Фото для обложки Поляковой Екатерины Юрьевны

© Ольга Савельева, текст, 2023

© Шварц Е. Д., иллюстрации, 2023

© Виктория Давлетбаева, обложка, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Одна женщина искала переводчика.

Она вела переговоры в другой стране, и ей нужен был человек, который хорошо знает язык.

Чтобы она мастерски говорила, а он мастерски переводил.

Женщина обратилась к моей подруге, мол, не знает ли она переводчика толкового, очень нужен.

Та знала и дала ей контакт. И дальше у них состоялся диалог, ради которого я и описываю эту ситуацию (я была свидетелем).

Женщина сказала:

– Моя встреча в 12:00, переводчик нужен где-то в 11:50. Чтобы мы успели с ним познакомиться.

А подруга ответила:

– В смысле? Десять минут на знакомство? Переводчик – это не просто человек, который язык знает. Он не техническое приспособление, которое облегчит вам с партнёром понимание. Надо встретиться с ним заранее. Рассказать свою ситуацию, свою цель, свой план. Влюбить его в себя, погрузить в пекло событий, превратить в твоего единомышленника. Это важно. Тогда он будет не просто переводить слова, он будет верить в то, что говорит, вкладывать свою энергию. И двумя энергиями вы сможете убедить партнёра в необходимости сотрудничества гораздо лучше и ярче…

Мне очень понравилась эта мысль. Что переводчик – это не просто человек, который знает язык. Это человек, погружённый в желание достичь вашей цели так же страстно, как и вы.

Вселенная говорит с нами. С каждым из нас. Кто-то уже хорошо разгадал её послания, а кто-то пока совсем их не слышит. Но каждый день полон информативных подсказок. Подсказок о том, как проживать эту жизнь, где искать счастье, как справляться со сложными испытаниями.

Я очень простой человек, но живу увлечённо и насыщенно. Вникаю в жизнь. Часто ловлю осознание: «Ух ты! Так вот как всё устроено!»

Я с радостью делюсь с читателями теми жизненными ребусами, которые я разгадала сама.

Я как бы перевожу эту сложную жизнь на более простой язык. Метафоры тут самые яркие помощники, маленькие мостики в мысль: «Ну конечно! И как я сам не догадался!»

Причём я не просто перевожу, мне очень важно, чтобы человеку стало немножко легче от этого осознания. Я – тот самый переводчик, который очень-очень заинтересован в успехе переговоров.

Эти истории я рассказываю и на своих терапевтических жизненных стендапах.

Я объехала более трёх сотен городов с выступлениями, и всегда в зале были люди, для которых эти ситуации, рассказанные мною со сцены, становились настоящим откровением.

Стендап – это не обязательно смешно. Это честно и просто о том, что сложно и больно.

Я выбрала самые яркие, самые наглядные метафоры. Те, которые точно заставят задуматься и непременно помогут разгадать самые сложные жизненные ребусы.

Метафоры – это мостики в прозрения.

Помните, раньше в учебниках по математике были ответы на последней странице? Ну, то есть ты решаешь-решаешь сам, а получив ответ, можешь убедиться, что он правильный.

Жизнь – это урок, к которому нет учебника и уж тем более нет правильных ответов.

Точнее, они есть, но у каждого – свои.

А эта книга поможет их найти…

Подскажет путь.

Считайте, что это шпаргалка, которая поможет сдать главный жизненный экзамен по предмету «Счастье».

Подсмотрите в неё, если запутались.

В парке моим детям приглянулся аттракцион «Автодром»: много двухместных бамперных машинок, которые питаются электричеством от пола и потолка, а по периметру площадки их окружает толстая резиновая окантовка. Смысл аттракциона – столкновения и аварии. Без них никак – потому что очень много машинок и очень мало пространства.

Мы с дочкой сели в одну машинку, а сын – в другую. Стали кататься.

Моя стратегия движения была в том, чтобы избегать аварий с другими участниками. Надо постараться проехать так, чтобы ни в кого не врезаться, а это сложно. И в этом, на мой взгляд, азарт.

А многие, в том числе и мой сын, избрали в качестве стратегии максимальный таран участников. Прямо догоняли и – бумс! Или прямо лобовое столкновение – бамс!

И хохочут.

– Мама, в этом же и смысл аттракциона! – пояснил потом сын, когда я вышла из машинки, потирая шею: в момент резких ударов нас, даже пристёгнутых, нехило трясло. – Ведь просто кататься безаварийно – это же скукота…

Я думаю, «автодром» – это классная метафора жизни.

У нас у всех разная судьба, разная скорость и разные пункты назначения, но при движении практически невозможно избежать столкновений с другими участниками, даже если ты выбрал полностью безаварийную стратегию.

Есть люди с высоким уровнем эмпатии, они непременно заметят аварию, чужую или тем более созданную ими, остановятся, утешат, помогут починить.

А есть и такие, кто не увидит, что причинил боль, даже в упор. Лобового столкновения не заметят, уж слишком погружены в себя.

В одном фильме (я не смогла найти его название) я подсмотрела шикарный эпизод. Там бизнесмен нанял женщину-психолога на работу. Она пыталась ему донести, что он в жизни и в работе слишком жёсткий, поэтому как партнёра его не столько уважают, сколько боятся.

Например, он отправил учиться в другую страну дочь, не спросив её мнения. Партнёрам в лицо говорит, что бизнес – это схватка волков и овец и проигравший – точно не волк, а значит, роль овец уготована им. Жена – заложник его характера: делает то, что он говорит, из страха, что он заберёт ребёнка.

Ну разве так можно?

Но бизнесмен и слышать не хотел о том, что перегибает палку. Он на своём автодроме таранит всех, если надо – протаранит и директора аттракциона.

Тогда психолог придумала кое-что.

Говорит ему загадочно:

– Поехали, у меня для тебя сюрприз.

И привезла его на дачу. Дача летняя, зимой там никого. Ни там, ни на участках рядом.

– Это что, свидание? – опешил бизнесмен.

– Не-е-ет, – смеётся психолог и кивает на дверь сарая. – Заходи…

– Прямо в сарай?

– Да.

Он смело вошёл. Она сделала вид, что идёт за ним, а сама закрыла дверь. На засов.

– Что ты делаешь? – разозлился он. – Открой!

Она стоит снаружи молча.

– Открой сейчас же! – кричит он и стучит кулаками по двери. – Я сейчас не знаю, что я сделаю… Я сейчас тебя уволю!

Она молчит. Слушает.

Он в этом сарае носится, бьётся, матерится.

– То, что ты сейчас чувствуешь, называется «злость», – тихо сказала она через дверь. – Злость, перерастающая в отчаяние.

– Открой! Открой, я сказал! Я сейчас вышибу эту дверь!

– Вот. Вот это как раз отчаяние. Но дверь хорошо укреплена, её нельзя вышибить…

Он начинает ногой и плечом высаживать дверь. Но это и правда бесполезно. Она отлично держится. Бизнесмен пытается сломать этот сарай, но всё бесполезно… Он стоит у двери и тяжело дышит…

– Вот, – говорит она снаружи. – А сейчас ты чувствуешь бессилие…

Они оба молчат по разные стороны двери сарая.

А потом она резюмирует:

– Вот. Это примерно то, что чувствуют люди, которых ты обидел…

Мы все в течение жизни оказываемся по разные стороны сарая. Иногда внутри – проживаем боль от чужих предательств и воем от бессилия и разочарования, а иногда снаружи – идём по головам, пробиваем себе путь, ломая чужие границы, потому что приходится выбирать между собой и другими людьми, и мы выбираем себя.

А иногда мы одновременно и внутри сарая, и снаружи. Совмещаем несколько ролей.

Потому что это жизнь, нельзя её проехать по пустому автобану с кофейком, музыкой и в хорошей компании. Даже если ты припарковался на обочине, аварии неизбежны…

Возможно, метафора счастья – это вон тот гамак рядом с сараем…

Мне казалось, что боль сейчас разорвёт меня изнутри и я лопну на тысячи тряпичных лоскутков.

В поисках спасения я зашла в интернет, набрала торопливо: «Как справиться с душевной болью?»

Там был перечень нелепых советов, написанных, кажется, людьми, которым совсем не больно.

Из пятидесяти пунктов мне подошли только два:

Я сидела на кухне съёмной квартиры.

В комнате спала моя семья – муж и дети. Ночь на дворе.

Часа два-три.

Кого просить о помощи? Мужа? Он измучен не меньше меня, сон ему сейчас актуальней моего спасения.

Так кого просить? И где орать?

Я в спальном районе.

Это человейник. Стены – тонкие.

Уйти куда-то подальше, туда, где нет домов? Но ближайший пустырь в нескольких километрах.

Уехать на машине на МКАД, ехать и орать – идея отличная, но на улице страшные морозы, авто не заведётся…

Я перебирала в памяти тех, кого могу разбудить прямо сейчас. Разбудить – и они поймут. И не упрекнут. Не скажут: «Ты с ума сошла?»

Я вспомнила про Машку. Она живёт в доме, похожем на дачу, на Куршской косе. Её дом стоит как бы отдельно от всех остальных. Для меня это страшно, но она давно мечтала о доме на отшибе, шутила, что «отшибленные должны жить на отшибе».

Я написала Машке:

– Спишь?

– Сёрфлю, – ответила она.

Я поняла, что она имела в виду не Балтийское море, а интернет-волны.

– Мне нужна твоя помощь.

– Давай.

– Мне так хреново, что не передать, – сформулировала я проблему.

– А поконкретнее? – попросила Машка.

Я рассказала ей, что случилось. Услышала, как Машка на том конце трубки щёлкнула зажигалкой. Закурила.

– Чем помочь? – выдохнула она.

– Маш, я хочу орать. Я прочитала, что это помогает. И я хочу.

– Так.

– Но я в панельной многоэтажке. Понимаешь? Сейчас два часа ночи. Я не могу тут орать. Меня не поймут.

– Прилетай ко мне орать. Будем круглосуточно орать! Я же на отшибе. Тут с одной стороны море, с другой – залив. Они привычные, потерпят…

– Маш, мне сейчас надо. Поори за меня, а? Пожалуйста…

– Как?

– Ну… Включи видео. И закричи. А я тоже закричу. Тут. Только беззвучно. Ты будешь как бы за меня кричать.

– Хм… – Машка подумала секунд пять. – Давай!

Мы включили видеозвонок.

Она затушила сигарету.

– Готова? – спросила Машка и, дождавшись, когда я кивну, заорала: – А-А-А-А-А-А-А-А-А! А-А-А-А-А-А-А-А!! А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Я орала вместе с ней. Слёзы лились, я открывала рот, слёзы затекали в рот.

Получался молчаливый солёный крик.

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Мне правда полегчало. Облегчение я ощутила физически, как будто… судорога была и закончилась.

Потом был второй заход крика. А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

А потом мы молчали, отключив видеозвонок. Как будто, смущаясь, отвели глаза.

– Спасибо, – прошептала я Машке внезапно осипшим голосом.

– Обращайся, – улыбнулась она. – Я, море и залив – мы всегда в твоём распоряжении. Ждём тебя тут, на отшибе…

Я прилетела к ней только спустя три года. Приехала обняться и поблагодарить. За поддержку и тот крик.

За то, что можно позвонить ей ночью и она никогда не скажет: «Ты с ума сошла!»

Я подарила ей шуточный мегафон, а она мне – шарф, который связала её мама. Машка повязала мне его на шею. Будто упаковала её в яркие вязаные стежки.

И мы пошли гулять по берегу моря.

А потом вдоль залива.

Они слышали нашу боль, а потом слышали наш смех.

Жизнь такая разная…

Никогда не забывайте людей, которые могут стать голосом вашей боли…

С Сашей я познакомилась через неделю после смерти папы.

Папа умер от рака желудка.

Это было написано в его свидетельстве о смерти.

Я подозреваю, что истинная причина смерти – другая. Папа устал жить, потому что был алкоголиком, а это больно и тяжело.

Ты сбегаешь в хмельное марево.

А оно разъедает желудок химией спирта.

Папа несколько десятилетий жил в спасительном опьянении.

Я кричала: «Папа!» – и звала его в трезвость. Но он так долго был нетрезв, что разучился быть другим.

Я, его дочь, была недостаточной мотивацией, чтобы научиться вновь. Ведь в трезвости вместе со мной папу ждали боль, ломка, ответственность, неуважение и осуждение других трезвых людей.

Это очень сложно вынести, опираясь только на ребёнка. Нужно, чтобы и внутри кто-то выталкивал алкоголизм, и снаружи человека ждала поддержка, ибо трезвость не экологична для новобранца.

Только тогда есть шансы.

А у папы их было недостаточно, и он ушёл.

После похорон я ощущала внутри пустоту. Мы никогда не были с ним близки как папа и дочь – между нами всегда был его диагноз, – но вот эта взрослость, навалившаяся на меня, была невыносима.

Я ходила по улицам и плакала без слёз.

И тут встретила Сашу.

Он был музыкантом. Спивающимся. Он пил немного, но каждый день, и не мог играть, пока не выпьет. Он понимал, что это зависимость, и признавал проблему.

Мой папа вот не дошёл до этой точки. А я не смогла его туда дотолкать…

Саша был уличным музыкантом, а я – уличным слушателем. Мы совпали в точке боли, тоски и музыки.

Саша играл на улицах и копил на рехаб. Это клиника, помогающая людям с зависимостью. «Ого, вот молодец!» – думала я. Его внутренняя сила вызывала у меня восхищение.

Моего папу тоже звали Саша. Он тоже играл на гитаре. И тоже носил усы.

Я подумала, что вот этот новый Саша – мой второй шанс помочь папе. Даже если папы нет, этот гештальт я смогу закрыть. Папа как бы вернулся ко мне в образе Саши и говорит: «Давай ещё раз попробуем?»

Я дала Саше недостающую сумму на рехаб. Добавила половину к его накоплениям. Это были большие деньги для меня. И гарантий, что они вернутся, никаких. Но внутри жила уверенность, что это правильно, это же не для Саши, а для папы. Точнее, для меня.

Я навещала его там, в рехабе, привозила сигареты, яблоки и бананы. Он был бледным и грустным, олицетворял преодоление. Я сочувствовала, он заряжался моей эмпатией. Верил, что я понимаю, КАК ему сложно.

Я, конечно, не понимала. Просто верила.

Когда он вышел, я, искренне желая его поддержать, познакомила Сашу с хорошим продюсером. Важно было увлечь его чем-то, чтобы он в порыве слабости не вернулся в прошлое. Нужна новая зависимость взамен старой. Творчество – годится. Поэтому – продюсер.

Не то чтобы я делала ставки на их союз, но… да, я делала ставки на их союз.

И он выстрелил. Случился успех. Сначала робкий, потом всё ярче и ярче.

Опыт побед очень важен. Потому что он даёт энергию. А опыт неудач и провалов эту энергию отбирает. Если вы долго и поступательно проигрываете (ну, например, в работе – рушится бизнес, в будничной жизни – неудача за неудачей), будто по ступенькам соскальзываете в саморазочарование, нужно вцепиться в перила и остановиться. Тут поможет любая, пусть небольшая, но победа.

А у Саши случилась не просто победа, а настоящий успех.

Я не хочу писать конкретнее, ибо все сразу поймут, что это за Саша. А я хочу, чтобы в тексте он остался ПростоСашей.

ПростоСаша стал собирать залы и неплохо зарабатывать. Ему платили за выступления и за рекламу на его ютуб-канале (продюсер велел завести).

Меня Саша называл «фея-крёстная». Говорил, что никто в жизни не сделал для него больше меня. Говорил, что я просто изменила траекторию его судьбы: он стоял на краю, а я схватила его за шкирку и остановила его падение. Говорил, что я поверила в него – и это было его спасением.

Всё это говорил он в «Вайбере», в аудиосообщениях.

– Спасибо, Оля, спасибо.

– Пожалуйста, Саша, пожалуйста.

Деньги, кстати, он мне вернул. Сразу.

Я верила в искреннюю силу его благодарности. Однажды он позвонил, чтобы поздравить меня с днём рождения, и… расплакался. Я перепугалась, что он снова пьян, а он был трезв, просто чувство благодарности было таким всеобъемлющим и мощным, что выбило пробки эмоций.

Однажды Сашу позвали давать интервью на телевидении. Я включила телевизор, а он – там. Сидит в студии, такой красивый и стильный… Экран немного полнит, и это удачно сглаживало Сашину худобу. Невозможно отвести взгляд – такой он… прекрасный и загадочный.

Ему сделали крутую стрижку, сбрили усы. Красивый и чужой Саша.

Я смотрела интервью и гордилась им всем сердцем. У меня к папе были дочерние чувства, а к Саше – материнские какие-то. Хотя я старше всего на 10 лет.

– А кто вам помог на вашем пути становления? – спросила Сашу улыбчивая журналистка.

Я замерла. У меня забилось сердце.

Камера крупным планом взяла его лицо.

– Господь Бог, – сказал Саша.

Я остолбенела. Господь Бог?

А, ну в принципе… Всё на свете – это Господь Бог. Особенно если хочешь создать впечатление, что ты всего добился сам, без помощников.

Мы ни о чём не договаривались, никаких правил не было. Что, мол, если ты, Саша, станешь успешным, успешнее меня, то ты уж и меня подтяни.

Он не должен был, конечно. Но почему-то в этом месте мне было ужасно обидно. Получалось, что на ушко – огромное спасибо, а если громко – то никакое не «спасибо». А наоборот, сделаем вид, что тебя, Оля, в моей жизни не было.

Почему хорошие люди иногда неблагодарные? Они не становятся от этого плохими, конечно, но мне просто хотелось понять почему. Найти разгадку.

Вот ещё история. На ту же тему.

Мой муж сломался. Пятнадцать лет работал исправно отличным мужем, а потом раз – и сломался. Заболел депрессией.

Депрессия – это не больно, это никак.

Человека взяли – и выключили. Точнее, не человека, а его жажду жизни.

Он живёт не потому, что это классно, а потому, что не может умереть по команде. И жить ему как бы приходится.

Внутри совсем нет гормона радости. Серотонина. И мозг работает вхолостую, без эмоций.

Жизнь превращается в жевательную резинку, которую жевали много лет.

То есть ни вкуса, ни смысла. Зачем жевать такую? Просто чтобы знать, что не умер.

Депрессия сильно изменила мужа. Сначала она проявлялась в буре эмоций, с которыми муж не справлялся. Он не умел управлять гневом, потому что раньше не было такой проблемы – гнева. Он никогда не бурлил внутри: если что-то мужу не нравилось, он спокойно говорил об этом – и всё.

А теперь гнев перекипал и выходил из него взвесью по любому, самому глупому поводу. Муж всегда был раздражён, иногда кричал.

И сам себя пугался.

Однажды во время ссоры он разбил плитку на кухне.

Кулаком. Вдребезги.

Это было страшно. Для нас обоих.

И он тогда будто прозрел и понял, что ему нужна помощь, потому что сам не справляется. А мне это давно было очевидно, и я была рада, что он это признал.

Сказать «помогите» – это и правда сила. А не слабость. Не «я слабак, не справился», а наоборот: «я так сильно хочу справиться, что готов договориться со своей гордыней».

Он правда был молодец, мой муж.

Потом эта треснувшая плитка – одна с паутинкой трещины – долго служила мне напоминанием о пережитом, символом переломного момента.

«Так дальше нельзя» – вот что говорила плитка своей паутинкой-коммуникацией.

Я хотела заменить её, пока муж был в больнице, потому что смотреть на неё каждое утро было больно, но не нашла такую же, купила чуть-чуть другую. Похожа, но видно, что серия другая.

Муж вступил в схватку с депрессией и уверенно побеждал. То есть не то чтобы окончательно победил, но заключил с ней перемирие. Она уползала внутрь и дремала там, иногда просыпалась, возвращалась откатами, но он знал, что надо делать, чтобы не позволить ей снова заполонить всё пространство своей жизни.

Мне казалось, что он справился.

То есть мы справились. Я свою роль в этом вопросе – его выздоровления – ощущала как масштабную.

Когда он заболел и превратился из мужчины, которого я выбрала, в того, кого не выбрала бы, если бы мы встретились сегодня, проще всего было забрать детей и уйти. Я самодостаточная, я точно справилась бы одна.

Но это с моей стороны было бы настоящим предательством.

Отобрать у любимого человека семью всё равно что отобрать смысл выкарабкиваться.

В борьбе с болезнью очень важна мотивация. Она порой самый важный ингредиент в комплексной терапии.

Я по папе знаю. Помню…

Мы остались и вместе справлялись с этим испытанием. И было всё – и больно, и сложно, и невыносимо.

Есть такая фраза, что все мы – эгоисты и любим на самом деле не человека, а свои ощущения рядом с ним. Вот за пятнадцать лет семейной жизни я привыкла к ощущению защищённости, ценности, радости. А теперь пришлось проживать другие ощущения – растерянности, отверженности и бессилия.

Я их превратила в опыт, достаточно ценный и важный. Теперь во фразе «и в горе, и в радости» я знаю, как выглядит часть про горе. Но эти годы сделали меня настолько сильной, столько титана мне в характер добавили, что я ни о чём не жалею!

Прошло время, всё стабилизировалось. Мы оба были ранены, но живы. Продолжали строить отношения, потому что болезнь сильно трансформировала нас обоих и надо было выстраивать всё заново, но семья устояла в этом торнадо.

Спустя годы во время какой-то будничной ссоры у нас случился диалог:

– Я тебя когда-нибудь подводил? – спросил муж с таким как бы наездом.

– Да, постоянно, – ответила я. – Мои ожидания достаточно часто расходились с реальностью.

– Ну так велком в мой мир! – сказал муж, намекая, что он тоже частенько бывает недоволен мною.

Мне в этом месте стало обидно, захотелось реванша – например, напомнить ему, как я не ушла тогда, ну, в пекле депрессии. Что, мол, болел ты, а плохо и сложно было всем.

И я напомнила.

– Ну и что ты такого сделала? Просто не ушла? – спросил муж.

Меня ужасно задело это обесценивающее «просто не ушла». Не уйти было ой как непросто, гораздо проще было уйти.

– Ты был невыносим, кричал постоянно, – с возмущением пояснила я. – Не уйти – это подвиг.

– Ой, прямо кричал, – спародировал меня муж.

Он говорил так, будто я выдумала это всё.

– Ну да, кричал.

– Ну, может, повысил голос пару раз…

– ПАРУ РАЗ? ПОВЫСИЛ ГОЛОС?!

Я просто опешила. У меня было ощущение, что он меня разыгрывает, будто мы проживали разные реальности в разных квартирах с разным адресом прописки.

Меня аж затрясло.

– Пойдём со мной, – зашипела я на мужа и повела его на кухню.

А там показываю плитку. Ту самую, отличающуюся от других.

– Почему эта плитка не такая, как остальные, Миш? – спрашиваю я.

– Э-э-э, ну… серия другая? – уточняет муж.

И я вдруг понимаю: он не помнит. Реально не помнит. Совсем. Поэтому то, что мне кажется подвигом, ему кажется максимально странным достижением.

Достижением с частицей «не». «Не ушла» даже звучит так… типа, «как лежала, так и осталась лежать». Поэтому тут у него и нет ни восхищения, ни благодарности. Только недоумение.

– Серия другая… – выдохнула я.

Я села на табуретку и заплакала. А потом засмеялась.

Вспомнила почему-то анекдот про советские времена и баклажаны. Как студенты приехали в деревню помогать со сбором баклажанов (студотряды тогда были). Собрали целый грузовик. Легли спать. А ночью какой-то шутник на каждом баклажане вырезал слово из трёх букв на Х.

Утром бригадир приходит и видит целый грузовик испорченных баклажанов. И думает: «Вот те на!»

В шоке зовёт старшего преподавателя, ответственного за студентов. Возмущается.

– Что это такое? – показывает на целый грузовик баклажанов с «х…» на бочках.

– Не знаю, – пожимает плечами преподаватель. – Может, сорт такой…

Уф. Почему так бывает? Это нормально вообще? Я не про баклажаны сейчас.

Притом что мой муж – мегаадекватный, взрослый и умный мужик, не инфантильный ни разу.

И третья история про неблагодарность. Вишенка на торте. Самая удивительная.

Мне удалось помочь одной знакомой, Зое, спасти здоровье её ребёнка. Мне кажется неэтичным описывать подробности, потому что жизнь ей спасла, конечно, не я, а врачи и мама, но я как подруга была в той ситуации максимально эффективна, и мои связи оказались очень кстати, а участие и поддержка полезнее больничного психолога.

«Если бы не ты, я бы сдохла», – сказала мне как-то Зоя.

Она проживала те полгода как свой личный ад, и то, что там, в аду, она была не одна, сильно её поддержало.

Ребёнок болен, муж ушёл, мама умерла от ковида – всё это по времени в шесть месяцев уложилось – конечно, ад.

Но я была рядом, насколько это возможно. Даже проходку в больницу к ним раздобыла.

Ад закончился.

Расцвело.

Зажило.

Хеппи-энд.

Дочка выздоровела, пандемия закончилась, Зоя успокоилась.

Прошло время. Год примерно.

Мне потребовалась небольшая услуга от Зои – сущая ерунда: раздобыть два телефона конкретных людей. У Зои они точно были, она говорила, что та компания, где они работают, – их партнёр, а значит, они точно на связи. Я могла сослаться на Зою, а могла нет – «как удобно, Зоя, только дай номера».

Но Зоя не дала. Отмахнулась. Прислала мне общий электронный адрес, который можно взять на сайте в открытом доступе. Типа, ищи сама, разбирайся.

Это такое незатейливое «отвали». Прозвучало как пощёчина.

Не «нет», не «мне некогда», не «Оль, у меня есть причины не давать номера», а именно «отстань».

Я с трудом проглотила этот ответ.

Не понимаю, почему так бывает…

Ведь… шесть месяцев.

Человек может прожить максимально праведную жизнь, заниматься благотворительностью и практически мироточить, но число людей на его похоронах сильно зависит от… дождя.

Это понятно.

А я, выходит, рассчитывала на благодарность? Ну, то есть я этого не подозревала, пока помогала, а узнала, когда пришло время «платить по счетам» и возвращать услугу за оказанную услугу. И когда мне её не вернули – в виде услуги или громкой осязаемой благодарности, – я опешила.

Возмутилась. Обиделась. Растерялась. Как так, говорю! Неблагодарные вы, говорю!

Значит, я рассчитывала на бартер?

И значит, я – меркантильная «тварила»?

«Тварила» – это смешное слово из нашей переписки с сыном. Он однажды написал: «Мама, что ты на тварила?»

Я смеялась и утащила «тварилу» в свою лексиконовую норку.

Обнаруженное открытие о том, что я помогала не от чистого сердца, а ради грядущего бартера, не давало мне покоя. Очень сложно жить и знать, что внутри тебя поселилась сволочь.

Я пришла к психологу. Рассказала ситуацию.

Говорю:

– Лен, это что же, я – «тварила»?

– Да, – отвечает Лена.

– В СМЫСЛЕ – «ДА»? – возмутилась я. – Помнишь мем: «А вы точно психолог?» Разве психолог не должен вытащить меня из чана самобичевания? Разве не должен он поддерживать и говорить мне хорошие слова?

– Оль, а что плохого-то? Ты встретилась с обратной стороной своего «я», познакомилась с ней. Ты знала, что она есть, подозревала, а теперь увидела, какая она. Я тебя поздравляю. Если честно, мне нравятся все части твоего «я», даже та, что меркантильная…

Ну что ж, привет, моя внутренняя тварила. Будем знакомы.

Но запрос мой к психологу был другой.

Почему? Почему иногда хорошие люди выглядят неблагодарными?

Неблагодарность выпадает из образа хорошего человека как лишний кусочек пазла.

Ну, как будто ты весь с иголочки, а на голове – гнездо. Или ты весь чистенький, а на пальто – большое грязное пятно.

Мне это мешало их любить. Как заноза. Как загадка, у которой точно есть разгадка, но я её не знаю, и это меня бесит.

И моё хорошее отношение будто покосилось, но осталось. Я их всех люблю – и мужа, и Сашу, и Зою, – но любить их сквозь неблагодарность сложнее.

Лена рассказала, что у неё в терапии был клиент – детский тренер по хоккею. Человек, в руках которого дети превращались в талантливых хоккеистов, многие обрастали наградами, победами, медийностью, некоторые даже защищали честь страны на соревнованиях.

Но почти никто, став знаменитым, его имени на интервью не называл. Тренер был немедийный, и его будто забывали сразу, как переставали у него тренироваться.

– Почему, Лен? Это же ужасно.

– Вот человек жил-жил и упал в яму. Яма – это жизненная проблема. В ней плохо и холодно. Но это не навсегда. Это непременно закончится. И конечно, кто-то рядом пытается достать человека, помочь. И вот проходит время, и благодаря характеру и чужой помощи человек выкарабкивается из ямы. И он, конечно, не хочет помнить про неё. Ему же там было плохо. Он был жалок и уязвим. Образно говоря, это тот период жизни – яма, – который не хочется запечатлеть в фотоальбоме. И психика заботливо решает помочь человеку, чтобы флешбэки (воспоминания) не мучили его. Подсознание засыпает эту яму в памяти вместе с теми, кто помогал. И человек забывает яму, вытесняет её из памяти. Как бы сам себе продаёт мысль: «Не было ничего такого, никакой ямы…»

Это знание помогло мне не занозиться о мысль о неблагодарности. Они все хорошие, просто выбрали забыть свои ямы – зависимости, болезни.

Именно поэтому, протягивая руку кому-то в яме, помните, что вы делаете это для себя. Для той своей хорошей части, которая расположена с обратной стороны «тварилы».

Пишу этот текст под Сашину песню. Он талант. Муж на кухне чинит полку и подпевает. А с Зоей мы завтра кофе пьём.

Все хорошие, с кем нам хорошо.

Вот как это работает.

Пока я застёгивала пальто и повязывала шарф, психолог задумчиво смотрел на меня, а потом произнёс:

– У меня для вас домашнее задание, Оля. Самостоятельная работа, так сказать.

– Да? – Я обернулась.

– Подумайте, почему из всех вариантов мебели в моём кабинете вы выбрали табуретку? И весь час сидели с прямой спиной. И ёрзали. И вам было явно неудобно, но вы не захотели ничего менять…

Я уже стояла в дверях и оттуда ещё раз, будто новым взглядом, оглядела кабинет.

Там был диван, но такой… кожаный, огромный, на нём только лежать комфортно, я бы в нём утонула. Ещё было кресло, но такое низкое, а я в юбке, и, если бы я его выбрала, это было бы нескромно. Также там был широкий подоконник, я очень хотела сесть на него – обожаю подоконники! – но как-то несолидно – сидеть, ножками болтать, как будто это детская площадка, а не кабинет психолога.

А табуретка… она не даст мне расслабиться, забыть, что я тут на работе, а не на отдыхе…

– Так интересно, – улыбнулась я. – Я же сделала выбор, как бы и не задумываясь. Просто зашла – и села. А вы намекаете, что в этом есть дополнительные смыслы.

– Они точно есть.

– Может, я не разрешаю себе комфорт?

– Может. Предлагаю вам заметить такие моменты и подумать об этом…

Я шла домой, погружённая в мысли про табуретку. Ну, то есть в это домашнее задание.

И тут мне позвонила подруга Наташа.

Оказывается, мой телефон в кармане сам набрал её номер, пока я шла. Она поалёкала-поалёкала и сбросила.

И вот перезвонила.

– Случайностей не бывает, Натусь. Значит, судьба хочет, чтобы мы поговорили прямо сейчас, – обрадовалась я. – Как дела?

Подруга поделилась, что месяц у неё сложный, потому что ей постоянно приходится делать выбор, а это очень утомляет. Вот, например, её позвали на море. Какая-то горящая путёвка за смешные деньги в отличной компании.

С одной стороны, Наташа сто лет в отпуске не была. С другой: столько брешей в бюджете – ужас, а деньги хоть и смешные – но деньги. И минус неделя за свой счёт на работе. В общем, она подумала – и не поехала на море. Зато достеклила балкон и починила машину.

А ещё девчата позвали её в баню именно в тот день, когда они с мамой собрались на кладбище к бабушке. И она представила, как говорит маме, что вместо бабушки идёт в баню, и мамину смертельную обиду представила, и… не пошла в баню.

А ещё ей за переработку премию дали крошечную. Именно ей. А Наташа взяла – и на весь отдел разделила. Хотя работу объективно делала одна она. И хотя бреши в бюджете ещё латать и латать. Ну а как ещё? «Мы ж команда»…

Я выслушала подругу и тоном конферансье произнесла фразу:

– Любишь кататься – люби и саночки возить, Натусь!

Я хотела продолжить мысль, что некоторые люди только и делают, что возят саночки, но никогда не катаются, и подруге надо бы задуматься: почему она волочёт-волочёт-волочёт свои саночки в горочку, но никогда не катается.

А подруга не дала мне этого договорить, перебила меня и воскликнула:

– Спасибо, Оль. Да, я всё понимаю. Даже мудрость народная поддерживает меня. Жизнь – это не только море и бани, это ещё и ответственность. Вселенная мне как бы говорит: «Всё правильно, Наташа!»

То есть она забрала из этой фразы совсем другой смысл, и он её устроил и даже вдохновил. Хотя в моих глазах всё совсем иначе выглядело…

Однажды мы были на экскурсии на ювелирном заводе, и там нам предложили погадать на камнях.

Я засунула руку в мешочек и достала один. В этом смысл гадания: достать камень – и узнать, что он значит.

Молчаливые камни на самом деле приходят в наши судьбы, чтобы сказать что-то важное.

Я разжала ладошку со своим камнем.

Яшма.

Хм.

Я ничего не знала о яшме.

Стала читать. У яшмы, оказывается, много символизма.

Яшма, например, означает пробуждение природы, царство света и тепла. Помогает женщинам в борьбе с бесплодием, дарует твёрдость в час беды, останавливает кровотечение, врачует женские болезни… М-м. Как интересно. Я забрала себе твёрдость в час беды, потому что мне предстояла операция на следующей неделе, и ещё остановку кровотечения.

А моя подруга, которая со мной была на той экскурсии, ужасно расстроилась, когда вытащила свой камень и им оказался тигровый глаз.

Расшифровка у него была страшная, она прочитала самое начало, напугалась и чуть не заплакала.

Там было написано, что существует легенда, будто это камень Сатаны, он его создал, чтобы найти «своих», плохих людей, ибо тигровый глаз метит грешника…

Вот тут подруге аж поплохело.

Но я её обняла и говорю: «Милая, зачем ты берёшь себе то, что точно не твоё? Это ведь совсем не про тебя. Ты не дочитала! Дальше смотри там как интересно написано: „Этот оберег – ОБЕРЕГ, слышишь?! – помогает избавиться от мук необоснованной ревности, охраняет своего владельца от опасностей, помогает отличить истинные потребности от навязанных“. Вот это забирай себе! Вот что подходит тебе!»

То, что мы выбираем, и то, что не выбираем, характеризует нас очень ярко. Забирайте себе то, что реально ваше, и смело отказывайтесь от чужих кусочков пазла…

Иногда даже табуретка знает о нас больше, чем мы сами.

– А она пишет: «У вас платье мятое. С вами всё ясно, вы зрителей не уважаете», – всхлипываю я.

Я пришла на урок по публичным выступлениям и речевому портрету, а вместо занятия сижу и жалуюсь тренеру Саше.

Рассказываю, что, как бы я ни старалась, ни накачивала своё мастерство и самодостаточность, как бы ни работала со своей самооценкой, сколько бы раз удачно ни выступила, всё равно расстраиваюсь жутко, когда читаю редкие негативные отзывы. Будто не выдерживаю их.

