Человеку наших дней трудно, пожалуй, вообразить, что еще сравнительно недавно – по историческим меркам, конечно, – примерно 300 лет назад, в России существовали две русские культуры, которые почти не пересекались между собой: это культура аристократически-дворянская и культура крестьянская, или народная. Первая подпитывалась классической европейской традицией и едва замечала вторую – а если и замечала, то высокомерно отвергала какую-либо ценность этой «народной дикости».

Положение начало меняться ближе к концу XVIII столетия, когда в Европе и России стал утверждаться романтизм – культурное течение, приверженное, среди прочего, поискам национального, или народного, духа в культуре. По всей Европе, в том числе и по России, прогремело имя Оссиана – легендарного древнеирландского барда, поэмы которого якобы нашел (на самом деле сочинил) и опубликовал шотландский поэт Джеймс Макферсон в 1760-х годах.

«Оссиановы поэмы», чрезвычайно популярные среди образованной публики того времени, пробудили у дворянства интерес к «седой древности» и народной культуре собственных стран, благодаря чему развернулась настоящая охота за памятниками старины: именитые вельможи – а следом за ними купцы и промышленники – превратились в коллекционеров и принялись состязаться между собой, кто соберет больше фольклорных текстов; они платили за розыск старинных рукописей (в первую очередь в монастырских библиотеках) и отряжали ученых записывать народные песни, сказки и предания.

До поры все эти сокровища хранились в частных собраниях, и от публики были скрыты подлинные жемчужины древней словесности, например рукопись «Слово о полку Игореве». Однако общественный запрос на глубинную историю народа побуждал коллекционеров делиться своими находками, то есть передавать рукописи в печать. Так, в 1800 году было опубликовано первое печатное издание «Слова», а в 1804 году увидел свет сборник, с которого, собственно, и начинается история русского богатырства, какой мы ее знаем сегодня.

Этот сборник назывался «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым» и включал двадцать шесть былин – эпических и исторических русских народных песен, повествовавших о деяниях минувших дней. Героями большинства этих песен были русские богатыри – Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Василий Буслаев, Михайло Потык и другие.

С выходом сборника Кирши Данилова русская народная культура получила признание культуры дворянской и начала постепенно превращаться в неотъемлемую часть национального духовного наследия. Былинные богатыри, ранее известные только «простонародью», мало-помалу становились общенациональными героями, а просвещенная публика, как писал один публицист первой половины XIX века, все больше убеждалась в том, что «наши русские витязи ни в чем не уступают по своим подвигам баснословным германским Зигфриду и Тидреку или французскому Роланду».

Довольно долго круг богатырских былин оставался относительно невелик, а сюжеты исчерпывались теми, которые были раскрыты сборником Кирши Данилова. Однако в 1860-х годах произошло сразу два события, резко расширивших количество былин и сюжетов.

Во-первых, фольклорист Павел Бессонов по поручению Общества любителей российской словесности приступил к публикации народных песен из обширного собрания ученого-слависта Петра Киреевского; в этом собрании – а архив Киреевского составляли песни, записанные во множестве российских губерний, прежде всего на порубежьях страны, то есть в самых отдаленных уголках, – нашлось немало вариантов былин, прежде не знакомых широкой общественности.

Во-вторых, состоялось открытие «русской Исландии»: такое прозвание закрепилось за Олонецкой губернией, которая простиралась от Ладожского озера на западе до реки Вага на востоке и от Кемской волости на севере до Белого озера на юге (части территории нынешних Республики Карелия, Архангельской, Вологодской и Ленинградской областей). С Исландией эту губернию сравнивали вовсе не из-за сходства пейзажей и красот северной природы. Дело было в другом: Исландия – признанный «заповедник» старинных текстов (скандинавских саг), которые были записаны на острове в XIII веке и бережно сохранялись, а отечественный Север неожиданно оказался таким «заповедником» для русских былин. Честь сделать это открытие выпала ссыльному публицисту Павлу Рыбникову, который случайно услышал от местного жителя исполнение героической былины (или стАрины, как говорили в тех краях).

Случайная встреча настолько воодушевила Рыбникова, что он целенаправленно пустился объезжать олонецкие деревни и записывать былины и другие песни. Итогом его трудов стало трехтомное собрание народных песен, значительно пополнившее копилку былинных сюжетов и мотивов.

Стараниями этих ученых-энтузиастов народная культура прочно вошла в культуру образованной части российского общества, и на свет появился практически полный свод богатырских былин, из которого мы сегодня и извлекаем едва ли не все доступные нам сведения о богатырях Древней Руси. Кое-какие дополнительные подробности содержатся в летописных отрывках, в богатырских сказках и в народном лубке XVII–XVIII веков, а о поздних героях рассказывают так называемые воинские повести – полулегендарные прозаические сказания, прежде всего о монголо-татарском нашествии на Русь. Но основным источником сведений о богатырях выступают, повторюсь, именно былины, которые после первых публикаций многократно переиздавались и пересказывались; недаром в русском языке по сей день существует устойчивое выражение «былинные богатыри».

Эти богатыри – обитатели, или, как говорили наши предки, насельники, совершенно особого мира, совсем не похожего ни на тот, который окружает нас сегодня, ни на тот, который отстоит от нас на многие столетия.

Богатырский мир крайне своеобразен, полон необычайных событий, ему свойственны чрезвычайно специфические представления о природе, об общественном устройстве и об отношениях между людьми. В этом мире возможны и вполне естественны чудеса, время и пространство измеряются в нем не так, как привычно нам, а рядом с людьми проживают и взаимодействуют с ними разнообразные «нелюди». Словом, этот мир подчиняется собственным законам; как гласит зачин к сборнику Кирши Данилова, в нем слиты воедино:

Главные населенные пункты мира былин – «стольный Киев-град», где княжит Владимир Красно (или Ясно) Солнышко, и «славный Новгород», где нет княжеской власти, зато заправляют купцы. На карте этого мира имеются и другие поселения – Чернигов, Смоленск, Муром, Ростов Великий, – но следует помнить, что ни главные былинные города, ни прочие населенные пункты не сходны со своими историческими «прототипами» ни в чем, кроме имени: это условные, поэтические образы, а не подлинные города незапамятной древности.

На все стороны от Киева лежит поле, Чистое поле – бескрайнее и дикое пространство, куда богатыри выезжают «искать славы» и совершать подвиги. Не нужно понимать слово «поле» буквально: в былинах полем может оказаться и лес, и степь, и гористая местность. Отличительная особенность поля – его дикость: там подстерегают всевозможные опасности, там, как писали на европейских средневековых картах о неизведанных землях, «водятся драконы», оттуда приходят чудовища и «злые татаровья». Иноземный богатырь Дюк Степанович едет в Киев из Галича (с юга; или с севера, из Корелы) через Чистое поле – и вынужден преодолеть три «великие заставы»: на одной путь преграждают «змеи поклевучие», на другой «львы-звери поедучие», на третьей «горушки толкучие».

Где-то за этим полем – где конкретно, установить затруднительно – располагаются чужие, но обустроенные земли, куда обыкновенно отправляются сватать невест; это и владения степняков, и условно европейские земли – Задонская земля, Лабская земля, Олевицкая земля и другие. Где-то за полем высятся Святые горы – одна из границ былинной Руси; другим рубежом служит река Смородина, то есть «смрадная», иначе называемая Сафат-река, причем она находится недалеко от Киева – Добрыня Никитич купался в ней в детстве, а Алеша Попович убил на ее берегу злодея Тугарина Змеевича, гостившего в Киеве. Согласно заговорам и сказкам, через эту реку ведет Калинов (огненный, раскаленный) мост, переброшенный из мира живых в мир мертвых. Днепр, кстати сказать, в былинах упоминается как Непра-река. Также можно посчитать рубежом былинной Киевской Руси Сорочинские (или Сарацинские) горы, близ которых располагалась богатырская застава; за этими горами раскинулась «богатая Индейская земля», куда ходил в набег богатырь-оборотень Волх.

В одной былине рассказывается, что богатырь на заставе – в дозоре – смотрит по сторонам и видит такую картину:

Чем дольше он смотрит, тем яснее перед ним проступают очертания былинного мироздания:

Что касается былинной географии Новгорода, тут многое связано с водоемами – это в первую очередь озеро Ильмень и река Волхов, а также Ладожское озеро, реки Ловать, Нева, Волга и другие; по этим рекам сплавлялись местные купцы и ушкуйники (фактически – речные пираты), так что новгородские былины тяготеют к большей географической правдоподобности, но все равно, конечно, достаточно условны. Еще былины знают Хвалынское (или Волынское) море, за которым лежат чужие земли – в частности, Еросалим-град (Иерусалим), где сложил «буйну головушку» Василий Буслаев, и непонятный город Леденец; скорее всего, это Каспийское или Черное море, ибо «за Хвалынью» находился и легендарный Царьград – Константинополь. Где-то на морских просторах имеется остров – чудесный остров Буян русских заговоров, – на котором стоит «могучий камень» Алатырь.

Разумеется, накладывать былинную географию на реальную географическую карту следует с предельной осторожностью, поскольку былины ничуть не являются историческими хрониками или географическими справочниками, а все названия в них служат лишь для придания былинным повествованиям достоверности. События разворачиваются, к примеру, не в сказочном Тридевятом царстве, а в Чистом поле; для сказителей и слушателей той эпохи, когда былины складывались и пелись, первое место было откровенным вымыслом, а вот второе вполне соотносилось с «ментальной картой» окружающего мира, благодаря чему вера в подлинность богатырского прошлого только укреплялась.

От этого краткого описания былинного пространства перейдем к другой важнейшей характеристике мира былин – к времени, которое в былинах движется непривычно для современного человека. Былинное, или эпическое, время крайне условно – возраст героев, например, как будто не изменяется: события происходят, попадаются даже указания в тексте, что минул год или несколько лет, а люди все те же – Алеша Попович неизменно молод, Добрыня Никитич непременно «крепок и пригож», и так далее. Да и смена времен года в былинах почти незаметна – поневоле складывается впечатление, будто в этом мире всегда царит лето; лишь изредка встречаются упоминания о «комке снега», по которым можно допустить, что зима на былинную Русь все-таки приходит.

Такое эпическое время как бы замыкается само на себя, и потому, кстати, невозможно выстроить сколько-нибудь убедительную и непротиворечивую хронологию богатырских подвигов – ведь все происходит, по сути, одновременно: Добрыня бьется со змеем и уезжает от жены, Илья Муромец ссорится с князем, прогоняет татар и одолевает собственного сына, Дюк Степанович хвастается своим богатством, а богатырка Василиса спасает из княжеской темницы своего мужа Ставра.

Если коротко, былинное время пребывает вне привычного нам времени и течет – если вообще течет – только внутри себя; скажем, известно, что Илья сначала исцелился от недуга, потом поехал в Киев и победил по дороге Соловья-разбойника, но все дальнейшие его подвиги лишены временной привязки. Ни один сказатель не ответит, когда в точности случились события, им воспеваемые, в какие годы, – он скажет лишь, что все было при князе Владимире или при «новгородской вольнице».

Русское «богатырское» время по многим признакам соответствует такому «времени сновидений», а в самих богатырях, «заступниках Русской земли», в их поступках, в их отношениях между собой и с другими людьми и «нелюдями» отразились народные представления о справедливом миропорядке, который когда-то якобы существовал. По замечанию фольклориста Бориса Путилова, в некоторых былинах отчетливо проступают следы «длительного процесса преобразования древних мифологических сказаний о культурных героях, предках рода»; это в первую очередь былины о победах над чудовищами («Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Добрыня и Змей» и другие). То есть эти богатыри – «прототипы» достойного поведения, на которые следует равняться.

Былинный русский мир, в котором живут и действуют богатыри, замкнут и обособлен от времени исторического, однако последствия событий, в нем происходящих, ощущались и продолжают ощущаться по сей день – недаром богатырей ставит в пример даже современная массовая культура, если судить по популярным анимационным сериалам.

Богатыри в былинах – простые русские люди, которые, как правило, и не подозревают о своем богатырском предназначении, пока не случится некое «прозрение»; вспомним хотя бы Илью Муромца, тридцать лет и три года «сидевшего сиднем» на печи, пока не пришли калики перехожие – бродячие песенники – и не пробудили в нем богатырскую силушку.

Такая «родословная» богатырей, кстати, опровергает теорию аристократического происхождения русского эпоса, довольно долго господствовавшую в отечественной науке. Эта теория возводила былины к песням и сказаниям княжеских дворов – мол, о богатырях первыми стали рассказывать дружинники, а простой люд затем перенял эти песни, но для крестьян они были чуждыми и потому быстро забылись. Открытие «русской Исландии» и живой былинной традиции показало, что сторонники аристократической теории ошибались относительно «угасания» былин в крестьянской среде, а богатырские «биографии» доказывают, что даже исходный посыл этой теории неверен.

Есть гипотеза, что былины принесли на Русский Север новгородские «большие роды», то есть новгородская знать, бежавшая от разорения города, учиненного московским князем Иваном III в 1480-х годах, и осевшая на севере: дескать, былины долго складывались и сохранялись среди этих «купцов-аристократов», а впоследствии распространились среди простых крестьян. Возможно, в данной гипотезе имеется рациональное зерно – без версии о побеге новгородцев на север трудно объяснить появление там столь «обильного запасами» былинного очага; но все-таки вряд ли былины исходно складывались в кругу военной и торговой знати – иначе они во многом перекликались бы, сюжетно и стилистически, с такими старинными литературными памятниками, как «Слово о полку Игореве», явно сложенное княжеским певцом или дружинником.

Более двух столетий, если вести отсчет с 1804 года, когда увидел свет сборник Кирши Данилова, предпринимаются попытки подыскать былинным богатырям какие-либо исторические соответствия.

Но сходство имен вряд ли может считаться убедительным доказательством соответствия, если функционального сходства между персонажами не наблюдается. Еще в победе Добрыни над змеем усматривали метафорическое описание крещения Руси – дескать, змей есть символ «поганой», языческой веры, а Добрыня побивает его «шапкой земли греческой», в которой видели монашеский клобук; следовательно, былина рассказывает о торжестве христианства. Такое толкование, не менее наивное, чем толкование по сходству имен, упускает из вида древность сюжета о сражении со змеем, известного многим народам.

Столь же сомнительным кажется «включение» Ильи Муромца в религиозную историю – по той причине, что в Киево-Печерской лавре якобы хранились мощи святого угодника с таким именем. Да и былинный князь Владимир, разумеется, ничуть не схож ни с Владимиром Святославичем, ни с Владимиром Мономахом, к которым время от времени норовят возвести его образ (при желании в этом образе вовсе нетрудно отыскать, к примеру, и черты Ивана Грозного).

Тут уместно напомнить в нескольких словах о развернувшейся в 1960-х годах дискуссии об историзме былин. Одна сторона – историческая школа, ведущей фигурой которой был корифей советской исторической науки Б. А. Рыбаков, – утверждала, что былины опираются на конкретные исторические события и факты. Другая же сторона, точку зрения которой выражал знаменитый исследователь русского фольклора В. Я. Пропп, полагала, что былины суть «произведения, сюжеты которых являются результатом художественного вымысла. В основе этого вымысла всегда лежит историческая действительность, но не в виде каких-то конкретных событий и фактов».

Сегодня учеными в целом признается правота В. Я. Проппа и его последователей, а сама дискуссия утратила свою остроту, однако в современных любительских «изысканиях» по поводу былин порой встречаются рассуждения в духе крайностей исторической школы и попытки «привязать» сюжеты былин к каким-либо фактическим местам и событиям. Более того, на основании таких попыток делаются далеко идущие выводы о «русской древности», получающие распространение в массовой культуре.

Но «былины нельзя читать как зашифрованные тексты и разгадывать как исторические ребусы» (Б. Н. Путилов). Былинная история и былинная география – художественные условности, отражающие реалии и представления своего времени; об этом необходимо постоянно помнить, хотя, конечно, порой соблазн сопоставить ту или иную былинную местность с точкой на реальной карте так велик…

Былины, безусловно, соотносятся с исторической действительностью, но лишь опосредовано; они складывались на протяжении столетий – быть может, начиная приблизительно с V–VI веков; их образы постоянно менялись, а потому искать и стараться подбирать для них соответствия в реальной жизни, в общем-то, бессмысленно. Ни одну былину невозможно точно датировать; по отдельным реалиям устанавливаются разве что нижние или верхние хронологические границы текстов, а в отдельных былинах выявляются отголоски традиционных, архаических мотивов – но и только.

Разговор об историчности былин естественным образом подводит нас еще к одной немаловажной особенности былинных текстов – к разнообразию вариантов одной и той же былины: каждый исполнитель пропевал собственную версию, и «канонического» текста какой-либо конкретной былины попросту не существует.

Все версии – даже если какую-то былину записывали многократно – отличались, в том числе условно-историческими подробностями. Это не «погрешность» исполнителей или тех, кто записывал фольклорные тексты; былины создавались и бытовали в устной форме на огромной территории, длительное время передавались от поколения к поколению, а потому у них и не может быть единого «канона».

Иначе говоря, существовал некий набор сюжетов и шаблонов, которые сказателю полагалось помнить, но в остальном он пользовался полной свободой выражения.

Подобно всем прочим элементам традиционной культуры, будь то одежда, утварь или обряд, былина жила и живет в обилии разновидностей общего типа. Это означает, что все былинные образы – фигуры собирательные, и потому бесполезно сопоставлять былинных богатырей с конкретными историческими личностями – в одном варианте былины, например, мог действовать Алеша Попович, а в другом, с тем же сюжетом, появлялся Илья Муромец.

Столь же бесполезно и пытаться выстроить единый сквозной сюжет – даже там, где былины по главному герою объединяются в циклы, как это наблюдается в былинах об Илье Муромце и Добрыне Никитиче.

Каждая былина – вполне самостоятельное, законченное произведение со своей темой, своим сюжетом и своими героями. Известно, что на Русском Севере отдельные сказители, бывало, объединяли несколько былин при исполнении, как бы рассказывая историю жизни одного героя – скажем, былины о женитьбе Добрыни, его бое со змеем, отъезде и возвращении на свадьбу жены и о поединке с колдуньей, – но все равно получалось не последовательное жизнеописание, а перечисление эпизодов (в науке такие искусственные соединения текстов называются контаминациями). Нередко объединялись и былины об исцелении Ильи Муромца и его поединке с Соловьем-разбойником – с тем же результатом.

Все доступные нам сегодня сведения об отдельных богатырях и их подвигах аккуратно извлечены исследователями из разнообразия былинных вариантов и представляют собой фактически реконструкции богатырских судеб.

Несмотря на отсутствие в былинах сквозных сюжетов, при изучении этих песен не так уж трудно выделить отдельные «кирпичики», или сюжетные темы (мотивы), которые раскрывают те или иные подробности устройства былинного мира. К примеру, из былин о Вольге и Василии Буслаеве выводится сюжетная тема чудесного рождения и богатырского детства, а из былин о Святогоре, Илье Муромце и Микуле Селяниновиче – сюжетная тема смены богатырских поколений.

Опираясь на мотив смены поколений, этнографы и фольклористы еще в XIX столетии предположили, что правомерно разделять русских богатырей на два поколения – старшее и младшее; в современной науке это деление с оговорками принимается, хотя относительно того, кто именно принадлежит к старшему поколению, согласия среди ученых не наблюдается.

Позднее было предложено выделять группу богатырей, которые выезжают свататься, – этот мотив признается едва ли не древнейшим среди прочих, несомненным отголоском отношений в родовом обществе, когда брак подразумевал переход в другой род и потому воображался как крайне опасное событие.

Также были попытки разделить богатырей на «подлинных» (тех, кто бьется с чудовищами и прогоняет врагов) и «мнимых» – купцов, как Садко или Ставр Годинович, или придворных, как Чурило Пленкович. Кроме того, «исконные» русские богатыри – тот же Илья, Добрыня, Алеша и другие – противопоставлялись богатырям иноземным, «заезжим», к числу которых принадлежат Дюк Степанович, Чурило и Суровец-суздалец.

Вдобавок имеется и разделение географического свойства – богатыри киевские и богатыри новгородские, когда героев объединяют по тому месту, где они совершают свои богатырские деяния или откуда отправляются на подвиги: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович – это богатыри так называемого киевского цикла, как и почти все прочие герои, поименованные в былинах, а новгородских богатырей известно всего трое – Садко, Василий Буслаев и Гаврило Алексич (промежуточное положение занимает Хотен Блудович, былины о котором связаны и с Киевом, и с Новгородом).

