Фредерик Альберт Кук. Источник: Cook F. Return from the Pole, 1953, p. 96

К изданию 1951 г.

К изданию 2009 г.

Тема этого повествования возникла в связи с покорением полюса; в нем рассказывается об обратном путешествии. Спустя два месяца после выхода из базового лагеря на побережье Гренландии, все еще полные энергии, мы достигли той неуловимой области на земной поверхности, которую называют Северным полюсом. Этот успех был главной целью экспедиции. Возможно, наша победа навсегда останется в истории как кульминация вековых попыток достичь полюса. Но для людей, которые первыми прогулялись около полярной оси, это достижение было всего лишь началом весьма рискованного приключения.

Для нас это не было кульминацией, пока мы сами себе не доказали, что можем выжить и вернуться в добром здравии каждый к себе домой. Этому обратному путешествию вблизи магнитного меридиана [1] между географическим и магнитным полюсами посвящена настоящая книга.

На загадочной и малоизвестной вершине земного шара есть область, где, идя по компасу на север, по карте будем двигаться к югу. Стрелка компаса указывает не на географический полюс, а на магнитный. Этот центр магнитного притяжения лежит к северо-западу от Гудзонова залива, на полуострове Бутия Феликс[65] [2], северной оконечности американского континента. Здесь кончается магнитный север. Географический же север заканчивается на Северном полюсе, расположенном в центре глубокого, покрытого льдом полярного моря. Здесь встречаются все меридианы. Расстояние между этими двумя полюсами около 1200 морских миль, и на всем этом пространстве суши и моря север на компасе соответствует югу на местности[66].

Этот регион, несмотря на то что его климат смягчен морем, пожалуй, можно назвать, самым неблагоприятным для всех наземных форм жизни. Он представляет собой мерзлую пустыню, состоящую из скалистых островов, разделенных широкими морскими каналами, но спаянных между собой и с материком соленым морским льдом. Всю долгую зиму, девять месяцев, этот безлюдный простор продувается штормовыми ветрами. Короткое, три месяца, лето, и без того промозглое и туманное, удручает частыми метелями, приносящими холода. Но летний снег быстро тает, заменяя выносливым растениям дождь.

В наиболее холодный сезон сюда не приходит прямой солнечный свет и воцаряется тьма долгой арктической ночи – предвестник смерти для всего живого. Зато длящийся несколько месяцев арктический день с его радостью незаходящего солнца дает всему живому, преодолевшему ночь, двойной запас жизненных сил. За исключением участков суши, покрытых ледниками, на земной поверхности нет других столь обширных территорий, где жизнь была бы такой же скудной. На всем пустынном пространстве этого замерзшего северного мира от одного полюса до другого[67] лежит печать ледяной обреченности.

И все же есть и противоположность. Не все уныло и мертво, не все застыло навеки. Чем жестче борьба за жизнь, тем радость от жизни выше и, возможно, наслаждение от нее, из-за неотступной угрозы ледяной кончины, слаще.

Стремление выжить, борьба за существование, врожденный первобытный талант человека преодолевать, казалось бы, безнадежные условия воспринимаются здесь как великолепное торжество жизни. Голод и холод, если только не длятся слишком долго, освобождают мозг для активной работы, как ничто другое. Это самый мудрый из уроков, которые может дать арктический опыт.

Зажигание мотора жизни для любого человека, где бы он ни находился, определяют повседневные события. В настоящем повествовании события – чаще всего результат наших собственных действий. Нам приходилось постоянно бороться за жизнь против голода и холода. Можно сказать, мы вели с ними позиционную войну. Мы спасались от яростного полярного ветра в трещинах и расщелинах, под скалами и снежными застругами, ища защиты у матери-земли. Подводя итоги дня, мы понимали, что каждый успех и каждая неудача в изобретении способов выживания приближают нас либо к могуществу жизни, либо к безмолвию смерти.

В детстве я ходил в школу через лес, и дикая природа вызывала у меня восторг, который побудил во мне бесстрашие и честолюбивое стремление идти дальше и дальше в неизвестность. Природа стала для меня нескончаемым источником восхищения. Как бережно хранит моя память острый аромат набухающих почек и крики птенцов и зверенышей, раздающиеся летом в лесной глуши, – знамения красоты жизни! Как отзываются в мыслях и делах безмолвие и величие зимнего леса со звериными следами на снегу! В те дни, как и всегда, каждое растение, каждый жучок, рыбка или другое живое существо по-своему выражали радость бытия. Они сообщали о ней не словами, а знаками, смысл которых я ежедневно пытался постичь. Так голос дикой природы стал для меня на всю жизнь предметом изучения.

Поднимаясь из долин к горным вершинам, я обращал внимание на карликовые растения, своей стойкостью напоминающие обитателей пустынь, и именно тогда у меня возникло желание увидеть и жаркие тропики, и снежные полярные просторы. Как же выживают растения, животные и люди там, где нет деревьев, которые защитили бы их? Я полагал, что лес – лучшая колыбель для всего живого. Мне предстояло еще узнать, что пушистые кристаллы снега тоже могут дать растениям и животным укрытие и защиту.

Я испытал весь ужас бедности, когда не хватало еды и одежды, но, как и другие мальчишки, умудрялся обходиться без предметов роскоши, упоенно исследуя предгорья хребта Катскилл. Окончив сельскую школу, я поступил в университет и, побуждаемый опять же острой нуждой, нашел работу, чтобы платить за обучение.

Получение образования было для меня декларацией независимости, однако вскоре я понял, что образование – это работа, продолжающаяся всю жизнь. За время учебы я приобрел всего лишь теоретические знания и огромную тягу к исследованиям. Скудность возможностей по-прежнему играла мне на руку. Я вызвался участвовать в исследовательской полярной экспедиции и был принят в команду врачом, без жалованья. В период с 1891 по 1907 г. я как научный сотрудник или руководитель работал в семи полярных экспедициях [3]. Накопленный опыт и огромное честолюбие позволили мне предпринять экспедицию, единственной целью которой было достичь Северного полюса.

Поскольку поход к полюсу, по существу, прелюдия к основной теме данной книги, необходимо кратко обрисовать часть путешествия, до той точки, где началась борьба с голодом и холодом за наши жизнь.

Чтобы совершить последний бросок на полюс, мы покинули Северо-Западную Гренландию на рассвете 19 февраля 1908 г. Расстояние до места назначения, до полюса, по прямой составляло 700 миль. Зиму с ее долгой ночью я провел в Анноатоке [4], самом северном поселке самого северного народа. Моим единственным цивилизованным товарищем был Рудольф Франке, выполнявший обязанности начальника лагеря. Двое моих друзей, которые в этом опасном путешествии вместе со мной боролись за привилегию жить, были 20-летними дикими ребятами из этих самых северных эскимосов. Другие мужчины из того же племени присоединились к нашей экспедиции и сопровождали нас в качестве помощников и каюров до границы известной земли. Выбранный в конечном счете маршрут отклонялся к западу, удлиняя наш путь на 200 миль, однако позволял пройти по местам, обещающим много дичи [5]. И в самом деле – это позволило нам питаться мясом овцебыков и медведей и кормить им собак, обеспечив пропитание на половину всего пути.

Мы планировали возвращаться тем же путем и для обеспечения обратного маршрута через каждые 50 миль в удобных местах оборудовали тайники с продуктами и снаряжением. Однако нам выпал неласковый жребий, и вернуться назад тем же путем, чтобы использовать оставленные запасы, мы не смогли. Из-за этой неудачи наше возвращение задержалось на целый год, в течение которого мы жили, как самые дикие из диких людей, без посторонней помощи, питаясь мясом (преимущественно сырым) животных, добываемых голыми руками. Чтобы не умереть от сильного холода, мы, как звери, прижимались друг к другу в каменных пещерах, в ледяных и снежных логовах.

Северная оконечность острова Хейберг[68], самая северная граница известной земли в этом районе, была достигнута в середине марта. До сих пор, хотя и путешествуя в слабом свете самого холодного времени года с температурами от 50 до 83 градусов ниже нуля[69], мы наслаждались роскошью полных желудков. Однако впредь эта сторона жизни должна была измениться. Мы находились на берегу полярного моря. Нашей судьбой стали теперь 520 миль по неизведанному подвижному морскому льду, где нам не приходилось рассчитывать на пополнение запасов пищи за счет охоты. Прибывшая главная вспомогательная партия эскимосов состояла из четырех каюров и 54 собак, везущих четверо тяжело груженых нарт. Я продвинулся вперед на 50 миль по неровному битому морскому льду. От этой точки, после тщательного изучения наших возможностей, было решено продолжить поход всего с двумя нартами и 26 собаками под управлением двоих человек. Два других эскимоса повернули назад, чтобы присоединиться к остальным и вернуться домой в Гренландию. Теперь наших запасов хватало для весьма скромного пропитания в течение 80 дней. С этим нам придется победить или проиграть. Мы будем в местах, где нет людей, которые могли бы нам помочь, и, вероятно, нет никаких животных.