Вот вчера был большой сольный концерт. Несколько сотен человек пришли на него и ушли в восторге. И написали сотни восторженных комментариев.

И я их читала и улыбалась. А потом врезалась в это вот «мятое платье». И весь вечер в нём хожу. Те сотни восторженных отзывов сразу будто поблекли, а этот, один, остался. Вонзился занозой и торчит.

И я хожу и гундосю в себя: «Я гладила! За 15 минут до выхода на сцену я гладила это платье! Клянусь. Это ткань такая».

Почему я так вовлекаюсь в это? Я же знаю правду. Что гладила и что выглядела отлично.

Зачем мне бежать за человеком и навьючивать на него своё, не нужное ему мнение?

Эта девушка, автор комментария, она же совсем не про платье. Тут что-то другое. Что-то про её личную боль.

Может, она любит всё идеальное, а тут – я, вся такая неидеальная. Может, она швея, и это что-то профессиональное. Может, я сказала со сцены что-то, что её ранило, триггернуло. Да мало ли может быть причин… Но у этого комментария точно нет задачи меня усилить, сделать лучше, иначе он бы был написан в личку, на ушко: «Оля, не надевай больше это платье, а то оно мнётся и выглядит не совсем опрятно…»

Это комментарий – ужасно неприятный. Как будто в меня кашлянули. С одной стороны, человек болеет, он же не виноват. С другой… Ну и я не виновата.

Подслушала тут прикольную фразу: «Ценное у тебя мнение? Да? Так продай его! Никто не покупает? М-м. Может, не такое оно и ценное тогда?»

Я злюсь и демонизирую эту женщину, которая написала комментарий. Если она плохая, то я сразу хорошая. На её фоне. Но это странная тактика – очернять кого-то, чтобы самой стать лучше. Стань лучше просто по совокупности совершённого добра, а не на фоне чужих недостатков, Оля…

– Как не слушать их, Саш? – вздыхая, задумчиво спрашиваю я у тренера. – Этих шпионок за мятыми платьями, а?..

Саша нравится мне и как актриса, и как человек. Она рентген человеческих душ. Раскусила меня с первого занятия – мои страхи, сомнения, неуверенности, – вложила в меня много пользы и света, научила быть на сцене естественной. Это то, к чему я стремлюсь, – к естественности.

– Знаешь, – сказала Саша, – я когда в театральном училась, у нас практика была. Самая сильная практика в моей жизни. Я работала добрым клоуном в больнице. В детской больнице, Оль. Там, где дети болеют долго и не всегда выздоравливают. Там, где растерянные родители и сосредоточенные врачи и где тебя диагноз заставляет резко повзрослеть.

Так вот нас, будущих клоунов, там сначала инструктировали. Говорили: «Вы можете быть самым лучшим клоуном в мире, весёлым, добрым, игривым и смешным, но какой-нибудь ребёнок всё равно возьмёт и прогонит вас, зашипит, пошлёт, захлопнет дверь. Проживите это без драм. Дело не в вас. Вы хороший клоун. Но если ребёнок вас послал, значит, вы нужны были ему именно для этого. Для того, чтобы послать. Он не может послать маму. Он не может послать врача. Медсестру, повара и уборщицу – он не может послать». А ему больно, понимаешь? Ему плохо. У него отобрали детство, и никто ему это детство не вернёт… И он, маленький и уязвимый, один борется против всей жизненной несправедливости. Ну, конечно, ему невозможно сложно. И ему нужно иметь выход для этой своей злости на весь мир. А тут ты. Добрый клоун. Приве-ет. И шарик дуешь. И нос у тебя красный. И улыбка до ушей.

Ты же забрал с собой пригоршню его злости, щепотку его боли, краюшку его бессилия.

И в этой точке ты, главное, помни: ты хороший клоун…

Я реву. Такие слёзы хорошие, освобождающие. Спасибо, Саша. Я всё поняла. Что люди кусаются за мятое-немятое платье, потому что им больно. Что иногда я нужна, чтобы выпроводить изнутри это чужое «больно».

И что я… в любом платье я хороший клоун.

Когда я только начала ездить с гастролями, залы собирались совсем маленькие. Мы с организатором на всём экономили, чтобы выйти в рентабельность.

Перелёт брали ночной – он дешевле, гостиницу – самую бюджетную.

В целом время это я вспоминаю с трепетом и нежностью. Не было у меня какого-то надрыва по этому поводу: я человек, привыкший к бедности, мне было совсем не сложно. Хотя, конечно, я мечтала о пятизвёздочных отелях, но понимала: до них ещё надо дорасти.

Помню, как однажды мне сняли квартиру посуточно и квартира эта была вся в купидончиках, плюшевых подушечках в форме сердечка и красных свечечках.

Ночью в той квартире я лежала на кровати прямо в одежде и не могла заснуть. Думала о том, что чаще всего тут бывают парочки и занимаются они своими шалостями прямо на этой кровати. Я перелегла на диван, но это не спасло. Моя фантазия и диван впихнула в шалости.

Заснуть я смогла только после полуночи, утомлённая тревожной мнительностью.

В три часа ночи в дверь постучали, и пьяный голос прокричал: «Открывай! Я знаю, что ты здесь!»

Я замерла. Мне было очень страшно. Я понимала, что тот, кто за дверью, с кем-то меня путает, но орать из-за двери: «Это не я!» – значит выдать себя с потрохами. Я напрягалась от того, что это не гостиница, тут нет ресепшена, а была бы гостиница, было бы безопаснее: я бы позвонила администратору и сказала, что мне выламывают дверь, и меня бы спасли.

А так… «ОТКРЫВАЙ, Я СКАЗАЛ!»

В тот раз всё обошлось: кто-то из соседней квартиры наорал на дебошира, и он ретировался. Но утром сонная я заявила организатору: «Теперь только гостиницы».

Но и гостиницы не стали решением проблемы. Например, однажды организатор сказал:

– Гостиница скромная, зато рядом с залом.

Я кивнула, но, когда вошла в эту гостиницу, поняла, что слово «скромная» – это комплимент для неё.

Номер был грязный, вонял сигаретами, покрывало на кровати – прожжённое, в душе – волосы в сливе, постельное бельё – серое, в пятнах, не предполагающих, что это узор. Это скорее «не смогли отстирать».

Я позвонила на ресепшен и сказала, что в моём номере не было уборки. Я правда думала, что её не было. Но спустя минуту ко мне ворвалась разъярённая уборщица:

– Как не было? Почему не было? Что вам не так?

Я растерялась. Проще всего было сказать, что мне так. Ничего.

– Ну, душ грязный, – пробормотала я, это из самого заметного.

– Душ грязный? – Уборщица вбежала в ванную, включила душ и смыла волосы, застрявшие в сливе. – Всё?

Она спросила это с выражением: «Сама, что ли, не могла?»

Уборщица ушла. Я села на краешек дивана. Мне было жутко дискомфортно. Я поняла, что гостиница для меня – это не просто место, где можно помыться и поспать. Это место, где я должна наполниться и отдохнуть, а для этого мне нужен комфорт, чистота и красота.

И если за это нужно дорого платить, я буду. Потому что иначе всё теряет смысл.

Вот как мне отсюда идти на сцену? Вжав голову в плечи, боясь, что кто-то заметит меня здесь? А на сцене я буду рассказывать про счастье. Оно, конечно, не в деньгах, но… разве вот сейчас я счастлива? Если на данный момент своими гастролями я не зарабатываю на что-то нестыдное, то, может, пока и не ездить?

В дверь постучали. Пришёл визажист. Организатор сказал, что девушка – моя фанатка и давно мечтала о встрече. Мне стало дико стыдно. Наверно, не о такой встрече она мечтала…

Я открыла дверь. Вошла та девушка, и я увидела на её лице и радость от встречи, и робость, и… недоумение. Она явно не поняла, что я тут делаю.

Мне немедленно захотелось объясниться. А точнее, соврать. Потому что если говорить правду, то объяснение одно: я тут экономлю. Я себя не балую.

И мне самой это не нравится.

– Просто это ближайшая к залу гостиница, а в других нет мест, – зачем-то сказала я.

Я не умею врать. Врать – это сложно, это талант нужен, не запутаться в этом всём, что ты наврал, а заплести из этого стройную косичку смыслов.

– Как нет? – удивилась девушка. – И в «Фортуне» нет?

– Нет, – покраснела я.

– Почему же нет? У нас сейчас ни форумов, ни соревнований в городе… У меня в «Фортуне» тётя работает, давайте я…

– Не надо, мы уже решаем, – продолжала врать я.

И тут я подумала, что я плохой и неталантливый лжец и даже не могу объяснить визажисту, почему я тут, в этой дыре, чтобы завуалировать стыд.

А следующая мысль была такая: «Ты для начала себе объясни: почему ты в этой дыре? Почему ты там, где тебе стыдно?»

И это была хорошая, отрезвляющая мысль. Очень важно всегда находиться там, где ты выбрал. И это место в идеале с тобой совпадает, и за него не стыдно, и, наоборот, хочется позвать всех туда в гости. Пространство вокруг должно быть твоим дополнением, твоим продолжением.

Я взяла эту мысль за правило.

Когда спустя лет пять я выбирала себе рабочий кабинет (я мечтала о нём с момента выхода первой книги), то искала крохотную квартирку, которую можно будет зонировать: в одной комнате буду работать, съёмки, интервью, а в другой – чтобы можно было, например, переночевать, если что.

И вот мне скинули ссылку на одни апартаменты, мол, сгоняй посмотри, кажется, «оно». И по цене, и визуально.

Слово «апартаменты» мне ничего не говорило, я думала, что это что-то из отпуска такое, приморское, с балкончиком, а в спальном районе Москвы откуда им взяться, апартаментам?

Но сюрприз. Захожу.

Боже, какая красота! Они не просто двухкомнатные, они – двухэтажные!

Так бывает вообще?

С первого этажа, идеально подходящего под съёмки (панорамные окна в пол и кирпичная стильная стена), ведёт винтовая красивая лестница наверх. А там, наверху, спальня и гардеробная. Восторг! То что нужно!

Меня предупредили, что нельзя показывать свою радость сразу, а то хозяин возьмёт и цену повысит. Я очень старалась изображать отстранённость и индифферентность, но у меня было ощущение, что я не в дверь вошла, а сразу в мечту.

Осмотрев первый этаж, я радостно поскакала по лестнице на второй.

«Надо брать, – думаю я по пути. – И цена совсем невысокая, мне точно одобрят ипотеку на эту сумму».

Но когда я поднялась, выяснилось, что второй этаж – низкий. Ну, в полный рост мне там никак не вытянуться, да что там в полный рост – мне всё время приходилось там быть внаклонку, практически пополам согнуться.

Как на дачном чердаке в детстве.

При этом, поднимаясь, я больно ударилась лбом об перекладину.

– Ничего, привыкнете, – весело заверил меня хозяин. – С третьего раза все привыкают и уже не бьются лбом о балку.

– А. Да? Класс, – ответила я, а мысленно уже прощалась с апартаментами. – Простите, но нет. Я не беру.

– Почему? – не понял хозяин. Он же видел, как мне понравилось: я аж засветилась вся, когда вошла.

– Хм. Понимаете, это мечта. МЕЧТА!

Я не хочу объяснять всем гостям: ничего, с третьего раза привыкнете. Я не хочу испытывать никакого стыда за то, где я и почему.

Хороший жизненный фильтр: мне не стыдно за то, где я.

Это и пространства касается, и жизненных результатов, и поиска счастья.

Моя подруга Лена не любит смайлы.

Ну вот не любит. Она считает, что это детский сад, и в серьёзной коммуникации взрослых людей находит смайлы неуместными. Плюс её отец обожал смайлики. Тот самый отец, который ушёл из семьи, когда Лена ещё даже не родилась (мама была на девятом месяце беременности), а вернуться в её жизнь решил, когда Лене шёл уже четвёртый десяток. Лена не понимала, к чему такая концентрация смеющихся смайликов после каждого сообщения, и её просто трясло.

При этом Лена – заметный блогер в сети, но даже в комментариях к своим постам сердечки и рожицы она терпит с трудом, никогда не отвечает на них и подписчиков просит: «Пожалуйста, пишите словами: смешно, грустно, люблю».

И вот она общалась по работе с партнёром. Тот через фразу сыпал смеющиеся рожицы, стикеры и сердечки.

Лена попросила: «Иван, давайте обойдёмся в переписке без смайлов, пожалуйста. На мой предвзятый взгляд, они очень обесценивают общение. У меня от них портится настроение, появляется раздражение. Можно без них? Ну, чтобы я была максимально включена и конструктивна в общении».

Партнёр согласился. Но уже через пару реплик прислал россыпь смайлов. Лена аккуратно напомнила: «Иван, пожалуйста, без смайлов».

Он опять покивал, но тут же, ещё через пару фраз, – снова ассорти сердечек. Лена ещё несколько раз напомнила: «Смайлам – нет!» – но он продолжал сыпать рожицы и стикеры.

Тогда Лена взяла и прекратила с ним общение.

– Прямо прекратила? – обалдела я.

– Да.

– А как ты ему сказала?

– Ну, я ему написала: «Иван, мне очень жаль, что я не услышана».

– Ого. А он?

– А что он, Оль? Это моё решение. И я несу полную ответственность за продолжение коммуникации. Я не хочу такую коммуникацию, не выбираю её. Мне в ней плохо, понимаешь? А я у себя одна. И у своих детей одна. Поэтому – прощайте.

– Ну вот я тоже люблю смайлы, и мне было сложно сначала не использовать их в переписке с тобой, может, ему тоже сложно взять и отказаться? – аккуратно уточняю я у Лены.

– Может. Эта и ещё сотня причин может быть, почему человеку хочется использовать смайлы в общении и не хочется слышать другого. Но вот ты в переписке со мной смайлы не используешь, знаешь, что меня это бесит и мне физически сложно общаться в такой форме. Это что значит? Это значит, что ты выбрала меня услышать. А он выбрал – не услышать. И то и другое – варианты нормы. Он не обязан жить по моим правилам. Ну и я не обязана терпеть то, что я не хочу терпеть. Понимаешь?

– Да-а-а. Вот эта фраза про «терпеливые люди долго терпят, а потом сжигают порты, а не корабли» – прямо про тебя.

– Да, похоже.

Меня тогда зацепило выражение «выбрал не услышать», заставило задуматься. То есть человек взял и выбрал? Выбрал не заметить другого человека, его просьбы, его границы…

Может, у него были причины так поступить? Может, он просто не мог услышать?

Спустя пару дней мы с другой подругой, Ирой, ехали в автомобиле. Нас её знакомый вёз из одного города в другой. На каждом светофоре он отпускал сцепление, и машина неприятно дёргалась. Не просто стояла, а как бы дрожала от нетерпения.

Ира попросила водителя:

– Можешь не дёргать машину на остановках? Меня укачивает.

Он кивнул. Но ничего не изменилось.

Ещё пара светофоров с дёргающимся авто, и Ира раздражённо напоминает:

– Пожалуйста, не дёргай.

Он снова кивнул. Но снова ничего не изменилось. А Иру прямо укачивает от этого до тошноты.

Тогда Ира говорит:

– Слушай, у меня с собой права. И у меня стаж вождения – двадцать лет. Давай я сяду за руль? Ну, чтобы не дёргалось авто.

Но водитель упрямо покачал головой.

Сказал:

– Не надо, я больше не буду.

Но на первом же светофоре машина опять задёргалась.

Ира повернулась ко мне (я сзади сидела) и спрашивает:

– Я выхожу. Ты со мной?

И резко вышла из авто. Прямо на светофоре.

Я, конечно, вышла вместе с ней, а что мне оставалось.

– Меня укачало, – пояснила Ира. – А он как будто не слышит…

Вот опять похожая проблема – ситуация, где люди говорят вроде громко и на одном языке, но не слышат друг друга.

Почему так получается?

Это выбор или что?

У меня дочь не слышит. Это не образное выражение и не сломанная коммуникация, а диагноз. Медицинский. Нейросенсорная тугоухость четвёртой степени. По-другому это называется глухотой.

Когда у неё на ушках специальные процессоры, она слышит (мы сделали ей операцию, кохлеарную имплантацию), а когда нет – нет.

Как бы громко я ни орала, она даже не обернётся, потому что слух у неё отсутствует полностью.

Но. Даже когда дочка «без ушек» (перед сном или в воде), мы немедленно находим с ней альтернативную коммуникацию. Можем переписываться по телефону (она уже умеет читать и писать), или общаться жестами, или по губам читать. То есть мы друг друга понимаем даже сквозь глухоту.

Этому могут быть сотни причин.

Например, он не готов к той информации, что вы говорите, ибо она сильно меняет его реальность, и не слышать – это его защитная реакция.

Или просто не готов стараться что-то делать для того, чтобы коммуникация была эффективной.

То есть он не может или не хочет вас слышать.

Имеет на это право.

Но и вы имеете право не опекать его причины, не искать объяснений, не баюкать его, не оправдывать. И не искать альтернативных способов коммуникации.

А принять его «глухоту» в ваш адрес.

Нет так нет.

И выйти из чата или из авто.

Или остаться.

Уйти из коммуникации или остаться – это ваша ответственность. Для меня это было как открытие: что я могу уйти.

Взять и уйти.

Потому что. Потому что «смайлы», «укачало» или просто больше не хочу.

Раньше я бы никогда не ушла. Терпела бы до последнего, потому что боялась бы обидеть. Всех, кроме себя.

А теперь я обнаружила свои границы.

Я узнала, что можно уходить.

И даже если это кого-то обидит – можно. Потому что остаться – это обидеть себя.

Мне казалось, что обидеть себя – это самое правильное, с собой-то я уж как-нибудь всегда договорюсь, а людей вокруг не обижу, зато и они любить меня станут.

И вдруг оказалось, что… Когда ты несколько десятилетий подряд кого-то обижал, нужно очень много времени – примерно несколько десятилетий, – чтобы это исправить. И что так просто договориться с собой не получится. И в один день ничего не исправить и не починить, особенно то, что ломалось годами.

Есть в психологии такая динамическая теория личности. Я не психолог и очень поверхностно понимаю её. Она о том, что человек – это процесс, а не застывший аватар.

Деревянный стол всегда деревянный, всю его жизнь, а человек – всегда разный, всегда подвижный, изменяющийся, длящийся процесс.

А ещё она о том, что внутри каждого из нас живёт Змей Горыныч. Да-да, тот самый, у которого три головы.

И каждая голова – с разным характером: одна – невротическая, вторая – нарциссическая, третья – шизоидная.

Вот шизоидная часть отвечает за ощущение себя живым. Она про творчество, про фантазии, про смыслы.

Мне не очень нравится слово «шизоид», я зову эту мою часть «Фантазёрка».

«Пойдём писать», – постоянно кричит моя Фантазёрка и бдительно замечает всё, что происходит вокруг. Потому что всё, что происходит вокруг, годится как стройматериал для рассказа.

Невротическая часть Змея Горыныча – про зависимость от отношений. Отношения с миром и другими людьми для неё важнее всего, даже важнее самого человека. Внутренний невротик всегда обеспокоен: «Что обо мне подумают? Нравлюсь ли я другим? Чем им помочь? Ведь если помогу, меня непременно полюбят».

Я зову эту свою часть «Спасательница», она у меня была самая яркая, заполонившая пространство и вытеснившая остальные головы Змея Горыныча.

И нарциссичная часть – это про себя, про собственную значимость, границы и «отойдите все, я гордая и независимая».

Эту часть я зову «Королева».

И вот внутри каждого из нас живут три эти ипостаси в разных пропорциях: фантазёрка, спасательница и королева. И в любом процессе задействованы все трое, и все трое договариваются там, внутри.

Но моя Королева, мой внутренний Нарцисс был не просто похоронен под плинтусом несколько десятилетий. Он был похоронен под могильной плитой, и на могилку я не ходила. А зачем? На могилу ходят к родным, а это чужая тётя…

А теперь я что хочу? За один день всё исправить? Взять и выпустить свою Королеву, и она из заточения выйдет сразу на сцену, и ей будет нормально?

Ей не будет! Ей надо ещё учиться БЫТЬ.

Учиться быть замеченной мной.

И выходишь из машины, где тебя укачивает, из чата, где тебя не уважают, из зала спектакля, который тебе не нравится, из отношений, где тебя не слышат, потому что… с тобой так нельзя.

Там, внутри, теперь 33 процента Королевы. Она не потерпит глухоты в свой адрес. Со стороны других людей и самой себя. Она есть! Не смотри сквозь.

Замечай. Люби. Уважай.

Я только в начале этого пути. Очень робко пару раз вышла из коммуникаций и отношений, где мне плохо. Но эти робкие шаги – уже большой прогресс.

Оказывается, так можно!

И Королева моя мне нравится. И зачем я с ней так поступала много лет? Прости меня, Королева. Я тебя отогрею и отлюблю за все годы нелюбви. Обещаю.

И я, новая, нравлюсь себе больше.

И Змей Горыныч внутри вполне гармоничен и дружелюбен, и головы – все три – дружат, а не ссорятся, и он ни на кого не дышит огнём. И я ни на кого не дышу. Огнём.

Потому что делятся тем, что внутри.

А я, кажется, наконец поняла принцип, как заполнять себя любовью…

Мама двух подростков подсела ко мне за завтраком в социальном санатории:

– Вы Катю свою от даунят берегите. Она у вас хорошенькая, а им мало ли что в голову взбредёт…

Это она про вчера.

Мы вечером гуляли на площадке, на качелях качались. И из другого корпуса прибежали дети с синдромом Дауна. Может, лагерь какой-то, может, детдом, я не знаю. Скорей всего, второе. У них была сопровождающая – уставшая женщина, которая спросила у меня: «А у вас нет таблетки от головной боли?»

У меня была, но в номере. А с собой – нет.

– В номере и у меня есть, – сказала женщина.

Она села на скамейку поодаль, а дети стали играть на площадке.

Один солнечный мальчик качался на качелях и гортанно кричал.

Моя Катя напугалась:

– Ему что, больно, мам?

– Нет, Кать, ему нормально. Он просто так радость выражает.

– А я так нерадость выражаю, – удивилась Катя.

– Все люди разные. Для кого-то это радость, для кого-то нерадость.

Дети проявляли к Кате интерес, хотели раскачивать её на качелях, смотреть.

Некоторые хотели дотронуться. До руки. До волос.

Я учу Катю, что такие вещи должны быть по разрешению. Нельзя трогать людей без разрешения. Но тут другой случай, и я спросила разрешения за них: «Кать, ты не против, если детки до тебя дотронутся?»

Она была не против, даже любопытно ей, но сопровождающая детей всё время окрикивала:

– Отойдите, отойдите!

Не знаю, что пугало Катю больше – её крики или дети.

Одна девочка была абсолютно лысая. Кажется, это называется алопеция.

Она подошла к Кате и потрогала её волосы.

– А где твои волосы? – спросила Катя у девочки.

Это было невежливо, но ей пять, и я с ней ещё поговорю про это, а девочка не поняла вопрос и крикнула: «Лысая! Лысая!»

Катя растерялась, не знала, как реагировать. Если честно, я тоже не знала, просто была рядом.

А утром мама подростков меня предупредила:

– Вы девочку свою от даунят берегите. Мало ли что им в голову взбредёт… На днях одна девочка, мощная такая, схватила за волосы другого мальчика. Без агрессии, просто напугала. А отвечать некому. Вы же понимаете? Осторожнее.

С одной стороны, она хотела предостеречь, и надо её поблагодарить. С другой – стало как-то не по себе. Звучит как «держитесь от них подальше».

А я не хочу держаться подальше, я хочу научиться жить в мире, населённом разными людьми.

– Спасибо, я же рядом. Я отвечаю за своего ребёнка и его безопасность.

Днём мы ходили с Катей в бассейн. Катя плавала в жилете и почему-то очень боялась. Бассейн глубокий, она вцепилась в меня намертво, и, если я пыталась показать ей, что жилет её держит, она верещала так, что оглядывались все в бассейне.

Катя в воде была без слухового аппарата. Я пыталась ей объяснить жестами, что я рядом и что всё хорошо, я её не отпущу, просто помогу плавать, но дочь была напугана: нет-нет, мама, не отпускай меня.

В итоге мы сцепились и весь получасовой сеанс, как кенгуру, пропрыгали в воде без толку.

Пока мы сушили волосы, я думала о том, что моя дочь растёт в среде людей, которые её любят. Она чувствует себя вполне защищённой, знает, что мама с папой в обиду её не дадут. Но даже при этом ей бывает тревожно, и в воде, на глубине, отцепляться от мамы Катя категорически не хочет. Будто не доверяет этому миру и воде.

А есть дети, у которых ситуация взяла и отобрала маму и папу. И они растут без защиты и оглядываются в поисках взрослого, в которого можно вцепиться, когда страшно. Но такого нет. Есть сопровождающий, который кричит: «Отойди. Отойди, я сказала».

Как выплыть из такого уровня тревожности?

Нет ответа…

После обеда у Кати массаж.

Массаж детям здесь делает незрячая женщина. Она нежно гладит их по спинкам, дети расслабляются, засыпают на массажном столе.

– Катя заснула, – сказала я массажистке: она же не видит.

– Это хорошо. Это значит, нравится. Я тоже засыпаю сразу на массаже.

– А вам кто делает массаж?

– Сын.

– Он тоже массажист?

– Нет. Ему четыре. Но он любит. Говорит: «Маму буду мять». И мнёт.

– Мятая мама прямо как новенькая, – улыбаюсь я. Я тоже хочу к ней на массаж. Она руками видит спину и передаёт через руки энергию тепла. Хорошая очень.

А мальчик, у которого одна нога короче другой, ходит на специальных ходулях. Он вечером приходил на волейбольную площадку – смотреть, как играют другие ребята. Им в команду не хватало человека, и они кричали: «Кто хочет в волейбо-о-ол? Кто хочет в волейбо-о-ол?»

А тот, кто хочет, стоял рядом. Просто его «хочу» врезается в «не могу». В ходунки.

И он как будто невидимый.

Ребята потом нашли того, кто хочет и может.

А мальчик стоял и смотрел игру.

Вечером на сцене был концерт.

Ребята с синдромом Дауна ставили сказку. Мы с Катей не знали про концерт, просто шли с прогулки, увидели и заглянули. Не у кого было спросить, можно ли нам остаться, и мы остались без спроса.

Перед нами сидели два мальчика лет девяти, которые тут с родителями, просто гуляют без них (и, видимо, тоже зашли без спроса), обсуждали то, что происходит на сцене: «Эти дауны даже лучше сказку сделали, чем не дауны в выходные. Эти ж послушные, всё делают, как сказали. А у обычных разброд, кто куда».

Не знаю, как реагировать на такие слова. Они кажутся мне слишком… жёсткими. Хотя это в принципе был комплимент.

И вот это «дауны», «даунята» – тут все так говорят. Мне больше нравится «солнечные дети», но так никто не говорит.

После спектакля все зрители громко хлопали актёрам. И тем было приятно, они кланялись и охотно фотографировались.

Одна сопровождающая уводила их со сцены и ласково говорила: «Ой, а кто у нас сегодня был мышкой? Стасик! А кто лисичкой? Алёнушка! А кто волком? Серёжа? Не-ет, Серёжа был рыбкой, а волком – Вова…»

Я думала о том, что нам, взрослым, иногда по жизни тоже нужен сопровождающий. На которого мы можем равняться, которого можно взять за руку, когда страшно, и у которого можно уточнить путь. Жизнь слишком сложная, иногда не совсем понятно, как себя вести, и не ясно вообще, кто ты сегодня? Мышка, лисичка или волк?

Но сопровождающих у нас нет.

Только сердце. Только оно подскажет, кто вы сегодня и куда идти…

– Мам, а вот как же она будет жить без волосиков? Та девочка… – спросила меня Катя перед сном.

Переживает. Запомнила.

– Катя, без волос вполне можно жить. Это же не больно. А если сложно или обидно, можно купить парик.

– Мам, давай купим ей парик? Чтобы красиво?

Ну вот как тут не реветь? И щитовидка моя проблемная ни при чём. Тут сама жизнь… при чём.

Сегодня Катя на целый час ходила в гости к своей новой подружке, глухой девочке.

Я спрашиваю:

– Как там тебе, понравилось?

А Катя отвечает:

– Да, я там хоть и в ушках, но как будто без ушек. Но я уже научилась говорить ручками.

Говорить ручками…

Все говорят про инклюзию.

А инклюзия – вот она…

Когда я могу «держаться от них подальше», но не хочу. Хочу поближе.

– Я сейчас приду, – сказала Катя глухой девочке. А девочка не ответила. Потому что не слышит.

Девочка гуляет с сестрой и мамой. Когда мы подошли на площадку и я спросила: «Мы вам не помешаем?» – мама улыбнулась мне, покачала головой и сказала сильно контурной речью: «Мы-не-го-во-рим».

Я кивнула и рукой показала «Ок».

Мол, поняла. Не говорите. Не проблема.

Это не помешает детям играть.

Я села на скамейку, пытаясь скрыть раздражение. Не из-за детей, конечно. Из-за взрослых.

Сначала муж спросил: «Ну как ты?»

Я сейчас нахожусь там, где нет комфортных условий, но быть здесь важно для ребёнка, и я буду, сколько надо.

В качестве ответа я прислала ему две фотки. Завтрака из модной кофейни – три дня назад, и сегодняшнего, из столовой. На одной – красота, фарфор и пироженка будто с открытки, а на другой – слизистая каша и рваный кусок батона с маслом. Эти две фотки будто из разного мира, но мир один – мой. И я привыкла, что он разный, и люблю его за это.

– Не понял, – написал муж.

Я вздохнула.

В параллельном чате я переписываюсь с партнёром по проекту. Мы спорим. Даже ссоримся.

Он сделал схему для того, чтобы наглядно пояснить читателям будущей книги ситуацию. Но схема получилась такая… не наглядная, что даже я, находясь внутри ситуации, не поняла ничего.

– Надо переделать, – говорю я. – Так не пойдёт. Люди не поймут.

– Если захотят – разберутся.

– А зачем отсекать тех, кто не захочет? Почему сразу не сделать так, чтобы все поняли? – сержусь я.

– ЛЮДИ НЕ ИДИОТЫ, – кричит на меня капслоком партнёр.

– Слушай, у тебя какая цель? Чтобы тебя поняли или чтобы люди ребусы гадали? Если первая – приложи усилия…

Сижу прямо злюсь.

Смотрю на детей.

Катя с неслышащей девочкой – одногодки.

Они очень похожи, только Катя светленькая, а девочка – тёмненькая.

И обе – с распущенными волосами.

Когда они синхронно качались вдвоём на соседних качелях, две макушечки, у меня почему-то щемило сердце. По сути, у них одинаковые диагнозы, просто разные пути.

Потом они вдвоём сидели на горке. И Катя пыталась обсудить с девочкой правила придуманной ею игры. Но это было бесполезно и невозможно: девочка не понимала.

Коммуникация буксовала, не строилась никак.

Как будто два ребёнка, запертых в двух разных мирах, тянутся друг к другу, но никак не совпадут.

Я так болела за них. Верила, что найдут способ понять друг друга без слов, но по факту не получалось.

– Пропусти меня, – просит Катя.

Но девочка сидит и не двигается. Катя показывает: «Про-пус-ти». Девочка отходит, пропускает Катю.

Они расходятся в разные стороны.

Нет, не получилось.

Так сложно договориться о правилах игры, когда вы говорите на разных языках. Так жалко, что не случилось контакта.

– Может, пойдём домой? – предлагаю я загрустившей дочке.

– Нет. – Катя упрямо смотрит в сторону девочки. – Я хочу научиться с ней играть.

– Тогда попробуй ещё. Только не говори ей ничего, а просто дотронься – и беги. Это будет означать: «Догоняй!»

Я отвлекаюсь на «Ватсап».

Через минуту: Катя бежит, хохочет, волосы развеваются, за ней девочка несётся, тоже смеётся.

Катя кричит сквозь хохот: «Ты во́да! Догоняй!»

Потом смотрю: уже Катя водит и догоняет девочку.

Ура! Поладили!

Даже пятилетние дети смогли! Если вас не поняли, это вы приложили недостаточно усилий, чтобы объяснить.

Делаю фотку бегущих детей и отправляю партнёру. Пишу: «Даже дети, говорящие на разных языках, смогли договориться и начать играть. Но даже детям пришлось приложить усилия».

Ту же фотку отправляю мужу: «Я отлично, потому что Кате тут хорошо!»

– Теперь ты водишь! – снова громко кричит Катя девочке. Ей кажется, что чем громче она крикнет, тем вероятнее девочка услышит.

– Кать, ты не кричи. Ты дотронься до неё. И убегай. Она поймёт, – напоминаю я.

– А, точно! Поняла.

Она дотрагивается до девочки, и они срываются с места и, хохоча, бегут к качелям.

Господи, как реветь хочется… Беспричинно.

Потому что иногда, чтобы стало хорошо, надо не орать, а просто дотронуться до человека.

Тот, до кого дотронулись, обязательно услышит вас даже сквозь официально диагностированную глухоту…

– Я всё исправлю, – говорит партнёр.

– Я вас люблю, девочки мои, – говорит муж.

– Мама, так весело, – говорит Катя.

НеРевиНеРевиНеРеви.

Верю, что вы поймёте этот текст.

Потому что я сейчас нежно дотронулась до вас словом…

У меня попросили консультацию по книге. Я думала, что речь о написании, и согласилась. Даже представляла, как вдохновенно рассказываю неопытному автору, что книга – это материал (то, чем вы хотите поделиться), мотивация (концентрация страсти) и дисциплина (каждый день – хоть страничку).

Обычно каждый человек, который живёт нескучную жизнь, полную событий, впечатлений и небанальных ситуаций, неизбежно оказывается в точке: «Хочу написать книгу! Хочу рассказать миру, что я понял! Помогите! С чего начать?»

Мы созвонились по видеосвязи с заказчиком (назовём его Николай), и случился неожиданно занятный диалог. Вообще не про книгу.

– Научите, Оля, как организовывать презентацию по случаю выхода книги, – попросил вдруг Николай.

– Презентацию? То есть книга уже написана? – удивилась я.

– Да.

– Поняла. Тогда это не ко мне, простите. Я совсем не умею организовывать презентации.

– У вас же десять книг, и что, у вас не было ни одной презентации? – удивился Николай.

– Были, конечно. Но организовывала их не я, а издательство.

– Ну, мне хоть общими штрихами подскажите, не как организатор, а как непосредственный участник. Два основных вопроса у меня…

– Ну, какие? – спросила я напряжённо: странно как-то консультировать человека в сфере, в которой я не экспертна.

– Первый: чем кормить гостей?

– Что? – закашлялась я. – Чем кормить?

«Ну, – думаю я, – докатилась. В первый раз вместо консультации согласовываю меню. Наверно, потому, что скупердяйка: я вот никогда на презентациях людей не кормила».

– Я не кормила никого, – смеюсь я. – И даже не знала, что это принято. Вроде книги же. Как-то не монтируются они у меня с овощной нарезкой и холодцом.

– Но из первого ответа вашего неизбежно вытекает мой второй вопрос. А как тогда загнать людей на презентацию? Если не кормить?

– Загнать? – второй раз закашлялась я. – Какой глагол вы выбрали удивительный, Николай. Как на охоте. Думаете, только на бутеры людей можно заманить?

– Ну научите. Мне эта книга золотая вышла. Написать, издать, редактор, верстальщик, иллюстратор, в хорошем качестве напечатать – почти в миллион рублей вылилась. Там же фотографии моих путешествий.

