскоре отправился в свою первую самостоятельную поездку: на турнир в Польшу. Потом я совсем разошелся. Когда устроился на работу, появились деньги. Почти всю зарплату тратил на поездки на заграничные турниры. У нас в России каких-то семь-восемь лет назад ситуация с безбарьерной средой была совсем печальной. За границей (в основном это была Великобритания) я себя чувствовал, как птица в полете! Из больших успехов – в 2014 году стал первым участником из России в дисциплине под названием «блэкбол»[9], турнир проходил в Шотландии.

Еще через два года на следующем чемпионате по блэкболу в 2016 году в Ирландии завоевал бронзовую медаль в парном разряде в категории «Wheelchair» («спортсмены на колясках»), выступая в паре с ирландцем.

Александр очень благодарен своим коллегам, поддержавшим его в трудные времена. Хотя по законодательству через несколько месяцев ему пришлось уволиться с должности главного редактора сетевого издания «Якутия24», вскоре ему предложили подработку. Он заключил договор возмездного оказания услуг и в качестве корреспондента писал заметки для того же сайта.

– Я даже сидеть еще не мог, а уже работал, едва держа в руках телефон, благодаря которому добывал информацию, а попутно разрабатывал ослабевшие пальцы на клавиатуре своего ноутбука.

Начал вести свой блог на одном из местных ресурсов. Там акцентировал внимание на безбарьерной среде и на проблемах, с которыми сталкиваются люди с инвалидностью. Так сказать, блог об «инвалидной жизни».

– В 2012 году по звонку меня пригласили к главе города, – вспоминает Александр. – Он озвучил предложение стать главным редактором муниципальной газеты «Эхо Столицы». Я согласился и с 1 октября приступил к работе. Под меня обустроили редакцию, сделали пандус к зданию. Через три месяца директор муниципального издательства ушел на должность в правительство. Я перешел на его место.

В этой должности Александр проработал до сентября 2018 года. А после его позвали на работу в мэрию на место советника главы города. Он курировал общественные советы при главе и администрации, консультировал в социальной сфере, прошел обучение по линии Всероссийской организации инвалидов и стал экспертом по безбарьерной среде. Но через два года оставил высокий пост.

Теперь Александр живет и работает в Москве.

– В чем твоя фишка?

– Я – инвалид.

– А тебе не обидно, когда тебя так называют?

– От того, что меня назовут человеком с ограниченными возможностями, я не перестану быть инвалидом. Надо называть вещи своими именами.

…14 января 2018 года. Трасса от Балезино до Ижевска. Снегопад, дорога мокрая, скользкая, видимость затруднена. Дамир едет аккуратно. Рядом с ним сидит старшая дочь Лиза. Он везет ее домой из детского лагеря. Вдруг колесо скользнуло на обочину, и машину слегка занесло. Дамир пытается вырулить, но его заносит прямо на встречную полосу. «Нива» перед ним не успевает увернуться. Удар…

Я сижу на синей со слегка облупившейся краской деревянной скамейке. Передо мной – Дамир в инвалидной коляске. Он слегка раскачивается взад и вперед. Недавно его спина начала более-менее слушаться, и он научился сидеть без опоры. Но когда он долго находится в таком положении, падает давление.

– Мне теперь кажется, что так и должно было произойти в тот день. Почему вдруг неожиданно расстегнулся ремень? Наверное, если бы не он, я бы не получил такую тяжелую травму.

– Думаешь, это судьба?

…Вы когда-нибудь попадали во сне в ситуацию, когда хотите крикнуть, но не можете? Хотите взмахнуть рукой, встать, побежать, а тело вас не слушается? После удара Дамир не чувствовал боли вообще. Ему хотелось вскочить, вызвать скорую помощь, помочь Лизе. Но руки и ноги не слушались его. Похоже на сон. На страшный сон. И голова как-то странно болтается, как не своя. И кровь. Да, было много крови. Несмотря на это, Дамир находится в полном сознании. Пытается разговаривать с теми, кто оказывает ему первую помощь. Это уже потом его увезут на скорой и он потеряет сознание, а врачи будут бороться за его жизнь. А пока, в этот самый момент, все кажется таким неправдоподобным…

Дамир сидит передо мной и рассказывает свою историю спокойным голосом. Каждый раз на очередном интервью он снова и снова проживает те моменты. В нем нет ни боли, ни надрыва, ни вопроса, почему он. Дамир просто давно это принял. Так должно было произойти.

– В больницу с подобными травмами только при мне попало несколько человек. А сколько их еще? Мало кому удается после такой травмы восстановиться. И где эти люди? Они в своем новом статусе «инвалид» заперты в четырех стенах, пытаются заглушить свое горе и беспомощность.

А у Дамира своя реальность. В ней он немного супергерой, активный и деятельный. Инвалид без ограниченных возможностей. Я с ним познакомилась случайно, наткнувшись на его пост в ленте социальной сети «Вконтакте». Он писал, что наконец-то научился шевелить одним пальцем и тут же стал строчить им посты в соцсетях. До этого за него писала жена Марина.

…Когда Дамир очнулся в больнице, рядом с ним уже находилась его Марина. Он с трудом дышал, хрипел, его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. За ним нужен был постоянный уход. Марина взяла эту функцию на себя. На тот момент под сердцем она носила маленького сынишку. Ей нужны были только положительные эмоции, хорошие сон и питание. Но она решила, что должна быть рядом с мужем, вдохновлять его на выздоровление, перекладывать его каждые два-три часа, даже ночью, иначе могли образоваться пролежни, а чуть позже – и кормить с ложечки. И она все время была рядом…

– Марине нужно поставить памятник при жизни, – с теплотой отзывается о ней Дамир. – Я ей очень благодарен.

Кстати, у Дамира и Марины родился здоровый сынишка. Сейчас ему полтора года. Он уже вовсю бегает и исследует мир. И Дамиру хандрить некогда. Ему нужно содержать семью, воспитывать и поднимать детей.

– О чем ты мечтал в детстве?

– Мне кажется, у меня раньше и мечты-то не было… все поменялось после аварии.

Дамир родился в Узбекистане, в городе, про который сложили песню, – Учкудук, что в переводе с узбекского означает «три колодца». Прожил там до шести лет. Потом часто переезжал вместе с родителями и братом и наконец его семья обосновалась в поселке в Башкирии. Дамир был обыкновенным мальчишкой. Бегал, играл во дворовые игры, лазил по стройкам и заброшкам. И в то же время был примерным учеником.

– Нам с братом просто деваться было некуда. Наша мама была классным руководителем. Вот мы оба и были ботанами. Нас уважали в классе. Помню, как на контрольных решал сразу несколько вариантов. Сначала себе, потом одноклассникам.

Школа с отличием, университет с отличием – казалось бы, впереди успешная и счастливая жизнь.

– Не о том я раньше думал. В основном заботило, как бы побольше заработать. Даже не задумывался: а нравится ли мне заниматься тем, чем я занимаюсь? Я был программистом в компании DIRECTUM (IT-компания), но в какой-то момент понял, что зарабатывают там продавцы. И попросился на эту должность. Получается, что меня понизили. Когда стал первоклассным продавцом, ушел. Решил заняться своими проектами. Но, честно говоря, ничего особенного и значимого в них не было. Авария меня изменила. Можно сказать, что после нее-то я и стал жить более качественно. Поменялись жизненные ценности и ориентиры. На первом месте у меня, конечно, семья. А еще мне важно что-то делать, создавать проекты, чувствовать себя нужным и активным в этой жизни.

Так и родился проект «ОРЕХ БОБРУ». Лично я уже год покупаю эти орешки, они вкусные, чистые и качественные, еще и в эко-упаковке. Этот проект Дамир запустил вместе со своим другом. Сам придумал логотип, нарисовал одним рабочим пальцем бобра, написал тексты, слоганы, разработал рекламную кампанию. Ребята решили не просто, как в ларьке, продавать орешки. Они их перебирают, чистят, моют, сушат. Сначала все это делали сами, буквально на кухне. А теперь есть целый цех, есть сотрудники, есть собственная служба доставки. В общем, дело пошло.