Свартенвог. Лагерь в 500 милях от полюса. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

В какую же безжизненную пустыню плавучих адских мук мы вторглись! Со средней скоростью около 15 миль в день, продвигаясь по дрейфующим милям льда, страдая от пытки холодом от 36 до 63 градусов, питаясь в основном сушеным мясом и жиром, ночуя под пологами кристаллов в убежищах из снега, на снежных постелях и ледяных подушках, когда дальнейшее существование становилось все более и более безнадежной задачей, мы неуклонно двигались к цели. Находясь в 300 милях от полюса, далеко на западе открыли землю, еще через 150 миль добрались до льда, похожего на прибрежный. Продолжая путь по полям протяженностью от 1 до 10 миль и толщиной от 10 до 50 футов, мы достигли, наконец, области, где должна быть расположена земная ось.

Через моря хрустального великолепия к Бореальному центру. Фото и подпись Ф. Кука[70]. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

Для определения местоположения нам служили секстант и дополнительные инструменты вроде тех, которыми пользуются капитаны морских судов. После проверочных наблюдений, проводившихся в течение двух дней, мы убедились, что широта, несомненно, составляла 90°, а долгота была нулевой. Хотя навигационные наблюдения не могут быть абсолютно точными, мы сочли это место Северным полюсом.

Местоположение, определенное также счислением от последней известной точки на суше, было подтверждено и измерением длины тени. Наши тени были одинаковой длины в каждый из 24 часов. Только на полюсе или очень близко от него тень может иметь одинаковую длину каждый час, поскольку только там высота солнца над горизонтом в течение суток практически неизменна.

Мы были на вершине Земли – на Северном полюсе, возле оси, вокруг которой вращается наш мир. Но как же безрадостно, как безнадежно выглядит место, которое в течение многих веков пробуждало честолюбивые мысли о его завоевании! Здесь нет суши, нет жизни – ничего, чтобы обозначить центр заброшенности, лишь плавающая ледяная корка планеты. Мы оказались единственными живыми существами в мертвом мире льда.

Мы достигли Северного полюса, географического края севера, и потеряли запад и восток. В любом направлении был юг, поскольку как теоретически, так и на практике, от полярной оси в любом направлении находится юг. Если мы посмотрим на глобус и проследим путь от точки, где сходятся все меридианы, вниз вдоль любого из них, то это действительно будет юг. На полюсе нет долготы и поэтому нет того времени, которое измеряют часы. Но поскольку мы по-прежнему пользовались компасом, который указывает на магнитный полюс и не подвергается влиянию географического полюса, и еще хронометрами, отсчитывающими время от долготы Гринвичского меридиана в Англии, мы находились в тех же рабочих условиях, что и раньше.

Все, что мы говорили и делали здесь, вызывало у нас сомнение; то же будет и с другими. В условиях, описанных выше, все представляется неестественным. При длительном физическом и умственном напряжении, с пищей, кровом и образом мыслей, отличными от нормальных, сам наблюдатель должен стать недочеловеком либо сверхчеловеком, чтобы принять мир настолько новым, что разум не сразу воспринимает искаженную перспективу.

Доказательством того, что мы были на полюсе, служит не проверка точности наших измерений, а описание физических условий на вершине земного шара. Наши наблюдения стали результатом первого посещения, первого путешествия в Центр Севера. Мы были на полюсе 21 и 22 апреля 1908 г. Никто в мире не утверждал, что побывал здесь до нас.

В моих опубликованных отчетах описаны мельчайшие детали полярной среды этого места. По сути, эти данные не соответствуют ни одной из предыдущих теорий. Отсутствие суши, отсутствие жизни, отсутствие айсбергов, повсеместное море, воздух и другие земные условия, которые я привел в отчете при описании полярных окрестностей – все нашло подтверждение в позднейших наблюдениях с воздуха, выполненных Бэрдом, Амундсеном и Нобиле[71].

На полюсе. «Мы были единственными пульсирующими существами в мертвом ледяном мире». Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

В течение четверти века Р. Э. Пири и его друзья пытались дискредитировать это первое достижение полюса и представить Пири как первооткрывателя Северного полюса. Но полюс ведь никогда не терялся, поскольку это – воображаемая точка, отмечающая ось, вокруг которой вращается Земля, и физически полюс никак нельзя обнаружить. Пири прибыл туда на год позже и описал практически те же условия, что были изложены в моем отчете, опубликованном в сентябре 1909 г.

Таким образом, Северный полюс, который мы собирались достоверно описать, – это суровая неточно указанная область замерзшего океана. Это – глубокое море, покрытое разбитыми и вечно разрушающимися полями морского льда. Под напором ветров и океанских течений это нескончаемое раздолье подвижного, дрейфующего, изменчивого льда, постоянно покрытого снегом, все время расширяется и одновременно разрушается с внешних краев циркумполярного пространства. Процессы создания и разрушения во все времена года сочетаются, порождая довольно уравновешенную систему образования и уничтожения пакового льда. Происходит это на площади примерно в 3 000 000 квадратных миль. Итак, на вершине земного шара находится так называемое полярное море, по южному краю усеянное скалистыми островами и окруженное огромными континентами Северного полушария.

Нет земли, чтобы отметить центр, или стержень, или ось, вокруг которой вращается планета. Десять месяцев температура ниже точки замерзания и бо́льшую часть времени – ниже нуля. В течение двух летних месяцев снег и лед тают, но в некоторой мере нарастание и таяние льда происходят во все времена года.

До сих пор мы уверенно продвигались и вполне успешно преодолевали трудности путешествия к вершине планеты, но на обратном пути наше везение быстро закончилось. Более чем на год мы превратились в земноводных существ, используя такие убежища и такую пищу, которые подходят лишь диким созданиям. Реалии жизни настолько изменились, что бросок к полярной оси стал лишь предисловием к постоянной борьбе за жизнь против голода и холода в течение многих долгих месяцев. По прямой от гренландского лагеря до полюса было всего 700 миль. Для меня это расстояние превратилось в путь по земле и морю длиной в 4 000 миль с ежедневной тенью смерти на горизонте.

Восторг по поводу нашего полярного достижения длился недолго. У нас были опасения. Некоторые будущие угрозы внушали нам серьезное беспокойство.

Для ребят-эскимосов путешествие на полюс обернулось провалом. Новых мест охоты не найдено. Долгий путь по безжизненной пустыне был для них потерей месяца в важный сезон добычи мяса.

Эти необразованные скитальцы от природы наделены сообразительностью. Эскимос не верит в круглую землю. Для него весь мир плоский. Почему-то он ухватился за идею, что где-то на севере, там, где ночью скрывается солнце, белый человек вбил в землю гвоздь, и этот железный штырь провалился в землю и потерялся. Поэтому эскимосы и называют полюс «Большой Гвоздь» (Тигишу). Так как для них железо ценнее золота, они заинтересовались поисками. Но сейчас, как они думают, гвоздь проскользнул на дно глубокого моря, и их полярная диковина безнадежно потеряна; поэтому поиски в будущем не имеют смысла.

Теперь вопросом жизни и смерти для троих голодных мужчин стало скорейшее возвращение на землю – туда, где можно найти что-нибудь съестное. Мы были одни, совершенно одни – далеко от земли, далеко от любых форм жизни, далеко от людей. Это одиночество было настолько тягостным, что теперь, когда нам предстояло возвращаться по ледяным морям отчаяния, слезы наворачивались чаще, чем возникали разговоры.

В таком настроении, встревоженные предчувствием нависшей опасности, мы повернулись спиной к полюсу и пустились в долгий обратный поход. Несколько дней погода была довольно ясной, температура держалась примерно на уровне 40°[72]. Влажность повысилась. Барометр упал, когда мы прошли несколько градусов широты. Вскоре стало ясно, что нам предстоит борьба за жизнь и почти все силы природы выступают против нас. Мы чувствовали, что это тяжелое существование может быстро закончиться смертью. Внезапно потеплело, что сулило нам новые невзгоды на полярном паке. Слабый ветер набирал силу. Небо было чистым, а воздух – свободным от замерзших кристаллов. За несколько дней, пока мы двигались к дому с максимальной скоростью, небо опустилось и потемнело. Стрелка барометра колебалась, а температура упала до нуля. Спустя день или два морской лед начал активно сжиматься и трескаться и покрылся гигантскими гребнями, оставляя в других местах широкие разводья. Мы знали, что это раннее изменение погоды является плохим предзнаменованием. Повсюду, насколько хватало глаз, паковый лед, по которому мы шли и гнали собак, теперь дрейфовал с определенной скоростью. Ни направление, ни расстояние суточного смещения было невозможно оценить точно. Учитывая дрейф, мы выбирали курс, чтобы добраться до того места на земле, где ее оставили 50 дней назад.