Но это была моя мечта. Поэтому на мечту не жалко. Теперь нужно людей на презентацию… заманить. Мои друзья и коллеги придут, конечно. Но хочется, знаете, успеха и признания. Чтобы было ощущение, что я не зря потратил время на книгу. И людям было интересно.

– Сейчас писателей больше, чем читателей. И за них настоящая конкуренция идёт. Потому что читатель инвестирует в вашу книгу самое ценное – время.

– Ну вот я и компенсирую ему это. Впечатлениями и угощениями. Я уже задумал целое представление на презентации: там и певица будет, и музыка живая, и фокусы. И фуршет.

– А ваше выступление про книгу будет? – уточняю я. – Это же не фестиваль и не концерт. Это же ваше общение с читателями. О том, как вы создавали вашу книгу…

– Ну да. Будет. Я, если честно, не люблю выступать. Но я уже взял два урока по публичным выступлениям у актёра одного. Ужас сколько берёт за час. Вероятно, за медийность берёт. И текст я придумал для выступления… и отрепетировал.

– Это супер. Могу вам мини-мастер-класс из одной фразы подкинуть. Мне очень помогает.

– О, давайте.

– О чём бы вы ни говорили, говорите так, будто вас спросили.

– Ух. А есть ещё что-то подобное?

– Вот когда я берусь писать текст на заказ, я всегда спрашиваю у заказчика: «Какая у вашего текста цель?» С какой мыслью после прочтения должен уйти читатель? Вот и вас спрошу. Вот какая у вас цель основная? С чем люди должны уйти с вашего выступления?

– Ну, что я клёвый…

– То, что вы клёвый, – это бонус. Люди не за этим приходят.

– А за чем?

– Они приходят за пользой, и если она случилась, то они бонусом вас полюбят. И это, конечно, нереальное впечатление. Вот представьте: сидит целый зал влюблённых в вас людей. Их объединили вы. Вы дарите им свой дар…

– И бутерброды… – смеётся заказчик.

– И бутерброды, – подыгрываю я.

– И фокусы. И певицу. И, может, сувениры даже. А ещё зачем люди приходят, по-вашему?

– Ну вот… Представьте, что вы пришли к врачу. У вас болит живот. И вы устали от боли и ищете способ от неё избавиться. А врач вам говорит: «Я такой клёвый, вы и представить себе не можете! У меня столько дипломов! Я столько людей вылечил! Меня столько журналов печатают! Меня во всех странах любят. Хотите селёдку под шубой? Жена готовила». А пациент слушает и думает: «Да мне плевать на твои дипломы. И на селёдку. Ты живот мне вылечи. А то ты себе оды поёшь, а я от боли корчусь».

– Это к чему?

– Люди приходят, чтобы их заметили. Обняли. Вылечили. Ну, в душевном плане. Чтобы легче стало. Чтобы с ними про них разговаривали.

– Это же моя презентация. А разговаривать про них?

– Надо, рассказывая о себе, каждого по возможности на ручки взять. Чтобы они в вашей истории что-то про себя увидели. А иначе это просто биография незнакомого дядьки. Понимаете, Николай, самое страшное для артиста – уйти после выступления за кулисы под звук собственных каблуков. Это значит, зритель недоволен. Зритель не дарит вам аплодисментов, не покупает ваших книг. Надо очень постараться, чтобы произвести впечатление. Особенно первое. Ведь на первое впечатление у нас всего семь секунд.

– А на восьмой что? Карета превращается в тыкву?

– Люди из зрителей превращаются в жюри. Начинают оценивать. Но это не страшно, если вы понимаете, в чём ваша миссия на сцене.

– Слово-то какое… Миссия. У меня всё проще… Люди повеселятся и поедят. И им станет легче… И, может, книгу купят. В благодарность. Вот вам и миссия.

Мой тренер по ораторскому искусству говорит, что главный запрос, с которым к нему приходят люди, – это… куда девать руки. Да, так и говорят: «Мне чисто понять куда. Куда их девать?»

Как будто есть единый правильный ответ. Левую – в сторону, правую – за спину. Или наоборот.

Мой тренер говорит, что жест – это продолжение вашей эмоции. Если вы говорите искренне, от души, от сердца, если на сцену вас привела какая-то важная вам цель – то вопроса, куда девать руки, у вас не возникнет в принципе. Жесты станут продолжением вашей мысли, способом передать энергию.

Очень важно понимать, зачем вам то, что вы делаете. Есть ли в этом важная для вас цель. Не иллюзорная, не «заставили», не убить время, не кому-то назло, не отомстить, не доказать, а именно миссия.

Знаете, есть такое явление природное – ледяные яблоки. После ледяного дождя тонкая корка льда покрывает старые яблоки, с осени не упавшие с веток. Потом, во время оттепели, яблоки внутри превратятся в кашу и вытекут, а ледяной остов останется на ветке. И будут висеть на ветках пустые ледяные яблоки.

Висеть до первого тепла. Потом и он, этот ледяной яблочный остов… растает и утечёт.

Что бы вы ни делали, так важно, чтобы цель ваша не была ледяным яблоком, а была настоящим. Румяным, звонким и наливным. Налитым сочным и сладким яблочным смыслом по самый корешок.

Я одолжила ему денег. Не чужие же. Хотя, если честно, чужие.

Он появился в моей жизни после сорока лет. Нашёл в сети. А что меня искать – я ж не прячусь.

Здравствуйте, я ваш родственник. По линии отца. И объяснил, чей он сын. Называл имена и фамилии. Вроде знакомые, а вроде и нет.

Я не особо поняла, кто он, но поверила, что в нас родная кровь. Седьмая вода на киселе, но всё равно родная. На генеалогическом древе мы сидим на одной ветке.

Он рассказал о себе. Семья. Ипотека. Работы нет. Маленький город. День сурка.

– Давай я помогу с работой? – предложила я.

– Ты ж вроде писатель, а не кадровик? – удивился он.

– Нет, не кадровик. Но просто у меня много друзей.

– Как ты вывозишь Москву, это же «Формула-1», ей-богу. Я был там три раза, и все три раза чуть не сдох.

Как ответить? Я люблю Москву. Мы совпали с ней. И скорость её люблю.

Но у неё, у скорости, конечно, есть цена.

– Я в последний раз спала позавчера, – вздыхаю я. Это наглядный и толковый ответ.

Я жду, что он скажет: «Вот это да, бедная девочка», или что-то в этом роде, сочувственное. Он старше меня, это будет умильно и уместно.

А он говорит:

– Слушай, ну хватит выпендриваться. Все уже поняли, что ты очень востребованная.

В последнее время я живу с ощущением, что люди меня не видят. Или видят что-то своё, но не меня. Они отвечают не на мои вопросы и говорят будто сквозь. Будто вместо меня – кто-то другой.

Как, знаете, бывает: вам приветливо помахали, и вы робко машете в ответ, а потом оказывается, что махали не вам, а кому-то за вами.

Но за мной никого нет, а машут не мне.

Одна поклонница спросила мой размер. Сказала, что нам по пути, что мои книги спасли её от депрессии и ей хочется ответно меня обнять своим творчеством. Она рисует на толстовках и футболках. Авторские рисунки.

Я дала свой адрес и сказала свой размер. Она прислала мне толстовку, на которой нарисованы пауки, волк и череп. Не знаю, существует ли на свете вещь более далёкая от меня, чем эта. Я не люблю чёрный цвет, не переношу агрессию, боюсь смерти, и у меня настоящая фобия в отношении пауков и насекомых.

– Я вас так чувствую, – сказала поклонница. – Одинокая волчица среди волчьих стай.

О чём она? Как она такое увидела? Это точно не я.

Мне на днях надо было улететь ночью из одного города. Срочно. Я купила билет по пути в аэропорт, прямо в такси.

– Я не вижу вас, – говорит мне регистратор на стойке.

– Вот же я, – шучу я.

– Я вас в программе не вижу… – Она сосредоточена, ищет. Не находит. Резюмирует. – Вас нет.

– …В программе, – добавляю я. – В программе – нет. А так я есть…

Я отхожу от стойки регистрации. Мне обидно. Куда делся билет? Я же брала… Оплата, что ли, не прошла.

Я купила его снова. И снова подошла к регистратору.

– А сейчас?

– Сейчас посмотрим, проявились ли вы.

Хм. Как будто я негатив фотографии…

– Да, теперь вижу, – обрадовала меня регистратор. Ну хоть кто-то меня видит…

На следующий день я вызвала такси. В агрегаторе было написано: «К вам едет белый „Киа Рио“. Номер 808 МУ».

Во двор повернул белый автомобиль. Я в марках не разбираюсь, но номер «808 МУ».

Это моё такси.

Я машу ему рукой и улыбаюсь. Фары светят прямо на меня. Автомобиль берёт и проезжает мимо…

Я что, невидимая?

Почему люди меня не видят? В упор причём…

Потом оказалось, что водитель меня видел, просто заканчивал другую поездку и отвозил предыдущего пассажира. Но всё равно не по себе как-то.

Мне хочется быть замеченной.

У актёров есть фраза интересная.

Вместо «Посмотри туда» они говорят: «Опрокинь туда внимание».

Я хочу, чтобы на меня опрокинули внимание. Прямо ушат внимания. Можно холодный душ. Чтобы я дрожала и чувствовала его всем телом.

И хочу, чтобы заметили меня. Что я люблю оранжевый цвет. И зелёный. И жёлтый. А не чёрный. И что я люблю животных. А не пауков.

Чтобы ощутить себя живой, я иду в благотворительность. Там моя жизнь приобретает особую осмысленность.

Базовая потребность человека – не быть отверженным. Люди, которым плохо, тебя точно не отвергнут. Ты же пришёл помочь.

Однажды я собиралась поехать в детский дом, а моя коллега спросила:

– Зачем тебе это?

И я не знала тогда ответа.

И правда, зачем?

Чтобы похвалили? Чтобы ощутить себя героем? Чтобы меня не отвергли? Чтобы… не знаю что.

– Я не знаю зачем, – ответила я тогда подруге. – Хочешь, поехали вместе?

– А ты хочешь, чтобы я поехала?

Странный ответ. Туда не надо ехать за компанию, лучше по зову сердца. Если есть зов, поехали.

Теперь я знаю ответ, но никто не спрашивает.

Чтобы стать видимой.

Там меня будто проявляют.

Когда я делаю что-то хорошее, я излучаю особую энергию и сама себя чувствую иначе, и люди меня видят.

Вот она я. Есть. Живая.

Добрые дела как катафоты Вселенной.

Мечтаю, чтобы видимых людей стало видимо-невидимо.

На сессии мой психолог Лена обычно спрашивает меня, как я.

Полная версия вопроса звучит так: «Как ты справляешься?»

Потому что раз мы встретились, – а мы встречаемся по пятницам, – значит, с этой неделей я справилась. Как-то.

Вот и важно разобраться: как.

Я всегда отвечаю развёрнуто.

Мне важно проговаривать это, потому что там, в этом оформлении чувств в слова, всегда спрятаны ответы.

Например, много интересного таится в осознании, почему я интуитивно выбрала то или иное слово, чтобы описать своё состояние.

Однажды у меня была сессия в очень сложный жизненный период. Я ощущала тогда себя… бессильной. Потому что всё, что я держала на контроле, всё, во что инвестировала силы, талант и время, вопреки всем моим усилиям, в одночасье сломалось. И я поняла, что мой контроль – это пшик. Иллюзия. И я ничего толком не могу изменить и исправить. Только принять своё бессилие. И выучиться жить с этим.

И я тогда сформулировала своё состояние так: «Я сначала чувствовала себя супергероем. Таким, знаешь, Брюсом Уиллисом, который спасает от Армагеддона мир. А потом – раз… И оказалось, что я – просто песчинка, а никакой не супергерой. И я никого не спасла. Хотела, но не смогла. И так больно от мысли, что я не Брюс…»

У нас теперь с Леной на понятном только нам сленге выражение «Я неБрюс» означает бессилие и отчаяние.

– Я неБрюс, Лен, – говорю я психологу.

– Обниму тебя, Оля, побуду рядом. Если это поможет, шепну на ушко: «Никто не Брюс».

Я вздыхаю. «Жалуюсь» психологу.

В последнее время мне сложно выносить публичность. Я понимаю, что это мой путь и у него есть своя цена.

То есть всегда была.

Например, хейт. На меня постоянно пишут пасквили, доносы, токсичные комментарии. Обычно я переношу это легко, опираясь на мысль, что люди пишут о себе, а не обо мне. И я нужна кому-то для вдохновения, кому-то – для любви, а кому-то – для хейта. Потому что иначе ему не справиться с внутренней болью и неудовлетворённостью.

Но когда «я неБрюс», мне ужасно сложно даётся это испытание публичностью.

– Я ощущаю себя человеком, который пробирается сквозь джунгли. Джунгли – агрессивная среда. Она населена недружелюбными… персонами, она меня притормаживает лианами, царапает, ранит, режет острыми краями, я протискиваюсь сквозь них. И не могу защитить себя только голыми руками, и ощущаю, что я… ну, один на один с джунглями. И это какой-то неравный «бой». За что они со мной так…

– А почему не уйдёшь?

– Я не могу из них выбраться. Это мои джунгли. Я их создала, я их выбрала, я должна их пройти. Иногда накатывает безысходность. Хочется сесть, уронить голову на колени и сказать: «Сдаюсь».

Но «сдаюсь» – это «проиграть». А я хочу дойти. Мне интересно зачем. Что я должна понять, пройдя эти джунгли. Зачем они меня позвали.

– А есть версии, зачем ты оказалась в этой агрессивной среде?

– Много версий. Например, я знаю, что слово «джунгли» произошло от санскритского слова, которое обозначает «необрабатываемые земли». Эти земли стали агрессивными, потому что их никто не пытался сделать дружелюбными. Не любил, не жалел, не помогал им стать плодородными.

– Ты пришла всё изменить? Оплодородить? Спасти? Брюс, ты?

– Я не знаю. Если честно, я сейчас подвыгорела и притормозила со спасательством. Мне себя бы оплодородить, не до джунглей. Нет, я определённо неБрюс, Лен.

– Тогда зачем?

– На прошлой сессии, когда я рассуждала про «зачем?», ты сказала, что моё «зачем?» звучит как остановка. Что я даже интонационно произношу «зачем», как будто встаю как вкопанная. Иногда ты идёшь и не знаешь зачем. Но постоянно зачемкать и останавливаться – это сильно растянуть свой поход за смыслами. Сил и так мало. Надо идти и не спрашивать зачем. Видимо, я пойму, когда пройду. Иногда «зачем» – это замыкающий вагончик.

– Тебе что-то мешает идти?

– Да. Знаешь, я читала про джунгли. Они труднопроходимые из-за лиан. Лианы – это фактически тридцать процентов джунглей.

– Тебе мешают лианы? Они твои враги?

– Вот тут интересная мысль. Про врагов.

Лианы – это вообще-то растения, которые хотят к солнцу, но не могут. У них нет ствола, они не дерево. Они нуждаются в опоре. И находят её в деревьях, и окутывают их, и деревья «везут» их к свету. Они интересные, правда?

– Кто, лианы?

– Да. Ну вот смотри. Их называют «растения-паразиты». Что-то плохое будто. И ты говоришь: «Они враги». А по факту: ну вот им нужно солнце, но у них нет стебля, чтобы самим получить это солнце. И они решают эту проблему. Не ноют, а решают. Так, как могут. А могут они по-разному. Есть лианы вьющиеся, которые дерево спиральками обвивают. Есть корнелазящие, которые корнями крепятся к опоре. Есть опирающиеся: они шипами, крючками цепляются и держатся. Есть усиконосные – те, что усиками хватают опору. Ну то есть это растение, которое придумало, как решить свою проблему. Сделало это за счёт других, не спрашивая. Но не ныло инфантильно, а решило. И заполонило собой джунгли. Я даже не знаю, злиться на него или восхищаться. Это же прямо коучи по целеполаганию…

– И вот эти лианы мешают тебе идти?

– Ну да.

– А мачете у тебя есть? Нужно мачете, чтобы победить.

– Вот. Подбираемся к сути. Мачете – это нож. Это бить. Вырезать себе дорогу. Это меня ускорит, но… Лианы мне не враги. Они не мои враги. Мне их даже жаль: они без чужой помощи не могут получить солнце. Поэтому вынуждены искать выход. Я не хочу с ними воевать. А получается, что должна.

– Очень интересно. То есть ты вооружённая – как бы плохая? И ты не можешь себе разрешить быть плохой, я тебя правильно поняла?

– Да, наверное…

– Слушай, ну раз ты в лианах, преградивших тебе путь, увидела не врагов, а целеустремлённые растения, то и на мачете смотри с разных сторон. Мачете – это не убивать. Это нож для сбора сахарного тростника. Который прокормит семью. И нож для прокладывания пути. Лианы, конечно, не виноваты, что они на твоём пути, а тебе надо идти. Но и ты не виновата, что тебе надо идти. И ты выбираешь между собой и ими?

– Да. Я не хочу агрессии.

– Тогда ты никуда не уйдёшь. Замрёшь. Лианы решат, что ты дерево, и тебя тоже используют в качестве опоры. Иногда здоровая доля агрессии необходима, чтобы спастись.

– Это да. Подумаю об этом.

– Оль, знаешь что?

– Что?

– Нет никакой войны. Есть правила игры. Без мачете нельзя пройти джунгли. Человек всегда разный. Иногда Брюс. Иногда неБрюс. Сам Брюс за свою жизнь наверняка много раз был неБрюс.

– Да. Правила игры…

– Почему ты не можешь разрешить себе двигаться разными способами? Жизнь – это всегда разные стратегии движения к солнцу. Где-то продираться сквозь, просочиться, где-то переступить, обойти, пригнуться, где-то сбежать, сдать назад, а где-то прорубить себе ход мачете. Жизнь – это разные стратегии, Оль. Потому что иногда ты Брюс, а иногда неБрюс. И тебе вот надо выйти из сумрака джунглей, чтобы получить своё солнце. Просто выжить в джунглях, не остановиться, не запутаться в смыслах, не замереть, опутанной лианами, а дойти. Ты Брюс, Оль. Ты Брюс, слышишь…

Когда мне плохо, я беру у дочки аквагрим, подхожу к зеркалу и рисую на щеках по две яркие полоски. Это боевая расцветка. Это символ того, что я готова к игре, той самой, у которой есть правила.

Я смотрю на себя в зеркало и говорю себе:

– Привет, Брюс! Готов к игре?

Джунгли тебя зовут…

Мы с Алиной познакомились на танцах. Совпали грацией.

Точнее, её отсутствием.

Мы обе новичками были – вечно не той ногой шагали, не той рукой махали, не туда смотрели – и реагировали на свои танцевальные фейлы самоиронично.

После занятия брали кофе и шли на крышу.

Другие девчата спрашивали:

– Вы куда?

А мы шутливо отвечали:

– На крышу. Куда ж ещё нам остаётся с такой пластичностью…

На самом деле фитнес располагался на последнем этаже, на открытой крыше стояли шезлонги, и открывался чудесный вид на город, церковь и пруды.

И вот однажды мы пили кофе, болтали и в разговоре вырулили на личное.

Точнее, я спросила, что привело её на танцы (лично я вот комплексы отрабатываю и пытаюсь пластичнее быть, мне для сцены нужно), а Алина сказала, что пришла на танцы назло бывшему мужу.

Я резко обернулась к ней:

– Что? Назло? Бывшему? Мужу?

Ну правда, причина выглядит странновато. Доформулируй, Алин.

Алина усмехнулась:

– Да-а-а, пришла захлопнуть гештальт…

И потом она рассказала про тот день.

Нет, не день развода.

А день, когда она поняла, что впереди тупик и ничего не выйдет.

– Знаешь, как понять, что у вас будущего нет? – спросила она.

– Как?

– О-о-о. Есть классный фильтр. Погуляй с мужем по Арбату или любой другой улице, где много уличных музыкантов…

Как-то летним вечером Алина с тогда ещё действующим и вполне любимым мужем шли по Арбату. Тот июль был очень жарким, но к вечеру жара спала и было так хорошо-хорошо, когда наконец можно свободно дышать и радоваться лёгкому ветерку…

Погода идеальная, они с мужем шли за ручку, иллюзия счастья.

Тот самый момент, когда кажется, что жизнь равно любовь, а все проблемы, кроме смерти, всегда можно исправить.

Хотя, если честно, во время ссор ей казалось, что нельзя, что они с мужем с разных планет и совпали только адресом школы (они с самой началки учились в параллельных классах).

Гуляют. И тут вдруг – уличные музыканты. Играют Апину: «Он уехал прочь на ночной электричке».

И Алина понимает, что внутри всё радостно взметнулось и танцевать хочется. Прямо на улице, на Арбате, под гитару. Изнутри просто рвётся танец: танец-свобода, танец-настроение, танец-лето… Хочется немедленной импровизации, потому что вся жизнь – импровизация.

– Потанцуем? – лукаво спрашивает она у мужа, вовлекая его в свою идею.

– Я не умею, – говорит он и резко выдёргивает руку.

– Да брось, – смеётся Алина. – Я тоже не умею. Ничего тут не нужно уметь…

И начинает танцевать, и руки к нему тянет, и улыбается. А он… он прямо выдирает свои ладони из её рук, морщится и смотрит так, знаете, насмешливо, типа: «Устроила тут клоунаду!»

И Алина вдруг вместо красивой молодой девушки в сарафане колокольчиком почувствовала себя… ну правда, скоморохом каким-то.

Когда-то у них на работе уставший бухгалтер на корпоративе перебрал с алкоголем и танцевал со стулом, и на него так же смотрели: с жалостью, снисхождением и капелькой брезгливости.

Алина испытала отчаяние и стыд.

И замерла, прервала свой танец.

И тут какой-то чужой незнакомый парень из толпы вдруг подхватывает Алину и её танец, самозабвенно так, берёт её за руку, начинает кружить, и платье колокольчиком развевается, и сразу она из жалкой становится как бы роковой. И они синхронно танцуют, хотя видят друг друга впервые, и музыканты улыбаются и играют только им, и люди мимо проходящие останавливаются и аплодируют или тоже вступают в танец…

Муж стоял в стороне и смотрел на часы. Мол, «скоро ты? Долго ещё этот цирк будет продолжаться?»

– И знаешь, – говорит Алина. – Вот именно в этот момент стало понятно, что всё. Что он уехал прочь на ночной электричке…

Потому что… тут не надо уметь танцевать, понимаешь, тут надо хотеть поддержать партнёра, не отпускать, быть на волне, жить в унисон… А он отверг. Отрезал. Отошёл. Как бы сделал вид: «Я не с ней, не с этой сумасшедшей бабой».

И Алину прожгло прозрение: «А он и не со мной».

Ему нужна другая женщина, прагматичная, с калькулятором и веером скидочных карт, планирующая летний отпуск с января.

А Алина – взбалмошная, живая, платье-колокольчик… Девочка-девочка, ветер в голове.

И она ушла. Не в тот день, конечно. Год ещё помыкались, но уже ехали в депо.

Вот недавно свидетельство о разводе выдали. И ей захотелось отпраздновать этот день – день официальной свободы. И она купила абонемент на танцы.

Символично…

– Что думаешь? – спросила меня Алина.

– Может, он просто не хотел танцевать?

– Не хотеть можно по-разному…

– Согласна… – киваю я и добавляю: – Некоторые женщины приносят счастье своим появлением. Другие – своим исчезновением.

– О. Круто сказала.

– Это не я. Это в фильме одном. Называется «Хорошая женщина». Посмотри. Тебе отзовётся. Там главная героиня – своенравная, роковая, всегда влюблённая в разных мужчин, но при этом всегда одинокая женщина, говорит: «Брак для меня – это комната без окон. Каждый день просыпаешься, а она всё меньше. Всё меньше. Всё меньше. И однажды ты в ней просыпаешься, как в ловушке. И не можешь дышать».

– Какой мудрый автор сценария. Женщина, наверное, разведённая.

– Это Оскар Уайльд.

– Ого.

– Да. Можно я напишу твою историю? Про уличный танец. Анонимно.

– А если анонимно, зачем спрашивать?

– Ну как зачем… Вот я изменю имена. Ты, скажем, Алина будешь, а он, скажем, Максим. И песню изменю, под которую ты танцевала, а он нет. А он прочтёт и всё равно узнает себя. И рассердится на тебя, что рассказала…

Алина долго смотрела на меня и говорит:

– Мне кажется, даже если ты напишешь его имя, телефон, адрес прописки и номер паспорта, он себя не узнает.

– Почему?

– Он не узнаёт себя в моих проекциях. Он вот думает, что он идеальный муж. Потому что не пьёт и не бьёт – его маме, например, этого было достаточно для счастья, и даже вторая семья её мужа её устраивала – и бывший мой до сих пор не понимает, что было не так, считает, что я ку-ку и не знаю, что хочу.

– А ты знаешь?

– Знаю. Танцевать хочу.

– А. Ну точно.

– Ты считаешь, что я дура? – спросила Алина.

Я видела, что она незаметно вытерла слезу. Переживает до сих пор.

– Боже упаси. Я считаю, что это твоя жизнь, твоя любовь и твоя свобода. Распоряжайся ими грамотно, инвестируй в тех, кто правда достоин. Для остальных – ночные электрички ходят по расписанию.

Мы сидим и молча смотрим на вечерний город. А вечерний город молча смотрит на нас. Точнее сквозь нас: он спешит домой, ужинать, ему нет дела до двух барышень в спортивных лосинах на крыше.

– В фильме ещё сказали, что плач – утешение для тех, кто не может позволить себе шопинг. Может, пойдём купим себе что-нибудь? Просто так…

И мы пошли. И купили себе по футболке.

На её была надпись «Пройдёт» и следы на мокром песке.

А на моей было написано «Любовь» и нарисован букет сердец.

Я купила тряпичную любовь.

А настоящую не купить.

Её надо ждать, создавать и беречь.

И танцевать…

Кате предстоял перелёт с двумя детьми. Рейс – с пересадкой в Стамбуле. Такие рейсы называют стыковочными. То есть должно состыковаться много людей и не случиться никаких форс-мажоров.

На пересадку – два часа.

Это много. Но когда ты в аэропорту чужой страны и с двумя детьми, которые то дерутся, то прячутся, то хохочут, то рыдают, – то немного.

Наоборот, мало, и надо ценить каждую минуту и не транжирить время на ерунду.

А забота – это ерунда, интересно?

Катя – хороший и добрый человек. Но замотанный материнством. У неё сложное выражение лица, такое задумчивое, будто она спрашивает себя: «Как я здесь оказалась?»

В книге про медвежонка Паддингтона есть смешной эпизод, как медвежонок играл с мистером Хайнсом, врачом-психиатром, в одну игру, предложенную доктором.

– Я называю слово, – предложил мистер Хайнс. – А ты быстро называешь противоположное слово. Хорошо?

– Плохо! – отвечает мишка.

– Что плохо? – не понял врач. – Лежать неудобно?

– Удобно. Но вы же сказали отвечать противоположное.

– Так игра ещё не началась, она начнётся по моей команде, – поясняет врач. – Раз, два, три – НАЧАЛИ!

– Закончили!

– Прекрасно, – кивнул доктор.

– Ужасно, – сказал Паддингтон.

– Послушайте… – хотел что-то сказать врач.

– Оглохните, – радуется медвежонок.

– Ясно, – говорит врач.

– Пасмурно! – кричит мишка.

– Мы закончили.

– Мы начали.

– Вот и нет.

– Вот и да.

– Прекрати! – взмолился врач.

– Продолжай, – упивается игрой медвежонок…

Там в итоге медвежонок врача переиграл, и этот доктор сам чуть с ума не сошёл, он разнервничался и спрашивал себя раздражённо: «ЗАЧЕМ Я В ЭТО ВВЯЗАЛСЯ?! КАК Я ЗДЕСЬ ОКАЗАЛСЯ?»

А мишка Паддингтон переживал за доктора и даже хотел пригласить кого-то из регистратуры, чтобы помогли его вылечить. Доктора, а не мишку.

Катя с двумя детьми и тремя чемоданами пришла на стойку регистрации. Дети тут же разбежались в разные стороны, чемоданы упали доминошками. Катя поймала детей, собрала чемоданы. Глубоко вздохнула.

– Девушка, извините… – Две женщины – одна пожилая, вторая молодая – подошли к Кате, широко улыбаясь.

Катя оглянулась: где девушка? Она, что ли?

– Да?

– Девушка, вы такая милая, можно к вам обратиться? Моя мама не знает языков. Она пожилой человек. Летит до Стамбула. Там её встретит сын. Она ужасно боится. Вы не могли бы взять над ней шефство? Проводить до выдачи багажа в пункте прибытия? – спросила молодая девушка у Кати.

Катя приказала себе: «Скажи нет. Ты уже взяла шефство над двумя детьми, – кстати, где они? – тремя чемоданами, паспортами, билетами, стыковками…»

– Конечно, – вслух сказала Катя. – Я её не брошу.

В этом вся Катя. Во фразе «Я не брошу». Она не бросит никого, а вот себя – может. Бросит все попытки думать о своём комфорте. Видимо, ей доброй быть важнее, чем спокойной и умиротворённой, поэтому Катя охотно согласилась приумножить свой стресс от перелёта.

Катя взяла шефство над пожилой дамой. После регистрации они вместе прошли все контроли, добрались до выхода на посадку. Катя угостила новую знакомую чаем с круассанами, которыми они полдничали с детьми, выслушала истории о том, как она решила навестить всех своих четырёх сыновей и дочь, разбросанных по миру, и как она при этом боится летать.

При входе в самолёт пожилая дама сильно занервничала, вцепилась в Катину руку:

– Только после посадки не бросайте меня, пожалуйста.

Катя объяснила, что она будет очень спешить: у неё всего два часа до взлёта следующего самолёта. Но женщина так горестно вздохнула, покачала головой, уверила, что непременно потеряется в аэропорту и будет нервничать до сердечного приступа, что Катя опять покорно кивнула:

– Хорошо, только вы не задерживайтесь, пожалуйста.

Место пожилой женщины было в самом хвосте самолёта. Катя с детьми сидела в начале. Они помахали друг другу при взлёте.

Полёт был сложный. Дети не спали, хотя обычно в дороге спят, дрались, рыдали, визжали… Катя ужасно устала.

А впереди – стыковка и новый полёт.

Катя с детьми вышли из самолёта в рукав одними из первых. За то, чтобы они сидели в первых рядах, Катя, кстати, платила отдельно, покупая билеты. Хочешь быть первым – плати.

Они встали у выхода, стали ждать женщину. Катя обещала её не бросать – и не бросит.

Люди выходили неторопливо и оживлённо, по двое и трое.

Катя нервничала, кусала губы, ругала себя: «Зачем согласилась? Ну вот зачем? Чем думала?»

Сейчас им бы бежать на следующую регистрацию, а не терять время на пустое ожидание. Но из уважения к возрасту и из верности данному слову Катя не могла уйти. Оказывается, уважение и верность требуют колоссального ресурса. Катя прямо физически ощущала какого.

Пожилая дама вышла из самолёта одной из последних. То есть реально последняя, но не одна. Она шла под руку с милым седовласым мужчиной, ворковала с ним, смеялась, запрокидывая голову.

Увидев растерянную Катю с детьми, она всплеснула руками и говорит:

– Ой, вы меня ждёте? Милая, всё в порядке, можно меня больше не курировать. Я себе нашла нового… куратора, вот он, Владимир Петрович, обещал довести меня до выхода и помочь с багажом. Так что вы свободны от обязательств, меня больше не ждите, можете бросить…

Катя вежливо улыбнулась и кивнула.

Внутри она кричала.

Нет, орала.

Нет, ИСТЕРИЛА!

КАКОГО ЧЁРТА?

«Почему они, все люди вокруг, всегда так со мной поступают? Почему всегда они свои интересы ставят выше моих? Стоп. А почему должно быть иначе? И при чём здесь вообще они? Это не они так со мной поступают. Это я так с собой поступаю!» – думала Катя, пока бежала по рукаву, потом по коридору, потом стояла в очереди на паспортном контроле…

Катя опоздала на второй самолёт. Попала на много тысяч рублей (купить «внезапный» билет на другой самолёт – очень дорого, и гостиница в аэропорту – дорогущая, и начальник был рассержен на её дополнительные прогулы, а значит, премия под вопросом, точнее, скорей всего, отменена).

Если ты сам не в ней, лучше потрать свой ресурс на то, чтобы её достичь. А потом уже помогать.

А иначе получается какая-то ерунда: ты вроде и не помог никому, и себя закопал глубже.

Почему важно этому научиться?

Катя посмотрела на двухъярусную кровать, в которой спали её дети.

Взрослые – это призраки будущего своих детей. Катя очень хотела, чтобы у её сыновей получилось вырасти хорошими людьми с крепкими границами. А для этого нужно показать им пример…

Пример той самой точки изобилия, после которой в человеке включается вайфай, способный щедро раздавать добро.

Иру уволили с работы. Точнее, попросили уволиться – по собственному желанию. По-хорошему. С компании – все выплаты и компенсации, с вас, Ирина, – заявление на увольнение.

Ирина пришла к начальнику и спросила:

– За что?

Он понял, о чём она, юлить не стал.

– Вы не справлялись с должностными обязанностями, – коротко пояснил начальник.

Ира была готова к такому повороту, положила на стол должностной регламент, уточнила:

– С какими? Из перечисленных?

– Быть сотрудником и быть хорошим сотрудником – разные вещи.

– Ага. Так какие? – Ира подвинула регламент.

– Ирина, давайте я поясню неофициальным языком. Именно то, что вы так свято соблюдаете регламент, а любую просьбу сверху отказываетесь исполнять – и есть главная проблема. Хотя с юридической точки зрения это ваше право, конечно. А моё право, как руководителя, – найти человека, который понимает: регламент – это свод правил на случай нормы. Когда всё в порядке и всё идёт своим чередом. Но жизнь – это не хайвей, в ней много выбоин и форс-мажоров, которые в регламентах не пропишешь. И раз я не могу прописать в правилах все форс-мажоры, то хотя бы могу подобрать в команду людей, которые понимают условность этих правил и гибко реагируют на изменения среды.

– Мы находимся в правовом поле. Вам с юридической точки зрения не за что меня увольнять.

– Я так понимаю, это война? Ирина, давайте честно: я уже пятнадцать лет на этом месте. Вы не первая, кто бросил мне в лицо перчатку. Видит Бог, я хотел по-хорошему. Но если вы так не хотите, то мы уволим вас по статье. Любой живой человек – не робот. Всегда можно найти способ…

– Это угроза?

– Нет. Изначально это было дружелюбное послание: «Ирина, у нас, очевидно, не получилось работать в команде. Давай найдём других партнёров: вы – нового начальника. Я – нового подчинённого». Но если вы не хотите дружелюбно…

Ирина решила подумать. Её знакомый психолог говорил: «Побудь в этом».

Вот она и решила побыть в этом.

– Дайте время до понедельника, – попросила она начальника, который жаждал стать бывшим.

Он кивнул.

Ира правда не понимала, что делает не так. Она делает то, что должна. Но не делает больше. Но выходит, что нужно больше? Хоть это «больше» и не прописано в правилах?

Есть такой хороший кейс про два магазина конфет. Конфеты в обоих магазинах стоили примерно одинаково, но дети любили один, а второй – недолюбливали.

Почему?

Потому что в одном магазине ребёнок говорил: «Мне триста граммов конфет», и продавец клал на весы сначала много конфет, ну, граммов пятьсот, а потом «отнимал» конфеты, пока не получалось триста. И ребёнок смотрел, как конфет на весах становится всё меньше.

