Loretta Chase

Mr. Impossible

2 апреля 1821 года

Окраина Каира, Египет

Руперт не ожидал, что его так обрадует английская речь. Ему смертельно все надоело, и его раздражение нарастало. Звуки женского голоса мгновенно вернули ему хорошее настроение.

Он знал, которая из женщин заговорила. Его глаза уже успели привыкнуть к темноте. Хотя лица обеих были скрыты вуалью, более высокая была одета по-европейски. Карсингтон понял, что она не только англичанка, но и леди. В ее мелодичном голосе, хотя и слегка дрожащем сейчас, он услышал чистое произношение образованного человека.

Однако Руперт не мог определить, старая она или молодая, хорошенькая или нет. Он также знал, что нельзя судить о фигуре женщины, пока не увидишь ее голой. Но если надеяться на лучшее, у нее, должно быть, все было на месте, и если она смогла спуститься по сотням ступеней – значит, достаточно молода.

– Миссис Пембрук, позвольте мне представить мистера Руперта Карсингтона, – сказал Бичи. – Мистер Карсингтон, миссис Пембрук великодушно согласилась заплатить за ваше освобождение.

– В самом деле, мадам? Чертовски благородно с вашей стороны.

– Ничего подобного, – холодно ответила она. – Я вас покупаю.

– Покупаете? Я слышал, что турки жестоки, но никогда бы не подумал, что они продадут меня в рабство. Ну и ну, узнаешь что-то новое с каждым…

– Я покупаю ваши услуги, – ледяным тоном оборвала она его излияния.

– А, признаю свою ошибку! А какого рода услуги вам потребуются?

Руперт услышал, как она резко вдохнула.

Дафна не успела ответить, вмешался мистер Бичи.

– Это поручение, сэр, – вкрадчиво объяснил он. – Мистер Солт освободил вас от выполнения ваших обязанностей в консульстве за тем, чтобы вы помогли миссис Пембрук разыскать брата.

– Если вам так нужен брат, то предлагаю вам одного из моих, – сказал Руперт. – У меня их четверо. Все святые, спросите у любого.

Вот его никто и никогда не принимал за святого!

Леди повернулась к мистеру Бичи:

– Вы уверены, что это единственный человек, которого вы можете предложить?

– Между прочим, как вы умудрились потерять своего брата? – поинтересовался Руперт. – Я всегда считал, что это невозможно. Куда бы я ни пошел, братья всегда были там. Только здесь их нет. В этом одна из причин, почему я ухватился за представившуюся возможность, побывать в Египте. Должен признаться, я испытал огромное облегчение. Когда отец позвал меня к себе в кабинет, я подумал, что последует что-то вроде того, что он предложил три года назад Алистеру: «Женись, или тебя ждет кое-что похуже смерти». Но мне он сказал: «Почему бы тебе, хороший мой мальчик, не поехать в Египет и не найти там для твоей кузины Трифены еще несколько камешков с картинками? Камни или что еще ей нужно?» Эти коричневые, свернутые в трубку штуковины. Папки из рисовой бумаги, что ли?

– Papyri, – словно сквозь зубы произнес мелодичный голос. – Единственное число – papyrus. Множественное – papyri. Латинское слово, происходит от древнегреческого. Это бумага, сделанная не из риса, сэр, а из тростника, произрастающего в здешних краях. Более того, предметы, о которых вы упоминаете – не «штуковины», а очень ценные древние документы. – Она замолчала и затем более мягким, удивленным тоном спросила: – Вы говорите, Трифена? Вы имеете в виду Трифену Сондерс?

– Да, мою кузину, ту, чей конек – эти забавные письмена в картинках.

– Иероглифы, – сказала леди. – Дешифровка которых… Да, ладно. Я не сомневаюсь, что объяснять вам их важность – пустая трата времени и сил.

Она резко повернулась, сопровождаемая восхитительным шелестом шелка, и пошла к выходу. Мистер Бичи поспешил следом за ней.

– Мадам, прошу прощения, что задержал вас в этом неприятном месте, естественно, вы недовольны. Однако я вынужден попросить вас вспомнить…

– Этот человек, – сказала Дафна, понизив голос, но достаточно громко, чтобы Руперт мог расслышать, – идиот.

– Да, мадам, но это все, что мы имеем.

– Может быть, я глуп, – вмешался Руперт, – но неотразимо привлекателен.

– Боже мой, он еще и чудовищно самоуверен, – проворчала Дафна.

– И будучи большим глупым волом, – продолжал он, – могу быть на удивление послушным.

Она остановилась и обратилась к мистеру Бичи:

– Вы уверены, что больше никого нет?

– На всем расстоянии отсюда до Филе.

«Должно быть, до Филе далековато, иначе эта леди не стала бы искать помощи в темницах Каира», – подумал Руперт.

– К тому же я и силен, как вол, – ободряюще добавил он. – Я могу одной рукой поднять вас, а другой вашу служанку.

– Он сохраняет бодрость духа, мадам, – сказал расстроенный мистер Бичи, – мы должны это признать. Разве это не удивительно, ведь он находится в таком ужасном месте?

В подтверждение Руперт принялся насвистывать.

– Очевидно, он не знает лучшего, – заметила Дафна.

– В данных обстоятельствах бесстрашие – большое достоинство, – продолжал мистер Бичи. – Турки это уважают.

Леди что-то тихо сказала. Затем, повернувшись к турку, который привел их сюда – важной персоне, если судить по его огромному тюрбану, – она что-то сказала на одном из этих непостижимых восточных языков. Турок в тюрбане энергично зацокал языком. Она сказала что-то еще. Казалось, это расстроило его. Разговор продолжался.

– Что она говорит? – спросил Руперт.

Мистер Бичи ответил, что они изъясняются слишком быстро и он не понимает.

Служанка подошла поближе к Руперту:

– Моя хозяйка торгуется с ним. Мне жаль, что вы так несообразительны. Когда мы пришли, она была готова заплатить почти полную цену, а теперь говорит, что вы не стоите и половины.

– В самом деле? А сколько они запросили?

– Со всеми взятками набегает триста кошельков, – сказала служанка. – Белая рабыня, самая дорогая рабыня, стоит всего двести.

– Полагаю, ты не знаешь, триста кошельков – это сколько в фунтах, шиллингах и пенсах? – сказал Руперт.

– Это больше двух тысяч английских фунтов.

Руперт тихонько присвистнул:

– Это действительно дороговато.

– Вот это она и объясняет шейху, – подтвердила служанка. – Она говорит, что от вас мало пользы. Она говорит, что ваша голова на пике была бы хорошим развлечением для каирцев, что другого применения для нее она не видит. Она говорит, что лордов в Англии не меньше, чем шейхов в Египте. Она говорит, что только старший сын лорда представляет какую-то ценность, а вы один из младших. Она говорит, что ваш отец отослал вас сюда потому, что вы слабоумный.

– Поразительно, – рассмеялся Руперт. – А ведь мы только что встретились, и к тому же в темноте. Поразительно умная женщина!

Турок в тюрбане разгорячился. Леди пожала плечами и направилась к выходу.

Цена за освобождение была баснословной, ни один человек, будучи в здравом уме, столько бы не заплатил, включая лорда Харгейта. Но все равно Руперт почувствовал разочарование.

Поиски ее брата могли бы оказаться интересным занятием. Куда интереснее, чем копаться в песке в поисках каменных обломков, и намного приятнее, чем вырывать папирусы из рук вцепившихся в них древних трупов. Да, он знал, как они правильно называются. Карсингтон не просто слышал это слово, а слышал его тысячу раз из уст Трифены. Он притворился, что не знает, только чтобы услышать, что скажет миссис Пембрук, – этот разговор его очень позабавил.

А теперь он, может быть, так никогда и не узнает, как она выглядит.

Служанка ушла вместе с хозяйкой. Мистер Бичи в отчаянии вскинул руки и последовал за ними. Руперт провожал взглядом высокую женскую фигуру, пока мрак не поглотил ее. Но вот человек в тюрбане что-то крикнул. Из темноты появилась миссис Пембрук, и сердце Руперта хотя и слабо, но все же дрогнуло.

Дафна не стала дожидаться освобождения мистера Карсингтона. Договорившись о цене, она предоставила мистеру Бичи разобраться со всеми деталями и распределить взятки – бакшиш, смазочное масло всех сделок в Оттоманской империи.

Ей не терпелось выбраться на воздух. Дафна ругала себя за то, что так долго торговалась с шейхом. Но, обнаружив, на какого болвана она возлагала надежды, а затем, выслушав грубого чинушу, который, вероятно, не мог даже написать свое имя… она пришла в бешенство.

Ее брат попал в беду, похищен, страдает, возможно, погиб – а все мужчины, с которыми она до сих пор сталкивалась, не принимают ее всерьез, смеются над ней или пытаются помешать. От отчаяния Дафна готова была расплакаться. Но больше всего ей хотелось убежать от этой вонючей ямы и всех этих бесчувственных людей. Она не могла надышаться горячим воздухом пустыни, когда наконец вышла из дверей крепости на дневной свет.

– А вы знаете, госпожа, почему они посадили его так глубоко под землю и заковали в цепи? – спросила Лина, догоняя ее.

– Это очевидно, – сказала Дафна. – Мистер Солт рассказал, что именно мистер Карсингтон и напал вчера на турецкого солдата. Он безмозглый скандалист и негодяй.

Она заторопилась, спеша к воротам крепости, за которыми их ожидали погонщики со своими ослами.

– Я только надеюсь, что другие сыновья графа Харгейта действительно святые, – раздраженно продолжала она. – Только это может послужить утешением для лорда и леди Харгейт в их несчастье… – Дафна замолчала, сообразив, какими словами собирается закончить фразу. – О, что я наделала?

Дафна так резко остановилась, что Лина наткнулась на нее. Когда они распутали свои вуали, Дафна сказала:

– Мы должны передать мистеру Солту, что отказываемся от услуг мистера Карсингтона.

– Но вы же купили его, – удивилась Лина.

– Я плохо соображала, – сказала Дафна. – Там так ужасно пахло, а крысы были такими нахальными! А тут еще этот надменный шейх, пытавшийся угрожать мне… и мистер Карсингтон вел себя так вызывающе со своими «рисовыми папками» и «штуковинами»… Если бы не все это, я бы сообразила, что он последний человек, который подходит для моих целей. Я уверена, что нам придется иметь дело с преступниками. Наше предприятие требует холодного расчетливого ума. Джованни Бельдони – вот кто мне нужен. Уж он-то знает, когда применить убеждение, даже хитрость, а когда – силу.

– Когда мы впервые пришли сюда, и мистер Бичи увел вас знакомиться с шейхом, я слышала, о чем болтали стражники, – сказала Лина. – Они говорили, что никакая охрана не удержит этого англичанина. Он ловкий, хитрый и не знает страха. Вот поэтому-то они заковали его в самой глубокой темнице Каира.

– Любой, кто совершенно ничего не боится, – или безумец, или идиот, – сказала Дафна.

Лина показала на ее голову.

– У вас столько ума, что хватит на шестерых мужчин. Вам не нужен человек с хорошими мозгами. Вам нужен бесстрашный человек с крепкими мускулами.

Дафна не знала, достаточно ли крепкие мускулы у мистера Карсингтона. Она видела только его высокую темную фигуру. Но в нем не было ничего призрачного! Дафна ощущала его присутствие все время, пока торговалась с шейхом. До нее доносился его звучный насмешливый голос, в то время как у него не было никакого повода для смеха. Она слышала, как скреблись крысы, ощущала омерзительный запах и знала, каковы его тюремщики.

Во время спора с шейхом ее мысли постоянно возвращались к пленнику. Он провел в этом месте двадцать четыре часа, не зная, что его ждет, будут ли его бить кнутом, пытать или искалечат, найдут ли его когда-нибудь друзья, или он там умрет в полном одиночестве.

Может быть, и Майлс оказался в таком же положении.

У нее сжалось сердце.

– Мне кажется, я вся покрыта грязью, – сказала Дафна. – Мне нужна ванна. У нас уйма времени. Пройдет сто лет, прежде чем мистер Бичи и шейх закончат свои бюрократические ритуалы.

Глядя на нее, никто бы не сказал, что она, сохраняя привычную невозмутимость, пришла в себя после того, как увидела проявление грубой силы со стороны мистера Карсингтона, не так скоро, как Вадид.

На мгновение Дафна почувствовала себя персонажем из «Тысячи и одной ночи», нечаянно выпустившим джинна из бутылки – мощного и неуправляемого.

Она пыталась сосредоточиться, но мозг отказывался ей подчиняться. Ее тревожило выражение, появившееся на лице мистера Карсингтона в тот момент, когда она подняла вуаль.

Дафне еще не приходилось сталкиваться с людьми, подобными четвертому сыну графа Харгейта. В последнее время она жила довольно замкнуто. С появлением Руперта Карсингтона распахнулась дверь в непредсказуемый мир. Дафна не знала, радоваться ей или огорчаться. Она была слишком расстроена, чтобы рассуждать здраво: Майлс пропал, папирус похищен, дом всеми покинут, привратник одурманен.

Дафна заставила себя рассуждать логично.

Мистер Карсингтон был всего лишь эксцентричным англичанином. Более того, проявление грубой силы доказывало, что он как нельзя лучше подходил для ее целей. В присутствии его она могла не опасаться, что кто-то осмелится угрожать ей, становиться на ее пути или отказывать ей в содействии.

Правда, он был тупицей, но это тоже имело свои преимущества. Он не сможет смущать и запугивать ее, как это делал ее ученый муж. Мистер Карсингтон не подумает, подобно Майлсу, что ей с ее высоким интеллектом совершенно чужды грубые реальности будничной жизни. Наконец Дафна решила, что Руперт Карсингтон вполне ее устаивает, и сосредоточилась на беседе с Вадидом.

Он был готов рассказать все, однако проблема заключалась в том, что он ничего не знал.

Вадид не знал, из какой кофейни появился мальчишка, принесший отравленный табак. Как он мог это знать? В Каире десятки таких мальчишек, сказал он. Они убегают, умирают от чумы, находят работу в других местах. Кто может проследить за ними? Он понятия не имел, откуда появился нехороший табак, только наверняка не из обычного места, где Вадид получал его, – одной из наиболее респектабельных кофеен Каира.

Он также не знал, кто ворвался в дом и разогнал слуг. Ему снился прекрасный сон, объяснил он. Люди пришли и ушли. Было ли это во сне или наяву, он не мог сказать.

Узнав, что кто-то украл замечательный папирус хозяина, он зарыдал и начал обвинять себя. Он надеется, что хозяин скоро вернется и побьет его, сказал Вадид.

Но, пожалуйста, пусть добрая леди не приказывает своему великану отрывать ему руки и ноги! Всем известно, что леди добра и милосердна. Разве не она вернула к жизни Ахмеда? Люди внесли несчастного в дом, когда дыхание покинуло его тело. Она дала ему волшебный напиток и совершила чудо, он снова задышал.

Правда, Ахмед и не переставал дышать, а «волшебный напиток» был чаем из драгоценных запасов Дафны, главным лекарством против любой болезни – телесной или душевной. Но, начав говорить, Вадид не собирался останавливаться. Она позволила ему продолжить монолог, размышляя о том, куда подевался ее «великан».

Карсингтон отсутствовал довольно долго. «Похоже, ушел обратно в консульство, – мрачно подумала Дафна. – И кто его осудит?»

Ее ум сделал бы честь любому мужчине. Однако женские уловки для Дафны оставались большей загадкой, чем египетская письменность. Ее по крайней мере она надеялась разгадать, но когда дело касалось женщин, Дафна была беспомощна. Усилия Верджила изменить жену только возмущали ее.

Если бы она не была столь прямолинейна и более любезно вела себя с мистером Солтом, возможно, он не так быстро отмахнулся бы от ее тревог и не навязал бы ей аристократического дурака в помощники.

С мистером Карсингтоном она обращалась с еще меньшей любезностью, настоящая женщина проявила бы больше такта. Даже бессловесные твари имеют чувства, а мужчины могут оказаться чувствительны к самым неожиданным вещам.

Дафна встала. Если понадобится, она вернется в консульство и извинится.

– Мы поговорим об этом позже, Вадид, – сказала она. – Возвращайся на свое место. Может быть, ты посидишь спокойно и вспомнишь еще что-нибудь. – Дафна торопливо вышла из комнаты в ту дверь, через которую исчез мистер Карсингтон.

– Госпожа! – окликнула ее Лина.

Дафна резко обернулась и покачнулась, теряя равновесие. Большая рука схватила ее за плечо и удержала от падения.

– Вы совсем как бродячий дервиш, мечетесь из стороны в сторону, – сказал мистер Карсингтон. – Пожалуйста, не забывайте о жаре и возможности воспаления мозга. – Он отпустил ее плечо.

Тепло исчезло не сразу, и Дафна продолжала чувствовать прикосновение длинных сильных пальцев к своей коже.

Она отступила назад.

– Я пошла искать вас, – ответила она. – Я подумала, что вы… пропали.

– О, я никогда не пропадаю! Во всяком случае, надолго. Я только искал кофе. Турецкий кофе – чудесный напиток, и я подумал, что нам всем необходимо подкрепиться.

– Кофе, – тупо повторила Дафна.

– Да. И видите, что я нашел? – Он сделал шаг в сторону. За его спиной стоял двенадцатилетний Удаил с кофейным сервизом. – К счастью, я шел впереди тебя, Том, а то бы она сбила тебя с ног.

– Его зовут Удаил, – поправила его Дафна.

– Том, – сказал мальчик, с обожанием глядя на мистера Карсингтона. – Ес ми Том.

«Мое имя Том».

За считанные минуты этот человек подчинил себе одного слугу, стал идолом для другого и смутил ее покой. Дафна не верила в джиннов. Однако в эту минуту она не сомневалась, что, посетив крепость, освободила из темницы опасную силу.