Держать прямой курс в любом направлении трудно. Приходилось делать много обходов, чтобы перебраться с одной льдины на другую, часто разделенных широкими пространствами открытой воды. Плотные облака и туман, сквозь которые не пробивалось солнце, лишали нас возможности определить свое местоположение и подправить сомнительный курс. Возможно, мы выиграли бы и во времени, и в расстоянии, если бы дали себе несколько дней столь необходимого отдыха, но запасы еды были слишком малы, чтобы позволить себе душевное спокойствие и трезво во всем разобраться. Собаки ели собак, и в случае длительной задержки нам предстояло употребить в пищу уцелевших псов. Долг перед самими собой и перед нашими животными, тянущими груз, заставлял нас форсировать дневные переходы, насколько хватало убывающих сил.

Продвижение к дому шло медленно. Проходили дни и недели в тоскливой рутине утомительного однообразия.

Чтобы лучше понять наш дальнейший образ жизни, следует сделать короткое отступление и рассказать о моих спутниках. Хотя ранее мы были весьма далеки друг от друга по роду своей деятельности, назвать нас новыми знакомыми никак нельзя. В 1891 г. среди моих первых и наиболее постоянных диких друзей оказались родители этих молодых людей, в то время еще младенцев, лишь недавно покинувших материнский капюшон, служащий у эскимосов колыбелью. Спустя годы [6] я возобновил знакомство с юношами, их родственниками и друзьями. Таким образом, между нами уже давно установились доверительные отношения. Они звали меня Дото. Обоим было по двадцать, но один казался намного старше из-за своей невозмутимости и неторопливой, взрослой манеры размышлять и действовать. Его имя было Этукишук, я звал его Этук. Второй обладал быстрым, ярким, живым умом, был стремительным, но ненадежным в делах. Имя его было Авела, я звал его Вела. Оба были хорошими охотниками, какими и должны быть дикари, у которых мясо составляет основную пищу. Охотничье мастерство стало для них профессией, искусством, требующим хорошо развитого ума и гармонично сложенного тела. Все эти их качества проявились, когда наша битва за выживание стала еще более суровой. Если мы представим себе эскимоса как простого мастера своего дела, то его призвание состоит в том, чтобы учиться в процессе развития человечества и предвосхищать достижения последующих поколений.

Мои эскимосские спутники чувствовали себя неловко, хотя в целом выглядели более уверенными и менее озабоченными, чем я. Периоды сильного возбуждения чередовались у них с периодами спокойствия и пониженной эмоциональности. Почти два месяца мы не видели никаких живых существ, кроме нас самих и наших собак. Меня угнетало это отсутствие жизни на огромном пространстве, но для них все вокруг дышало жизнью – даже ураганы и трескающийся подвижный лед представляли собой живую энергию. К природным катаклизмам они относились стоически безропотно, наблюдая за ними и ожидая их окончания. Когда духи воздуха или морские боги воюют, люди должны страдать. Физически эскимосы даже в той обстановке жили в многообещающем мире. Почти ежедневно мои спутники распознавали далекие признаки присутствия китов, птиц, медведей и суши. Они могли ощущать запах и вкус ветра, дующего с земли, и слышать звуки таинственного оживления, в то время как для меня все вокруг было мертвым пространством бесконечного замерзшего моря.

В ежедневной рутине жизни, пока мы нащупывали дорогу по извилистому, волнистому, раздробленному паковому льду, перемен было мало. Мы не знали, что загадочный плавучий мир относит нас в сторону от верного направления, и в основном в это время интересовались друг другом. Возможно, на этом унылом и долгом пути главными неудовлетворенными желаниями, побуждающими человека к разговору, размышлению или действию, стали банальные голод, жажда и мечты о домашнем дружеском общении. Однако на этот момент все другие желания заглушала жажда.

Как нам хотелось воды! Необходимость породила в нас привычку и способности верблюдов, живущих в пустыне. Надо много пить в начале или в конце пути, чтобы хватило до того места, когда драгоценная жидкость станет снова доступной. Вода, хорошая чистая вода была повсюду – но не для питья. В самом деле, она покрывала все видимое пространство. Кроме вязкой жидкости в соленой глубине, все представляло собой твердокаменную кристаллическую толщу. Воды сколько хочешь, но – ни капли для утоления жажды. Мы могли успокоить горящий язык или смочить высохшее горло, съев горсть снега, подогрев его в ладони, спрятанной в рукавице. Но этого не хватало, чтобы восполнить большой расход жидкости легкими и кожей из-за значительного температурного контраста между теплой кровью и холодным воздухом.

Хотя небеса были постоянно скрыты серым сумраком не то низких облаков, не то тумана, означающего стабильно теплую влажную погоду, столбик термометра в мае оставался в районе нуля. Привыкнув за долгое время к низким температурам, мы с трудом вдыхали этот воздух, казавшийся нам теплым. Возросшая активность паковых льдов заставила весь горизонт дрожать, и трещать, и грохотать, создавая некую симфонию звуков и придавая ритм движению. Мелодия замерзшего моря была бы музыкой для ушей человека, способного ощутить радость. Но когда появлялась возможность заснуть, на нас нападало уныние.

Все еще прокладывая курс к земле, которую мы покинули в марте, я ежедневно более и более убеждался, что чувство направления нас подводит. Надежных способов выправить курс не было. Мы могли делать поправки на обходы и на предполагаемый ветровой дрейф, но весь лед под нашими ногами куда-то несло. Направление и скорость этого движения менялись слишком быстро, чтобы определить, насколько мы сбились с пути.

Почти два месяца небо было скрыто, не позволяя определить по солнцу наше местоположение. Тем временем запасы пищи и горючего истощались. Последний месяц рацион людей и собак уменьшился на четверть. Более половины собак были съедены. Голод стал нашей постоянной угрозой, и мы внимательно осматривали ломаный лед по всему туманному горизонту в поисках земли или хотя бы чего-то, что могло означать надежду на добычу. Пытка небытием этого мертвого мира дрейфующего льда доводила нас до грани помешательства.

Находясь в состоянии глубокого отчаяния, я решил устроить какой-нибудь праздник, чтобы предотвратить возможные самоубийства. Это было 10 июня, в день моего рождения. Никогда у меня не было меньше желания что-либо праздновать, но я подарил каждому моему спутнику по перочинному ножу и приготовил по лишней чашке горячего чая с двойной плиткой пеммикана. В тот день стоял туман. Температура была всего на несколько градусов ниже точки замерзания, но влажный воздух казался холодным. В такую погоду мы, полуголодные, чувствовали себя менее комфортно, чем при 70 градусах ниже нуля, но все же нашли в себе силы взбодриться. Это настроение передалось и полумертвым собакам. Они нюхали воздух и хором выли. Не знаю, может быть, животные хотели присоединиться к притворному празднику счастья или требовали дополнительной еды, либо подавали голос тем мертвым, кого они съели, – каково бы ни было настроение у собак, их вой звучал музыкой для наших ушей, за долгое время привыкших к тишине арктической пустыни.

На следующий день, встав с постелей из влажного льда, мы почувствовали себя лучше. К утру похолодало и немного прояснилось. Какой-то жизнеутверждающий цвет был разлит по пасмурному небу. Впереди нас ждала судьба, которая для меня временами означала верную смерть; однако эскимосы и собаки пребывали в лучшем настроении. В течение нескольких следующих дней мы тянули и толкали нарты по сильно изломанному льду, помогая прихрамывающим собакам.

Наконец облака расступились, показался горизонт – далеко на востоке и далеко на юге появилась земля. Один только ее вид вызвал восторженное состояние у людей и собак.

Однако это была незнакомая земля…

Где мы в этом таинственном мире дрейфующего льда? Когда результаты наблюдений были нанесены на карту, я решил, что земля на востоке – это остров Хейберг, а земля на юге – Земля Рингнес[73]. Дальнейшие расследования это подтвердили. За два месяца нас отнесло в сторону Аляски. Теперь вернуться домой по тому же пути, каким мы шли на север, было невозможно, и нам пришлось серьезно задуматься, что делать дальше.

За несколько недель мы убедились, что в сложившихся условиях протянем недолго и сгинем в ледяной могиле, если судьба не проявит к нам благосклонности. Сейчас судьба помогла, открыв вид на неизвестную землю. Зрелище само по себе, в сравнении со всем предыдущим, было радостным. Но доживем ли мы до того дня, когда достигнем скалистых берегов твердой земли? Удастся ли нам найти на ней животных или другую пищу? На вид земля была живописна, но смертельно опасна своей ледяной суровостью. Дымчатый цвет облаков означал, что на востоке до самого острова Хейберг тянется широкое пространство открытой воды. Позади нас тоже было «водяное» небо [7]. Возвращение на север и затем на восток к продовольственным складам вдоль нашего пути из Гренландии было, таким образом, невозможно.