У Дамира есть цель – заработать на новую коляску. Стоит она как целый автомобиль. Зато с ней он будет активнее, маневреннее, быстрее. Для него важно не попросить на нее, а именно заработать – самому.

– После аварии очень много людей откликнулось. Я практически целый год вместе со своей семьей мог жить на эти деньги. Я хочу сказать огромное спасибо всем, кто откликнулся и помог нам. Но теперь у меня есть силы зарабатывать самому.

Честно, мне нравятся такие истории. Они мотивируют. Дамир продолжает жить полноценной жизнью, зарабатывать и обеспечивать свою семью. Не просит. Признается, что ему вообще, в силу воспитания, стыдно просить. Он занимается тем, что нравится, предлагает качественный продукт и делится своими мыслями и ценностями. Поэтому у него появился еще один проект – «Банка огурцов». Это общество предпринимателей, которые делятся друг с другом знаниями по маркетингу, продажам, продвижению. Дамир передает им свои навыки, которых накопилось немало.

– Хорошо вам при Сталине-то жилось? – спрашиваю я старенькую-престаренькую бабушку.

– Да всяко было. Одно время голодали. Потом вроде дело на лад пошло. Муж один год заведующим фермы работал. Так мы одиннадцать поросят получили и на базаре продали. В войну тяжко нам пришлось…

Эта история произошла со мной 12 лет назад. Я выполняла задание своей редакции. Мне нужно было взять интервью у одной бабушки и выведать у нее… секрет ее долголетия. Ей на тот момент было 102 года!

Кстати, я узнала ее тайну и обязательно поделюсь с вами в конце. А пока расскажу все с самого начала.

Если честно, струхнула я одна ехать в незнакомую мне деревню. А в редакции выделили средства только на рейсовый автобус. Поэтому я попросила мужа съездить со мной. Естественно, он за рулем. Так надежнее.

И вот мы на месте. Я подошла к небольшому деревянному домику и увидела маленькую сухонькую старушку. Она сидела на лавочке – ждала журналистку из города. Но, завидев меня, почему-то испугалась и с несвойственной ее возрасту прытью шмыгнула во двор. Я поспешила за ней, но за бабушкой уже захлопнулась дверь дровяника.

Облом какой!

Ко мне из дома вышла ее сноха Анна Петровна, женщина лет шестидесяти.

– Стесняется бабушка такого внимания, – оправдывалась она.

О добродушной и трудолюбивой долгожительнице знало все село. Она всю жизнь проработала на ферме в родной деревне. И даже тогда, в свои 102 года, продолжала помогать домочадцам по хозяйству: кур и собак кормила, двор подметала, грядки летом полола. С виду – обыкновенная пенсионерка: любила чай с печеньем, посплетничать с подружками (бабульками помладше нее) и поворчать на власть. А вот на здоровье даже не жаловалась. За всю свою жизнь лишь однажды в больнице была!

– Как-то она с лесенки упала и руку сломала. Повезли мы ее в больницу в райцентр, к хирургу. Но оказалось, что на нее даже карточка не заведена, до сих пор не понадобилась. Даже простывает она редко. Когда чувствует недомогание, пьет обыкновенный чай, а через два дня простуду как рукой снимает, – продолжала делиться со мной сноха.

Немного освоившись, Анна Семеновна присоединилась к нашему разговору. Я присмотрелась к ней: глубокие морщинки на лице, добродушный и по-молодому яркий взгляд и приятный говор «на старый лад». К моему приезду она принарядилась. И специально ради столичного гостя достала медали за доблестный труд в годы войны.

– Это еще не все. Внуки часть растаскали, – поймав мой взгляд, скромно сказала она.

Анна Семеновна грустно заметила, что в войну они жили тяжко.

– Мужа Михаила в августе на фронт забрали. На мне три дочери малолетних остались да свекровь, ей уж много годов-то было. Днями и ночами я трудилась в колхозе. Обутая, одетая спала. Мы держали корову. Молоко у нас не забирали, потому что дети маленькие. Свекровка масло сбивала. Я отвозила его на базар в Сарапул и продавала, а на вырученные деньги покупала муку. Сварю картошку, разомну, перемешаю с мукой – да хлеб испеку.

Так и прожили они всю войну. А там и муж вернулся, живой и невредимый.

– Сильно любили его? – спрашиваю.

Молчит. Стесняется таких «неприличных» вопросов. Я и сама застеснялась, если честно, увидев ее смущение. Да и как тут не засмущаться: это сейчас отношения более непосредственные. А раньше – один раз и на века. В случае Анны Семеновны – буквально: родилась-то она еще в годы правления Николая II.

– А расскажите, как вы со своим Михаилом познакомились?

– Жили мы бедно. Когда мне было семь лет, моя мама умерла, отец погиб на германской войне[10]. Жили с бабушкой и дедушкой. Я получила всего два класса образования, работать надо было, не до учебы.

Октябрьская революция застала ее девятилетней девчушкой. Затем – тяжелые годы становления советской власти. Работали. Но на отдых время оставалось.

– Зимой во время святок мы на вечеринки ходили (именно вечеринки!). Клуба не было, мы в доме у кого-нибудь собирались. На все село одна гармошка была. Ее обязательно приносили, играли веселые песни, танцевали, да и просто сидели и разговаривали. Хорошо отдыхали, сейчас так не сидят, – с грустью добавила Анна Семеновна.

Как-то, когда она возвращалась домой с такой вечеринки, к ней подошел парень и предложил проводить. Девушка согласилась. Ухаживал красиво: цветы дарил, до дому провожал. Но она вынуждена была уехать в Сарапул. В деревне – неурожаи, голод. Устроилась прислугой к богатым людям, затем – нянькой в семью рабочих, троих деток вынянчила.

А через три года молодой ухажер позвал ее замуж, и вернулась Анна в родное село. С собой привезла сундук с приданым: полотенце, скатерочки, постельное белье, пару платьев. Расписываться не стали.

– А зачем? В то время в церкви уже не венчались. Я к его родителям переехала, фамилию его взяла. Расписались мы уже ближе к пенсии, чтобы документы оформить. Шестьдесят лет душа в душу прожили. Не то что сейчас – совсем детьми поженятся, а через полгода на развод подают. Раньше-то не разводились… не принято было.

– А в чем же секрет вашего долголетия?

– Работала много. Раньше вставала в 4 утра и шла на ферму. Ела без изысков. Молоко холодное любила да рассол капустный. На свежем воздухе много времени проводила: свиней в поле пасла, в лес за крапивой для них ходила, – рассуждала бабушка.

Анна Семеновна очень трепетно к хлебу относилась – ни одной крошки на столе не оставит. Голодные годы напоминали о себе. И внуков поучала, что хлеб разбрасывать нельзя. Всегда им повторяла, что главное – жить в тепле и сытости.

А еще она никогда и ни на кого не держала ни обид, ни зла.

– Мирно со всеми жила. С соседями не ругалась. А чего делить-то? У них своя судьба, у нас своя. В Бога я всю жизнь верила. Ни на миг не отступилась от него. Всех детей покрестила своих. Не боялась. А чего бояться? Мы беспартийные были. Это партийных за это наказывали. Вот и дожила так до 102 лет. И всем того желаю.

Вчера, когда я доставала эту историю из своего архива, я поискала эту женщину в открытых источниках. Она – ветеран труда, не так уж и сложно найти. Оказывается, что ее не стало летом 2013 года. И было ей неполных 105 лет. Вот это долгожительница!

Когда я впервые посмотрела мультфильм «Шрек» и познакомилась с историей Фионы, я поняла – это про меня.