Руперт заметил, что ее губы были не только пухлыми и мягкими, но и очень выразительными: угрожающе гневными в один момент и восхитительно удивленными – в другой. Пока он наблюдал за этой переменой, она пришла в себя после их приятного столкновения.

Он видел, что они могут столкнуться, но не видел повода избежать этого, скорее наоборот.

Ее недовольный вид нисколько не обескуражил его, как и ее замечание, что он не должен менять имена ее слугам.

– Как бы вам понравилось, – спросила она, – если бы я назвала вас Омаром или Мухаммедом?

– Как домашнего любимца, вы хотите сказать? Я бы не возражал.

Было заметно, как она старалась сдерживать свое раздражение.

– Возражаете вы или нет – не имеет значения. Он египтянин, а не английский мальчик.

– Том не против, – сказал Руперт. – В любом случае я не смог разобрать, какая часть того, что он наговорил мне, составляла его имя.

– Вероятно, он хотел рассказать вам о том, что произошло. Я не знаю, чем вы занимались по пути в Египет или во время пребывания в Александрии. Ясно одно, вы не уделили и минуты своего времени на изучение языка.

Дафна резко отвернулась и прошла обратно в комнату, из которой только что вышла, в каирский вариант салона или гостиной, как всегда, с непроизносимым названием.

– Я полагал, что вы будете исполнять всю умственную работу, а мне поручается физическая сторона, – сказал он. – Вы же ждали от меня, чтобы я допросил парня? Я потратил черт знает сколько времени, втолковывая ему, что мне нужен кофе.

Они перешли в большую комнату. Вадид ушел, но Лина осталась. Как только Том поставил кофейный сервиз на разложенные на столе драгоценные бумаги миссис Пембрук, Лина схватила мальчика за плечи, встряхнула его, затем обняла, при этом не переставая что-то громко говорить.

Том, чуть не задохнувшийся на пышной груди Лины, высвободился из ее объятий и начал очень длинный рассказ.

После того как было выпито несколько чашечек кофе, миссис Пембрук передала Руперту краткую английскую версию этого рассказа. По-видимому, пришли люди, назвавшиеся полицейскими, и заявили, что они должны обыскать дом. Когда Ахмед услышал их голоса, он скрылся.

Когда леди дошла до этого места своего повествования, внимание Руперта привлек Том. Произнеся «Ахмед» и что-то еще, мальчик комично изобразил хромающего человека. Зеленые глаза миссис Пембрук предупреждающе блеснули, и представление прекратилось.

Поскольку Ахмед сбежал, продолжала вдова, сбежали и все остальные слуги. Том украдкой снова вернулся в дом и, когда в кухонные помещения вошел Руперт, спрятался.

Миссис Пембрук поставила чашку на поднос.

– Совершенно очевидно, что мы ничего нового не услышим от слуг, поэтому я не вижу смысла ждать их возвращения, – сказала она. – Единственное разумное решение – это начать разыскивать моего брата.

– Нам следует сначала проверить караульни, – сказал Руперт, вспомнив совет мистера Бичи.

– Майлса там нет. – Дафна встала с дивана, шурша шелками, полная решимости и нетерпения. – Люди, побывавшие здесь, такие же полицейские, как и я. И мой брат не находится в борделе или опиумном притоне, так что вам нечего и надеяться на посещение этих заведений. Мы поговорим с теми, с кем Майлс был связан последнее время. Мы начнем с его друга, лорда Ноксли.

– Гранат, – задумчиво произнес Руперт, когда она взяла шляпу и вуаль.

Дафна повернулась и с подозрением посмотрела на него:

– Простите?

– Если меня спросят, какого цвета ваши волосы, я скажу – цвета спелого граната.

Она водрузила шляпу на голову.

– Вы слышали хоть одно слово из того, что я сказала?

– Я отвлекся. Думаю, вы довольно высокая для женщины, не правда ли? Где-то около пяти с половиной футов, – прикинул он.

– Я не понимаю, какое отношение к делу имеют мой рост и цвет волос.

– Это потому, что вы не мужчина.

Платье, казалось, скорее скрывало ее достоинства, нежели подчеркивало их, но она не могла скрыть свою походку. Дафна двигалась как королева или богиня, – голова поднята высоко, спина прямая. Но вызывающее покачивание бедер придавало ей сходство с королевой, подобной Клеопатре, или богиней, подобной Афродите. Эта походка манила. Одежда же предупреждала: «Держись подальше». Очаровательное сочетание!

– Для мужчины, видите ли, – продолжал Руперт, – эти вещи имеют огромное значение.

– О да, конечно, – согласилась она. – Все, что имеет значение, – это внешний вид женщины, ее умственные способности роли не играют.

– Это зависит, – сказал Руперт, – от того, о чем она думает.

Виконт Ноксли не понравился Руперту с первого взгляда. Он был на несколько дюймов ниже Руперта и не такой широкоплечий, с более узкой грудью, но все же достаточно крепкий. Цвет его волос и глаз, рыжевато-коричневый, больше подходил для кошачьей шерсти. Особенно Руперту не понравились глаза виконта и их выражение, когда он смотрел на миссис Пембрук. Так смотрит голодный лев на газель, выбранную им на обед.

Руперту хотелось, чтобы она не поднимала вуаль. Но она откинула ее, как только вошла в комнату, и лицо его милости засияло как солнце. Затем, как только она объяснила, что произошло, над его головой точно сгустилась грозовая туча.

Слуги поспешили подать неизменный кофе и сладости и так же быстро, повинуясь его знаку, исчезли.

– Невероятно, – заявил Ноксли. – Я просто не могу поверить. Какой дурак мог прийти к такому выводу, не говоря уже о похищении. Нет, он должен быть сумасшедшим! Я уверен, что ваш брат никогда не давал повода думать, будто совершил такое важное открытие, скорее наоборот. Он был исключительно скромен, говоря о своей работе, и почти никогда не рассказывал о ней.

– Я согласна, что это странно, – сказала Дафна, – но эти два дела должны быть как-то связаны между собой. Или вы думаете, что это совпадение?

– Нет, нет, и все же я не знаю, что и думать. – Виконт покачал головой. – Это ужасно, мне надо собраться с мыслями. Но я невнимателен! – Он указал на поднос с изящными серебряными блюдами. – Прошу, угощайтесь. Мистер Карсингтон, вы уже пробовали местные кулинарные шедевры?

Лорд Ноксли рассказывал о деликатесах, заботливо раскладывая их на тарелке для миссис Пембрук. С куда меньшей заботой он наполнил тарелку Руперта. Выполнив обязанности хозяина, Ноксли забыл о Руперте и все внимание переключил на леди.

Руперт позволил себе оглядеться. Обстановка комнаты выдержана в местном стиле. Акры турецких ковров, лепнина на побеленных стенах, деревянный расписной потолок с богатой резьбой, подвешенная к нему люстра. Высокие зарешеченные окна. Вдоль трех стен комнаты низкие диваны с горой подушек. Двери с панелями расположены почти напротив друг друга. Та, в которую они вошли, была закрыта, другая оставалась приоткрытой. С места, где сидел Руперт, было хорошо видно, что происходит за ней. Промелькнула какая-то фигура, затем вернулась. Закрытое вуалью лицо выглянуло из-за косяка, и взгляд черных глаз встретился с его взглядом.

Руперт притворился, что разглядывает рисунок на кофейной чашке, незаметно следя за женщиной, наблюдавшей за ним.

Через минуту она осмелилась показаться ему. Ей было что демонстрировать, ибо вуаль была самым скромным предметом ее одежды.

Но Руперт не забывал прислушиваться к разговору, происходившему рядом с ним. Миссис Пембрук пыталась заставить Ноксли напрячь память. Что мог сказать или сделать Арчдейл, что навело бы кого-то на мысль об открытии?

Но Ноксли по-прежнему выглядел озадаченным. Он описывал какой-то незначительный обед, на котором, кроме Арчдейла, присутствовали всего лишь три гостя, все англичане: один художник и два полковника.

– Я очень удивлен, – морща лоб, сказал он. – Причина, заставившая вашего брата в это время поехать в Гизу, кажется мне странной. Но вероятно, я его неправильно понял. Или это так, или у него там какие-то личные дела, о которых он предпочитал не распространяться.

Руперт насторожился.

– Вы имеете в виду женщину? – спросил он.

Миссис Пембрук бросила сердитый взгляд на Карсингтона. Ноксли тоже холодно посмотрел на него.

– Я не предполагал ничего подобного, – сказал он.

– В самом деле? Но это первое, что пришло мне в голову.

– Мистер Арчдейл не настолько глуп, чтобы связаться с какой-нибудь местной женщиной, – сухо ответил лорд Ноксли. – У мусульман очень строгие понятия о собственности, и нарушение их влечет за собой суровые последствия.

– Эти понятия не распространяются на танцовщиц, как я заметил.

– Мистер Карсингтон, – вмешалась Дафна.

Он с невинным видом вопросительно посмотрел на нее.

– Кажется, мы отклонились от сути дела, – сказала она. – Мы обсуждаем, чего вы, может быть, не расслышали, вероятность поездки моего брата в Гизу по иным причинам, нежели те, которые он указал мне.

– Принимая во внимание ваши предположения относительно этих двух случаев, миссис Пембрук, я сам начинаю думать, не сделал ли все же мистер Арчдейл какого-то открытия, касающегося этих пирамид, – сказал виконт. – Или, может быть, находясь в Гизе, он сказал или сделал что-то такое, что вызвало повышенный интерес к его персоне. Как вы знаете, египтяне ужасные сплетники. Они без конца обсуждают самые обычные вещи, приукрашивают каждую историю и передают ее любому благодарному слушателю. Новости разносятся по всему Нилу с невероятной быстротой. Кроме того, существуют французы и их шпионы, следящие за всем, что мы делаем, как будто война продолжается. Они ревниво относятся к нашим достижениям, и всем известно, что их агенты не самые приятные личности.

– Французы? – переспросил Руперт.

– Они, кажется, считают, что Египет и все, что здесь находится, принадлежит исключительно им одним, – продолжал Ноксли. – Они совершенно бессовестны. Подкуп, кража и даже насилие их не смущают.

– Вот это мы и имеем, – сказал Руперт, – насилие, неприятные люди, к тому же французы. – Он взглянул на миссис Пембрук. – Ну, так нам лучше всего отправиться за этими негодяями, не правда ли? Между прочим, где именно находится Гиза, и что в ней такого привлекательного?

Собеседники в изумлении уставились на него. Лицо Дафны выражало изумление и отчаяние.

Руперт прекрасно знал, что плато Гиза находится на другой стороне Нила. Надо было быть слепым, чтобы не знать этого. Знаменитые пирамиды были отлично видны с любой точки столицы.

Он задавал эти глупые вопросы, просто чтобы посмотреть, как на них отреагирует миссис Пембрук.

– Миссис Пембрук, прошу, позвольте мне помочь вам, – сказал между тем Ноксли. – Я уверен, генеральный консул сделал все, чтобы помочь вам, но его возможности ограничены. – Он бросил быстрый взгляд в сторону Руперта. – Позвольте мне предоставить моих людей в ваше распоряжение. Разумеется, и себя тоже. Я убежден, что мы очень быстро разберемся в этом деле.

Виконт не стал озвучивать эту мысль.

Руперт готов был согласиться с ним по поводу безмозглости. Он совершил большую ошибку. Дафне ничего не стоило отказаться от его услуг, поскольку их предлагал человек явно неглупый.

Мерзавец Ноксли, очевидно, прекрасно знал ее брата. Он прожил в Египте несколько лет и изучал язык.

– О, благодарю вас, – сказала миссис Пембрук. – Я буду рада воспользоваться вашей помощью.

«Идиот, – обругал себя Руперт. – Дурак!» Теперь все удовольствие от поисков вместе с ней получит Мерзавец Нокс, а Руперт вернется в пустыню, где и будет искать камни с надписями, которые никто не может прочитать. А миссис Пембрук и Ноксли продолжали беседовать, как будто Руперта не существовало.

Он мысленно пожал плечами и возобновил наблюдение за приоткрытой дверью. Смуглая красавица все еще была там.

Каким же лицемером был Мерзавец Нокс, притворяясь праведником! Когда Руперт говорил о танцовщицах, обитательница гарема его милости, полуголая и явно возмущенная тем, что внимание ее господина и хозяина направлено на кого-то другого, стояла всего в нескольких шагах от него. Она то появлялась, то исчезала и с каждым разом раздражалась все больше и больше.

Наблюдая за ней, Руперт лишь краем уха прислушивался к разговору. Ноксли обещал опросить знакомых, послать слуг разузнать о последних слухах и лично посетить нескольких местных шейхов. Он позвал слугу и отдал распоряжения на арабском языке. Миссис Пембрук добавила несколько слов.

Слуга вышел.

Пора было уходить. Руперт провожал ее домой в дурном расположении духа. Было довольно поздно. Интересно, сколько же времени они провели у Мерзавца Нокса?

– Разве мы больше никуда не пойдем? – спросил он, когда они добрались до ее улицы.

– А разве вы не обратили внимание? – спросила она. – Лорд Ноксли любезно согласился переговорить с остальными знакомыми Майлса. Я до сих пор не сознавала, насколько устала, – я не спала всю прошлую ночь. Мне необходимо как следует отдохнуть, иначе от меня будет мало проку.

– А, так вы отправляетесь в Гизу, – с сожалением отметил Руперт. Ему хотелось осмотреть изнутри пирамиду, особенно вместе с ней. Он слышал, что проходы там темные и узкие.

– Да, но он этого не знает.

Руперт резко повернулся к ней, но ненавистная вуаль по-прежнему скрывала ее выразительное лицо.

– Как он может не знать? – удивился он. – Он же вас там увидит.

– Лорд Ноксли?

– А кто же еще?

– Но он не поедет в Гизу.

– Не поедет?

– Нет, – сказала она, – поедете вы.

Они были уже возле ее дома.

– Я? – тупо повторил Руперт.

Дафна тяжело вздохнула.

– Послушайте, мистер Карсингтон, я хочу, чтобы вы постарались быть повнимательнее. Вы же слышали его. Он такой же, как Вир… как Майлс. Они думают, что женщины… О, это не важно! Не имеет значения. Ему не надо об этом знать, а вы не поймете. Но сейчас слушайте внимательно! Вы повезете меня в Гизу, что бы он ни говорил. Вы должны заехать за мной завтра на рассвете. Это вам ясно?

– Ясно как день, – заверил Руперт.

Он благополучно ввел ее в дом, затем вышел и, помахав Вадиду, прошел через ворота и, насвистывая, зашагал по улице.

– Не падайте в обморок, – вполголоса предупредил Руперт. – Я вас не вижу и не смогу поддержать.

– Глупости, – сказала Дафна. – Я никогда не падаю в обморок.

Если бы не ее чуть изменившийся голос, он мог бы подумать, что она полностью владеет собой. Но Руперт научился распознавать изменения в ее голосе и заметил ее умение многое скрывать. Например, свое тело. И не только его. Он постарается раскрыть и другие секреты, когда они выберутся отсюда.

– Стойте на месте и продолжайте говорить, только тихо. – Он прислушался. Шаги гидов замерли вдали. За дверью царила тишина. Он не доверял ей. Кто-то там был, в этом Руперт не сомневался.

Ему надо было оценить положение. Темнота была неестественной, Карсингтон никогда не испытывал ничего подобного.

– Я не упаду в обморок, – заверила его Дафна. – Однако я понимаю, что наше положение не повод для веселья.

Руперт осторожно двинулся к ней, стараясь не споткнуться об один из камней, которые вытащили из пола древние грабители гробниц, или провалиться в яму, на месте которой когда-то лежал камень. Сломанные руки и ноги или трещина в черепе не только помешали бы им выбраться, но и лишили бы его способности разбить головы издевавшимся над ними негодяям.

– Обстоятельства далеко не благоприятны, – продолжала она тем же звенящим назидательным тоном. – Мы услышали нечеловеческий крик, после которого гиды мгновенно исчезли вместе с единственным источником света. Мы оставлены на милость того, кто был причиной этого крика.

Теперь ее голос звучал совсем рядом. Руперт протянул руку и провел ею по покрытой тканью выпуклости.

Сдавленно ахнув, она застыла. Затем ее холодные пальцы ухватились за его руку и оттолкнули ее.

– Я не вижу собственной ладони, когда подношу ее к лицу, – сказала Дафна, – а вы без труда нашли мою грудь.

– Так вот что я обнаружил? Какая удивительная удача, – изумился Руперт. «Какая великолепная грудь!» – в то же мгновение подумал он.

– Когда мы выберемся отсюда, если выберемся, я надеру вам уши.

– Выберемся, – заверил он.

– Я все время думаю о подъемной двери. Если они уберут камни, на которые она опирается, то мы окажемся в ловушке.

– Это слишком сложно, куда проще подкараулить нас в темноте и зарезать или застрелить, когда мы подойдем достаточно близко.

– Об этом я не подумала. Мои мысли были полностью заняты перспективой быть похороненной заживо рядом с вами. Представить не могу, о чем бы мы говорили, медленно умирая от голода и жажды!

– Говорили? Неужели вы собираетесь провести последние часы вашей жизни в разговорах? Как странно. Дайте мне руку. Пока, кажется, никто не спешит перерезать нам горло. Думаю, мы можем рискнуть выйти отсюда.

– Где ваша рука? – спросила Дафна.

Последовало неуверенное ощупывание, во время которого Руперт нашел другую грудь, вызвав еще один прерывистый вздох и нелестное тихое ворчание в его адрес. Но наконец он нашел ее руку, которая прекрасно умещалась в его руке.

– У вас рука теплая, – с упреком сказала она. – Неужели ничто вас не пугает?

Руперт шагнул в ту сторону, где, по его предположениям, находилась дверь.

– Не это, – ответил он. – Я, как вы знаете, вооружен, и найти выход довольно просто.

– Довольно просто, если вы можете видеть, куда идете, – возразила Дафна.

Вытянув свободную руку перед собой, Руперт нащупал проем двери.