Брезентовая лодка, которая была в нашем распоряжении, давала нам возможность испытать судьбу в открытом море, но пока еще формировался молодой лед, способный, как нож, разрезать брезент. Поэтому нам пришлось оставить все надежды вернуться в Гренландию по известным местам, богатым дичью. Морской лед дрейфовал на юг. Стало настолько тепло, что лед в проливах Американского архипелага[74] ломался и исчезал в водах Атлантики. Единственным выходом, как казалось в то время, было продвигаться на юг вместе с дрейфующим льдом. Мы понимали, что это решение надолго отсрочит наше возвращение, но надежда теперь возлагалась на ближайшее будущее, даже если позже все то, что нам предложит жизнь, должно будет сочетаться с ледяной трагедией Конца.

Слишком уставшие, чтобы строить иглу, мы использовали шелковую палатку. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

Основная задача нашей экспедиции выполнена. Мы побывали на вершине земного шара, увидели и зафиксировали физические условия на Северном полюсе. Три месяца мы шли по дрейфующим льдам, покрывающим море на вершине Земли. Полагаясь на свое несовершенное чувство направления, мы попали в сумрак неизвестности. Сейчас, в предвкушении возвращения на твердую землю, мы с радостью поняли, что наши замороженные эмоции восстановились и мозг включился в работу. Когда продукты почти закончились, когда над нами нависла мрачная угроза смерти от холода и голода или медленного конца от болезни, стремление к счастью должно было стать постоянной вдохновляющей идеей. Тень смерти будет висеть над нами долгие месяцы, и наше конечное спасение от надвигающейся гибели представляет собой действительную тему этой книги.

Пытаясь оценить шансы остаться в живых, мы шли и дрейфовали, приближаясь к совсем не привлекательной суше. Далеко на востоке над низкими облаками ненадолго промелькнули скалистые пики, разделенные ледниками. Земля впереди горбилась низкими холмами, настолько изъеденными морозами и ветрами, что там, казалось, не существовало ни одного укромного уголка для растений или животных. Однако мы видели лишь северные склоны. Позади остались 3 000 000 квадратных миль паковых льдов, простирающихся за вершину планеты, и там не встретилось ни одного растения, ни одной живой души. Дорога к северу, где рос один лед, дышала смертью. Земля, обращенная к вершине планеты, имела вид мрачный и замерзший, но на южных склонах все должно было выглядеть по-другому. Хуже той местности, откуда мы пришли, быть не может. Мы направлялись туда, где должно быть лучше. Во всяком случае, человеческую жизнь и все то, что позволяет добыть средства к существованию, следовало искать только на юге, двигаясь к магнитному полюсу. Жизнь кажется наиболее сладкой, когда смерть подступает совсем близко.

В отчаянных попытках быстрее добраться до земли мы переоценили свои силы. На давно немытых лицах выступили капли пота. Собаки, как и люди, стремились к земле, но их высунутые языки и учащенное дыхание выдавали упадок сил и перенапряжение. Крайнее истощение, вызванное усиленной работой и недостатком питания, стало серьезной угрозой для людей и животных. Сможем ли, доберемся ли до земли? Даже упряжка, состоящая из сильных, откормленных собак испытывает великие трудности при переходе через паковые льды, сжатые у берега.

Выбрав большое поле толстого льда, мы остановились передохнуть. Здесь внезапно выяснилось, что наша льдина дрейфует с приличной скоростью. Постепенно она приближалась к берегу, к проему, выглядевшему как залив. Однако с учетом равномерного движения льдов на юг мы решили, что входим в пролив между двумя большими островами. После краткого отдыха мы убедились, что так и есть. Очевидно, что в проливе лед будет сталкиваться и ломаться, делая наше положение опасным. Мы слишком долго жили без сна, чтобы выдержать такую борьбу, и не могли рисковать, несмотря даже на то, что быстрое приближение к новой земле обетованной было бы в нашу пользу.

Исследуя смещение льдов относительно суши, мы вскоре определили линию раздела прибрежного льда и дрейфующего пака. В бинокль были различимы бледные пятна на прибрежном льду, выглядящие словно тюлени, и нас охватило лихорадочное возбуждение. Но положение льдины относительно берега быстро менялось и, глядя под разными углами, мы пришли к выводу, что эти пятна – либо тающий лед, покрытый водорослями, либо полоски земли, прихваченные льдом, сползающим в воду. Проводя все эти наблюдения, мы поняли, что береговая линия находится не так далеко, как представлялось раньше. Широкий низкий берег, покрытый льдом, тянулся в нашу сторону. Земля и море, одинаково укрытые снегом, лежали на одном уровне, поэтому линия раздела между ними не различалась. Но теперь, не более чем в пяти милях, мы разглядели несколько скал и низкий песчаный берег. Лед в этом направлении казался достаточно ровным, чтобы по нему можно было быстро двигаться.

В нашем ослабленном состоянии на форсирование полосы прибрежного льда потребовались часы трудной работы. Глубокий снег с тонким настом не держал ни нас, ни нарты, ни собак. Самые изнурительные условия для передвижения. В итоге мы выбрались на берег, даже не заметив, где пересекли линию между землей и морем, и оказались на пологом береговом склоне. Наконец на земле! Собаки, полностью обессиленные, сидели и тяжело дышали. Мы плюхнулись поперек нарт и ненадолго прикрыли уставшие глаза. Все были слишком измучены, чтобы выражать радость. О том, как долго мы предавались этому телесному покою, записи нет.

Придя в себя, все поднялись одновременно и принялись внимательно изучать новый мир. Но мы были все еще слишком утомлены, слишком голодны, слишком хотели пить и были слишком опустошены умственно и физически, чтобы радоваться этому спасительному событию. Недалеко виднелось неясное серое пятно, окруженное грязным снегом. Мы двинулись в ту сторону и вдруг почувствовали под ногами сухой песок. Мы посмотрели друг на друга запавшими глазами с нескрываемым удивлением.

Вела сказал: «Noon-ah-me ash-you-kay» (Это земля, в этом нет сомнения). Этук улыбался с первобытной радостью, более выразительной, чем слова. Я был слишком рад и чересчур погружен в мысли, чтобы говорить. Для нас это были очень впечатляющие моменты.

Собаки нюхали воздух, рыли носами песок, осматривали горизонт, прядали ушами, махали хвостами, а затем, сделав каждая по дюжине оборотов, тоже улеглись, привыкая к новой обстановке. Все – люди и собаки – затихли, а глаза поочередно устремлялись то к небу, то к земле, как в медитативной молитве.

Солнце пригревало, в воздухе разливалось тепло. Вокруг никакого движения, не слышно ни треска льда, ни скрипа наползающих друг на друга льдин. На короткое время у нас не осталось никаких желаний, кроме как устроиться поближе к матери-земле.

Хотелось улечься поудобнее, насладиться ощущением сухой почвы и с чувством преданности матери-земле спать целые сутки! Но подсознательно нас тянуло вперед, туда, где есть признаки живого, где мы найдем средства к существованию. Голод не позволяет долго поддаваться желанию получить эстетическое удовольствие. Мы пробудились для новых восторгов, и это пробуждение, в свою очередь, вынуждало нас активно думать о сохранении своей жизни.

В данный момент мы находились примерно на полпути между географической полярной осью, которую мы покинули 22 апреля, и магнитным полюсом. Покрытое льдом море, заменившее нам земную твердь, выглядело мерзлой пустыней, но земля после первых приятных впечатлений тоже обернулась гнетущей арктической Сахарой из песка, камней и снега без какой-либо растительной или животной жизни. Этот северный край земли был фактически концом жизни, концом надежды живых существ. И какое странное несоответствие! По компасу мы все еще шли на север, но на самом деле постоянно двигались на юг, к центру притяжения стрелки – к магнитному полюсу. Солнце плыло с востока на запад, но не через зенит, а вдоль горизонта.

С восхода солнца прошло больше трех месяцев, до заката оставалось еще два. Несколько месяцев мы не видели звезд, но луна днем появлялась. От ледяной воды, между плавающими скалами изо льда, поднимались облака пара, словно от кипятка. Снег обжигал лицо отраженными лучами солнца. Что за мир парадоксов! Все вокруг казалось странным, мы сами себе казались странными, но недостаточно странными для того, чтобы забыть о благоразумии. Было понятно, что, если не встряхнуться, чтобы найти какую-то еду, темнота смерти окутает нас прежде, чем наступит темнота полярной ночи.