Все эти попытки выделить из состава богатырства русского типические разряды – или «чины», как говорили в старину, – объясняются стремлением сделать былинный мир понятнее для читателя и слушателя и полнее его описать. В самом деле, без распределения богатырей по «чинам» в соответствии с каким-либо принципом классификации никак не обойтись, ведь иначе придется рассказывать о каждом герое былин по отдельности, упуская из вида немаловажные общие черты и превращая изложение в «сумбур любопытных частностей и диковинок», как сказал однажды, пусть и по другому поводу, один русский бытописатель XIX столетия. Поэтому в нашей книге богатыри тоже делятся на типы, и к этому делению мы вернемся чуть ниже, но сначала попробуем охарактеризовать целое и ответить на вопрос, а сколько всего богатырей знает русский эпос.

Сколько же всего было богатырей? В варианте былины «Илья Муромец и Сокольник» («Застава богатырская»), записанном собирателем Ончуковым на Русском Севере от сказительницы Ф. Е. Чуркиной, говорится, что на богатырской заставе несли дозор 30 богатырей. Правда, поименно сказительница смогла вспомнить всего восемнадцать героев:

По уверению собирателя, Чуркина сказала ему, что «прежде помнила всех».

В других версиях той же былины богатырей оказывается то 12, а то и вовсе трое – Илья, Добрыня и Алеша. Можно предположить, что сказители перечисляли наиболее популярные имена, пренебрегая остальными.

В прозаическом «Сказании о киевских богатырях», ходивших на Царьград и победивших местных воителей (XVII век), перечисляются семь богатырей, причем заодно с былинными Ильей, Добрыней и Алешей упоминаются малопонятные Глапит, Елизынич и даже богатырь Белая Пьяница (он же Белая Палица).

По корпусу русских былин, учитывая публикации разнообразных вариантов вплоть до современного издания «Свод русского фольклора», можно составить следующий список богатырей – пожалуй, он будет полным в той степени, в какой вообще можно говорить о полноте на основании такого богатого и разнородного материала. Всего удалось насчитать 33 богатыря:

Алеша Попович, Василий Буслаев (Богуслаевич), Василий Игнатьевич (Василий Пьяница), Василий Казимирович, Волх Всеславьич (Вольга), Глеб Володьевич (князь, нечто среднее между Садко и Добрыней Никитичем), Данило Игнатьевич, Данило Ловчанин, Добрыня Никитич, Дон Иванович, Дунай Иванович, Дюк Степанович (Долк Стефанович), Никита Залешанин, Иван Годинович, Иван Гостиный сын, Ивашко (Иванище), Илья Муромец, Колыван Иванович, Микула Селянинович, Михаил Данилович (Иван Колыванович), Михаил Козарин, Михайло Потык (Поток), Полкан, Садко Богатый гость, Самсон Самойлович (Саксон Колыванович), Святогор, Соловей Будимирович, Соломан, Ставр Годинович, Суровец-богатырь, Сухман (Сухан) Одихмантьевич, Хотен Блудович, Чурило Пленкович.

Пушкинисты установили, что основными источниками пушкинской сказки о Салтане послужили народная русская сказка «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре» и две лубочные сказки – «Сказка о трех королевнах родных сестрах» и «О Катерине Сатериме». Вот только богатыри в этих сказках не упоминаются; рискнем допустить, что поэт использовал в «Сказке о царе Салтане» все тот же рассказ няни, однако по требованиям стихотворного размера сам увеличил количество богатырей до тридцати трех. Этот литературный курьез примечателен выбором, который в итоге сделала отечественная культура: хотя оба пушкинских текста были и остаются чрезвычайно популярными, именно «тридцать три богатыря», а не тридцать, сделались своего рода культурным стереотипом, или мемом, как говорят сегодня, который закрепился в коллективном знании.

Но вернемся к нашим подсчетам.

Еще известны: былинные «младой Ермак», дерзкий молодой богатырь из былины о «Камском побоище», не имеющий никакого отношения к покорителю Сибири «удалому казаку Ермаку Тимофеевичу»; вор и хвастун Ивашко Поваренин из былины о Соломане; «богатырищо Иванищо», неудачливый противник Идолища из былины «Илья Муромец и Идолище»; сюда же нужно добавить и сорок калик из одноименной былины, своим пением повергающих наземь самого князя и его воинов, – «Да запели калики еленьской стих – / Только мати земля дак пошаталася, / В озерах вода дак сколыбалася, / На поле травку заилеяло».

То есть число эпических богатырей достигает восьмидесяти трех (или восьмидесяти четырех, если посчитать отдельно предводителя калик – калику Михаила, или Касьяна, – к чему побуждает вариант названия последней былины «Сорок калик со каликою»).

Из народных сказок в богатырский «отряд» приходят Иван Крестьянский сын (варианты – Сучич, Водович, Медвежье Ушко, Быкович и т. д., да и Иванушка-дурачок совершает деяния сродни богатырским подвигам), Покатигорошек, Буря-богатырь, Световик и его братья, трое богатырей-помощников – Дубыня, Горыня и Усыня. Из лубочной литературы присоединяются прежде всего Бова Королевич и Еруслан Лазаревич, а также богатырь-кентавр Китоврас. Из летописей и сказаний известны богатыри Никита Кожемяка и Евпатий Коловрат, Александр Пересвет и Михайло Рахкой (Рахта Рагнозерский).

Не будем забывать и о богатырках – женщинах-воительницах. Былины знают богатырок Василису Микулишну и Настасью Микулишну, дочерей Микулы Селяниновича, а также «бабу Златыгорку», которую победил Илья Муромец; исторические песни прибавляют к ним Авдотью-рязаночку, благодаря чему общая численность русских богатырей превышает сотню.

Наконец, в былинах богатырями зовутся не только заступники Русской земли, но и противники русичей – скажем, сын Ильи Муромца Сокольник, мечтающий разорить Киев, или побежденный Алешей Тугарин Змеевич. Даже Соловей-разбойник может упоминаться как «славный богатырь», а правитель Царьграда, на который отправляются в поход русичи в «Сказании о киевских богатырях», выставляет сорок богатырей во главе с Идолом (Идолищем). Словом, если задаться целью пересчитать всех богатырей русского фольклора, то окажется, что общее их число приближается к полутора сотням или, пуще того, превышает эту цифру.

Но, конечно, в одной книге содержательно и обстоятельно рассказать о таком количестве героев вряд ли возможно – или эта книга получится настолько объемной, что читать ее будет, мягко говоря, затруднительно. Поэтому мы в дальнейшем изложении введем некоторые рамки, чтобы облегчить чтение и в то же время не упустить по-настоящему важного за попытками описать всех без исключения фольклорных богатырей.

Во-первых, кажется уместным сосредоточиться в первую очередь на былинных богатырях, поскольку именно они составляют основную часть богатырского «отряда»; к этому решению подталкивает и сама отечественная культура, ведь, когда мы произносим слово «богатырь», в нашем воображении неизменно встает былинный витязь.

Во-вторых, разумно поделить этих богатырей на разряды, или группы, опираясь на функции, которыми наделяют их былины. Отдельную группу составят богатыри, обустраивающие мир, – те самые «старшие» богатыри, которых принято выделять еще с XIX столетия. Дальше, поскольку в современной культуре прочно утвердился образ трех богатырей, отдельную главу надо посвятить подвигам Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича; заодно постараемся выяснить, насколько эти трое богатырей связаны между собой и правомерно ли их объединять. Затем кратко опишем остальных былинных богатырей киевского цикла, несущих, как утверждают былины, дозор на богатырской заставе, после чего не обойдем, безусловно, вниманием и богатырей новгородских. А завершит наше обращение к былинам глава, повествующая о женщинах-богатырках.

В-третьих, рассказ о русских богатырях, пусть даже основанный преимущественно на былинах, будет неполным без обращения к историко-литературной традиции: тот же Бова Королевич, например, вплоть до середины XIX века считался русским народным героем, поэтому оставлять его и других «книжных» богатырей без внимания было бы неправильно.

Заключительная глава книги поведает, как, цитируя название одной былины, «перевелись богатыри на святой Руси».

Что ж, на этом вводная часть нашей книги заканчивается, и мы вступаем в тот чудесный мир, где

За два столетия изучения былин стало понятно, что в их содержании отчетливо выделяются несколько временных слоев. Эти слои определяются по тем или иным реалиям в текстах былин, например «немецкие трубочки», или прицелы, которыми по воле сказителей пользовались, оказывается, русские богатыри, явно относятся к XVII веку или более позднему времени, и по характеру богатырских подвигов.

Скажем, победа над змеем – главный подвиг Добрыни Никитича – восходит к древнейшему слою преданий об обустройстве мира: ведь змей во многих культурах и традициях олицетворяет хаос, который предшествует порядку, то есть поединок героя со змеем символически отображает установление новых норм повседневной жизни. А вот похвальба богатством на пиру – главное «свершение» Дюка Степановича – уже характеризует иную эпоху, в которой мир обустроен настолько, что на передний план выступают вопросы власти и достатка. В целом ряде былин имеется содержательный временной слой, который можно назвать архаическим: иными словами, описываются события, неразрывно связанные с древними, еще родоплеменными социальными практиками.

Собственно, на основании этого архаического слоя, выявляемого в былинах, ученые и стали разделять русских богатырей на два поколения: старшее, которое действовало в совсем уж незапамятные времена, и младшее, которое пришло на смену старшему. Такое деление выглядит не слишком удачным – тот же Добрыня как будто принадлежит к младшему поколению, но совершает подвиг, достойный старших богатырей, побеждая змея. Однако без деления все-таки не обойтись, потому что сразу несколько героев русского эпоса отличаются своими очевидно архаическими «повадками». Быть может, правильнее и уместнее говорить не о старших, а о первых богатырях: они не были старшими в прямом значении этого слова – недаром Микула Селянинович, вроде бы старший богатырь, хвастается, что его всегда будут прославлять как «молодого», – но опередили остальных в наведении порядка на белом свете.

Кто же из русских витязей относится к первым богатырям? Попробуем ответить на этот вопрос, отталкиваясь от былинных сюжетов и мотивов.

В середине XIX столетия среди образованных слоев российского общества сделалось модным увлечение славянофильством, а позднее – народничеством. Эти увлечения самым прискорбным образом сказались на трактовке былины «Вольга и Микула» и на восприятии образа Микулы Селяниновича: в этом богатыре-пахаре стали видеть олицетворение русского крестьянства, «плоть от плоти народной», а встречу Микулы с княжичем Вольгой толковали как торжество общественно полезного труда – в данном случае крестьянского – над праздностью знати. В советское время и подавно былинную встречу двух богатырей преподносили как воспевание «трудового крестьянства» и даже как сатиру на княжескую власть. Между тем образ Микулы в былинах куда богаче по своему содержанию.

Этому богатырю посвящено две сохранившихся былины: «Вольга и Микула» и «Святогор и Микула», или «Рассказ о женитьбе Святогора» [3]. В зачинах обеих былин подчеркивается особая черта Микулы – его никак нельзя нагнать, хотя кажется, что он совсем рядом. Вольга с дружиной слышит, как пахарь пашет землю «и посвистывает», а его соха «поскрипывает», но, как ни гонит коня, нагоняет неведомого земледельца только на третий день. Святогор замечает впереди прохожего и «припускает доброго коня», чтобы того нагнать, но напрасно: «поедет во всю рысь, а прохожий идет впереди; уступом пойдет, а прохожий все посередь». Эта недосягаемость Микулы – Святогор догоняет его, лишь окликнув и попросив остановиться – сразу заставляет заподозрить в нем непростого персонажа, вряд ли схожего с обычным крестьянином.

Сказители Русского Севера, передавая историю о встрече богатыря-пахаря с Вольгой, не скупились на цветистые эпитеты, когда описывали облик Микулы:

Исследователи установили, что значительная часть этого описания перекликается с описанием внешности щеголя Чурилы Пленковича из одноименной былины, однако тот факт, что самого пахаря и орудие его труда сказители считали нужным «обряжать» столь богато, если не сказать – роскошно, тоже свидетельствует о почтении, которым пользовался образ Микулы. Разумеется, можно, как поступал В. Я. Пропп, усматривать в этом почтении «любовь и уважение народа» к «величию крестьянского труда», но все же думается, что такой богатый наряд пахаря объясняется несколько иначе.

Из истории и этнографии мы знаем, что многие земледельческие народы и культуры исправно совершали обряд опахивания – когда сохой или плугом проводили по земле черту вокруг поселения или иной территории, символически ее ограждая. Этот обряд, если опираться на старинные предания, восходящие к мифологическим сюжетам, нередко совершали герои и правители; лишь значительно позднее, в историческую эпоху, к нему стали прибегать в повседневной жизни как к способу защитить поселение от мора или как к средству обеспечить плодородие почвы (так называемая первая борозда у русских крестьян). То есть можно предположить, что былинный Микула не просто пашет, но опахивает – проводит границу, отделяет свое, русское пространство от чужого, а его наряд и убранство сохи – это наряд человека, совершающего ритуальное действие.

Тут уместно будет напомнить легенду о Змиевых валах – древних земляных сооружениях у притоков Днепра южнее Киева. Якобы их возвел богатырь Никита Кожемяка, который одолел в поединке чудовищного змея, запряг того в соху весом в 300 пудов и провел борозду от Киева до Черного моря, отделяя людское пространство от владений врага. Схожесть этой легенды с описанием пахоты Микулы довольно велика, так что гипотеза мифологического, обрядового действия, помещенного в сюжет былины, выглядит вполне достоверной – ведь Микула, проводя черту по земле, одновременно устраняет все природные препятствия для земледелия на «своей» стороне:

Встреча Вольги и Микулы при таком толковании превращается, как справедливо замечал известный отечественный историк и писатель Д. М. Балашов, во встречу двух культурных героев, соперничающих между собой; один ведает «премудрость» оборотничества и охоты, а второй – «премудрость» земледелия, в том числе обрядового, недаром Вольга говорит ему:

Перед нами поединок богатырей-кудесников, на что намекает и дальнейшее состязание между ними. Микула соглашается поехать вместе с Вольгой за «получкой», но потом будто бы случайно вспоминает, что ненароком оставил в борозде свою соху, и просит новых товарищей бросить ее «за ракитов куст», чтобы никто не покусился на богатырское добро. Пятеро дружинников, отправленных Вольгой, не смогли поднять соху, не справились ни десять воинов, ни вся «дружинушка хоробрая»; пришлось вернуться Микуле:

С этим состязанием перекликается «дуэль» Святогора и Микулы из второй былины: Микула кладет на землю «сумочку», а Святогор пробует ту поднять, но у него ничего не выходит: «Сошел Святогор с доброго коня, подхватил сумочку рукою, не смог и пошевелить; взялся тогда обеими руками, но только дух под сумочку смог подпустить, а сам по колена в земле погряз». Выяснилось, что в этой сумочке «вся тягость земная».

Конечно, вряд ли следует усматривать в образе Микулы какое-то древнее божество-покровителя земледелия, как поступали некоторые отечественные ученые в XIX столетии, но его нечеловеческая сила – особенно в сравнении со Святогором, которого и самого «не держит Мать Сыра Земля», – и ритуальное поведение, замаскированное в былинах под пахоту, явно ставят этого богатыря выше обычных крестьян.

Тем не менее образ Микулы сделался олицетворением русского крестьянства, причем не только среди образованной публики, увлеченной идеями славянофильства и народничества, но и среди самих крестьян. Передавая былины из поколения в поколение, крестьяне дополняли тексты песен своими реалиями и «уснащали» их новыми подробностями. Былины, записанные в XIX и начале XX веков на Русском Севере, носят отчетливые следы такого влияния: именно севернорусские сказители сделали Илью Муромца крестьянских сыном (в былинах, записанных в других местах, эта подробность отсутствует) и приписали ему в качестве первого подвига расчистку леса под пашню. Фигура богатыря-пахаря, разумеется, тоже подверглась в крестьянской среде переосмыслению, уже как то самое воплощение земледельческого труда, о котором говорилось выше:

Неудивительно поэтому, что Микулу со временем стали отождествлять со святым Николаем Чудотворцем, покровителем скота и диких зверей, попечителем земледелия и пчеловодства. Писатель-этнограф Павел Мельников, более всего известный своими записками о нижегородских старообрядцах, утверждал, что на Николу Вешнего – народный праздник выгона скота – «в лесах на севере… первый оратай русской земли вспоминался, любимый сын Матери Сырой Земли, богатырь, крестьянством излюбленный, Микула Селянинович, с его сошкой черна дерева… Микулу больше всего смерд чествовал… Ему, поильцу, ему, милостивому кормильцу, честнее и чаще справлял он праздники… Ему в почесть бывали пиры-столованья на братчинах-микульщинах».

Сегодня в Микуле закономерно – после всех тех изменений, которые претерпел этот образ за минувшие столетия, – видят «богатыря, крестьянством излюбленного», чей род, то есть потомков, «любит матушка сыра-земля», однако не следует забывать и об архаических чертах этой фигуры, которые и позволяют причислить «пахаря-исполина» к первым русским богатырям.

Быть может, Святогора, «сильномогучего богатыря», которого не в состоянии носить мать-земля, следовало бы упомянуть раньше других при описании первых богатырей – ведь он изрядно превосходил прочих ростом и силой. Но все-таки кажется, что в нашем изложении он должен замыкать троицу первых богатырей, потому что от него богатырская сила перешла к следующему, младшему поколению.

Святогор зовется русским богатырем, однако на Русь не ездит, ибо способен одним своим появлением уничтожить все живое – настолько он огромен и силен:

У него нет противников:

В другом варианте былины говорится, что сам богатырь «выше леса стоячего, головой упирает под облако ходячее», а конь у него «будто лютый зверь».

Это описание Святогора побуждает вспомнить о волотах (велетах) – существах-исполинах, которые, как писал автор «Словаря живого великорусского языка» В. И. Даль, «прежде нас жили на свете». С его слов, целый народ волотов, по преданию, «заживо ушел под землю». Эти волоты считались язычниками и «ушли» с утверждением христианства: Господь их истребил или превратил в обычных людей, а памятью о них служат многочисленные курганы и «исполинские» кости в земле (скорее всего, кости мамонтов).

Не исключено, что первое поколение богатырей, к которому принадлежал сам Святогор, его отец [4] и жена, соблазнявшая Илью Муромца, были как раз волотами.

Собственно со Святогором связаны три былинных сюжета: сумка с земной тяжестью (поединок с Микулой), женитьба на иноземной богатырке (к этому сюжету мы вернемся в главе о богатырках-поляницах) и сюжет о смерти богатыря и передаче богатырской силы.

Как гласит былина, Илья Муромец однажды выехал в Чистое поле «искать славы» и увидел Святогора, спящего верхом на коне после попытки поднять переметную суму с «тягостью земной»; в некоторых вариантах Святогор едва не погибает от натуги, но конь выдергивает хозяина из земли и богатырь засыпает, «утомившись да умаявшись». Илья окликнул богатыря «зычным голосом», но Святогор продолжал спать, и тогда у Ильи «разгорелось сердце богатырское»: он несколько раз ударил Святогора палицей, а затем еще «шалапугой» – скорее всего, дубиной. Тут Святогор наконец проснулся со словами: «Ох, больно мухи русские кусаются», заметил Илью и сунул того к себе в карман – лишнее подтверждение огромных размеров богатыря-великана. Еще встречаются варианты песни, в которых Илью подсаживает в карман мужу Святогорова жена.

Так или иначе, какое-то время спустя богатыри познакомились и побратались:

Либо, если рассказывается история о жене Святогора, Илья винится перед старшим богатырем в блуде, Святогор убивает неверную жену, а с Ильей братается.

Совместная поездка привела богатырей в неведомое место, где стоял на дороге «гроб дубовый», или «домовищо белодубово». Святогор из любопытства решил проверить, кому подойдет этот гроб. Илье он оказался велик, а вот самому Святогору пришелся впору – да настолько, что великан попросил Илью надвинуть сверху крышку, чтобы «полюбоваться». Дальше произошло нечто непредвиденное: крышка словно прилипла и не желала сдвигаться, а когда Илья ударил по ней «саблей вострой», желая разбить, то от каждого удара гроб стали опоясывать железные обручи – «вдоль и поперек».

Осознав, что ему не суждено выбраться и кончина близка, Святогор захотел передать Илье свою богатырскую силу – либо дохнув в лицо, либо испустив пену (слюну или пот), которую следовало трижды лизнуть или в ней искупаться. Но Илья отказался:

В некоторых вариантах былины Илья повел себя иначе – перенял силу Святогора частично, отчего сам стал сильнее «вдвое-втрое», или даже целиком, но избавился от излишков «силы необъятной», когда попытался сесть на своего коня и ненароком того раздавил, а потом принялся рвать и крушить «пенья [пни] да дубье».