Она – прекрасная принцесса. Но у нее была тайна. Помните же, да? Красотка днем, в ночи – урод. И она вторую свою ипостась тщательно скрывала. До поры до времени, пока тайное не стало явью.

В общем, у меня в подростковом возрасте тоже появилась страшная тайна. Не то чтобы со мной что-то произошло неожиданно. Мой недуг со мной с детства, но именно в подростковом возрасте начинаешь относиться к себе особо критически. Поэтому моя, так сказать, особенность в моих глазах выросла до размеров уродства. Я, как Фиона, не то чтобы красотка в жизни, но тоже урод. Только не в ночи, а… в автобусе.

С детства я страдаю морской болезнью. Если сейчас меня слегка подташнивает, то раньше я зеленела и выдавала страшно непредсказуемые реакции организма. Ну, непредсказуемые разве что для окружающих. Себя-то я хорошо знала, поэтому брала с собой пакетики, куда сливала все содержимое своего желудка (простите за интимные подробности), чтоб не испортить транспорт.

Всем классом собираемся в какую-нибудь поездку? Не-е, я не еду. А вдруг все узнают мою тайну.

Но вот настал тот день, когда я не смогла устоять перед дальней поездкой. В театральном кружке, куда я ходила, нам предложили ехать в детский летний лагерь. Бесплатно. В совершенно потрясающую театральную смену.

И вот мы отъехали от нашего села всего несколько километров. Я сначала побледнела, потом стала зеленоватого цвета, а глаза пытались выскочить из орбит. Я шумно дышала, вонзала ногти в ладошки, лишь бы стерпеть. Но нет. Организм бурно сопротивлялся. Я достала-таки свои заготовленные пакетики и сделала свое дело.

С тех пор я стала изгоем.

Ко мне более-менее сносно относились девочки из этого коллектива. Но дружить со мной, конечно, не хотели. Боялись испачкаться дружбой со мной. А мальчишки откровенно издевались.

– Буээ, буээ, – гоготали они, демонстрируя два пальца, которые засовывали в рот.

– Фу! Блевотня идет!

– А ты знаешь, что от тебя воняет?

– Не приближайся ко мне!

Меня можно было толкнуть, поставить подножку, что-то «случайно» уронить или просыпать на меня. Ребята дружно ходили всей группой в столовую, а я держалась поодаль ото всех.

Уже в первый же день в лагере я хотела оттуда сбежать. Узнавала, как это сделать, в какую сторону бежать и сколько часов так придется шагать до дома. Возможно, целые сутки. «Не вариант», – испугалась я.

Чтобы как-то отвлечься, я решила участвовать во всех конкурсах и мероприятиях в лагере. Поэтому со мной отлично дружили ребята из других отрядов. Они же не знали моей страшной тайны.

Я записалась на вокальный конкурс. Своему руководителю ничего не сказала. Доверия не было, наверное. Уж если на ее глазах разворачивалась такая травля, а она не предприняла ни одного шага, чтобы это остановить, то о чем можно было с ней говорить?

– Пойдем репетировать к нам, у нас синтезатор есть, – предложила девочка из соседнего отряда (я могу ошибаться, но, кажется, это был популярный детский коллектив в Ижевске «Балаганчик»).

Я согласилась. Репетировала песню «Земля, где так много разлук» из фильма «Гардемарины, вперед». Когда начала петь у них, ко мне сбежались все девчонки из отряда. Без умолку щебетали, хвалили меня, говорили, что у меня талант и мне обязательно нужно выступать. Они были такие милые, эти девочки! У меня сразу поднялась самооценка, до этого застрявшая на уровне плинтуса, прибитого к полу.

И вот я вышла на сцену. Спела очень хорошо. А после моего выступления главный зачинщик травли подошел ко мне и сказал:

– Ты очень красиво поешь. Я тебя сразу зауважал.

И неожиданно травля прекратилась. Были небольшие подтрунивания, но не как раньше. Потом и они сошли на нет.

У меня совсем не осталось обиды. Вспоминаю без ощущения горечи и не для того, чтобы меня пожалели. Просто хочу поделиться опытом прожитого. Всегда переживаю, что с таким могут столкнуться мои дети. При малейшем подозрении, что в классе происходит что-то подобное и моих детей как-то ущемляют, я бурно отстаиваю их интересы. Наверное, меня до сих пор это сильно задевает, так как я сама когда-то столкнулась с травлей. Прекрасно понимаю, как ребенок чувствует себя в таком состоянии.

Как ему помочь? На мой взгляд, очень важно, чтобы он в тот момент почувствовал себя в чем-либо успешным. Как в моем случае. Тогда внутри него появится уверенность в себе и сильная внутренняя энергия, способная противостоять нападкам. Да и нападки эти покажутся ему ерундовыми, он перестанет сам обращать на них внимание и циклиться. И обидчики обязательно почувствуют это и отстанут. А в некоторых случаях даже начнут уважать бывшего «изгоя».

Тогда я была достаточно взрослой, да и действовала интуитивно. Но если ребенок младше, то только взрослый может помочь вырваться ему из этого плена, просто дать почувствовать его уникальность, раскрыть в нем его способности и таланты, повернуть его в сторону его успеха.

Руки слегка дрожали, выдавали сильное волнение. Мужчина потянулся к своей сумке в багажном отделении самолета и достал из бокового кармана телефон. Провел пальцем по экрану, чтобы разблокировать, и открыл заметки.

«Здравствуй, милая.

Я рад, если читаешь это послание. Возможно, мы с тобой больше никогда не увидимся. И я хочу, чтобы ты просто знала. Знала, что я всегда любил тебя. Тот самый я, который настоящий.

Мне всегда казалось, что во мне живет два человека. Один добрый, смелый, искренний, любящий свою семью. А другой – темный, угрюмый неудачник, который презирает себя, этот мир и людей, которые его окружают.

Когда темный во мне брал верх, я был страшен. И глушил добряка внутри себя алкоголем. Я становился агрессивным, жестоким, вспыльчивым. Мог тебя ударить, бил посуду, однажды пробил стену стулом оттого, что ты ушла спать от меня на диван в другую комнату.

Прости.

Знаю, прощала много раз. Я обещал, что этого не повторится. Манипулировал надеждой. И ты верила. Но тот человек с зависимостью снова появлялся. И снова разочаровывал тебя. Устраивал погромы, кричал на тебя и наших детей. Ты снова уходила. А я снова тебя возвращал.

Тот я, который настоящий. Тот я, который любил. Тот я, который верил в этот мир.

Но ты все-таки ушла. Знаю, жить со мной было невыносимо. А еще невыносимее – жить без тебя.

Сначала я умолял вернуться. Затем угрожал. Потом мстил.

И месть моя была страшна. Даже страшнее, чем жизнь со мной. Я пытался отбирать детей. Натравил на тебя службу опеки. Когда это не удалось, лишил тебя нашей общей квартиры и всего нажитого вместе имущества.

Но тебе ничего этого было не нужно. Ты слишком спокойно это приняла.

А я не принял. Угрожал расправой над собой. Отправил тебе сообщение среди ночи. Ты примчалась ко мне с другого конца города. Но слишком поздно.

Кетчуп (я хотел, чтобы ты решила, что это кровь), который я разлил по всему коридору и кухне, уже засох. А я уснул на кровати. Перебрался из коридора, пока ждал тебя – лежать в луже кетчупа оказалось не очень удобно. Когда проснулся, ты оттирала засохший кетчуп с ламината. Молча посмотрела на меня глазами, полными боли.

Прости.

Во мне всегда боролись два моих "я". Темное и светлое. Я сделал не тот выбор…»

Вдруг самолет сильно качнуло. Мужчина от неожиданности выронил телефон. Он как будто очнулся ото сна. Посмотрел, что происходило в салоне самолета. Люди вели себя абсолютно по-разному. Кто-то паниковал, кто-то плакал, кто-то истерически хохотал, а кто-то молча смотрел в окно иллюминатора. Стюардессы пытались успокоить пассажиров. Но исход к тому моменту был понятен.