Мы горели желанием отправиться дальше – туда, где можно найти пищу, но ближайшее будущее сулило какую-то таинственность и новые проблемы. Сама опасность нашего положения становилась непонятно привлекательной. Хотя отсрочка могла оказаться смертельной, краткие моменты нерешительности приносили неосознанное удовлетворение. Незадолго перед этим мы созерцали на небе сразу пять солнц [8]. В тот день мы видели одновременно солнце и луну – и то и другое в удвоенном виде. Позади нас была удивительная картина перевернутого горного хребта и нескольких отдельных островов – миражи земли там, где, как мы знали, лежало только море, по которому мы шли предыдущие дни. Сам воздух был заряжен безумием. Во всем, что видели наши встревоженные глаза, таились иллюзия, обман и заблуждение. Сможем ли мы когда-нибудь избавиться от этого холодного проклятья, невзгод этого несчастного мира?

Единственное, что выглядело определенным, было дорогое нашим сердцам маленькое желанное пятно зернистого песка у нас под ногами. Скрытый туманом горизонт поминутно менялся со сменой нашего настроения. Только появляется какой-то радостный признак, как вскоре все вокруг снова становится смутным. В таких условиях мы не могли понять, где находимся – то ли на небольшом острове, который могло затопить высоким приливом, то ли на обширной низменности. Из-за этой неопределенности мы считали небезопасным разбить здесь лагерь. Чуть дальше и правее, если смотреть в сторону дома, обнаружилось нечто вроде возвышенности, которую мы приняли за холм или остров с более выраженным рельефом. Могло ли быть такое, что вся поверхность и впрямь столь однообразна, или наши глаза ослабли от напряжения? Мы должны найти место, чтобы отдохнуть и восстановить силы.

Через несколько минут видимость улучшилась. Да, мы на острове – незаметном бесформенном возвышении, песчаной дюне или подводной косе, не заслуживающей быть нанесенной на карту. Осмотреть окрестности было все еще невозможно, вокруг висел плотный туман. Вынужденная неизвестность была пыткой. При высоком приливе морской лед выдавливало наверх по пологому склону. Длинный язык толстого берегового льда уходил в море за разводья и скрывался в тумане.

До сих пор мы устраивали лагерь где угодно на дрейфующем льду, при условии, что там был хороший снег для постели, но сейчас мы вдруг стали опасаться судьбы унесенных и заблудившихся. Необходимо встать лагерем там, где есть шанс найти дичь, либо покориться, чтобы голодная смерть покончила со всеми страданиями. Вела заявил, что он слишком устал, чтобы двигаться. Этук сказал, что неплохо бы лечь и подремать в ожидании более ясной погоды. В этих обстоятельствах мы решили, что пустынный остров послужит местом краткого отдыха. Недалеко виднелось несколько трещин. Мы расположились в месте, где в разводьях около берега вполне могли обитать тюлени. Мясо для нас было дороже золота.

Итак, мы устроили лагерь на Острове тайны. Шелковую палатку поставили и закрепили на песке, собак привязали к краю льдины. Каждый человек и каждая собака получили по четыре унции сушеного мяса и жира. Собаки, как обычно, вместо питья ели снег. Мы пили талую воду. Это была вся еда, мы располагали лишь скудными запасами, чтобы поддерживать жизнь еще недолгое время. Призрак голодной смерти витал совсем близко.

Из-за крайнего истощения мы спали урывками, как голодный медведь, ожидающий следующей трапезы. Настойчивый зов застарелого голода не давал покоя нашим костлявым телам. Мы давно утратили привычку к спокойному мирному сну. Через несколько часов чувство близкой опасности заставило меня открыть глаза.

Я слышал тихий голос смерти, которая приближалась с холодного востока к моему ложу из песка и снега. Приподняв тяжелую голову над куском льда, служившего мне подушкой, я без всякой надежды обратил глаза на спутников, рассчитывая увидеть их в спокойствии того сна, который предшествует концу, но обнаружил, что они тоже проснулись и с беспокойством смотрят на меня. На их лицах был написан голод, но, кроме того, на них читались надежда и улыбка. В тот миг, когда я тонул в пучине ужасного мрака, эта легкая полупечальная улыбка придала мне новые силы, чтобы поспорить с судьбой.

Мы долго страдали, но и научились вместе радоваться самой малости. Вместе мы проникли в крайне холодные места с температурой до 83° ниже нуля. Вместе мы провели долгую зимнюю ночь, выстуживающую кровь, и долгое лето, с волнующими двойными днями и эмоциями «двойной жизни». Пройдя через трудные месяцы печали и радости, мы познали друг друга, что случается редко.

И все же важного вопроса: «Неужели это конец?» – невозможно было избежать.

Вела, немного истерично, сначала с улыбкой, а затем сквозь слезы, произнес: «Дото, мы тебе доверяем, как старшему брату. Найди место, где мы можем надеяться найти медведей и тюленей, а потом мы добудем еду и ты отведешь нас домой, неважно сколько времени это займет». Этук сказал: «Да, чтобы жить, нам нужно поместить в себя жизнь других животных».

Опять я смотрел на своих спутников, пытаясь оценить их способность выдержать предстоящие невзгоды. Оба были миниатюрные, 20-летние, ростом в 5 футов, с желтой кожей – типичные эскимосы. Но за пять месяцев лица у них изменились, приобретя черты куда более взрослых людей, проживших тяжелую жизнь. Солнечные лучи, отраженные от снега, обожгли кожу. Работа при недостатке воды и пищи иссушила их тела. Лица сморщились и потемнели, как мороженые красно-коричневые яблоки. Я вел детальные записи о физическом состоянии – слишком пространные, чтобы приводить их здесь. Кожа сморщилась, но она не была дряблой, а плотно держалась на том, что осталось от тканевого слоя, слабо скрывающего выпирающие кости. Опираясь главным образом на наблюдения за наполненностью пульса и упругостью мышц, я сделал вывод, что запаса сил хватит еще на несколько недель трудных приключений.

Наши 11 верных ездовых собак находились в таком же плачевном полуголодном состоянии, как и мы. Это все, кто уцелел из 26 сопровождавших нас псов, остальные были съедены. Мы любили этих исхудавших косматых воинов, знавших лучшие дни. Эти потомки полуприрученных волков продолжали спасать нам жизнь. Каждая собака была личным другом одному из нас. Они выглядели безвольными и равнодушными, и это отсутствие командной энергии сильно удручало нас. Неделями собаки ходили с опущенными хвостами и, когда по всем признакам должен был возникнуть шум драки или энергичный вой, они только скулили приглушенными голосами. Если у эскимосской собаки пропадает голос и она перестает драться, жизнь теряет для нее смысл.

Наши пожитки были невелики. Однако теперь все имущество требовалось оценить с точки зрения той пользы, которое оно может принести, чтобы продлить нам жизнь. Занимаясь этим делом, мы с радостью заметили, что погода, суля надежду, проясняется. Наша одежда представляла собой оборванные меховые костюмы. Запасной одежды не было, залатать старую было нечем. Обветшалые спальные мешки из оленьих шкур скоро должны стать кормом для собак, то же касалось обуви и рукавиц.

Палатка из шаньдунского шелка под воздействием снежных зарядов и яркого солнца потеряла прочность. Была еще пара нарт из крепкого гикори; это дерево, как нам еще предстояло узнать, составляло главное наше богатство. Наша жизнь зависела от двух винтовок и примерно сотни патронов для добычи пищи. Одна винтовка – «ремингтон» 22-го калибра, другая – 45-летний «шарп». Несколько банок вяленого мяса с жиром, которое мы называли пеммиканом, – вот все, что у нас осталось. Этого хватило бы всего на несколько дней. Чтобы добыть воду, приходилось топить снег или лед. У нас сохранилось 710 спичек[75]. Мы располагали керосиновой лампой, но горючее почти закончилось. Кроме того, в наличии были алюминиевые миски, перочинные ножи, хорошие складные пилы и ремонтный комплект для починки нарт и одежды.

В качестве пола в палатке использовалась сложенная брезентовая лодка. Перечисленное снаряжение и составляло теперь все наше богатство, от разумного использования которого зависело, будем мы жить или нет.

Как минимум на 600 миль в округе нельзя было найти других людей – даже диких эскимосов или индейцев. Таким образом, надежды, что нас спасут, не существовало. Ближайшая перспектива была унылой, а отдаленное будущее сулило поражение.

Впрочем, мы могли отдохнуть, прикрыв глаза, и это было уже немало.

Как часто тихое блаженство в предчувствии конца и мрак смерти соединяются, чтобы даровать умиротворение тем, кто должен перейти в царство вечности! Эта мысль сопровождала меня, доставляя некое утешение, пока глаза беспокойно открывались и закрывались, а сам я находился в состоянии полужизни-полусмерти.