Святогор же остался лежать в гробу; порой можно встретить утверждения, что богатырь-великан не умер, а лишь крепко заснул – дескать, в урочный час, когда понадобится земле Русской, он непременно проснется и придет на помощь потомкам. Однако эти рассуждения выглядят чуждыми для славянской эпической традиции, которой неизвестны спящие витязи, столь привычные для традиций германо-скандинавской и кельтской (вспомним короля Артура, Хольгера Данске, Барбароссу и других германских и кельтских героев, о которых по сей день рассказывают такие легенды).

История Святогора и сама его фигура – наиболее показательный образец архаического слоя былинной поэзии: этот богатырь, на словах признаваемый русским витязем, не может бывать на Руси, то есть он принадлежит к какому-то чужому племени; в его исполинском облике отразились древние мифологические представления (такими же преувеличенными размерами эпос наделяет врагов русских богатырей – Тугарина, Идолище и прочих); наконец, поведение Святогора – хвастовство силой – крайне характерно для героев эпохи обустройства мира, о чем мы знаем из множества фольклорно-эпических традиций разных народов.

Со смертью Святогора раннее богатырское поколение уходит, уступая место новому, условно младшему поколению. Вот только «преемники» первых богатырей отчасти продолжают совершать подвиги, по своему духу вполне архаические, – побеждают чудовищ и добывают жен в далеких краях. При этом они уже не выглядят такими сверхчеловеческими фигурами, как их предшественники, – они лишены колдовских способностей и ведут себя во многом как обычные люди, только очень храбрые и справедливые. В этой обычности – обыденности – нового поколения богатырей и заключается их главное отличие от поколения предыдущего.

Первые русские богатыри – во всяком случае, те, о которых известно из былин, – немногочисленны, зато пришедших им на смену гораздо больше. Далеко не все богатыри нового поколения прославились настоящими подвигами, однако среди них достаточно героев в полном смысле этого слова, и все же в богатырской компании особняком стоят трое витязей, которые по праву считаются главными богатырями Руси. Это Илья Муромец сын Иванович, Добрыня Никитич и Алеша Попович.

Сегодня нам настолько привычно объединять этих богатырей в единое целое, что кажется, будто так было всегда. На самом же деле у каждого из этих богатырей имеется собственный свод подвигов, а вместе они, если отталкиваться от содержания былин, сходились лишь изредка.

Совместных действий трех богатырей в былинах не так много. В былине о поединке Ильи Муромца с сыном сам Илья зовется «атаманом» богатырской заставы, несущей дозор на границе русских земель; Добрыня служит на заставе писарем, Алеша – и вовсе поваром или конюхом. Некоторые сказители, правда, утверждали, что трое богатырей вместе «стерегли-берегли красен Киев-град», но, скорее всего, такое сближение этих трех былинных витязей – результат поздних искажений. В былине о Соколе-корабле Илья владеет всем кораблем, Алеша правит на корме, а Добрыня (или Полкан) – на носу; по другой версии былины, Илья – хозяин чудесного корабля, а Добрыня – его «верный слуга». Еще известны былины, где Илья сходится в бою с Добрыней, а Алеша пытается отбить у Добрыни жену. Вот, пожалуй, и все.

Тем не менее с конца XIX столетия, когда было написано и предъявлено публике знаменитое живописное полотно Виктора Васнецова «Три богатыря», три былинных персонажа воспринимаются как близкие соратники – если употребить старинный оборот, заединщики; не будет преувеличением сказать, что за минувшие почти полтора столетия три богатыря превратились в своего рода мифологему русской культуры.

Наиболее архаический сюжет русского былинного эпоса – это, безусловно, змееборчество во всех его разнообразных формах, от поединков с мифологическим змеем, как у Добрыни Никитича, до схваток со «змеенышами», будь то Идолище поганое или Тугарин Змеевич. Не менее архаическим, как доказали исследователи, является сюжет о сватовстве, восходящий к тем временам, когда это было по-настоящему опасным делом, и любая поездка в чужой род, по сути, героизировалась. Но со временем в былины вошли новые сюжеты, главным среди которых стал сюжет о защите родной земли.

Этот сюжет развивался в русских былинах по двум основным направлениям, которые вполне могли вдобавок накладываться друг на друга, составляя сложные комбинации. Первое направление – разумеется, защита Руси от вражеских набегов, прежде всего от набегов степняков, а второе – противостояние внутреннему врагу, «злым боярам», к которым нередко примыкал и сам князь Владимир.

Наряду с тремя главными русскими богатырями оборонять Русь-матушку вставали и другие богатыри – «вся поляница удалая», как неоднократно повторяется в былинах. В некоторых случаях, правда, к мотиву патриотическому присоединялись, иногда его и затмевая, мотивы личные, но это обстоятельство ничуть не затеняет героику противостояния внешней угрозе.

Воинская повесть XVII столетия знает этого богатыря под именем Сухан. Однако сама повесть, скорее всего, является переделкой былины о Сухмане и в ней отсутствует мотив разногласий богатыря с князем, из-за чего драматический конфликт выглядит изрядно ослабленным. С другой стороны, в повести по сравнению с былиной значительно расширено описание битвы с недругами, и потому будет уместно использовать этот текст вместе с былиной для краткого жизнеописания богатыря.

О самом Сухмане-Сухане как человеке подробностей не сохранилось – мы не знаем, ни как он выглядел, ни как попал к княжескому двору. Его история – это история богатырского подвига на защите государства.

Как и во многих других былинах, завязка действия разворачивается на княжеском пиру. Все гости наперебой хвастались – кто богатством, кто ухваткой богатырской, кто иными заслугами, – и лишь один Сухмантий Одихмантьевич грустил и ничего не ел и не пил. На прямой вопрос князя, чем он опечален, богатырь отвечал, что ему нечем похваляться, но он готов добыть князю живьем лебедь белую.

Такой ответ Сухмана долго ставил исследователей в недоумение: получалось, что богатырь вызывается просто поохотиться, но разве это повод для хвастовства? В. Я. Пропп увидел в этом ответе злонамеренность князя, которую Сухман предвосхитил: якобы богатырь догадывался, что ему грозит опала, и потому подыскал предлог, чтобы покинуть Киев, не дожидаясь официального изгнания. Возможно, в таком предположении есть зерно истины; однако если вспомнить былину о Михайло Потыке и его жене Белой Лебеди, напрашивается мысль, что исходно речь шла о добывании жены, сопряженном со многими опасностями, отчего Сухман и печалился. Как кажется, эта догадка выглядит столь же обоснованной, как и гипотеза советского фольклориста.

Так или иначе, Сухман уехал из Киева и направился к «синю морю», но не нашел ни гусей, ни лебедей, из-за чего решил вернуться к Непре-реке, то есть к Днепру. Там он увидел, что река «течет не по-старому», что вода в ней помутилась и «пожирает в себя круты бережки». Выяснилось, что за рекой стоит могучая татарская сила, которая готовится к переправе.

Сухман счел недостойным богатыря проехать мимо. Он переправился через реку, выдернул с корнями из земли «сырой дуб кряковистый» и с этой «дубиночкой» напустил своего коня на татар.

Лишь три вражеских воина сумели ускользнуть и затем напали на богатыря из засады, вонзили ему «стрелочки каленые в бока белые». Сухман расправился и с ними, после чего, прикрыв раны маковыми листочками, поспешил в Киев. По версии воинской повести о Сухане, бой протекал еще более красочно:

Князь Владимир встретил его крайне недружелюбно, нисколько не поверил рассказу о несметной татарской силе и велел посадить Сухмана в погреб, раз он вернулся, не исполнив поручения (не добыл лебедь белую). Добрыню же князь попросил съездить к реке и проверить, какова обстановка на речных берегах.

Добрыня удостоверился в том, что Сухман «правдой хвастал», и привез в Киев его «дубиночку», которая разбилась «на лозиночки», хотя весила девяносто пудов. Князь немедля велел освободить Сухмана из погреба и приготовился его «жаловать за услугу великую», однако богатырь не простил обиду.

С этими словами он сорвал с ран маковые листочки – и умер в княжеской гриднице от потери крови.

Трудно вообразить, чтобы нечто подобное могло случиться с кем-либо из трех главных русских богатырей. Они даже ран не получают, когда бьются с «погаными», уж тем более не погибают. Но другие богатыри такой неуязвимостью не обладают, и Сухман гибнет от ранений и увечий, нанесенных татарами, защищая Русь.

История богатыря Казарина, или Козарина – его прозвание указывает, скорее всего, на то, что родом этот богатырь был из хазар, как и загадочный Жидовин, о котором мы еще поговорим, – начинается, в отличие от многих других богатырских историй, не на княжеском пиру. Да и называть Казарина киевским богатырем будет неправильно, хотя отдельные этнографы в XIX веке упорно подыскивали обоснования для причисления этого воина к дружине князя Владимира. Нет, это так называемый заезжий, иноземный богатырь – из «города Флоринского» или из загадочного «Волынца»; он выехал в Чистое поле на подвиги. При всем том Казарин – русский, просто «чужой», из отдаленных земель, и поэтому, собственно, песню о нем распевали на протяжении столетий сказители русских былин.

Семья Казарина велика, у него девять братьев и еще сестра, но ему одному среди всех выпала тяжкая участь:

Причина такой ненависти в былинах объясняется просто: на «роду», то есть на крестинах, Казарина «испортили», навели на него порчу или сглазили. Чуть опережая события, стоит указать, что некоторые отечественные фольклористы видели в этой родительской нелюбви попытку предотвратить кровосмесительную связь Казарина с сестрой – мол, родители знали, что двоим их детям «предуказан» инцест, из-за чего и прогнали младшего сына из дома. Но это психоаналитическое по духу объяснение выглядит изрядной натяжкой; куда более логичным кажется толкование В. Я. Проппа, который считал изгнание Казарина архаическим мотивом отчуждения от рода.

Помните, среди былин о поединке Ильи Муромца с собственным сыном встречаются варианты, в которых Илья бьется с чужеземным богатырем-нахвальщиком, носящим прозвание Жидовин. Это уже не сын Ильи, а просто иноземный наглец, проехавший «позабавиться» на Русь мимо богатырской заставы.

Само прозвание Жидовина, как и прозвание Михайло Козарина, подразумевает, по всей видимости, принадлежность богатыря к «древним насильникам», по выражению классика отечественной науки А. Н. Веселовского, то есть к «еврействующим хазарам». Впрочем, существуют и другие точки зрения – например, что Жидовин «пришел» в былины из неких книжных сказаний, где врагами выводились именно «жиды», или из духовных стихов. Так или иначе, со временем этот образ явно утратил этническую характеристику и Жидовин стал восприниматься просто как «басурман» из далеких земель.

Как бы то ни было, юного Михайло отлучили от дома и отдали на воспитание некоей бабушке-задворенке, которая «кормила Козарушка хлебом круписчатым, да поила Петровича водой медовой». На этой еде он быстро набрался богатырских сил и стал, как выражается былина, «пошаливать» (любопытно, что о таком же поведении героя в детстве повествуют песни о сыне Ильи Муромца – «безотцовщине» Сокольнике):

После этаких расправ молодого богатыря поспешили выпроводить в поле, дабы он там применял свою молодецкую силу. В одной версии былины и вовсе утверждается, что Казарина отослали в поле в малолетстве:

Неприкаянным он скитался по Чистому полю – то ли девять, то ли двадцать или даже тридцать лет, не встречая «ни пешего, ни конного». Но однажды ворон, которого он заметил на дереве и хотел подстрелить, «провозвестил» богатырю человеческим голосом, что неподалеку притаилась «рать татарская», а рядом с основным становищем находится шатер, где держат пленную русскую девушку.

Конечно, Казарин, как и положено русскому богатырю, не мог остановить пленницу в беде; к тому же после многолетних бесцельных скитаний ему, наконец-то, выпал случай проявить свою удаль в битве с настоящим врагом.

Он направил коня к становищу, налетел на шатер и учинил «поганым» сокрушительный разгром:

Пленница получила свободу, а из разговора с ней – по разным вариантам былины, то Михайло помышлял сначала взять ее в жены, то сама она предлагала спасителю повенчаться – выяснилось, что эта девушка – родная сестра богатыря, недавно похищенная татарами. Финал былины неизменен: несмотря на мольбы сестры, Казарин отказался возвращаться с нею в родной дом, откуда его когда-то прогнали, и продолжил свой богатырский дозор. Спасенная сестра в былине говорит:

Разумеется, в этой былине личная история заметно преобладает над коллективными ценностями, но даже здесь неприятелем выведен исторический враг русичей. По утверждению В. Я. Проппа, исходно былина рассказывала о похищении женщины каким-то мифическим чудовищем, с которыми и приходилось биться герою, но насколько такая архаизация сюжета правомерна, можно лишь догадываться.

Совсем иную мотивировку действий богатыря отражает версия былины, героем которой выступает Алеша Попович. История спасения пленницы превращается в повествование об очередном провале попыток Алеши найти себе жену.

На пиру у князя Алеша как-то пожаловался, что «все в Киеве поженены», один он «холостой живет», и испросил разрешения отправиться в Чистое поле на поиски жены. В своих скитаниях он наткнулся на «сырой дуб», на котором сидел ворон – «птица вещая». Когда Алеша захотел его подстрелить, ворон заговорил человеческим голосом и послал богатыря к «кусту ракитовому», возле которого два татарина держат в плену «красну девицу – душу русскую». Алеша отыскал куст, убил татар, освободил девушку и обрадованно воскликнул:

Однако девушка назвалась «дочерью попа ростовского», и тогда Алеша понял, что освободил из татарского плена родную сестру. Впрямую этого не говорится, но явно подразумевается, что ему оставалось лишь утешаться победой над «татарами некрещеными».

В эпических сказаниях и фольклоре многих народов присутствуют юные герои, совершающие деяния, достойные куда более зрелых мужей. В русском былинном эпосе таких героев немало – это и Добрыня, и Алеша Попович, и сын Ильи Муромца Сокольник, но даже среди них выделяется Михаил (или Иван) сын Данилович, потомственный киевский богатырь.

На княжеском пиру старый богатырь/воин Данило Игнатьевич попросил у князя Владимира позволения… снять платье богатырское, / А да одеть мне-ка скиму да нонь калицкую, / А да идти мне в монастыри спасатися.

Дескать, Киев надежно стерегут двенадцать сильных могучих богатырей – поименно былина их не называет, – к тому же подрастает шестилетний или семилетний сын Данило, «чадышко любимое» Михаил, который играет отцовской палицей и «мечет ее по поднебесью».

Владимир нехотя согласился, а через семь лет на Киев «навалилась сила несметная – распроклятые бурзы, да все татарины». Они по старинному обычаю потребовали от князя выслать к ним поединщика, чтобы в схватке один на один решилось, будет ли город подвергнут осаде. На совете у князя Добрыня Никитич, вновь проявив присущее ему «вежество» и рассудительность, напомнил Владимиру об обещании Данило – мол, сын старого богатыря должен был подрасти, пора ему себя показать.

Призванный к князю, Михаил стал отнекиваться:

Но Владимир настаивал, и юный богатырь подчинился. По его просьбе другие богатыри съездили к «камню-Латырю», под которым издавна хранилось богатырское снаряжение – видимо, отцовское, – и попробовали достать, но у них ничего не вышло. Тогда Михаил в сопровождении Добрыни сам поднял камень «одной рукой», получил в монастыре благословение от своего отца и выдвинулся к татарам. Он не стал дожидаться появления назначенного ему врагами противника:

Битва растянулась на девять дней, и к ее исходу Михаил – должно быть, из-за юношеской горячности – попал к татарам в плен. Его собрались казнить и повели на виселицу, но богатырь не пожелал «погибать зазря» – разорвал путы, схватил за ноги одного стражника из тех, которые за ним приглядывали, и принялся им «помахивать во все стороны». Это чудесное спасение настолько перепугало всех татар, что те робко «поспрашивали», готов ли богатырь их пощадить, и Михаил велел им бежать прочь:

Былина о богатыре Михаиле Даниловиче находит соответствие в южнорусских преданиях о витязе Михайлике-«семилетке», который долго и успешно бился со степняками, осаждавшими Киев. Когда разозленные татары потребовали его выдачи, грозя иначе спалить город, киевляне согласились. Но Михайлик, опечаленный предательством горожан: поступил по-своему: он ударил копьем по Золотым воротам – исторической достопримечательности Киева, – сорвал их створки и ушел с грузом на плечах неведомо куда (согласно поздней легенде, он отнес эти створки в Царьград, то есть в Константинополь).

Нашествие татаро-монголов, как писал В. Я. Пропп, «было событием, которое до основания потрясло молодое Русское государство». Неудивительно, что оно сделалось одной из основных тем национального фольклора и многие фольклорные сюжеты получили со временем условно-историческую привязку к монгольскому нашествию. Народная песня, цитируя того же автора, «выражала несокрушимую волю к победе», и олицетворением этой воли выступали фигуры сильномогучих богатырей.

Как уже не раз мы говорили, русские люди в незапамятную старину чрезвычайно любили хвастаться – на всяком пиру у князя, если следовать зачинам былин, похвальба была непременным условием общения, без которого «и пир не пир». Как писал в конце XIX столетия языковед Фёдор Буслаев, «…хвастовство богатырей на пиру составляет основное содержание наших былин».

Можно даже попробовать составить этакий сводный список предметов хвастовства из нескольких взятых почти наугад былин:

Словом, хвалиться было принято чем угодно – правда, если вспомнить историю Ставра Годиновича, за похвальбу женой князь мог посадить в погреб, поскольку «мужу нарочитому» не пристало похваляться такой ерундой. Важно то обстоятельство, что похвальба не должна быть пустой, как в случае с хвастовством женой или сестрой, ведь хвалиться означало участвовать в общественной жизни; это не самовосхваление, а понятное для окружающих доказательство своей пользы для общества.

Потому-то «сидят невеселы» на пирах те, кому нечем. Однако в некоторых случаях похвальба могла обернуться немалыми неприятностями для «нахвальщика». Скажем, если хвастались не на пиру, не в той среде, которая к хвастовству фактически принуждала, такая похвальба признавалась недопустимой – направленной, по сути, против сил природы. Недаром мудрый Илья Муромец осаживает чрезмерно дерзких побратимов-богатырей, возомнивших, будто им по плечу все на свете:

Впрочем, горячие головы, склонные к пустой похвальбе, все равно находились, подтверждением чему служат как многочисленные примеры из уже известных нам историй, так и судьбы тех трех богатырей, о которых пойдет речь далее.

Этот богатырь – вероятно, купеческого рода, на что намекает его прозвище – вообще был склонен к неразумным поступкам – в частности, не слушал наставлений матери и частенько засиживался в кружалах (кабаках) с «голями кабацкими»; мать даже пыталась продать его заморским купцам, чтобы те увезли Ивана с собой. Он как-то похвастал на пиру добрым конем, которого у него не было, и похвальба эта не осталась незамеченной – привлекла внимание князя Владимира:

По другому варианту былины сам Владимир бросил клич среди богатырей и объявил «велик заклад» на скачки от Киева до Чернигова, а Иван единственный оказался достаточно безрассудным для того, чтобы принять вызов.

Когда Иван осознал, что «прозакладывал да буйну голову», он по совету матери отправился искать на городских конюшнях отцовского коня (видимо, при доме конюшни не было). Способ поиска, выбранный богатырем, дает понять, что этот отцовский конь – не просто ездовое животное, а как минимум конь богатырский. Иван в двух конюшнях «рычал по-звериному, свистел по-соловьиному», отчего все кони падали с ног; лишь на третьей конюшне нашелся «маленький Бурушка косматенький», который на рык и свист лишь «ушком повел».

Без богатырского коня Иван, разумеется, был обречен на поражение, но он о том и не подозревал, когда бился об заклад. Более того, до той поры он пренебрегал заботой о коне, который не преминул его укорить:

Иван Гостиный сын поспешил загладить свою вину, накормить и напоить коня, а еще – «выкупать в трех росах», но все равно на княжеском дворе в день состязания этот конь выглядел «ухрюватенькым», то есть невзрачным. Князь Владимир довольно потирал руки, однако, едва из конюшни вывели княжеских жеребцов, Бурушко преобразился:

Княжеские жеребцы настолько перепугались, что скачки просто отменили и Иван победил без состязания; князь был готов выдать ему «три шубы соболиные и три погреба да золотой казны», но Иван взамен попросил открыть «домы питейные, чтобы старой и малой пили своей рукой».

По другой версии былины Бурушко сошелся с тремя княжескими жеребцами в схватке. Когда Бурушко ударил «правой ногой сыру землю», а «в озерах вода да всколыбалася», один жеребец от страха ускакал прочь, второго конь Ивана «брал за хребетницу» (загрыз), а третий, будучи Иванову коню названным братом, «покорился брату меньшому».