Мужчина нащупал под соседним креслом свой телефон. Цепкими пальцами схватился за него, поднял и снова разблокировал экран.

«Возможно, мы больше никогда не увидимся. Знай, что я всегда любил тебя. Прости за всю боль, которую я причинил тебе.

Твой непутевый бывший муж».

В детстве, когда мне было восемь, у меня была собака по прозвищу Ласка. Но сестра звала ее Найда. Не сошлись во мнении, как ее назвать.

Однажды на детской площадке мальчишки решили с ней поиграть. Бросают палку. Она за ней бежит. Ребятам весело. Они повторяют снова и снова. Затем забирают палку из ее зубов и бросают опять. И вот в один момент Ласка, которая по жизни была так-то ласковой, палку не отдает. Рычит. Зубы скалит. Ощетинилась.

А мальчишкам еще веселее. Они палку отобрали и водят ей около носа Ласки. Дразнят. Она грозно рычит, злобно лает почти до хрипоты. Лапами переминается и делает передними угрожающие выпады. Ребята хохочут. Я в это время увидела, что мирная игра переросла в травлю. Побежала через всю площадку к ним. Я вижу, что собака уже доведена до исступления, морда искажена, слюна изо рта течет от злобы, безумный оскал и совершенно дикие глаза. Я впервые увидела Ласку такой… неласковой. Как будто и не моя собака…

Мне стало ее безумно жалко. Я с криком «не трогайте ее» бросаюсь мальчишкам наперерез и оказываюсь между ними и собакой. Ласка в этот момент в порыве ярости бросается… на меня. Моя синяя трикотажная плиссированная юбка оказывается у нее в зубах (в этот момент мальчишки хохочут еще больше оттого, что из-под задранной вытянутой юбки видны мои трусы). Она дергает ее и остервенело мотает головой из стороны в сторону.

– Ласка, Ласка! Это же я, твоя хозяйка, – в панике кричу я.

Она не останавливается и делает новые выпады. На этот раз вместо юбки она зубами вгрызается мне в руку, чуть ниже локтя, на тыльной стороне. Вот и первая кровь…

Ребята перепугались, видимо, не ожидали, что их баловство перерастет в такое. Убежали. А Ласка почувствовала запах крови и резко остановилась. Посмотрела виновато на меня, заскулила и, виновато поджав хвост, убежала.

Я с ревом упала на зеленую траву. Сижу и растираю грязными руками слезы по лицу, осматриваю свою рану. Не столько больно, сколько обидно. Ну своя же собака! И меня покусала…

Я когда-то очень хотела щенка. Поэтому, когда увидела, что соседская собака-дворняжка родила, стала выпрашивать одного пушистика у родителей. Мы жили в селе в частном доме, поэтому особых проблем не возникло. Мы забрали щенка, который вырос в большую ласковую Ласку (совершенно бесполезную по меркам сельчан – дом-то не защищала).

Я скрыла от родителей тот факт, что она меня покусала. Побоялась, что ее отдадут. Успокоилась, слезы вытерла и пошла домой. Там залезла в аптечку, нашла зеленку и обработала ей рану. Затем перебинтовала и дальше пошла играть на площадку.

Шрам остался небольшой и неприметный. Сейчас это небольшая белая полосочка возле родинки на руке.

Я знаю много историй, в которых на месте Ласки – люди. Озлобленные и затравленные. Израненное детство, жестокость окружения, накопленные обиды – все это заставило их оскалить зубы, ощетиниться и идти вперед с грозным рыком. Они злятся на всех, кто попадается на их пути. И совершенно неважно, кто это: близкий человек или просто мимо проходящий. Они выплескивают на них всю свою агрессию. Ответная негативная реакция питает их, страх – тоже. Равнодушие – нет.

Как-то раз я выложила в сеть пост, который взлетел в топ «умной ленты». Тут же появились жесткие грубые комментарии. Это хейтеры. Не так страшно, если они действуют поодиночке. Ну полают, ну покусают немного, останется небольшой шрамик. А если их много и они вместе? Представьте, это когда такие вот Ласки собираются в стаю и бросаются на людей, желательно успешных и известных.

Первое время я болезненно переносила всю эту интернет-травлю. Могла переживать после такого всплеска негатива неделю или даже больше. Но вскоре я поняла, что счастливый человек никогда не будет так себя вести. Не будет оставлять оскорбительные едкие комментарии.

История про Ласку прежде всего про них, про то, что происходит у них внутри. Они в этот самый момент находятся «за скобками». Им плохо, они затравлены болью – и им хочется, чтобы больно было всем.

Я долго думала, как в этом случае поступать (то есть в тот самый момент, когда на тебя рычит стая неласковых Ласок в сети) и решила просто не реагировать. В конце концов, это их собственный выбор: остаться «за скобками» или попробовать разомкнуть их.

– Привет! – На меня смотрела пара круглых карих глазенок. – Пойдем играть. Чего ты еще лежишь?

– Не знаю… я почему-то разучилась вставать. Ножки не ходят, – печально ответила мальчику я.

Тут дверь палаты открылась и вошла мама.

– Здравствуйте! – строго поздоровалась она с мальчишкой. – Наде нужно отдыхать. Ей ночью сделали операцию.

Я удивленно взглянула на маму.

– Ты ничего не помнишь? – спросила она.

Я замотала головой.

– Ну и хорошо. Ты спала крепко.

…Тот день начинался хорошо. Весь день я провела в садике. Вечером мы с мамой возвращались домой и зашли по пути в магазин. Очередь длиннющая. Кто-то, стоявший с краю, передал маме, чтобы она закрылась изнутри. Наверху на деревянной широкой двустворчатой двери сельского магазина приколотили крючок и петельку. Мне даже кажется, что я помню, какого цвета была дверь – грязно-оранжевая, с облупившейся в местах частых прикосновений краской. Когда с посетителями случался затор, продавщица просила закрыться, дабы избежать давки.

На дворе 90-91-й год. В те времена продавщица – важный и уважаемый человек на селе. Именно она решала, кому достанется хлеб, а кому нет, кому сгущенку отложить под прилавком, а кому семечек. Так вот: нас ждали семечки.

Впервые на экранах советского телевидения вышел зарубежный сериал – «Рабыня Изаура». В нашем доме стоял черно-белый ламповый телевизор, который каждый вечер объединял нашу семью за просмотром этой иностранной слезливой мелодрамы. Мы смотрели сериал и лузгали семечки. Скорлупа складывалась в неровные кучки на исписанных листках бумаги на журнальном столике.

Я не умела чистить семечки. Мне всего четыре. Их за меня чистила мама. Я не понимала, почему их нужно чистить. И тихонечко разжевала одну прямо со скорлупой. Вкусно. Тогда я решила, что я могу маму не просить, а кушать прямо так, в скорлупке. Спокойно набирала горсть и с аппетитом разжевывала.

Ночь. До сих пор не помню, что я чувствовала. Не помню, как плакала или стонала от сильной боли. Я вообще не помню боль. Но помню напуганные глаза мамы. Помню, как она меня одела в зимнее пальтишко, натянула на голову мохнатую шапочку с пятнышками, как у леопарда, и затянула на макушке резинкой. Укутала сверху в одеяльце: когда на улице было очень холодно, мама всегда поверх зимней одежды кутала меня в одеяльце, как и тогда. Она посадила меня на санки и побежала со мной в больницу. Она тянула санки за веревочку, я же болталась сзади. Сил держаться у меня не было, и я то и дело падала в снег на поворотах. Наверное, мама сильно волновалась. Хотела быстрее добежать до пункта скорой помощи, который был в семи минутах ходьбы от нашего дома.