– А если не можете? – спросил он.

– Я могу придумать десяток способов умереть с помощью или без помощи бандитов.

Дафна понимала, что несет вздор, но разговор помогал ей держать себя в руках.

До сих пор она позволяла себе лелеять слабую надежду на то, что ее тревога за брата была глупостью, как и говорили ей в Каире. Однако умом она понимала, что Майлс скорее всего в опасности и вряд ли Ахмед солгал или неправильно истолковал то, что произошло в Старом Каире. Крик и внезапное исчезновение гидов только подтвердили ее опасения. В подобные совпадения Дафна не верила.

– Дорога, по которой мы пришли, – одна из двух, ведущих в пирамиду. Параллельно ей под первым коридором, в который мы сначала вошли, есть другая, ведущая к наклонному коридору. Они обе встречаются у шахты, однако нижний вход закрыт.

– Значит, выход только один, – сказал Руперт.

– Да, но легко заблудиться. Мы можем попасть не в тот коридор. В нижнем тоже есть шахта и, если я правильно запомнила, боковая камера. – Паника, которую Дафна пыталась заглушить, путала ее мысли. Она не могла ясно представить чертеж Бельцони.

Но Дафна не собиралась показывать мистеру Карсингтону, в каком она состоянии, и спокойно продолжала:

– Надеюсь, вы обладаете способностью безошибочно определять правильное направление?

– Да, конечно, – ответил этот в высшей степени самоуверенный мужчина.

– Рада слышать, потому что в абсолютной темноте так легко потерять ориентацию и можно до бесконечности бродить по коридорам или свалиться в колодец.

– Я советую вам держаться поближе ко мне, если вы не хотите потерять ориентацию.

– Я также должна вам напомнить, – язвительно продолжала Дафна, – что единственный вход может быть замурован. Ничего не стоит закатить в проход несколько больших камней.

– Я полагаю, гиды не позволили бы заблокировать вход. Вспомните, проводя людей в пирамиду и обратно, они зарабатывают себе на жизнь.

Да, да, разумеется. Почему она не подумала об этом?

Да потому, что она переживала самый страшный в ее жизни кошмар, запертая в замкнутом пространстве, в полной темноте. Паника заглушала здравый смысл.

Дафна была растеряна и, судорожно ухватившись за его большую сильную руку, слепо следовала за ним. Они медленно, но беспрепятственно продвигались сначала по довольно высокому горизонтальному коридору, затем по более узкому и наклонному. Здесь ей пришлось отпустить его руку и ощупью двигаться за ним.

Убеждая себя не быть ребенком, Дафна старалась держаться как можно ближе к Руперту, слушая его шаги и скользя пальцами по стенам коридора. Казалось, прошло очень много времени, хотя она знала, что они не могли продвинуться на большое расстояние, прежде чем он протянул назад руку и дотронулся до ее тюрбана.

– Думаю, мы у колодца, – тихо сказал он. – Здесь по крайней мере вы можете выпрямиться. Но постойте минуту, пока я поищу лестницу.

Последовало долгое ожидание. Дафна услышала шорох, затем знакомое ворчание, но слишком тихое, чтобы она могла его понять. Затем Руперт сказал чуть громче:

– Лучше я понесу вас, если позволите.

– Мерзавцы сломали лестницу? – спросила она.

– Нет. Черт, где же вы? – Голос звучал холодно и раздраженно. Одна большая рука нашла ее плечо, другая бедро. – Где ваша талия, черт побери?

Она отступила.

– Я и без вашей помощи могу взобраться по лестнице, – заявила она. – Я же спускалась, не так ли?

– Как пожелаете, мадам, только не наступите на трупы.

– Трупы? – переспросила она.

– Они умерли не так давно – упали или их сбросили на кучу камней около лестницы.

– Боже мой!..

– Не падайте в обморок, – предупредил он. – Я попытался оттолкнуть их в сторону, но там мало места. Если я сумею поднять вас на третью ступеньку, вы их не заденете.

Дафна сдерживалась из последних сил. Если бы она дала себе волю, ее бы уже била безудержная дрожь.

– Ладно, – сказала она и нашла его крепкое плечо. Только тонкое полотно рубашки отделяло ее руку от его кожи. Целая буря чувств, пробудившихся в ней, вызвала острые, возбуждающие воспоминания о ее юности и не совсем забытых желаниях.

Дафна поспешно прогнала их и выпустила его плечо, взяв его руку, она положила ее себе на талию.

– Я здесь, – сказала Дафна, тяжело дыша.

И тут же оказалась в его объятиях.

– Что это, черт побери? – спросил Руперт.

– Моя талия.

– Я спрашиваю о поясе, который вы накрутили на себя. Что у вас в нем, камни? – Руперт похлопал ее по левому бедру.

– Это называется «хезам».

– Да, но что это такое?

– Шарф, который носят на талии. В нем удобно прятать вещи вроде моих кинжалов.

– Вы по крайней мере знаете, как ими пользоваться?

– Я знаю, что его надо держать за рукоятку и вонзать острым концом, – раздраженным шепотом ответила она. – Нужно что-то еще?

– Лучше направлять его острым концом вверх, а не вниз. Так удобнее и легче попасть в цель.

– О, я постараюсь запомнить!

– Хорошо. – Руперт крепко обхватил ее талию, приподнял и водрузил на перекладину. Дафна крепко ухватилась за боковины лестницы.

– Не двигайтесь, – сказал он, понизив голос. – Мы не знаем, что там наверху.

– Я ничего не слышу, – ответила она.

– Все равно лучше мне подняться первым, я протиснусь рядом с вами.

– А лестница выдержит двоих?

– Это мы скоро узнаем.

Дафна почувствовала его руку на своей талии. Она отодвинулась в сторону, чтобы пропустить его, но отодвигаться было практически некуда. Через мгновение его мощный торс прижался к ее спине, а длинная мускулистая нога к ее бедру. У Дафны перехватило дыхание. От этого прикосновения жар опалил ее, и даже тотчас же пробудившийся стыд не мог охладить его.

Она заставила себя думать только о том, как побыстрее выбраться из этого отвратительного места. Руперт подтянулся и вылез, Дафна, тяжело дыша, прислушивалась к его осторожным шагам возле колодца. Она подумала о телах, лежавших неподалеку, а затем о других неизвестных личностях, поджидавших его. Паника охватила Дафну, и вместе с ней глубокая печаль. Наконец она услышала, что Карсингтон возвращается.

– Сейчас все чисто, – сказал Руперт.

Дафна буквально взлетела по лестнице. На верхней перекладине она остановилась и нащупала пол коридора.

– Держитесь, – сказал Руперт. – Я поддержу вас. – Он провел рукой по ее плечу, груди и подхватил под мышки. Если он отпустит ее, с ужасом подумала Дафна, она упадет прямо на дно, на лежащие там трупы. Но Карсингтон крепко держал ее, и через минуту она уже вылезала на край ямы.

– Спокойно, – сказал он, не выпуская ее.

Дафна пыталась успокоиться, но руки у нее дрожали, и она задыхалась.

– Не вздумайте упасть в обморок.

– Я никогда не падаю. – Четыре слова дались ей с невероятным трудом.

– Кажется, путь свободен до подъемной двери, – сказал он. – За ней первый коридор. Сомневаюсь, что кто-нибудь прячется так близко от входа.

Дафна заставила себя сосредоточиться.

– Двадцать два фута и семь дюймов до подъемной двери, – сообщила она. – Сам проем занимает шесть футов одиннадцать дюймов. – И пока ее трезвый ум высчитывал оставшееся расстояние, другая, более темная часть ее существа была поглощена ощущениями: величиной и силой его рук, поддерживающих ее… его близостью в этом крохотном пространстве… терпким запахом мужчины со слабой примесью табака и мыла.

Тонкая влажная рубашка под ее жакетом прилипала к коже. Дафна испытывала жар и смущение, и ей отчаянно хотелось оказаться в каком-нибудь другом месте, в чистоте и безопасности и чтобы брат был рядом.

И еще ею владело темное желание, желание, о котором она предпочла бы не слишком задумываться. Оба желания переплетались, и Дафна понимала только, что измучена, растеряна и ужасно несчастна. Она наклонила голову и прильнула к человеку, который не был ни ее братом, ни даже верным другом брата, так, что ее тюрбан коснулся его груди.

Руперт обхватил ее за плечи.

– Насчет обмороков я уже понял, – сказал он. – Так что никаких слез.

Дафна мгновенно подняла голову.

– Я не плакала.

– О, так вы находите меня неотразимым? Простите. – Руперт попытался снова притянуть ее к себе.

Дафна сняла его руки со своих плеч и отступила в сторону.

– Вы невозможный человек, – сказала она.

– Если вы не падали в обморок, не плакали, не заигрывали со мной, то что же вы делали?

– Умирала от отчаяния, – откровенно ответила она. – Но это была минутная слабость. Я полностью пришла в себя. Мы пойдем дальше, или мне достать кинжал?

– Лучше пока оставьте его там, где он есть. Иначе вы случайно можете смертельно ранить меня.

– Если я нанесу вам смертельный удар, – сказала Дафна, – то он не будет случайным.

На пути к выходу ни миссис Пембрук, ни кто-либо другой не попытались убить или искалечить его. Они вышли на солнечный свет невредимыми.

За этим последовала цепь событий, нисколько не удививших его. Большая толпа окружила их, и, невзирая на бурные, произнесенные, кажется, на пяти языках протесты миссис Пембрук, их арестовали.

Гази, стоявшему в толпе зевак, казалось забавным, что в пирамиде Хефрена, в которой тысячелетиями не бывало покойников, теперь находилось два трупа.

Полиция обнаружила двух гидов с перерезанным горлом, лежавших на груде камней около лестницы. Это было все, что они обнаружили. Они не смогли выяснить, кто кричал. Находившиеся поблизости проводники ничего не видели и не слышали.

Это произошло оттого, что все собрались в одном месте и с интересом слушали захватывающий рассказ каирца о злом джинне, обосновавшемся на крыше его соседа и делавшем разные гадости прохожим. Приезжим из Каира был один из людей Гази.

Другого своего человека Гази послал в местный полицейский участок с рассказом о том, как сумасшедший англичанин, уже пытавшийся на днях убить солдата, собирается совершить злодеяние у пирамиды Хефрена. Сообщника Гази щедро снабдили деньгами, чтобы побудить полицию действовать быстро.

Гази пришлось импровизировать на ходу, потому что дела пошли не так, как было задумано.

Перед рассветом двое из банды Гази спрятались в пирамиде Хефрена. Они поджидали англичанина, чтобы подстроить несчастный случай. Никто не ожидал появления женщины.

К счастью, Гази послал в пирамиду неглупых людей. Они знали, что англичанка очень нужна лорду Ноксли, которого они знали под именем Золотого Дьявола. Они понимали, что не должны вредить ей. Они также сознавали в отличие от глупых людей, что неразумно нападать на англичанина в ее присутствии. Она бы подняла шум, дошло бы до английского консула… Мухаммед Али мог огорчиться. Людские головы легко расставались со своими шеями, когда паша был недоволен. Иногда казнь предваряли пытками, иногда от скуки вспарывали животы.

Вследствие этого люди Гази по-новому оценили обстановку и вместо англичанина убили двух гидов. Никто не поднимет шума из-за пары египетских простолюдинов. Но слух об этом быстро распространится, и другие египтяне сочтут, что безопаснее держаться подальше от английской леди и ее дел.

Этого, решил Гази, более чем достаточно. Ей не к кому будет обратиться, кроме его хозяина. А тем временем Гази уберет с дороги человека по имени Карсингтон.

Ночь, проведенная в полицейском участке, лишила Дафну ее обычной сообразительности. Она не смыкала глаз, прислушиваясь к тому, что происходило за дверями, и ругая себя за то, что так несдержанно вела себя с полицейскими. Если они бьют или пытают мистера Карсингтона, то в этом виновата она, ее отвратительный характер. Пять лет мягких упреков Верджила не смогли укротить его. Наоборот, они только распаляли ее.

Мистеру Карсингтону ее характер даже нравится. «Восхитительным» назвал он его – хотя из-за нее их обоих могли убить. Она подняла глаза и посмотрела, как он справляется с ее волосами и тюрбаном.

Он был… в нем столько жизни.

Дафна отчетливо чувствовала, как он дышит, изредка ловила внимательный взгляд черных глаз. А его ловкие сильные руки! Такие нежные и опасные, вызывающие в ней нетерпеливую жажду… его прикосновений. Ее сердце билось все сильнее.

Дафна решительно отстранилась от Карсингтона.

– Не надо, – сказала она. – Я накину шаль.

Она поспешно вышла из комнаты и столкнулась с Линой. Дафна сердито на нее посмотрела и пошла дальше. Когда он уже не мог их услышать, она спросила:

– Ты подслушивала за дверью?

– Да, – нисколько не смутившись, призналась Лина. – Но у него такой низкий голос, что я почти не разобрала слов. Он занимался с вами любовью?

– Конечно, нет. – Дафна поспешила дальше. Лина не отставала от нее.

– Но у вас распущены волосы!

– Я рассердилась и сбросила тюрбан. Мне надо переодеться. Я иду на базар.

– Сейчас? – удивилась Лина.

Они вошли в спальню Дафны. Она достала из шкафа женские турецкие шаровары и рубашку. Затем сорвала с себя одежду, которую не снимала со вчерашнего дня, и бросила на пол.

– Сожги ее, – приказала она служанке.

– Не понимаю я вас, – сказала Лина. – Почему вы не пошлете меня в лавку, а сами не останетесь и не позволите ему раздеть вас? Какой толк быть богатой леди, если вы делаете работу, которую должны делать слуги, и не получаете никакого удовольствия?

Дафна подошла к умывальнику. Торопливо моясь, она напомнила Лине, что сейчас не время для удовольствий. Не говоря уже о том, что она дочь одного английского священника! И вдова другого!

– Да, но они умерли, а вы живы, – возразила Лина, подавая хозяйке полотенце. – А этот мужчина, о Аллах! Вы видели, как он поднял большого Вадида. – Она прижала пухлые руки к своей пышной груди. – Такой сильный, такой красивый. Я видела, как вы смотрели на него. Вы…

– Мой брат пропал, – сурово прервала ее Дафна, – убиты люди.

– Да, но не вы же. – Лина помогла ей надеть свободную рубашку. – Я бы хотела оказаться с таким мужчиной в темном месте. Я не спешила бы его покинуть.

Моральные принципы Лины оставляли желать лучшего. Но она была умной, знающей языки и очень энергичной. Пока она отчитывала хозяйку за упущенные возможности – жизнь коротка и непредсказуема, – ее руки работали не менее проворно, чем язык.

Вскоре Дафна вернулась в ка-а, каирский аналог английской гостиной или салона.

Мистер Карсингтон некоторое время разглядывал ее, его взгляд медленно спускался с ее вуали, которую Лина приколола к шапочке, вниз по накидке, прикрывавшей тонкую рубашку и верхнюю часть шаровар. Его руки сделали бы это лучше.

Дафна воображала эти руки и почти чувствовала их. Чувствовала кожей и едва могла стоять спокойно.

Он наклонил голову набок в одну сторону, потом в другую.

– Сдаюсь, – сказал он. – Кто вы на этот раз?

«Сумасбродная, вспыльчивая, дурная девчонка… Нет, женщина, умеющая подавлять свои самые неблагопристойные порывы», – подумала Дафна.

– Это не важно, – сказала она. – Все будут глазеть на вас. Я просто затеряюсь на вашем фоне.

– Я так не думаю.

Она посмотрела вниз на свое тело, которого никогда не понимала и которому ее научили не доверять.

– Я пытаюсь не выглядеть иностранкой.

– Было бы полезнее выглядеть соблазнительной. Так очаровать Аназа, чтобы он открыл свои тайны.

– Каким бы полезным это ни было, – возразила она, – я не могу этого сделать.

– Не можете?

– Нет, – твердо сказала она. – Я не из тех, кто… – Руперт пристально смотрел на нее, взгляд его черных глаз был непроницаем. Ее сердце громко стучало, туман в голове сгущался. – Я не такая, как женщины, с которыми вы встречались в обществе… и в других местах. Я люблю книги.

– Чтение развивает ум, – сказал он, и в его глазах не было насмешки.

– Но не улучшает личность. Я неинтересна, бестактна, раздражительна и упряма.

То, в чем она признавалась, смущало ее. И внутренняя борьба, о которой Дафна никогда не смогла бы сказать вслух, вызывала чувство стыда. И она знала, что краснеет.

В чем Дафне нельзя было отказать, так это в упорстве.

– Мужчинам все это не нравится, – сказала она. – Мы должны найти другой способ выведать секреты мистера Аназа.

– Безусловно, – согласился Руперт. – Я выбью их из него, если пожелаете. – Странный пронизывающий взгляд бесследно исчез, и он снова превратился в веселого тупицу, каким она представляла его поначалу.

Дафна немного расслабилась. Она привыкла, что на нее не обращали внимания или если и обращали, то только когда она вызывала у некоего мужчины неодобрение или разочарование. Она научилась не принимать это близко к сердцу. Такие вещи больше не задевали ее. Руперт же слушал ее и вызывал в душе целую бурю эмоций.

Дафна опустила вуаль:

– Нам пора идти. – Она повернулась к стоявшей в дверях Лине, которая смотрела на нее с неодобрением и разочарованием. – Если кто-нибудь спросит, – сказала ей Дафна, – мы пошли покупать ковер.

Пятница, 6 апреля

– Уехал?! – Миссис Пембрук вскочила с дивана, взмахнув черными шелками и чуть не столкнув со столика серебряный поднос, на котором стоял ее завтрак.

Кофе заплескался в чашках, а фатирах начал сползать с тарелки, но Руперт вовремя удержал поднос и спас его драгоценное содержимое.