В таком настроении смеси отчаяния и надежды мы ворочались в палатке с боку на бок. Никто не произнес ни слова, но наши обеспокоенные лица были весьма выразительны в этой мертвой тишине. Шелк палатки превратился в марлю. Через него мы видели и чувствовали приговор холодного и безжизненного мира.

Неожиданно донесся какой-то звук. Мы повернули головы. Округлили глаза. Навострили уши. Мы были в полудреме, но и выстрел не мог бы удивить нас сильнее. Раздался еще один звук, за которым последовала серия мягких, серебристых нот – песня существа, которое могло спуститься с небес. Я внимал ей с наслаждением. Мне казалось, что я сплю. Прелестная песня продолжалась – я лежал, как зачарованный, и не мог поверить, что эта неземная мелодия принадлежит нашему миру, пока шест палатки слегка не вздрогнул. Затем над нами послышался трепет крыльев. Это была птица: свою божественную песню пела пуночка – первые звуки жизни, услышанные за многие месяцы.

Мы вернулись к жизни! Слезы радости катились по нашим измученным лицам. Если бы я только мог поведать о воскрешении души, которое пришло с первой нотой этой птичьей трели, о том новом интересе к жизни, который она принесла, я бы чувствовал себя способным на сверхчеловеческое умение выражать свои чувства.

Пение удивительной пташки вызвало в каждом из нас приступ ностальгии. Никто не произнес ни слова. Тоска по дому сжала наши сердца.

Мы были голодны, но даже и мысли не возникло убить это маленькое пернатое создание. Оно казалось таким же божественным, как и та птица, которая прилетела когда-то к Ною в его ковчег. Взяв немного крошек от последних сухарей, мы вышли ее покормить. Маленькое щебечущее создание весело приплясывало на снежном насте, очевидно, так же радуясь нам, как и мы ей. Я смотрел на птичку с восторгом. Наконец мы вернулись к жизни! Мы ощущали прилив энергии. И когда пуночка в конце концов вспорхнула и полетела к дому, наши души воскресли, глаза последовали за ней, мы наблюдали за ее полетом с горячо бьющимися сердцами, словно она была добрым знамением.

Полуодетые, мы вылезли из палатки, чтобы испить воздуха, заряженного взмахами крыльев доброго вестника. Наш мир одиночества стал теперь землей вдохновения. Нервы звенели. Мышцы налились силой для работы. Беспорядок в голове улетучился вместе с туманом в воздухе. Границы новых горизонтов были для нас открыты.

Обратно на землю и обратно к жизни – разбуженные крылатым предвестником. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

Солнце плыло на юге. Птица улетела на юг. Под солнцем лежала земля, и мы быстрым темпом двигались к ней. Собаки с поднятыми ушами и задранными хвостами скулили, жалуясь на скорость, но лед с приближением к берегу становился все более тяжелым для движения. Наконец мы ступили на землю. Вместо затвердевших плавучих напластований замерзшей воды, которые так долго служили нам ненадежной опорой, перед нами расстилалось большое пространство земли, свободной от снега, с настоящими кручами из кристаллов песка в отдалении. Это была подлинная земля, к которой мы прикоснулись впервые за многие долгие месяцы.

Рядом не было ни камушка, ни травинки, ни какого-то другого признака живой природы. Но это была земля, мать-земля. Мы присели. Собаки скребли когтями почву. Нас охватил восторг детей, копающихся в песке на берегу. Мы вернулись на землю, и птичья песня еще звенела у нас в ушах, а где поют птицы, должна быть жизнь. Как трепетали наши сердца!

Но что за пейзаж! К северу простиралась дробящаяся масса пакового льда. Во всех остальных направлениях над морским льдом сквозь тонкие облака подвижного морозного тумана и под ними виднелась земля. Здесь нам предстояло налаживать свою жизнь. Какая же безрадостная картина! Продвигаясь вперед, мы изучали бесплодную землю и увидели несколько скал, которые даже с южной стороны не были покрыты хотя бы черными лишайниками. Не обнаружив ни одного возможного источника пищи, мы вернулись к палатке глубоко разочарованные. Когда мы присели на нарты, чтобы обсудить перспективы, на запачканный снег опустилась маленькая птичка – возможно, та же, что и раньше. И опять вид этого маленького комочка вознес нас на вершину блаженства.

Интересно, бывало ли когда-нибудь такое, чтобы столь мрачный остров посреди безжизненной пустыни мог показаться кому-то раем? Впрочем, очарование длилось недолго, как и все хорошее в этой экспедиции.

Следующий день выдался облачным и холодным. Горизонт не был достаточно ясным, поэтому выбрать определенное направление не удалось – но идти куда-то все равно следовало. Необходимо было основательно отдохнуть, однако отдых означал голодание. Собаки понимали это так же хорошо, как и мы; они начинали выть, драться и принюхиваться, пытаясь уловить запах дичи и других прелестей твердой земли. Мы собрались и двинулись на юг по крайне неровному паковому льду, выброшенному на берег. Нарты, почти полностью освобожденные от груза, стали легкими, но собаки слишком ослабли, чтобы тянуть их. На самых трудных участках людям, подбадривая животных, приходилось толкать или тянуть нарты. Одна собака свалилась от усталости. Мы положили ее на нарты, чтобы дать отдохнуть, но она скончалась. Эскимосы, привычные к дикарскому образу жизни, лучше переносили голод. Теперь, обладая значительным запасом физических сил, они поднялись на более высокую ступень психического развития. А я скатился на более низкий животный уровень и уподобился собакам: моим самым заветным желанием стала еда, еда и еще раз еда.

Выйдя из одной полосы тумана и войдя в следующую, я не заметил ничего обнадеживающего, но собаки принюхивались и вострили уши, а эскимосы широко распахнули глаза в нетерпеливом ожидании. Впереди сгустился темный туман, указывающий на близость открытого моря. Мы устремились к нему с удвоенной энергией и, нырнув в него, увидели нечеткий контур земли. Идти по прибрежному льду было удобно, и мы зашагали по нему на юг с приличной скоростью. Немного погодя, увидели следы – отпечатки лапок маленького четвероногого животного. Собаки остановились и обнюхали следы, а мы пощупали их. Это был свежий след бесхвостой крысы, лемминга, который в одиночестве направлялся к морю. Дальше то и дело мы натыкались на другие следы леммингов. Вскоре мы увидели застарелый медвежий след. Теперь уже точно мы были в местах, пригодных для жизни, и принялись подыскивать площадку для лагеря. Тем временем на севере собиралась буря. Дувший в спины сильный ветер прямо-таки подгонял нас вперед и вскоре превратился в штормовой с сильнейшими порывами. Палатка не могла выдержать такого напора стихии, а снег был слишком мягким для постройки снежного дома. Нам пришлось искать укрытие за большими камнями, отколовшимися от каких-то высоких, не видимых нами скал.

Началась пытка холодом царства Аида. Температура была не очень низкой – всего несколько градусов ниже точки замерзания, но мы никак не могли согреться. Поземка осыпала нас острыми, как бритва, снежинками, от которых негде было укрыться. Скалы гасили порывы ветра, но снег летел со всех сторон. Мы легли между собаками, чтобы использовать их тепло, сверху растянули палатку и лодочный брезент и стали ждать, когда у пурги закончатся силы. Вскоре нас полностью занесло снегом и стало тепло, но пришлось проделать вентиляционное отверстие внизу и еще одно наверху, чтобы не задохнуться.

Примерно сутки мы оставались в этом положении. До еды было не добраться. Собаки жевали шелк палатки. Чтобы утолить жажду, люди и собаки ели снег. Наконец сквозь маленькую щель мы увидели кусочек голубого неба. Извиваясь, как червяк, я вылез из середины этой кучи. Ветер прекратился. Стояла мертвая тишина. Под слоем свежего снега земля выглядела, как в середине зимы. Пропали все признаки лета. Воздух был свежий и морозный. Оглядевшись по сторонам, я увидел большие пространства земли, но только на нескольких отвесных склонах не было снега. Всем вместе нам удалось вытащить наши немногочисленные пожитки, к счастью, крепко привязанные к нартам, что облегчило раскопки. Через полчаса мы могли продолжить путь по прибитому ветром снегу. Очередное бедствие осталось позади. Впереди ждали другие опасности, всегда неожиданные и всегда приносящие такие муки, что смерть представлялась более легкой, чем борьба за жизнь.