И вот мы стоим в приемном покое. Мама объясняет, что произошло. После она меня раздела, посадила напротив женщины в белом халате. Та попросила посмотреть на мою ручку. Я доверчиво протянула. Но спустя пару секунд с ревом отдернула. На подушечке безымянного пальчика проступила капелька крови.

– Так нужно, чтобы узнать, почему у тебя болит животик, – серьезно сказала она и, ласково поглаживая мой кулачок, разжала его и с помощью специальной трубочки стала собирать бордовую жидкость в пробирку.

Хорошо помню палату, в которую мы вошли с мамой. Присели на ту койку, что стояла у самого окна. Мама попросила меня подождать немного, а сама ушла. В моей голове началась паника. А вдруг мама больше никогда-никогда не придет? Может быть, я плохо себя вела, и она решила меня отдать. Я заплакала.

То, что происходило в тот момент, пока я плакала одна в палате, я узнала спустя несколько лет уже со слов мамы.

Когда она привезла меня в больницу, меня осмотрели и поставили диагноз – аппендицит. Мне предстояла операция. Мама ушла заполнять документы и пообщаться с хирургом. Каково же было ее изумление, когда она увидела перед собой пьяного, со слегка трясущимися руками мужчину. Амбре удушающего перегара вызвало приступ тошноты и скачок давления. Ей стало дурно.

Мама – совершенно не истеричная женщина. Я даже ни разу в детстве не слышала, как она ругалась с папой. Все эмоции она всегда держала в себе. Зато вволю отдавалась слезам во время просмотра сериалов.

Но в тот вечер в кабинете врача она устроила настоящую истерику. На весь райцентр было всего два хирурга. Каждый – на вес золота. И на то, что один из них время от времени приходит на операции подшофе, закрывали глаза.

– У Малинина выходной, – сообщили маме. – Сейчас ночь, и он, наверное, спит. Вряд ли мы сможем до него дозвониться.

До сих пор не понимаю, как, но его нашли. Он приехал и прооперировал меня.

…Пока я была одна в палате, ко мне вошла женщина в белом халате.

– Хочешь поиграть со мной в доктора?

Я подняла на нее заплаканные глаза и кивнула.

Мы вышли из палаты и долго, как мне казалось, шагали по длинному коридору. Потом зашли в какой-то кабинет. В нос резко ударил запах лекарств.

– Смотри, сколько у меня красивых коробочек. Хочешь поиграть?

Я уже внимательно разглядывала их.

– Мне нужно поставить тебе укольчик. Он как комарик тебя укусит. Не больно будет.

– Не хочу укольчик.

– А я тебе все эти коробочки подарю, а еще рыбку, – она была сделана из трубочек от капельницы. – И вот этот шприц для куколки.

– Хорошо, – сдалась я.

Было больно. Я плакала с досады. А потом… я больше ничего не помню. Подействовал наркоз.

Глаза я открыла уже в палате. Я попыталась пошевелить ногами, но не чувствовала их. Скорее всего, наркоз еще действовал.

Лежала, не вставая, я несколько дней, это время показалось мне тогда почти вечностью. Ко мне часто прибегал тот мальчик – назовем его Рома; я не помню, как его звали. Рассказывал забавные истории, а я хохотала.

Как-то, пока мамы не было в палате, ко мне зашла медсестра.

– А ты почему еще лежишь? Тебе расхаживаться надо. Одевайся быстро и вставай. Хотя бы по стеночке иди тихонько.

Я сняла со спинки кровати свое платьице, оделась. Осторожно, цепляясь за кровать, встала. Нормально я стояла, слабость просто была. Пошла по стеночке.

Вдруг в палату зашла мама. Испугалась.

– А ты почему встала?!

– Мне тетенька сказала, что надо ходить…

Мы с мамой лежали в больнице долго. Я быстро шла на поправку. Носилась по коридорам с Ромой. Научила его делать самолетики из бумаги и шапочку из газеты. Почему-то его никто никогда не навещал. И гостинцев никто не приносил. Мы его угощали. А он так по-свойски заходил в нашу палату, выдвигал ящички тумбочки, доставал яблоки, мандарины, грецкие орехи. Помню, как мы с ним просили маму наколоть нам орехов. Ели ядрышки по очереди.

Операцию мне тогда провели экстренно, и почему-то в ту ночь не оказалось косметических ниток. Зашивали меня обыкновенными. Швы сняли уже накануне выписки. Быстро все зажило. Но шрам остался – толщиной в сантиметр и длиной около пятнадцати. Какое-то время я боялась любой, даже не очень существенной, боли в животе. Во мне просыпался страх, что меня снова увезут в больницу. Но через год все прошло.

Теперь мне напоминает о тех событиях только шрам на животе.

У меня фобия бедности. Недавно я очень остро, до дрожи в коленках это почувствовала. Закончился стиральный порошок. А я привыкла к одному, который обычно и беру. И вот я зашла в магазин, собралась взять его с полки и бросила взгляд на ценник. Стою и смотрю на него в шоке. Почти в два раза выросла стоимость!

А я пару лет назад поймала себя на мысли, что перестала обращать внимание на ценник. Для меня это показатель сытости. Но как быстро выбивает из колеи подобная ситуация. На весь вечер я погрузилась в тяжелые размышления.

Я бывала за чертой бедности.

Часто вспоминаю 90-е, свое детство. Но мы в этот период не голодали. Жили в селе, выращивали свои овощи, держали кур, поросят, корову. Мама сама пекла хлеб, взбивала масло и даже плавила домашний сыр. Разве что надеть было нечего в школу, могла год проходить в свитере с заплатками на локтях. Но в остальном, спасибо родителям, мы не нуждались. Хоть на море ни разу и не съездили.

Но те, кто читает меня недавно, не знают, что почти пять лет мы с мужем и маленькой дочкой прожили в домике у огорода. Въехали туда летом, когда не было потолка, печки, а вместо двери и окон – зияющие дыры.

За лето мы все сделали. И зиму готовы были встречать во всеоружии… но без воды. В октябре отключили времянку, и наш доступ к жизненно необходимому ресурсу закончился. Я ходила на колонку в частном секторе. Поскольку маленькую Стасю деть было некуда, ходили вместе.

А где был в это время муж?

Он бурил скважину во дворе нашего дома. Вручную. Коловоротом. Это такая металлическая палка с поперечной перекладиной вместо ручки и буром на конце. Чем глубже идешь, тем длиннее палку нужно насадить.

Честно говоря, я думала в тот момент, что это бредовая затея и никакой воды мы не найдем, а он просто тешит себя надеждой, чтобы не погрузиться в яму отчаяния.

Но однажды я пришла домой, а он выбегает мне навстречу, смотрит на меня безумными глазами и орет:

– Вода! Мы нашли воду.

Воду нашли на глубине в шестнадцать метров. Я даже плакать от счастья не могла – так сильно устала от ожидания и от физического труда.

Первое время я часто писала в своем блоге про жизнь в огородном массиве. Там было много разных моментов – и хороших, и плохих. Я вспоминала их со слезами на глазах. Когда из еды – одна картошка, а температура воздуха зимой в садовом домике опускается по утрам до 7-10 градусов, сложно вспоминать то время без слез. Дочка от перепада температур часто болела. Денег на лекарства не хватало. А я сначала была студенткой, а после – молодым специалистом. Доход мизерный.

Спустя годы я как-то отпустила те времена. Они остались в прошлом, но наградили множеством поучительных историй.

Не вспоминать про огород – второй признак сытости. И я правда давно не вспоминала. Как будто это все было не со мной. А вчера весь вечер об этом думала, испытывая страх. Вообще эти жизненные сложности закалили и оставили неизгладимый след на моем психологическом состоянии, сказавшись, например, на отношении к деньгам и взрастив фобию бедности. Но они также закрепили и правило: в любой сложной ситуации я не сдаюсь, а ищу выход. И на этот раз мы справимся!