Она направилась к полке с деревянными фигурками, а Руперт взял кусок сдобного хлеба и, щедро намазав его медом, с легким вздохом наслаждения вонзил в него зубы. С недавнего времени фатира стала его любимым египетским лакомством. Но не только в этом заключалось наслаждение данным моментом.

Миссис Пембрук гневалась. И каждое ее резкое движение позволяло ему видеть стройные, обтянутые чулками ноги и изумительные лодыжки.

– Из всех самонадеянных… – начала она. – Я едва ли могу верить… – Она замолчала, и он перевел взгляд с ее ног на ее лицо и увидел, как она пытается сдержать гнев… и это ей не удается. Слава богу!

Мало что возбуждало его так, как миссис Пембрук в гневе. В ее глазах, устремленных на крохотные фигурки египтян, пылало зеленое пламя. Ее прекрасная грудь, идеальные формы которой не мог полностью скрыть унылый траур, вздымалась как морские волны в бурю.

– Полагаю, у Мерзавца Нокса не хватило времени для нежного прощания, – сказал Руперт. – Ему надо было выманить злодея из норы.

– Он знал, кто это, – сдержанно заметила Дафна.

– Я только сказал, что его слуга упомянул француза по имени Дюваль. – Руперт рассказал ей о своем ночном посещении дома Мерзавца Нокса, но без излишних подробностей. Под слугой не подразумевалась полуодетая смуглая красавица.

– Сегодня утром я говорил о нем с Солтом и Бичи, – продолжал он. – Их описание подходит к портрету негодяя. Дюваль – один из ближайших друзей французского консула. Он презирает англичан. Солт говорит, что он все еще не может простить англичанам Розеттский камень. Кажется, он искренне убежден, что камень по праву принадлежит Франции.

– Дюваль, – повторила Дафна. Она металась по комнате, и шелк шуршал, касаясь ее ног. – Я однажды видела его на обеде в шведском консульстве. Среднего роста, темноволосый, элегантный или, скорее, скользкий тип, хотя, надо отдать ему должное, с утонченными манерами.

– Солт и Бичи говорят, что Дюваля вообще считают прожженным типом. Но недавно он потерпел ряд крупных неудач.

– Неудачи уродуют некоторых людей. – Дафна повернулась к Руперту, ее лицо помрачнело. – Они озлобляются и становятся беспокойными, подозрительными. Они замыкаются в себе, теряют всякое представление о реальности. Они не переносят удачливости других.

Руперт кивнул. По ее обеспокоенному выражению, как и по словам и серьезному тону, он догадался, что она знает это по собственному опыту. Он уже давно догадался, что она далеко не так глубоко скорбит по своему мужу, как это показывает ее траур.

Дафна снова подошла к дивану:

– В таком состоянии трудно размышлять здраво.

– Между тем Дюваль пронюхал о вашем брате и папирусе. Он не доверяет англичанам и легко приходит к мысли, что английский ученый знает больше, чем говорит.

Она села на диван на этот раз на расстоянии вытянутой руки от него.

– Три человека уже мертвы, об этом мы знаем. Все они невинные свидетели. Этот человек, должно быть, безумен.

– В любом случае он опасен, – сказал Руперт. – Я думаю, поэтому Мерзавец Нокс не терял времени. Он отплыл вчера утром на своем судне. «Мемнон» – большое судно, внушительное и хорошо известное, как мне сказали. Он постарался, чтобы все в порту узнали, что он отправляется искать вашего брата. Без сомнения, он намеревался испугать француза. У него получилось. По дороге сюда я остановился у дома Дюваля. Кажется, он неожиданно покинул Каир вчера после полудня.

Дафна ничего не сказала. Руперт налил ей кофе. Она взяла чашку и сидела, глядя на нее.

– Надеюсь, вы понимаете, это очень хорошо, что Дюваля нет в Каире? – сказал Руперт. И мысленно добавил: «И Мерзавца Нокса тоже». – Вы же не хотите превратиться в заложницу, тогда ваш брат не осмелится сбежать.

Дафна подняла на него глаза:

– Я это понимаю. Беда в том, что я знаю, что Майлса нет в Каире, и не могу спросить лорда Ноксли, куда эти ужасные люди увезли брата, ибо лорд Ноксли тоже уехал. Я ходила кругами, понапрасну теряя силы, в то время как, имея хотя бы какие-то сведения, я могла бы в чем-то преуспеть.

– Ему это даже в голову не могло прийти. Он думает, что вы в ожидании послушно сидите дома в безопасности, под охраной большого глупого быка из консульства. Однако поставьте себя на место Мерзавца Нокса, – у него созрел блестящий план: не терять времени, разгадать тайну, спасти. Вернуться с братом и ценным папирусом под всеобщие аплодисменты. Леди зарыдает от благодарности… и дарует свое… э… сердце доблестному рыцарю.

Дафна выпрямилась.

– Другая леди, вероятно, – сказала она, – но не эта.

– О, мне тоже не хотелось так думать. – Руперт, конечно, на это и рассчитывал. Он надеялся, что она слишком умна, чтобы смириться с пассивной ролью, предназначенной ей Мерзавцем Ноксом.

Руперт видел, что она готова к сопротивлению. Дафна думала, что он тоже недооценивает ее.

– Как я понимаю, мы отправляемся вслед за ними? – спросил он.

Дафна взглянула на него, и ее напряженность спала, губы сложились в жалкую улыбку, но она взяла себя в руки и вскинула голову:

– Конечно, мы отправляемся вслед за ними.

Именно этого он и ожидал, но все равно его сердце бешено забилось.

– Я так и думал, – спокойно сказал он. – Ну так что же вы предпочтете, мадам, – лодку или верблюда?

Кинжал вонзился в диван, стоявший рядом с Майлсом, затем снова навис над ним. Судно тряхнуло, и нападавший покачнулся. Майлс не увидел, что произошло потом, он лишь услышал звон металла о металл. Затем кто-то вскрикнул и сразу же замолк. Какое-то ворчание. Звук падающего тела. В каюте наступила тишина, а снаружи продолжалась драка.

Майлс попытался нащупать оружие. Нашел кинжал и стал осторожно пробираться к выходу. Стараясь не производить ни малейшего шума, он двигался, боясь споткнуться о лежавшие тела.

Он был недалеко от двери, когда судно содрогнулось. Майлса швырнуло на дверь, о которую он ударился головой. Он слышал, как трещало и ломалось дерево: они шли ко дну.

Шум, производимый людьми на палубе, мгновенно затих. Несколько тихих голосов, незнакомых ему, говорили по-арабски. Всплеск. И больше никаких голосов. На всякий случай он немного подождал. Ему показалось, что он слышит шаги, но, возможно, это разваливалось на куски судно.

Майлс все же вышел наружу и увидел, что наклонившаяся палуба почти пуста. Он различил две темные фигуры в шлюпке, привязанной к борту. И больше никого.

Маленькая лодка давала ему шанс добраться до берега живым. Он не умел плавать, к тому же цепи увлекут его на дно. Надо было быть дураком, чтобы ждать спасения. Местные жители не отличались милосердием, возможно, они были друзьями его похитителей. Кем бы ни были нападавшие, они могли быть лишь конкурирующей бандой разбойников. Скоро явятся грабители, чтобы вытащить все, что можно. Или они уже здесь. Вот эти двое в лодке, например.

Если он не отберет у них лодку, он покойник.

Ноги скованы, единственное оружие – небольшой нож, шансы на успех невелики.

Он должен рассчитывать только на свой ум. Майлс запустил руки в свои грязные волосы, заставив их встать дыбом. Затем издал душераздирающий стон. Фигуры в лодке замерли. Он медленно приближался к ним, громко бряцая цепью и завывающим голосом мстительного призрака читал монолог из «Макбета».

Отчаянно вопя, они вывалились за борт.

Дафне хотелось поскорее вернуться на яхту и спрятаться в своей каюте, хотя она понимала, что это будет выглядеть глупо. Когда она туда вернется, она как следует отчитает себя. Она не может снова превратиться в беспечную девчонку, какой когда-то была, и поддаваться своим страстям. Тогда она была наказана за легкомыслие брачной тюрьмой, а теперь расплатится своей репутацией, опозорив Майлса, который предоставил ей возможность продолжать ее труды и не дал сойти с ума.

«Если собственная честь ничего для тебя не значит, – говорила она себе, – то хотя бы подумай о его чести».

Вслух же Дафна сказала со всем спокойствием, на какое в эту минуту была способна, что ей очень хочется посмотреть пирамиды, после того как скопирует картуши.

Мистер Карсингтон достал из ее седельных сумок рисовальные принадлежности, затем, пока она работала, старался держаться в стороне. У нее это заняло немного времени, и, закончив, она оглянулась и с удивлением увидела, что он стоит под деревом и рисует.

– Я не знала, что вы умеете рисовать, – сказала она.

– Это одна из моих величайших тайн. Честно говоря – единственная, да уж не такая это тайна. Мой отец убежден, что джентльмен должен уметь рисовать, как и фехтовать и стрелять. Если я вернусь домой без рисунков, то меня сживут со света нравоучениями. Вот. – Он показал ей рисунок.

На нем был изображен колосс Рамзеса и она, сидящая на табурете и снимающая копии со знаков на каменном запястье фараона.

– Очень хорошо, – удивилась Дафна. И то, что на картинке была она, неожиданно доставило ей удовольствие, но и встревожило ее, потому что в изображении ей показалось что-то… интимное. Нет, это просто чувства сыграли шутку с ее разумом. Кто догадается, что это Дафна Пембрук, эта крохотная фигурка рядом с громадным фараоном?

Пирамиды в Саккара считались более древними, чем пирамиды Гизы. «Они все еще впечатляют своим величием», – думала Дафна, когда они пересекали равнину.

Их целью была главная из пирамид – ступенчатая.

Приблизившись к каменистому склону, ведущему на плато пирамид, они с Карсингтоном, жалея животных, спешились.

Дорога была усыпана обломками. Он на минуту остановился, со странным выражением на лице пристально глядя на дорогу. Дафна ничего не сказала, а только с удивлением смотрела, каким суровым становится его лицо, и с трудом узнавала его. Холодная маска напомнила ей, как изменился его голос, когда он обнаружил трупы в пирамиде.

И сейчас Дафна снова видела перед собой незнакомца. Обычно, если на его лице не было улыбки, она все равно чувствовала, что в душе он улыбается. В его темных глазах она обычно замечала насмешливый блеск, как будто ему была известна очень хорошая шутка. Без сомнения, именно поэтому она так легко приняла его за добродушного идиота.

Хорошее настроение исчезло без следа. Руперт выпрямился и, не говоря ни слова, решительно двинулся вперед. Нечего было и думать догнать его.

Озадаченная Дафна присела, чтобы получше рассмотреть мусор, покрывавший землю. Обломки мрамора и алебастра. Глиняные черепки. Блестящие синие и зеленые осколки. Клочья грязной коричневой ткани. Какие-то странные темные куски и белые… кости.

Она посмотрела вокруг себя.

Они попали на разграбленное кладбище, по которому были разбросаны остатки того, что находилось в могилах. Темные куски – это все, что осталось от мумий. Обрывки ткани – остатки священных покровов, которыми их обертывали. Остальное – должно быть, осколки погребальных предметов.

– Бедняги, – прошептала она, у нее до боли сжалось горло.

Дафна вытерла глаза и велела себе не сентиментальничать. Ее коллекция папирусов украдена из могил древних египтян, как и маленькие деревянные египтяне.

«Какая ты идиотка и лицемерка, чтобы оплакивать их теперь», – упрекнула она себя. Но кажется, она вела себя как идиотка с самого утра. Она протерла зудевшие глаза, глубоко вдохнула для успокоения и продолжила путь к пирамиде.

Она увидела мистера Карсингтона около зловещего черного отверстия в северной стене. Холодный жесткий взгляд исчез, и его глаза снова блестели. Рядом с ним стоял европеец в арабском одеянии. Мистер Карсингтон представил его как синьора Сегато. Ей сказали, что он ведет раскопки в пирамиде для барона Минутоли.

– Он говорит мне, что ходы внутри пирамиды необыкновенно запутаны, – сообщил Руперт. – Если его послушать, то гробница Хефрена – детская игрушка по сравнению с этой.

Дафна, осмелев, подошла ближе. Отверстие было намного больше, чем вход в пирамиду Хефрена.

– Шахта всего лишь в восемнадцать футов глубиной, – сказал Руперт.

– Не верю, что так легко проникнуть внутрь, – заметила Дафна.

– Нет, это начало. Погребальная камера находится примерно на глубине сотни футов, под пирамидой.

– Сто футов, – в ужасе повторила она.

– Спуск плавный, – продолжал Руперт. – Целые мили наклонных проходов и лестниц. Есть место, где могут посыпаться камни. Вы рискнете, миссис Пембрук?

Ей не хотелось лезть в эту дыру. Инстинкт самосохранения восставал против этого, и здравый смысл предостерегал ее от опрометчивых поступков.

– Там на двери есть иероглифические знаки, – сказал Руперт.

– Внутри? – удивилась она. Дафна никогда не слышала, чтобы кто-нибудь нашел иероглифы внутри пирамиды. Но эти раскопки начались недавно. Она повернулась к синьору Сегато и на итальянском засыпала его вопросами.

– Да, да, – согласился он с синьорой, – это очень необычно. Я страшно удивился, когда увидел их: птицы, змеи, насекомые и другие мелкие рисунки. Усыпальница тоже украшена очень красиво.

Дафна сглотнула.

– Хорошо, – сказала она Руперту. – Мне бы хотелось взглянуть на эти надписи.

Путь к усыпальнице оказался ужасно долгим и неудобным, а жара на такой глубине была такая, что можно было обжигать кирпичи. Но как только они зажгли несколько факелов, а она перестала кашлять от дыма, Дафна сумела оценить интересную и сложную систему коридоров и расположения камер, так непохожую на простоту пирамиды Хефрена в Гизе. Эта пирамида тоже была пуста, в ней не было сокровищ, что никого уже не удивляло. В Египте разграбление гробниц стало не просто обычным явлением, но и профессией, по крайней мере со времен Хеопса.

Однако Дафна обнаружила для себя достаточно сокровищ глубоко внизу, во чреве пирамиды.

В погребальной камере она нашла то, что обещал синьор Сегато, и даже больше. На темно-синем потолке блестели золотые звезды. Стены были облицованы фаянсовыми плитками бирюзового цвета. Но самой удивительной оказалась дверная рама. Сверху и по бокам ее покрывали рельефы с изумительными иероглифами.

На боковых рельефах рисунок повторялся. Сокол, увенчанный короной фараона, стоял на прямоугольном постаменте, разделенном на два квадрата. В верхнем квадрате сверху был изображен топор, символизировавший бога, под ним миндалевидный овал, который, как Дафна решила, был звуком «р»; и еще ниже был знак, уже менее ей известный: трещотка, насекомое, цветок или музыкальный инструмент – в последнем она не была уверена. Нижний квадрат делился на четыре вертикальные секции. «Не означают ли они колонны? – подумала она. – Или двери?»

– А это и есть бог Гор? – раздался за ее спиной звучный голос Карсингтона.

Словно молния пробежала по ее спине. В целях самозащиты Дафна прибегла к своему поучающему тону.

– Кажется, да. А под ним находится знак, который, по мнению доктора Янга, обозначает бога. Как вы видите, на голове Гора корона фараона. Считалось, что цари – боги. Возможно, этот фараон ассоциируется с Гором.

– Синьора умеет читать древние надписи? – поинтересовался синьор Сегато.

– Да нет, – поспешил возразить Руперт. – Но она немного читает по-гречески.

– Геродота, – подхватила Дафна.

Ей и в самом деле следовало держать свои рассуждения об иероглифах при себе. Как заметил Ноксли, египтяне любят болтать, и новости здесь распространяются очень быстро. Если этот исследователь расскажет об англичанке, умеющей расшифровывать иероглифы, об этом скоро узнает весь Египет… включая и тех безумных негодяев, похитивших Майлса, и они без колебаний бросятся искать ее.

– Она опирается на Геродота, в основном ей помогает женская интуиция, – объяснил Карсингтон тем снисходительным тоном, который и требовался от такого высшего существа, как мужчина.

Дафна против обыкновения не возмутилась, что к ней относятся свысока, а порадовалась, что он так умело скрыл ее промах. Какая ирония! Она может положиться на его умение хранить ее секреты в отличие от себя самой. Она вглядывалась в иероглифы, в знакомые изображения кобры и стервятника, пчелы и топора. Она задумалась над значением полукружий, размещенных под большинством рисунков. Корзины, самые большие из них стоят как надо? Что означают маленькие, опрокинутые вверх дном? Звук или символ? Эти вопросы, размышления, предположения скоро заставили ее забыть обо всем.

На закате неблагоприятный ветер утих. К этому времени Дафна была на борту «Изиды». Она вымылась, переоделась и старалась, чтобы за обедом ее компаньон не умер от скуки. Это было нелегко для неинтересной ученой женщины, какой она была, даже при самых благоприятных обстоятельствах. После такого дня – просто невозможно.

Картуши Рамзеса… поцелуй… ступенчатая пирамида с ее чудесами и загадочными соколами… поцелуй… плита с надписями… змея, нацелившаяся на нее… смерть совсем рядом… странное, словно сон, время, пока ее, как спящую принцессу, нес на руках джинн… поцелуй.

Желая избежать многих неприличных или волнующих тем, Дафна могла обсуждать лишь наискучнейшие научные проблемы. Пока они не спеша занимались кофе и сладостями, она болтала о коптском языке, который считался современным вариантом древнеегипетского. Хотя на нем сейчас не говорят, рассказывала она, он остается языком египетской христианской церкви. В нем используется греческий алфавит с добавлением символов для звуков, отсутствующих в греческом.

Дафна объяснила, как можно использовать его для дешифровки иероглифов. Мистер Карсингтон, нахмурившись, смотрел в свою кофейную чашку. Ей хотелось бы знать, о чем он думает. Дафна понимала, что не о коптском языке. Она подумала, о чем бы она сейчас с ним говорила, если бы он не узнал ее тайны.