А в другом, любимом магазине, продавец клал на весы мало, сто граммов, а потом докладывал и докладывал. До трёхсот. И детям нравилось смотреть, как им кладут конфеты, а не отнимают. И они приходили туда, где не отнимают.

Это хитрость. Хотя в итоге и там, и там – триста граммов леденцов.

Ира понимала, что ей не хватает вот этой жизненной хитрости.

Она просто в лоб всегда: «Я не буду этого делать, это не моя работа».

Потому что бабушка говорила: «Люди, они такие… Только и норовят сесть к тебе на шею и ножки свесить».

Ира берегла шею. А выходит, иногда можно и потерпеть свешенные ножки, надо похитрее быть.

Или надо научиться уворачиваться от прямого отказа, соглашаться, делать, что просят сверх регламента, но плохо, а если начальник недоволен, вздыхать: «Ну я и не должна это уметь, это ж не моя работа».

И он больше не попросит, и ты ни в чём не виновата. Осталась при своих. Трёхстах граммах конфет.

И шея чистая, никаких чужих ножек свешенных.

Или вообще плюнуть на правила и молча делать то, что велят. Не анализируя.

И получать ту же зарплату за больший, чем в правилах, объём работы?..

Уф. Как сложно всё.

Ира пришла домой. Уставшая, задумчивая и расстроенная.

Муж лежал на диване и смотрел кино. На полу стояла грязная тарелка и допитая бутылка газировки. Вилка из тарелки выпала, лежала рядом с тарелкой.

Потом он заснёт под телевизор, а Ира будет это всё, засохшее, мыть.

– Убери за собой, – сказала она мужу вместо «привет».

– А что ты злая такая пришла? – удивился он.

– Просто убери.

– У меня жена есть. – Муж намекнул, что уборка – не его компетенция. Он и так сам себе ужин варганил.

– А у меня муж есть. Который должен меня обеспечивать, всё чинить, на море возить… – проворчала в ответ Ира, раздражение захлестнуло её с головой, и она вдруг, сама от себя не ожидая, произнесла вслух: – Давай разведёмся, а?

– Зачем? Мне нормально, – не понял муж.

– Затем, что быть мужем и быть хорошим мужем – разные истории.

– Я плохой муж?

– Ты не справляешься с должностными обязанностями мужа, – красиво сформулировала Ира.

– Звучит как увольнение.

– Это оно и есть.

– Ого. Я не знал, что муж – это должность.

– Конечно, должность. Семья – это работа. Муж – это должность. Жена – это должность. Что ты делаешь на своей должности?

– Не пью, не курю, не изменяю…

– А что-нибудь, что не с частицы «не» начинается?

– Работаю. На дачу тебя вожу.

– Это всё сможет любой другой… сотрудник. Что уникального ты делаешь?

– А ты?

– Ну вот. Когда приходит время отвечать, ты сразу стрелки переводишь.

– Я не знаю, что отвечать на такие вопросы.

– Это и есть ответ. Поэтому и предлагаю: давай разведёмся, – сказала Ира.

Брак – он как работа. Есть регламент. Но он условный. Нужно чувствовать партнёра и давать ему «больше».

Больше, чем в регламенте.

Потому что нельзя в регламенте прописать ласку, заботу и романтику.

Они всегда «в уме». Как в примере: пять пишем, три – «в уме».

И если их нет, то партнёр чувствует себя как тот ребёнок, у которого отобрали конфеты, даже если в кульке у него заказанные триста граммов.

Можно уволиться с работы.

Можно уйти от мужа.

Но уволиться из жизни нельзя.

Надо просыпаться каждый день и работать над самим собой.

А какой вы сотрудник и что делать с регламентом, решать вам…

Однажды я написала смешной рассказ про мужа и дочку. История про то, как у нас прохудилась «ватрушка» зимой и муж купил новую, пока дочка в саду была, а дочка не знала, что эта новая – наша. И муж её разыграл, когда из сада вышли, мол, нашей «ватрушки» нет, лопнула, а мы спешим, так давай возьмём чужую, вот эту. И показывает на новую нашу. Он хотел посмотреть на реакцию ребёнка. И дочь, которая воспитана правильно, была возмущена папиным предложением – взять чужую вещь – и не поддавалась на папины провокации.

Рассказ был как рассказ, проходной и будничный. Никаких у меня не было особых ожиданий.

И вдруг среди комментариев под текстом я увидела такой: «Теперь понятно, откуда у данного автора такая плодовитость. Она просто ворует идеи».

Оказалось, что подобная ситуация произошла в семье незнакомой мне женщины и она уже описывала её в своём блоге пару лет назад. И нашёлся человек, который вспомнил это, отыскал тот её рассказ и, сравнив с моим, понял, что я ворую чужие ситуации и потом переписываю их от первого лица. А иначе откуда у меня столько контента – по одному-два рассказа каждый день на протяжении дюжины лет.

Ситуация с папой и дочкой и правда не уникальна, и многим, вероятно, при таких вводных пришла бы в голову идея о розыгрыше ребёнка.

А ещё я понимаю, почему людям сложно поверить, что у меня столько инфоповодов. Потому что у многих есть проблема зависания над чистым листом. Я это знаю, так как меня на мастер-классах по писательству часто спрашивают: «А если вы открыли страницу, а писать нечего, то что вы делаете?» А я не понимаю вопроса: как это нечего? У меня так не бывает.

И вот я решила описать одну показательную ситуацию, в которой видно, как устроен мой мозг писателя.

Однажды я приехала на гастроли.

Со мной был организатор – обожаемая мною З. Она ответственная, собранная, максимально эффективная, приветливая и красивая.

Мечта, а не организатор.

В её обязанности входило всё: наполнение зала, продвижение мероприятия, перелёты, гостиницы, встречи, интервью, мейки.

В мои обязанности входило приехать и выступить.

Утром у меня была встреча с лидерами региона, которую З. за сутки организовала вместо слетевшего из графика интервью. «Ну даёт!» – думала я восхищённо, слушая её переговоры.

На встрече той была девушка – я даже имени её не запомнила – ландшафтный дизайнер.

Она, представляясь, сказала, что пока для их региона это достаточно диковинное направление деятельности: люди недопонимают, что такое ландшафтный дизайн, и чаще всего, узнав её профессию, уточняют что-то вроде: «О! А не знаете, почему у меня на подоконнике бегонии не растут? А на даче яблоня не плодоносит?»

– А зачем такой вопрос? – удивилась я. – Разве вы, не глядя на растение, можете на него ответить?

– Ну, в целом да. Часто яблони не плодоносят, например, потому что напарника нет…

О, правда? Я не знала. Не знала, что для того, чтобы захотеть делиться плодами, нужна компания. Хотя, как человек компанейский по характеру, я очень понимаю, почему это так работает, почему без пары скучно плодоносить.

Потому что хочется достигать успеха и приносить кому-то в клювике свой результат: смотри, как я могу. Смотри, сколько яблочек у меня на веточках.

А если никто из тех, кто понимает, не видит твоего результата, не замечает, то скучно достигать всего этого ради только самого себя.

Я подумала, что из этого классная метафора выйдет для рассказа, и сразу записала её в «лукошечко идей», куда заношу все инфоповоды, из которых потом выращиваю дельные рассказы, полные толковых метафор: «Яблоне нужна пара, чтобы плодоносить».

Потом эта девушка ещё рассказала про сухой ручей. Его можно сделать на участке из цветов, из камней, из песка… Надо же! Ручей – это же вода, а выходит, не всегда. Ручей умеет удивлять.

Я тут же подумала, что иногда человек устаёт делиться своим источником живительной силы, и тогда он может обмелеть и превратиться в сухой ручей.

И это разочарование – на первый взгляд.

Но с другой стороны, ручей – это устье и путь, и если нет воды, то можно заменить её цветами, камнями или песком и всё равно сохранить свою траекторию…

Я подумала, что эта метафора сгодится для описания человека, от которого ждут одного, а он даёт совсем другое, и в этих неоправданных ожиданиях много свободы, силы духа, его личной правды и выбора.

И записала себе в «лукошечко»: «Сухой ручей».

А ещё, когда мы начали общаться на встрече, я уточнила правила коммуникации:

– А мы все на «ты» или на «вы»?

И мне сразу ответили:

– Конечно, на «ты»!

Я пояснила свой вопрос:

– Ну, вдруг кого-то обидит тыканье.

– Не-ет, что ты. Ведь, даже обращаясь к Богу, мы говорим «ты».

Никогда не думала об этом раньше, но ведь так и есть. «Господи, помоги», – просим мы в молитвах. И это же не про неуважение, а наоборот, что-то про… беззащитность и доверие.

Я записала в «лукошечко идей»: «Мы с Богом на „ты“» и подумала, что непременно напишу об этом рассказ.

О том, что мы с Богом на короткой ноге и почему. Надо только будет хорошенько подумать почему.

Потом мы с З. закончили встречу и вызвали такси. Агрегатор писал: «4 минуты», «2 минуты», а потом написал: «Вас ожидает…» И марка авто.

Мы вышли из дверей. Около здания стояла машина.

Организатор задержалась на секунду – разговаривала по телефону, – а я села в машину. И тут водитель как начал на меня кричать: «Я уже отменил заказ! Сколько можно вас ждать! Вы издеваетесь? Даже время платного ожидания закончилось! Я вам не раб! Что за неуважение! Мы вам что, обслуга? Вас кто-нибудь воспитывал, учил, что нельзя опаздывать?»

Я вообще не поняла, за что он со мной так: я же вышла сразу, как приехала машина. Он ждал меньше минуты.

И тут мой организатор З. открыла заднюю дверь и говорит:

– Оль, выходи, это не наша машина! Наша вон та…

Оказывается, это было такси для другого человека, но он вызвал его, а сам не вышел, и водитель злился-злился и не смог вместить свою злость в себя, а тут к нему в авто очень кстати села я, и он опрокинул свою злость на меня.

Хотя я была совсем ни в чём не виновата. Ну, разве что в том, что перепутала авто.

И когда мы с З. сели в другое такси, я была немножко ошарашена этим вот ливнем незаслуженной злости, и З. (она очень чуткая) заметила это и спросила участливо:

– Что-то случилось?

И я рассказала ей, что выбило меня из колеи. И пока рассказывала, успокоилась и добавила в конце: «У меня так в блоге, в комментариях к моим постам бывает: ожидаю увидеть что-то хорошее, а там трахтарабах! И стою обалдеваю!»

И мы засмеялись, и я записала в «лукошечко идей»: «Опрокинутая злость в такси».

И пока мы ехали до отеля, я думала о том, какой же продуктивный час я сейчас прожила, просто невероятный! Ведь я всегда на охоте за идеями и эмоциями, а тут в мои сети попало сразу столько крутого контента, ну просто фееричный улов!

– Правда отличная встреча? – спросила З. Было видно, что она тоже довольна.

– Восторг! – соглашаюсь я.

– Ага. И вовремя начали, и вовремя закончили, и вопреки всем ожиданиям – мы в тайминге.

Вот.

Просто зона ответственности З. – чтобы мы везде успели, никого не подвели, чтобы всё было вовремя. И она заметила именно это.

А моя зона ответственности – заметить миниатюрки, которые потом вырастут до рассказа.

И я за этот час накопала материала для целых трёх, а то и четырёх текстов. То есть идеи – они везде, с ними проблем нет. Проблема только во времени и тишине.

Мне, чтобы написать книгу, нужен материал, дисциплина, время и тишина.

Так что всё моё выращено исключительно из моей головы, не воровано.

Я шучу, что внутри моей головы висит липкая лента, как летом на даче вешают обычно для ловли мух, а на неё налипают метафоры (это моя любовь, вдохновение и музы).

Так что на даче лента для ловли мух, а у меня лента для ловли муз.

Таня заказала мне текст.

Говорит: «Я сама писала – не то. Потом уже двоим копирайтерам заказала, но всё не то. Знаю, что ты перегружена. Но, может, возьмёшь мой заказ? Я в отчаянии».

Таня – хорошая знакомая, почти подруга.

Ну как тут отказать?

Я вникаю в Танин заказ.

Мгновенно проникаюсь им и его энергией. Людей, близких мне по духу, я прямо чувствую, легко подсоединяюсь к их космосу своим.

Я в этот момент сижу на скамеечке в спортивном центре и жду дочку с занятий гимнастикой. Время есть…

Я тут же беру и пишу Тане вдохновенный текст. Прямо ловлю нужные образы, оформляю их в слова, шлифую, повязываю рюшечки.

И сразу отправляю заказчице. Лови, Танюш.

От момента, как я получила техзадание, до момента отправки готового продукта – меньше часа.

– Оль. Вот как ты это делаешь? Ну скажи! Это же ровно то, что нужно. Каждое слово просто. Оль, назови сумму.

Таня – вроде знакомая, но ближе к подруге. Мне всегда хочется быть для таких людей подешевле. Потому что свои. Но мои «свои» наотрез отказываются пользоваться моей щедростью.

Я назвала сумму. А Таня взяла и заплатила в пять раз больше моей ставки.

Я думала, она ошиблась и случайно перевела так много, и пишу ей:

– Куда столько, сейчас сдачу верну.

А она:

– Я не ошиблась. Ты однозначно стоишь дороже. Зачем ты так себя не ценишь?

– Таня, мой текст стоит дешевле.

– Дело не только в тексте. Я плачу не столько за него, сколько за твою энергию.

Мне сложно в этом месте. Я себя ценю. Но ценю ровно на ту сумму, которую назвала. Пока, во всяком случае. Я не верю, что я могу быть такой дорогой, как говорит Таня. В пять раз дороже, чем сейчас! Ох.

«Просто друзья – это друзья, и они не объективны», – говорит синдром самозванца.

Внутри – сопротивление.

Так много стоят звёзды, а не я.

Рефлексия, метания, не могу себе разрешить.

– Нет, Тань, я верну.

Таня закатывает глаза.

Она с трудом выносит эти мои выкрутасы, считает их «тараканами».

– Оля, позволь мне заплатить столько, сколько, мне кажется, стоит твой труд. Мне жаль, конечно, что мы не совпадаем в его оценке… Позволь мне тебя усилить.

Ох, Таня. У меня все подруги такие. Если они просят меня об услуге, вечно не берут скидку, а, наоборот, платят двойную цену. Это называется у нас в тусовке «усиливать». Так приятно усиливать друга…

Я говорю Тане спасибо. Искренне.

Но сердце колотится.

Ох, как же сложно быть дорогой женщиной… Ох, как сложно принимать, впитывать и допускать мысль: я этого достойна.

Я думаю об энергии. О том, что она есть в каждом человеке и каждый человек – это маленький космос. И, создавая свою вселенную, мы хотим заполнить её космосами приятных нам людей. А они иногда так далеки, и хочется сделать их ближе…

Сейчас популярность набирает формат клубов по подписке. Это когда люди ежемесячно платят какую-то сумму за возможность иметь личный контакт со своим лидером мнений.

Например, вы классный специалист. В любой сфере. И вы создаёте клуб имени себя и там выкладываете уникальный контент – делитесь своими секретами, рассказываете что-то личное, а своих членов клуба знаете по именам, и им приятно быть замеченными…

Меня звали создать такой клуб, и я честно думала над идеей своего уютного купе, где будут подписчики, которым я интересна. И мы бы там общались и даже дружили, и я бы писала туда уникальный контент, и, главное, – это была бы абсолютная территория поддержки.

Что меня смутило?

Да то же, что и всегда, – деньги.

Когда мне презентовали идею этого проекта, то начали с фразы: «Оля, как вы монетизируете читательский интерес?» – и я сразу закрылась. На все пуговки застегнулась мысленно и на все щеколдочки.

Как? Никак. Я не вижу и не хочу видеть в аудитории кошельки. Я вижу людей. Хороших и разных.

И там, где деньги, мне всегда сложно. Хотя деньги – это тоже энергия и язык коммуникации. На нём одинаково доходчиво можно сказать: «Я тебя люблю», «Мне на тебя плевать» и «Ты для меня очень ценная».

Тем же вечером, глядя в зеркало, я обнаружила, что корни моих волос уже сильно отросли, но времени на салон нет абсолютно: два ближайших дня расписаны так плотно, что ни часочка свободного, а потом я улетаю.

Я пишу моей фее по волосам Карине:

– Дорогая, я опять как снег на голову. Мне надо покраситься. Поздно вечером, ночью или рано утром. Как всегда, во внеурочное… Но по-другому никак.

– Завтра в шесть утра? – предлагает Карина.

Говорю же: фея.

Обожаю её.

Всегда примет меня в самое нестандартное время, когда надо мне.

Ценой своего сна.

На следующее утро в 6:30 я сижу в салоне, на голове у меня краска, а мы с Кариной пьём кофе и хохочем над какой-то её историей. И я так рада, что опять раздвинула границы дня и всё успела. И так здорово, что у меня есть Карина, которая всё понимает.

В 8 утра я уже выхожу из её салона с укладкой. Прямо хоть на подиум!

И тут Карина говорит:

– Ты зачем мне всегда платишь шесть тысяч? Если моя ставка – пять. Ты близкий мне человек, я с тебя готова три брать, даже меньше, только за краску. Мне неловко очень, когда ты больше платишь. Не переплачивай…

А я в этот момент уже держала в руках пятитысячную купюру. И я отдала её растерянно, обняла Карину и побежала в такси.

И чувствую: некомфортно мне. Зудит в душе.

Что-то не так пошло – я своей интуиции доверяю, – надо понять, что именно. Вроде человек назвал мне цену, и я её заплатила, так почему нет внутри привычной радости, тем более что я заплатила даже меньше, чем рассчитывала?

И вдруг я поняла. В этом и проблема! Что я заплатила меньше, а хотела больше.

И я звоню Карине и практически наезжаю на неё:

– Знаешь что, дорогая, я сейчас переведу тебе ещё денег, и ты не спорь, ты выслушай. Просто ты столько стоишь, и даже больше. Ты талантливая и крутая, у тебя полно клиентов, ты устаёшь, но при всём этом ты вместо сна в пять утра встаёшь, чтобы покрасить мне волосы. И варишь мне кофе, и делаешь бутеры. И я оцениваю это всё не только по стоимости краски. Я оцениваю наш смех, твоё понимание моей ситуации, то, что ты всегда готова пойти навстречу, наш уровень доверия, атмосферу – и всё это перечисленное, Карина, бесценно, понимаешь? Бес-цен-но. Не отнимай у меня право ценить тебя так, как я ценю. Потому что ты явно себя недооцениваешь… Я оцениваю не твою услугу, а твою энергию!

Потому что ценность свою мы порой не ощущаем, не чувствуем, не можем рассмотреть её границ и размеров и робко ищем подсказки о себе в других, хотя все шпаргалки о себе, конечно, спрятаны в нас самих.

Когда я была на гастролях в Мурманске, ночью, после выступления, мы поехали охотиться на северное сияние. Нам говорили, что поймать его сложно и кто-то месяцами охотится на него безуспешно, но нам повезло – нам сразу удалось его поймать, и это было что-то совершенно бесподобное: ночное небо полыхало разноцветными переливами, а мы заворожённо смотрели на него.

Северное сияние – это не магия, а оптическое явление: взвешенные частицы, отделившись от Солнца (солнечный ветер), сталкиваются с частицами атмосферы Земли.

На следующий день я, не справляясь с объёмом пережитого восторга, попыталась описать увиденное соседке по купе и поняла, что это невозможно. Есть вещи, которые просто надо увидеть. Поймать и больше никогда не забыть.

Ценность – как северное сияние внутри нас. Это столкновение нашего солнца, ветра и атмосферы. Оно (сияние) есть, даже если мы его не ищем и не ловим. Но если постараться и поймать, то уже не понимаешь, как жил без него раньше.

И так важно окружить себя людьми, которые нас любят, нами восхищаются и транслируют нам такую нашу ценность, в которую нам самим даже поверить страшно.

Но, научившись ловить собственную ценность, человек неизбежно замечает её и в других и сам превращается в передатчик этой информации.

Ты – ценный. Слышишь? Северно сияй!

– А скажите вашему ребёнку, чтоб не брызгался, – велит мне женщина в бассейне. Она плывёт мимо моей дочери, которая самозабвенно ныряет и иногда, выныривая, и правда создаёт брызги.

А эта дорожка специально для посетителей с детьми. Катя (дочь) не может не брызгаться, она плавает шумно и весело и периодически – не специально! – лупит ладошками воду.

Всё-таки лучшим решением того лета было купить карту в фитнес-клуб.

Я купила её от отчаяния в последний день весны: наступающее лето ощущалось временем, когда мои непристроенные дети буду сходить с ума от безделья, а я буду безостановочно готовить им еду (и сама же её буду дегустировать) и отчаянно придумывать им развлечения. Ни моря, ни лагерей, ни планов на это лето.

Ни сил что-то решать.

Тот год был очень сложным, и я впервые не чувствовала завтрашнего дня, не предвкушала его, только ощущала, будто отсоединилась от жизненного потока и не могла ничего спланировать.

И тут этот фитнес, как снег на голову (как спорт на голову).

Ну посмотрите на меня: «я» и «фитнес» – слова-антонимы.

Ну чудаки же, право слово! Зачем ты шарашишь час по беговой дорожке? Сходи в МФЦ и в поликлинику! Зачем приседаешь со штангой? Убери на антресоли коробки с зимними вещами… Наполни жизнь реальной нагрузкой, со смыслом, а не этой вот, искусственной.

Знаете, как я открыла для себя фитнес? О-о, это очень забавно. Мы после кино зашли с детьми на фудкорт (вот «я» и «фудкорт» – слова-синонимы, ага).

Дети клянчили картошку фри, наггетсы и бургер. Всё самое вредное, что может быть.

Я купила. Нет сил на сопротивление.

Быть хорошей матерью – это отдельная сложная работа, я с ней не справляюсь и пока понизила себя до «мамаши».

Мамаша – это такая мама, какая получается автоматически с учётом степени усталости или эмоционального раздрая. Она варит пельмени, а не суп, разрешает планшет, а не книги, говорит «делай что хочешь», и это реально тот самый случай, когда правда можно. Делать что хочешь.

Я и себе купила бургер. Потому что мамаша захотела. И вот сидим мы и едим. Фемили фуд.

И я ощущаю одновременно тяжесть в желудке и тяжесть от мысли, что я вступила в борьбу за звание «худшая в мире мать».

Лета у детей нет – а бургер есть. Осталось прикурить две сигареты, раздать детям и ждать визита органов опеки…

Помните, как в шутке: «Из бургера выпал листик салата, забрав с собой мой последний шанс на правильное питание».

Вот у меня так и было. Выпал листик. Я вздохнула: «Ну куда ты!»

И тут я голову поворачиваю. Ого. Фитнес!

Мне про него многие говорили, но, когда не в запросе, в одно ухо влетело, пожужжало и вылетело. А тут прямо… импульс.

Я встала и, сказав детям «я сейчас» и отложив недоеденный бургер, вошла в клуб.

А вышла с абонементами себе, сыну и дочери.

Это я так откупилась от мысли, что я плохая мать. Где ж плохая – вот, смотрите, у моих детей теперь будет хотя бы бассейн (я сначала думала, что купила только бассейн)!

А потом я обнаружила их и на тренировочках, и на велотуре, и на укрепляющих спинку зарядках, а себя обнаружила плывущей, танцующей, балетящей, лупящей грушу женщиной…

Лупить грушу я, кстати, прокралась поздно, когда никто не видит, ни с кем не согласовав…

Но в клубе есть камеры, и меня спалили.

– Ольга, можно я покажу вам, как правильно? – спрашивает индивидуальный тренер, глядя, как я бью грушу.

– Я не хочу правильно, я хочу больно. Я так… выпускаю… Пар. Злость. Жесть. Боль. Ад. Мат. Гнев, – говорю я, нанося удар с каждым словом. А потом вскрикиваю «Ауч!» и трясу ладонью, потому что болит запястье (не делайте так).

– Ну вот! – переживает тренер.

– Не-не, я щас столько своих врагов уделала. Я довольна. Это же не груша, это ж на самом деле кукла вуду. – Я говорю заговорщическим тоном.

– Ого! Не хотелось бы стать вашим врагом.

– У вас и не получится. Это нужно в мировом масштабе накосячить.

Ну и бассейн. Вода – это лучшее в мире успокоительное.

И бассейн, кстати, не просто снимает тревогу, он же ещё метафора жизни…

Плывёшь себе в невесомой реальности.

Кто-то умеет плавать, кто-то нет.

Кто-то гребёт как проклятый, кто-то дрейфует. Кто-то спешит, кто-то уже везде успел.

Кто-то ныряет глубже, чтобы понять смысл.

Кто-то ушёл на дно, чтобы оттолкнуться.

Кто-то тонет, а кто-то не тонет, если вы понимаете, о чём я.

А кто-то рядом плыл и обрызгал тебя…

И эти брызги – они от него, но они про тебя.

Про то, что ты в них увидишь.

Раздражение или умиление?

Новое знакомство или нарушенные границы?

Маленький салют из капель или злость: «Вообще не хотела мочить волосы».

– А скажите вашему ребёнку, чтоб не брызгался, – велит мне женщина.

– Извините нас. Хотя это специальная дорожка для тех, кто с детьми. Со своим ребёнком я, конечно, поговорю на берегу, чтобы он смотрел по сторонам и пережидал других пловцов, но гарантировать вам в бассейне сухость – не могу. Потому что я не могу отменить ребёнку детство…

Я не могу отменить детство, приостановить пятницу, замедлить июнь.

Самое пропащее лето может стать осмысленным, когда замечаешь, что жизнь, несмотря ни на что, течёт своими дорожками…

Однажды у знаменитого змеелова спросили после очередного укуса змеи, который его чуть не убил:

– Зачем вам это? Змеелов – самая опасная профессия, каждый день может стать последним, никаких страховок. Кобра, гюрза, эфа…

– Красавицы! – улыбнулся змеелов.

– Это да, но каждый их укус может увенчаться смертью. Ваш брат погиб из-за укуса змеи. Вас кусают в четвёртый раз… Почему вы не смените профессию?

– Потому что люблю… – ответил он.

Я читала это интервью и думала, что…

Любовь – это когда ты готов простить любую боль.

Однажды я видела, как крутой, накачанный, спортивный мужчина неловкими руками, хорошо знакомыми со штангой и тяжёлым весом, пытался аккуратно повесить картонную кормушку на дерево. Его грубые непослушные пальцы никак не могли завязать бечёвку на ветке.

– Не поможете? – спросил он.

Я подошла и повязала верёвочку. А он достал из кармана пшено и семечки и насыпал в кормушку. Поймав мой взгляд, он ответил на вопрос, который я не задавала:

– У меня попугай улетел. Три года жил и… Глупо, конечно, но вдруг он где-то рядом и это его спасёт… Или не его… Вот, повешу… Пусть поедят… Холодно же…

Он надвинул капюшон и пошёл прочь.

Я смотрела ему вслед и думала, что…

Любовь – это когда ты очень сильный, но не боишься выглядеть слабым.

В детском саду моя дочь слепила из пластилина двух фиолетовых рыбок. Другие дети лепили осьминогов и китов. Тема была «Обитатели морского дна». Рыбки, созданные дочкой, смотрели друг на друга.

– Как здорово дружат твои рыбки! – похвалила я малышку.

– Они влюбились, – пояснила она.

– Правда? А разве на дне можно влюбиться?

– Можно, – разрешила моя дочь.

Я взяла и сфотографировала её поделку на память. Чтобы помнить о том, что у любви нет дна.

На катке около нашего дома всегда много народа. Я сама не катаюсь, но хожу с детьми. В этот раз на катке был странный мужчина. Сначала мне показалось, что он пьян. Он шёл странной походкой, вцепившись в бортик, а потом, когда поехал, выглядел так, будто его сильно шатает. Я немного испугалась за детей, с которыми пришла. Коньки – не самый безопасный спорт.

– Аккуратнее! – крикнула я сыну. – Не столкнитесь с дядей…

Рядом сидела женщина, переодевалась.

– Не бойтесь, – сказала она мне, проследив за моим взглядом. – Он неуклюж, но адекватен и внимателен.

– Кто? – не поняла я.

– Мой муж. Шесть лет назад он попал в аварию. Два месяца в реанимации. Мне предлагали отключить его от аппарата, который за него дышал. Но я подумала: «Ещё чего!» И мы стали бороться. 17 операций позади. И вот, человек на коньках катается. Неуклюже, но катается же. И дышит сам… Представляете?

Она встала на коньки, ловко подъехала к мужу и нырнула ему под мышку. И они вдвоём, очень нескладно, но бесконечно трогательно, покатились по льду.

Я смотрела на них и понимала, что…

Любовь – такая многогранная штука.

Но это однозначно то, ради чего стоит жить…

Однажды мой сын провалился под лёд. Зимой. Это был кошмар наяву.

Мы живём в столице, недалеко от Борисовских прудов. В последние годы зи^́мы в Москве совсем тёплые и пруды практически не замерзают, и поэтому сыну строго-настрого запрещено гулять в тех краях и уж тем более выходить на лёд.

Но в тот день он убедил меня, что они с друзьями пойдут на горку, кататься на ледянках, и я отпустила его с лёгким сердцем. А через час звонок в дверь: стоят. Он и двое его друзей. Мокрые и виноватые. Кто по пояс, кто по колено грязный – течёт с них талая ледяная жижица.

Оказалось, что они, вопреки данным родителям обещаниям, внезапно (сами от себя не ожидали такой провокации) пошли на пруды за компанию со старшими ребятами, втроём взгромоздились на лёд и, естественно, провалились. Напугались страшно – там неглубоко, но грязно и холодно, – выбрались на берег с трудом, мокрые все, замёрзшие, напуганные.

Отдышались. Пережили стресс. Поняли, что сейчас придут домой и огребут от матерей. Провели мозговой штурм и решили сократить количество матерей, от которых они огребут. Выбрали меня, как самую «неругачую» мать.

Я долго тайно гордилась этим их выбором, и однажды мне захотелось какого-то словесного признания, что я хорошая мать, и я спросила сына (уже спустя время), почему они выбрали тогда, в день провала (под лёд), меня, а не другую маму, и с трепетом приготовилась слушать ответ.

А сын выдал:

– Потому что только у нас машинка с сушкой!

О-о-о, какое разочарование!

Никакой романтики или фееричной моей педагогики. Только прагматичный расчёт детей.

Вдоволь накормив парней нравоучениями, я засунула их комбинезоны в стиралку.

Потом полирнула свою воспитательную проповедь, взяв с них клятвенные обещания на лёд не выходить никогда и ни при каких условиях.

Они поклялись. Зуб, говорят, даём на холодец.

Тем же вечером я отправила чистеньких Даниных друзей по домам, пообещав не сдавать их мамам. Мой личный материнский долг я, на мой взгляд, выполнила в тот день в полном объёме.

Самое смешное, что через час мне позвонили обе матери, и они были возмущены тем, что я с детьми вступила в преступный сговор, чтобы скрыть всё произошедшее от них.

То есть дети спалили нашу «большую стирку». Точнее, не дети, а обстоятельства.

Нас рассекретили, потому что… дети пришли домой чище, чем ушли.

Ну ещё бы. Это ж мальчики: они в целом не бывают сильно чистыми и опрятными – то тут пятно, то там, – а зимой особенно.

А тут ушли обычные мальчишки, шапки набекрень, на рукаве – пятно, на плече – засохшая сопля, а пришли – как новенькие, благоухающие альпийской свежестью (каюсь, протупила с ополаскивателем).

Это прикольная метафора. Ну, про чистоту. Что зачастую нам хочется казаться чище, чем мы есть, лучше, чем мы есть. Но по факту это достаточно «палевная» история (на языке подростков, например моего сына, «палевная» – это когда человек выдаёт себя с головой).

У меня есть интересный опыт.

Однажды я летела в самолёте.

Полёт длился пять часов.

Вместе со мной в том самолёте была семья: папа, мама и их сын, лет пятнадцати. У ребёнка явно были какие-то ментальные нарушения: он то мычал, то кричал, то бил себя по лицу. Это было страшно. Родители сидели с двух сторон от мальчика и периодически гладили его по руке. Они не могли помочь ему справиться с внутренними демонами, но могли дать понять, что они рядом: любят, гладят, поддерживают.

Первый час я испытывала истовое сочувствие к ситуации. К мальчику, который не управляет собой и не виноват в этом, к родителям, которые, если говорить образно, летят в этом самолёте уже 15 лет, пристёгнутые к диагнозу сына. Мы-то через несколько часов выйдем и выдохнем. А они… не выйдут. К пассажирам вокруг, которые вынуждены существовать в таком высоком уровне шума и стресса.

Потом всё усугубилось, и парень стал с силой биться затылком о сиденье. Люди, сидящие за ним, просили родителей что-то сделать, утихомирить ребёнка, но те и так делали что могли – гладили, уговаривали, пытались дать воды. А он бился, и кричал, и злился…

Вероятно, это был какой-то приступ.

Мне было сложно: я тратила ресурс на то, чтобы разжечь в себе поярче понимание и сочувствие и погасить неизбежно растущее раздражение и усталость.

Люди вокруг выражали недовольство: закатывали глаза, затыкали уши наушниками, просили таблетку от головы. У меня тоже застучало в висках, и стало совсем сложно быть толерантной.

Парень продолжал кричать.

Рядом сидящие пассажиры не выдерживали, вставали со своих мест, уходили в хвост самолёта, подальше от крика.

Потому что одна женщина даже психанула на родителей: «Это невыносимо! Вы же знаете, что у вас такой ребёнок! В чём необходимость была так далеко лететь!»

А родители сидели с непроницаемыми лицами, прикрыв глаза. Им было сложнее всех… Как они это выдерживали, как не срывались, непонятно. А может, и срывались, но не тут, не при всех.

Много лет я веду блог. Мой блог живёт на нескольких площадках, в разных соцсетях, и каждое утро я пеку тексты на разные темы, релевантные моей жизни. Это обычный блог о жизни обычной женщины.

В блоге я ощущаю себя хозяюшкой.

Тексты – это пирожочки с разными начинками. Вчера был с творогом, сегодня со шпинатом, завтра с вареньем.

Кто-то из гостей приходит и морщит носик: «Не люблю со шпинатом».

Это нормально, это ничего. Завтра будет с капусточкой. Или с чем вы там любите? Вкусы у всех разные.

Каждый день много лет я угощаю гостей своими бесплатными пирожочками.

Но я как хозяйка должна иметь какие-то инструменты влияния на своих гостей. Если гость пришёл нетрезвый, хамит хозяевам, оскорбляет других гостей, сморкается в занавеску, я должна иметь возможность пригрозить: «Если вы не перестанете, я вас прогоню». И правда прогнать, если не перестал. Выставить за дверь. Забанить. Чтобы не портил атмосферу.

На всех площадках такой инструмент – бан – у меня есть, а на одной – нет. То есть есть, но бесполезный. Это «Яндекс Дзен». Там если человека забанить, то на создание нового аккаунта уйдёт меньше минуты, поэтому банить просто бесполезно.

И помимо абсолютной безнаказанности в плане поведения, там ещё и властвует анонимность, которая в тандеме с безнаказанностью даёт людям возможность проявлять себя по-разному. Иногда человек поворачивается самой тёмной, самой негативной своей стороной: ну а что, ему же за это ничего не будет, и никто даже не узнает, что он – это он.

Однажды я написала пост, как в социальном санатории нас с дочкой посадили за один стол с ребёнком, у которого был ДЦП, и он, в силу диагноза, очень неопрятно ел: суп вываливался изо рта вместе с непрожёванным хлебным мякишем…

Я поймала в себе брезгливость, и мне было очень стыдно от этого. Хотя я понимаю, что чувства не выбирают и любая палитра чувств – правильная. Просто если какая-то эмоция тебя не устраивает, то нужно подумать, что сделать, чтобы избежать этого в будущем.