Вода попадала в рот, нос, уши. Я отчаянно размахивала руками, пытаясь хоть за что-то ухватиться. Как только голову скрывала холодная река, я делала яростные выпады вперед, чтобы захватить воздух.

Мне одиннадцать лет. Я в весенней вышедшей из берегов реке. Тону. Рядом никого. Как же мне страшно. Почему-то говорят, что в такие моменты вся жизнь проносится перед глазами. Ну какая жизнь может пронестись в голове одиннадцатилетнего ребенка? Жизни-то еще особо не было. Внутри только дикий, всепоглощающий ужас: мама, мамочка, ты где?

Мы с подружкой поссорились. У нее была странная привычка – в такие моменты она переставала со мной разговаривать. Совсем. Могла идти рядом, насупившись, и молчать. Не отвечать на мои расспросы, шутки, убеждения заговорить. Полное игнорирование любых моих попыток.

Это была весна. Конец марта. Солнце припекало, но было еще холодно и снег растаял только проталинами. Взрослые девчонки позвали нас за реку (мы жили в селе, рядом с сосняком и небольшой речушкой, метра три в ширину). Там они соорудили сетку на поляне – получилась волейбольная площадка. Чтобы дойти до цивильного мостика, нам пришлось пойти в обход. Проводить время со старшими нам быстро надоело – в волейбол мы играть не умели, просто наблюдали. Пошли домой. Подружка – первая, я за ней. Чтобы не обходить такое расстояние, она пошла по другому пути. Мы отошли от поляны – на этот раз не так далеко. Реку преграждали полусгнившие доски, накиданные друг на друга. Летом мы спокойно проходили в этом месте. Подруга, перескакивая с доски на доску, быстро оказалась на другом берегу. Я двинулась следом за ней. Но вдруг гнилые доски предательски провалились подо мной, и я бухнулась в воду с головой. Река разлилась и оказалась гораздо глубже, чем я думала. А я не умею плавать, совсем. Я пыталась ухватиться за плавающие рядом доски и коряги, а они ни за что не цеплялись. Полная невесомость.

– Помоги мне, дай руку! – кричу я.

Она убежала домой. Не знаю, что в тот момент она чувствовала. Потом мы разговаривали на эту тему уже в более взрослом возрасте. Оказалось, что она просто сильно, панически перепугалась.

Я не утонула. Меня спасли сразу две вещи.

Куртка. Я до сих пор настолько четко помню, какая она была! Двухцветная, сине-красная, дутая – на синтепоне. Она просто надулась, как шарик, и, пока верхняя ткань не промокла, она держала меня на плаву. И доска. Я пыталась ухватиться хоть за что-то, что было рядом, и не находила никакой опоры. И вот она: частично гнилая, но еще крепкая, а главное – плотно сидящая в земле. Я мертвой хваткой вцепилась в нее скользкими пальцами. И выбралась. Откашлялась и пошла домой. С меня ручьями стекала вода. Ноги были тяжеленными от впитавшейся в шерстяные гамаши воды. Я шла по улице, оставляя за собой большие лужи. И вот я, эдакий водяной, открыла дверь дома. Мама увидела меня и ахнула. Перепугалась страшно. Она больше переживала за то, что я заболею. В марте еще довольно холодно, а я насквозь сырая. Она раздела меня догола, высушила полотенцем и натерла мое тело водкой, хранившейся в кухонном буфете на всякий – теперь уже наставший – случай. Укутала меня. Было еще светло, но я от внезапно нахлынувшего тепла, спокойствия, пережитого стресса и счастья, что выжила, крепко уснула. Проснулась я только утром.

– Как ты себя чувствуешь? Горло не болит? Температуры нет?

Удивительно, но никаких признаков простуды не проявилось. Я собралась в школу. Надела ту самую спасительную курточку на синтепоне. Она успела даже высохнуть – мама повесила ее над самой печкой.

Я вздрогнула из-за страшного грохота. Огромная ледяная глыба только что обрушилась сверху в одном шаге от меня. Холодок пробежал по спине. Я еще минуту назад стояла на этом самом месте.

Я к тому моменту уже седьмой год училась в музыкальной школе. Начинала заниматься в деревянном здании. А потом нас перевели. Новое здание было двухэтажным, без крыши (вернее, конечно, с крышей, но без шифера или какого-нибудь профнастила, без ската совсем). За зиму сверху по краям здания скапливались огромные сосульки с меня ростом. Их специально откалывали, когда они достигали большого размера.

В тот день была оттепель. Дело близилось к весне. Солнце крепко пригревало сосульки сверху, они переливались под его лучами и таяли. В субботу уроки заканчивались раньше. После них я сразу направилась в музыкальную школу. Но дверь оказалась еще запертой – я пришла на целый час раньше. А мы, дети, любили приходить так: можно поболтать с ребятами, которые так же первыми приходили еще до открытия школы искусств. Мы разговаривали, шутили, смеялись. Кто-то из нас вспомнил, что педагоги ругались, наставляя, чтобы мы слишком близко не подходили к зданию.

Наша кучка ребят отошла буквально на пару шагов, продолжая щебетать. И вдруг, прямо за моей спиной – этот грохот.

– Уф! Тебе повезло, иначе бы «снег в башка попал», – ляпнул кто-то из ребят и расхохотался.

Это я сейчас вспоминаю и ужасаюсь. А тогда в моей легкомысленной подростковой голове не промелькнуло ничего пугающего. Мы дождались, когда придет кто-то из преподавателей, и вошли в нашу музыкальную школу.

Я совсем не чувствую рук и ног. Я тела своего не чувствую. Я его даже не вижу. Я невесомая. Не ощущаю никакой плотности. Я вроде как есть, но меня нет. Такое бесплотное облачко. Остались только мысли.

Так, что со мной происходит? Только что я лежала на каталке в дурацкой больничной широкой ночнушке. Ко мне подошла какая-то женщина. Сказала, что она врач-анестезиолог. Объяснила, что через семь-восемь минут я усну. Ввела в вену на руке прозрачную жидкость из шприца. Больничная комната поплыла передо мной. Все почему-то стало заполняться мутным зеленовато-белесым цветом. Фигуры людей расплылись и исчезли.

Где я? Меня нет? Я же думаю сейчас о чем-то. Значит, есть. Тела просто нет. Я как-то легко передвигаюсь по какому-то квадратному коридору. Прямо, вверх, вправо, влево. Эти движения наполняют всю меня. Это и есть я. Почему-то мне на ум пришла ассоциация с фильмом «Куб», где люди оказывались в каком-то замкнутом пространстве. Им нужно найти выход. И вот они идут по лабиринту комнат с препятствиями. У меня нет препятствий. Я просто иду туда, куда ведет меня коридор. Я хочу выйти! Сколько можно? Когда это закончится?

Наконец я слышу голоса. Не где-то впереди или сзади: они словно обволакивают меня. Очень низкие. Мужские? Они говорят так медленно, что я не могу разобрать, о чем. И еще я слышу лязг железа. Низкий-низкий звук, раздающийся эхом.

Когда закончится этот чертов коридор? Я хочу домой. Я хочу поцеловать дочку, которую увидела всего пять дней назад, я хочу банально поесть что-то вкусное, почувствовать босыми ногами песок на берегу речки. Я просто хочу жить. Сильно-сильно. Испытывать и счастье, и переживания, ловить мелочи и бытовые моменты. Жить. Жить. Просто жить.

Свет. Я вижу свет впереди. Две четко различимые полосы света. Сознание включается, зрение обостряется. Это люминесцентные лампы, потолок, женщина в белом халате.

– Скажи что-нибудь, если ты меня слышишь и видишь.

Язык не слушается. Он как будто распух и заполнил весь мой рот. Но я пытаюсь сказать, что я вижу свет лампы, слышу голоса.

Получается нелепо и смешно. Я ни разу в жизни не видела себя пьяной – я совсем не люблю алкоголь. А сейчас я была именно в таком состоянии. Только от наркоза.