– Я всегда захожу слишком далеко, – сказала она. – Майлс бы закричал: «Довольно, Дафна! У меня сейчас голова лопнет!» Если вы, мистер Карсингтон, не подскажете, я не буду знать, когда мне пора остановиться. Я все забываю, как мало людей, включая ученых, находят коптский язык таким же увлекательным, как и я. Ваша кузина мисс Сондерс – одна из этих немногих. Мы с ней вели очень интересную переписку. И много лет назад это она достала для меня несколько коптских словарей. Я тогда по-настоящему начала изучать иероглифы. – Дафна замолчала и прикусила губу. – Но это тоже не очень интересно.

– Нет, интересно, увлекательно. Значит, моя кузина Трифена достала для вас эти книги.

– И еще несколько папирусов для моей коллекции.

– Полагаю, мистер Пембрук был настолько поглощен теологией, что не имел времени на поиски словарей и папирусов для вас, – заметил он.

– Мистер Пембрук не одобрял, – сказала Дафна, стараясь говорить небрежным тоном, но без особого успеха, – моего увлечения.

– Египет вообще? – поднял черные брови мистер Карсингтон. – Я могу понять, что хочется избежать опасных путешествий, но какой вред принесет изучение языка?

– Мистер Пембрук, как и большинство особ вашего пола, не верил, что интеллектуальные занятия приличны для женщин.

– Вот как! Какое же зло он усмотрел в них, хотел бы я знать? Или ваше пристрастие к наукам он считал предосудительным? Он ревновал? Когда мы были у статуи Рамзеса, вы сказали, что это страсть, помните? Это было перед тем, как…

Она сразу же встала.

– У меня слипаются глаза, – сказала она. – Мне лучше пораньше лечь спать. Спокойной ночи.

С пылающим лицом Дафна поспешно вышла из салона в коридор, ее каюта была совсем близко. Но недостаточно близко! Она услышала его шаги одновременно с раздавшимся у нее за спиной звучным голосом.

– Какая же вы наивная, – сказал он. – Мы на судне. Как далеко вы рассчитывали убежать?

– Я не убегаю. – Она убегала, хотя и понимала, что это глупо и она ведет себя как ребенок. Она его не боялась. Она боялась себя, это себе она не могла доверять, себе, место которой было в комнате с книгами и документами, перьями и карандашами.

– Вы не трусливы, – сказал он. – Так почему вы ведете себя как трусиха?

Она была уже у двери в свою каюту. Дафна взялась за дверную ручку, и он в ту же минуту уперся ладонью в дверь, налегая на нее всем своим весом. Проход был узким, и здесь он заканчивался. Его крупная фигура, находившаяся всего лишь в нескольких дюймах от нее, преграждала ей дорогу обратно в носовую часть судна. Он не давал ей открыть дверь. Руперт не только заполнял собой все пространство, но и поглощал, как казалось, весь воздух.

– Вы имели возможность поговорить о коптах. Теперь моя очередь. Я хочу поговорить… о Рамзесе.

Она знала, что он последовал за ней не для того, чтобы обсуждать картуши фараонов.

– В этом нет необходимости, вы уже извинились.

Полумрак мешал ей видеть выражение его лица, но Дафна поняла, что он улыбается.

– В самом деле? Как странно. За что же я извинялся, хотелось бы мне знать?

– Я знаю, для вас это сущий пустяк. – Дафна понизила голос, надеясь, что Лина, находившаяся в каюте, не прижимает ухо к двери. – Однако многие считают, что в высшей степени неприлично целовать лицо противоположного пола, не приходящегося близким родственником.

– О, этот поцелуй не был пустяком! Поверьте мне, у меня были пустяковые поцелуи, и это совсем другое дело. Поцелуй был…

– Я думаю, нам лучше сделать вид, что ничего не произошло, – в отчаянии предложила Дафна.

– Это было бы нечестно, – возразил он.

Пространство вокруг было совсем небольшим и с каждой секундой становилось все меньше. Дафна в растерянности смотрела на его руку, упиравшуюся в дверь. Она помнила, как легко он поймал ее, как осторожно, но твердо он держал ее голову, пока не овладел ее губами. Она помнила его сильную руку на своей спине, прижимавшую ее к нему с такой силой, что она чувствовала, как на ее живот давит его возбужденная плоть. Сейчас она погружалась в запахи мужчины: начищенной кожи сапог и мыла для бритья, помады и самого опьяняющего – сочетание запахов, присущих только одному ему, его запаха.

– Это было минутное помрачение ума, – сказала она.

– Это было восхитительное безумие, – так тихо произнес он, что она скорее почувствовала, а не услышала его, на своей шее, за ухом и глубоко, глубоко внутри, там, где прятался дьявол и пробуждал в ней невероятные и грешные желания.

– Но самое главное, это было ошибкой, мистер Карсингтон, – хрипло сказала Дафна.

Она не видела, как он придвинулся к ней, но у нее было ощущение, что он стоит слишком близко.

– Вы так думаете? В чем же заключалась ошибка? В чем мы ошибались? Мне бы следовало поступить вот так? – Он прижал к двери другую руку, заключая ее в кольцо. – Или так? – Он опустил голову и поцеловал ее в лоб.

Это было нежнейшее из прикосновений. Мир замер, и Дафна чувствовала лишь прикосновение его губ к своей коже. Она не находила слов ни в одном языке, чтобы выразить свое блаженство.

– А так? – Он поцеловал ее нос.

Она боялась шевельнуться, боялась, что это блаженство окажется сном. Если она шевельнется, если вздохнет, оно исчезнет, как исчезали прежние сны.

– А так? – Его губы скользнули по ее щеке.

– О… о, это… О, я не думаю…

– И не думайте. – Он поцеловал ее в губы, и она почувствовала, что тает.

Дафна прислонилась спиной к двери, она уже не чувствовала под собой ног. Она умирала от наслаждения. Это было безнравственно, но так приятно. Удовольствие владело ею, заставляя отвечать тем же, и наслаждение зрело и росло, переходя в острое желание.

Она знала, что нельзя желать мужчину, особенно такого. Она знала, что это блаженство – совращение, а не любовь. Это было не похоже на чувства юной невинности. Сознание этого пряталось в каком-то потайном трезвом уголке ее опьяненного ума. Понимая все это, она должна была отвернуться или оттолкнуть его. Но она не могла и не хотела.

Она должна снова почувствовать, как его губы прижимаются к ее губам. Ей необходимо снова ощутить его вкус, как курильщику гашиша необходим его наркотик. Дафна не могла насытиться медленной соблазняющей игрой его языка и сладкой жаркой дрожью, пробегавшей по ней от затылка до живота. В ее затуманенной голове мелькала мысль, что она поплатится за это, но расплата была где-то далеко, а он был рядом, и его запах, его вкус заслоняли все остальное. Руперт погрузил ее в темноту, и это казалось местом, предназначенным для нее.

Завиет-эль-Амват, четверг, 12 апреля

На восточном берегу Нила, в нескольких милях к югу от Миньи, где в Аравийских горах прятались ряды каменных гробниц, Майлс укрылся в одной из них, первой, до которой добрался. Он собирался умереть в ней.

Но спустя три дня, во время которых Майлс находился между жизнью и смертью, он начал выздоравливать. Однако он подождал до захода солнца, прежде чем осмотреть окрестности. Суеверные египтяне, боявшиеся призраков, с наступлением темноты избегали появляться вблизи гробниц и захоронений.

Большинство гробниц, как он обнаружил, сохранились плохо. Некоторые были разрушены, население растащило камни на свои постройки. Майлс решил перебраться в одну из более или менее сохранившихся, предпоследнюю в южном конце ряда. На ее стенах были изображения сельских работ, рыболовства, строительства кораблей и изготовления оружия.

К ночи Майлс почувствовал голод. Изображения пищи напомнили ему, что последние дни он почти ничего не ел. В гробнице у него не было никакой еды. Какие-то зверушки съели остатки черствого хлеба. Воды хватило бы на один глоток.

И поэтому, когда в небе загорелись звезды, Майлс взял корзину и по освещаемой лунным светом дороге отправился к реке, туда, где спрятал свою лодчонку.

Она исчезла.

Это не очень удивило его, так как местность славилась своей дурной репутацией. Почему бы кому-то и не украсть его лодку? Он отплатит за эту услугу и украдет чью-нибудь еще. Завтра.

Сегодня же Майлс хотел как следует поесть.

Он занялся изготовлением удочки.

Утро только начиналось, когда он сидел в своей гробнице у крохотного костерка и чистил жалкий улов, состоявший из мелкой рыбешки. Слабый звук заставил его поднять голову.

В паре глаз-бусинок отражался огонь.

– Тебе придется подраться за них со мной, приятель Крыса, – сказал Майлс.

Существо придвинулось ближе. Это была не крыса.

У зверька была пушистая серая шерсть, черный хвост и красноватые лапы.

Майлс улыбнулся. «Господи, мангуста».

Они могли быть вредными, убивать домашнюю птицу и воровать яйца. С другой стороны, они питали пристрастие к крысам, змеям и другим вредным тварям, в результате к ним неплохо относились. Некоторые даже приручали их. Они легко становились домашними. Этот зверек был маленьким, самкой или, может быть, подростком. Когда он подошел ближе, Майлс заметил, что он хромает.

– Лучше бы тебе не притворяться, – сказал он. – У меня когда-то был пес, который проделывал это каждый раз, когда что-то натворил или заслуживал выговора.

Мангуста не сводила глаз с рыбы.

– Нет, – твердо сказал Майлс. – Я тяжело трудился, чтобы добыть их. Иди поищи для себя крыс. Их здесь множество. Змей тоже.

Он осторожно наблюдал за зверьком. Мангусты двигаются молниеносно, поэтому выигрывают битвы с ядовитыми змеями. Но этот не мог быть так быстр, как его собратья, из-за поврежденной лапы.

Он смотрел на Майлса и на рыбу.

– Крысы, – сказал Майлс. – Там, у реки, ручаюсь, множество хороших, вкусных крыс. О, какие большие чудные змеи!

Зверек смотрел на него грустными блестящими глазками.

– Могу поспорить, что ты самка, – проворчал Майлс. Он подобрал одну неочищенную рыбку и бросил мангусте: – А остальное мне. Впереди длинное опасное путешествие. Мне нужны силы.

Он подготовил остальную рыбу и испек ее. Мангуста съела свою и больше не просила, но и не ушла. На следующее утро, когда лишь начинало светать, он проснулся и увидел ее на том же месте.

Но потом, днем, когда за ним пришли, один из этих людей пнул ее, и она убежала.

Раскрасневшаяся и улыбающаяся, со сверкающими зелеными глазами, она была страшно довольна собой. «Для некрасивой женщины Дафна временами бывает удивительно хороша», – подумал Руперт.

Сначала она была бледна – без сомнения, от страха – так часто случается с людьми, незнакомыми с огнестрельным оружием. Но она победила свой страх.

Это качество он заметил в ней еще во время их первой встречи. Ей должно было быть страшно в темнице. Темнота, воздух, пропитанный зловонием смерти и разложения, не говоря уже о других менее страшных запахах. Но ради брата она не поддалась панике.

С тех пор Дафна ежедневно демонстрировала ему свое мужество. Эта незаурядная женщина вызывала в его душе какие-то сложные чувства, что-то похожее на нежность, симпатию и что-то, странно напоминающее ему чувство, которое Руперт испытывал к своим братьям. Однако он не слишком задумывался над этим.

Сейчас Руперт со все возрастающим интересом наблюдал за ней – как она напряженно свела брови, заряжая пистолет, с какой суровой решимостью взяла его обеими руками и как, несмотря на неуверенность, сделала несколько неплохих выстрелов.

Ему доставляло огромное удовольствие учить ее, особенно в те моменты, когда возникала необходимость стоять совсем близко, время от времени прикасаясь к ней. Он посмотрел на принесенное ружье и улыбнулся. С ним будет интереснее, чем с пистолетом.

– Я могу научиться и этому, – сказала она, неправильно истолковав его улыбку. – Основные принципы должны быть такими же, как и при стрельбе из пистолета.

Руперт кивнул. Она отдала ему пистолет и подняла ружье. Пока он осторожно убирал пистолет, Дафна взвесила ружье на руке и стала изучать его устройство с такой же серьезностью и вниманием, с которым изучала изображения соколов в шляпах.

Она без труда зарядила ружье, несмотря на сорок пять дюймов его длины, хотя держать ей его было неудобно. И с этим оружием было труднее справиться. А насколько, она сейчас узнает. Это будет интересно.

Когда все было подготовлено, Руперт сделал серьезное лицо и подошел ближе.

– Вы упираетесь прикладом в плечо, вот так, – показал он, объяснил, что такое отдача, исправил положение ее рук, выпрямил ружье, показал, как прицеливаться. Затем встал позади нее, сделал последние исправления и сказал: – Стреляйте, когда будете готовы.

Выбирая удобную позу, Дафна слегка пошевелилась, затем прицелилась, чуть изменила стойку и спустила курок. Металл звякнул, вылетело облачко дыма, последовала короткая пауза, взрыв и отдача, отбросившая ее назад.

Несмотря на его предупреждение, Дафна не ожидала удара такой силы. Ружье выпало из ее рук, и, покачнувшись, она натолкнулась на него. Он был готов к этому и, обняв, поддержал ее, его руки уверенно сомкнулись на ее груди. Он мог бы удержаться на ногах, но даже не попытался. Руперт завалился спиной на песок, увлекая ее за собой.

В этом не было необходимости, и это было в высшей степени неприлично – ее груди ничего не угрожало, но он об этом не думал. В следующую секунду она, вероятно, даст ему пощечину или ткнет локтем, но его это не беспокоило. Со счастливой улыбкой Руперт лежал под нею, сжимая в руках ее великолепные груди, и ждал взрыва.

Минута тянулась долго. Затем она оттолкнула его руки, резко вывернулась и, приподнявшись, сердито уставилась на него.

Руперт улыбнулся. Она смотрела на него некоторое время, зеленые глаза сверкали гневом. Наконец она открыла рот, и он подумал: «Сейчас меня высекут».

Она с досадой вздохнула… и ее нежные губы прижались к его губам. У ее губ был вкус пороха.

Руперт обхватил ее талию и не отпускал. У него появилось такое ощущение, будто им выстрелили из пушки или сбросили в пропасть. Стоило ей всего лишь коснуться его губ, как мир рухнул и он очутился в неведомых ему краях.

Она запустила пальцы в его волосы и удерживала его, как будто он был настолько слабоумным, что захотел бы освободиться от нее, и овладела его губами. Руперт вдыхал манящий аромат ладана, смешавшийся с запахом и вкусом пороха, ее запах и ее близость. Исследовал ее рот, подобный спелому персику, и наслаждался шелковистой как бархат кожей, легким щекочущим прикосновением ее волос, тяжестью прекрасного тела, словно созданного для его объятий.

Он так долго ждал. Он был так терпелив и осторожен, что так не похоже на него. Но она того стоила. Руперт никогда не встречал подобной женщины. Его никогда не обуревали столь противоречивые чувства. Он воспламенился мгновенно, как мальчишка.

Руперт не думал, кто он или сколько ему лет. Для него существовали только ее губы и обольщающий своей страстью язык, проникавший все глубже, и неожиданный вкус шампанского, сладкий и пряный, у него во рту, затуманивавший его мозг. И еще было ее тело, изгибавшееся над ним, невыразимо волнующее ощущение ее грудей на его груди.

Ярко светило египетское солнце, но для него наступила ночь. Жесткий песок под его головой и спиной казался шелковыми простынями. Руперт не помнил, кто он и зачем он здесь. Она отпустила его губы и терлась о его щеку, и каждое прикосновение отдавалось ударом в его сердце. Дафна целовала его шею, добираясь до ямочки на горле, и маленькие молнии ударяли в его кожу, обжигая ее, и раскаты грома раздавались в его сердце.

Если бы он был в состоянии думать, он бы подчинился ей, позволил бы делать все, что ей хотелось. Но существовали препятствия. Он держался на расстоянии, убежденный, что время и общение ослабят ее сопротивление. Он знал все, что надо делать и чего не надо, а прежде всего не надо торопить ее.

Но все это Руперт знал до того, как она лишила его разума. И сейчас все сводилось к одному желанию: «Я хочу». Тело пылало, черная пустота заполнила его мозг, а она была здесь, в его руках, и он должен овладеть ею. Сейчас.

Руперт опустил руку и прижал ее тело к своей пульсирующей от вожделения плоти. Ах, это было так приятно! Но могло быть и лучше, намного лучше. Он откинул вверх ее юбку и провел рукой по чулку и подвязке, просовывая пальцы под сбившиеся над ее бедром нижние юбки.

Дафна резко отстранилась, как будто он ее ударил.

– Бог мой! – воскликнула она, скатываясь с него и оправляя одежду. – Вы с ума сошли?

Он заморгал, хватая ртом воздух.

– Ну да, – хрипло произнес он. – Похоть лишает человека разума.

– Вы подумали, что мы будем… вы будете… делать это? На людях?

– Я не думал о том, где мы.

Она изумленно раскрыла глаза.

– Я мужчина, – сказал он тоном, который, как он был уверен, при таких обстоятельствах выражал терпение святого мученика. – Я могу заниматься чем-нибудь одним – любовью или размышлениями. Но не тем и другим одновременно.

Дафна долго смотрела на него. Затем присела, обхватив колени, и спрятала лицо в сложенные руки. Она не подняла ружье и не ударила им его по голове.

Может быть, еще не все потеряно.

– Значит, где-то в другом месте? – с надеждой спросил он.

Дафна подняла голову и с удивлением посмотрела на него.

– Где-нибудь в более уединенном месте, – пояснил он.

– Нет, – сказала она. – Не здесь и никогда.

– Но мы нравимся друг другу!

– Это всего лишь плотское влечение.

– Разве этого мало?