Первая мысль моя была – не ходить больше в эту столовую, а питаться где-то за пределами санатория. Но потом я ужаснулась сама от себя ещё раз: инклюзия – это мышца, её надо качать, а не сбегать, а на это нужно время.

И мы ходили в столовую, каждый день, на все приёмы пищи, и к концу второй недели совсем освоились и спокойно совершенно обедали, безо всякой брезгливости.

Мне показалось, это подходящая метафора о том, что быть хорошим – это путь, а не мгновенный результат, и надо просто выбрать идти по этому пути, по шажочку прокачивая в себе мудрость.

Я опубликовала об этом пост и была поражена, сколько людей написали мне что-то вроде: «От вас, Ольга, совсем не ожидала», или «А ведь изображаете из себя хорошую, толерантную, а сами брезгуете инвалидами», или «Разочарована в вас. Брезгливость? Вам не стыдно?»

Мне стыдно. И поэтому я и работаю с этим.

Когда моя дочь училась бегло читать, я узнала такое понятие, как регрессия чтения. Это когда ребёнок, читая, возвращается к какому-то слову, чтобы перепрочитать его снова и правильно.

Вот у меня была регрессия чувств – я возвращалась в одну и ту же ситуацию, чтобы перепрожить её заново, пока не случатся правильные чувства.

Но знаете, где меня поддержали? Точнее, не поддержали, а «разрешили» мне мои чувства? На том самом «Дзене», где никто никому не собирается нравиться, где людям не надо «держать лицо», потому что зачем, если лицо анонимное?

Там люди писали, что они бы тоже испытали брезгливость и даже не подумали бы вернуться, если бы была возможность не возвращаться…

Но на самом деле недавно случился эпизод, который показал мне, что на пути к толерантности я прошла даже глубже, чем некоторые.

Мне заказали текст. Рекламный.

Про автогамаки для собак.

Это такое приспособление для комфортной перевозки домашних любимцев.

Текст нужен такой, чтобы люди читали и думали: «Мне просто необходим такой гамак для собаки! Как я жил без него? Сколько стоит?»

Заказчик – Тамара, женщина прямолинейная, сформулировала задачу так: «Чтобы гамаки для собак захотели купить даже те, у кого нет собак».

Секрет хорошего рекламного текста (да и любого текста) в том, что он дарит эмоцию. Человек должен прочесть этот текст и понять, как много его проблем решит гамак, и скорее пойти за покупкой.

Поэтому бесполезно перечислять эпитеты: прилагательные о том, какой гамак прекрасный, надёжный, полезный, непромокаемый и т. д.

Никто этого не читает: вы потеряете внимание потенциального покупателя уже на втором эпитете.

Нужен сторителлинг.

Короткая яркая история, в которой гамак, как супермен, спасает собаку и хозяина. Собаку – от падения. Хозяина – от грязи.

Я стала искать эту историю. Чтобы описать.

Все те, что приходили на ум, решались одним возражением: «Ну, не бери с собой собаку».

В них все ситуации были будто притянуты за уши. За собачьи уши. Которые вполне могли бы и дома остаться.

Мне хотелось исключить это возражение, чтобы автогамак оставался единственным решением проблемы с перевозкой собаки.

И я придумала! Ну конечно! Главная героиня рассказа будет не просто собака, а собака-поводырь. Её точно нельзя оставить дома.

Вспомнила свою знакомую слабовидящую Олю, которая рассказывала, как много путешествует и как это сложно – с собакой. Никто не хочет везти её с собой.

Я написала текст. Без имён. Просто про человека, который всегда берёт с собой собаку во все путешествия.

А как это сделать, если путешествие – на авто? Бинго! Взять с собой компактный автогамак.

Я была довольна текстом. Отправила его Тамаре. И была удивлена ответом: «А можно как-то без жалости и манипуляций в рекламе обойтись?»

Я сначала так удивилась, что бросилась перечитывать текст. Каких манипуляций? Какой жалости? Там же и близко нет этого.

А потом поняла. Просто Тамара далека от инклюзии. Для неё любое упоминание человека с инвалидностью – немножко провокация. Мол, бедося, страдалец, несчастный.

А я глубоко в теме, и если уж говорить об Оле как о прототипе, с которого списана главная героиня, то последняя ассоциация, которая может возникнуть при знакомстве с Олей, – это про жалость. Она весёлая, юморная, красивая, стильная. Живёт ярко, много путешествует, много влюбляется, много смеётся.

И рядом её собака, которая и поводырь, и верный друг. И им двоим точно не скучно, и хочется подольше побыть рядом с ними обеими, потому что они классные.

И я вхожу в Олину историю через точку восхищения.

Для меня эта реклама не про инвалида, а про путешествие и автогамак, который сделает его удобнее.

Но я понимаю, что мир разный, люди разные, готовность к инклюзии – разная.

Кто-то уже на пути, а кто-то пока прошёл мимо.

И это не хорошо и не плохо. Просто пока он не столкнулся с этой темой, не врезался, не соприкоснулся. А сам человек изначально не в запросе, от него эту правду жизни заслоняет страх: это же страшно очень – понимать, что никто ни от чего не может быть гарантированно защищён.

В инклюзию ты входишь внезапно, но добровольно. Решаешь, насколько ты готов качать эту мышцу.

А если тащить туда принудительно, можно получить обратный эффект.

Поэтому я просто переписала текст для Тамары.

Придумала другой сторителлинг. Он тоже прекрасен, но в нём всегда остаётся место возражению: не хотите покупать автогамак, не берите с собой собаку.

Тамаре понравилась вторая статья.

И она её взяла.

Мне хочется сказать, что в какой бы точке на этом инклюзивном пути вы ни были – в самом начале или уже глубоко прошли, – очень важно продолжать идти по нему, потому что это Путь к самому себе, настоящему, живому, чувственному.

А ещё это путь к душевной чистоте. Когда нет необходимости казаться лучше, чем ты есть, потому что ты хороший ровно настолько, насколько есть в этом потребность, и тебе не стыдно за недостаточную концентрацию доброты в себе. Потому что если стыдно – всегда можно взять и исправить это.

Добавить в свою жизнь щепотку чистоты.

Моя дочь Катя ходит на занятия по рисованию. Там небольшая группа, всего шесть человек, но все очень разные. Однажды я присутствовала на занятии (сидела в уголке, заряжала телефон у розетки) и видела, как филигранно учитель нашёл подход к каждому ребёнку.

Например, там был мальчик, который казался совершенно неуправляемым, пока учитель не сообразила: ему надо говорить всё чётко и безальтернативно, вот так: «Виталя, красный цвет возьми. Красный. Стой! Положи зелёный, и жёлтый положи. Красный бери!..»

А есть девочка, совершенно воздушная, с ней, наоборот, надо через восхищение: «Боже, как красиво. Давай теперь красного добавим? Вообще невероятно будет».

А Виталя без ноток металла в голосе будто не слышит. Почему так?

Вот есть у меня партнёр по проекту. Женщина в возрасте.

Я её люблю, потому что она нежная, летящая, красивая и творческая. Я ценю в ней её летящую женственность и трепетное отношение к жизни. Каждый день она воспринимает как подарок-цветочек! Учусь у неё быть девочкой-девочкой.

И вот однажды она совершает поступок, который мне… ну, жмёт. Я такое не люблю и не хочу, чтобы такое случалось впредь. А работать с ней дальше – хочу.

Я абсолютно уверена, что она не специально. Точнее, нет в этом злого умысла. Она хотела как лучше, но получилось как получилось.

Мне предстоит с ней разговор.

О том, что так не надо делать, если мы хотим по-прежнему быть партнёрами и если ценим в отношениях лёгкость.

Но я знаю, что, если сказать ей в лоб: «Не делай так», её это потрясёт, напряжёт и оттолкнёт. Надо как-то зефирно действовать. Я тяну время, думаю.

Но сказать надо. Важно, чтобы были обозначены границы. Промолчать – это нарушить свои. Надо как-то ласково сказать. Люди разные, и к ним нужен разный подход. К кому-то – грозно и безальтернативно, к кому-то – нежно.

Другой партнёр однажды меня обманул. Не сказал правды, желая меня спасти от неё, а в итоге запутался во лжи, и правда всплыла. И ему я прямо позвонила и сразу после «привет» выпалила всё как есть. Но он мужчина. С мужчинами в этом плане проще. Они понимают «в лоб» и даже благодарны, когда без обиняков.

А та моя девочка – ранимый цветочек.

Там аккуратно надо.

Я снова тяну время и ищу слова для партнёра.

И молчу, пока ищу.

В этот момент внутри рождается напряжение, рождается и оседает взвесью. Оно как толстый слой пыли на чувствах.

В этот момент я еду на машине на встречу. Я хорошо вожу авто, вполне профессионально. Потому что долго: стаж 20 лет.

Доехала, ищу парковку. В Москве с этим проблемы. Нахожу единственное свободное место. Но чтобы на него заехать, нужно задом сдать по сложной траектории, по ледяному настилу. Это задачка под звёздочкой, я боюсь, что я так не смогу. Делаю две попытки. Нет, страшно задеть другую машину.

Из соседней «Киа» выходит мужик и начинает мне помогать. Я не просила – это его инициатива. Он действует как регулировщик, показывает, куда выкручивать руль, или поднимает ладошку: «Стой!» – если надо остановиться.

Если честно, я такое не люблю.

У меня есть негативный опыт. Мы с коллегой как-то ехали на мероприятие. Я была за рулём, но тогда была совсем не уверена в своём водительском мастерстве, и парковка – даже простая – была для меня неизбежным стрессом. И коллега вызвался помочь, охотно отстегнулся, вышел из авто и стал мне руками показывать траекторию движения. И я по неопытности смотрела на его руки, а на зеркала не смотрела. И тут – БАМ! – и мы цепанули задом другое авто. О господи!

А коллега после «БАМ» развёл руками и говорит:

– Ну а что же ты назад не смотрела? Я же только спереди вижу ситуацию, а сзади – не вижу же.

Он снял с себя ответственность сразу и полностью. Это прямо очень наглядно было. Снял, как пиджак, и отдал мне.

«Сняла решительно пиджак наброшенный»…

И я поняла, что, когда я за рулём, вся ответственность на мне. И когда я выбрала довериться коллеге и рулила по его подсказкам, это тоже была моя ответственность. И платить теперь за царапину на чужом бампере тоже мне.

Поэтому, когда мужчина из «Киа» вдруг стал мне помогать, я только напряглась: я ему не доверяла, ведь он видит ситуацию только спереди. Я очень медленно выкручивала руль, а он кричал: «Смелее, смелее!»

И когда я всё же запарковалась в том углу и выдохнула, он подошёл ко мне и сказал:

«Вам не хватает манёвренности».

Я поблагодарила его за помощь. Даже не столько с парковкой, сколько с пониманием моей проблемы.

Меня вдруг осенило: мне и в жизни не хватает манёвренности. Манёвренность – это гибкость и подвижность в отношениях с другими людьми.

Это мгновенное считывание характера и понимание, какой подход к этому человеку самый экологичный и правильный.

Проблема в том, что быть жёсткой мне сложно. Я такое не люблю. Мне нравится быть хорошей, тогда внутри – ромашки. А когда я жёсткая, выстраиваю границы, разговариваю с металлом в голосе, внутри титан. Я его ощущаю, знаю, что он есть, этот титан, но предпочитаю ромашки.

Мне хочется найти слова и тон, которые никого не ранят и не обидят, и я долго выбираю эти слова и иногда в итоге, не подобрав таких необидных фраз, выбираю молчание. А молчание ранит самого себя, ведь я опять не смогла себя защитить. Потому что выстроенные границы – это всегда немножко агрессия. Нельзя сказать фразу «Со мной так нельзя» так, чтобы она выглядела комплиментом.

Мой психолог говорит, что «человек, который нарушает границы, выдержит твою агрессию, потому что сам совершает агрессию в твою сторону, осознанно или неосознанно, а это значит, что он умеет её и запускать, и улавливать». Меня успокаивает эта мысль. Что человек выдержит мои выстроенные границы и не откажется со мной дружить. Ну а вдруг не выдержит?

Однажды у меня был забавный эпизод.

Моя подруга проходила психологический тренинг, и там надо было выполнить такое задание: попросить близких людей назвать три ваших отрицательных качества.

– Оль, назови три моих негативных качества, – просит подруга.

– Нет, – сопротивляюсь я. – У тебя их нет. Ты совершенство. Мне в тебе нравятся даже недостатки.

– Ну хватит, – смеётся она. – Это милый и правильный ответ. А мне нужен честный.

– Ну зачем? Я сейчас начну ковыряться в отношениях и искать негатив.

– Ну я прошу тебя. Мне очень важно.

– Обещай, что это не изменит наших отношений.

– Обещаю.

Я с трудом наскребла три ответа на её вопрос. Один из них был такой: «Тебя много».

Я пояснила, что меня устраивает количество общения, но если сравнивать с другими людьми, то «тебя больше».

С того момента подруга резко сократила наше общение. Хотя обещала, что ничего не изменится. И я ужасно жалела, что согласилась выполнить то упражнение.

Есть такое слово – саморегуляция. Это управление своими чувствами и поведением, готовность к разной реальности и разным ситуациям.

Мне не хватает саморегуляции в моменте. Вот тот учитель рисования быстро ориентировался и реагировал грамотно на разных детей. А я в этом вопросе растяпа.

Я в моменте не успеваю отреагировать и уношу с собой внутри раздражение и напряжение. У меня есть ресурс и стратегия боя за свои границы, но не хватает смелости в него вступить.

Но я понимаю: надо учиться жизненной манёвренности. Быть разной самой собой. Выдерживать любые свои проявления. Ловить подсказки, но нести ответственность за принятые решения.

Кстати, я придумала зефирный способ выстроить границы. Он звучит так: «Я так ценю наши отношения, так боюсь их потерять, дорогая, хочу сделать всё, чтобы этого не случилось, и поэтому я решилась на этот разговор…»

У Юли тихий голос. Очень тихий. Коллеги вокруг всё время переспрашивают: «Что? Что?» Больше никто не переспрашивает: Юля живёт одна.

В какой-то момент Юлю вызвал начальник на разговор по работе. Он задавал вопросы, Юля отвечала. Тихо. Она умела только тихо.

Переспросив пару раз: «Что? Ещё раз? Что?» – начальник психанул. Возмутился: «Ты издеваешься?»

Юля не издевается. Она просто не может громко. Может тихо.

Начальник велел: «Сделай с этим что-то. А то мы не сможем дальше работать».

Юля пошла на курсы по работе с голосом. Голос – это инструмент. На нём можно играть по-разному, а можно поставить в угол и не пользоваться, ждать, когда он покроется паутиной.

Юля хотела научиться пользоваться, причём в разных диапазонах. Громко и тихо.

Тренер спрашивал вначале всех участников, какова их цель. С каким результатом хотели бы уйти с тренинга.

Кто-то рассказывал, что много выступает и хочет, чтобы голос не садился к вечеру. Кто-то поёт и хочет делать это виртуознее. Кто-то ведёт лекции и хочет вовлекать голосом в смыслы.

– Я хочу громко говорить, – тихо сказала Юля.

– Насколько громко? – спросил тренер.

– Ну, громче, чем сейчас.

– Но ведь всегда есть причина у того, что мы делаем. Если ты тихо говоришь, то ты неспроста это выбрала.

Тренер имел в виду, что всегда есть психологическая причина, которая обуславливает наш выбор. Например, человек вырос в семье, где вообще не было принято разговаривать. Вся коммуникация – молчание. Молчание выражает и отвержение, и игнор, и обиду, и усталость, и ещё миллион значений. Маленький ребёнок, возможно, всё детство угадывал по молчанию, что оно значит, и переживал: «Меня ещё любят?» И речевой аппарат вообще не использовался в семье по назначению…

Или другие какие-то причины есть.

– Я боюсь проявляться, – промямлила Юля.

– Боишься, что, если будешь громкой, тебя заметят?

– Да.

– А что, это проблема?

– Да.

– Почему? Люди увидят, какая ты настоящая?

– Да.

– А какая ты настоящая? – спросил тренер.

– Ну… всякая.

– Ты себе не нравишься?

– Да, я не совсем себя устраиваю. Я не такая хорошая, как хочу казаться.

– То есть ты хочешь казаться хорошей, но ты разная. Иногда ты – о боже! – завидуешь. Иногда – возможно – оставляешь без отклика чью-то просьбу о помощи. И испытываешь целое ассорти разных чувств, не только положительных, да?

Юля кивает.

– И люди увидят тебя живую – и что? Разочаруются? Заглянут внутрь, а там?

– А там совсем не золото, – вздыхает Юля.

– А что, Юль?

– Перегной.

– Ого. Ты хотела сказать говно?

– Ну…

– Ты думаешь, что внутри тебя говно, и боишься, что люди это заметят?

– Если совсем грубо, то да.

– Юля, милая, почему ты решила, что это перегной? Почему? Кто оценил твой внутренний мир так? И есть ли там, внутри Юли, что-то кроме перегноя? Точнее, я-то знаю, что есть, я не понимаю, почему ты, Юля, не замечаешь этого.

Юля заплакала… Очень глубоко и очень от сердца.

Однажды, будучи на гастролях на Урале, я услышала рассказ про озеро Инышко.

Это загадочное место, обросшее разными легендами.

Одна из них утверждает, что кувшинки, которые растут на озере в больших количествах, имеют магическую силу, и если девушка сорвёт кувшинку в полнолуние и проносит её на груди до утра, то её ждёт неземная любовь.

Другая гласит, что Инышко – озеро не простое, а золотое, и в нём спрятан клад.

Когда Емельян Пугачёв с войском ходил по Уралу, то однажды разбил свой лагерь на берегу этого озера. И местные жители предложили ему два бочонка с золотом как выкуп, а он не мог их с собой взять и схоронил богатство, кинув бочонки в озеро. И они продавили верхнее дно и скрываются где-то под торфом. Их до сих пор не нашли.

Вот такое озеро с двойным дном, начинённое золотом. Озеро, в котором и золото, и перегной.

Мы все немножко Инышко. Загадочные, многогранные, со множеством легенд, расшифровывающих наши поступки…

Мне кажется, что все наши таланты и обстоятельства, в которых нам надо найти возможность проявляться, – это одно большое поручение от Бога.

Не отрицая торфа и перегноя, обязательно замечать и своё золото внутри.

Замечать, чем мы, именно мы, можем украсить жизнь других людей, каким своим талантом. Выпускай его, Юля, не прячь в тихом голосе и внутреннем торфе.

Жизнь – это одно большое публичное выступление громким и звучным голосом. Бог отправил тебя на сцену жизни выступить, наградил талантами, сказал: «Проявись, ты пришла в этот мир не зря, вот тебе миссия, не подведи».

Не подведи.

Звучит как ещё одна заповедь.

А почему нет?

Дождь льёт как из ведра.

Я без зонта, зато с объёмной сумкой и чемоданом. Жду такси.

Написала водителю, что стою в самом начале здания, у поворота, возле вывески «Добро пожаловать».

Здание огромное, и, если он проедет мимо, мне придётся шарашить по дождю и по лужам. Переживаю.

У таксиста низкий рейтинг. 4,7.

Это значит, предыдущие пассажиры оценили его как плохого водителя. Меня это тревожит. Я ездить боюсь сильнее, чем летать. Шансов погибнуть в автокатастрофе гораздо больше, чем в авиа.

Мимо меня проезжает моё такси.

Не останавливаясь. Я машу ему рукой, но в руке тяжёлая сумка, поэтому водитель, видимо, и не заметил. Едет вдоль здания. Я, чертыхаясь, бегу за ним, под проливным дождём, шлёпая по лужам, и везу за собой свой розовый чемоданчик.

Как назло, он проехал всё здание и остановился лишь у торца следующего.

Нет, он определённо издевается.

Спустя минуту я подбежала к машине. Водитель не торопясь вышел. Напоминаю: проливной дождь! Ни слова не сказал в своё оправдание (ну, может, он не прочёл мои сообщения, или растерялся, или не понял, или не нашёл парковки, ну, блин, хотя бы слово), открыл багажник… и с отсутствующим видом ждал, когда я запихну туда свой скарб, и даже не помог с сумками. Я сама впихивала их в багажник.

В целом, когда я села в авто, я уже понимала, почему оценка у него такая низкая. Мне хотелось тоже влепить ему тройбан, чтобы… не знаю… читал сообщения и знал, что такое клиентоориентированность.

В машине играла музыка. В целом нормальная музыка, я тоже такую слушаю. Но водитель обычно согласовывает с пассажиром радиостанцию, а этому водителю явно было плевать, даже если мне не нравится.

Мне позвонил сын, я взяла трубку, сказала: «Алло», но тише музыку водитель даже не подумал сделать.

Я, перекрикивая басы, орала сыну, где его сумка с причиндалами для бассейна.

Потом ехала и думала про водителя. Что есть работа, связанная с тесным контактом с людьми, и в такой работе нельзя быть не эмпатом. Потому что пофигизм воспринимается как вызов и даже немножко провокация.

Он ничего такого не сделал, но у меня ощущение, что он мне как бы сказал: «Слышь, варежку закрой и жди, пока довезу, так и быть».

Я всегда выбираю верить в лучшее. Мне проще думать, что люди плохие не от злости, а от недоинформированности.

Я смотрю в заплаканное окно и думаю о том, что… а вдруг он просто не знает? Вдруг он совсем недавно работает в такси, и ему никто просто не объяснил, как надо, а пассажиры яростно наказывали его плохими оценками, и он искренне недоумевает, что он делает не так.

А ещё у меня от него странное ощущение, будто… будто он актёр. Неопытный такой, начинающий. Будто он положительный, но играет отрицательную роль, и она плохо ему даётся, потому что он не репетировал.

Я вижу в приложении, что его зовут Вадим.

«Вадим, – сейчас скажу ему я. – Если вы согласитесь выслушать меня минутку, я могу подсказать вам, как повысить свой рейтинг. Это не так сложно на самом деле. Можно я вас усилю? Это неэтично с моей стороны, лезу к вам без запроса, но почему-то внутри импульс, вы мне почему-то нравитесь, и мне очень хочется быть вам полезной. Тут никакой высшей математики, а просто надо быть чуть внимательнее и уделять внимание мелочам, которые на самом деле не мелочи. Например, если даже промахнулись с точкой подачи, можно улыбнуться и сказать: „Извините, промахнулся“, – и промокшему из-за вас под дождём клиенту будет не так обидно. Вы, конечно, не должны, но, если вы поможете с вещами, клиенту будет очень здорово и приятно. В салоне можно спросить про настроение пассажира – это вежливость, и нравится ли ему выбранная вами музыка. Если пассажиру звонят, лучше сделать музыку тише, вы таким образом как бы заботитесь о клиенте. И вот такая на первый взгляд хрень на самом деле совсем не хрень, она создаёт нужное настроение и комфорт, и довольный пассажир поставит хорошую оценку и оставит чаевые».

– Вадим, не согласитесь послушать меня минутку? – начинаю я.

– А что случилось?

– Вот у вас не очень хороший рейтинг…

– Мне всё равно. Я на таксопарк работаю, а не на себя. Это важно самозанятым.

– А. Я не знала, что есть разные формы…

– Да. А ещё есть разные люди. Многие снижают оценку за всякую хрень. Например, за грязную ручку такси, хотя в такую погоду какая она ещё может быть? Или за запах в машине. А ведь многие водители в своей машине живут.

– Как живут?

– Так живут. Спят прямо в машине, при включённом моторе зимой, чтобы не замёрзнуть.

– А душ?

– А душ за 180 рублей можно в хостеле принять.

– Я не знала.

– Всем кажется, что водителем работать – лафа. Крути себе баранку, наслаждайся путешествием. А на самом деле это только для клиентов удобный сервис – на любую жалобу им дарят промокоды и бесплатные поездки, а для водителей это кабала.

– Поэтому у вас низкий рейтинг?

– Почему низкий? У меня нормальный. 4,97.

– Да?! А мне показалось, 4,7.

Смотрю, и правда: 4,97. Это нормальный рейтинг. И что я к нему пристала? Мне стало неловко и захотелось пояснить…

– Просто я частый пассажир такси. И я подумала: а вдруг вы просто не знаете про то, как… ну, принято. Например, помочь пассажиру с вещами. Спросить про громкость музыки. Я не хотела вас обидеть, хотела помочь, подсказать.

– Я не идиот. Я всё знаю, – резко отрезал он.

Дальше мы ехали молча. Я ругала себя, что полезла со своим вечным причинением добра. Человек не идиот, он знает, как создать хорошую атмосферу, но он не должен её создавать и сознательно её не создаёт. Его работа – везти, и он везёт. Вот и всё. Можно взять и создать. А можно взять и не создать. Можно выбрать тепло, а можно – холод. Вся жизнь – это выбор.

Мы приехали. Оба вышли из машины, Вадим, видимо, услышал, помог, достал мои чемодан и пакет, ибо авто стояло в луже.

– Сегодня пятый день, как от меня ушла жена. Сказала, что я со своим рыцарством её задолбал, лучше бы работу нашёл нормальную. – Вадим протянул мне мои пакеты. – Три года вместе были…

Я надевала рюкзак и застыла. Растерялась, не знала, что сказать.

Я смотрела на Вадима, понимая, что человек по многим причинам выбирает холод. Например, потому что его тепло оказалось ненужным, растратилось и погасло, врезавшись в чужой неблагодарный холод. И больше не хочется никого согревать, и работу хочется сменить, чтобы люди не садились в его такси и не ждали случайного тепла, выраженного в заботе. А ещё хочется наказать этот мир игнором, нырнуть внутрь, закрыться там, внутри, и никого не пускать.

– Быть рыцарем – это прекрасно. И тот факт, что не все способны это оценить, не должен убить в вас рыцаря, – сказала я и взяла свой чемодан и пакет.

А он улыбнулся в ответ:

– Рыцарь пока снял доспехи. Лечит раны.

– Рыцарь точно справится. На то он и рыцарь.

– Если будете ехать на такси ночью, вызывайте комфорт. Так безопаснее. Лучше переплатить, а то в такси сейчас идут все кому не лень.

Позаботился. Обнял словом. Вернулся.

– Я учту. Я рада, что сегодня в качестве «все кому не лень» мне попались именно вы. Как бы вы, Вадим, ни старались быть нерыцарем, ваш рыцарь внутри всё равно победил. Я так рада этому! Обнимаю вас сквозь доспехи.

Он смутился. Говорит зачем-то:

– Да и… Я ваше сообщение: «Стою у вывески „Добро пожаловать“» увидел, только когда мы уже в пути были. В центре проблемы со связью, там глушат сигналы…

Хочет исправить первое впечатление.

– А я на вас уже совсем не злюсь. Мне почему-то сразу показалось, что вы играете отрицательного персонажа. А сами положительный.

– Есть люди, которые с вами поспорят.

– Есть люди, которые со мной согласятся…

Я так многого не успела ему сказать…

Растерялась просто…

А вдруг он прочтёт этот текст? Тогда я использую свой второй шанс и скажу вдогонку: «Не меняй жизненную траекторию из-за тех, кому твой путь не кажется верным. Не отказывайся от целей, которые тебе кажутся важными, из-за людей, которым они таковыми не кажутся. Не растрачивай ценные части себя, чтобы понравиться другим. Будь цельным. Опирайся на важное. Береги в себе доброе».

А может, это прочтёт тот, кому прямо сейчас очень важно услышать такие слова. И значит, тот рыцарь на моей дороге встретился мне не зря.

Иду домой и думаю, что сигналы добрых сердец нельзя заглушить ничем. Они слышны сквозь боль и видны сквозь осколки разбитых сердец. И что я очень счастливый человек, потому что интуитивно улавливаю флюиды людей с высоким рейтингом человечности.

На днях ехали с Ирой, моей подругой, в машине. Я сделала ей какой-то комплимент, прямо вот мимолётный, говорю: «Какие же красивые у тебя глаза!» – а она замерла и отвечает: «Ух. Спасибо. Сейчас я переживу и приму».

– Что? – не поняла я. – Переживать надо плохое. Вот если я бы сказанула: «Ну ты и уродина, конечно, и как ты живёшь с такими щами?» – вот тут имело бы смысл переживать. А комплимент-то что…

– Ой, – говорит Ира. – Меня так ранит хорошее…

Мне его приходится выдерживать. Не наслаждаться, а выдерживать. Поэтому я не люблю свои дни рождения. Тысячи людей концентрированно дарят мне в этот день хорошее. А мне сложно это принимать и радоваться. Я потом неделями отхожу…

– Ир, а почему так, ты разобралась? – с любопытством спрашиваю я.

И Ира говорит вторую фразу, которая просто добивает меня точностью формулировки:

– Да. Потому что я обычно живу как броненосец в броне. А доброе пробивает до мягкого.

О-о-о, как же точно. Доброе пробивает до мягкого. Да, тысячу раз да. До самого-самого мягкого. Живого. И настоящего.

Я – блогер. Я погружена в публичность. Публичность не экологична. Она кусается, царапает, отнимает шаткое равновесие. Я надеваю броню. Чтобы сохранить себя.

– И что же делать, Ира?

– Ну как что? Учиться замечать это и менять установки. Нужно, чтобы хорошее не ранило, а наполняло.

Да, чёрт побери, да! Хочется ощущать заслуженность хорошего и принимать его с благодарностью, настежь распахивая броню.

– Когда у меня об этом была сессия с психологом, – говорит Ира, – мне психолог так и сказала: «Я боялась тебя хвалить, видя, как ты ранишься об это». А потом ещё добавила: «Можно я тебя добью?» Я кивнула. А она добавила: «Ко мне приходят другие люди и тоже хвалят тебя». И я такая: «А-а-а!» Контрольный выстрел прямо. Все хвалят. А мне от этого больно, царапнуто. А я хочу, чтобы было легко и радостно.

– А как научиться, Ир?

– Ну, понимаешь, вот эта установка: «Похвалили – я хорошая, поругали – я плохая» – не верна. И всё, что говорят люди о нас, это про них. И хорошее, и плохое. И я закрываю броню, потому что боюсь, что, если открою, внутрь попадёт и хорошее, и плохое. И броня от плохого, получается, бонусом защищает и от хорошего. А когда понимаешь, что всё это не про тебя – и хорошее, и плохое, – то учишься просто осознавать, что ни это хорошее, ни это плохое не может тебя ранить. Потому что по факту оно тебя касается только по касательной. Касается по касательной – как красиво я сказанула.

Ого, какая мысль. Очень правильная.

Я сама очень часто делаю хорошее, абсолютно безвозмездно, и наполняюсь в этот момент чем-то светлым, чем-то нежным. И комплименты обожаю раздавать направо и налево. Я делаю это для себя и ничего не жду взамен, ведь своё «взамен» я уже получила. Я радуюсь этой возможности, но она про меня, про мой дефицит и мои раскрытые форточки гештальтов.

То есть в идеале достичь такого уровня самодостаточности, при котором вы не нуждаетесь в чужих оценках, ни хороших, ни плохих. Я не уверена, что такой уровень в принципе достижим, но осознать, что добро, выпущенное в ваш адрес, не должно причинить вам боль, – мысль важная.

Потом мы ещё обсуждали, что комплимент – это целое искусство. И что даже «Ой, какая ты молодец» – это такая похвала сверху. Типа, была не очень, не молодец, а теперь – молодец.

Или мне пишут под фото с фотосессий: «Наконец-то ты нормально стала выглядеть».

И я прямо смеюсь с таких комплиментов.

Ну да, наконец-то.

Мы нашли с Ирой идеальную формулировку для комплимента:

«Я восхищена тем, как ты это делаешь!»

Я писала этот текст на скамейке. Пришла за дочкой на занятия и перепутала время. Нужно ждать час. И я села ждать. И поняла, что ужасно хочу кофе. А ближайший хороший кофе – на бензоколонке.

И я решила сгонять туда. Бегом.

Прихожу туда, а там на кассе передо мной мужчина. Он уже, вероятно, продиктовал заказ, и тут я вошла. И оглядываюсь: «А есть кофе?» И вижу: есть. А ещё я голодная, и вижу хот-дог аппетитный.

– А кофе работает? – Я киваю на кофейный аппарат.

– Да. Вам какой? – спрашивает продавец на кассе, там, где и бензин оплачивают, и всякую снедь.

– Американо. А вот этот хот-дог можно?

– Да, вам вместе считать? – спрашивает заправщик у мужчины передо мной.

– Нет, мы не знакомы, – смеюсь я.

– Тогда давайте сначала мужчину отпустим, – говорит мне сотрудник заправки.

– Конечно, – легко соглашаюсь я и добавляю шутливо: – Отпускать мужчин – важное умение любой женщины.

И мужчина (модный такой, в шапке с надписью «Всё будет круто»), и сотрудник заправки прыснули.

– Отличное чувство юмора, – делает мне комплимент мужчина. – Можно я оплачу ваш кофе? Просто так.

– Нет, что вы, – привычно пугаюсь, и вдруг… Да вот же он. Ну ведь ему просто приятно. Ну весна, ну солнце, ну юмор. Он правда ничего не хочет от меня взамен, кроме улыбки. И ему будет приятно, и то самое наполняющее, нежное, что дарует любое доброе дело, будет жить у него внутри. Чёрт, это просто кофе. Просто согласись, Оля.

И я, продираясь сквозь своё «сама-сама», говорю честно:

– Мне так сложно принимать хорошее. Я совсем не умею. Вы меня просто обезоружили сейчас. Можно я соглашусь? Просто распакую новый для себя паттерн: принимать с благодарностью. Без поиска подтекстов и двойного дна. Просто спасибо. Просто за кофе.

– О боже, какая вы замороченная. Теперь мне мало угостить вас кофе, я настаиваю и на хот-доге.

– Нет, этого мне уже не вынести, – смеюсь я, а внутри и правда сто-о-олько сопротивления. – Ещё и хот-дог! Вы что…

– Да, самый вкусный хот-дог! Я требую.

– Кофе большой или маленький? – спрашивает заправщик, которого мы явно смешим.

– Маленький, – говорю я.

– Большой! – велит мужчина. – Самый большой.

– Не-е-ет, что вы делаете!

Маленький, самый бюджетный американо я ещё проживу и разрешу, но большой – это расточительство.

– Распаковывайте, принимайте, расковыривайте, – смеётся мужчина. – Раскрывайте самооценку пошире, сейчас закину туда и кофе, и хот-дог.

Причём я всё-таки достала карту, ибо правда рассчитывала еду оплатить сама, но он меня не допустил к кассовому аппарату. Сказал: «Мне так приятно, ну позвольте мне. Поверьте, это копейки. За возможность создать такое настроение».

А-а-а. Со мной ли это происходит? Я не верю просто…

Внутри столько сопротивления, но при этом… какого-то драйва и тихой радости.

– Как вас зовут? – спрашиваю я у мужчины.

Он очень симпатичный, в шапке и модной кожанке.

– Дмитрий.

– Спасибо, Дмитрий. Я вас запомню. Вы очень помогли мне в одном деле.

– Да я понял, понял, что там у вас за дело.

– Задело – не то слово, – подкалываю я.

– Спасибо, что разрешили обнять вас кофе и хот-догом. Мне было приятно, – сказал Дмитрий и вышел с бензоколонки.

– Блин, как кино посмотрел, – усмехнулся сотрудник заправки.

И вот иду я по залитой солнцем улице. Пью вкуснейший кофе, ем ужасный, худший в моей жизни хот-дог. Булка, вероятно, была заморожена и не разморозилась, и на вкус это невыносимо. И я бы выбросила, но рука не поднимается.