– О! Все. Приходит в себя. Ты помолчи-помолчи. Ишь, разговорилась-то как. Лежи, отдыхай. Сегодня еще дочку тебе не принесем, слабая ты еще, кровотечение было. Завтра ее увидишь.

В тот момент я остро почувствовала счастье от того, что просто живу. От предвкушения того, что еще не сделано, но обязательно будет, от того, что смогу вдыхать любимые ароматы и морщиться от нелюбимых, чувствовать вкусы.

Думала ли я когда-то о смерти? О том, что раз – и все, меня больше не будет?

Да, думала. Мне бывало настолько мучительно больно и беспросветно, что да, каюсь, размышляла. Жизнь моя, как зебра. Я то погружаюсь на темную полосу, то бегу по светлой. И когда мне темно, я думаю о ней, о смерти. Но всегда выбираю жизнь. Даже если кажется, что все хуже некуда, я знаю, что будет мне спасение там, дальше, впереди. На белой полосе. Жизнь – самый бесценный дар, который я получила от Вселенной. Пусть неоднозначная, трудная, порой больно ранящая. Но она у меня есть.

Я выбираю просто жить.

– Здравствуйте, Валентина! Можно вас обнять? – с дрожью в голосе спросила Танечка известного бизнес-тренера Валентину.

– Конечно, можно.

Если мечта не хочет сбываться, попробуй «сбыть» ее сам. Танечка вооружилась этой фразой-мантрой, когда осталась ни с чем. Без любимой работы, без квартиры и без копейки за душой. Ее карьера разрушилась в одно мгновение из-за типичных женских интриг внутри коллектива. С квадратными метрами тоже не срослось: старую квартиру они продали, а новая, купленная в ипотеку, оказалась непригодной для жизни. На мужа сейчас нельзя было положиться – он потерпел крах в бизнесе, насобирал кучу долгов и запивал свои неудачи горячительными напитками. Так Танечка пошла в предприниматели.

Раньше, еще будучи наемным работником, она занималась организацией мероприятий. Даже в свой второй декрет уходила прямо со сцены после выступления «Ласкового мая». Но одно дело работать вместе с прокачанной профессиональной командой, другое – быть просто Танечкой. Но она рискнула.

Первое мероприятие – выступление стендап-комика. Она попробовала собрать небольшой зал, на 95 человек. Полный аншлаг. Даже дополнительные стулья пришлось ставить.

– Ты попробовала – и у тебя все получилось. Подумай, какое мероприятие ты хотела бы организовать еще, – подсказала стендапер после выступления.

А Танечка тогда увлеклась книгами и публичными лекциями в YouTube от бизнес-тренера Валентины. Та представлялась Танечке мудрой, обстоятельной, грамотной, начитанной женщиной со сложной судьбой. И она решила, что хочет организовать именно ее мастер-класс.

Танечка пошла за советом к подруге:

– Как думаешь, люди в нашем городе пойдут на Валентину?

– Конечно! Пробуй. Она огонь!

– Интересно, какой у нее гонорар? Если тысяч пятьсот будет, я, конечно, откажусь. Не потяну.

И вот Танечка уже строчит письмо на электронную почту, которая указана на сайте Валентины. И ей отвечают. Просят рассказать про ее опыт. Танечка решила все честно выложить. Да, был опыт работы в команде, а самостоятельно она провела лишь одно мероприятие. Успешно. Не стала уточнять, что в зале всего 95 человек было.

Через пару дней пришло ответное письмо с условиями. Сумма гонорара и райдер. Миллион! Танечка аж задохнулась, как представила, сколько это. Сумма для нее неподъемная.

Звонит подруге:

– Ну не-е-е! Это для меня нереально. Пока не тяну. Откажусь.

Прошло два дня. И вот Таня сидит у себя в офисе, и очень четкая картинка вырисовывается в голове. Она в аэропорту. Встречает Валентину и говорит:

– Здравствуйте, Валентина! Можно вас обнять?

– Конечно, можно.

И в этот самый момент она осознает, что не может написать «нет». Открывает электронную почту и отвечает, что согласна с условиями.

– Ты вообще обалдела, – орет в трубку подруга. – А вдруг не соберешь зал? Снова долги будешь выплачивать? Ты с ума сошла.

Но Таню уже невозможно было переубедить. Одна беда – не хватало средств на залог, и она попросила его снизить. Ей пошли навстречу. Теперь это была как раз та сумма, которую она заработала на организации предыдущего мероприятия.

Город N внесли в список городов гастрольного тура. Таня арендует зал на 900 человек. Заключает договоры с двумя билетными операторами. И начинает свою собственную гонку.

Полгода она обивала пороги бизнес-сообществ, настраивала таргетированную[11] и контекстную рекламу, создала сайт, вела собственный блог. Совершенно незнакомые люди писали ей слова поддержки. Многие с интересом наблюдали: что получится из дикой затеи безумной тридцатилетней девочки?

В какой-то момент обрушились продажи. Лето. Не сезон. У Тани – паника. А в панике она начинала действовать еще более активно: про мастер-класс знали даже в соседних регионах. Но с сентября продажи возобновились. И вот настал момент, когда надо платить гонорар (не позднее двух недель до концерта). Таня понимает, что нужная сумма на счете есть, а вот снять ее она не может: по условиям договора с билетным оператором деньги с продажи билетов ей перечислят через пять дней после концерта.

Таня ринулась в банк. У нее же официальный доход и идеальная кредитная история. Нет просрочек по погашениям, но есть один минус. Она – ИП[12]. Ей отказали. Она помчалась в другой банк, история повторилась. В третий… все без толку.

– Давай я возьму кредит? – предложил муж.

– Но ты же официально безработный. Если уж мне с официальным доходом и с хорошей кредитной историей не дали…

Но ему дали! Безработному. Огромную сумму денег.

Она выплатила гонорар ровно в срок. Руки даже дрожали, когда переводила такую сумму.

И вот аэропорт. Татьяна ожидает Валентину. Та появляется вместе со своим директором.

– Здравствуйте, Валентина! Можно вас обнять?

– Да, конечно!

В зале на 900 мест полный аншлаг. Перед выступлением Валентины ведущая представляет зрителям ее, Татьяну, как организатора. Танечка стоит перед этим залом, и ей аплодируют. Слезы катятся из ее глаз.

Ты можешь сколько угодно жалеть себя, находясь на своем личном дне отчаяния, безысходности, думать, что ты всеми отверженный. Но пока ты сам, а не кто-то другой, не схватишь себя за волосы и не начнешь вытягивать себя из этого болота, ничего не изменится. Твоя судьба – это твой выбор. А точка отчаяния – это всего лишь возможность обнулиться и начать жизнь с нового листа и наконец исполнить мечты, которые были невозможны в той, прошлой, жизни.

Что там говорят? «Выше головы не прыгнешь»? Прыгнешь, прыгнешь! Главное – помнить: если мечта не хочет сбываться, попробуй «сбыть» ее сам.

Несколько лет назад у меня был очередной сложный период в жизни. Как будто кто-то нажал на тумблер и выключил свет. Я бродила в темноте на ощупь, постоянно спотыкаясь, и никак не могла найти этот чертов выключатель, чтобы наконец-то осветить себе путь. Вынырнуть из этой кромешной тьмы.

Вначале появилось какое-то внутреннее опустошение. Мне казалось, что я много работаю, а меня не ценят. Я не знаю, почему так происходило, но это накладывало свой отпечаток. Мне было важно чувствовать, что мои силы, мое время и ресурсы не исчезают в никуда. Что все не зря. И когда не было этой моральной подпитки, я начинала задыхаться от нехватки воздуха. Я приходила утром на работу раньше всех, стучалась в красную дверь, чтобы мне открыл сторож. На посту охраны работали две женщины, я знала их номера телефонов, а они знали меня в лицо. Уходила я часто совсем поздно, со второй сменой сотрудников. Обязанности росли, а зарплата – нет; разговор про повышение ни к чему не привел. В тот момент я почувствовала, что выгораю. Затем был целый ряд неприятных ситуаций, а вишенкой на торте стало брошенное директором:

– Надежда, писать – не ваш конек.