Дафна поднялась, стряхнула песок с одежды и попыталась незаметно привести в порядок нижние юбки. Она все еще чувствовала его руку на своем обнаженном бедре. Они подошли к краю так близко, слишком близко. При свидетелях!

– Важно найти моего брата. – Она старалась говорить тихо и спокойно. – Это путешествие – не развлечение, а «Изида» – не сераль. Я не ваша любовница и не намерена ею стать. Сожалею, что дала вам повод так думать. И сожалею, что нехорошо себя вела.

О, но как смогла устоять скрывающаяся в ней, обуреваемая страстями девушка?

Если бы, как подобает добродетельной женщине, когда они упали, она бы сразу оторвалась от него, у нее был бы шанс. Но она не была добродетельной, и это было невозможно. Любая добродетельная женщина была бы возмущена. Но, не будучи таковой, она была готова рассмеяться над тем, как смело он ухватился за ее грудь. Над тем, что она при этом чувствовала, – ей было так хорошо, как будто так и должно быть. Тяжесть его рук доставляла ей удовольствие. Она наслаждалась, чувствуя под собой это длинное, мощное тело… и самое ужасное, возбужденную плоть, прижимавшуюся к ней, и наслаждение пронзало все ее существо. Как она могла вести себя прилично, когда плотские потребности с такой легкостью разрушали все ее моральные принципы?

Дафна даже не понимала, откуда и как она нашла силы оттолкнуть его руки. Ей хотелось так и оставаться в его объятиях, с греховной мыслью, что он хочет ее. Однако каким-то образом она сумела заставить себя оторваться от него, повернуться и посмотреть ему в лицо.

И что она должна была сделать, когда он лежал и улыбался ей, ничуть не раскаивающийся, шаловливый мальчишка? Дьявольские огоньки вспыхивали в его глазах. Это должно было отпугнуть ее. Так нет, дьявол пробудился и в ней, и она наклонилась, чтобы поцеловать эти грешные губы! Она едва дотронулась до его рта, как почувствовала, что он улыбается, затем ощутила его запах, эту дьявольскую приманку для женщин, который усыпил ее разум, волю и добродетель.

И все же это была не его вина.

Дафна не могла обвинять Руперта. Ведь он был прежде всего мужчиной. И не он виноват в том, что, к сожалению, ее моральные устои оказались так слабы, как и ее сила воли, или в том, что ей не хватало чего-то, чем пользуются нормальные женщины в подобных ситуациях.

– Вы обладаете удивительным животным магнетизмом, – продолжала она в наступившей напряженной тишине. – Я никогда не сталкивалась с подобными вещами. Простите, что ввела вас в заблуждение. Мне следовало бы придерживаться моральных принципов. В будущем я так и сделаю, обещаю вам.

Он отошел на несколько шагов в сторону, затем вернулся. Отшвырнул ногой камешек и что-то тихо проворчал, поднял ружье и смахнул с него песок.

– Его придется как следует прочистить, – сказал он сухим безразличным тоном. – Куда, черт побери, девались слуги?

Он свистнул, прибежал Удаил-Том. Спустя несколько минут Дафна узнала, чем так долго занимались слуги после того, как ее урок стрельбы закончился.

Один из стражников заворожил их своим рассказом о светловолосом призраке, который неделю назад около Миньи устроил столкновение судна с мелью и затопил его.

Все сразу выбежали в коридор: Дафна, мистер Карсингтон с куском хлеба в руке, Нафиза, мать девочки, прижимавшая ребенка к груди, и Лина, захлопнувшая за собой дверь в каюту Дафны.

Она прекратила поток вопросов мрачным заявлением:

– Мангуста.

– И это все? – спросил мистер Карсингтон. Он пробрался сквозь толпу женщин и взялся за ручку двери. – Я подумал, кто-то хочет перерезать тебе горло.

– Он показал мне зубы, – объяснила Лина.

Мистер Карсингтон открыл дверь и улыбнулся.

– Боже, это детеныш. Во всяком случае, не взрослая особь. – Улыбка исчезла с его лица. – Но у него, или это она? Думаю, все же это она.

– А что это у нее? – спросила Дафна. Она протиснулась между Нафизой с ребенком и Линой и на цыпочках заглянула за плечо мистера Карсингтона. – О, это рубашка Майлса!

У зверька в зубах был обрывок рукава. Он злобно смотрел на стоящих в дверях людей.

– Они полезны для борьбы с крысами, – сказал Карсингтон, – и змеями. Она могла бы пригодиться, миссис Пембрук, когда вы разрушаете храмы и пирамиды. – Говоря это, он повернулся, и его темные как ночь глаза встретились с ее глазами. Его губы были совсем рядом, дразнящая улыбка таилась в уголках рта. Дафне захотелось завладеть этой улыбкой. Ей была нужна эта улыбка, тайная шутка, часть его жизнеутверждающей натуры.

Она отступила и приказала себе успокоиться.

– У нас есть две кошки, – сказала Дафна.

– Но они не убивают ядовитых змей, – возразил Карсингтон. – Вспомните, вы любите заглядывать в места, где привыкли спать раздражительные змеи.

– Не уверена, что коты ей обрадуются. Кроме того, она может оказаться дикой или бешеной. Не представляю, почему разумной мангусте хочется съесть грязную рубашку. Вокруг как будто нет недостатка крыс.

– Да, это очень интересно, – сказал мистер Карсингтон. – Такие интересные вещи происходят рядом с вами.

Выражение его лица изменилось. Он выглядел… озадаченным? Растерянным? Но конечно, он не мог быть растерянным. Вчерашние неприличные объятия, должно быть, помутили ее рассудок. Однако странное выражение на его лице быстро исчезло, и он снова посмотрел на мангусту.

– Вы, вероятно, хотите, чтобы я отобрал у нее рубашку?

Зверек, не выпуская лоскута из зубов, наблюдал за ними. Шерсть у него на спине поднялась дыбом.

– По-моему, этого не стоит делать, – сказала Дафна. – Она готова драться за нее.

К этому времени Лина рассказала о сложившейся ситуации Нафизе. Молодая женщина подошла ближе и попросила разрешения посмотреть.

Дафна и Карсингтон пропустили ее вперед. Нафиза заглянула в каюту. Ребенок потянулся и что-то пролепетал.

– Я думаю, это мангуста моего соседа, – сказала Нафиза. – Она ручная, но последнее время стала причинять беспокойство. Однажды ночью застаю ее около моих кур, отгоняю палкой. Тут приходит хозяин и сердится на меня. Говорит, я покалечила ей ногу. Теперь она хромает, говорит он, и не годится для охоты на змей, потому что не такая быстрая. А я думаю, это он ударил ее. Она пришла украсть мои яйца, потому что это легче, чем убивать змей. Но мой муж умер, и у меня нет никого, кто бы защитил меня от этого человека. Вот он и такой храбрый. Посмотрите, не хромая ли она, – посоветовала Нафиза. – Он опустил ее на землю, чтобы показать мне, а она от него убежала. Я видела ее больную лапу, и мне стало жалко ее. Потом я вышла поискать ее, но увидела призрак и испугалась. Посмотрите, не хромая ли она, – повторила женщина.

Краткость речей невысоко ценилась в Египте. Дафна смогла сократить всю историю до нескольких английских фраз. Когда она закончила, Руперт присел и, протянув кусочек пирога, позвал зверька:

– Иди сюда, моя дорогая. Не хочешь ли немножко сладкого в обмен на эту грязную старую рубашку?

Мангуста, не шевелясь, смотрела на лакомство.

– Она египтянка, – сказала Дафна и присела рядом с ним. – Та ала хенех, – ласково позвала она. – Иди сюда.

Мангуста взглянула на нее и принюхалась.

– Та ала хенех, – повторила Дафна.

Мангуста сделала несколько шагов, волоча за собой рубашку. Затем остановилась, показала им зубы и села на рубашку. Эти несколько шагов показали, что она осторожно ступает на левую переднюю лапу.

– Вот так ходит Алистер, – заметил Руперт.

– Ваш брат! Тот, которого ранило под Ватерлоо.

Он кивнул.

– Хромота безотказно действует на женщин, их сердца тают. Они вздыхают, впадают в экстаз, кидаются на него. Возможно, чего мне не хватает, так это хромоты. – Руперт искоса взглянул на нее.

Это был многозначительный и интимный взгляд. Он вызвал в ее воображении вкус его губ, прикосновения его рук и крепкого тела. Пока Дафна боролась с собой, восстанавливая то, что было раньше ее умом, Нафиза сказала:

– Это мангуста моего соседа, я в этом уверена.

Дафна привела свои мысли в порядок и снова направила свое внимание на девушку и на те важные слова, которые та произнесла несколько минут назад.

– Ты видела ее той ночью, когда явился призрак, Нафиза, – сказала она. – Расскажи мне о призраке.

Ассиут, 21 апреля

«Изида» плыла дальше, ветер не изменял ей, затихая на закате лишь для того, чтобы с новыми силами вернуться на рассвете. На четвертый день после отплытия из Миньи они достигли Ассиута.

Шумный торговый город располагался на месте древнего Ликополя, где люди поклонялись шакалу или волку. В «Описании Египта» находились изображения гробниц в разрезе и прочих деталей самых роскошных гробниц, высеченных в находившихся поблизости горах.

Дорога к горному некрополю, занимавшая около часа, пролегала через один из самых широких на берегах Нила участков плодородной земли, а затем шла через мост. Уже издали были отчетливо видны входы в гробницы и пещеры. Внизу находилось современное кладбище.

Однако не знаменитые каменные гробницы привлекали Руперта и миссис Пембрук. Они решили рискнуть и пробраться через горы в лежащую за ними пустыню в надежде, что там люди охотнее будут отвечать на их вопросы.

В арабских одеяниях, чтобы не привлекать к себе внимания, Руперт и Дафна на ослах и в сопровождении Тома и пары охранников выехали из города.

Когда они подъехали к подножию гор, Руперт заметил, что ветер переменился. Утром он был несколько слабее, но по-прежнему попутным, и он, как и миссис Пембрук, сожалел о потере времени. Но пока они ехали, ветер совсем затих. Теперь, когда они добрались до края пустынного плато, ветер снова ожил, но переменил направление.

Они проехали несколько миль, и дурное предчувствие овладело Рупертом. Охранники плелись далеко позади, и вид у них был обеспокоенный.

Руперт встретился взглядом с Томом.

– Самум, – сказал мальчик, – по-моему, идет самум.

Находившийся рядом Юсуф кивнул и разразился длинным монологом. Ветер усиливался, взметая песок.

Дафна сказала:

– Я думаю, нам лучше…

Том вскрикнул и показал на юг. Руперт посмотрел туда. Огромный вал желтого тумана стеной закрывал горизонт. Позади кто-то еще крикнул, и Руперт оглянулся. Охранники галопом мчались прочь.

– Хадид яа машум! – крикнул Юсуф.

– Аллах акбар! – вторил ему Том.

Руперт знал, что значат эти слова: «Аллах велик». Это было заклинание, охранявшее от сил зла. В Минье он узнал, что египтяне верят, что с песчаными бурями прилетают джинны. Определенно наилучшим выходом было найти укрытие.

– Вперед! – крикнул он мальчикам. – Следом за охранниками! Миссис Пембрук! – окликнул он. И услышал рев приближающейся бури.

– Да, я… – Она вскрикнула – ее ослик поднялся на дыбы и помчался совсем в другую сторону. Руперт погнал свое животное следом за ней. Руперт еще не успел догнать их, как ее ослик неожиданно остановился, резко развернулся и упал. Руперт спрыгнул на землю и побежал к упавшей наезднице и ее ослу. Но тот уже пытался встать на ноги.

Руперт попытался ухватить его за узду, но животное, освободившись от груза, убежало. Руперт успел поймать своего осла, чтобы тот не последовал за беглецом.

Дафна тоже попыталась подняться, но снова упала.

– Моя нога, – охнула она, когда Руперт опустился на колени рядом с ней. – Глупый осел придавил ее.

Раздуваемый песок вихрями вздымался вверх, как перевернутые водовороты. Они, сливаясь в громадные вертящиеся столбы, неслись прямо на них. Руперт одной рукой обхватил ее за талию и поднял, а другой все еще удерживал за узду своего напуганного осла. Он поволок их обоих к каменистым склонам горного некрополя. Песок хлестал его по лицу, колол глаза, забивался в нос. Вращающийся столб почти накрывал их.

Руперт втащил женщину и животное в ближайшую расщелину. Он снял с нее плащ и опустился на землю, увлекая за собой Дафну. Он посадил ее между согнутых коленей и накрыл их обоих плащом. Ослик прижался к людям.

Песчаная буря с визгом и ревом обрушилась на них.

Звук, который они услышали, издавала Гермиона. Казалось, она была встревожена, но Руперт не был в этом уверен. Звуки здесь странно искажались. Неудивительно, что миссис Пембрук, поглощенная древнеегипетскими находками, не слышала как он звал ее.

– Что-то испугало Гермиону, – сказал он. Ему не хотелось выпускать из своих объятий эту женщину, такую нежную и податливую, но он не мог допустить, чтобы ослица вырвалась и убежала. Она была бы им необходима в случае, если бы кто-то из них пострадал или заболел. А в крайнем случае и послужила бы им пищей.

Руперт осторожно усадил Дафну.

– Надо посмотреть, что случилось. – Он наклонился, подобрал шаровары, натянул их на себя и, пытаясь на ходу завязать пояс, направился к выходу.

– Подождите, подождите, – попросила Дафна.

Он обернулся. Она, голая по пояс, пошатываясь, шла за ним, придерживая одной рукой шаровары, а другой протягивая ему свечу.

– Возьмите, у меня есть еще одна.

Господи, каким же великолепным образцом женственности она была, с сожалением подумал Руперт, торопливо пробираясь к взбудораженной Гермионе.

Дафна не отставала от него. Она успела надеть свою «камес» еще до того, как они добрались до первой камеры, где в страхе металась Гермиона.

– Я подумал, что это змея, – сказал мистер Карсингтон, перекрывая истошные вопли ослицы, – но я не заметил ничего, что бы двигалось. Ни змей, ни скорпионов, никаких опасных тварей.

Дафна присела и медленно водила свечой, разглядывая пол.

– Я тоже не вижу ничего живого, – сказала она. – Обломки камня и штукатурки. Сухой тростник или сухой навоз или… о!

Карсингтон увещевал ослицу:

– Успокойся, дорогая моя, все хорошо. Мы здесь. Ты, наверное, испугалась темноты, бедная девочка. Мы бросили тебя, и тебе привиделись разные чудовища.

– Я думаю, дело вот в этом, – сказала Дафна. Она подняла слегка приплюснутый предмет удлиненной грушевидной формы.

Гермиона громко запротестовала и попыталась выбежать наружу, таща за собой Карсингтона. Пока он боролся с животным, Дафна отошла в дальний угол пещеры. Гермиона немного утихла, хотя все еще беспокоилась и издавала жалобные звуки.

– Что это, черт побери? – спросил Руперт.

– Пока не знаю. – Дафна капнула воском на пол и укрепила на нем свечу. Затем присела на корточки, чтобы разглядеть найденный предмет. – Какое-то животное или птица. Знаете, они мумифицировали кошек, а в этой местности – волков и шакалов.

– Мумия. – Его голос звучал холодно и равнодушно. – Мне следовало бы догадаться. Вы уверены, что она не человеческая?

– Безусловно. Ее не разворачивали, но она слишком мала и по форме не похожа на человеческую, даже детскую. Полагаю, Гермиона наступила на нее. Или понюхала, когда искала пищу. Она удивительно брезглива, вы не находите? Можно было бы предположить, что египетская ослица к ним должна бы привыкнуть…

– Может быть, вы уберете ее куда-нибудь? – тем же холодным тоном предложил Карсингтон. – Подальше, чтобы она не пахла.

У Дафны мелькнуло воспоминание: мистер Карсингтон смотрит на обломки и обрывки на земле возле ступенчатой пирамиды в Саккара… мрачное выражение на его лице… поспешный подъем по песчаному склону.

– Вы тоже брезгливы? – спросила Дафна.

– Конечно, нет.

– Удивительно. Я думала, вы совершенно бесстрашны.

– Я не боюсь куска окаменелостей, – сдержанно ответил он.

– Идите сюда, – позвала она.

– Я пытаюсь успокоить Гермиону.

– Она успокоилась. Мумия достаточно далеко, чтобы она не тревожилась. Разве вы не хотите взглянуть? Это очень интересно. Я никогда раньше не видела мумий животных, по крайней мере… в более или менее целом виде, а эта только немного помята.

– Гермиона не так спокойна, как кажется. Лучше не давать ей повода сбежать. Если она нас покинет…

– Вы боитесь, – констатировала Дафна.

– Не говорите глупостей!

– Тогда идите сюда.

Руперт продолжал ласково гладить ослицу.

– Идите сюда, – повторила Дафна.

Он что-то тихо сказал Гермионе о «глупых женщинах».

– Мистер Карсингтон, идите сюда.

Он потрепал ослицу по шее и тихо начал что-то насвистывать.

– Руперт, – сказала Дафна.

Наконец он повернулся и посмотрел на нее.

– Та ала хенех, – сказала она.

Проход был более узким и не таким гладким, как шахта погребальной камеры. В некоторых местах Руперту приходилось ползти на животе, к тому же путь оказался намного длиннее. В каком-то месте бесконечного подземного хода он предложил остановиться и передохнуть.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Не трать воздух на ненужные заботы, – рассердилась Дафна. – Воздуха и так мало. Я не нуждаюсь в отдыхе. А ты не можешь двигаться побыстрее?

– Миссис Пем… Черт, я даже не знаю твоего имени!

– Дафна, – сказала она.

– Дафна, – повторил он, – звучит мило.

– Господи, какое это имеет значение? Ты сдвинешься с места наконец?

– Тебе надо отдохнуть, по-моему, ты задыхаешься.

– Я хочу выбраться отсюда. Сейчас же.