Это же не простой хот-дог, а учебный.

Он научил меня принимать. Вот такое мимолётное добро. Верить в его искренность, в то, что обмен энергией всё же случился: Дмитрию – удовольствие от возможности сделать доброе дело, мне – счастье от понимания: «Р-р-работает».

Добро не ранит, а наполняет.

Очень больно, очень.

Перестал быть близким очень близкий человек. Тот, с которым она собиралась прожить всю жизнь, а если бы их, жизней, было сто, то все сто…

Теперь вместо него – другой, чужой человек. Колючий, закрытый, с душой, заколоченной крест-накрест. Он только на вид прежний, а внутри – новый. Он набит другой правдой, он транслирует другие ценности и взгляды, он незнакомый, он неродной.

Надо научиться любить его заново.

С нуля. Со знакомства. Она даёт себе такую команду: «Научись! Полюби! Узнай его».

Но никто не знакомится на похоронах.

А у неё – похороны. Похороны надежды на то, что он станет прежним. Не станет. Больше никогда не станет.

Он изменился. Он новый. Он не похож на того, любимого, привычного, своего.

Её маленький сын играет с медведем. Наделяет его всякими качествами, необходимыми для игры: смелостью, остроумием, ловкостью. Медведь летает под потолком, спасает белочку и исцеляет зайчика.

Кажется, она последний год так же играет с мужем. Много качеств у него, нового, придуманы ею, домыслены, дорисованы по лекалам прежнего. Он благородный, он сильный, он честный, он не предаст.

Она врёт себе, что он и есть прежний, потому что если перестанет врать, внутрь прорвётся боль – и всё затопит.

А это очень страшно. Боль уже рядом, ждёт, когда она поймёт, что это игра, а не жизнь. Что она всё это время отчаянно лицедействует для самой себя.

А он – да посмотри ты, ну посмотри внимательно, это уже всем очевидно, кроме тебя! – уже другой. А того, кого она ждёт, любит и по кому скучает, больше нет.

Разум говорит: «Как же ты могла не понять?», разум зол, он наказывает её отчаянием и осуждением.

А боль почуяла щёлочку слабости и уже прорвалась и заселяется внутрь, как нежеланный гость в номер отеля.

Он всё испортит, он всё сломает, сожжёт, после него там долго нельзя будет жить ни надежде, ни вере. Никто не хочет жить в выжженном поле…

– Не уходи в разум, не сбегай из боли, добудь в боли, допей, – советует ей психолог. Он – мужчина, он считает, что нельзя сбегать из нежелательных чувств, потому что они информативны и очень нужны для внутреннего роста. Отсюда и «добудь в боли».

– …Смысл, – говорит она.

– Что? – не понимает он.

– «Добудь в боли смысл», – поясняет она свою фразу. – Я постараюсь.

Она рассказывает, как отчаянно горюет по… совместности. Как объяснить… Есть слово такое в фильме «Аватар», оно означает «связь» и звучит как «тсахейлу». Это такой незримый контакт между людьми на той планете, они будто живут одной нервной системой на двоих, совпадают ощущениями.

Вот у них была именно такая связь. Энергетическая.

Она как-то читала статью про удивительный музыкальный инструмент терменвокс. Это такая электрическая генерация звуков, управлять которыми можно без прикосновений, без механического контакта. Никаких струн или клавиш: только электрический инструмент и свободный танец пальцев в воздухе. Как будто человек дирижирует инструментом, находясь на расстоянии от него. Без прикосновений. Без проникновений.

Они были друг для друга терменвоксами, и поверить в то, что больше этот инструмент не издаст ни звука, води не води над ним пальцами, невозможно. Куда пропала магия, энергия, ток? Почему этот новый человек не вызывает страсти, а вызывает зубную боль?

Как же больно и одиноко, как же непривычно без этой совместности. Она же была, эта энергия, она была такая плотная и живая, что её можно было ощущать кончиками пальцев, играть на ней мелодии любви.

Но всё закончилось. Он ушёл и подсунул вместо себя подделку, вот этого нового человека. Человека-предателя. Он выбрал не её, не жену, не ребёнка, а другую, сладкоголосую сирену. Которая пела ему на ушко: «Без меня ты никто, я тебе нужна». И он поверил ей.

И разъединился. Терменвокс больше не улавливает энергии любимого человека.

Теперь он там, в её плену. Он не выглядит счастливым, он выглядит растерянным, дезориентированным.

Потому что она, жена, больше не дирижирует…

А она… она наблюдает, как тот, кем она была очарована и в кого влюблена, перестаёт быть, меркнет, обветривается на ветру времени.

– Проживи. Не беги от сложных чувств. Нет того, прежнего человека. Нет того, на кого ты так рассчитывала. Нет и не будет. Проживи эту мысль, размести внутри, найди ей место, прогорюй. Есть другой, но это не тот, с кем ты была счастлива. Не тот, кого ты выбрала.

– Господи, как больно. Говорите тише.

– Добудь. Добудь смысл… в этой боли. Переродись. Новый он, но и ты. Ты новая.

– Я не выдержу. Я не выдержу.

– Выдержишь, конечно.

– Нет. Не смогу.

– Вот сейчас послушай меня. Сейчас очень важно сконцентрироваться именно на этой боли. Если ты из неё сбежишь, организм найдёт другой способ её прожить. Сломанные руки, ноги, болезни с сильным болевым синдромом… Лучше эта боль, она честнее, она внутри, она уже случилась. Выдержи. Проживи. Добудь.

– Как? Как дышать?

– Есть такое упражнение… Называется «Альтернативная реальность». Вот тебе причинили боль. Как обычно ты проживаешь это?

– Молчу. Плачу.

– Вот. То есть прячешь в себе. А теперь придумай несколько вариантов альтернативной реальности. Дай своему мозгу варианты.

– Какие?

– Как бы ты хотела прожить эту боль, эту злость, если бы знала, что завтра все всё забудут?

– Я?.. Я бы… Я бы пришла и ударила его. Била бы прямо. И кричала бы в лицо: «Ты предатель! Предатель!» И пощёчины, пощёчины. А он не может ни остановить, ни ответить. Руки связаны совестью. Она в моей команде, его совесть.

– Так. Отлично. А ещё варианты?

– Собрать его вещи и выставить за дверь. И ни одного слова. Ни словечка. Просто молчание. Игнор.

– Так. А ещё?

– А ещё выкинуть всё с балкона. Чтобы висело всё на деревьях. Рубашки и штаны. Чтобы позор.

– Та-а-ак… Отлично. Когда чувствуешь, что не вывозишь реальную реальность, заселяй себя в альтернативную. Поняла?

– Реальная реальность – это кровоточащая боль.

– Нет. Это просто похороны прошлого, это мысль: «Всё, его больше нет», и фраза: «Теперь я одна». Скажи это. Вслух.

– Теперь я одна.

– Как ты?

– Никак. Я не соединяюсь с этим.

– Ты это озвучиваешь, но не прикасаешься…

– Да. Его не стало очень медленно. Он будто становился бледнее и бледнее, звук утихал, контакт погасал, он сам выцветал характером. И он больше не возобновится. Умоляй я не умоляй. Нет моего близкого человека. Есть далёкий.

– Умница.

– Как? Как справиться?

– Прими. Попрощайся. Осознай. И не надо будет справляться. Не будет сопротивления. Ты же не сопротивляешься, когда засыпаешь в среду вечером, а просыпаешься в четверг. Ты же принимаешь четверг как данность. Просто это теперь твоя новая данность. Тот, прошлый, человек дарил тебе один опыт. Этот, новый, дарит другой. Ты скучаешь по прошлым ощущениям. Запомни их. Помести в гербарий памяти. Пересматривай, плачь, благодари. И живи свою новую жизнь.

– Что за жизнь без музыки внутри? Зачем?

– Музыка внутри никуда не делась. Надо отыскать новый терменвокс и присоединиться к нему. Или дирижировать мелодией внутри без внешних усилителей. Твоя жизнь, ты сама выбираешь инструменты в свой оркестр… А пока научись дирижировать болью. Громче – тише, сильнее – слабее.

– Я поняла-поняла. Поняла, как добыть…

Добыть этот смысл в самой сердцевинке боли. Вероятно, именно там и спрятана моя новая музыкальная партия. А старые ноты и скрипичный ключ я ссыпала в конус из газеты, как шелуху от семечек…

– Красиво и мудро. Желаю вам снова зазвучать.

– Я звучу. Просто боль не проводит звук. Она закончится, и я начнусь… Новая я.

Визажист сказал: «Ждите меня в номере с чистой головой». Я послушно вымыла голову и ждала её с тюрбаном из полотенца. А потом решила сэкономить время и высушить волосы к её приходу и включила фен.

Минут через пять сушки волосы были ещё влажные (у меня их много – целая копна), а фен вдруг выключился. Перегорел.

Ой. Это проблема: мне же на сцену через час.

Я позвонила на ресепшен, говорю: «У меня в номере 612 перегорел фен».

Через пять минут пришла горничная и принесла мне новый фен.

– А где тот, второй? – спросила она. – Мне надо отнести его в другой номер…

– Вон. – Я кивнула на полочку. – Но он сломан. Перегорел. Его в починку надо, а не в другой номер.

– Он не сломан. И не перегорел. Он просто перегрелся. Горячий. Остынет – и будет работать как новенький.

– Ну всё равно – он же пока не фен, а муляж фена… – возразила я. – А вдруг в другом номере тоже нужен фен.

– Не все прямо сейчас сушат волосы. Муляж фена спокойно поработает феном, в услугах которого прямо сейчас не нуждаются.

Мы перегрелись от напряжения и не способны быть обычными собой.

И вот даже фен умеет регулировать свой жизненный цикл, и, чтобы не перегореть, он, перегревшись, внезапно перестаёт работать. Как бы говорит: «Всё, ребят, мне нужна передышка. У меня для вас сейчас нет тепла. Мне надо отдохнуть».

Нам есть чему поучиться у фена.

Однажды мы с друзьями ходили в ресторан в Томске. Ресторан северной кухни.

Он расположен в старинном купеческом доме. И когда хозяин купил его и стал ремонтировать этот старинный дом, то внезапно обнаружил в подвале шахту, заполненную водой.

«Ого! Интересненько», – подумал хозяин.

Он нанял аквалангистов, чтобы они опустились в шахту и узнали, что же там внутри. А вдруг клад?

Аквалангисты опустились на 12 метров.

Но шахта ещё не закончилась. Бездонная какая-то была шахта. Ниже опускаться не стали: глубина может убить человека – зачем рисковать.

Задача была – узнать секрет этой шахты, но шахта его не выдала.

Гид, который проводил нам экскурсию, сформулировал мысль про шахту и 12 метров так:

– Это ещё не дно. Это глубина, на которую люди смогли опуститься.

Почему-то сразу видео вспомнила вирусное, там мужик плывёт на корабле и говорит восторженно в камеру:

– Ребята, это Тихий океан! До ближайшей земли – семь километров. Ближайшая земля – это дно!

Иногда в жизни всё складывается плохо. И чёрная полоса, после которой ты правомерно ждал белую, и оказалась белой. И всё закручивается в спираль и становится всё хуже и хуже.

И ты живёшь и понимаешь: «Это ещё не дно». И эта мысль отбирает последние силы.

А надо найти где-то новый ресурс. А ты и так на пределе возможностей. Ты перегрелся…

Выключись. На денёк.

Подари себе день без событий.

Это я ехала как-то с таксистом.

Он сказал, что он сегодня именинник, и, выслушав наши поздравления, вздохнул и заметил, что для него это уже не праздник, ведь он уже старый дед, ему 45.

Я возмутилась. Старый? В 45?!

А он сказал, что прожил такую насыщенную жизнь, что событий в ней хватит на две, поэтому ощущает себя «пожившим и уставшим», и что дети сегодня подарили ему на день рождения новость, что дочь снова беременна, и это значит, что он станет дедом во второй раз. «И это отличный подарок», – сказал он и почему-то вздохнул.

Я подумала, что счастье – это тоже стресс, и этот водитель выглядел таким измождённым и правда уставшим.

Хотелось обнять его и сказать: «Желаю вам отдохнуть. И хоть один денёк прожить вообще без событий. Просто пронаблюдать его, как зритель, а не участник. А на вопрос: „Что сегодня случилось?“ честно ответить: „Ничего“».

Интересно, получится?

Если бы я не ждала, замирая от предвкушения, перемен к лучшему, а ждала бы только худшего, я б уже, наверно, умерла.

Поэтому я хочу сказать так: по факту мы не знаем, как будет. Лучше или хуже. Легче или тяжелее.

Поэтому мы просто ВЫБИРАЕМ, во что верить.

И из всего разнообразия вариантов развития событий мы вправе выбрать хороший, а не плохой.

Ну, я, во всяком случае, так и поступлю.

Ещё хочу вам рассказать про одно моё утро. Я тогда проживала период под названием «Это ещё не дно».

Я обычно встаю рано.

Так рано, что ещё темно.

Иду на кухню, включаю свет, включаю кофемолку, а потом варю свежемолотые зёрна в кофеварке.

И пью. Одна. В тишине.

Здравствуй, день.

Обожаю эти моменты.

В тот день я пришла на кухню и включила свет.

А он не включился. Лампочка перегорела. Потихоньку в окне рассветало.

Никого будить я, конечно, не стала и даже фонарик или свечу не зажигала.

И так сварю.

Я знаю свою кухню на ощупь.

Я насыпала кофейных зёрен в кофемолку, помолола их, зевая, потом спрессовала и сварила кофе, который немножко подозрительно пах.

Обычно это умопомрачительный бодрящий запах, а тут…

Я сделала глоток и – бр-р! – выплюнула.

Оказалось, что я перепутала пакеты, а рядом с пакетом кофе кто-то поставил пакет с кошачьим кормом, совпадающий и объёмом, и цветом, и сухие коричневые шарики сухого корма в темноте легко принять за кофейные зёрна…

Вы пили некофе со вкусом лосося?

О-о-о, не рекомендую.

Я подумала, что, если бы нужно было выбрать утро, которое характеризует для меня весь тот период, я бы выбрала это.

Тьма. Разочарование. Разбитые надежды. Бр-р.

Но дальше я всё исправила. Почистила зубы. Сварила нормальный кофе. Встретила утро. И решила: «Подарю себе этот день! А то что-то перегораю, надо подзарядиться целительным бездельем!..»

Просто хочу сказать, что не всегда ближайшая земля – это дно. Иногда это берег. Тот, куда ты мечтал попасть.

Когда готовлю ужин, фоном включаю себе кино. И смотрю, и не смотрю.

На днях вот был фильм про двух девчат, которые ради контента решили взобраться на старую заброшенную вышку (фильм так и называется – «Вышка»). Радиомачта такая высокая, выше Эйфелевой башни в два раза.

И, в общем, по сюжету застряли они там, наверху. И никак не могут спуститься.

И связь не ловит, и кричи не кричи – никто на такой высоте не услышит.

Да и нет никого – вышка в пустыне.

Но у них с собой бинокль, и они в отчаянии осматривают окрестности: кто-нибудь, помоги-и-ите-е-е.

И вот видят, что мужик какой-то с собакой гуляет внизу. Случай! Удача! Ура!

Надо только как-то заставить его посмотреть наверх. Э-э-эй, мы зде-е-есь!

И они стали кидать вниз обувь – единственное, что у них есть там, наверху.

И вот кроссовка падает рядом с мужиком, потом вторая. Собака заливается лаем. А он… Он оглядывается по сторонам, а наверх не глядит. Потому что никто и никогда не полезет наверх, на старую радиомачту! В его системе координат это исключено! Поэтому он озирался по сторонам, но наверх так ни разу и не взглянул.

Это очень классный эпизод. Он очень наглядно демонстрирует, почему мы порой никак не можем найти ответы, которые так отчаянно ищем.

У меня была ситуация на ту же тему.

Мы выпустили колоду метафорических карт с фразами из моих книг. Это просто цитаты и к ним иллюстрации. Но многие люди, купившие карты, ждали от них готовых ответов на свои вопросы и расстраивались, если карты отвечали непонятно. И тут же писали мне, как автору цитат, чтобы я «перевела», что сказали карты.

– Я спросила, ехать мне или не ехать в отпуск, а на картинке – женщина и лифт, я не пойму, мне ехать? – писали мне люди.

Я терпеливо объясняла, что все ответы – внутри, и даже если я «переведу» карту, то это будет мой перевод, вольный, и он будет про меня. Это я поеду или не поеду. А у вас – свои смыслы.

Я немножко грустила оттого, что в картах люди видят элемент гадания и предсказания, а не инструмент для самостоятельной работы со своим внутренним складом мыслей, эмоций и чувств. И они искали, искали ответ у себя внутри – не нашли, взяли карты – а там тоже не написано: «Конечно, поезжай».

А тут как с тем мужиком, который видит, что валяются кроссовки, и смотрит по сторонам, и там никого нет, в этих сторонах, и он плечами пожимает: «Не знаю, откуда они взялись! Нет ответа».

Нет? Точно нет?

Когда ищешь ответ на вопрос, который не очевиден, надо смотреть там, где ещё не смотрел. Даже если кажется, что там точно не может быть. В этом и смысл: чтобы найти ответ, надо преодолеть стереотипность своего мышления, заглянуть туда, где «невозможно».

И да, иногда ответы падают прямо сверху, с самого неба.

И как они там оказались?

Я отдала всё, что было, но это оказалось не то, что надо. Точнее, не то, что хотел другой человек. Он, конечно, имел право хотеть другого и имел право не заметить мой дар или вовсе не считать его даром. Точнее, он считал, что «даром» – это в значении «зря», как в песне, «даром преподаватели время со мною тратили».

Ну, даром я это делала, если нужно было делать другое. Ну, может, и так. У нас теперь разные правды.

Сейчас внутри меня пустота. Я выскребла по сусекам всю себя.

Я создала и отдала самую душевную поддержку, на которую была способна, но её не заметили, не оценили, оттолкнули.

И она засохла от нелюбви и ненужности, затвердела, теперь ею можно причинить боль, а не обнять или поддержать.

Моя жертва кажется мне напрасной. Хотя «жертва» – это неправильное слово. И «напрасной» – неправильное.

Это был мой выбор. Я так хотела и не умела по-другому, не могла.

Теперь внутри пусто.

Ветер и эхо.

Новые отношения заводить в этой точке безответственно и нечестно.

Потому что я не могу ничего дать другому человеку. Могу только заполнить свою пустоту им.

Замечали? Люди часто вступают в отношения, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Иногда они рожают детей – тоже с этой целью.

Но это капкан. Ловушка. В этом нет свободы, силы и перспективы.

Есть использование, потребление, бартер. Ты мне себя, а я тебе – иллюзию семьи.

Заводить отношения надо не для того, чтобы человек был пластырем на твоих ранах. А наоборот. Заполни себя до изобилия и угощай другого.

Просто семья – это отдавать. Всего 100 процентов энергии. И в разные периоды жизни вы даёте друг другу эту энергию. Когда-то 10, а когда-то 90. Когда вы на одной планете, то это нормально.

Но на разных… Ты отдаёшь 90, а до него долетает 10.

И он говорит:

– Что так мало?

– Мало? – удивляешься ты. – Да это почти всё, что у меня есть.

Откуда берутся разные планеты? Ведь жили же на одной…

Отношения – это мостик из 10 шагов. Ты – пять, и он – пять. Навстречу друг другу.

Иногда он десять, иногда ты десять. Но лучше по пять с каждой стороны – и объятия. И вот сейчас вместо объятий – обрыв. И в него, в этот обрыв, летят надежды, перспективы и понятное предсказуемое завтра. А ты смотришь с обломка своего моста и не понимаешь, куда делось его продолжение и откуда взялся этот разрыв полотна. Жизненного полотна. И почему твой обломок моста на твоей планете, а его – на его. Это что, вся Вселенная разломалась на части? Треснул космос?..

И так и живёшь дальше с треснутым космосом, удивляясь, почему остальным не очевиден твой треснутый космос.

А потом этот обрыв, эта пропасть просто становится твоим содержанием, твоим «внутри». Внутри живёт свободное падение. Что чувствует человек в этом состоянии? У кого-нибудь брали интервью об этом? Прямо в момент полёта: «Что вы чувствуете?»

По-моему, человек сосредоточен в этом состоянии на «выжить» и больше ни на чём.

Внутри меня теперь живёт эхо. Эхо, которое отзеркаливает моё «АУ».

«Ау» – звук потерявшегося человека.

И этот человек – я.

Я потеряла себя и не нашла. И нужно найти, а для этого – искать, а для этого – признать, что потеряла.

И тогда начнётся всплытие.

Я больше не хочу отношений, в которых не чувствую собственной ценности. Это психологическое насилие. Над самой собой.

И когда я ищу им оправдание, а-ля «никто не виноват, это обстоятельства», я как бы не признаю этого насилия, я его легализую. Как бы говорю: «Со мной так можно, ведь есть причины». Я не хочу делать это нормой. Даже если есть причины. Это не норма. Норма – это умиротворение и счастье.

Когда близкий и любимый человек совершает поступки, которые обесценивают чувства, разрушают смыслы, царапают душу, понимание себя меркнет, стирается, как надпись волной на мокром песке, растворяется в ощущении, что из этой пропасти уже не выбраться. А я всё ищу объяснения и оправдания.

И всё… ты больше не живёшь – ты выдерживаешь. Как бы висишь на обрыве своей части моста, вцепившись в обломки. Висишь с онемевшей душой.

Выдерживаешь жизнь.

Я знаю, как мне правильно жить. Мне – это ключевое слово.

Но я не могу это делать сейчас, потому что вся энергия уходит на то, чтобы выжить.

Очень хочу теперь ценности: ощущать, какая я ценная для партнёра.

Однажды смотрела фильм про любовь, мелодраму. И диалог оттуда понравился.

Там парень с девушкой поняли, что зря поженились. Ну вот зря. Не подходят они друг другу. А свадьба уже была.

– Что же нам теперь делать? – размышляет парень.

А девушка ему:

– Притворяться. Как все.

Я – помню – даже застыла, внимательно слушая тот диалог дальше.

– У нас же всё нормально.

– Я не хочу нормально.

– Почему? Все хотят нормально. Всем нравится «нормально»…

Почему-то очень зацепило.

Я не хочу притворяться.

И да, пожалуй, я не хочу нормально. Нормально – это заранее компромисс: давайте все имитировать счастье, только бы ничего не менять…

Потому что менять – сложно и больно, и надо встретиться лицом к лицу с правдой, что у тебя не получилось.

Никто не любит, когда «не получилось».

Всем хочется «получилось», и чтобы само как-то, без усилий.

А не бывает так.

Не хочу нормально, не хочу притворяться, хочу вдохновенно, ярко, осмысленно. Или никак.

Отношения имеют смысл, только если внутри огонь, а не пепел.

Вход в баню стоил тогда 1200 рублей, кажется. Ну или 1300. Это только вход. Там, в бане, ты находишься долго и неизбежно покупаешь воду, чай, еду… То есть это ещё деньги. Плюс процедуры там всякие – тоже за дополнительную плату. Можно без них, но почти все – с ними. А если ты забыл халат, тапочки – то и это всё можно купить.

В общем, поход в баню – это тысячи две за вечер. Это давно было, много лет назад. Сейчас дороже. Сейчас 2200 только вход. Но я не об этом. Точнее, об этом. О деньгах.

Мои подруги – фанаты бани, их она расслабляет и обновляет. А я – вечная псориазница, мне плохо в бане и не рекомендовано.

Но я люблю подруг. Я хочу их видеть часто. Мне с ними… вдохновенно. Знаете, когда хорошо внутри, спокойно.

Это много интересных, крутых, ярких, харизматичных, успешных женщин, это круговорот таких энергетик, которые наполняют и обновляют круче бани.

Мне ужасно хотелось видеться с ними каждую неделю: я кайфовала от смыслов, от разговоров, от ощущений. Если для этого надо ходить в баню – я буду.

Но тогда, много лет назад, мне это было дорого. Дорого отдать за вечер две тысячи.

А ещё я ужасно боялась, что они это поймут. Узнают, что мне дорого.

Не думаю, что это что-то изменило бы в их отношении ко мне, но я бы в этом случае умерла со стыда. Мне не хотелось, чтобы меня жалели.

Я приходила в баню и заказывала воду. Говорила, что не ем после шести. Но на самом деле я просто экономила, как могла.

Однажды в бане девчата решили, что надо слетать куда-то в путешествие на три дня.

Я очень хотела с ними, очень, но у меня не было финансовой возможности полететь. И стыдно было признаться в этом.

Я сказала, что занята в эти дни. Никак не смогу. А девчата спросили: «В какие дни ты можешь? Мы перенесём».

В итоге мы всё же выбрали дни, и я «слилась» после того, как все взяли билеты. Сказала, что всё-таки не смогу, простите, важные дела.

А одна подруга раскусила меня, поняла всё и говорит: «Можно я тебе подарю эту поездку, Оль? Мне в радость! Пожалуйста, погнали с нами?»

Она же от души, я абсолютно в этом уверена. Девчонки любят меня и искренне хотят, чтобы я с ними полетела.

А я… Мне так было стыдно, так тошно в этот момент. От ощущения, что я сама, взрослая тётка, не могу себе позволить то, что очень хочу.

Именно в той точке, наверно, я и решила, что я не хочу больше… в ту точку. Я прямо жёстко решила, что я готова к переменам в мышлении.

Что надо, чтобы изменить эту точку?

Внутри – дискотека мыслей.

Найти подработку? Ок.

Вместо чего? Отдыха? Ок. Сделаю.

Что ещё?

Сменить работу? Ок.

Попробовать что-то новое?

О господи, как страшно. А если я не смогу?.. Зато если смогу, это будет и круто, и дополнительный доход…

Поднять цену на свои услуги? Ок.

Просто мне так важно было быть дешёвой. Ведь дешёвая – это равно хорошая, это доступная. Все могут тебя себе позволить, и упрекнуть тебя не в чем.

А если взять и повысить – то это сразу: «Ишь, зазналась», «Что-то дорого!», это осуждение, это намёки на то, что ты наглая, на то, что ты много на себя берёшь. То есть это «плохая».

А я-то хорошая. Но бедная. И вдруг понимаю, что в одной точке – хорошая и богатая – ни фига не совмещается.

Но мне так хочется туда, к девочкам, так злюсь я на себя, что не могу пока, и так унизительно мне было, что меня, как маленькую, жалеют, что… я решилась.

Я честно пересмотрела свою жизнь. Вышла из набившей оскомину «зоны комфорта» (хотя, пока я в этой зоне была, не знала, что это она).

Пробовала новое, сквозь страх и внутреннее сопротивление. Много работала. Преодолевая вечное осуждение, шла вперёд.

И стало получаться. Хотя у этого «стало получаться» есть своя цена, но, блин, у чего её нет.

Прошли годы. Я хожу с девочками в баню и летаю в путешествия. Я смогла себе заработать на то, что делает меня счастливее.

Однажды я написала в блоге текст, что хочу отправить дочь в лагерь, но сомневаюсь: не рано ли. Решила посоветоваться с аудиторией.

Название лагеря просто так упомянула, чтобы объяснить, что лагерь хороший и надёжный.

Но люди разыскали его в интернете и выяснили цену. Дорого! Семьдесят тысяч. А детей у меня двое. Помножили на два. Получилось 140 тысяч.

И вот люди говорят: «А каково ваши тексты читать людям с зарплатой в сорок тысяч? Вы о них думаете, когда пишете о своей сытой жизни?»

И что-то меня зацепило.

Вот все вокруг говорят о финансовом мышлении.

Я могу образно и метафорично объяснить про финансовое мышление через ту самую баню.

Первый тип финансового мышления – это если бы я сказала девочкам: «Друзья, баня – это дорого. Две тыщи. Вы охренели? Если вы меня любите, давайте встречаться в парке на скамейке. Ибо вы меня травмируете тем, что можете себе это позволить, а я нет. И если вы куда летите, то сразу скидывайтесь и мне на билет. Я же с вами хочу, но не могу, а вы меня дразните, так вот, за ваше „дразните“ вам придётся заплатить».

Мышление, когда ты немножко демонизируешь тех, кто успешнее, злишься на них и мечтаешь, чтобы они заплатили за тебя, как бы восстанавливая финансовую справедливость.

А второй тип мышления такой: «Господи, как же мне хочется к ним. Так, что я могу для этого сделать? Сколько я зарабатываю? Ага. А сколько надо в месяц на эту „хотелку“? Восемь тысяч минимум, округлим до десяти. То есть задача – найти десять в месяц. Где взять?» И ищешь, где взять. И непременно находишь, когда ищешь. А не делаешь вид, что ищешь. Чтобы всем потом сказать: «Я искал, видите, но не нашёл».

Когда я стала искать, я столько нашла возможностей! Да они, как выяснилось, везде.

Более успешные люди всегда триггерят. Они смогли то, что не смогли мы. Но. Если мы правда хотим, мы тоже сможем. Вот что я поняла.

И в этот момент важно… не разозлиться на тех, кто успешнее, а вдохновиться ими. Это правильный посыл: «Я хочу к ним», и амбиции тут в помощь, они как колёсики у машинки – готовы помочь тебе пробежать этот марафон, – а как устанешь, они подхватят и подвезут.

Я хочу в баню. Баня – метафора, это место, куда я хочу попасть, образ жизни, который я хочу себе позволить.

Хочешь в баню – придётся попариться. Смешная вышла фраза.

Или ты хочешь прикрыть эту «баню», чтобы не хотеть в неё? Тоже выход, конечно, хотя это два разных подхода.

Очень много, конечно, зависит от обстоятельств, характера, ресурса.

Если вам сейчас плохо, вы обесточены, ресурсы все вычерпаны, по сусекам поскрести – нет ресурса, здоровье сыпется, счастья нет, есть отчаяние и злость – не надо ругать себя за то, что вы не в бане.

Тут не до бани, тут хотя бы для начала разобраться: куда усвистывает ресурс, заткнуть эту дырку и по шажочку разбираться, как выкарабкиваться из ямы: где брать силы, где брать уверенность, где брать смыслы.

Это вообще нелёгкий путь, но я не знаю тех, у кого он беспроблемный и простой. Даже если чужой путь кажется легче, это не значит, что так и есть. У всех свои преодоления и свои уроки. Вопрос лишь в силе мотивации: насколько ты правда хочешь в баню…

При крушении самолёта специалисты обязательно расшифровывают аудиозаписи с чёрного ящика.

Очень важно понять причины: почему произошла катастрофа. Техническая неисправность? Человеческий фактор? Или что?

Бортовой самописец регистрирует параметры полёта, показатели внутренних систем и переговоры экипажа. Именно он потом станет разгадкой – какая совокупность факторов привела к беде.

И вот те самые специалисты, которые работают с чёрным ящиком, называются акустиками. Их работа – внимательно слушать происходящее и расшифровывать причины.

Я раньше стеснялась говорить, что хожу к психологу. Люди вокруг считали, что это всё странные причуды, саркастично подкалывали: «За деньги ходишь на родителей жаловаться?» – присылали мемы про фразы психолога: «Пусть все твои тревоги унесут единороги – с вас пять тыщ».

И я всегда искала метафору, которая очень точно обрисует, что такое для меня терапия.

И нашла. Нашла подсказку в… том самом чёрном ящике.

Метафора вышла жёсткая, но доходчивая.

Ведь многие люди к психологу идут уже на стадии «ещё немного, и произойдёт непоправимое».

Но если он уже не справляется сам с жизненными обстоятельствами и признаёт: «Не справляюсь!», если кажется, что чёрная полоса затянулась и сил её выдерживать больше нет, если полное ощущение надвигающейся катастрофы, то вот тут он наконец идёт за помощью к врачевателю душ.

Это такое жизненное пике, авария, катастрофа. Крушение надежд.

И вот тут человек не просто идёт к психологу – он несёт ему свой чёрный ящик.

Там записи всех обстоятельств, всех разговоров, всех прожитых эмоций.

А психолог – это тот самый акустик. Он слушает и расшифровывает. Точнее, помогает человеку расшифровать самого себя.

Он старается быть внимательным, чтобы от него не ускользнули никакие мелочи, никакой шорох души.

В одном фильме про чёрный ящик акустик был настолько профи, что слышал даже малейшие колебания воздуха. Ему поручали самые сложные расшифровки самых масштабных катастроф, он был не просто внимателен – он был придирчив, и другие специалисты, его коллеги, его недолюбливали.

Говорили за спиной:

– Это тот самый, который слышит то, чего нет?

А те, кто уважал его как специалиста, защищали его:

– Это тот, кто слышит то, чего не слышат другие.

Нам правда сложно порой расшифровать самих себя. У нас замылен взгляд. Мы запутались. Плюс мы необъективны. И тот, кто слушает нас внимательно и, главное, слышит, – и правда нужен. Необходим.

Ведь он способен предотвратить катастрофу.

Той весной я была в Турции на гастролях (всего четыре дня) и писала об этом в блоге (а меня читает несколько сотен тысяч человек): мол, ребят, я в Турции, тут прямо лето.

И в один из этих дней я собиралась на мероприятие в Стамбуле и прочла письмо от одной незнакомой женщины, присланное в личку в соцсети. Письмо с просьбой купить ей, пока я в Турции… медицинский препарат.

Я сначала обалдела. Подумала, что я для людей кто-то вроде сестры, кто-то очень близкий, кому вполне можно написать: «О, ты в Турции? А купи таблетки…»

Именно поэтому на концертах мне часто дарят прянички, тортики, испечённые своими руками, мармеладушки.

Меня как-то подкололи в комментариях, спросили: «А почему всем артистам дарят цветы, а вам – хавчик?»

Хавчик. Слово такое смешное.

Я потом поняла почему. Люди не на концерт идут, а в гости. В гости к родному человеку, ну как к сестре. И не с пустыми руками, а с чем-то к чаю, вкусненькими печенюшками, своими руками испечёнными.

И это прекрасно. Я не хочу быть неприступной и далёкой, хочу быть своей и простой. Той самой, на кого можно свалиться вот так – кулём с любой просьбой.

Я дочитала письмо и очень прониклась историей женщины. Она рассказала, что у её дочки сильная форма эпилепсии и ей срочно нужен этот препарат, а в России его они не нашли, и она слышала, что он как раз в Турции есть, и он без рецепта продаётся, и лёгкий, и в таблетках, и разрешён к вывозу.

И без него дочке совсем плохо, а смотреть, как она мучается, маме невыносимо, и не могли бы вы, Ольга, помочь достать этот препарат.

«Я почему-то заранее вам доверяю», – закончила она своё письмо.

Я тут же написала организатору гастролей: «Мне надо заехать в аптеку. А может, и не в одну».

И мы честно заехали в несколько аптек. Нужных таблеток не было. Мы просили их пробить по базе. Фармацевты говорили: «Нет во всей сети».

В ночи я написала женщине:

– Тут нет. Мы честно искали…

– Всё равно спасибо, Ольга, – ответила она.

Я ощущала свою беспомощность. Я сейчас лягу в белоснежную кровать, открою окно, чтобы впустить ночь, и сладко высплюсь, а она вернётся к ребёнку, который мучается от приступов эпилепсии, и никто-никто не может им помочь.

Я ранюсь об это бессилие, и вместе с тем оно всегда отрезвляет: надо ценить каждый миг! Каждый день – это дар, божественный и бесценный.

Я не могла с ней расстаться вот так.

– Мы завтра летим в Аланию, я ещё там посмотрю… – подарила я ей робкую надежду.

Но в Алании тоже не было. Никак и ничем я не смогла ей помочь.