Вряд ли, конечно, такая победа могла даровать богатырю подлинное право хвастаться на пиру, ибо в ней не было пользы для общества, – правда, мы не знаем, выполнил ли князь просьбу Ивана об открытии «питейных домов»: если выполнил, то это все же могло считаться социальным достижением. В любом случае Иван сохранил на плечах буйну голову, что, учитывая обстоятельства заклада, надо признать неплохим для него результатом.

Среди всех героев киевских былин никто, пожалуй, не сравнится в размахе хвастовства с молодым боярином Дюком Степановичем.

Уроженец южнорусского Галича, города, который, согласно былине, находится одновременно в Волынской земле, в «Кореле проклятой» и в «Индее богатой» за Сорчинскими горами, Дюк вознамерился однажды поехать в Киев и показать себя. Когда он испрашивал у матери благословение на поездку, мать предупредила, что в Киеве «живут люди все лукавые», и наказала «не хвастаться добром», но Дюк пренебрег этим наказом – ведь он поехал именно похвалиться.

На пути ему довелось ускользнуть от стаи черных воронов, желавших «добра молодца расторгнути», спастись от лютого зверя, от которого Дюка унес добрый конь, и уцелеть, когда на путника налетела Горынь-змея о двенадцати головах. Еще он счастливо избежал поединка с Ильей Муромцем на богатырской заставе и благополучно достиг Киева.

По одной из версий былины о Дюке, на пути в Киев этот герой увидел в поле шатер, где спит могучий богатырь Илья Муромец. Обыкновенно в былинах встреча двух богатырей подразумевает поединок между ними, но в данном случае Дюк вовсе не помышлял о бое; он только думал, сбежать или все же разбудить богатыря и назваться. В конце концов он решил послать вперед своего коня – если конь Ильи допустит чуждое животное к своей кормушке, значит, все обойдется. Кони мирно встали бок о бок, и Дюк понял, что его не убьют; так и вышло, хотя разбуженный Илья порывался заставить чужака сражаться. Неприкрытой лестью Дюк убедил простодушного Илью в своей полезности и напросился в ученики:

Впрочем, кроме этого упоминания никаких подробностей об учебе Дюка у Ильи в былинах не сохранилось.

В Киеве Дюка приняли за «мужичонку-деревенщину», который приоделся в купеческое платье и где-то раздобыл боярского коня; от обиды иноземный богатырь принялся хвастать напропалую:

Это хвастовство Дюк подкрепил своим дорогим нарядом – в том варианте былины, который приведен в сборнике Кирши Данилова, его наряд не просто описан, а еще и оценен: панцирь – три тысячи рублей, золотая кольчуга – сорок тысяч, лук – тоже три тысячи, а триста стрел – каждая по десять рублей. Более того, сами стрелы далеки от обычных; в зачине былины рассказывается, что они трехгранные, сделанные из золоченой «морской трости», клеены «осетровым клеем» и украшены драгоценными камнями, а оперение у них из перьев «сизого орла, что летает по синю морю» и роняет перья на воду. Словом, весь облик Дюка наглядно подтверждал его хвастливые заверения, но князь, чтобы окончательно удостовериться, направил в Галич особого «переписчика», которому надлежало уточнить, «правдой ли детина похваляется».

Показная спесь Дюка вызвала зависть киевлян, и богатырь Чурило Пленкович вызвал заезжего гостя на состязание – сначала в щегольстве и дороговизне, потом, когда княжеский «переписчик» подтвердил, что Дюк нисколько не лукавил, расхваливая достаток Галича, на скачки или прыжки на конях через реку. Но оба раза победа осталась за Дюком, который сполна насладился своим торжеством, пожелал горожанам «вспоминать его веки на веки» и отбыл в родные края.

Вообще состязание Дюка и Чурило, в особенности первая его часть – кто наряднее, – может показаться совершенно чуждым для богатырских сказаний; тем не менее эти былины исторически принято относить к «владимирову циклу», а их героев – причислять к киевским богатырям.

Если оставить в стороне подлинно богатырские подвиги и принимать в расчет только «пустое» хвастовство киевских богатырей, то главный хвастун русского былинного эпоса – конечно, Чурило Пленкович. Даже посрамленный, казалось бы, иноземным гостем Дюком Степановичем, он все равно остается непревзойденным «нахвальщиком» среди собственно киевских – состоящих при князе – именитых людей.

Он удивительно пригож собой и всячески старается подчеркивать свои достаток и удаль:

Чурило – сын богатого и самовластного правителя Пленко Сарожанина (из Сурожа в Крыму?), чьи владения соседствуют с землями киевского князя; поэтому исходно он чужой, заезжий. Князь Владимир, которому местные земледельцы и рыбаки жалуются на дружину Чурило, топчущую поля и рвущую сети, говорит, что готов рассудить конфликт, но не знает, где живет обидчик; правда, другим «князям да боярам» это место хорошо известно:

Упоминание Почай-реки – той самой, в которой купался Добрыня и на берегах которой он бился со змеем, – тоже показывает, что сам Чурило, его отец и дружина – пришлые, чужие в Киеве. Былина «Чурило Пленкович», кстати, завершается тем, что героя как будто изгоняют из Киева – за то, что слишком уж приглянулся супруге князя, – и он возвращается на Почай-реку. Но в других былинах («Дюк Степанович», «Чурило и Катерина») этот молодой вертопрах выступает уже как полноправный житель стольного города, то есть ставший из чужого своим.

По некоторым вариантам этих былин князь Владимир даже назначил Чурило постельничим:

В этом качестве придворного – стольника, чашника или постельничего, а то и «ласкового зазывателя», то есть того, кто созывает гостей на пир, – Чурило и затеял спор с Дюком Степановичем, который приехал в Киев и похвалялся богатствами родного Галича.

Когда Дюк в открытую посмеялся над всеми красотами Киева и над угощением на княжеском пиру, Чурило «зазорно стало» и он предложил заезжему гостю состязание в щегольстве – дескать, будем «щапить-басить по три года по стольному городу», «надевать платья на раз, на другой».

Он не сомневался в своем превосходстве, но Дюк Степанович облачился в «шубу расхожую», в пуговицах которой рычали и шипели литые «люты звери» и «люты змеи», а в его сапоги-«лапотцы» были вделаны яхонты (рубины), причем такие, что на них можно было купить весь Киев. Этого оказалось вполне достаточно, и князь Владимир решил, что Дюк «перещапил Чурила сына Пленковича».

Высмеянный горожанами и при княжеском дворе за пустое хвастовство, Чурило пострадал не только морально. Дюк «выдергивал-то саблю вострую» и захотел срубить неудачливому сопернику голову, но за Чурило вступились «князь со княгинею» и «все русские богатыри» – еще одно свидетельство того, что изначально чужой «младый Чурило» со временем стал считаться своим. Тогда Дюк просто

Это, конечно, не богатырский поединок, а фактически пародия на него – В. Я. Пропп видел в былине о Дюке Степановиче и Чурило сатиру на московское боярство XVII века, – и такой относительно благополучный исход проигранного «великого заклада» можно посчитать несомненной удачей для хвастуна Чурило.

В былинах существовал особый миропорядок, социальная иерархия, благо она непосредственно связана с богатырским хвастовством.

По былинам, места за княжеским столом и среди дружины распределялись в соответствии с заслугами; можно было, конечно, временно занять чужое, неподобающее место, приписав себе похвальбой те или иные достижения, но правда быстро раскрывалась и обманщика строго наказывали. Если же хвастовство опиралось на настоящие подвиги, оно позволяло возвыситься; недаром князь Владимир говорил богатырям:

Обычно это правило истолковывается следующим образом: первое почетное место за столом – ближнее к князю; второе – место в дружине как в «рабочем коллективе», сидящем на пирах обособленной группой; третье – место в богатырском братстве, среди побратимов. Чтобы стать полноправным богатырем, требовалось зваться «по отчеству», а не по роду занятий, и с такой точки зрения Илья Муромец, Добрыня и те же Дюк Степанович и Чурило Пленкович – богатыри, а вот Иван Гостиный сын не совсем богатырь; отсюда, возможно, и берется столь горячее желание Ивана побиться об заклад – чтобы изменить свое положение в обществе.

Подведем краткий итог: хвастовство в старину принципиально отличалось от сегодняшних норм поведения. Если в наши дни общественная мораль хвастунов не одобряет, то в прежние, незапамятные времена хвастаться было необходимо, чтобы обозначить и подтвердить свои заслуги, выделиться среди других и быть «обласканным», то есть добиться уважения и почета. Но хвастовство хвастовству рознь, о чем свидетельствуют многочисленные эпизоды богатырской жизни; это условие справедливо для всех русских богатырей, будь они киевскими, на службе у князя Владимира, или новгородскими, живущими по укладу «господина Великого Новгорода».

По своему содержанию все сохранившиеся былины делятся на две большие группы, в одной из которых местом действия выступает Киев – мать городов русских, как изрек летописный князь Олег в «Повести временных лет». Во второй же группе местом действия является вольный Новгород, древний город у истока реки Волхов, близ озера Ильмень. По этому географическому признаку героев былин в науке принято разделять на киевских и новгородских, и если до сих пор мы говорили преимущественно о богатырях, которые совершали свои подвиги на землях Южной Руси, то теперь настала пора переместиться на север, где сложилась когда-то своеобычная культура и где чествовали и помнили собственных богатырей.

В чем состоит главная особенность новгородской культуры и главное ее отличие от культуры киевской? Таких особенностей, по большому счету, две; они тесно связаны друг с другом. Во-первых, приблизительно с середины XII века в Новгороде правили не князья, а местная знать; князей приглашали только для военных походов. Это обстоятельство получило свое отражение и в былинах: тот Новгород, о котором повествуется в песнях о Садко и Василии Буслаеве, не ведает княжеской власти. Во-вторых, город располагался на пересечении сухопутных и водных торговых путей, следовательно, купцы – «гостиный люд», «богатеи новгородские» – были в Новгороде заметными людьми и не случайно того же Садко одарили товарами, чтобы он занял достойное положение в обществе:

То есть новгородская культура – это культура вольного торгового города, поддерживавшего вдобавок достаточно тесные отношения с западными землями, где начинали складываться европейские нации, и с окрестными племенами, которые сообща именовались «чудью».

Такое взаимодействие подразумевало довольно глубокие познания в географии, поэтому в новгородских былинах по сравнению с былинами киевскими гораздо меньше географических условностей; если киевские былины не различают порой даже «Корелу проклятую» и «Индею богатую», как в песне о Дюке Степановиче, то былинам новгородским свойственны куда более конкретные представления о ближних и дальних землях. Да, эти былины знают и горы Сорочинские, например, но еще им известны, как в былинах о Василии Буслаеве, Еросалим-град и Ердан-река (соответственно, Иерусалим и Иордан), а уж путь вниз по Волхову от Ильменя до Ладоги и далее «во шведы», как ходили купцы, и вовсе описывается чуть ли не верста за верстой.

Тот же Садко

Эта географическая точность, кстати сказать, сближает новгородские былины с историческими песнями; отдельные исследователи еще в XIX столетии утверждали, что именно при изучении новгородских былин в первую очередь уместны рассуждения о достоверности событий, в них изложенных, – дескать, именно эти былины «описывают языком метафор» историческую действительность. Сегодня подобные рассуждения выглядят забавными и наивными, однако до сих пор среди ученых и широкой общественности встречаются сторонники такой точки зрения. Что ж, некоторые заблуждения оказываются поразительно стойкими, но и они рано или поздно рассеиваются.

Вольный город без княжеской власти, город торговый, купеческий, город на перекрестке торговых путей… Учитывая все перечисленное, неудивительно, что в новгородских песнях мы не встретим героев, сходных с киевскими богатырями. У новгородцев свои герои, свои подвиги и свои сюжеты.

Иногда можно услышать от фольклористов и этнографов, что персонажи новгородских былин – в общем-то, не богатыри в привычном понимании этого слова. Однако, как уже говорилось, в русских былинах слово «богатырь» имеет очень широкое значение – так называли и доблестных витязей, и «нарочитых мужей», то бишь видных горожан, причем не обязательно знатных, и земледельцев – вспомним Микулу Селяниновича, – и даже неприятельских воинов (Тугарин, Идолище и прочие). Поэтому спор о правомерности употребления слова «богатырь» там, где обсуждаются герои Великого Новгорода, будет разумным оставить для ученых диспутов; в широком толковании новгородские герои – такие же богатыри, как герои киевского цикла, и ни в чем им не уступают.

Чтобы в этом удостовериться, отправимся на берега Ильменя и Волхова, где «волна с волною сходится» и где охотно расхваливали «славу великую новгородскую».

В многочисленных пересказах преданий о русских богатырях имя Садко упоминается крайне редко. Зато в опросах о героях русских сказок и шире – русского фольклора в целом оно всегда присутствует. Из этого факта можно сделать два вывода: во-первых, для наших современников Садко не богатырь, что явно несправедливо по отношению к нему; во-вторых, он все-таки принадлежит к числу наиболее узнаваемых героев русского фольклора.

Во многом так вышло по той причине, что образ Садко был в свое время растиражирован советским сказочным кино исключительно как образ сметливого и даровитого «добра молодца», но не богатыря. Благодаря этому обстоятельству значительная часть его былинной истории сегодня забылась.

Мы попытаемся восстановить полную, насколько это возможно, историю подвигов Садко и покажем, что его никак нельзя вычеркивать из общерусского богатырства.

Былины о Садко самым очевидном образом разделяются на три части, но в них выстраивается сквозной сюжет, что является относительной редкостью для русских былин. Сказители, от которых записывались эти песни, могли пренебрегать тем или иным эпизодом, сжимать тот или иной эпизод до нескольких строк ради основного, на их взгляд, содержания, вставлять в свои песни персонажей и формулы из других былин, однако общая последовательность песен о Садко сохранялась неизменной. Первый эпизод его истории – это получение богатства, второй – спор с новгородцами, третий – Садко в подводном царстве.

Далее мы будем следовать этой схеме изложения, но прежде попробуем реконструировать раннюю «биографию» Садко.

В большинстве былин он зовется гусляром, причем, в отличие от других героев русского эпоса, которые тоже играют на гуслях – к примеру, Чурило Пленковича или Добрыни Никитича, – о Садко рассказывается, что этим умением и своим музыкальным даром он зарабатывал себе на жизнь:

Другие богатыри тоже могли «спотешать» слушателей – Добрыня, явившись неузнанным на вторую свадьбу своей жены, играл так хорошо, что «все тут на пиру порасплясалися, а Владимир-князь да распотешился, за столом стал в перстики пощелкивати, на столы стал ноженьки покидывати». Но это не ремесло, а развлечение, своего рода хобби, тогда как Садко – профессиональный, если угодно, гусляр и трудно вообразить, чтобы он воспользовался музыкальным инструментом как колотушкой, подобно Добрыне, который на той же свадьбе «стал гусельками Алешу поколачивать». Потому, собственно, Садко и расстроился так сильно, когда его вдруг перестали звать на пиры: по сути, его лишили заработка.

С этого внезапного «бойкота», о причинах которого можно лишь догадываться, и началась та цепочка событий, что привела Садко на морское дно.

Несколько дней подряд Садко ходил на берег Ильменя:

На девятый день из озера появился «царь водяной»; выяснилось, что своей игрой Садко, сам того не ведая, «спотешил» обитателей озера. Водяной пообещал в награду за эту потеху пригнать Садко рыбу; мол, пусть он поспорит с новгородскими купцами, «заложив буйну голову», что рыба придет, а с купцов стребует в заклад «лавки во ряду гостином с дорогими товарами». Гусляр послушал водяного – и уже на следующий день сделался владельцем шести лавок с товарами, ибо спор остался за ним. Садко с той поры «записался в купцы новгородские» и «стал купец-богатырь».

В других вариантах былины гусляру является из озера морской царь – не очень понятно, что этому сверхъестественному существу понадобилось в пресной воде – или само Ильмень-озеро в человеческом облике.

Обогатившись так – или еще более чудесным способом, когда водяной одаривает гусляра рыбой, мусором и щепками, которые в амбаре превращаются в золото и серебро, – Садко выстроил себе «палаты белокаменные» и сам созвал «почестен пир», на котором горделиво заявил, что обладает «несчетной золотой казной» – видимо, со дна водоемов – и готов «выкупить все товары» в городе. Другие купцы ему не поверили, но побились об заклад, и за три дня он действительно выкупил почти все – но не до конца, ибо прознал, что «скоро привезут товары заморские», и понял, что спор ему не выиграть. Тогда он собрал «тридцать кораблей черных» и отправился торговать за синее море – почему-то в Золотую Орду (здесь сугубо конкретная география новгородских былин явно засбоила).

Торговая экспедиция оказалась чрезвычайно успешной, но на обратном пути

Садко сам догадался, в чем дело – многие годы новгородские купцы не платили дань морскому царю. Попытки успокоить море золотом и серебром, а еще жемчугом – бросали в воду бочками – ни к чему не привели, море, очевидно, требовало человеческой жертвы, поэтому пришлось бросать жребий. Как Садко ни старался схитрить, всякий раз, трижды подряд, жребий идти на дно выпадал именно ему.

Здесь перед нами несомненное ритуальное действие, человеческое жертвоприношение для умилостивления стихии. В науке по сей день ведутся ожесточенные споры по поводу существования у древних славян человеческих жертвоприношений. По свидетельству античных авторов, прежде всего Прокопия Кесарийского и Константина Багрянородного, а также по записям арабского путешественника ибн-Фадлана можно с уверенностью говорить о жертвоприношениях бескровных (растения, хлеб, лук, молоко и пр.) и кровавых (забой птиц и животных), но и сведений о человеческих жертвах достаточно; отголосками таких жертвоприношений могут служить крестьянские обряды похорон Костромы и проводов Масленицы, с принесением так называемых заместительных жертв, а применительно к жертве водяному – бытующие по сей день на Русском Севере поверья, будто нельзя спасать тонущих, поскольку их «вода взяла».

Если коротко, Садко вынужденно пожертвовал собой; этот архаический мотив в былине подталкивает к мысли, что в своем первоначальном варианте история новгородского богатыря была историей о жертве стихиям «на благо рода» и лишь впоследствии получила дальнейшее, почти сказочное развитие.

Стоило Садко сойти на доску, брошенную в море, как немедленно «побежали черны корабли» и вскоре скрылись из вида, а богатырь заснул – и проснулся уже на дне, где стояла «палата белокаменная». Морской царь попросил Садко сыграть на гуслях, и богатырь заиграл так, что

От пляски морского царя на море поднялся сильный шторм, и «люд православный» взмолился тогда Миколе Можайскому о спасении из моря. Микола, то есть Николай Чудотворец, – ипостась святителя Николая. Миколу Можайского на Руси чтили не как «спасителя на водах», а как «оберегателя града». Он явился Садко и велел перестать играть, отчего море тут же успокоилось.

Дальше морской царь предложил Садко выбрать жену из девятисот «морских девиц»; по совету все того же Николая Чудотворца Садко остановил выбор на последней из них – на «девице-красавице Чернаве», но в первую брачную ночь, как и заповедал ему Николай, «не творил блуда никакого». Наутро, проснувшись, он увидел, что очутился в Новгороде, а по Волхову подходят к городу те самые корабли, с которых ему пришлось сойти в морскую пучину.

После этого приключения Садко дал зарок больше никогда не ходить в море, поставил часовенку святителю Николаю и принялся замаливать свои грехи.

В. Я. Пропп видел в былине о Садко историю древнего сватовства как богатырского подвига; если вспомнить, что сватовство предполагало взаимодействие с другим родом, с «чужаками», и потому было сопряжено с немалыми опасностями, такое толкование вполне возможно – просто в былине «чужаки» были переосмыслены как сверхъестественные обитатели недоступного мира. С другой стороны, столь же возможным выглядит и условно-мифологическое толкование, которое возводит сюжет о музыканте в ином мире, к некоему индоевропейскому прообразу и считает Садко русским «аналогом» древнегреческого Орфея. Поскольку Орфей был полубогом и героем, следовательно, Садко – тоже герой, то бишь богатырь.

Не будем углубляться в эти культурологические изыскания и прибегнем к очень простому способу установить «богатырство» Садко: пусть новгородец промышляет вполне мирным ремеслом – играет на гуслях и торгует, пусть он побеждает противника только благодаря советам чудесного помощника, ему все же выпадает случай совершить по-настоящему богатырское деяние – пожертвовать собой, чтобы спасти других. Уже только поэтому Садко – подлинный русский богатырь.