Теперь мы шли на юг вдоль широкого пролива, забитого скрежещущим паковым льдом, не встречая ни следов, ни других признаков жизни. На западе непрерывно тянулся берег высотой в несколько сотен футов, с пологими склонами, большей частью покрытыми снегом. На западе[76] тоже лежала сплошная земля, менее заснеженная, с отдельными темными голыми утесами. По времени уже стояла ночь, но свет, отраженный от снега, слепил глаза. Когда солнце переместилось на запад, мы дошли до конца пролива. Отсюда, к западу, в виде нескольких низких островов продолжалась земля, на юге ее не было, на юго-востоке находился остров с острыми скалистыми пиками.

Сейчас, впервые с момента выхода на сушу, я смог точно определить наше положение по карте. Остров на юго-востоке – это Северный Корнуолл[77]; пролив, вдоль которого мы прошли, – пролив Хассель. Наш гренландский дом был в 600 милях к востоку, однако непроходимый лед, открытая вода и водяное небо в том направлении преграждали путь. Когда мы пытались разобраться, куда идти и что делать, собаки завыли. Наши пустые желудки урчали, и, видимо, собаки подали голос по той же причине. Примерно в это время все поле морского льда отошло от берега. Мы выбрали небольшую плавающую льдину, которая могла служить плотом, разместили на ней собак, нарты и снаряжение и стали грести к паковому льду, при этом дрейфовали к югу. Собак не распрягали, и когда нам попадался лед с подходящей поверхностью, двигались по нему, отклоняясь к западу. Корнуолл вырос перед нам труднодоступной скалой, на которую не было смысла высаживаться. Теперь мы перемещались одновременно двумя способами – за счет дрейфа льда и собственными ногами. Лучшая судьба ждала нас впереди. После всего испытанного жизнь казалась прекрасной, хотя наши тела закоченели от холода приближающейся смерти.

Выходя за пределы жизни. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

По мере того как лед, на котором мы обосновались, дрейфовал на юг, водное пространство позади быстро заполнялось кусками льда с севера и запада. Теперь желательно было найти старое толстое поле в качестве безопасного места для отдыха, пока мы не минуем ледяную мясорубку напротив острова Корнуолл. Наши истощенные тела срочно нуждались в отдыхе и сне, но безопасного места не находилось.

Мы миновали еще несколько медвежьих следов, которые привлекли наше внимание, но собаки сочли их слишком старыми и интереса не проявили. Заметив это, мы подумали, что бедные существа уже близки к голодной смерти, что они устали и ослабли и поэтому не проявляют охотничьего инстинкта. Со свойственной человеку самонадеянностью мы рассудили, что наши хищные инстинкты острее, чем врожденные волчьи склонности собак, но вскоре нам пришлось изменить мнение на сей счет.

Мы пересекли новый медвежий след. Огромные отпечатки были давнишними, но мы заставили собак направиться по ходу движения животного. Один пес – опытный охотник, захватив лидерство, вел за собой обе упряжки. Возбужденные собаки, не слушаясь каюров, пытались самостоятельно настигнуть зверя, которого учуяли. Как стая волков, одни с опущенными носами, другие с поднятыми, они пустились в погоню. Понимая, что собаки руководствуются чутьем, мы предоставили им право выбора пути, и они двинулись под прямым углом к старым следам. В этом направлении лед громоздился высоченными гребнями, небезопасными для нарт и снаряжения. Но голод тоже сулил опасность. Животные мчались вперед в едином порыве. Нарты подпрыгивали как резиновые мячи. Чтобы сбросить скорость, мы сели на нарты и рулили ногами, стараясь объезжать опасные бугры. Приблизившись к громоздящимся льдинам и поняв, что с нартами через них не перебраться, мы попробовали отвернуть собак от выбранного ими направления преследования, но ничего не вышло. Пытаясь повернуть их, мы бились до потери дыхания, но псы противостояли нам без видимых усилий.

Первая же гряда вздыбленного льда показала, что мы были правы. Преодолеть ее было невозможно. Гигантские глыбы льда достигали высоты в 25 футов. Собаки сидели, мелко дрожа от нервного возбуждения: носы кверху, голова к голове, хвосты свернуты двойным кольцом. Теперь до нас дошла причина неповиновения собак: они учуяли кого-то совсем близко. Вела взял полевой бинокль и взобрался на самую высокую льдину. Он постоял там некоторое время, изучая горизонт. Собаки смотрели на него. Мы тоже смотрели на него. Стояла абсолютная тишина, но все были готовы к рывку. Вела спустился с некоторым оживлением на лице, но ничего не сказал. Собаки его поняли. Они прыгали на месте. Затем Вела ткнул пальцем в сторону ледяного гребня. Через секунду нарты понеслись вперед с бешеной скоростью. Мы снова уселись на них, пытаясь ногами сбавить безумный темп. Волчий дух с такой силой проявился в оголодавших собаках, что наши жизни оказались в опасности.

Внезапно собаки остановились, сели и уставились на большой торос. В этом месте ледяной хребет делал резкий поворот. Мы знали, что это значит. Собаки направляли нас, руководствуясь своим безупречным нюхом.

Этук взял бинокль и залез на торос. Он быстро вернулся и показал на юго-запад. Медведь шел по направлению к нам. Ветер дул от нас в сторону медведя, и мы, будучи опытными охотниками, понимали, что нам следует подходить к нему с другой стороны, и взяли соответствующий курс. Собаки на некоторое время подчинились приказу, но поворачивали носы на восток. Тем временем Вела взял винтовку, а Этук протянул мне вторую, но я попросил его оставить ее себе и сделать все получше.

Через несколько мгновений мы поравнялись с разрывом в ледяном гребне, закрывающем обзор. Собаки остановились. Они увидели медведя. И мы увидели его – медведь заметил нас и на полной скорости понесся к нам. Между нами не было воды. Медведь охотился на нас. Почему бы не дать ему подойти? Мы спрятались за торос, а Этук вышел вперед и улегся, изображая тюленя, чтобы подманить медведя.

Собаки прыгали и требовали себе роли в этом спектакле. Мы отвязали постромки, и псы полетели стрелой. Через несколько минут они остановили мишку и окружили его. Медведь был голоден – и мы тоже. Выжить мог только победитель.

Собаки были тощие и костлявые, а медведь – худой и одинокий. Мы все изнывали от голода и находились в отчаянном положении. Собаки были слишком слабы для драки и прекрасно понимали это, однако, по очереди покусывая зверя за ляжки, заставляли мишку крутиться на месте. Пока они так развлекались, до людей никому не было дела. Ребята-эскимосы знали, что теперь медведь наш. Они медленно приблизились. Вела выстрелил. Медведь упал. Собаки отошли и сели, следя за развитием событий. Мы собрали постромки и отвели животных назад к нартам. Псы снова уселись, трогательно соприкасаясь головами, расслабленные и удовлетворенные. Затем мы повезли нарты к месту, где оставили медведя. Пока нас не было, он пришел в себя, встал, покрутился и сдался. Глаза собак радостно блестели. Мы успокоились, и наши сердца переполнились счастьем.

Собаки отчаянно трудились, для нас же сражение было легким, однако из-за ослабленного состояния возбуждение от охоты отняло слишком много сил. Мы прилегли отдохнуть на нарты. Собаки поели снег, а потом тоже свернулись клубочком. Все ненадолго задремали. Вела поднялся первым и начал хозяйничать. Он достал разделочные ножи, подправил их и пошел взглянуть на нашу гору еды. Быстро вернувшись, он спросил, в какой стороне находится дом. Я показал на восток. После этого Этук пошел с Велой готовить пир.

Местный обычай эскимосов – перед разделкой медведя положить его тушу головой к дому. Это делается для того, чтобы душа медведя могла доставить родным охотника известие о его победе. Теперь, когда тушу перевернули для разделки, голова медведя смотрела на восток. Известие любимым послано, и парни были очень довольны.

Слишком уставшие, чтобы разводить огонь и готовить мясо, мы ломтик за ломтиком ели его сырым, не забывая и о собаках: не успевал пес съесть один кусок, как мы бросали ему следующий. Ни один жареный бифштекс никогда не был вкуснее. Продолжительная голодовка вернула нам привычки плотоядных животных. Люди и собаки ели сырое мясо с одинаковым наслаждением.

Разделанное мясо мы сложили в теплую медвежью шкуру. Нарты закрепили поверх драгоценных запасов таким образом, чтобы собаки их не растащили, пока мы будем спать сном сытых людей. Через несколько часов мы проснулись голодными и вновь наелись вдоволь. Так мы провели два дня, и тогда окружающий нас суровый мир неприятностей стал казаться привлекательнее.

Теперь жизнь приобрела иное значение. Мы были уставшие, неповоротливые и совершенно отупевшие, как всегда бывает с перекормленными обжорами. Собаки так наелись, что могли только кататься по земле. Их слабые лапы еще недостаточно окрепли, чтобы выдержать вес переполненных желудков.