Прошёл месяц. Я давно вернулась в Россию, работала здесь. В апреле у меня были гастроли в Архангельске, после которой на автограф-сессии ко мне подошла красивая девушка и сказала:

– Я та самая мама, которая просила вас привезти лекарство из Турции для дочки с эпилепсией…

– Ой, – растерялась я.

Она была такая молодая, красивая, такая… не знаю, хрупкая и сильная одновременно девушка…

– Я хотела сказать вам огромное спасибо, – произнесла она.

– За что? – не поняла я. – Я же ничем не помогла…

Я даже подумала сначала: может, она ёрничает? Типа: спасибо за помощь, которой не было…

Мне захотелось пояснить: мы правда искали. Я же не одна была, у меня свидетели есть…

А она вдруг говорит:

– Вы очень помогли, Оля. Хотя бы тем, что не отказали. Это в тот момент было самое важное.

И она так сказала, что я прямо вот услышала её. Так сложно просить, и она решилась сделать это, а её – не оттолкнули…

Многим кажется, что просить – это слабость. Это «ты не справился, значит, слабак».

А на самом деле просить – это сила. Это «ты так хочешь справиться, что готов даже со своей гордыней договориться».

Она проСИЛА ради дочери. И в этом её сила.

Но натыкаться на отказ всегда больно. Хотя «нет» и «да» абсолютно равнозначные ответы, и быть готовым к «нет» необходимо, но что скрывать: «нет» – это словесный хук, удар наотмашь.

И вот человек озвучил просьбу, он измучен, он уязвим. «Нет» может прозвучать как выстрел в таком состоянии.

А я ей тогда написала: «Я попробую найти».

И больше ничего. Я не писала слов поддержки или участия – мне было просто некогда. А только вот это отрывистое: «Я попробую найти».

Но это «да». Не «нет». Это надежда.

Я надула её, как воздушный шарик, а потом сдула: «Простите, нет такого препарата в аптеках».

Всё-таки «нет».

Но оказалось, что для человека это всё равно «да».

Потому что иногда ощутимая помощь – это просто желание помочь. Ты не смог, но ты искренне хотел, ты пытался, и пусть не вышло с результатом, с ним вышло, только результат оказался другим: человек ощутил, что в этой борьбе за здоровье ребёнка он не один. И другие люди, на разных концах глобуса, готовы помочь. И их много, этих людей.

Помочь смогут не все, но попытаются многие. И это бесценно.

Это как незримо обнять кого-то.

Иногда у тебя нет ничего из того, что просят, но есть ты и твои объятия. Это, конечно, мало, но… иногда этого достаточно, чтобы человек не ощущал себя одиноким в своей беде.

А значит, совсем не мало.

– Оля, спасибо, мне так важно было, что вы не отказали…

– Нашли?

– Нашли.

И сразу настроение вверх.

Нашли!

Нашли лекарство. И тех, кто привёз. И деньги. И время. И нашли силы, чтобы справляться с этим испытанием.

И между всеми этими «нашли» – клей в виде поддержки тех, кто помогал искать.

А ещё я выберу верить, что её дочке теперь лучше и приступы отступили. И мама вернётся домой после моего концерта, и расстелет постель, и откроет окно, и впустит ночь, и выспится…

Потому что ни одна беда не навсегда.

Я верю в здравый смысл и традиционную медицину. Ту самую, которая лечит лекарствами.

Но при этом я понимаю, что вера в победу над болезнью – это тоже лекарство.

Человек не виноват, что заболел, но его ответственность есть в том, как он лечится и насколько лечение приближает его к выздоровлению.

Важно не подыгрывать болезни, а бороться с ней. А иногда болеть человеку выгодно. И ему самому не очевидно, что он играет с болезнью в поддавки. Потому что пока в его жизни есть болезнь, в его жизни есть оправдание отсутствию других результатов: когда мне, я ж болел…

Вот как человек ходит? Ставит ногу, делает шаг, переносит вес, и потом вторая нога, свободная от веса, делает следующий шаг. А если ты сделал шаг, а вес не перенёс, то ты никуда не ушёл. Ты просто застыл, раскорячился посередине, но делаешь вид, что идёшь.

Очень важно бежать к выздоровлению, а не делать вид, что бежишь.

В качестве доказательства я всегда рассказываю историю моей подруги Светы.

Однажды Света с сыном-подростком Вадимом полетела в Египет, сдавать экзамен по дайвингу. Они ходили в школу дайверов тут, в Москве, и тут же они написали экзамен по теории и получили допуск на погружение в открытой воде. Дальше выбор был такой: нырять в ближайшем Подмосковье в карьере с мутной водой или на Красном море с живописными кораллами и рыбами, а ещё – с затонувшим кораблём.

Конечно, решили лететь на море и сразу же определились с экзаменационным местом. Они были в составе целой группы людей, мечтающих получить статус дайвера.

Каждый день они выходили в море на красивенькой яхте. Сначала погружались у берега и отрабатывали все возможные навыки, получали баллы.

А в тот день отправились на финальное испытание, в открытое море.

Два часа они шли в море на яхте.

Света долго и ответственно выбирала дайв-инструктора. Важно было выбирать не по восторженным отзывам клиентов (почти все писали «Вот это было приключение!», но любое погружение в нереально волшебный подводный мир – это приключение, и люди описывали скорее эмоции восторга, чем давали конструктив об инструкторе и экзамене), а по откликам коллег и профессионалов.

Света выбрала Ислама. Про него было написано: «Сохраняет спокойствие в критических ситуациях. Заряжен верой в успех. Научит самого бесперспективного ученика. Свободно говорит по-русски. Есть свой автомобиль».

Почему-то эта фраза «продала» Ислама Светлане. Не про автомобиль и не про язык. А про спокойствие. И веру в успех.

И вот Красное море. Яхта. Света с сыном Вадимом. И Ислам. И ещё десяток людей.

Пришвартовались. Земли не видно. Ребята – первая партия – стали переодеваться для погружения.

А Света прыгнула в воду – хотела сначала поплавать с маской. Но в том месте был ветер и местами течение. Плавать приходилось с канатом в руке. Она сильно волновалась за коллег под водой. На душе было неспокойно.

Они, погружаясь, были там по 40 минут, не поднимаясь…

Наконец все поднялись.

Вадим сдал! Ура! Как взрослый!

Он же ещё худой такой, длинный, и на нём вес двух аквалангов. Еле идёт по мокрому полу яхты. Тащит на себе 20 кг и не морщится. Страшно довольный!

Он смог! Он вот-вот получит сертификат.

Но тут крутая волна подбросила яхту на волнах. Вадим просто пытался удержаться в этой качке, но тут он каким-то неведомым образом… сломал ногу. Да, вот так. На пустом месте.

Крик. Душераздирающий, громкий, пульсирующий крик боли.

А-а-а!

Стопа его стоит, а бедро как бы уходит в сторону. На колене выпукло торчит кость. Света видела этот манёвр его ноги и поверить не могла. Вадим упал на мокрый пол.

Свету опрокинуло в ужас: она никогда не врезалась в боль так резко, а это была не просто боль, а боль её ребёнка.

Мозг хлестал её фактами: «До берега два часа!», «Два часа боли!», «Два часа крика!», «Все мы заперты с этой болью на судне!», «Возьми себя в руки, паника дезориентирует!»

И тут появился Ислам. Просто как голливудский герой. Он только поднялся из воды и сразу рванул к ним. В руках у него был огромный нож, он стал аккуратно разрезать гидрокостюм Вадима, чтобы освободить ногу. Но Вадим был в полуобморочном состоянии от боли и кричал не переставая.

– Мы сейчас быстро домчим до берега! – крикнул Ислам. Всем. И Вадиму, и Свете, и себе.

Очень хотелось ему верить, но Света понимала: путь, который они прошли за два часа, можно, теоретически, пройти за полтора, но сильнее сократить его не получится…

Света холодными от ужаса руками (несмотря на дикую жару, руки были ледяные) обнимала, гладила и успокаивала сына, который громко, испуганно стонал.

Яхта на всех парах мчала к берегу.

Остальные люди жались к бортикам, не зная, чем помочь, и тяготясь собственным бессилием при столкновении с чужой болью.

– Обезболивающее, пожалуйста, принесите аптечку, – крикнула Света.

Она обернулась и увидела, что Ислам уже открыл её и торопливо перебирает содержимое. А потом он схватился за голову, но быстро взял себя в руки, подбежал к Свете и тихо шепнул на ухо:

– Тут только парацетамол. И бинты. И йод.

Света – врач. Вадим – сын врача. Оба они прекрасно осведомлены, что парацетамол – это жаропонижающее. Его пьют при температуре, а не при переломе ноги.

Света смотрела на Ислама, он на неё.

Она прошептала пересохшими губами: «Принеси две таблетки, выдави из блистера и принеси. Чтобы было неочевидно, что это парацетамол».

Он так и сделал. Принёс две таблетки и воду.

– Вадим, послушай меня, – сказала Света сыну самым убедительным тоном, на который была способна в тот момент. – У меня в руках – самое сильное обезболивающее в мире. Нам несказанно повезло, что именно на этой яхте именно в этом море оказалось именно оно. Сейчас ты выпьешь – сразу две таблетки для верности, – и боль отпустит. А на берегу нас уже ждут. Всё непременно наладится, потерпеть осталось буквально несколько минут.

Бледный страдающий Вадим, преодолевая боль, кивнул, проглотил таблетки и запил водой.

Остальную воду судорожно допила Света.

– Сейчас-сейчас… Станет легче…

Через пять минут Вадим сказал:

– Мам, и правда отпускает. Вот ведь правда повезло…

Он поверил. Поверил. И обезболил себя верой. Вот оно, чудо!

Потом был долгий путь до берега, скорая, больница, вправление перелома…

Света в тот день забыла взять с собой очки и долго не могла найти в электронном письме номер телефона страховой компании. У неё их было две, два страховых полиса, но с собой ни одного, и ничего с этим не сделать.

Те два часа один на один с вывернутым наизнанку коленом и сыном, который смотрит в небо в одну точку и его трясёт в холодных конвульсиях от шока и боли, Света запомнит на всю жизнь…

Но рядом был Ислам. Он сказал: «Не волнуйся, я поеду с вами, я буду рядом, я помогу в больнице, я вас не брошу. Ты, главное, верь, что всё обойдётся!»

И всю дорогу он приговаривал мантру: «Скоро всё закончится хорошо, скоро всё закончится хорошо».

И именно так всё и закончилось. Перелом вправили, всё и правда обошлось. Даже сертификат получили.

А вместе с сертификатом получили урок. Как важна вот эта внутренняя устойчивость: как важно верить в хорошее даже в пекле плохого.

Потому что наши мысли – это заказ Богу.

Закажите Богу отсутствие боли, гармонию и счастье. Воплощать заказ, конечно, вам, но с верой он исполнится быстрее и вероятнее.

Вера всегда поможет подняться.

С любого дна.

Привела дочку Катю в верёвочный городок. Это такие тропинки всякие из досочек на деревьях, на высоте трёх метров. Надо лазить по ним, проходить маршрут наверху. А чуть ниже натянута страховочная сетка.

Перед Катей лабиринт этот верёвочный проходил ребёнок помладше.

И он шёл медленно, а потом запутался в этом лабиринте, растерялся, испугался и расплакался.

А Катя моя шла за ним. Она остановилась и не понимала, чем может помочь и что вообще ей делать: они же высоко.

В этот момент за малышом прямо по страховочной сетке прошла мама и забрала его.

И Катя после этого эпизода сразу стала смелее. Она совершенно спокойно стала проходить верёвочный лабиринт дальше. А потом пояснила мне: «Мне было страшно упасть, потому что я не понимала, как эта сетка выдержит меня. А потом я увидела, что сетка выдерживает даже взрослую тяжёлую тётю, и дальше было не страшно».

То есть когда она поняла, что страховочная сетка спасёт её, если что, от падения, и доверилась ей, то победила свой страх. Он живёт где-то в животе и сдувается, когда ты доверяешь тому, кто страхует тебя от падения.

Я не знала, что акробатический номер может ставиться годами. Это не преувеличение, а правда – годами. Репетиции длиною в тысячи дней.

Зато потом – зрелище, от которого у зрителей замирает сердце.

В труппе, где работал Сергей, акробатический номер был на канате.

Во время репетиций канат сначала натягивали на уровне колен. Совсем низко.

Потом, когда акробаты осваивали технику номера, поднимали канат выше – на метр, например. Невысоко ещё, не страшно падать, но уже ощутимо.

Потом – на два.

Однажды Серёжа пришёл на репетицию и увидел канат, натянутый под куполом цирка.

Тринадцать метров от земли.

Ох.

Он вроде всё знает, всё умеет, всё отработано, отточено мастерство, но, когда лез по лесенке вверх, сердце стучало так часто, что аж дышать тяжело.

Совсем по-разному одни и те же движения ощущаются на высоте колена и на высоте 13 метров от земли.

Хотя, казалось бы, – и канат же тот же, и шаги…

– Страшно, Серёж? Там, под куполом? – спрашиваю я его. Серёжа – один из моих организаторов гастролей. Мы не в первый раз работаем вместе, считайте, «не первый год знакомы», но, когда я узнала, что в прошлом он артист цирка, акробат, была поражена.

– Не то слово. Очень страшно.

А в этот момент он везёт меня на выступление, и я волнуюсь, потому что у меня новая программа и мне страшно выходить на сцену. Но мне кажется, это какие-то разные страхи. Я просто боюсь выглядеть глупо, сорвать концерт, а он – сорваться. Какая разная цена у наших «сорвать» и «сорваться», хотя по фонетике – одно и то же слово, различается только суффиксом «-ся».

– И как ты преодолевал страх, Серёж?

– Ну, страховка же есть. Это тросик такой – тонкий, но стальной. Он выдерживает огромную нагрузку в случае падения.

В случае падения…

То есть самое страшное – доверить свою жизнь тонкому стальному тросику.

Это я без осуждения пишу, ибо ничего плохого в этом точно нет.

Но и рисков нет, драйва нет – просто технику оттачиваешь, и всё. И живёшь так, словно бережёшь себя для чего-то важного, а оно, это «что-то важное», никак не наступит. Страшно, что можно всю жизнь так прожить и не дождаться, когда оно наступит… ну, то самое, важное что-то, ради чего ты себя так берёг.

Меня как-то позвали марафон бежать. А какой из меня марафонец? Да никакой!

И я отвечаю:

– Да я опозорюсь, приползу последняя, на следующий день после окончания марафона.

А организаторы смеются:

– Большинство бегущих не ставят цель победить, ставят цель – добежать…

Ясно. То есть цель – себя победить, а не других. Кто-то ходит-ходит по низко натянутому канату и вдруг устаёт от того, что в жизни всё так спокойно и предсказуемо.

И р-р-раз – и уверенно поднимает канат.

Выше, и выше, и выше.

И вот он уже на уровне талии, потом шеи, потом вытянутых рук. Смелее, смелее.

А кто-то рискнёт взобраться под самый купол. Потому что хочется не только бросить вызов самому себе, но и взобраться выше всех. И такие люди есть. Потому что сразу ощущение появляется, что делаешь что-то крутое.

И восхищённые аплодисменты вокруг, и кураж внутри.

И вот она, жизнь. Настоящая…

А не репетиция…

Когда тот же канат и те же движения были на уровне колен, не было этих ощущений. И аплодисментов не было, и никто не смотрел, как ты там барахтаешься.

Все хотят смотреть на того, кто выше.

Наверно, этот восторг внутренний растёт в тебе с ростом высоты…

Только под куполом цирка, когда страшно, когда сложно, когда сердце замирает, очевидно, получилось ли у акробата стать акробатом.

Некоторые отчаянные даже берут и отцепляют тросик. Это я метафорично. И живут эту жизнь высоко-высоко и бесстрашно-бесстрашно. Без страховки живут свою единственную жизнь… И никакого тросика, и никакой сетки…

Там, под куполом жизни, рождается личность.

Где натянут ваш канат? Низко? Высоко?

Низко, но надёжно? Высоко и рискованно?

Тут нет правильных и неправильных вариантов.

Главное, чтобы если низко – то потому, что вы так выбрали. А не потому, что вас на этой высоте удерживает страх.

Страх нужно укрощать. Поднимать канат по шажочку вверх. Входить в свой страх.

Побеждать… Не других – себя.

И искать. Искать свою высоту для счастья…

На те каникулы мы с детьми сбежали в лес. Мне хотелось тишины и перезагрузки, а лес – это лучшее спа.

В один из дней мы взяли велики напрокат и поехали кататься по лесным окрестностям. Было холодно, дул ветер в лицо.

Я быстро замёрзла. Мне казалось, что дети тоже. Хотя дети убеждали: «Мы не замёрзли». Известный педагог говорит, что если мы будем бесконечно напяливать на детей шапки и кофты, то как они сами научатся терморегуляции?

Я решила поверить детям. Ну, что они не замёрзли. А то и правда: зачем им врать?

И поэтому мы не вернулись, чтобы одеться теплее, а поехали дальше.

Вдруг у моего велика слетела цепь. Не просто слетела, но и порвалась. Велик превратился в бесполезный и тяжёлый кусок железа. В десяти километрах от дома.

И вот тут выяснилось, что дети очень замёрзли. Ну, то есть именно в момент поломки. А ещё они проголодались.

Я полезла в рюкзак и обнаружила, что бутерброды остались дома, красиво упакованные в целлофан и салфеточки.

Перед выходом я искала в рюкзаке ключи, выложила бутерброды и забыла положить обратно.

Я почувствовала бессилие и отчаяние. Они прокрались в живот и бесновались там. Хотелось закрыть ладошками лицо и расплакаться. Навзрыд. Ну ничего у меня не получается!

Но не хотелось пугать детей.

Я сказала: «Ух ты! Вот так приключение. Интересно, как мы выберемся?»

До ближайшего деревенского дома пару километров мы шли пешком: точнее, я шла, а дети ехали.

Мы постучали в дом.

Нам открыла приветливая женщина в платке, повязанном на голове как кокошник.

– Здравствуйте, – поздоровалась я. – Мы к вам с просьбой…

А она оглядела нас и говорит:

– Вы без тары?

Я не поняла. Да, мы явно без тары…

Оказалось, что к ним ходят все за домашним молочком (оно жирненькое, осторожно), маслом, яичками и творожком. И она думала, что мы дачники городские, которым натурального захотелось.

Я рассказала, что нам очень захотелось починить велосипед, согреться и перекусить. Я, конечно, заплачу.

А дальше всё как в сказке.

Вышел бородатый и добродушный муж хозяйки, говорит: «Где ваш транспорт?» – и минут за пять всё починил, потому что у него были «звенья», что бы это ни значило.

А нас провели в избу, отогрели, познакомили с толстым котом Семёном. «Все думают, что это беременная кошка, а это просто пухляш Семён, он так смотрит на людей, что его все кормят. А он ест».

Дочка Катя в охотку ела манную кашу. Хозяйка сказала, что у неё от завтрака осталась каша, а обед ещё не сготовлен.

– Это моя любимая каша, – сказала Катя.

– Ты же гречку любишь, – удивился сын Даня.

– Так тут нет гречки, – возразила Катя.

Принцип такой, видимо: что есть, то и любимое.

Сын ел бутерброд с маслом и сказал, что это вкуснейший бутерброд. А всё потому, что и хлеб, и масло – самодельные. Своими руками…

А потом они с хозяином пошли смотреть курочек и коровку-кормилицу, а я осталась, чтобы расплатиться.

Я от стресса не ела ничего, но мне хозяйка налила чаю с облепихой, и я сидела, вцепившись в стакан.

Я была сама не своя, молчала всё время.

А она вдруг обошла скамью и говорит: «Ты сейчас не удивляйся только» – и обняла меня сзади двумя руками. И как-то так обняла, что аж хрустнуло что-то в спине.

– Всё-всё… – сказала она.

– А что вы…

– Да просто немного плечи тебе подправила. Укрепила. Сильно много у тебя взвалено. Не надо столько. Отпусти часть. Они справятся…

И я смотрю на неё, и глаза мои наливаются слезами. А она говорит: «Поплачь-поплачь, это хорошо, много боли внутри, выпускай».

И через секунду – Господи, что это? – я рыдаю. Закрыв ладошками глаза. С этой такой чужой и такой родной женщиной в платке. Навзрыд просто.

И в доме пахнет хлебом и облепихой…

Потом мы обнимались.

Я спросила, сколько я им должна, а она ответила:

– Мы берём деньги только с тех, кто уезжает от нас с тарой, полной молока, творога и яиц. А вы пустые. Поэтому не надо денег. Добро у нас бесплатное.

– Мы не пустые. Вы дали мне даже больше, чем я могу унести.

– Береги плечи, детка. Жизнь длинная, не надо всё на себя… – сказала она и перекрестила меня.

Потом мы прощались.

Я сказала хозяевам:

– Знаете, мы зашли погреться, потому что у нас замёрзли руки и ноги, но согрелись душой. А ещё мы хотели починить велосипед, но починили ещё что-то… важное. Кроме велосипеда…

Под пустой тарелкой с Катиной манной кашей я оставила все деньги, какие были с собой. Это и правда самая вкусная манная каша в мире.

И потом мы ехали обратно. И дети ехали наперегонки и смеялись. А я ехала осторожно – опыт порванной цепи сделал меня немного тревожной.

Я думала, что, если бы можно было вернуться с тарой и залить в неё вместо молока вот эту мудрость, человечность и умение наслаждаться простыми жизненными радостями, я бы ездила на велосипеде и разливала это простое и натуральное счастье всем встречным людям в ладошки. Чтобы они пили его, как родниковую воду…

И я думала, что человек – как велосипед. Иногда едет, а иногда ломается. И у него слетает цепь. И рвётся что-то важное, какая-то деталь, без которой движение невозможно. Но рядом всегда есть кто-то, случайно неслучайный человек, у которого есть нужные звенья.

И это бесценно. Что рядом есть кто-то, у кого для тебя много бесплатного добра. Надо только постучать в его дверь…

– Корицу добавить? – спрашивает бариста.

– Нет. – Я качаю головой.

– Это бесплатно. Добавить?

– Нет, – смеюсь я. – А что, после фразы «это бесплатно» люди сразу хотят корицу?

– Почти все. Если бесплатно, говорят, добавляйте… Так добавить?

– Нет.

– Точно нет?

– Я абсолютно уверена, что не хочу корицу. Если без корицы дороже, я заплачу, чтобы вы не добавляли мне корицу.

– Ха-ха, – смеётся бариста. – Редко встретишь человека, который точно знает, чего не хочет.

Я смотрю на него и думаю: «Это точно про меня?»

И вдруг понимаю.

Точно. Про меня.

Я пока не всегда понимаю, что я хочу (очень сложно очистить свои мечты от примесей обязательств перед другими людьми), но уже точно знаю, чего не хочу. И я себя уверенно и спокойно не пускаю туда, куда не хочу.

Я тут период такой странный проживала: «на слезе» постоянно, тоскливо мне как-то было, растерянно.

Такое состояние бывает, когда случилась потеря.

Но я, слава богу, никого не теряла: никто не умер, не предал, не ушёл.

А тяжело, как будто да.

Откуда это?

И тут мне подсказочка прилетела.

Я вполне легко и без терзаний отказалась делать то, что не хочу.

Просто сказала человеку, который предлагал что-то противоречащее моим желаниям, «нет» – и всё.

Даже без объяснений и извинений: за «нет» не обязательно извиняться, у вас есть право на отказ ровно такое же, как и на согласие.

Человек начал уговаривать, объяснять, как он расстроится, если я не изменю своё «нет».

А я опять: «Мне жаль, что ты грустишь, но моё „нет“ в силе».

Сила «нет» во внутренней уверенности, что оно легитимно, что вы не стали хуже, когда отказали.

А он: «Да почему?»

А я: «Да потому что моё „нет“ – это „нет“, а не „да“, но после манипуляций с твоей стороны».

И он мне говорит: «Ого! А раньше ты такой не была».

И тут я вдруг поняла, кого я потеряла.

Себя прежнюю.

Той, прежней меня, робкой, терпящей, заискивающей, готовой отчаянно заслуживать любовь, согласной делать то, что от неё ждут, независимо от своих желаний, больше не существует. А новая я ещё не готова, она только формируется.

И я сейчас как бы замерла на перепутье, между я и я, бывшей и новой, и тревожно прислушиваюсь к процессу сборки: что там получилось-то? Толковая хоть?

Я немножко грущу по себе прежней, пугливой и безотказной, но старые микросхемы уже точно не работают: я всё чаще и уверенней выбираю себя, не игнорирую свои желания, проявляюсь и не боюсь быть неудобной.

И мне самой нужно время, чтобы привыкнуть к этой новой тётечке, которая теперь я. Познакомиться, рассмотреть, изучить.

И важно не сбежать (а бегать я люблю больше, чем замереть и ждать) в процессе, недоформированной, а то ещё что-нибудь важное мне не вмонтируют в характер, совесть там, самодостаточность или ещё что.

Поэтому я пока жду.

А ждать – это целое искусство, которым я не владею.

А выходит, зря. В жизни много есть ситуаций, когда надо набраться терпения и просто дождаться.

Есть такой фильм, основанный на реальных событиях, называется «Ледяной капкан».

Там пара – мужчина и беременная женщина – ехали на авто, попали в метель в Норвегии, съехали с дороги, решили переждать непогоду на обочине, пока нулевая видимость, и заснули. А когда проснулись, их машину уже занесло снегом полностью, и автомобиль застыл в ледяной корке.

И они в панике, потому что машина не заводится, замёрзла, воды-еды мало, телефоны разряжены.

И вот женщина хочет действовать: ну хоть как-то – например, разбить окно, соскрести лёд, выбираться и бежать.

А мужчина считает, что это небезопасно: неизвестно, где они, как далеко от людей. Выбравшись, они могут мгновенно замёрзнуть там, за пределами автококона, плюс, может, там животные какие дикие, а в машине хотя бы теплее и нет медведей.

И он предлагает просто ждать.

Не помню, сколько дней они там по сценарию проторчали: 17, что ли, или больше.

И мужчина тот и успокаивал истерики жены, и отдавал ей всю еду, и роды принял, и вообще весь фильм (если честно, ужасно тягомотный, из серии «Фильм отличный, перемотал на одном дыхании») вёл себя откровенно героически.

Но если почитать комментарии к этому фильму, то народ пишет: «Ждать? Ждать – лучшее решение? Не делать ничего – безопаснее? Вы нормальные вообще?»

Все дружно не верят, что между «ждать» и «не ждать» можно выбрать «ждать» 17 дней подряд. И геройского в поступках мужчины, который по факту жизнь свою отдал ради жены и ребёнка, не разглядели за глобально глупым (их оценочное суждение) решением – ждать.

«Как он вообще при такой жизненной решительности дожил до 30? Как не умер ещё в прокате авто?» – шутят комментаторы.

Я понимаю, что многие, как и я, не любят и не умеют ждать. Потому что реально сложно разглядеть важные смыслы в выборе «поставить свою жизнь на паузу».

Большинство зрителей не простили герою его бездействия. Это было обидно, ведь события фильма – реальны, а значит, парень этот и правда существовал и верил в своё решение, и явно фильм снят, чтобы люди восхитились его мужеством, а не высмеяли «нерешительность».

Там в конце сказали, что они выжили благодаря «эффекту иглу». Это такой кокон снежный, защищающий от непогоды и задерживающий тепло.

Потом непогода ослабила хватку, случилась оттепель и выпустила их из капкана. И хорошо, что женщина заметила, что снег из ледяной корки вдруг стал мягким…

Метафора хорошая.

Вот живёт человек в коконе нелюбви к себе и ждёт оттепели. Чтобы выбраться.

А кто-то и не ждёт и изменения внешних факторов даже не заметит.

А тот, кто дождался, выберется из ледяной корки в другую жизнь. Тоже непростую, но гораздо теплее, чем в иглу.

Вот. Поэтому ждать – это важный навык, и им тоже надо владеть. Хотя бы для того, чтобы поймать момент и почувствовать свою оттепель.

Вот я звоню близкому человеку.

Он разбирается в теме, в которой не разбираюсь я, и из-за своего «не разбираюсь» я попала впросак, не знаю, как теперь выбраться.

– Можешь выслушать? – спрашиваю я. – Очень надо. Что-то не вывожу.

– Конечно, – отвечает он, и я по голосу слышу, что он рад мне.

И я начинаю рассказывать. Говорю-говорю.

И вдруг он мне… перезванивает.

Ой. Как это так?

Оказывается, нас разъединило, а я не заметила, говорила в пустоту. Её легко спутать с молчанием собеседника. А он – заметил и перезвонил тут же.

А в другой раз я звонила другому близкому человеку. И нас тоже разъединило (у меня что-то со связью в последнее время).

А он не перезвонил. И я говорила-говорила, а потом «алло-алло-алло». А там – пустая тишина, а не вежливое молчание собеседника.

Я снова набираю его, спрашиваю вроде весело, но слегка обиженно:

– Ты что не перезваниваешь?

– Я думал, ты сама перезвонишь…

То есть человек разговаривал со мной, слушал мой голос, потом вместо меня случилась пустота, но его она устроила. Он решил: «Ну если ей (то есть мне) надо, она перезвонит».

Мне надо – я и перезвонила.

Но было странное чувство.

Будто близкий человек не такой и близкий.

А очень даже далёкий. А чтобы это узнать, надо было созвониться и ненадолго стать пустотой.

В отношениях так тоже бывает.

Любовь – это незримая связь, как телефонная. Необязательно быть рядом, чтобы любить. Можно говорить друг с другом, находясь на разных концах планеты, и всё равно быть услышанным.

А можно – нет.

Можно говорить-говорить-говорить и верить, что тебя слышат там, на другом конце отношений. А там давно пустота.

Даже не гудки. Гудки – это хотя бы честно, это как сказать: «Я вышел из разговора, счастливо оставаться».

А некоторые уходят тихо, подсовывают вместо себя пустоту.

И второй партнёр какое-то время живёт с пустотой, говорит с ней, как будто с живым человеком.

И очень больно потом обнаруживать, что на месте того, кого любишь, – чёрная дыра.

Вот это алло-алло, и дуть в пустую безжизненную трубку…

Потом так обидно, что хочется кинуть телефон о стену.

Или пойти и предъявить тому, кто больше не на связи:

– Что ты не перезвонил, исчез, и ни слов, ни гудков…

А он плечами пожимает. Тебе надо – ты и перезванивай.

И это страшно, конечно, когда в отношениях одному надо, а другому не надо. Один на связи, второй не на связи.

Один доступен, другой недоступен.

– Ты с кем? – спрашивают тебя и кивают на трубку. Мол, с кем говоришь.

А ты – ни с кем. Ты просто не знал, что ты ни с кем, когда звонил, думал, что ты – с ним, с родным. А ты – с чужим никем.

Но ваши отношения, такие длинные, примотали вас друг к другу невидимыми телефонными проводами совместных детей, обязательств и ипотек. И любовью, конечно, без которой в принципе не дозвониться.

А теперь вот глухое недоумение вместо любви.

И хочется плакать, бороться, выяснять. Налаживать.

Но всё это – напряжение. А напряжение – это сложно, это преодоление. На напряжение нужны силы, желания, ресурс.

А второму абоненту не хочется ничего преодолевать, не хочется сложно – хочется легко: положить трубку, выдернуть шнур и разорвать всё к чертям.

Вот как потом вынимать себя из этой любви? Как сбежать, выбравшись из спрута проводов, которыми ты сам много лет весело и осознанно обрастал, думая, что чем этих связей больше, тем прочнее семья, а теперь это всё стало коконом, в котором ты – забытый заложник.

Но просто выплюнуть – как-то нехорошо.

В прошлом же было вкусно. И некоторые стыдливо клеят жвачку под парту. И она уже там такая… другой структуры, с ошмётками…

Её уже никак не использовать – ни склеить, ни наполнить вкусом.

– Не звони ему, – прошу я подругу. Мне страшно.

Только что мне позвонил её муж и кричал в трубку, как истеричка: «Если она там рядом, скажи ей, пусть мне больше не звонит! А то я за себя не ручаюсь!»

Я вижу, что она не может не звонить. Ей больно. Прямо физически. Она в таком тихом аффекте, когда человек сидит, чай пьёт, а у него в руках трескается чашка.

В английском языке есть такое время – презент континиус. Настоящее длительное. Означает действие, которое происходит прямо вот в этот момент.

Прямо вот в этот момент её муж – в лучших традициях презент континиус – становится бывшим, а это очень больно, и невозможно не позвонить, не взять за грудки, но как взять за грудки пустоту, особенно если она агрессивная и кашляет в тебя незаслуженными проклятьями.

– 17 лет… 17 лет… – шепчет подруга.

В 17 лет она вышла замуж, и вместе они были 17 лет. Наверно, в её жизни есть некая цикличность, и каждые 17 лет случается новый виток. А может, это бред, и нет тут никаких закономерностей и тенденций, просто та новая девчонка-менеджер, о которой муж вечерами рассказывал дома, смеясь, мол, какая она глупая и как всё в документах напутала, на самом деле не такая и глупая и ничего не напутала.

У нас дома есть комплекты постельного белья. В одном не хватает наволочки – потерялась, в другом – простыни, порвалась, в третьем ещё чего-то.

Правильно писать «у нас дома есть недокомплекты постельного белья».

Я за то, чтобы их выкинуть. Ну или на дачу отвезти, где мы не бываем. Дача – как промежуточная остановка перед мусоркой.

А муж не умеет выбрасывать, говорит: «Ну всё остальное хорошее же, можно скомпоновать».

Он у меня зануда.

Я однажды выкинула один комплект, он был без наволочки и пододеяльника, а потом нашла наволочку и пододеяльник. Было обидно. Но это закон подлости такой.

Я покупаю новое – и ничего не компоную.

А муж не выбрасывает старое.

И это компромисс.

Если я застилаю кровать, то непременно комплектом.

А если муж – то получается постельный винегрет: наволочка красная, одеяло в крапинку, простыня синяя. Но на винегрете тоже сладко спится, ничем не хуже, чем на комплекте…

Я хочу сказать, что иногда люди долго-долго живут комплектом, а потом кричат в телефонные трубки: «Скажи ей, пусть не звонит!» И восклицательные знаки тоже очень громко слышны.

Так бывает, что комплект разъединился. Можно жить отдельной гордой наволочкой, а можно взять и войти в состав другого комплекта.

Жизнь просто очень длинная, полная брошенных трубок, слёз, смеха, треснувших чашек, новых сервизов, старых жвачек и новых абонентов в телефонной книжке.

Просто нужно время.

Чтобы снова захотеть… дозвониться.

Лена развелась с мужем, потому что он был… слишком идеальный.

Как-то раз они приехали к родителям на дачу.

Муж выпил немножко и стал жаловаться маме на жену.

Вроде как в шутку.

– Мам, ты воспитала хорошего сына. Я вот каждое утро варю любимой жене кашу. Сервирую красиво, в блюдечко режу фруктики, на подносик ставлю, с кофейком. А она? А она, мам, не хочет! Не ценит она меня, ой не ценит…

Он специально говорил громко, чтобы она услышала. Вроде как шутил, театрально причитал и подмигивал Лене.

А ей было совсем не смешно. Совсем.

Ну не хочет она есть с утра. Ну не хочет.

Ну вот зачем ей пихать в себя кашу, если не хочет? Через не хочу? Чтобы удовлетворить потребность другого человека быть идеальным?

Человека, которому плевать на её физиологию и отсутствие чувства голода в восемь утра.

Что-то не сходится с идеальностью…

А муж характерно расстраивается: я так старался… Эх.

У Лены появлялось чувство вины.