Если сопоставлять между собой былины киевские и новгородские, то мы без труда увидим, что перед нами раскрываются два типа древних русичей, существовавших в народном воображении. Первый тип – это киевский богатырь, доблестный воин без страха и упрека (или почти без упрека). А второй – это, образно выражаясь, эпический новгородец, своевольный и дерзкий, азартный, куражистый и безрассудный. К такому типу принадлежит и Садко, а новгородского бойца Василия Буслаева и вовсе впору посчитать идеальным эпическим новгородцем.

Интересно, что этот богатырь был полной противоположностью своему отцу, человеку тихому и незлобивому, который ухитрился дожить до девяноста лет, ни с кем ни рассорившись. И еще любопытнее другое: обычно «фамилию», прозвище человеку давали по имени отца – а по разысканиям лингвистов имя «Буслай» в старину означало гуляку и пропойцу и вряд ли оно применимо к тихоне, каким был отец Василия, так что можно предположить, что здесь, скорее, отец «унаследовал» от сына свое имя – то есть сначала появились песни о «Ваське Буслаеве», а уже позднее сказители придумали этому буйному герою отца, «никому никогда не перечившего».

Так или иначе, отец Василия однажды «преставился», а юный Васятка, оставшись на попечении чрезмерно доброй матери, с семи лет «стал по роду похаживать» и «шутки пошучивать». Надо сказать, шутки у него были недобрые:

В былинах киевского цикла этот мотив встречается неоднократно: обиняками говорится о «шаловливом» детстве Добрыни Никитича, намекается на подобные же проделки молодого Сокольника, сына Ильи Муромца, прямо рассказывается о дурном нраве малолетнего Казарина – впрочем, тот колотил обидчиков, которые дразнили его безотцовщиной.

Показательно, что все «малые годами шалуны» растут без отца – отец либо умер, либо отказался от ребенка, либо неизвестен сыну; Василий Буслаев в этом отношении вполне схож с киевскими богатырями, и такая общая черта в песнях, различаемых географически и содержательно, может указывать на специфическую особенность древнерусского воспитания – похоже, бытовало мнение, что одной «материнской ласки» и опеки для мальчика, и уж подавно для будущего богатыря, совершенно недостаточно. Правда, матери все же ухитрялись усмирить чересчур бойких отпрысков: Добрыню мать пристрастила к изучению грамоты и «вежества», а мать Василия просто-напросто перестала пускать сына «погулять во Новгород».

Когда подрос, Василий «обучился наук воинских» и «ощутил в себе силушку великую». Еще он устроил пир, на котором гостей «вином напоил допьяна, хлебом кормил досыта», и там выбрал себе «дружину хоробрую», то есть таких же, как он сам, бесшабашных удальцов – двадцать девять человек, с ним ровно тридцать.

На другом пиру, устроенном властями Новгорода, Василий побился об заклад, что выйдет «на мостик на Волховский» – возможно, на месте этого моста сегодня переброшен через Волхов Горбатый мост, соединяющий Софийскую и Торговую стороны Великого Новгорода, – и побьет всех новгородских мужиков до единого. Поначалу дружине пришлось биться без Василия (мать заперла буяна в погребе), и горожане их изрядно поколотили, но потом Василий выбрался на волю, схватил «ось тележную железную на вес сорока пуд» и устремился в бой:

То ли в бою, то ли разыскивая новых противников, Василий повстречал необычного человека – «старчище Пилигримище», по некоторым вариантам былины – своего крестного отца. Тот попробовал уговорами «укротить сердце богатырское», но Василий «щелкнул крестного батюшку» тележной осью и тот скончался на месте.

Еще рассказывали, что старец вышел к Василию, надев на голову колокол с колокольни Софийского собора, и Василий ударил по этому колоколу, отчего глаза Пилигримища улетели в Волхов.

Лишь новое вмешательство матери, которая вдобавок проявила «военную хитрость» – подошла к сыну сзади, со спины, потому что иначе Василий, в горячке схватки, наверняка зашиб бы и «государыню матушку», – позволило остудить богатырский пыл.

Итог битвы оказался крайне печальным для новгородцев:

Принято считать, что в былине о битве Василия Буслаева с новгородцами поэтически описаны кулачные бои, которыми традиционно сопровождалась братчина – ремесленный пир в складчину на какой-либо праздник (с дня Николы зимнего до первого воскресенья Великого поста). Эти бои как раз проводились на мосту через Волхов и нередко завершались для отдельных участников трагически. Возможно, в этом предположении имеется зерно истины, иначе, по большому счету, непонятно, за что Василий так «взъярился» на новгородцев.

Уже первые исследователи былин обратили внимание на тот факт, что Василий, в отличие от киевских богатырей, бьется не с чудовищами и не с иноземными захватчиками, а со своими соотечественниками. Правильно ли причислять к богатырям человека, который, конечно, могуч и даже привлекателен бесшабашной удалью, но затевает драку против своих? Если вспомнить, что Илья Муромец тоже бунтовал против князя и его долго не могли «угомонить» остальные богатыри, то на этот вопрос напрашивается утвердительный ответ. Должно быть, Василий хотел справедливости – такой, какую он себе воображал, – а потому и учинил «новгородское побоище».

Это анархическое, по сути, мировоззрение в конце концов привело Василия к гибели. Недаром в одном из вариантов былины о паломничестве Буслаева в Иерусалим говорится, что «наш Василий… не верует ни в сон, ни в чох». Само паломничество во многих версиях песни выглядит сродни богатырскому выезду в Чистое поле – «туда много добрых молодцев хаживало, назад молодцы не ворочались», – и неудивительно, наверное, что Василий, с его-то характером, решил побывать в этих дальних краях, в очередной раз испытывая судьбу (только отдельные сказители утверждали, что он предпринял поездку в Иерусалим «во искупление греха», когда раскаялся в избиении новгородцев).

Вместе со своей дружиной Василий на корабле достиг Сорочинских гор, где хотел поклониться честному кресту – быть может, тому самому загадочному Леванидову кресту, который нередко упоминается в былинах киевского цикла, – однако креста не нашел, зато увидел на земле «сухую голову, кость человечью». Василий зачем-то ее пнул, а голова неожиданно его укорила и предрекла гибель:

Но Василий остался верен себе – пнул голову во второй раз и отплыл к Иерусалиму. Даже в святых местах он продолжал вести себя неподобающе – разве что помолился в церкви, но потом искупался нагишом в реке Иордан, нарушив запрет (в этой реке когда-то крестили Иисуса Христа, поэтому купаться нагим в ней нельзя).

На обратном пути дружина вновь остановилась у Сорочинских гор и отправилась искать честной крест, но нашла только «сер горюч камень». Желая, видимо, разогнать досаду от повторной неудачной высадки, Василий предложил своим спутникам устроить состязание в прыжках через этот камень – сначала поперек, что оказалось нетрудно, а затем вдоль камня. Тут-то и сбылось проклятие «сухой головы»:

Этнограф Н. И. Жданов, автор кропотливого исследования былин о Василии Буслаеве, высказал догадку, что за этим «сер горюч камнем» мог скрываться библейский «камень преткновения» («претыкания»). Причем отмечалось, что «народный эпос не знает библейского символизма, так что камень преткновения мог быть понят реально как предмет, находящийся на горе Сион».

С другой стороны, в некоторых песнях этот камень сопоставлялся с фольклорным Алатырем – главным камнем русских заговоров.

Как бы то ни было, дружина похоронила Василия вместе с той самой головой, которую богатырь столь неосмотрительно «попинывал»; кстати говоря, отдельные сказители приписывали этот череп богатырю Василию Игнатьевичу – тому самому киевскому «Ваське-пьянице», который разгромил войско хана Батыги.

Не будет преувеличением сказать, что Василий Буслаев рос озорником и озорником же погиб – не за землю Русскую, как погибали киевские богатыри, а за личную, если угодно, свободу. Пожалуй, своей безоглядной удалью и полным пренебрежением к общепринятой морали он сполна заслуживает права считаться первым русским анархистом.

Совсем иначе прославился еще один новгородский богатырь – Гаврило Алексич, упоминаемый в исторических сочинениях как ближний дружинник Александра Невского. В современной культуре его образ закрепился благодаря знаменитому советскому историческому фильму «Александр Невский», где Гаврило выведен как друг Василия Буслаева и даже его соперник в любви. Эта вольная трактовка никак не связана с фольклорными сюжетами.

Согласно Лицевому летописному своду, Гаврила в Невской битве 1240 года, когда были разгромлены шведы, заметил, что какого-то раненого врага уводят на корабль. Тогда он «въехал на сей корабль по сходням, а преследуемые схватили Гаврило и сбросили его со сходен вместе с конем. Милостью Божьей он остался невредимым и снова напал на шведов».

О том же рассказывается и в «Житии святого благоверного князя Александра Ярославича»: «Одушевляемая своим вождем, дружина благоверного князя показала чудеса храбрости, приводила в изумление врагов. Сам Александр Ярославич был все время во главе сражающихся; он нанес рану в лицо предводителю шведов. Один из дружинников подрубил шатер [шведского вождя] Биргера; другой, увлеченный битвою, взбежал на шведский корабль, продолжая наносить своим мечом страшные удары растерявшимся от неожиданности и страха врагам».

Иных сведений о Гаврило Алексиче не сохранилось, да и сама фигура богатыря, как и фигура Ратмира-Ратши, выглядит скорее фольклорной, а не исторической. Это обстоятельство, разумеется, нисколько не мешает хранить память о его доблести, что и доказывает фольклорная традиция в ее современном изводе.

Воспитанные на картинах Васнецова, советских фильмах и современных анимационных сериалах, мы вопринимаем богатырей как героев былин. Между тем о них знают и другие фольклорные жанры, в том числе самый, наверное, популярный – народная сказка.

Сказочные богатыри во многом отличаются от богатырей былинных. Как правило, они не совершают по-настоящему масштабных деяний, не действуют с былинным размахом, не побивают в одиночку несметные вражеские рати и не освобождают «русские полоны». Однако они тоже сражаются с архаическими чудовищами – чего стоит один только трехглавый огнедышащий Змей Горыныч из сказки! – и, как и былинные богатыри, отправляются добывать невест в дальние края и чужие земли.

В общем, если вспомнить о делении былинных богатырей на старших и младших, в это деление будет нелишним включить и богатырей сказочных. Тогда оно примет такой вид: богатыри старшие (или первые, как мы предложили их называть – Волх, Святогор, Микула), богатыри средние – Илья Муромец и остальная богатырская дружина русских былин, и богатыри младшие, или сказочные.

Разумеется, с точки зрения строгой науки такое деление выглядит не слишком корректным и правомерным, но, как кажется, оно хорошо отражает условную преемственность богатырских поколений; ведь каждое богатырское поколение выполняет определенную функцию – первые богатыри обустраивали мир, среднее поколение делало этот мир безопасным для жизни, а поколение младшее начало, выражаясь современным языком, жить для себя. Подвиги сказочных богатырей – это личные, за очень редкими исключениями, подвиги в личных целях, именно в том и состоит главное отличие витязей сказочных от былинных.

Итак, нам предстоит познакомиться поближе с героями русских народных сказок, но прежде, чем мы приступим к этому обзору, нужно кратко уточнить, о каких сказках пойдет речь.

Дело в том, что богатырские сказки в русском фольклоре можно разделить на две большие группы – первую вполне уместно охарактеризовать как прозаические вольные пересказы былин, а вторая – те сказки, герои которых богатырствуют, но не имеют никаких «родственных» связей с былинными богатырями. К первой группе относятся, например, «Сказка-былина про Илью Муромца» и «Гистория о славном, о храбром и сильном богатыре Илие Муромце сыне Ивановиче и о Соловье-разбойнике», «Сказка-побывальщина о Добрыне»; их мы в этой главе рассматривать не будем. Нас интересуют богатырские сказки второй группы – это так называемые волшебные сказки, в которых место былинных богатырей занимают новые, самостоятельные и своеобычные герои.

При всем обозначенном своеобразии сказочные богатыри выказывают немалые сходства с богатырями былинными: им свойственны чудесное рождение и богатырское детство; они добывают богатырское оружие, снаряжение и, главное, богатырского коня; они ищут приключений, подобно эпическим богатырям, выезжавшим в Чистое поле; наконец, они побеждают чудовищ и злодеев, в облике которых хорошо просматриваются архаические, мифологические черты. Следовательно, преемственность богатырских поколений налицо, и сказочные витязи – такие же полноправные представители русского богатырства, как и былинные их «коллеги».

Кое в чем столь же архаична и другая «порода» сказочных богатырей, к которой принадлежит, среди прочих, Буря-богатырь Коровий сын.

Как явствует из его прозвища, он потомок животного. Сказка гласит, что однажды царица съела «щуку златокрылую» (златоперую) и от того понесла; девка-чернавка попробовала царскую еду и тоже забеременела, а корова проглотила объедки – и оказалась в тягости. У всех троих родились мальчики-близнецы, которые росли: «Кто в год – они в час таковы, кто в три года – они в три часа», и быстро «заслышали в себе силу богатырскую». Первый мальчик звался Иван-царевич, другой Иван девкин сын, а третий – Буря-богатырь Иван Коровий сын.

Втроем братья бродили по свету и пришли к морю, из которого «выезжают три змея – шести-, девяти- и двенадцатиглавый». Буря-богатырь поочередно одолел всех трех змеев, оказавшихся сыновьями Бабы Яги. Бои разворачивались на калиновом мосту – в сказке это именно мост из древесины калины, а не огненный Калинов мост былин. Буре пришлось сражаться в одиночку, потому что его братья крепко спали, но это обстоятельство не стало для него помехой; лишь в последней схватке с двенадцатиглавым змеем он захотел разбудить братьев и бросил в избушку, где они спали, свой сапог. Но братья не проснулись, да их помощь в итоге и не понадобилась.

Буря-богатырь справился со «змеиными женами», которые оборачивались то «зеленым лугом с колодцем», то «прекрасным садом с плодами разными», а то «старой избушкой». Причем о злодейских происках он узнал, подслушав в облике мушки разговор Бабы Яги с невестками; следовательно, Буря-богатырь – такой же оборотень, как и былинный Волх Всеславич (также он умел оборачиваться соколом, орлом и красной девицей). Сама же Баба Яга превратилась в гигантскую свинью, но он победил ее и повел братьев в Индейское царство.

Там Буря просватал своего брата-царевича за дочь местного правителя. Тот поначалу не желал этого брака и выслал войско, желая прогнать дерзких сватов, однако Буря-богатырь как раз варил кашу к завтраку и мешал ее поварешкой; «как махнул поварешкою – так половину войска и положил; вернулся, помешал кашицу, вышел да махнул – и другую половину на месте положил».

В испытаниях, которым невеста, смирившись с неизбежной свадьбой, подвергла своего жениха и которые вместо царевича успешно выдерживал Буря-богатырь, фольклористы видят мотив, известный и по былинам, – это разделенный на несколько эпизодов поединок девицы-богатырки с укрощающим ее героем. В завершение сказки Буря, предчувствуя неладное, возлег взамен царевича с молодой женой, а когда та принялась его душить, обломал об нее три прута – железный, медный и оловянный. Как правило, в русском фольклоре прутами побивают нечистую силу (Ягу, чертей, лихорадок), поэтому «охаживание» прутьями в данном случае – еще один богатырский подвиг, достойный того, чтобы о нем помнили.

К потомкам животных принадлежит и другой богатырь русских сказок – Медведко, он же Ивашко Медвежье Ушко. Обстоятельства его появления на свет таковы, что снова приходится вспоминать мотив чудесного рождения: медведь встречает крестьянку, которая бродит по лесу, и уносит ее к себе в берлогу, а некоторое время спустя у них рождается сын – «совсем человек, только уши медвежьи», либо «до пояса человек, а от пояса медведь», либо «шкура медведя, лицо человечье».

Само упоминание медведя в этой сказке наводит на мысли о медвежьем культе, который существовал и у древних славян, и у соседних им финно-угорских народов. Но, конечно, не нужно видеть в сказке, как поступают некоторые современные исследователи-любители, «метафорическое описание почитания медведя»; никакой метафоры культа здесь нет и в помине, это всего-навсего еще один свойственный сказкам способ сообщить об исполинской силе героя, приписав тому родство с могучим «хозяином леса».

Человек-медведь по определению не может быть обычным и, подобно прочим необычным фольклорным героям, «растет не по годам да по часам, не по часам, да по минутам». Без «шалостей», которыми в детстве отличались былинные богатыри, тоже не обходилось: «Стукнуло ему пятнадцать лет, стал он ходить с ребятами на игры и шутить шутки нехорошие: кого ухватит за руку – рука прочь, кого за голову – голова прочь». Вообще по своей натуре этот удалец в немалой степени схож с былинным Василием Буслаевым – и склонностью к буйному озорству, и бесшабашным молодчеством, и пренебрежением к опасностям.

Повзрослев, Медведко попросил выковать ему «железную дубинку в двадцать пять пуд» и отправился странствовать по свету. В скитаниях ему встретились «побратимы», или троица богатырей, которые стали Медведко верными помощниками.

Вчетвером они одолели Бабу Ягу и посадили ее в чулан, но Яга все-таки сумела вырваться и бежала под землю. Медведко последовал за нею, отсек Яге голову мечом-кладенцом, добыл жен для своих спутников, а сам женился на девушке-скотнице.

При всей несомненной архаичности образов Бури-богатыря и Медведко сказки, в которых действуют эти герои, уже завершаются добыванием личных, а не коллективных благ. Эти богатыри постепенно отдаляются от былинных «заступников за Русь», преследуют не возвышенные, а «приземленные» цели, ищут выгоды и славы не для «рода-племени», а для себя. Впрочем, сказки неизменно указывают на их «простецкое» происхождение, которое, судя по всему, должно доказывать, что эти богатыри – сами из народа и «за народ».

Отличительная особенность фольклора как такового – не имеет значения, говорим мы о русском или каком-то ином фольклоре – заключается в том, что это именно народное творчество, «народное знание», как буквально переводится термин «фольклор». У фольклорных произведений нет конкретных авторов, их автором выступает сам народ, который рассказывает или поет эти произведения, пересказывает их и перепевает, воспроизводит и распространяет.

Более того, многие авторские сочинения, сохранявшие популярность «в народе» на протяжении десятилетий и даже столетий, способны со временем сделаться фольклорными, утратить признак авторства, а их герои – стать общенародным, в самом широком смысле слова, достоянием.

Именно так случилось, например, с придуманным ирландским писателем Брэмом Стокером вампиром графом Дракулой, этим «главным кровососом» современного фольклора.

Такие «книжные» герои должны, безусловно, считаться фольклорными, ведь они обитают, употребляя расхожее выражение наших дней, в коллективной исторической памяти, значительная часть которой представлена в фольклоре. Даже если кто-то когда-то их придумал, «изобрел», то они давно успели превратиться в фигуры коллективного, а не персонального воображения, в «общие места» той или иной национальной традиции. Следовательно, история русского богатырства будет неполной, если мы сосредоточимся только на былинных богатырях.

Богатство русского фольклора в его словесной, нематериальной форме не сводится лишь к двум жанрам – к былинам и сказкам; это еще былички с бывальщинами, заговоры, обрядовые песни, загадки, пословицы с поговорками, всевозможные предания и легенды, потешки и так далее – перечислять можно едва ли не до бесконечности (для лучшего понимания: приметы, анекдоты и конспирологические слухи – тоже фольклор). Так что необходимо расширить наш кругозор и присмотреться в поисках богатырей к другим фольклорным жанрам.

Открывается чрезвычайно пестрая картина, где главенствуют, конечно же, богатыри былинные – в первую очередь Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович, – вряд ли найдется фольклорный жанр, где не встретятся эти имена. Но по соседству с ними стоят и богатыри легендарные, пришедшие в фольклор из литературы.

Пожалуй, первым среди таких богатырей, следуя хронологическому принципу, нужно назвать одного из героев «Слова о полку Игореве» – князя Всеволода Святославича, брата князя Игоря, который в «Слове» выведен как «Буй тур Всеволод». Это историческое лицо, «удалейший среди всех Ольговичей», то есть потомков Олега, внука Ярослава Мудрого; в «Слове» ему приписываются неустрашимая доблесть и «упоение битвой», то есть характерные черты богатыря:

Впрочем, надо отметить, что в фольклор проник скорее не целостный образ Всеволода, а выражение «Буй тур», которое сделалось эпитетом отважных воинов. Поэтому положение Всеволода во главе списка русских легендарных богатырей – хронологически, бесспорно, верное – выглядит довольно шатко.

Совсем иначе обстоит дело с героем одной из так называемых воинских повестей о татарском нашествии на Русь – Евпатием Коловратом.

В 1237 году полчища хана Батыя взяли Рязань после пятидневной осады и сожгли город дотла. Сегодняшняя Рязань, кстати, отстоит от прежнего местоположения города на 50 километров, и до 1778 года она именовалась Переяславлем-Рязанским; место же древнего поселения – городище Старая Рязань.