Только теперь Руперт вспомнил, как она панически боялась замкнутого пространства. Он снова пополз, на этот раз стараясь двигаться как можно быстрее. Вероятно, она близка к истерике, и не без оснований. Здесь было жарко, а затхлый воздух действовал удушающе. Ему тоже хотелось выбраться отсюда.

Он полз, надеясь в конце увидеть свет или по крайней мере вдохнуть свежего воздуха. Больше всего Руперт надеялся, что они не попадут из огня в полымя.

Несмотря на то что Дафна принимала опий малыми дозами, он очень помог ей. Она была искренне благодарна Руперту за его настойчивость, о чем и сообщила ему при первой же возможности.

В душе она изумлялась тому, как он заботился о ней во время ее болезни. Но он и сам казался ей чудом. Все два дня, которые она провела в постели, она думала о нем и обо всем, чем он удивил ее.

Опий одурманивал ее, но одно ей было совершенно ясно: Руперт не был тем бездушным грубияном, каким показался ей вначале. Наоборот, при сравнении с ним бездушными выглядели другие мужчины, особенно Верджил. Ее покойный муж заставлял ее чувствовать себя испорченной женщиной, а временами настоящим чудовищем. Он оставил ей большое наследство и очень мало уверенности в себе.

За недели, проведенные с Рупертом Карсингтоном, она переродилась. В тот день и вечер в Ассиуте она пережила страх, опасность и страсть. И до этого она никогда раньше не чувствовала, что действительно живет.

Несмотря на затуманенное сознание, Дафна ясно ощущала его большие умелые руки, прикладывавшие к ее лбу прохладное влажное полотенце или осторожно растиравшие ее спину. Она слышала его звучный голос, в котором временами слышались веселые нотки, когда он рассказывал ей забавную историю.

И Дафна также понимала, что, как и опий, он легко может стать опасной привычкой.

К утру третьего дня жестокие спазмы прекратились, приступы боли появлялись лишь временами. Она могла сидеть и воспринимать окружающее. И удивляться, почему ей было так плохо. Причиной не могли быть только одни месячные, решила она. Обычно в такие периоды она всегда чувствовала усталость и бывала раздражительной, часто испытывала боль, но такого с ней никогда не случалось. Никогда раньше это не лишало ее всех сил и энергии. Но и ее жизнь никогда раньше не была такой бурной.

Дафна решила, что расстройство желудка или что-то подобное ухудшило ее состояние.

Но, что бы это ни было, все, очевидно, прошло, потому что она проснулась с чувством голода. Как только Дафна села, Нафиза принесла ей кувшин и тазик.

– Вам лучше, – с улыбкой сказала Нафиза. – Я вижу по вашему лицу.

– Намного лучше, – сказала Дафна. Умывшись, она огляделась, но ребенка нигде не было. – А где Саба?

– В большой каюте с господином и мальчиком Томом, – ответила Нафиза.

– Его зовут Удаил, – по привычке поправила ее Дафна.

– Он желает быть Томом. Он говорит, что он раб господина и повсюду пойдет за ним, потому что господин спас вам жизнь.

– Я не умирала, – возразила Дафна. – Ты сама знаешь, это не смертельно.

– Он спас вас и от песчаной бури. Я тоже рада служить такому господину, который так добр к своей харем и служит ей как раб.

Слово «харем» делало Дафну собственностью мистера Карсингтона: женщиной, принадлежащей ему, одной из его домочадцев. Она скривилась при этом слове, но знала, что не стоит объяснять что-либо Нафизе. Девушка не поймет. По ее понятиям, все женщины принадлежали тому или иному мужчине. В любом случае не стоило давать слугам повод обсуждать отношения между «господином» и их хозяйкой.

Отношения между европейскими мужчинами и женщинами и так вызывали у многих египтян недоумение, хотя большинство воспринимали их философски. Поступки, которые обычно египтяне считали неприличными, они часто объясняли и извиняли, говоря, что «таков их обычай».

Команда и слуги хорошо знали, что горничная Дафны спит в ее каюте, Том со своим господином, а Нафиза и Саба спят с различными хозяйственными вещами, находящимися в их каюте.

Если бы этот порядок нарушился, это всем стало бы известно. Дафна понятия не имела, будут ли мужчины думать о ней хуже или не обратят особого внимания, сочтя это чужеземным обычаем. Однако она не сомневалась, что Майлс рано или поздно услышит об этом. В зависимости от болтливости ее слуг сплетни и слухи могут распространиться вверх и вниз по Нилу.

В Англии она вела уединенный образ жизни, и мнение других людей ничего для нее не значило. Но ее имя никогда не было связано со скандалом. Майлс заменял ей семью. Она не могла опозорить его.

То, что произошло в Ассиуте, должно стать началом и концом ее близости с мистером Карсингтоном, одеваясь, решила она. Какое-то время они были отрезаны от мира и его законов. Теперь они в него вернулись и должны жить по его правилам. И она должна вернуться в реальную жизнь, к фактам, а не фантазиям.

У них с мистером Карсингтоном не было будущего. И это к лучшему. Обстоятельства свели двух людей, у которых абсолютно не было ничего общего.

Чтобы укрепить свое решение держать его на расстоянии, Дафна надела свое вдовье одеяние. Она оглядела себя и вспомнила выражение лица мистера Карсингтона, когда он смотрел на ее обнаженные груди. Она вспомнила, как, голая, она лежала в его объятиях. Боль пронзила ее сердце. Уговаривая себя быть рассудительной, Дафна направилась в носовую каюту.

Египтяне приветствовали ее в своей обычной экзальтированной манере: Том, прижав руку к сердцу, разразился длинной восторженной речью. Ребенок сделал несколько неуверенных шагов ей навстречу, затем упал на ковер и захлопал в ладошки. Даже откуда-то выскочила мангуста и обежала вокруг Дафны, обнюхивая ее ноги.

Мистер Карсингтон не сказал ни слова, а только медленно смерил ее взглядом с головы до ног. Ее лицо вспыхнуло, и она почувствовала, как жаркая волна растекается по всему ее телу.

Она перевела взгляд на мангусту.

– Златоцветка, пока я болела, повеселела, – спокойно заметила она. – И стала дружелюбнее. – Он покорил и мангусту? Да и существовал ли кто-нибудь, способный устоять перед ним? – А что случилось с драгоценной рубашкой?

– Она ее прячет, – ответил Руперт. – Сегодня она под диваном. Вы увидите, что она время от времени проверяет, там ли она. Златоцветка очень забавна теперь, когда ее лапа зажила. Я не подозревал, какие это активные любопытные существа. Она все время бегает туда и обратно, взад и вперед, все обследуя.

Мангуста, оставив Дафну, обежала вокруг дивана. Словно по дереву, взобралась на Руперта, на минуту присела на его плечо, обнюхивая его шею, затем спустилась и выбежала из каюты.

Ребенка все это очень забавляло, девочка заливалась смехом. Она встала, упала и снова засмеялась. Вошла Нафиза, взяла ребенка на руки и унесла из каюты, чтобы хозяйка могла спокойно позавтракать.

Дафна, соблюдая приличия, опустилась на диван на некотором расстоянии от Руперта. В каюту вошла Лина с большим подносом, заставленным сдобой и фруктами.

– Ну что ты стоишь тут как каменный? – закричала она на Тома. – Где кофе для твоей госпожи?

– Я забыл, мое сердце так переполнено радостью, – сказал он. – Мы все теперь целы и здоровы. Это судно наполнено счастьем. Ребенок, который умирал, смеется и хлопает в ладоши. Мой господин, которого проглотила буря, вернулся к нам. Он вернул нам нашу госпожу и вылечил ее, когда смерть пыталась забрать ее. Он найдет нашего хозяина, другого хозяина, и отберет его у чужеземных дьяволов, которые увезли его в пустыню. Их двенадцать, но мы с Юсуфом будем сражаться рядом с ним, сражаться как сотня демонов и злых духов.

– О чем это он? – спросил Карсингтон у Дафны. Она быстро перевела. Том продолжал свою речь.

– Постой, – поднял руку Руперт. – Подожди, остановись.

Мальчик замолчал.

– Чужеземные дьяволы? Их двенадцать? Откуда ты это знаешь?

– Но это все знают, – сказала Лина. – Мы слышали об этом на базаре. Караван идет в Ассиут. Они видят этих людей, один или два египтянина, а остальные иностранцы – сирийцы, греки, армяне, турки. Они не спускают глаз с высокого светловолосого человека, который очень странно говорит по-арабски и чей верблюд не слушается его. Неужели вам никто не рассказывал?

Лина с упреком посмотрела на Тома:

– Ты не рассказал ему? О том, что говорят в Ассиуте?

– О да, – сказал Том. – Я говорил вам, сэр, когда вы вернулись на судно. Все говорили вам. Все слышали это.

– Ты говорил с ним по-английски? – спросила Дафна.

Мальчик задумался, затем пожал плечами:

– На вашем языке, на нашем языке, не могу сказать. Моя радость была так велика, когда я увидел вас. Слезы наполняли мои глаза. И так переполнены были наши сердца, что невозможно сказать, что мы тогда говорили.

– Лина, сядь, – приказал Карсингтон. – Ты, Том, тоже садись. Теперь по порядку, не торопясь, расскажите нам все, что слышали в Ассиуте.

26 апреля

Впервые Руперт увидел крокодилов у Гирге, там, выше по течению, на песчаной отмели, полдюжины этих существ грелись на солнце. Река здесь обмелела, и мели образовывали лабиринт препятствий, сквозь которые приходилось пробираться «Изиде». Сначала он заметил стаи пеликанов и диких уток, собравшихся там. Вернее было бы сказать, что его взгляд был устремлен в их сторону, но мысли были далеко.

Он думал о ней.

О том, как бы сойти с яхты и найти какое-нибудь укромное местечко. Они приближались к Фивам, оставалось около часа пути. Время истекало. Как только они найдут ее брата, все изменится.

Руперт убеждал себя, что он должен думать, как вырвать ее брата из когтей бандитов. Он должен думать, как защитить женщин и детей. Вместо этого его ум был занят тайными планами, как утолить свою страсть, овладев божественно прекрасным телом миссис Пембрук. Даже сейчас, разглядывая крокодилов, он думал, не могли бы они как-нибудь помочь раздеть ее.

Все, до чего он додумался, был предлог увидеть ее. Руперт ушел с палубы и направился туда, где она недавно проводила самое жаркое время дня. Но нашел ее не в носовой каюте, а в ее собственной. Дверь была открыта для доступа воздуха.

На диване был разложен знакомый лист бумаги с тремя видами письменности. Это была копия Розеттского камня. На коленях у нее лежала тетрадь. Он постучал в открытую дверь. Дафна подняла голову. Лицо ее залилось румянцем. Ему захотелось поцеловать эту розовую кожу. И ту, что оставалась бледной. Затем и ту, что была еще ниже.

– Крокодилы, – сказал он.

– Правда? – Она отложила тетрадь. – Где?

Руперт нашел зонтик и повел ее на палубу. Он держал над ней зонтик, пока она с интересом разглядывала рептилий. Прошло много времени, прежде чем она заговорила.

Он не испытывал потребности говорить. Достаточно было слышать ее, видеть ее удивление и удовольствие, преображавшие все, на что он смотрел. Крокодилы каким-то образом стали казаться более экзотичными и удивительными. С ней любой понимал, что видит чудеса.

– Мне трудно поверить, что они настоящие, – наконец сказала она. – Смотри, один сползает в воду.

Руперт услышал рядом мальчишеские голоса, похоже, мальчишки ссорились. Он бросил на них сердитый взгляд.

Том подошел к нему:

– Пожалуйста, сэр, мне надо поговорить с вами.

Но он не может говорить в присутствии леди, сказал мальчик. Это мужской разговор. Пожав плечами и улыбнувшись, Дафна ушла в каюту, подальше от жгучего солнца.

– Для тебя будет лучше, если это действительно важно, – предупредил мальчика Руперт.

– О да, сэр. Юсуф очень болен.

Руперт пристально посмотрел на другого юношу, который со смущенным видом держался позади. Его тюрбан съехал набок, а одежда была измята.

– Болезни – это дело леди, – сказал Руперт. – А я не доктор.

– Он болен от любви, сэр. Вот почему он так небрежен к своей одежде.

– От любви?

– Да, сэр, к Нафизе. Его страдания велики. Я говорил ему, что вы теперь наш отец, и вы позаботитесь о его счастье, но он мне не верит.

Руперт снова взглянул на Юсуфа, лицо которого выражало трогательную надежду. Он снова обратился к Тому:

– И с каких это пор я ваш отец?

Том объяснил, что чума лишила его почти всех родных. Его дядя Ахмед исчез. У Юсуфа тоже нет семьи. Солдаты Мухаммеда Али два года назад сожгли дотла его деревню и всех убили.

– И теперь мы принадлежим вам, – закончил Том. – Вы наш хозяин и наш отец.

В эту минуту заплакал ребенок.

Руперт огляделся. Ребенок. Женщины. Пара подростков.

Он и был им отцом.

28 апреля

Месье Дюваль находился в Абидосе, в шестидесяти милях вверх по реке от Дендера. Довольно далеко от берега, в Ливийской пустыне, у подножия горного кряжа.

Дюваля сопровождали несколько соотечественников и местных наемников, поспешно сбежавших из Дендера, когда они услышали, что туда направляется «Мемнон». Их насчитывалось немного, а интерес лорда Ноксли к потолку со знаками зодиака был хорошо известен, поэтому они решили скрыться, пока он не двинется дальше к Фивам.

Когда прибыл Джаббар, Дюваль находился внутри грандиозного здания, которое Страбон и Плиний называли «Мемнориум». В то время как его компаньоны старались воспользоваться случаем и пытались расчистить здание от песка и щебня, накопившихся за столетия, Дюваль проводил время за изучением стены в небольшом внутреннем помещении. На стене были высечены три длинных ряда картушей, список царей.

Их должно было бы быть по двадцать шесть овалов в каждом ряду, но стена была повреждена, и несколько имен исчезли. Ни один из уцелевших не напоминал тот картуш, который он видел на папирусе, более простой из двух нарисованных на нем.

Теперь папирус в руках у Ноксли.

Новость пришла накануне поздно ночью: Фарук погиб. В руках Ноксли находился и Арчдейл, и папирус, и они были в Фивах, вне досягаемости Дюваля, благодаря террору, с которым там правил Золотой Дьявол.

Однако еще не все потеряно, думал Дюваль.

Он отправил большую партию людей, чтобы перехватить «Изиду» и забрать сестру Арчдейла. Он собирался обменять ее на папирус и ключ к дешифровке иероглифов, которым владел Арчдейл.

Вот тогда Жан-Клод Дюваль достигнет триумфа, о котором мечтал: он найдет нетронутую гробницу фараона, полную сокровищ. Это открытие сделает его знаменитым, более знаменитым, чем Бельцони. Все сокровища будут отправлены в Лувр, а не в Британский музей. Он будет пользоваться почетом, отчеканят медали с его именем. И наконец Франция отомстит за кражу Розеттского камня.

Такова была его мечта. Дюваль понимал, что дело может обернуться по-другому. Папирус может привести к гробнице фараона, уже разграбленной, как это случалось не раз. Он понимал, что на поиски гробницы могут потребоваться многие годы. Он понимал, что, может быть, он никогда не найдет ее.

Все равно даже в наихудшем случае у него будет папирус, который займет свое место в Лувре. А он и, следовательно, Франция будут обладать ключом к дешифровке иероглифов, что представляет ни с чем не сравнимую ценность, ибо это ключ к тайнам древних.

Нет, не все потеряно, думал он… пока еще. С упавшим сердцем он посмотрел в изможденное лицо Джаббара и спросил:

– Что случилось?

– Убийство, – ответил Джаббар. – Люди Золотого Дьявола поджидали нас, большинство наших убито. Немногим удалось скрыться в горах. Женщина у Гази.

– Что? Мы опять ее потеряли? – сказал Дюваль. – Сначала в Ассиуте она выскользнула из наших рук, когда ее никто не охранял и она была практически одна.

– Пьяные дураки, – с горечью сказал Джаббар. – Мы были осторожны, но наш враг был извещен о наших планах. Иногда я думаю, что даже шакалы, змеи и хищные птицы – шпионы Золотого Дьявола, потому что ему все известно.

Потерян, думал Дюваль, его последний шанс потерян. Что же теперь?

Он не знал, но он найдет выход. Он не может допустить, чтобы победил английский дьявол.

Под тонким одеялом она была мягкой, удивительно притягательной и почти голой. Притянув ее к себе, Руперт обнаружил, что их практически ничего не разделяет, кроме тонкой ткани ее камиз, сбившейся на талии. Он чувствовал ее кожу, чистую, гладкую как шелк и… незнакомую.

Чего-то не хватало.

Он прижался лицом к ее шее и вдохнул.

– Что они с тобой сделали? – прошептал он, подняв голову. – Чего-то не хватает. Божественного аромата!

– Что они со мной сделали? Со мной? Я думала, ты умер.

– Знаю, я тоже сначала так думал.

– Я видела, как тебя застрелили, ты схватился за грудь и упал за борт. И больше не появился.

– Пуля прошла вот здесь, под мышкой. Царапина. Но я споткнулся, потерял равновесие и свалился за борт. Как обычно, я ударился головой. Когда я пришел в себя, то увидел, что держусь за доску от обшивки судна и меня отнесло довольно далеко вниз по течению. Это было чертовски неудобное положение.

– Неудобное.

– Мной восхищаются наши мальчишки, – продолжал он. – Я герой. Герои не спотыкаются. Герои не падают за борт. Герои, падая, не стукаются головами. Должно быть, я выглядел полным дураком.

Она прижалась к его лицу и поцеловала его. Сначала с такой нежностью и лаской. Он почувствовал ее слезы на своем лице. Ему следовало бы сказать, как всегда: «Никаких слез», – но Руперт не мог. Этот нежный поцелуй вызвал в нем странное ощущение не совсем счастья и не совсем горя. Она так действовала на него – пробуждала в нем чувства, названия которых он не знал.