Ну в самом деле! Мужик! Сам! Готовит! Завтрак! А она взяла и включила цацу.

Капризничает тут, нос воротит.

Никто Лену не понимает. Мол, ты что? С жиру бесишься? Неблагодарная…

Она устала бороться с чувством вины и стала запихивать в себя утреннюю кашу. Чтобы мужу в этой схеме было хорошо и удобно. А ей? А это неважно, как ей.

Каша тяжёлым комом лежала в желудке, и после неё хотелось лечь и лежать и не идти ни на какую работу.

Зато муж с орденом «Мистер заботушка» в отличном настроении уходил на работу.

– А я чувствовала себя дерьмом, – рассказывает Лена. – Это каша внутри переварилась и превратилась именно в него, и оно затопило меня. На фоне идеального мужа невозможно чувствовать себя иначе.

Однажды Лена захотела побыть одна. На выходных. И попросила мужа: «Вот прямо хочу информационный детокс. Прямо важно. Чтобы никого рядом, только лес и пруд. Я побуду на даче. Одна… Ладно?»

Он сначала профилактически обиделся:

– Отвергаешь меня?

– Нет. – Лена пожала плечами. – Это вообще не про тебя. Не всё в этом мире про тебя, понимаешь? Это, например, про меня и моё желание побыть одной.

Он согласился и отпустил.

Но он… Он же идеальный.

Он вроде сказал: «Ладно», а сам взял – и прислал ей туда, на дачу… эклеры.

Сюрпри-и-из! Сладкий сюрприз!

Курьер названивал ей и в дверь, и по телефону. А она гуляла в лесу, не слышала.

Курьер был недоволен, что никого нет дома.

Муж тоже: «Ты куда делась?»

Курьер: «Ну что, мне ждать? Куда девать эклеры?»

Муж: «У тебя всё в порядке? Тебе что, сложно пирожные взять?»

Курьер: «Эклеры куда?»

Лена вполне конкретно ответила, куда эклеры. И расплакалась прямо посреди леса.

Вот что за хрень творится?

«Я просила тишины. – Лена мысленно разговаривает с мужем. – А ты опять делаешь по-своему и опять мной недоволен.

Почему я не радуюсь эклерам?

Потому что я третий год ем твою кашу, твои эклеры, твою идеальность, потом дожидаюсь твоего ухода, чтобы не портить твоё настроение, и, образно говоря, бегу к унитазу.

Как насчёт моего настроения?

Как насчёт того, что хочу я?

С тобой понятно – ты хочешь быть идеальным. А я? А мне это за что?»

Лена улетела к маме. Побыла недельку, успокоилась.

Обратный рейс прилетал в полпервого ночи.

Муж сказал:

– Я тебя встречу.

– Зачем? Я возьму такси…

– Я так хочу.

А. Ну да. Идеальные мужья – они обязательно встречают жён в аэропорту.

В полпервого ночи Лена с огромным чемоданом вышла из терминала В Шереметьево.

– Буду через две минуты, – пишет муж.

Проходит восемь. Его нет.

– Слушай, в терминал В въезд только такси и маршруткам. Там плакат висит при въезде. Я не понял, где въезжать. Поехал в объезд. Поспрашивай там пока, где въехать можно в этот терминал В.

И Лена с чемоданом ночью по морозу шла куда-то спрашивать у каких-то сотрудников, как въехать, замёрзла, устала…

Лена позвонила мужу:

– Слушай, все говорят, что можно сюда въехать. Там хоть и висит плакат такой, но можно всем…

– Ну смотри… Я снова попробую туда… Но говорю же – там плакат! Если меня не пустят, будешь ещё ждать! – Судя по голосу, муж явно недоволен ею.

Опять!

Он приехал через 34 минуты.

Взяла бы такси – давно была бы дома…

Муж Лены очень хотел таковым казаться, поэтому жил так, что хоть в соцсети выкладывай его жизнь поминутно: каши, эклеры, встречи в аэропорту.

А всё это не надо Лене.

Только её никто не спрашивает.

Просто кормят липовой идеальностью до отрыжки и смотрят сквозь.

Лена устала от «сквозь». Очень хочется быть в фокусе у твоего партнёра.

Чтобы замечали, а не причиняли добро, руководствуясь исключительно своим представлениями о чужом счастье.

Так сложно просто слышать друг друга.

Сложно просто… Просто сложно.

Слоган всей нашей жизни.

Я обожаю истории о том, как люди совершали невозможное, просто потому, что не знали, что это невозможно.

Любимая зарисовка – про завод General Electric, где в двадцатых годах была традиция: каждому новичку-инженеру давали задание разработать матовую лампочку. Это считалось тогда невозможным: на стекло воздействовали пескоструйной машиной, и оно от этого становилось слишком хрупким, чтобы выдержать нагрев лампочки.

Но однажды один инженер-новичок по имени Марвин Пипкин… выполнил задание. И случайно изобрёл матовую лампочку. Просто потому, что не знал, что это невозможно…

Я знаю одну семью, в которой почти каждый – это тот самый Марвин, человек, не знающий, что это невозможно, а потому вполне буднично совершающий невероятные вещи.

– Господи, если он выживет, я тебе обещаю: я возьму ребёнка из детдома. То есть мы. Мы возьмём. Просто не забирай моего сына…

Лиза родила сына, врачи сразу унесли его в реанимацию и сказали ей:

– Прогнозы – плохие, готовьтесь к худшему.

– Что это значит?

– Неизвестно, выживет ли, а если да – то будет совсем сложный. Ходить не будет, говорить не будет, видеть не будет, соображать не будет…

Лиза почему-то совсем не плакала.

Слёзы придут потом.

Сначала пришли молитвы.

Она ходила по коридору роддома и разговаривала с Богом.

«Извини меня, пожалуйста, что я с Тобой торгуюсь, но… поверь в меня. Ну прошу Тебя. Я смогу поднять сына. Я не одна, у меня же поддержка – муж. Мы вместе будем бороться. Ну отдай его мне, умоляю. Даже если он ничего не будет уметь и не сможет ничему научиться, мы благодаря ему будем уметь его любить…»

В этот момент Лиза шла мимо палаты с отказниками. Это новорождённые дети, от которых отказались мамы. Лиза каждый раз здесь замирала и подолгу стояла под дверью. Её сына ей не отдавали, а Лизе хотелось быть хоть чем-то полезной.

Может, помочь чем этим малышам? Покормить? Перепеленать?

– Женщина, идите к себе, – грубо говорили ей медсёстры. – Тут стерильно…

Лиза шла к себе ногами, а сердцем не шла. Оставалась там.

Идея сделки с Богом пришла в голову внезапно.

– Пожалуйста, Господи. Пусть мой сын выживет. Если Ты поможешь, я возьму ребёнка из детдома и стану ему отличной мамой… По рукам?

Бог согласился, видимо, потому что Серёжа, Лизин сын, выжил. Через месяц их выписали из роддома и сочувственно перекрестили.

– Ну, с Богом.

– Только с Ним, да, – кивнула Лиза, прижимая к груди голубой конвертик.

Отныне вся их с мужем жизнь принадлежала Сержу. Они жили в крохотном городке, в котором совсем мало возможностей для реабилитации, а сыну требовалось… всё самое лучшее.

Но они не сдавались: отчаянно зарабатывали, копили и летали в лучшие российские и заграничные центры реабилитации и сквозь пресловутые «плохие прогнозы» и разведённые врачами руки упорно ставили сына на ноги. А у него и ноги, и руки, и глаза – всё нужно было реабилитировать.

И что в итоге?

Мальчик с атрофированными зрительными нервами… видит. Слабо, но видит. Ходит, хотя обещали, что будет лежать. Плохо ходит, с ходунками, но ходит! Учится, хотя говорили, что будет интеллектуально несохранный… Да, не профессор, но читает и считает…

В какой-то момент, после третьего лета, проведённого за границей на реабилитации, Лизе пришла в голову гениальная идея.

Нужен хороший реацентр прямо в их городке. Чтобы никуда не таскать ребёнка, а реабилитировать его прямо на месте.

И тогда помочь можно будет сразу всем детям города.

Идеей Лиза зажгла и мужа.

Дальше были годы борьбы – за помещение, за ремонт, за гранты, за инвестиции, – и вот он, в итоге, детский центр. Реабилитационный.

Лиза долго выбирала название. Выбрала «Надежда». Потому что куда без неё.

В центре занимаются и реабилитируются сотни сложных детей. Всё получилось.

Лиза как-то в разговоре с Богом спросила:

– Я обещала взять ребёнка из детдома, если Серж выживет. Он выжил, спасибо Тебе. Но вместо одного ребёнка, которому я обещала помочь, у меня в центре вот сотни. Это считается?

Но Бог молчал. Лиза не услышала знака, что Он согласен. И она поняла, что нет. Не считается. Надо выполнять свои обещания.

Они с мужем пошли в школу приёмных родителей. Перед глазами стояла та палата с отказниками. Они решили, что готовы к приёмному малышу. Так хотелось младенчика, да и Серж просил братика…

Однажды Лиза зашла в детдом, расположенный в крохотной деревеньке. Принесла вещи, из которых Серж вырос. Она часто это делала, но через соседку, что там работала. А теперь соседка уволилась, и пришлось самой.

Лиза передала вещи и увидела мальчика.

Взрослого. Десяти лет.

Их взгляды встретились, Лизино сердце забилось сильнее.

– Извините, а что это за ребёнок? – спросила она у сотрудницы.

– Это? Димуля наш, любимчик. Хороший, но запущенный.

– А семья?

– Мама есть, но живёт свою жизнь. Отказалась. А папа уже десять лет собирается его забрать. Но всем понятно, что нет. За десять лет приходил несколько раз, яблоки принёс… А Дима… Если бы кто им занимался…

Как так произошло? Хотели же младенца. Лиза вернулась домой, говорит мужу:

– Я нам сына нашла.

– О, как здорово, – кивает муж. – Доверяю тебе.

– Он не младенец.

– Да? Ну так какая разница…

Дальше началась бюрократическая история, оформление усыновления.

Лиза встретилась с родным отцом Димы.

– Мы хотим усыновить вашего сына.

– Благословляю вас.

– Почему не вы?

– Я ничего не могу ему дать…

Лиза задумалась: «А мы? А мы что можем ему дать?» И поняла: много. Очень много мы можем ему дать: и любовь, и семью, и надежду…

Когда документы уже почти оформили, Лиза пришла к Диме на знакомство. Погладила его по голове. Поправила курточку, которая была ему… давно мала – они там донашивают друг за другом. Дима уже знал, что для него нашлась семья. Сидел на скамейке, а в руках – пакетик.

– Дима, я скоро вернусь за тобой. И поедем домой.

Дима удивился:

– Не сейчас? Ты не сейчас заберёшь меня? Почему? Я готов…

В пакетике у него было двое трусиков и колготки. Всё приданое.

– Не сейчас. Документы надо оформить. Пока они не оформлены, я не твоя мама, а чужая тётя. Я тебя не забираю, а ворую. Нельзя без документов…

Дима горько заплакал, прижимая к себе пакетик. Он совсем не верил взрослым. Они почти никогда не выполняли свои обещания. Эта красивая женщина сейчас уйдёт и никогда не вернётся.

Как мама. Как папа. Как все, кого он пустил в своё сердце.

Лиза поняла: если она сейчас уедет – это ещё одна травма для Димы.

Лиза стала писать всем, кого знала в городе из причастных представителей власти. Писала: «Ребят, мы берём ребёнка из детдома. Можно с ним прямо сейчас уехать? Долго объяснять, так получилось, что нужно срочно. Вот его досье…»

Но так быстро разрешение не получить, обычно это несколько недель или дней.

– Дима, я вернусь. Я вернусь за тобой… Я обещаю…

На дворе ноябрь, холодно и темно. Поникшую спинку плачущего Димы, уходящего обратно в детдом, Лиза запомнит навсегда. Она бежала за ним, хватала, уговаривала, прижимала к себе, но он вырвался и убежал…

На выходе из детдома охранник её спросил:

– А где ребёнок?

– Какой ребёнок?

– Тут пропуск на некоего Дмитрия… Десять лет…

Лиза зарыдала ещё сильнее и поняла: «Всё получилось!»

Проговорила, глотая слёзы:

– Сейчас… Я заберу его…

Домой приехали ночью. Ничего, кроме деревенского детдома, в своей жизни Дима не видел, а утром, проснувшись, увидел многоэтажные дома.

– До-о-ом! – зачарованно сообщил он.

Дима был сильно педагогически запущен. Лиза называла его Маугли. Но при этом он так впитывал, так нагонял всё, что упустил! Узнал, что такое бассейн, – и поплыл, узнал, зачем буквы, – и стал читать, узнал, что такое детский сад, – и научился дружить, понял, зачем коньки, – и стал кататься…

Вот уже три года Дима – сын. У него есть мама, папа и любимый брат.

Все говорят, что братья похожи, и не верят, что Дима приёмный.

Дима активно нагоняет сверстников в развитии.

Лиза иногда смотрит на небо. Она чувствует, что не подвела Его. Не разочаровала. Выполнила свои обещания. И Бог благословил её на счастье.

У Лизы трое детей: Сержик, Дима и «Надежда». Лиза счастлива.

Когда мне очень плохо, я вспоминаю, что на земле где-то живёт Лиза и её семья. Серж, который видит и ходит вопреки плохим прогнозам, Дима, который обнимает маму вопреки пережитым предательствам, и ещё сотни детей, которых каждый день поддерживают и помогают делом и надеждой.

Мне становится легче дышать.

Не бывает плохих прогнозов.

Бывает любовь и прощение.

– Ты с ума сошла, не пиши про меня, я ничего такого не сделала, не о чем писать, – пугается Лиза.

– Да. Ничего такого. Подумаешь, маленький будничный ежедневный подвиг… А так – ничего.

– Людям будет скучно читать.

– Не скучно, Лиз. Текст про тебя, твою семью, твоих детей, – это порция веры и надежды. Разреши, а?

Разрешила. Но анонимно.

– Почему?

– Подумают, что я похвастаться хочу…

Неисправимая, скромная, невероятная Лиза.

Спасибо, что ты есть. Спасибо, что ты каждый день изобретаешь для меня матовую лампочку, излучающую сливочный свет надежды. Надежды на то, что этот мир не обречён.

Прямо у выхода из метро, под буквой «М», женщина торговала щеночками. На картонке была написана порода и стоимость. И что «ищем хорошие руки».

Это давно было, когда интернет не везде и телефоны не у всех.

Я вбегала в метро и мельком увидела три симпатичные ушастые мордашки, торчащие из лукошечка. Подумала: «Какие умильные!» – и побежала дальше.

Через четыре часа я возвращалась домой, выходила из метро и увидела ту же женщину, но уже с одним щеночком. Видимо, двоих уже удалось продать.

Я подошла посмотреть, хотя не собиралась покупать щенка. Обожаю животных, мне захотелось его погладить.

Около женщины переминался с ноги на ногу мальчик лет 12, у него в руках были помятые купюры. А рядом грузно стоял мужчина в чёрных очках, в пиджаке, с дорогими часами. Он явно спешил.

– Я дам больше, чем он, – сказал мужчина хозяйке щенка, кивнув на мальчика. – В два раза. Мне ребёнку. А то я забыл подарок…

Я поняла, что оба они претендуют на собачку, и если это тендер, то щенок однозначно достанется мужчине.

Но мальчик упрямо полез в карманы, выгреб из них всё, что было (а было там много мелочи), и, чуть не плача, пробормотал:

– Я разбил копилку. Это всё, что у меня есть. Родители разрешили, сказали только, что деньгами не помогут, нет у них. Я вот ещё у друзей занял. Вот всё, что есть…

Женщина-продавец посмотрела на мужчину в очках и сказала:

– Простите меня, но я мальчику отдам. Мне важно, чтобы в хорошие руки. Я вижу, что мальчик будет очень любить щенка. Он всё готов за него отдать уже сегодня…

И протянула щенка абсолютно счастливому мальчишке. Тот взял его так нежно, трепетно, словно боялся повредить, а щенок дрожал, от страха, наверное, или от стресса. Счастье – это же тоже стресс.

– Ой, а деньги, деньги-то! – Мальчик засуетился, пытаясь отдать обещанное, одной рукой обнимая нового друга, а другой залезая в карман.

– Не надо денег, купи на них своей собаке всё необходимое, корм хороший, поводок… – сказала женщина.

– Ой, как это? Правда? Не возьмёте? – Мальчишка чуть не плакал. Он засунул щенка внутрь куртки своей, чтобы согреть, и стало очевидно, что они даже немного похожи.

– Не возьму. Берегите друг друга, – улыбнулась женщина и помахала им на прощание.

– Так здорово, что вы у мальчика денег не взяли, – сказала я, наблюдая эту сцену.

– Я ни у кого не взяла, – ответила женщина. – Я специально пишу цену, чтобы понять, готов ли человек в принципе тратиться на собаку, есть ли у него средства. Я улетаю навсегда из этого города и не хочу, чтобы щенки моей любимой собаки остались на улице из-за недобросовестных хозяев, которые поздно поймут, что не готовы кормить дополнительный рот. Я раздала щенков тем, кто… не предаст.

Часто вспоминаю эту женщину…

Как понять, что человек готов любить? Он готов ради любви отдать всё, что есть, и даже то, чего нет. Он готов бороться за любовь, даже с тем, кто очевидно сильнее. Он не сдаётся, подключает все ресурсы, он готов на ежедневный будничный подвиг ради того, кого готов любить.

Он не предаст.

Наверное, все слышали эту историю, как один великий антрополог сказал, что самым ранним признаком цивилизации следует считать… первую сросшуюся бедренную кость. Почему? Да потому, что, чтобы срастись нормально кости, в обществе, где нет медицины, нужно около шести месяцев. Бедренная кость – самая длинная кость в организме, и её перелом обездвиживает человека.

А значит, человек шесть месяцев не мог ходить, добывать еду и заботиться о себе. Но кость срослась, а значит, кто-то – другой человек! – заботился о нём.

Человек становится человеком, когда он может и хочет позаботиться о другом.

То есть первый признак цивилизации – сострадание. Гениально же.

А вот как захотеть заботиться? Вот я, обычный среднестатистический эгоист, живу себе, работаю, детей ращу, на дачу езжу, пельмени ем, почему меня должна вдруг заволновать условная чужая сломанная кость?

А тут всё просто.

Важно осознать мысль, что вот эта забота/помощь/добро таит в себе огромное количество созидательной энергии.

То есть вот, скажем, вы видите человека, которому нужна помощь.

Выбор прост: подойти и попробовать помочь или пройти мимо, уговаривая себя: «да я спешу», «да он сам виноват, что в передрягу влип», «да я всё равно не знаю, как помогать».

В первом случае вы ощутите прилив энергии, а во втором – отток.

Прилив, потому что добро – это новые смыслы, это возможность ощущать себя живым и ценным.

Отток – потому что внутри идёт работа совести, растёт внутреннее сопротивление, появляется чувство вины, страха, незнания – это удручает, высасывает ресурс.

А добро закачивает его внутрь.

Схема простейшая.

То есть ты как бы другим помогаешь, а по факту – себе.

Наша жизнь наполнена большим количеством несправедливостей.

То есть кто-то с условной несросшейся берцовой костью всегда есть на горизонте. И вроде вот же он, стонет, плачет, подойди и помоги.

Но тут свои ловушки.

Во-первых, мы так устроены: нам хочется быстрого результата.

Хоть в учёбе, хоть в работе, хоть в похудении…

В сфере благотворительности тоже. Можно я по-быстрому кого-нибудь спасу и побегу по своим делам, а то у меня в 15:40 – дантист. Давайте, что там… Накормлю бездомного, переведу денег болеющему, всё? Ну я пошёл, с обновлённой совестью, в которой все грехи обнулились…

Вот так хочется.

Во-вторых, мы живём в плену стереотипов. Ну, например, «все бездомные – алкоголики». Или «бьёт – значит любит, не надо лезть в чужую семью». Или «зачем всю жизнь человека реабилитировать, если в итоге его максимум – сам сможет ложку взять?». Или «а зачем деньги на паллиативную помощь, они ж всё равно умрут». И спрут этих стереотипов порой останавливает нас от того, чтобы разобраться, а так ли это на самом деле. И это незнание – настоящий закрытый шлагбаум.

Очень важно вот тут захотеть, приложить усилие и… узнать.

Ну вот прошёл ты мимо замерзающего бездомного, погрузился в спасительную мысль, благословляющую тебя на бездействие, что он сам виноват, что он пьянь, что зачем помогать, ведь пропьёт всё…

А ты остановись и подумай: «А я что, боженька? Не мне его судить, не мне его прощать». И погугли: «Как помочь замерзающему бездомному человеку».

И – аллилуйя! – УЗНАЙ. Что можно спросить для начала, чем помочь, вызвать скорую, если актуально, рассказать, где можно бесплатно поесть и переночевать, вызвать социальный патруль и т. д.

Однажды я была на выступлении одного крутого и опытного мецената, и один раздел его выступления назывался «Открытое сердце», и он смешно сказал, что в идеале нужно сделать так, чтобы в открытом сердце был сквозняк. Потому что он проветривает внутреннюю духоту, выпроваживает лишнее, и он, сквозняк, точно заставит заметить своё сердце: чем заполнено оно, ради каких смыслов бьётся, на какие маяки равняется…

Там, на мероприятии, ещё вопрос был смешной из зала: «Что делать, если опыт борьбы с несправедливостью – отрицательный?»

То есть ты делаешь-делаешь добро, а тебе за него прилетает.

Как выразился тот спрашивающий человек: «Я вот увидел однажды замерзающего человека ночью и пустил его в подъезд. А он там нагадил. А соседи по камерам увидели, что это я пустил, и всем подъездом меня ругают: мол, ну вот теперь вали и убирай».

Что делать? Не делать, что ли? Или как-то по-особенному делать?

И ответ мецената замечательный.

Он сказал:

– Сыпь песок, пока можешь сыпать.

– Что? – не понял задающий вопрос мужчина.

И меценат пояснил.

Помните, говорит, «Ералаш», который называется «Вовка – добрая душа»?

Там по сюжету шёл этот Вовка, поскользнулся и упал. Встал и предупреждает всех: «Тут скользко!», «Аккуратнее, скользко!» И все мимо идущие его хвалят и благодарят: «Ну какой молодец, ну просто умница, а не мальчик!»

И Вовка счастливый стоит и прямо чувствует свою ценность.

А другой мальчишка в этот момент взял и песком засыпал скользкое место.

И Вовка как рассердился на него! Это что же выходит: больше не надо предупреждать? А значит, его перестанут хвалить? И он взял метлу и снова расчистил дорожку от песка, чтобы скользко было. И сам же, пока чистил, упал…

Вот важно делать добро из внутренней потребности. Из «откликается». Из истинного желания, чтобы этот источник созидательной энергии не иссякал.

Тогда вам не надоест, даже если не получилось или получилось плохо – и результат отрицательный.

И важно учиться делать истинное добро.

Чтобы мы не стояли на скользкой дороге и не предупреждали никого, собирая «молодцов» от случайных прохожих в свои лукошечки, упиваясь своей добротой, а сыпали песок…

Песка на всех хватит.

Ровно как и скользких дорожек.

Сострадание. Вот что сделало нас людьми. Как бы не растерять это богатство в суете наших будней.

Когда было совсем тяжело с деньгами, моя мама помогала с уборкой в богатых домах. Это она так называла: «богатые дома». Имелось в виду, что хозяйка может себе позволить нанять помощницу, которая будет мыть пол и вытирать пыль, потому что это тяжёлый труд, а хозяйка не хочет делать его своими руками.

Мама сама любила чистоту, и с точки зрения создания уюта это была созвучная ей работа. Ну то есть из хаоса создавать чистоту – это она и дома делала, и вообще для неё это было… терапевтично. Она, когда нервничала, немедленно затевала генеральную уборку. И, если честно, я такое страшно не любила, потому что меня вот никто не спрашивал: готова ли я к генеральной уборке, хочу ли, есть ли настроение или силы.

Если мама задумала, доставай ведра и швабры, закатывай ковры, двигай мебель, будем и углы вымывать, и окна…

Я одно время думала, что это у неё что-то вроде хобби. Она всегда бралась за уборку в хорошем настроении. В отличие от меня. Мне всегда было так жаль времени на уборку, и для меня это был сизифов труд: только убрался – через два дня опять бардак.

Но одно дело – убираться в своём доме, и совсем другое – в чужом.

Мама же долгое время работала большим начальником, а потом жизнь повернулась так, что пришлось помогать в «богатых домах». Думаю, психологически это было очень сложно для мамы. Ей нравилось быть большим начальником, а заведовать тряпками – это понижение. Может, даже унижение для неё.

Я тогда была ребёнком, и не помню, чтобы она говорила об этом с горечью или болью.

Скорее с тихой грустью и усталостью. А иногда и с проблесками хвастовства.

Она рассказывала, что регулярно пила с хозяйкой кофе (та сама предлагала), говорила о жизни и что хозяйка даже советовалась с мамой о житейских делах («Хотя она знаешь кто? Аж сказать страшно, какая должность высокая!») и вообще относилась к ней с трепетом.

Однажды у мамы заболела голова и поднялось давление, а об уборке они уже договорились, и хозяйка, видя, что маме нехорошо, отобрала у неё пылесос и сказала: «Так, давайте-ка я сама».

Вот это хозяйка! Просто невероятная какая-то.

А ещё однажды мама принесла домой два платья и колготки. Платья очень красивые, а колготки – плотные и блестящие, я даже не знала, что такие бывают. Это была одежда дочери хозяйки, которая уехала за границу, и эти вещи ей больше были не нужны. И чтобы не обидеть маму, хозяйка спросила: «Вдруг вашей дочке подойдут? Может, померяете? Не люблю, когда красивые вещи бестолково стареют, забытые всеми».

Так деликатно она предложила: получалось, будто это не она маму выручает, а мама – её…

Я примерила, посмотрела на себя в зеркало и поняла, что стиль – это что-то неуловимое и необъяснимое, но это то, что не даёт отвести от тебя восхищённого взгляда. Наверное, это были два самых красивых платья за всю мою жизнь.

Но себя мама упрямо причисляла к «бедным домам». Когда она заболела (а я к тому времени давно была замужем, жила в другом городе и вынашивала своего первенца), мама однажды пожаловалась, что сил на уборку у неё нет, а лежать в грязной квартире ей тяжело.

Я тогда мучилась токсикозом и выручить её с уборкой не могла.

– Давай я найду кого-нибудь, мам, и заплачу, и к тебе придут и уберутся? – предложила я.

И мама аж закричала в трубку:

– Чужой человек? Будет убираться?! В моём доме?! Я что, безрукая? Я что, не женщина? У меня что, дочери нет? Что скажут люди? Да это унизительно, в конце концов! И для человека, который придёт, и для меня. Да я лучше умру в грязи, чем буду боярыней лежать и пальчиком указывать, где помыть, а потом ещё с барского плеча лишнюю сотку переплачу…

Мама говорила с горечью. Именно в тот день я, уже взрослая, вдруг поняла, что тогда, когда я была совсем ребёнком, мама пошла работать помощницей по хозяйству во многом из-за меня: ведь меня надо было кормить, и поить, и учить, и вообще. И это было для неё больно, непрестижно и про «выживать», но ради меня она это сделала. Договорилась со своей гордыней.

А так после замдиректора завода в посудомойки – это очень болезненный карьерный путь. Но мама на этом пути сохранила своё достоинство, именно скрывая, как её это травмирует.

Хотя почему? Разве есть что-то зазорное в любом труде? Любой труд – это повод для уважения.

Прошли годы. Мамы давно не стало. Я – взрослая женщина, хозяйка, жена, мать двоих детей.

Однажды я пришла домой. Открыла дверь и прямо в прихожей, присев на пуфик, вдруг осознала, что пора себе кое в чём признаться: я не справляюсь.

На полу валялись детские кепки, склад обуви всех размеров выглядел так, будто в прихожей был взрыв, на белой стене – какие-то пятна непонятной консистенции, на плите на кухне – засохшие следы: сын варил макароны, а по всему дому хаотично разбросаны игрушки…

И я, уставшая, с пакетом продуктов, сидела на пуфе, а на нём лежали Катины мелки, и теперь и стул, и мои чёрные брюки были в мелках.

Ох, блин.

Я точно не буду сейчас убираться.

У меня нет сил. Просто вот нет ни грамма.

И завтра у меня не будет времени, потому что даже не генерально убрать дом – это часа три-четыре. А где ж их взять, если в восемь утра уже первый рабочий зум…

И я впервые в жизни решилась пригласить помощницу по хозяйству. Уговаривала себя, что мир изменился, что мамины установки «работали» для женщины-домохозяйки, а не той, кто гастролирует, выступает, растит детей и редко бывает дома, а когда бывает, то уставшая настолько, что не до уборки…

Уговаривала себя, что стать – по маминой терминологии – «богатым домом» не стыдно.

Просто меня растили в парадигме, что как раз стыдно. Стыдно быть богатым, все они бояре, с криминалом связаны, наворовали себе добра. А вот бедным быть благородно, ибо это значит, что тебе сложно, как всем, а это значит, ты свой человек, из своей стаи… Но это всё установки, которые давно устарели. Новое время диктует новые ориентиры. Сейчас зарабатывать – не стыдно, а престижно. Сейчас для этого есть много возможностей. Сейчас всё с ног на голову…

И вообще. Когда мы не успеваем готовить, то покупаем готовую еду и не считаем, что это ужасно. Никто никого не высмеивает в отделе кулинарии.

Ну вот и я вполне могу себе позволить опереться в вопросе уборки на чужое плечо. Хотя бы раз в месяц. Или в две недели.

Я дико нервничала перед первым приходом Елизаветы Павловны. Во мне звучал мамин голос: что, если ты приглашаешь помощницу, «да ты не хозяйка, да ты не женщина».

Я, пока ждала её, прибрала весь дом. Подумала: «Тут осталось-то…»

Я нашла её на сервисе подбора кадров, у неё были отличные рекомендации. Люди писали: «Душевная», «Работящая», «Ответственная».

И вот она пришла. Я открыла дверь, как провинившаяся школьница.

– Проходите, – сказала я.

– Хотите кофе? – сказала я.

– Вы, наверно, устали, пока добирались, отдохните, – сказала я.

– Может, вы голодная…

– Ой, да ну что вы, – удивилась Елизавета Павловна. – Обычно всем побыстрее, а вы…

И дальше мы с ней пили кофе и знакомились.

Её история меня потрясла. У неё муж погиб в аварии, осталась она, которая никогда ни дня не работала, и дети. Трое. После смерти мужа она узнала, что он игрок и они – в долгах. Это был удар.

Но делать нечего, надо как-то выживать. И её первая мысль: «Я же ничего не умею», а вторая: «Ну как ничего? Не совсем уж ничего…»

– И вот я здесь, – резюмировала Елизавета Павловна.

Она была старше меня всего на пять лет, и мы тут же перешли на «ты» и на «Лиза».

Пригласить её – это лучшее решение, на которое я просто не нарадуюсь. Она дарит мне чистоту, я благодарю её за это финансово. Для неё это шанс справиться с жизненным испытанием, а для меня – перестать считать себя плохой хозяйкой, которая ничего не успевает.

В первый же день состоялся у нас разговор:

– А сколько лет вашим детям, Лиза?

– Старшей 16, сыну 9, младшей 5.

– У меня дочке 7 лет, и полно одежды ненадёванной осталось. Я её с любовью выбирала, но дети так быстро растут. Так жалко будет, если она никого не порадует…

– Ой, а моя так наряжаться любит! Принцессой…

– Я не обижу тебя, если…

– Да это подарок такой! Может, я деньги брать не буду за уборку сегодня?

– Да ты что. Ты же полки мне помогаешь освободить…

Ох.

Столько инсайтов у меня родилось благодаря Лизе. Жизнь – это бумеранг. Делегировать – это важно. Признавать, что не справляешься, – тоже.

После Лизы и её уборки я чувствую себя Сизифом, за которого кто-то наверх вкатил камень и это подарило Сизифу пять свободных часов времени, и благодарность за это меня переполняет. Как же это же прекрасно.

– Постараемся подольше сохранить твою чистоту, – сказала я на прощание Лизе в первый раз.

– Вообще-то я заинтересована как раз в обратном, – засмеялась она.

– Какое счастье, что ты у меня есть, – говорю я ей. А она возвращает эту фразу мне:

– Нет, счастье, что есть ты у меня.

Нет богатых и бедных. Есть просто люди. Счастливые и нет, реализованные и нет, справляющиеся с жизнью и её испытаниями. И нет. Но лучше, конечно, да.

Однажды, лет 20 назад, мою подругу увезли на скорой. У неё резко скрутило живот и поясницу, поднялась высокая температура, рвота началась.

Оказалось – камни в почках.

Камни в почках – это очень больно.

Адски! Почти как роды, а может, и хуже.

Сейчас камни как-то дробят, литотрипсия есть, а тогда этого то ли ещё не было, то ли ей не полагалось, не помню.

И вот врач – ну кто там, нефролог, наверно, или хирург, – говорит подруге, которая корчится от боли:

– Вам надо ходить. Двигаться. Лучше по лестнице.

А подруге кажется, что она не то что ходить, а дышать не может.

– Я не могу, – шепчет она пересохшими губами.

– Это больно, но вы сможете. И чем раньше сможете, тем быстрее всё выйдет. Будете лежать – дольше промучаетесь.

Она потом рассказывала, как ползала через силу, держась за перила, по лестничным пролётам, и через сутки камень вышел.

Наверное, жестковато в качестве метафоры, но тем не менее.

Как бы плохо нам ни было, важно двигаться. Через боль, через жизненный спазм.

– Как ты? – спросила я однажды сестру, когда мы шли с похорон её отца.

– Я продолжаюсь, – ответила она.

Вот очень важно продолжаться в точке боли. Причём это не в смысле «жить как ни в чём не бывало». Боже упаси. Если хочется замереть и дышать спинкой дивана, потому что встать и пойти в супермаркет за молоком кажется подвигом, значит, лежи. Но пока лежишь, помни: «Ты продолжаешься».

Я недавно надела любимые рваные джинсы и обнаружила незапланированную дыру. То есть другие дыры там в тему, а в одном месте – на коленке – джинсы по-настоящему порвались, и сделать вид, что так и задумано и это согласованная дыра, не получится.

Решение пришло мгновенно: были джинсы – будут шорты.

Я схватила ножницы и говорю дочери: «Смотри, Кать, что я сейчас делать буду» – и стала резать.

Катя всплеснула руками: «Ой!»

Я отрезала штанины. Мне казалось, что в итоге получатся такие творческие джинсы, со специально неровными концами, типа бахрома. Сейчас так модно. Но получилось странновато.

Шорты выглядели скорее неопрятно, чем креативно. Будто кто-то неровно отрезал их ножницами и пожалел.

И вот я задумчиво смотрю на себя в зеркало в полный рост, а рядом стоит дочь, считывает моё настроение и комментирует:

– НУ ЧТО? ЗРЯ?

Я хохотала.

Очень верю, что метафоры, собранные в этой книге, станут для вас жизненными шпаргалочками и в чём-то подлечат душу, в чём-то заставят задуматься, в чём-то помогут справиться со сложными испытаниями.

И пока вы закрываете эту книгу, я с любопытством заглядываю вам в лицо и считываю эмоции:

– Ну что, зря?

Верю, что вы отрицательно мотаете головой.

НЕ-Е-ЕТ, НЕ ЗРЯ!

Спасибо, что были со мной на каждой страничке этой книги, не ушли, не отвлеклись, не заскучали.

Нам точно – по пути.