Осаде и гибели города посвящен один из наиболее проникновенных древнерусских текстов – «Повесть о разорении Рязани Батыем». Именно в этой воинской повести – и больше нигде – излагается история богатырского подвига Евпатия Коловрата, «рязанского вельможи», который прискакал на выручку землякам из Чернигова, куда ранее уехал с посольством.

Согласно «Повести», рязанские князья – они первые столкнулись с татаро-монголами, ведь Рязань в те годы была пограничным городом – сначала пытались задобрить Батыя и «утолить нечестивого дарами». Но хан отверг все подношения, более того, выставил условия, на которые князья попросту не могли пойти, так что татары принялись сеять смерть: «Начал [Батый] воевать Рязанскую землю, повелев бить, и сечь, и жечь без милости… И текла кровь христианская, как река полноводная, из-за грехов наших».

На шестой день осады Рязани «рано утром пришли язычники к городу, одни – с факелами, а иные – со стенобитными орудиями, а иные – со множеством лестниц». Рязань пала; захватчики зарубили тех знатных людей, что укрывались в церквях, а затем сожгли все храмы, «и в городе многих людей и с женами, и с детьми мечами изрубили, иных – в реке утопили… Не осталось во граде ни одного живого, все заодно погибли и одну на всех чашу смертную испили. Не осталось там ни стонущего, ни плачущего: ни отца и матери по детям, ни ребенка по отцу и по матери, ни брата по брату, ни по родным, но все вместе мертвыми лежали».

Батый же, разорив Рязань, «еще больше разъярился и ожесточился». Он двинулся на Суздаль и Владимир, желая «изничтожить Русскую землю». Тут-то и прискакал к Рязани Евпатий Коловрат с малой дружиной. От трагического зрелища он «закричал в горести души своей и разгораясь сердцем». На его клич отозвались тысяча семьсот человек, которым посчастливилось находиться в дни осады вне города. Этот отряд пустился в погоню за татарами и настиг войско Батыя в Суздальской земле.

Русичи напали на отдыхавших татар и стали «сечь без милости», а татары от страха были «как пьяные или обезумевшие». Сам Евпатий сражался столь яростно, что «мечи притупились, и выхватывал он мечи татарские, и рубился ими». Врагам даже почудилось, будто мертвые воскресли. В поединке Евпатий рассек надвое чванливого Хостоврула, ханского племянника, «многих известных богатырей Батыевых побил, иных до седла раскроил».

Но все же силы были неравны: татары навели на Евпатия «бесчисленное множество стенобитных орудий, и начали по нему бить из них, и с трудом убили его». Тело павшего богатыря принесли к шатру Батыя, который печально сказал: «О Евпатий Коловрат! Здорово ты меня попотчевал с малою своею дружиною! Многих богатырей сильной орды убил, и много войск пало. Если бы у меня такой служил, любил бы его всем сердцем».

Тело Евпатия отдали тем немногим русским воинам, которые уцелели в схватке и были захвачены в плен, после чего Батый велел отпустить этих воинов и не «чинить им никакого вреда».

По преданию, Евпатия отпели и похоронили на месте главной рязанской церкви.

Почему Евпатий – легендарный богатырь? Историки всегда стараются отыскать для каждого факта несколько свидетельств, чтобы через их сопоставление постараться установить истину. В случае Евпатия мы располагаем одним-единственным свидетельством его подвига – рассказом в «Повести о разорении Рязани Батыем». Иных сведений о нем нет ни в летописях, ни в других древнерусских сочинениях. Значит, достоверность этой фигуры сомнительна.

При всем том легенда о рязанском богатыре с середины XIX века до революции 1917 года включалась во все общие курсы истории древнерусской литературы, гимназические учебники и учебные пособия; то есть она стала частью национальной истории и в этом качестве исправно тиражировалась. Илью Муромца и других былинных богатырей учебники однозначно причисляли к «области народного вымысла» (О. Ф. Миллер), а вот Евпатий считался историческим лицом – и пусть историк Дмитрий Иловайский оговаривался, что «трудно определить, насколько народная гордость участвовала в изобретении поэтических подробностей».

В общем, уже в XIX столетии Евпатий Коловрат вошел в коллективную историческую память русского народа. Дальнейшие исследования историков показали, что это фольклорный герой, но история о битве Евпатия с войском Батыя ничуть не утрачивала своей значимости. Как писал Сергей Есенин:

В наши дни на территории Рязанской области установлено три памятника Евпатию Коловрату: конный монумент в самой Рязани, памятник в поселке Шилово, где имеется и стела в честь былинного Добрыни Никитича, и памятник в деревне Фролово, которая претендует на право считаться родиной богатыря. На сказочной карте России «местом памяти» Евпатия Коловрата указан поселок Шилово.

История Евпатия – это история безоглядной смелости на благо родной земли. По одной из версий легенды татары, устрашенные побоищем, улучили миг, чтобы окликнуть Коловрата и спросить, чего он хочет, а богатырь ответил коротко: «Только умереть!» Показательно, кстати, что Евпатий, подобно былинным богатырям, бился с врагом в поле, а не на стенах крепости; по меткому наблюдению академика Д. С. Лихачева, «русское понятие о храбрости – это удаль… Нельзя быть удалым, храбро отсиживаясь в укрепленном месте».

Среди многочисленных жанров русского фольклора имеется тот, к которому и в XIX веке, и в советское время среди образованной публики было принято относиться, мягко говоря, снисходительно. Даже в ту пору, когда все стали интересоваться былинами, сказками, поговорками и прочими «поверьями и суевериями русского народа», как называлась известная книга В. И. Даля, этот жанр воспринимали свысока и видели в нем «усладу невежественных умов». Об этом жанре упоминал мимоходом Николай Некрасов в своей знаменитой поэме «Кому на Руси жить хорошо», предрекая, что однажды настанет «времечко», когда

Под «Блюхером» и «милордом глупым» имелись в виду лубочные листы – русские «протокомиксы», картинки с текстами, чрезвычайно популярные в крестьянской и мещанской среде. У Некрасова же речь шла о листах с картинками из наполеоновских войн и о сочинении в картинках Матвея Комарова «Повесть о приключениях английского милорда Георга».

Русский лубок почти три столетия оставался важнейшим и популярнейшим фольклорным жанром; он вместил в себя и летописи, и былины, и другие тексты, а главным героем лубка – настолько главным, что даже многие исследователи относили этого героя к «народным творениям» – был славный витязь Бова Гвидонович.

Этот исконно русский герой, как полагал еще в середине XIX века литературный критик В. Г. Белинский, имеет на самом деле иноземное происхождение: свой «род» Бова ведет от французского рыцаря Буве д’Антона, персонажа нескольких «галантных» романов, которые пользовались немалым спросом в Европе. Итальянская версия истории Буве проникла в прибалтийские и польские земли, а уже оттуда, приблизительно в XVI столетии, попала на Русь и быстро сделалась всенародно любимой. Можно предположить, что читателей привлекали в этой истории крайне занимательный сюжет авантюрного свойства и яркая «восточная» экзотика, на фоне которой разворачивались приключения Бовы.

Российский книгоиздатель И. Д. Сытин вспоминал, как крестьяне приходили в книжные лавки за лубками о похождениях Бовы:

Статистика «народного» книгоиздания второй половины XIX века поразительна: самый малый тираж книги сказок составлял от 5000 до 8000 экземпляров, в среднем такие книги печатались тиражом 20 000–50 000 экземпляров, а когда издатель был заранее уверен в успехе, то выпускал от 80 000 и до 120 000 экземпляров. Если эти цифры не преувеличение, то неудивительно, что о Бове и других героях русского лубка знала вся Россия.

На российской почве иноземный витязь Бова изрядно «обрусел» и даже ухитрился попасть в число былинных героев – о его приключениях сложен целый ряд былин на Русском Севере. Из чужого витязя этот королевич стал полноправным русским богатырем, и потому в книге о русских богатырях без рассказа о нем никак не обойтись.

Доблестный рыцарь Бова – сын короля Гвидона, спасаясь от происков своей матери Милитрисы и отчима Додона, бежал в Армению, к королю Зензивию, где влюбился в королевскую дочь Дружневну. Ради руки королевны он разгромил войска королей Маркобруна и Лукопера Салтановича, напавших на королевство Зензивия, и был признан достойным женихом и наследником армянского престола.

Но вернемся к Бове. Наветы царедворцев, которые завидовали жениху Дружневны, побудили короля Зензивия дать Бове смертельно опасное поручение: он должен отправиться в Рохлинское царство, во владения разгромленного Бовой Лукопера Салтановича. Отец Лукопера, царь Салтан, было распорядился повесить Бову, но тот смог отбиться – и завоевал сердце царской дочери; та захотела выйти за него замуж, если он отречется от христианской веры (в лубке Бова ревностно блюдет православную веру). Бова рассеял тридцатитысячное войско Салтана и возвратился в Армению – прямиком к свадьбе своей невесты с недавно побитым Маркобруном.

На свадьбе Бова дал себя узнать, единственный сумел оседлать огнедышащего коня и сбежал, похитив Дружневну. Маркобрун отрядил в погоню богатыря-кентавра Полкана, однако тот после поединка с Бовой переметнулся к королевичу и стал ему верным спутником.

Имя Полкана несколько раз упоминается в былинах среди имен киевских богатырей, причем неизменно этот богатырь выглядит как человек-пес. А вот в лубке гораздо чаще Полкан предстает как кентавр. В ходе поединка с Бовой могучий Полкан замахнулся на соперника целым дубом – тут вспоминаются истории былинных Михаила Казарина и Сухмана, – но не устоял против доблести королевича. А Бова Королевич, «осердясь, ударил острым копьем в грудь его и поразил о сыру землю, но обратил копье к нему на грудь его и предал злой смерти». По другой версии побежденный Полкан с тех пор всюду сопровождал Бову, но однажды погиб, защищая жену и детей Бовы от свирепых львов.

С Полканом отождествляли порой мудрого кентавра Китовраса из русских духовных стихов и апокрифов.

После встречи с Полканом, настигнутый Маркобруном, Бова дал бой и вновь разгромил этого короля, который, признав поражение, поклялся никогда более не преследовать Бову Королевича и его потомков.

Дружневна родила Бове двух сыновей, а сам Бова пошел воевать со своим отчимом, королем Додоном. В конце концов он убил коварного отчима, а свою жестокую мать похоронил заживо в каменном гробу, после чего «жил долго и счастливо».

Из этого краткого изложения вполне очевидно, что история Бовы Королевича – типичный, в общем-то, рыцарский, или куртуазный, европейский роман, и трудно вообразить, как такой литературный персонаж мог стать в России национальным фольклорным героем. Тем не менее случилось именно так, и Александр Радищев, автор «Путешествия из Петербурга в Москву», помышлял написать стихотворную повесть о Бове на основе «народных преданий». В прологе к этой повести он утверждал, что Бову знает всякий русский человек:

Один из наиболее популярных и востребованных у публики авторов русского лубка И. Ивин считал, что «крестьянам больше всего нравится фантастическая чудесная фабула, замысловатые и необычайно интересные приключения действующих лиц, а также и вывод, где порок наказывается, а добродетель торжествует и вознаграждается». Все это сполна предлагалось читателю в повествованиях о Бове.

Вдобавок на русской почве Бова, о чем уже говорилось, постепенно приобретал богатырские черты. Ему приписывали исполинскую силу и богатырские же повадки. Так, в лубочных текстах королевич «часто езжал с товарищами в заповедные луга за травою для коней», но никогда не брал с собой косу, «а все рвал руками и нарывал против десяти косцов». В описании поединка с одним из противников слышны былинные напевы: «Не две горы друг с другом сходилися, но два сильных богатыря съезжалися». Когда Бове оказалось нечем обороняться от вражеских воинов – не было «ни коня доброго, ни меча острого, ни копья долгомерного», – то он, подобно былинным богатырям, схватил одного врага и начал им «кругом себя помахивать и побивати всадников».

Цитировать можно долго, однако новые цитаты лишь дополнительно подтвердят, что иноземец Бова сумел стать подлинно русским богатырем из круга, как писал тот же Радищев, «славных рыцарей российских… в обширном царстве русском». Это сравнительно редкий пример «вживания» героя в чужую традицию, и любопытно, что в русском фольклоре мы находим сразу два подобных примера – историю Бовы Королевича и историю Еруслана Лазаревича.

Если иноземную «родословную» Бовы Королевича прояснить довольно просто, то с происхождением лубочного героя Еруслана Лазаревича все не столь очевидно. Приключениям этого богатыря фольклористы приписывали заимствование с Запада, из рыцарских романов, либо видели в них несомненное влияние Востока – в частности, индийское или тюркское; еще утверждалось, что история Еруслана – типичный «бродячий» сюжет из числа тех, которые известны многим народам и «мигрируют» по свету, из культуры в культуру. Даже сегодня по поводу того, откуда Еруслан пришел на Русь, у науки нет однозначного мнения; зато не приходится сомневаться в том, что этот чужеземец полностью «обрусел» и к XVIII веку сделался в глазах всех, кто интересовался русской стариной, подлинным «народным богатырем». Недаром Еруслана ставили вровень с Ильей Муромцем и Иваном-царевичем русских сказок.

Мемуары середины и второй половины XIX века изобилуют упоминаниями о том, что лубки и лубочные романы о Бове Королевиче и Еруслане Лазаревиче составляли основной круг чтения грамотной городской детворы и грамотных крестьян. В своих воспоминаниях дворяне и мещане, купцы и сельские жители охотно делились детскими восторгами: «На получаемые в подарок деньги я тоже составлял свою библиотеку, которую прятал на полатях: Еруслан Лазаревич, Бова-королевич, Илья Муромец, Емеля-дурачок, Семь Симеонов; блаженством моим было бойко читать все это по вечерам домашним»; «На деревенских ярмарках по-прежнему продаются лубочные переложения все того же бессмертного Бовы, Еруслана Лазаревича»; «Получаемые от отца деньги на игрушки он употреблял на покупку сказок, и Бова-королевич и Еруслан Лазаревич составляли его любимейшее чтение. На Руси не одна одаренная богатою фантазией натура… начала с этих сказок свое литературное образование».

В повести «Портрет» Николая Гоголя приводится описание «картинной лавочки» в Петербурге, очень показательное для понимания популярности Еруслана и Бовы Королевича в народе:

«Сверх того, двери такой лавочки обыкновенно бывают увешаны связками произведений, отпечатанных лубками на больших листах, которые свидетельствуют самородное дарованье русского человека. На одном была царевна Милитриса Кирбитьевна [из лубков о Бове], на другом город Иерусалим, по домам и церквам которого без церемонии прокатилась красная краска, захватившая часть земли и двух молящихся русских мужиков в рукавицах. Покупателей этих произведений обыкновенно немного, зато зрителей – куча… Он остановился перед лавкою и сперва внутренно смеялся над этими уродливыми картинами. Наконец овладело им невольное размышление: он стал думать о том, кому бы нужны были эти произведения. Что русский народ заглядывается на Ерусланов Лазаревичей, на объедал и обпивал, на Фому и Ерему, это не казалось ему удивительным: изображенные предметы были очень доступны и понятны народу».

Последнее замечание, кстати, вполне передает отношение к историям Бовы и Еруслана со стороны образованной публики. Та снисходительно посмеивалась над «нелепыми историями» и «мужицкими развлечениями»: дескать, невежественные крестьяне, чуть перефразируя «Конька-горбунка» Петра Ершова, «попивают из стакана да читают Еруслана». Но даже в образованных семьях богатырские приключения, и среди них приключения Еруслана, были излюбленным чтением. Как вспоминал академик И. П. Павлов, «любимыми книгами моими были о Еруслане Лазаревиче, Английском милорде и всяких богатырях, которые, как я читал, “одним махом семьсот побивахом”».

Словом, Еруслан фактически сопровождал едва ли не каждого русского человека с самого детства, так что со временем сделался известнее и популярнее былинных богатырей. В советский период все изменилось, Еруслана как «классово чуждого» и «развлекательного» персонажа вычеркнули, по сути, из русского фольклора, и потому сегодня этот богатырь почти забыт. Между тем история Еруслана – это история «истинно русского богатыря», как говорится в одном лубке, и в книге о русских богатырях – отважного витязя, «красавца удалого», никак нельзя обойти вниманием.

Кто же такой этой Еруслан? Он сын богатыря-князя, одного из двенадцати ближних дружинников царя Картауса, правившего в сказочном «некотором царстве, некотором государстве». По версии сказительницы М. С. Крюковой, рождение мальчика стало событием государственного масштаба:

Сызмальства Еруслан отличался богатырской силой: когда играл с боярскими детьми, то выворачивал им руки, то ломал им ноги, а то и хватал за головы, от чего товарищи по играм, случалось, умирали. Недовольные бояре жаловались, разумеется, царю, и тот в конце концов велел князю утихомирить буйного сына – все как в детстве былинных Михайло Казарина и Василия Буслаева.

Отруганный отцом, Еруслан решил, что ему настала пора себя показать. Он раздобыл богатырского коня и поехал в Чистое поле «отведать плеча богатырского».

Как повествует посвященная богатырю былина,

На его пути неожиданно встретилась вражеская рать, которую царь Данила Белый вел на своего соседа Картауса. Еруслан разгромил войско Данилы, а с царя взял зарок больше не нападать на царство Картауса, после чего отпустил и двинулся дальше. Вскоре – опять былинный мотив! – он увидел шатер, в котором спал богатырь князь Иван; тот проснулся и по богатырскому обычаю захотел померяться силой. Еруслан одержал победу, и тогда богатыри побратались.

Если оставить в стороне непривычные для русских былин имена – собственно, из этих имен фольклористы и заподозрили иноземное происхождение истории Еруслана, – мы ясно видим, что Еруслан ведет себя точь-в-точь как былинный витязь. Более того, он настолько похож в ранних своих деяниях на Илью Муромца, что поэт Михаил Лермонтов однажды перепутал этих двух богатырей: «Сказывается сказка: Еруслан Лазаревич сидел сиднем 20 лет и спал крепко, но на 21 году проснулся от тяжкого сна и встал, и пошел, и встретил он тридцать семь королей и семьдесят богатырей и побил их, и сел над ними царствовать… Такова Россия». Точнее, Лермонтов не столько перепутал, сколько объединил две богатырские фигуры в одну, и это его суждение – лишнее доказательство той популярности, которой пользовался когда-то Еруслан.

Но вернемся к подвигам Еруслана. До него дошел слух, что на белом свете есть удалой богатырь Ивашко Белая Поляница (или Белая Епанча), который сторожит границы Индийского царства. Еруслан захотел сразиться с этим богатырем, а заодно отыскать в Чистом поле трех царевен, краше которых нигде нет. Однако пришлось задержаться: коварный Данила Белый нарушил свой зарок и снова вторгся в царство Картауса, сломил сопротивление и ослепил царя и родителей Еруслана. Исцелить их способна только желчь Зеленого царя Огненного Щита Пламенного Копья, и за нею Еруслан и отправился.

Дорога привела его к богатырской голове, под которой был спрятан чудесный меч, единственное оружие против чародея Огненного Щита. Голова признала Еруслана истинным богатырем, отдала ему меч и предупредила, что убить Огненного Щита нужно одним ударом, а со второго чародей оживет. Вооруженный этим знанием, Еруслан одолел царя-колдуна, вернул богатырской голове тело, а затем, вернувшись домой, исцелил родителей и Картауса и сразил вероломного Данилу Белого.

Минуло время, и Еруслан все-таки решил отыскать Ивашко Белую Поляницу и красавиц-царевен. В Чистом поле ему, после долгих поисков, встретился шатер, где проживали эти девицы. Старшую и среднюю сестер Еруслан убил – ведь они обе утверждали, что сильнее Ивашко Белая Поляница никого на свете нет; младшая же сестра сказала, что не ведает, кто кого сильнее, зато знает, что краше всех дочь индийского царя Анастасия Вахрамеевна.

Еруслан – вот тут налицо явное отличие от богатырей былинных, заступников Руси, не искавших личных благ, – устремился на поиски этой Анастасии. В своих скитаниях он столкнулся с тем самым Ивашко Белая Поляница, которого победил, а также одолел трехглавого змея-людоеда.

Поиски увенчались успехом, он женился на Анастасии, но в первую же брачную ночь покинул молодую жену, поскольку та имела неосторожность сказать, что в Солнечном граде есть царевна во много раз краше. (Здесь эпос и вовсе уступает место галантному рыцарскому роману.) При расставании Еруслан оставил жене драгоценный камень с наказом слить из того перстень и отдать этот перстень сыну, если он у нее родится. В Солнечном граде богатырь нашел «царевну ненаглядную красу» и, околдованный ею, забыл свою жену.