Он был взбешен, полубезумен, когда наконец догнал «Изиду» и взобрался на борт, мокрый, в синяках, но его рана почти не кровоточила, хотя Руперт никогда не слышал, чтобы с кем-то так случалось. Лишь в течение пяти дней пути к Фивам ему удалось успокоиться, собраться с мыслями и понять, как ему помогла его неуклюжесть. Если бы бандиты не поверили, что он мертв, они бы постарались убедиться в этом.

Теперь они его не ждут. Они не ищут его. Он должен воспользоваться этим.

А сейчас он изголодался по ней, по ее близости, по ее теплу и ее страсти.

– Я скучала по тебе, – прошептала Дафна, не отрываясь от его губ. Она потерлась о его щеку так, как умела делать только она, и что-то темное, таившееся в глубине его, пробудилось. Руперт не понимал, что с ним происходит и почему.

Но он вспомнил, как пусто было без нее. Он вспомнил, как он увидел необыкновенную птицу и повернулся, чтобы указать Дафне на нее, а Дафны рядом не оказалось.

Он помнил, как заглядывал в ее каюту, где они не спеша в молчании занимались любовью. Он не мог сдержаться, чтобы не взять подушку и, прижав ее к лицу, жадно искать ее аромат… как гладил пальцами переплеты и корешки ее книг… как вглядывался в ее тетради, в аккуратный почерк и слова, которые не понимал, и в ее рисунки: маленькие фигурки и значки, не поддающиеся расшифровке.

– Я тоже скучал по тебе. – Он тосковал. Он даже не мог представить, что способен так страдать. Ему хотелось снова завладеть ее губами, овладеть ею самым примитивным образом. Но не было времени!

Он отпустил ее.

– Нам лучше поторопиться, – сказал он.

– Мы уходим? – словно сквозь сон спросила она. – Мы уходим?

– Да, сейчас же. Ты и я. В окно. – Руперт сел и подавил в себе вожделение. – Где твоя одежда? Не важно, сойдет и накидка. Твоя одежда на судне.

– Не думаю…

– У нас нет времени думать. Нам надо уйти прежде, чем охрана протрезвеет или кто-нибудь почувствует запах гашиша и что-то заподозрит.

Она вытерла лицо.

– Гашиш?

– Помнишь своего одурманенного сторожа? Такого веселого и ни к чему не годного? Как же еще я мог взобраться по стене, не поднимая шума?

– Я не могу бросить Майлса, – сказала она.

– Знаю, но сейчас он находится в очень неудобном месте. Я не сумею добраться до его окна и пройти через дом. Мы не могли одурманить всех, и в доме еще много людей. У твоей двери спит служанка. Остальные слуги где-то внутри. И стража ходит по коридорам.

– Как ты…

– Лина все разузнала для нас, – сказал он. – Подружилась с болтливой служанкой. Можно мы поговорим об этом позднее? Нам нельзя терять время.

– Я не могу оставить Майлса, – повторила Дафна. – Если я исчезну, за это заплатит он.

– Нет. Он представляет для них слишком большую ценность, чтобы они с ним что-то сделали. Мы придумаем хитрый план, как вызволить его отсюда к завтрашнему дню. Обещаю. – Руперт встал с дивана. – Где твоя накидка?

Она медленно поднялась.

– Он не представляет никакой ценности, – сказала она.

– Это знаешь ты и знаю я, – возразил он.

– Ноксли знает мою тайну.

В ту же ночь на борту «Изиды», несколько миль вверх по реке

Дафна славно потрудилась над раной Руперта: не переставая отчитывать его, она извлекала обрывки ткани из нанесенной ножом раны. Благодаря слоям плотной ткани, из которой был сделан его арабский пояс, и смертоносному оружию, спрятанному в нем, Руперт остался жив.

Рана оказалась далеко не царапиной, как утверждал он, и доставляла ему гораздо больше беспокойства, чем он ожидал. Тем не менее Дафна надеялась, что он выживет, хотя и опасалась инфекции. Она считала, что клочки грязной ткани, оставленные в ране, не способствуют ее заживлению.

Руперт лежал в своей каюте на диване, временами стараясь разглядеть, что она делает, но в основном смотрел на ее лицо, освещенное фонарем. Ему никогда не надоест смотреть на это удивительное лицо. И он радовался, что будет жить и видеть его.

Сначала он искренне верил, что рана пустяковая, так как она не причиняла никакой боли. Но вероятно, в то время он был слишком разъярен, чтобы что-то чувствовать. Они дрались почти на равных, только кулаками, рассказывал он Дафне. Но затем, когда Ноксли понял, что проигрывает, он поступил подло.

– Неужели ты настолько наивен, что подумал, будто Ноксли будет драться честно, – сказала Дафна, когда Руперт с возмущением назвал поступок Ноксли «чертовски неблагородным».

– Но так не делается, – сердился Руперт. – Спроси своего брата, спроси любого. Я не вынул пистолета, я не вытащил ножа. Я никогда никого не убивал и очень надеюсь, что в этом не будет необходимости.

Он был расстроен намного сильнее, чем показывал. Он не хотел выбрасывать Ноксли из окна. По крайней мере Руперту хотелось в это верить. Однако в такие минуты человек часто не способен думать, сработал инстинкт самосохранения. Ноксли всадил в него нож. Руперт выдернул лезвие и отбросил в сторону… и следующее, что он помнил, – это Ноксли, выпадающий из окна.

Прочистив, насколько это было возможно, рану, Дафна быстро и аккуратно зашила ее и наложила повязку.

– Прошу тебя, не расстраивайся из-за Ноксли, – сказала она, словно прочла его мысли. – Он бы, не задумываясь, убил тебя, и уж конечно, без всяких угрызений совести. Он должен был получать все, чего ему хотелось. Любой становившийся на его пути подлежал уничтожению.

Дафна повернулась к ящичку с лекарствами, стоявшему неподалеку. Спустя минуту она снова повернулась, держа в руке маленький стаканчик.

– Я не подозревала, что нужна ему, пока мне не намекнули его люди, – сказала она.

– Я же говорил, что он хочет получить тебя, достаточно было увидеть, как он смотрит. Может быть, он обезумел от жажды славы и власти, но не ослеп.

– Власть и слава дорого стоят, – сказала Дафна. – Он испытывал вожделение не к женщине, он стремился заполучить мои деньги.

Руперт не сразу понял, о чем она говорит, поэтому Дафна, нахмурившись, добавила:

– Ты же знал, что Верджил оставил мне кучу денег, не так ли? Я думала, это всем известно.

– Кучу денег? – спросил он. – Ну, это самое меньшее, что могла сделать эта лживая свинья. Нельзя сказать, чтобы я считал тебя нищей, когда видел, как равнодушно ты относишься к тому, что твой брат тратит тысячи на покупку одного из этих коричневых скрученных штуковин.

– Папирусов, – холодно поправила Дафна, почти так же, как при их первой встрече в темнице. Но Руперт расслышал насмешливую нотку в ее голосе.

– Я знаю, – сказал он. – Я знал. В тот день я лишь пытался спровоцировать тебя. Я знал, что ты вспыльчива. Я почувствовал это, даже когда нас разделяло около двадцати футов. Было ощущение, что я стою на краю вулкана. Очень… возбуждающее ощущение.

– На данный момент ты получил достаточно возбуждающих ощущений. – Дафна вплотную придвинулась к нему, подняла Руперту голову, прижала к своей восхитительной груди и поднесла стаканчик к его губам. – Вот, выпей.

У него было неприятное предчувствие, что этот стаканчик для него, но разговор отвлек его внимание. Теплая женственность, к которой он прислонялся, отвлекала его еще сильнее.

– Что это?

– Немного опия с вином.

Руперт осторожно, не теряя своего приятного положения на ее мягкой груди, отвернулся от стакана.

– Я не хочу.

– Ты выпьешь это, – сказала она, – иначе я позову Ахмеда и велю ему собрать самых сильных людей на борту. Они будут держать тебя, пока я не волью это в твое горло. Ты любезно уступишь или предпочтешь позориться перед мальчишками?

– Не нужен мне никакой опий, – проворчал Руперт, но повернулся и выпил.

После этого она отставила стаканчик и нежно, но решительно перенесла его голову со своей груди на подушку.

– Рана, когда пройдет шок, наверняка станет болеть сильнее, – сказала она. – А так ты сможешь немного отдохнуть.

– Я бы хотел, чтобы ты отдохнула рядом со мной, – сказал он, опуская руку на ее бедро. Она была в арабском мужском костюме, но ни один мужчина не принял бы ее за лицо одного с ним пола.

– Это не было бы отдыхом, – ответила она. – И пожалуйста, не забывай, что теперь здесь мой брат.

Руперт вздохнул. Брат. Да, конечно. Но брат – это не Ахмед, которым она только что угрожала ему. А кто этот Ахмед? Ах да, тот человек, который что-то сказал, когда дело начинало принимать весьма интересный оборот.

Что же он сказал? Сначала по-английски, затем перешел на арабский.

– Что он сказал? – спросил Руперт. – Этот Ахмед? Он назвал тебя госпожой.

– Это был Ахмед, – сказала Дафна, ничего не объясняя.

– Так я и сказал, – терпеливо продолжал он. Бывали минуты, когда он задумывался, нет ли в ее необъятном мозгу одной или пары пустых каморок. – Он что-то сказал как раз перед тем, как я… э… немножко задремал.

– Ты потерял сознание, – сказала она. – Ты терял его несколько раз.

– Я слишком устал, так как не спал с тех пор, как они захватили тебя. Сознание я не терял.

Дафна деликатно фыркнула, ясно выражая свое мнение по этому вопросу.

– Я хочу, чтобы ты перестала уклоняться от ответа. Кто этот Ахмед и что он говорил?

– Он сказал, что ты спас ему жизнь.

Руперт задумался.

– Должно быть, он принял меня за кого-то другого.

– На мосту в пригороде Каира, – сказала она. – Его страшно избили. Турецкий солдат хотел прикончить его, но ты вмешался.

После некоторого раздумья, длившегося дольше, чем обычно, Руперт понял, о ком она говорит.

– А-а, тот парень.

– Из-за которого ты и оказался в темнице, – осуждающе сказала она. – Ты рисковал жизнью ради несчастного туземца, которого ты совершенно не знал.

– Драка не была честной, – сказал Руперт.

Она долго не сводила с него взгляда, затем нежно погладила его по щеке.

– Да, не была, – тихо согласилась она, – но только тебе было до этого дело. Ахмед был тем слугой, который сопровождал Майлса в Гизу. То, чему ты стал свидетелем, было избиение его так называемой полицией, теми, кто похитил Майлса. Ахмед, тот самый слуга, который убежал, когда воры пришли в мой дом и украли папирус.

– И он – тот слуга, который не вернулся, – сказал Руперт. – Дядя Тома. И как он оказался здесь? Невероятно.

– Вовсе нет, – возразила она. – Ахмед знал, что ему небезопасно оставаться в Каире и его присутствие там может повредить его семье, так же как и мне. Поэтому он пошел в Булак, чтобы наняться на судно. Там он услышал, что лорд Ноксли отправляется на поиски Майлса. Ахмед без труда получил работу. Он говорит по-английски и немного по-французски, он умен и трудолюбив. Он думал, что Ноксли прекрасный человек. Ахмед в этом не сомневался до тех пор, пока прекрасный человек не скормил нескольких своих людей крокодилам – вполне возможно, тем самым, которых мы с тобой видели неподалеку от Джирги.

– Но Ахмед не сбежал после этого? – Свет фонаря становился мутным, или это происходило с мыслями Руперта? Казалось, его несет… река… нет, облако.

– Он остался, потому что решил найти Майлса. Потом, когда люди Ноксли нашли брата, Ахмед остался, чтобы заботиться о нем и защищать его, как только может, оставаясь неузнанным. Он отрастил бороду, и Майлс не узнал его. Ахмед решил не открываться ему, пока он не сумеет устроить побег для них обоих. Потом появилась я, и все стало намного сложнее.

Дафна продолжала говорить, но Руперт потерял нить ее повествования. Ее голос звучал как отдаленная музыка, приятная и знакомая. Постепенно звуки замолкли, и он уснул.

В конце июля после долгого и трудного путешествия из Египта в Харгейт-Хаус прибыли два представителя Мухаммеда Али и сообщили графу о безвременной кончине его четвертого сына, одновременно передав ему красивый ящичек с черепом его убийцы.

Поскольку в это время семья находилась в деревне, лорд Харгейт был вынужден переживать это известие молча, с чрезвычайным достоинством и в полном одиночестве.

Не желая, чтобы об этом кто-то узнал раньше его жены, его милость никому не сказал об этом известии. Он просто спустя несколько часов отправился в Дербишир, чтобы самому рассказать ей о случившемся.

Он останавливался только для смены лошадей. Он не спал всю дорогу. Он взял с собой, сам не зная зачем, ящик с черепом. Это был один из тех редких случаев в жизни графа, когда он совершенно растерялся. Он подъехал к дому в тот момент, когда Бенедикт собирался уезжать. Старший сын лишь взглянул на лицо отца и, развернувшись, вместе с ним вошел в дом.

Лорд Харгейт отвел жену в сад и сбивчиво рассказал о полученном послании.

Она только вскрикнула и, прижав к груди руки, отвернулась. Бенедикт попросил показать письмо. Отец отдал его сыну, затем обнял жену за плечи.

Бенедикт оставил их и вернулся в дом, чтобы прочитать письмо. В доме стояла необычная тишина, как будто слуги, которым еще ничего не сообщили, чувствовали беду.

Это напомнило ему гнетущую тишину в его собственном доме после смерти его жены два года назад. Тогда он тоже как будто окаменел.

Услышав стук колес подъезжавшего к дому экипажа, судя по топоту копыт, галопом, Бенедикт подошел к окну. Это была красивая дорожная карета.

Отмахнувшись от слуг, он вышел, чтобы перехватить гостей. Его родители не могли принять их. Но лорда Харгейта могли потребовать для какого-нибудь срочного государственного дела, да и Бенедикту надо было чем-то заняться. Он оказался у входа в дом, перед которым только что остановилась карета. Он не успел сделать и шага, как дверца кареты распахнулась, и из нее спрыгнул на землю человек… и улыбнулся ему.

Брат.

Его погибший брат.

Руперт.

Бенедикт моргнул, для него это было признаком сильнейшего волнения.

– Ты не умер, – сказал он подходившему к нему Руперту.

– Конечно, нет, – ответил тот, заключая его в крепкие объятия.

Бенедикт, все еще не пришедший в себя, похлопал его по плечу.

– Что заставило тебя подумать, что я умер? – спросил Руперт после того, как все приветствия закончились.

Бенедикт рассказал о двух посланцах Мухаммеда Али, письме с соболезнованиями от английского генерального консула и ящике с головой внутри. Руперт не дослушал до конца.

– Они невероятно медлительны во всем. Полагаю, посланцы прибыли в Лондон только после того, как посетили все бордели на пути от Александрии до Портсмута. Мое письмо отцу, вероятно, идет через Патагонию. Но это не важно! Его милость сразу воспрянет духом, когда увидит, что я ему привез.

– Никаких экзотических животных, надеюсь, – сказал Бенедикт. – Он скажет, что его семья и так неплохой зверинец.

– Это не экзотическое животное, – заверил Руперт.

– И не мумии. Матери не нравится их запах.

– Как и мне. Это не мумия.

– Отказываюсь разгадывать шарады. Ты, если захочешь, скажешь мне на досуге. А мне лучше пойти вперед и подготовить наших родителей к твоему воскрешению. – Он хотел уйти.

– Это жена, – сказал Руперт.

Бенедикт обернулся.

– Чья жена? – спросил он. Насколько ему было известно, Руперт никогда раньше не связывался с чужими женами, но нельзя предугадать, на что способен Руперт, особенно находясь в чужой стране, где жены обычно существуют во множественном числе, а не в единственном. Руперт мог посчитать, что этот шейх или тот бей смогут обойтись без одной их них.

– Она моя, – сказал Руперт и, понизив голос, добавил: – Она у меня в карете.

Бенедикт забыл обо всем, увидев своего якобы умершего брата. И теперь, глядя на карету, он разглядывал сидевшую там женщину. Она склонилась над книгой.

Он повернулся к Руперту.

– Она читает, – сказал Бенедикт, – книгу.

– Да, она прочитывает целые кучи книг. Большинство из них даже не на английском языке. Она талантливая ученая.

– Кто?

– Ее ум просто необъятен, – поделился Руперт, – но отца вряд ли заинтересует ее интеллект.

– Кроме того, он изумится, что женщина с умом вышла за тебя замуж.

– Да, до сих пор сам не могу в это поверить, – подтвердил Руперт. – Но это еще не самое смешное. – Он понизил голос до шепота: – Она богата.

Бенедикт моргнул во второй раз. Он знал, что отец велел Алистеру, третьему сыну, и Дарию, пятому, искать невест с хорошим приданым, ибо он отказывается содержать их всю жизнь. Но Руперта, чье место было между ними, это не касалось по той причине, что ни один здравомыслящий человек не даст денег на его содержание.

– Богата, – повторил Бенедикт. – Что же, очень рад за тебя!

– О, меня это не волнует, – сказал Руперт. – Ты же знаешь, я не разбираюсь в деньгах. Но мне не терпится увидеть выражение лица отца, когда я скажу ему об этом.

В августе Жан-Клод Дюваль сел на корабль, отплывавший во Францию.

С собой он вез семьдесят пять ящиков предметов древнего искусства, собранных им за последние годы. Поскольку он не включил скандальный папирус (как и ряд других предметов) в список, представленный таможенникам в Александрии, трудно быть уверенным, что Дюваль действительно наконец завладел им. Известно лишь, что папирус не попал в Лувр, а корабль, везший Дюваля и его коллекцию, пропал во время шторма у берегов Мальты.