Я разрыдалась и написала заявление об увольнении.

Я без работы, у мужа дела в бизнесе на тот момент пошли плохо. У нас дети, и живем мы в деревянном доме, выплачивая ипотеку на еще не существующую квартиру и дожидаясь, когда достроят наш новый дом.

И вот настал тот самый день, когда мы получаем ключи от квартиры. Вот оно, счастье! Но радость потухла через пару дней. Мы понимаем, что в квартире очень холодно. Декабрь. А температура воздуха в угловой комнате – 15 градусов. Жить в квартире невозможно. А ипотеку никто не отменял. Дальше был сплошной поток заявлений: в Роспотребнадзор, застройщику, в Минстрой… результата от них не было, только отписки.

– Вам надо обратиться в суд, – сказали нам в одной из инстанций.

Мы пошли искать юриста. Один сообщил, что нам никогда не выиграть суд у этой организации, потому что у них есть «подвязки» в любом суде. И отказался. Мы долго искали другого, нашелся… но «слился» через месяц. Просто молча перестал брать трубку.

Но это оказалось не самое страшное. Страшнее – смерть племянника, которому было всего 11 лет. Тогда-то меня окончательно и накрыло.

Это был мой суп. И я в нем утонула. Мне потребовалось много времени, чтобы выплыть, вынырнуть из него. Сначала я долго лежала на дне, жалея себя. Не помню, в какой момент я приняла решение всплывать. И я начала. Постепенно. В своем темпе.

Я машинально засунула ключ в замочную скважину, провернула его, взялась за ручку и дернула дверь на себя. Первое, что бросилось в глаза, – два проводка вместо люстр, торчащие из потолка.

Стоп, что?..

Мы с двумя партнерами решили открыть студию, где организовывали фотосессии и мастер-классы. Вначале все выглядело очень радужно, мы были на полном позитиве. Мечтательно болтали, размышляя, что нас ждет «успешный успех».

– А где взять деньги на стартап? – размышляла я.

– Мой отчим недавно получил субсидию от центра занятости. Давай попробуем.

– Давай, только я боюсь открывать свое ИП. Просто там не важно, заработал ты что-то или нет, страховые взносы выплачивать нужно.

– А я не боюсь, я все сделаю.

Но когда наступила пора решительных действий, моя партнерша по какой-то причине пошла на попятную. Я взяла – да и зарегистрировалась как индивидуальный предприниматель. Иначе было не получить субсидию. Но страховые взносы договорились выплачивать вместе.

Позже у нас появился третий партнер: думали, так будет надежнее. На практике же оказалось, что интересы и мысли у всех разные: одна хочет проводить мастер-классы, другая – организовать промоакцию с раздачей листовок, третья – выставку. А еще и дела идут хуже некуда: еле наскребаем на аренду, клиентов мало. Поэтому наш союз напоминал басню «Лебедь, Щука и Рак».

А дела тем временем шли все хуже и хуже. Каждый вечер я возвращалась из студии домой на трамвае. Проходила мимо стеклянного здания KFC, где люди беззаботно жевали свои бургеры и куриные крылышки. В этот момент я люто ненавидела это заведение, потому что мой желудок начинал петь серенады отчаяния: за весь день он видел только пирожок за 50 рублей из столовки офисного центра.

Мне так не хотелось сдаваться, что на общих совещаниях я со свойственной мне эмоциональностью выдавала идею за идеей, как выйти из кризиса. А потом настало время платить первый взнос по страховке, и я робко подняла этот вопрос в партнерском чате. Тишина. Через некоторое время я повторила свою попытку. То же самое.

В общем, нервы не выдержали. Мы разругались вдрызг. А на следующее утро я получила сообщение, что они уходят от меня. Мол, можешь закрываться. Сошлись на том, что разделим все мирным путем и решим вместе, кто и что забирает из «совместно нажитого имущества». Но когда я пришла на встречу, я обнаружила одиноко висящие проводки на потолке.

Что я почувствовала в тот момент? Боль, жалость к себе и страх при мысли о том, как я дальше одна-то буду. А впереди лето – не сезон для фотостудии. Надо закрываться, решила в тот момент я.

Я зашла на сервис по поиску работы и отправила свое резюме и портфолио буквально по первому попавшемуся объявлению. Очень быстро мне перезвонили и пригласили на собеседование на следующий день. Весь вечер я была сама не своя. Переживала, потому что сдалась, потому что не смогла осуществить мечту, не достигла никаких результатов, да еще и влезла в долги.

Ночь не спала. А наутро решила, что все-таки попробую «побизнесменить» еще. Позвонила и предупредила, что не приду на собеседование.

В тот момент я задумалась над тем, что я умею в этой жизни лучше всего. Писать умею – не зря училась на факультете журналистики и несколько лет отрабатывала навыки писательского мастерства. Вскоре я запустила свой авторский курс по написанию текстов для социальных сетей. Потом получила образовательную лицензию, открыла некоммерческую организацию. И все как-то закрутилось, завертелось, появилась уверенность в себе.

Подруга как-то рассказала случай про ее мужа. Она просила у него деньги на курс, а он сказал:

– Ну знаешь же, где деньги лежат. Трать, пока не закончатся. А то я как-то расслабился. Когда пачка уменьшится, это для меня будет стимулом двигаться вперед.

Самое интересное, что Вселенная его услышала и подкинула ему задачку, в которой ему срочно нужно было найти 5 млн. Сложно оказалось, но он справился.

Из пройденных ситуаций я вынесла понимание, что когда ты оказался на дне, то оттуда ярче видно свет сверху. Состояние отверженности на самом деле дает тебе больше знаний о самом себе. А когда ты познакомишься с собой настоящим получше, то у тебя обязательно откроются новые суперспособности. Нужно просто найти в себе силы выкарабкаться, и жизнь откроет перед тобой новые возможности.

У каждого в жизни бывают кризисы. Ощущение, что кто-то, властный над твоей судьбой, взял и отключил тебя от искусственной вентиляции легких. Не для того, чтобы ты умер. А просто чтобы научился дышать. Самостоятельно.

Твоя жизнь – она только твоя. И только в твоей власти управлять ею. Несмотря на трудности, жизненные обстоятельства, твою кажущуюся никчемность и ненужность. Выкарабкивайся, иди вперед, будь счастлив! Ты нужен прежде всего себе самому. Не смей жалеть себя. Ну что значит «кризис»? Скобки, за которыми ты оказался? Это шанс все изменить. Изменить свою жизнь в лучшую сторону.

СВО – специальная военная операция, начавшаяся 24 февраля 2022 года. (Прим. ред.)

Находится в Удмуртской Республике на территории Российской Федерации. (Прим. ред.)

Вичка – тонкая, гибкая ветка. (Прим. ред.)

Старинная русская народная игра, похожая на «салочки». (Прим. ред.)

Фанфурик – просторечное, народное название 100 граммов этилового спирта. (Прим. ред.)

Мульда – грузовой стальной контейнер, используемый для сбора и перевозки мусора. (Прим. ред.)

ХГЧ – особый гормон беременности, показывающий ее развитие и возможные отклонения. (Прим. ред.)

Детский церебральный паралич. (Прим. ред.)

Вид английского бильярда. (Прим. ред.)

Первая мировая война. (Прим. ред.)

Таргетированная реклама – реклама в интернете, которая показывается целевой аудитории, выбранной посредством общедоступной информации (например, на основе поисковых запросов пользователя). (Прим. ред.)

Индивидуальный предприниматель. (Прим. ред.)