Тем временем Анастасия Вахрамеевна родила сына и назвала его в честь отца Ерусланом. Другие дети смеялись над мальчиком и называли его «безотцовским сыном» (опять сходство с Ильей Муромцем и его сыном Сокольником). От матери Еруслан-младший узнал, куда уехал отец, и решил его навестить.

Под Солнечным градом они сошлись в поединке, поскольку сын не спешил признаваться, кто он такой, и вел себя дерзко. Еруслан-старший взял верх, а по перстню на руке узнал сына.

Такой же поединок Ильи Муромца привел к трагическим последствиям (в некоторых вариантах былинного повествования, кстати, присутствует эпизод с узнаванием сына по перстню, явно заимствованный из истории Еруслана), но история двух Ерусланов завершилась благополучно: к старшему вернулась память, он бросил царевну из Солнечного града и возвратился к Анастасии, а младший отправился по отцовским стопам в Чистое поле доказывать молодецкую удаль.

Сказание завершается словами, с которыми не поспорил бы, пожалуй, никто из современников Пушкина и Гоголя: «Еруслану слава не минуется отныне и до века». Любопытно, кстати, что буквально те же слова подводят итоги истории Бовы Королевича: «И Бове слава не минется отныне и до века». Как оказалось, правда, это своеобразное пророчество не так уж верно – если судить по фактическому забвению обоих героев в наши дни. Хотя тот же Еруслан до забвения, во многом обусловленного целенаправленной советской культурной политикой, успел сделаться полноправным героем былин, то есть встать, говоря образно, вплотную к Илье Муромцу, Добрыне Никитичу, Алеше Поповичу и прочим былинным богатырям. Еще в 1930-х годах на Русском Севере записывались былины об Еруслане – конечно, эти былины представляли собой что-то вроде переложения сказания, но сам факт «эпизации» истории Еруслана подтверждает признание за этим персонажем подлинно богатырского статуса.

Еще одним былинным признанием достоинства Еруслана может считаться поздняя прозаическая былина об Илье Муромце, в которой сына Ильи зовут Ерусланом Еруслановичем, а поединок отца и сына заканчивается миром, причем Илья произносит такое напутствие: «Ой ты гой еси Еруслан Ерусланович! Ты не бойся на свете никого. Защищай ты свою родину и учи сына защищать родину».

Быть может, сложись обстоятельства иначе, именно Еруслана, а не Илью мы бы знали сегодня как главного русского богатыря. Но что поделать – вышло так, как вышло, однако и забывать о богатыре Всея Руси Еруслане Лазаревиче совершенно неправильно.

Крайне занятно наблюдать за работой механизмов коллективной исторической памяти. Казалось бы, совсем недавно имя того или иного героя было у всех на устах, но оно исчезает – и почти бесследно. Имя Еруслана сохранилось до наших дней, разумеется, благодаря поэме Пушкина и разысканиям пушкинистов, а вот другим легендарным богатырям повезло в этом отношении куда меньше. К примеру, сегодня едва ли кто помнит богатыря Акундина, а ведь в середине XIX столетия он был знаменит лишь немногим меньше Еруслана, Бовы или Ильи Муромца.

Этого богатыря придумал – сочинил – известный русский этнограф-любитель Иван Петрович Сахаров, которого неоднократно уличали в том, что он, публикуя записи народных текстов, вносит в них исправления – чтобы «облагородить подлую мужицкую натуру», а то и вовсе выдает собственные сочинения за фольклорные записи. С Акундином, похоже, случилось именно так.

В «Русских народных сказках» (1841) Сахарова новгородский богатырь Акундин Акундинович было задумал «покорить Новгороду землю рязанскую», но отвлекся от этой мысли, когда увидел, что по Оке плывет «чудище невиданное – змей Тугарин»: «длиною-то во триста сажен, хвостом бьет рать рязанскую, спиною валит крутые берега, а сам все просит старую дань». Мечом-кладенцом, тугим луком и каленой стрелой Акундин разрушил «еретичество» – в данном случае, видимо, «поганую» колдовскую силу – Тугарина и, как положено настоящему богатырю, отказался от всех наград «во славу земли Русской».

Сам стиль изложения, схожий со стилистикой ранних русских «писателей о чудесах» Михаила Чулкова и Василия Левшина, но принципиально отличный от стиля «подлого», фольклорного, заставил исследователей заподозрить Сахарова в фальсификации. Позже появились и другие доказательства авторского вымысла – нарочитое использование сказочных формул, былинных сюжетов и так далее. Тем не менее история Акундина вплоть до конца XIX столетия оставалась в ряду фольклорных богатырских историй, а самого «добра молодца новгородского» считали прославленным в народе богатырем.

Что ж, Акундин Сахарова в итоге позабылся, но Еруслану и Бове Королевичу, невзирая на все культурные битвы последних полутораста лет, выпала иная судьба – о них продолжают помнить, пусть даже эта память изрядно померкла или как минимум существенно исказилась. Уж тем более мы помним о Евпатии Коловрате, легендарном мстителе за разоренную татарами Рязань, и о богатыре Пересвете, духовном ученике Сергия Радонежского. Эти легендарные богатыри были и остаются достойными соратниками былинного богатырства киевского.

В завершение припомним одно из приключений Еруслана – в Чистом поле он нашел шатер трех девиц, но вместо приятного времяпрепровождения зачем-то жестоко расправился с обитательницами шатра. Схожие эпизоды встречаются и в былинах; как считают фольклористы, это отголосок архаического мотива, состоявшего в поединке богатыря с женщиной-богатыркой, которую следовало победить, прежде чем она соглашалась пойти замуж. Значит, когда мы говорим о богатырях, нельзя забывать о том, что среди русских богатырей были не только мужчины, но и женщины, как бы странно это ни звучало. Более того, если присмотреться к фольклорным текстам, выяснится, что женщин-богатырок было довольно много, и мимолетным упоминанием о них тут не обойдешься – требуется обстоятельный рассказ. К такому рассказу мы и приступим в следующей главе.

В традиционной культуре существует достаточно строгое распределение социальных гендерных ролей – мужчины добывают, строят и воюют, а женщины занимаются хозяйством и ремеслами и рожают детей. Русский фольклор во всем разнообразии своих жанров подтверждает этот принцип, однако, как и из всякого правила, тут имеются некоторые исключения. В частности, таким исключением являются женщины-богатырки, известные в героическом эпосе, в сказках и в исторических песнях и повестях.

Эти женщины ничуть не уступают в доблести мужчинам, сражаются наравне с ними, согласны выходить замуж – то есть подчиняться – только за того, кто превзойдет их в поединке. Своими воинственными повадками и независимым поведением они напоминают греческих амазонок и скандинавских валькирий.

Разумеется, будет явным преувеличением утверждать, что русский фольклор располагает собственной версией древнегреческого сюжета об амазонках – женщинах-воительницах, которые отвергают мужчин. Тем не менее в отдельных русских народных сказках встречаются упоминания о «девичьем» или «новодевиченском» царстве, где «все войско из одних девиц набрано: та хороша, а та еще лучше»; другая подробность – в этом царстве «12 девиц, 33 девицы-богатырки и 24 красные девицы». Некая девица царствует в местах, где мужчинам не рады; «живет она в большом золотом дворце и часто выезжает с своим войском в зеленые луга тешиться: девять дней гуляет, да потом девять дней богатырским сном спит».

Возможно, в этих сюжетах получили отражение архаические представления эпохи матриархата; так или иначе, ясно, что участие женщин в военных действиях не то чтобы в старину полностью одобрялось, но допускалось (об этом свидетельствуют и археологические находки в разных частях света).

Если рассматривать героический эпос, то бишь былины, то былинных богатырок можно условно разделить на две группы. Первая – это «дикие» богатырки, обитающие в Чистом поле или в дальних краях; их приходится завоевывать, принуждать силой к повиновению. Таковы Златыгорка, или «баба Латыгорка», которая родила сына Илье Муромцу, а еще, возможно, жена Святогора, насильно соблазнившая все того же Илью, и дочь самого Ильи «из тальянских (итальянских) земель», мечтавшая отомстить отцу за «бесчестное рождение».

Ко второй группе принадлежат богатырки, назовем их так, «укрощенные», принявшие женский удел традиционной культуры, но всегда готовые по необходимости проявить свою богатырскую сущность. Это прежде всего Василиса и Настасья Микулишны, героини нескольких былин.

Многие фольклористы, этнографы и историки, в особенности сторонники так называемой скифской теории происхождения славян, видели и видят в героических женских образах русского фольклора поэтическое переосмысление исторического факта: среди степняков, с которыми сходились в схватках древние русичи, были и женщины-воительницы – степные наездницы, сарматские конные лучницы; насколько это воззрение справедливо и обоснованно – вопрос дискуссионный.

Василиса и Настасья Микулишны – по всей видимости, дочери богатыря Микулы Селяниновича, тот самый «род Микулов», который «любит мать сыра земля». В былинах не указывается «иерархия» сестер, но в богатырских народных сказках Василису, как правило, называют старшей дочерью Микулы, а Настасью, соответственно, младшей. Кажется, это довольно поздняя трактовка, своего рода адаптация былинных сюжетов и мотивов к повседневной жизни. Если же исходить из былин, именно Настасья по своим повадкам и поступкам выглядит старшей из сестер.

О богатырстве Настасьи со всей определенностью говорит былина о знакомстве Добрыни и девушки-поляницы. Как обычно, Добрыня однажды собрался выехать в Чистое поле, «погулять да потешиться». По пути он увидел на земле огромный след, решил проверить, кто это проехал, и пустился вдогонку; вскоре впереди показался незнакомый богатырь, почему-то в женском платье. Добрыня дважды ударил незнакомца палицей, но неведомый богатырь «не обернулся, не сворохнулся». Лишь после третьего удара этот чужак

Когда выяснилось, что Добрыня – «ровня» Настасье, богатырка фактически потребовала, чтобы он на ней женился: «Ты возьмешь меня замуж, так не сниму головы», и Добрыня «с ей обручился», а в Киеве пара обвенчалась.

В облике Настасьи Микулишны проступают черты, свойственные еще первым русским богатырям: вспомним, как Святогор отреагировал на нападение Ильи при встрече – мол, что за «русский комарик» покусывает? Точно так же Настасья не ощутила двух молодецких ударов палицей – во всяком случае, ничем не дала понять, что она их ощущает. То есть она наделена могучей силой, причем силой «чужой» и архаической. Вдобавок, судя по огромному следу ее коня, она высока ростом и крепка телом, как и положено древним витязям. Словом, в Настасье «род Микулов» являет себя во всей богатырской красе.

Совсем иначе она выглядит в другой былине – об отъезде Добрыни и неудачной попытке Алеши Поповича взять замуж чужую жену. В этой былине Настасья – «скромная девушка», которая глядит на мужа снизу вверх, подбегает «скорешенько», смотрит «прямешенько» и говорит «милешенько». Она ничуть не похожа на богатырку; трудно вообразить, чтобы у прежней Настасьи

Чудесному превращению, которое случилось с богатыркой, можно подобрать самые разные объяснения – как «изнутри», в рамках былинного мира, так и «снаружи», со стороны.

Например, жизнь среди русичей – а после венчания и до отъезда богатыря Добрыня с Настасьей явно прожили вместе не один год – настолько «одомашнила» прежнюю дикую богатырку, что та утратила богатырскую стать, забыла свои былые ухватки и стала обычной женщиной, чувствительной и покорной. В мировом фольклоре много историй о том, как невеста до свадьбы обладает некими волшебными качествами, а после свадьбы этих качеств лишается – порой насильно, и становится обыкновенным человеком.

Сторонний же взгляд побуждает предположить, что в былине об отъезде Добрыни наблюдается характерная для многих русских былин подстановка имен – исходно в этом сюжете действовали какие-то другие герои, но постепенно сюжет был приурочен, как выражался В. Я. Пропп, к именам Добрыни, Настасьи и Алеши Поповича.

Трудно сказать, какое объяснение более справедливо – об этом можно лишь догадываться. Так или иначе, образ былинной Настасьи Микулишны отчетливо распадается на два самостоятельных образа, общего между которыми – только ее положение жены Добрыни Никитича.

Другая сестра Микулишна, Василиса, богатырствовала не в Чистом поле, а в стольном граде Киеве. В былинах она – супруга заезжего гостя Ставра Годиновича из «земли Ляховитской», который имел неосторожность на княжеском пиру похвастать своей молодой женой – «вас, князей, бояр, она повыманит, тебя, солнышко Владимир, с ума сведет». Это хвастовство предсказуемо рассердило князя, и Владимир велел посадить Ставра в погреба – «пущай молода жена да повыручит».

Узнав об участи мужа, Василиса рассудила так:

Она обрезала волосы, надела мужской наряд, взяла с собой «сорок молодцов удалых стрельцов и сорок молодцов удалых борцов» и отправилась в Киев. Там она под видом жениха посваталась к дочери Владимира и успешно выдержала все испытания, которым подверг ее князь, в том числе испытание в богатырстве – метче киевских богатырей стреляла из лука и оказалась сильнее в «честной борьбе». По просьбе победителя князь выпустил Ставра из погребов, и только тогда Василиса призналась, что до сих пор выдавала себя за мужчину.

Эти слова пристыдили Владимира. Князь «утопил ясны очи во сыру землю», признал свое поражение и даровал Ставру Годиновичу право торговать в Киеве «век без пошлины».

Казалось бы, в облике Василисы Микулишны нет ничего богатырского, особенно если сравнивать эту красну девицу с ее сестрой, однако все княжеские испытания – в силе, ловкости и смекалке – вполне соответствуют типичным былинным испытаниям молодецкой удали; следовательно, вторая дочь Микулы Селяниновича тоже доказала свою принадлежность к богатырскому роду.

Следует, наверное, еще раз подчеркнуть, что родство Микулы Селяниновича, Настасьи и Василисы – лишь предполагаемое, оно выводится исследователями из имени богатыря и отчества двух богатырок; прямо о том, что Микула – отец двух сестер, в былинах не говорится. Поэтому усматривать какую-либо преемственность между Микулой и сестрами Микулишнами, а тем более делать из умозрительного допущения сколько-нибудь содержательные выводы, вряд ли возможно. Тем не менее в современной массовой культуре, если судить по всевозможным интернет-энциклопедиям, факт родства этих былинных персонажей преподносится как неоспоримый. Эта подробность не столь, конечно, значительна, чтобы уделять ей чрезмерно пристальное внимание, но все-таки хотелось бы, чтобы коллективное фольклорное знание – свод общих представлений о фольклорных героях – было чуть разборчивее.

По поводу хвастовства Ставра Годиновича, которое привело его к тюремному заключению, нужно добавить, что неосторожное слово, оброненное на княжеском пиру, вообще было чревато всевозможными бедами, вплоть до гибели богатыря, как показывает история Данилы Денисьевича по прозванию Ловчанин.

Данило не то чтобы хвастался впрямую – во всяком случае, в записанной версии этой довольно редкой былины он просто сказал, что у него есть «золота казна и молода жена» Василиса.

Хвастовства Данилы оказалось вполне достаточно для того, чтобы князь Владимир задумался о собственном холостом положении и попросил богатырей подыскать ему достойную супругу, причем, что примечательно, «роду русского», а не иноземного:

Среди княжьих советников нашелся некий Мишата Путятин сын, который намекнул князю, что у Ловчанина жена-красавица: «Не нахаживал я такой красавицы, не видывал я эдакой пригожицы», – и ее «незазорно» взять в супруги. Владимир было возмутился, дескать, негоже «от живого мужа жену брать», но Мишата предложил дать Ловчанину заведомо невыполнимое поручение – на «лугах Леванидовых» или на столь же мифическом острове Буяне «поймать птичку-белогорлицу» и «убить льва лютого»; когда же богатырь сгинет, князь женится на его вдове.

Эта история имеет несомненное сходство с русской народной сказкой «Пойди туда, не знаю куда» из сборника А. Н. Афанасьева о попытке царя или барина отнять жену у своего слуги (нашему современнику сюжет больше известен по стихотворной сказке Л. А. Филатова «Про Федота-стрельца»).

Трудно сказать, сложилась ли былина раньше сказки или наоборот, но сказочные черты хорошо заметны в отдельных вариантах былины: героя отправляют добывать «зверище-кабанище», с которым не совладать никому другому, его жена предстает волшебницей и так далее.

Как бы то ни было, в обоих фольклорных жанрах присутствует мотив пустого хвастовства – герой либо сам расхваливает свою жену так, что на нее начинает зариться власть имущий человек, либо допускает, чтобы молва о ней достигла ушей такого человека.

Но вернемся к Ловчанину. Он выполнил княжеское поручение и двинулся обратно в Киев, однако на отдыхе по пути вдруг увидел, что на него надвигается княжеская дружина – «забелелася, зачернелася сила русская». Тут Данило догадался, что «стал князю ненадобен»; он «прирубил» дружину, но следом на него «наезжали» родной брат Никита и названый брат Добрыня Никитич.

Узнав о гибели Ловчанина, князь Владимир велел его вдове Василисе «наряжаться в платье светлое подвенечное» для новой свадьбы. Василиса не стала перечить, но еще взяла булатный нож и попросила у князя разрешения «проститься с милым дружком». Прямо над телом мужа

Так исполнились слова Ильи Муромца, который, когда князь Владимир только задумался отнять у Ловчанина жену, предупреждал: «Изведешь ты ясного сокола, не поймать тебе белой лебеди».

В некоторых вариантах былины о Ловчанине жена богатыря выведена как волшебница, наделенная вещими способностями. Эти варианты, очевидно, ближе к сказке, чем к героическому эпосу, и будет уместно и полезно перейти в нашем изложении от былинных богатырок к богатыркам сказочным.

Пожалуй, главная сказочная богатырка – Царь-девица, которая выступает в русском фольклоре либо под этим прозванием, либо под многочисленными другими именами.

Эта богатырка властвует над Девичьим царством, где нет мужчин, а также является хранительницей всевозможных чудесных плодов и предметов – молодильных яблок, живой воды, сапог-скороходов и многого другого. О ней говорится, что у нее золотая грудь, что она – одна из тринадцати богатырок, которые «в один лик, в один рост», что ее не держит земля, зато она способна совершать различные «могучие» действия, выказывая сверхчеловеческую силу.

В сказках Царь-девица обыкновенно разъезжает на «быстролетной кобылице» или на «коне о шести крыльях», а вооружена она, как и положено богатырям, палицей, «копьем долгомерным» и «сабелькой вострой».

Девичье царство, в котором правит Царь-девица, находится «за семью долами, за семью лесами», путь к нему могут преграждать реки или даже огненные моря, еще оно может лежать на острове или быть обнесено высокой каменной стеной. Иногда это царство прямо именуется тридевятым или тридесятым, то есть потусторонним, недоступным для обычного человека. Очень часто в сказках дорогу к Девичьему царству указывает камень на перепутье, причем надпись на этом камне гласит: «Прямо поедешь – живому не бывать».

Фольклористы полагают, что это царство во многом сродни царству мертвых, а надпись на камне нужно понимать буквально; в подтверждение приводятся многочисленные текстовые формулы, которые характеризуют это царство как пространство смерти: «Много ходцев и мало выходцев [из царства]»; «Сорок колышков, на каждом колышке по головушке, а на одном колышке нет головушки, там быть твоей головушке»; «многие цари и царевичи [туда ездили], а назад не выезжали».

Помимо природных препятствий, по дороге в Девичье царство нужно как-то миновать его сторожей – разнообразных сверхъестественных существ. Это и змеи, и огненные птицы («на долине птицы-жары на дубах сидят, мимо них птица не пролетывала, молодец не проезживал»), и великаны («на рубеже дикий человек стоит – ростом с лесом ровен, толщиной словно копна большая, в руках держит коренастый дуб»), и могучие богатыри («у каждого по палице в пятьсот пуд, и никого они не пропускают»).

Чаще всего, когда герой все-таки проникает в Девичье царство, благополучно оставив за спиной бесчисленные преграды, Царь-девица крепко спит. Разбудить ее можно, лишь ударив по голове дубинкой или молотом, и то она проснется не с первого удара. Быть может, в этом мотиве присутствует перекличка с мотивом былинным, когда исполинские богатыри далеко не сразу реагируют на попытку нападения, бьют ли их по голове или норовят «поразить в груди белые». Быть может, это какой-то особый сон, отчасти подобный смерти, признак принадлежности к иному миру.

Однако, если Царь-девицу удалось разбудить, она почти наверняка примется крушить все вокруг. В сказке «Марья Моревна» герой видит «в поле рать-силу побитую». Единственный оставшийся в живых из этой рати говорит, что «все войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна». Согласно той же сказке, Марья настолько неодолима, что сумела даже пленить Кощея Бессмертного и отнять у него силу:

«Иван-царевич не вытерпел, как только Марья Моревна уехала, тотчас бросился в чулан, отворил дверь, глянул – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован. Просит Кощей у Ивана-царевича: “Сжалься надо мной, дай мне напиться! Десять лет я здесь мучаюсь, не ел, не пил – совсем в горле пересохло!” Царевич подал ему целое ведро воды; он выпил и еще запросил: “Мне одним ведром не залить жажды; дай еще!” Царевич подал другое ведро; Кощей выпил и запросил третье, а как выпил третье ведро – взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал».

Девка Синеглазка (или Синегорка) грозит «царство покатить», а у правителя «живого глаза вынуть, домой отвезти»; она тоже способна на ратные подвиги и на другие чудеса, когда не спит:

То есть Царь-девица во всех своих обличьях нередко наделяется, кроме физической, также колдовской силой. У нее «с рук и с ног вода целющая точится: кто этой воды достанет да изопьет, тот тридцатью годами моложе будет». Если захочет, ей не составляет ни малейшего труда построить волшебный мост: «Дунула Елена Прекрасная, и сделался от ее кораблей и до царского дворца хрустальный мост».

Богатырка и колдунья, подательница и властительница жизни (хозяйка молодильных яблок, мертвой и живой воды), иноземная красавица и одновременно невеста русского витязя – Царь-девица стоит особняком среди прочих сказочных женских персонажей; наряду с Бабой Ягой ее можно смело отнести к числу наиболее архаических образов русской сказки.

Безусловно, в образе Царь-девицы заметны следы матриархальных воззрений на положение женщины в обществе. Однако попытки вывести отсюда «родословную» образа, якобы восходящую к гипотетической славянской богине Морене или к не менее гипотетической русской Мокоши как к национальным воплощениям богини-матери, выглядят изрядной натяжкой. Между тем подобные попытки отмечаются сегодня довольно часто, и на таком шатком основании выстраиваются целые «генеалогии славянской духовности». Очень хочется верить, что это увлечение квази-историческими и, шире, квази-научными реконструкциями окажется мимолетным и быстро пройдет.

Cамо предположение, будто богатыри могли «перевестись», то есть исчезнуть, кажется нелепым. Сразу хочется возразить – мол, это не так, никуда они не исчезали! Ведь о них по-прежнему рассказывают, пусть уже не столько устно, сколько в книжках, фильмах, компьютерных играх и комиксах, а значит, они продолжают жить.

С такой логикой трудно спорить – да и вряд ли требуется. Вот только нужно различать время внешнее – иными словами, время существования чего-либо с точки зрения внешнего наблюдателя – и время внутреннее, то есть время существования чего-либо в собственной длительности, в собственном жизненном сроке (в науке эти временные характеристики объектов называют темпоральностью). Во времени внешнем богатыри, безусловно, продолжают жить; они действительно «укоренены» в отечественную культуру и останутся с нами, пока жив русский фольклор. Однако внутреннее «богатырское время» имеет как начало – о котором нам сегодня, увы, приходится лишь догадываться, потому что древних сказаний в их первозданном виде не сохранилось, – так и конец. Перефразируя одну дневниковую запись советского периода, давшую название известной книге из области социальных наук, богатырство по своему внутреннему времени «было навсегда, пока не кончилось».

Речь идет, подчеркнем, не об участи отдельных богатырей – а об общей судьбе русского богатырства как особого условно-исторического, социального и культурного явления.

Вообще предания о том, как окончили свои дни мифические первопредки и прославленные воители древности, которым, цитируя этнографа XIX столетия, «потомки хвалу возносят», бытуют у многих народов. В частности, среди европейских народов популярны предания о национальных героях – рыцарях и правителях, которые не умерли, а лишь погрузились вместе со своими соратниками в чрезвычайно длительный сон; в урочный час, когда в этих воинах вновь возникнет насущная необходимость, они непременно пробудятся, выйдут из-под курганов, в которых спят, и поспешат на помощь своим далеким потомкам.

Русский фольклор тоже знает такой сюжет; если вдуматься, подобная участь и вправду выглядит достойной и даже единственно возможной для любого витязя, которому, как Илье Муромцу, «не писана смерть в бою» и который заслужил своими подвигами всенародное признание и уважение. Сгинуть без следа – не тот удел, какой может быть уготован столь именитым воителям и заступникам, поэтому они просто-напросто обязаны где-то «затаиться», чтобы отозваться на очередной клич о помощи в лихую годину.

По былинам, историческим песням, богатырским сказкам и другим фольклорным текстам отчетливо видно, как русское богатырство постепенно утрачивало свое значение, как мельчали богатырские подвиги – от поединков со змеями до состязаний в щегольстве, – как менялась богатырская похвальба, становясь все более «пустой» и бессодержательной. Внутреннее время богатырской жизни неумолимо истекало, рано или поздно оно должно было оборваться.

Впрочем, до того, как это произойдет, русским богатырям предстояло в кои-то веки объединиться и всем кругом, всей богатырской заставой выступить в поход на давнего врага, который снова замыслил «пойти воевать Русь».

В «Сказании о киевских богатырях, как ходили во Царьград», говорится, что однажды князь Владимир призвал к себе сильных могучих русских богатырей и сообщил нерадостную весть: царьградский – константинопольский – правитель Константин, то есть император Византии, твердо намерен «изгубить» Киев и полонить Русь. С этой целью в русские земли идут тридцать или сорок витязей царьградских во главе с Идойлой Идойловичем (или Тугарином), самым грозным среди них. Нужно готовиться к обороне города и всей княжеской «вотчины».

Богатыри принялись было возражать: «Сторожем мы в земле не извадились жить, не доведется нам сторожами слыть»; они рвались в Чистое поле, чтобы там встретить и разбить врага. Но князь Владимир был непреклонен и не хотел оставаться в Киеве один. Так что богатыри «закручинились» и поехали с княжеского двора, обсуждая между собой, что «лучше бы мы той срамоты великой не слыхали, нежели мы от князя в очи такое слово слышали». Дескать, не пристало могучим богатырям прятаться за городскими стенами и ждать приближения врага.

Ропот нарастал, однако Илья Муромец, которому было не привыкать к дерзкому ослушанию, предложил то, что всем пришлось по нраву: «Чем тех богатырей на себя ждать в Киеве, поедем навстречу и там с ними свидимся».

Сказание называет поименно семь богатырей, которые вызвались идти в этот поход: Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, некий Дворянин Залешанин (к этой фигуре мы вернемся чуть ниже), Сухман Одихмантьевич, а также непонятные Щата Елизынич и Белая Палица (тут вспоминается Ивашко Белая Палица из сочинений и лубков об Еруслане Лазаревиче). Казалось бы, против тридцати, а то и сорока цареградских воинов во главе с Идойлой-Тугарином этого очень мало, но русских богатырей явный численный перевес врага ничуть не смущал.

По пути к Царьграду богатыри встретили калик перехожих и узнали от тех, что чужеземные воины «похваляются Киев-город взять, великого князя с великою княгинею в полон вести, а удалых богатырей под меч всех преклонить, а злато и серебро покатить телегами». Встреча с каликами навела на мысль прибегнуть к хитрости – переодеться в «платье каличье» и неузнанными проникнуть в Царьград.

Когда переодевались и прятали палицы под «гунями скорлатными», то бишь под длинными рубищами наподобие рубах до пят, сговорились вести себя в Царьграде тихо и «терпеть речи татарские»; в особенности предупредили помалкивать Алешу Поповича, который «охоч браниться».

На царском дворе в Царьграде богатыри встали под окнами палат Константина и начали просить милостыню «громким голосом». Царь услышал мнимых калик и велел привести их к себе, чтобы выпытать «сколько у великого князя Владимира богатырей и каковы они ростом и прыткостью». Когда выяснилось со слов Ильи Муромца, что богатырей в Киеве мало, царские витязи затеяли хвастаться, что они-де «в Киеве учинят сечу великую», добудут «прибыль и славу добрую во всю орду», а себя «в честь введут». Горячий Алеша Попович все-таки не утерпел и ответил на эту похвальбу, что «покатятся головы татарские, и прольется кровь горячая». Только вмешательство рассудительного Залешанина, который заявил, что Алеша «скорбен умишком», остановило царя Константина от расправы над каликами.

Когда калик повели смотреть царских коней, маскировка была сброшена: богатыри, вызнавшие все, что хотели, «посекли головы татарские», захватили каждый по коню и поскакали обратно. На рубежах Руси они встретили вражеское войско и чужих витязей, «ударили крепко на копья булатные и начали твердо бить и неподвижно». Илья Муромец собственноручно захватил в плен двух «татарских главарей», в том числе Идойло-Тугарина, которого повезли в Киев – оправдываться перед Владимиром.

Князь «почал богатырей жаловать, дает им шубы под аксамиты, и цепи великие златые, и сверх того казною несметно». По просьбе Ильи Тугарина помиловали и прогнали в Чистое поле с наказом «на Русь не бывать век по веку».

Уходя, Тугарин сказал киевскому князю: «Князь Владимир Всеславич! У тебя, государя, вотчины не во всех ордах, а богатырей твоих удалее нет и во всех землях».

Эта громкая победа – скорее всего, сохранившиеся в коллективной памяти отголоски походов Святослава Игоревича на Византию – едва ли ни единственное свершение русских богатырей, достигнутое сообща. В прочих фольклорных текстах врагов побеждают, как правило, в одиночку – да, Илья в схватке с Калином призвал на подмогу богатырей с заставы, но уже после того, как перебил значительную часть вражеской силы, – а в этом сказании богатыри действуют вместе. В следующий раз, по внутренней хронологии эпических событий, им предстояло объединиться в той самой битве, где русское богатырство «пресеклось».

В истории богатырского похода на Царьград есть любопытный момент – переодевание богатырей в калик перехожих, то есть в бродячих проповедников или паломников, певцов духовных стихов, «мудрых людей». Надо сказать, мотив переодевания, причем чаще всего именно в калик, встречается в былинах нередко: так, Илья Муромец перед беседой с явившимся в Киев Идолищем «рядится каликой», чтобы не спровоцировать врага чересчур рано, – ведь мирные калики считались совершенно безобидными.

При всем том калики не были совсем уж беззащитными. Судя по отдельным былинам, они бродили по дорогам с «копьецами вострыми» и только в городах и становищах меняли эти копья на «сумочки бархатные».

Опять-таки, по былинным описаниям сами калики частенько оказывались «удалыми молодцами, в плечах дородными» (благодаря чему, собственно, богатырям и не составляло труда притворяться каликами), а братчины – ватаги – калики, которые собирались для дальних странствий, подозрительно похожи на богатырские дружины. Разве что правила поведения для калик были строже богатырского устава:

Как бы то ни было, в военной хитрости с переодеванием в калик не было для богатырей ничего «зазорного», она не «попирала чести богатырской», позволяла рассмотреть неприятеля вблизи и вызнать, если получится, его планы.

С другой стороны, в этой частой попытке выдавать себя за другого можно усмотреть своего рода предвестие скорого отмирания богатырства: русские богатыри наряжались не кем-нибудь, а каликами, потому что калики выражали ценности нового времени, характерные для того мира, где постепенно утверждались христианские идеалы. В конце концов, не будем забывать, что в Средние века на Руси сложилось такое сугубо восточнославянское явление, как странничество, – скитания «из края в край» ради духовного поиска. Не исключено, что оно получило отражение в былинах; если в песнях наподобие былины об исцелении Ильи Муромца калики, несмотря на будто бы богобоязненные речи, ведут себя во многом как языческие волхвы, то в других песнях они уже предстают как ревнители православия, наставляющие народ и власть в слове Божьем.

Легендарная Авдотья-рязаночка освободила русских пленников из Орды не мечом, а силой духа, и ее история может считаться приметой наступления «духовных времен»; точно так же фигуры калик могут олицетворять грядущую и неизбежную перемену общественного уклада. Пусть Василий Буслаев, охваченный богатырским задором, убивает калику Пилигримище, – этот «языческий бунт одиночки», по выражению современного публициста и историка-любителя, вряд ли был способен помешать становлению нового мировоззрения.

Если коротко, между каликами перехожими и настоящими богатырями в русском фольклоре очень много общего. В духовном стихе о Голубиной книге, фольклорном христианском тексте, проникнутом народными дохристианскими представлениями, говорится, что калики вместе с «могучими-сильными богатырями», царевичами и королевичами – то есть как фигуры равноправные и, быть может, взаимозаменяемые – присутствовали при «выпадении» этой чудесной и многомудрой книги к «древу кипарисову на горе Сионской».

В былине «Сорок калик со каликою» эти удалые молодцы, которых встретил за городом князь Владимир, и вовсе повели себя по-богатырски, как «в старину», – обещали спеть духовный стих, а издали такой громогласный звук, что

Конечно, предположение о том, что богатырские образы поступательно превращались в образы духовных странников и подвижников – достаточно здесь упомянуть предания, к примеру, о Сергии Радонежском или вспомнить об Илье Муромце-воине, ставшем Ильей-монахом – по мере укрепления «веры православной христианской» и утверждения в средневековом русском обществе новых ценностей и новой морали, – не более чем гипотеза, однако в ней имеется, как кажется, рациональное зерно. Во всяком случае эта гипотеза хорошо согласуется с развитием сюжетов и образов русского фольклора и с очевидной «христианизацией» былин в записях XVIII–XIX столетий.

Получается, богатыри не «пресеклись», а просто-напросто «переродились»? На этот вопрос можно ответить утвердительно, однако имеется и другая версия, более трагичная, но в то же время более, пожалуй, справедливая, если рассуждать в рамках фольклорной логики.

Историки и этнографы по сей день спорят, какое сражение эпохи монголо-татарского нашествия на Русь может скрываться за Камским в названии былины. Чаще всего придерживаются мнения, что имеется в виду битва на реке Калке в 1223 году, однако в той битве русичи были разгромлены, а в былине все обстоит ровно наоборот. Другая версия гласит, что «Камское» – переиначенное «Мамаево» побоище, то есть Куликовская битва 1380 года. Также выдвигается «буквалистская» теория, что в былине описано какое-то столкновение (или несколько столкновений) с татарами на реке Каме. Безусловно, это обсуждение немаловажно с точки зрения науки, но для нашего изложения значимо не столько место сражения, сколько его исход – и последствия этого исхода.

Готовясь к очередному нашествию на Русь, татарский царь Кудреванко (или Баканище) громадную силу:

По распоряжению князя Владимира Илья Муромец, «атаман» богатырской дружины, созвал в город тридцать богатырей – былина перечисляет по именам хорошо нам знакомых Добрыню, Алешу Поповича и Самсона Колывановича, а еще называет малопонятных «Луку Толстоременника» и «Рощу Росшиби колпак». После многодневного пира – который затянулся настолько, что киевляне даже начали роптать – богатыри выехали за городские стены. Илья, решивший провести переговоры с татарами, вспылил и убил «царище Баканище», а прискакавшие на подмогу товарищи расправились с остальными недругами:

Два самых молодых богатыря, остававшихся в богатырском стане – чтобы, как горделиво заявили старшие, было «кому нас поздравить» по возвращении с поля брани, – так воодушевились этим зрелищем, что принялись наперебой хвастаться:

Пока звучала эта похвальба, на поле битвы стало происходить что-то непонятное: по всей видимости, богатырское хвастовство пришлось не по нраву небесам – недаром один сказитель вложил в уста Ильи Муромца предостережение: «Да как за это нас Господь де не помилует». Разрубленные татары начали оживать и множиться в числе:

Богатыри вновь устремились в бой и сражались «шесть дней и шесть ночей, да без питенья, да все без еденья». Но, сколько ни рубили, врагам «не было убыли». По разным версиям былины, победу принесло либо вмешательство Бога («повалилася вся сила неверная»), либо помощь родной земли («прираздвинулась мать сыра земля и прожрала всю силушку Кудреванкову»).

Лишь один сказитель из тех, от кого фольклористы записывали эту былину, счел возможным утверждать, что все закончилось благополучно: в его истории богатыри вернулись в Киев, где князь Владимир их «поздравил с Камским-то побоищем» и устроил почестный пир, на котором «все же на пиру да напивалися, все на честном да наедалися». Большинство же концовок былины куда трагичнее – и куда больше соответствует фольклорной логике, по которой героям, совершившим свой главный подвиг, больше нет необходимости оставаться среди людей. Русские богатыри наголову разгромили татар и теперь должны уйти.

Иногда сообщается, что «закаменел» один Илья Муромец, но, поскольку он – этакое «лицо» русского богатырства, можно допустить, что и остальных богатырей ожидала та же участь:

С тех пор «Илюшеньке славу поют», а богатырей на Руси не стало. Точнее, на смену богатырям былинным, сказочным и легендарным, воспетым в русском фольклоре, пришли богатыри новые – «нынешнее племя», цитируя Михаила Лермонтова. Но это уже совсем другая история.

Первые богатыри: Волх, Микула, Святогор

Главные богатыри: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович

Малоизвестные богатыри

В былине, записанной от сказительницы Чуркиной, называются по именам несколько богатырей, которые тоже несут дозор на заставе, но в сравнении с прочими малоизвестны: это Мишка Торопанишка, Пермя сын Васильевич, Родивон да Превысокие, Микита да Преширокие и Потанюшка Хроменький, а также загадочные «братья Петровичи» и Скопин.

Богатырь Мишка – это Тороп, слуга, точнее, денщик или оруженосец Ильи Муромца, о нем говорится мимоходом в нескольких былинах; еще его называли Таракашкой.

Пермя – это, скорее всего, «ласковый Бермята сын Васильевич», обманутый Чурилой Пленковичем муж Катерины из былины «Чурило и Катерина».

Кто такие Родивон и Микита, сказать затруднительно. Потаня принадлежал к дружине Василия Буслаева. Братья Лука и Матвей – Петровичи, или Сбродовичи, из былины о женитьбе Алеши Поповича на их сестре; помимо того, братья Петровичи участвовали в «Камском побоище», которое подвело черту под богатырской эпохой на Руси.

Скопин сын Иванович – почти наверняка воевода Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (1586–1610), герой многих исторических песен, победитель Лжедмитрия; его причисление к богатырям, как и позднейшее причисление к ним Стеньки Разина, – наглядное свидетельство постоянного развития былинных сюжетов. Если прибавить перечисленных богатырей, за вычетом Скопина и Разина, к общему списку, получится уже сорок богатырей.

В некоторых скоморошинах – комических и сатирических песнях, которые исполняли бродячие певцы-скоморохи – тоже присутствуют и действуют богатыри. Так, в скоморошине «Агафонушка» заглавный герой – «сильный могучий богатырь», который выбежал из дома на бой за «курицу пропащую». От него не отставали и прочие витязи:

Был и богатырь Ермак. Историческому Ермаку, покорителю Сибири, посвящено множество исторических песен. Скорее всего, в былины этот образ, да еще с отчеством Тимофеевич, проник именно из таких песен. Но былинный Ермак совсем не похож на сибирского казака: это юный богатырь, безрассудный, самонадеянный и дерзкий. Недаром в ряде вариантов былины он погибает, когда бросается на татар, а Илье, который пытался удержать его от опрометчивого поступка, приходится сообщать князю о гибели племянника.

В другой былине на тот же сюжет появляется новый герой – самозваный богатырь Василий Игнатьевич, он же Васька-Пьяница, который сражается не с Калином, а с Батыгой (Батыем) или с Кудреванко-царем. Из текста былины ясно, что богатырей в Киеве попросту нет, зато есть городской ярыжка, «голь кабацкая», то есть опустившийся человек из низов общества, – Василий сын Игната, «без порток на печи», который «двенадцать годов по кабакам гулял». Князь уговаривает его помочь городу, и Василий, опохмелившись, берет лук и тремя заговоренными стрелами убивает трех предводителей татар, после чего вражеское войско разбегается. Но князь и его бояре выдают богатыря Батыге, после чего озлобившийся Василий сам ведет врага на Киев. Дальше версии расходятся: либо злость Василия была притворной, он заводит татар в глушь и истребляет; либо же он злится по-настоящему и расправляется с боярами – «били они бояр, нонче вешали, погромили они да злата-серебра» – и впускает татар в Киев, но затем все-таки одумывается и гонит врага за пределы Руси. После этого татарский хан зарекается ходить в русские земли: «Не дай детям моим да моим внучатам // А во Киеве бывать да ведь Киева видать!»

Место рождения Ильи Муромца до сих пор остается предметом споров, несмотря на ясные, казалось бы, географические указания во многих былинах: помимо Карачарова и Мурома, за право считаться таким местом сражаются белорусское село Карчево, город Карачев в Брянской области и южнорусский городок Моровск.