Продолжать прежнее движение было невозможно, но лед, на котором стоял лагерь, дрейфовал в южном направлении, и это был единственный способ продвинуться вперед. Кроме того, мы знали, что активный пак – хорошее место для крупной дичи. Поэтому охотно продлевали отдых в расслабленном состоянии на движущейся массе льда, пока наши тела обретали новую силу. Из миски с медвежьим жиром устроили горелку, сделав фитиль из кусочков брезента. На ней топили снег и с восхищением пили эту чистейшую жидкость. Для набитых мясом желудков талая вода была бо́льшим благом, чем любые окрашенные напитки, которые мы называем чаем, кофе или вином.

Теперь, когда ощущение непосредственной опасности голодной смерти сменилось восторгами набитых желудков, самое время было подумать о будущем.

Место нашего назначения, действительно олицетворяющее всю любовь к жизни, находилось в 600 милях к востоку на гренландском берегу. Возвращение по прямой в этом направлении было теперь невозможно. Для меня Гренландия была всего лишь перевалочным пунктом на пути в Нью-Йорк. Но какими бы ни были наши планы на будущее, сейчас только одна дорога была открыта – на юг вместе с дрейфующим льдом. Нас тащило мимо острова Северный Корнуолл. Впереди на горизонте виднелся полуостров Гриннелл. Лед втискивался в пролив Пенни. Впереди был пролив Веллингтон, переходящий в пролив Ланкастер, где можно надеяться встретить китобойные суда. Таким образом, для меня это был казавшийся доступным способ добраться до Европы. Для эскимосских ребят этот путь тоже был весьма интересен, поскольку в этом районе когда-то жили и охотились их прадеды. Расстояние в то время нам не казалось большим. По прямой оно составляло всего 200 миль.

На берегу мы могли встретить эскимосов, и жизнь среди них была бы интересной, даже если возвращение домой пришлось бы отложить на год. Моих спутников привлекала возможность встретить сверстников или девушек брачного возраста. У обоих дома остались невесты, но ввиду того, что женщин мало, их девушки могли сойтись с другими мужчинами. Я же мог встретить не только шотландских китобоев, но также канадское таможенное судно под командованием моего старого друга капитана Бернье и отправиться на судне изучать центральных эскимосов[78]. В целом, наши виды на будущее выглядели довольно привлекательно. На полный желудок и при хорошем пищеварении даже не слишком приветливое будущее внушает много надежд. И какой же исследовательский азарт охватил нас, когда мы увидели новые земли, поднимающиеся за дрейфующим льдом!

Пока мы с Велой и Этуком разрабатывали и обсуждали маршрут предстоящего путешествия, на юго-востоке надо льдом замаячили очертания новой большой земли.

Этот неизведанный мир и его возможные обитатели теперь постоянно привлекали наше внимание. Паковый лед вокруг находился в непрерывном движении, но дрейф и сжатие льдов были так неравномерны, что мы своими силами не могли значительно куда-то продвинуться. Усилия были направлены на выбор наиболее безопасного положения на толстых льдинах, которые могли бы выдержать сильное давление при приближении к скалистым берегам. На востоке постоянно виднелось темное мглистое небо, указывающее на большие пространства открытой воды. Было 20 июня. Воздух казался восхитительно теплым. Термометр показывал 10 градусов выше нуля. Резкий северо-западный ветер дул почти постоянно, а падающий барометр предвещал шторм. На солнце было даже жарко, его яркие лучи отражались от снега. Уже несколько дней мы постоянно ели медвежье мясо, и наши тела подогревались изнутри. В этих условиях даже лед казался теплым.

На следующий день светило должно было быть самым ярким, а после, как ни печально, начинался переход к зиме, поскольку с каждым днем оно будет опускаться все ниже.

В Арктике, как и везде, солнце находится в высшей точке 21 июня. Это должна быть середина лета, но в условиях полярного дня оттепель начинается только в конце июля или в первых числах августа, когда тепла достаточно для оттаивания. Однако лед начинает разрушаться раньше. Мы замечали, что ржавые полосы из морских водорослей разъедали поверхность льда. Временами температура поднималась выше точки замерзания, но на море это случалось нечасто. На берегу лето наступало гораздо энергичней. Темные южные склоны, теперь появляющиеся в поле зрения, почти полностью освободились от снега. Земля была еще довольно далеко от нас, и мы не могли разглядеть зеленую растительность, но, судя по виду берегов, растения уже проснулись, а птицы начали вить гнезда. «Какую еду мы найдем на этой неизведанной земле?» – читалось на лицах троих людей, томящихся одиночеством.

Ремонт. Фото Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

Спали много – будто в запас. Пока двое спали на нартах, один был в карауле. Мы редко ставили палатку или сооружали укрытие – на дрейфующем льду это было сомнительно с точки зрения безопасности. Над горизонтом ежедневно появлялись новые птицы – чайки, присутствие которых указывало на близость открытой воды, и иногда белые гуси. Собаки принюхивались и с растущим интересом следили за летающими созданиями, но переутомленным псам, как и нам, был необходимы сон и отдых. Они дремали, катались и играли в снегу, остужая горячие носы в белой прохладе.

Мы дрейфовали на паковом льду и постоянно искали место получше. Земля, приближавшаяся за полосой льда на юго-западе, выглядела как группа небольших отдельно лежащих островов. За ними был остров Батерст – гигантский массив неизвестной земли и скал. На востоке все выше и выше поднимался полуостров Гриннелл, который по мере приближения все сильнее походил на африканский оазис.

Этук сказал: «На этой земле мы найдем овцебыков, оленей и арктических зайцев». Вела, как специалист по птицам, обещал белых куропаток, уток и гусей. Мы рассчитывали через день или два сойти на берег и посмотреть, что эта волшебная страна приберегла для нас. Недалеко от лагеря были медвежьи следы и лежки тюленей. Поистине, земля обетованная должна быть где-то рядом!

Казалось, лед движется быстро, но мы подходили к неизвестной земле не с той скоростью, которой требовало наше нетерпение. Мы провели в тревоге долгие дни, медленно приближаясь к ледяной пробке в проливе Пенни. В конце концов было принято решение покинуть безопасное место на крупной льдине в центре паковых льдов и попытаться пройти на восток поближе к земле, рискуя нажить беду. Здесь, всего в нескольких милях от берега, на нас пришли посмотреть два крупных белых волка. У них было мирное настроение, а наши собаки тоже не искали неприятностей. Волки повыли, собаки ответили. Задрав носы и хвосты, собаки обрадовались встрече с дикими собратьями. Волки подошли по битому льду на расстояние в сотню ярдов. Наши собаки возбужденно дергали постромки, но мы намертво закрепили нарты колышками, чтобы не допустить гибели снаряжения. Волки и собаки беседовали о своих делах. Это была замечательная картина, каждый штрих в которой вызывал трепет. Через некоторое время волки медленно направились назад к земле. Мы посчитали, что сейчас лучше устроить лагерь и поспать, чтобы унять возбуждение, вызванное событиями дня. Мы не хотели иметь дела с волками, а волки, по-видимому, не хотели иметь дела с нами.

Арктический волк

Теперь мы вошли в ледяной затор – в этой «мельнице» береговые утесы сужающегося пролива и скалы, поднимающиеся со дна, были источником гигантской разрушительной силы для льда, на котором мы пытались плыть на юг. В течение четырех дней мы были пассивными заложниками этого безвыходного положения. Временами земля приближалась, но перебраться на нее с дрейфующего льда представляло очень большой риск. Кроме того, у нас имелось мясо. Еще больше его было в поле зрения – в виде медведей и тюленей. Прежде всего нам требовалось время, чтобы отдохнуть и восстановить силы после ужасного физического истощения, наступившего после недавно пережитых испытаний. Неожиданно перспективы будущего стали менее благоприятными. Наши надежды оказались преждевременными. Силы восстановились, но отдохнуть как следует не удалось. Южное течение, помогавшее нам, принесло нас в ледяную пробку, из которой еще предстояло выбраться живыми.

Приливы были необычно сильными. Северный ветер дул не переставая. Туман и тяжелые облака скрывали солнце. При тусклом сером свете, пребывая в таком же мрачном настроении, мы боролись за возможность остаться на плаву на льдине, которую било со всех сторон. В целом проблема не казалась новой, но ситуация менялась слишком неожиданно и слишком быстро. Если бы нас обременяло тяжелое снаряжение, нам, скорее всего, пришлось бы сойти на берег, как это делали другие в сходных обстоятельствах. Наш незначительный груз – всего лишь заплечные тюки с припасами и лагерным снаряжением, 10 собак и двое нарт – обернулся большим преимуществом. Все можно быстро разделить и переправить с одной льдины на другую. Мяса много, но при необходимости его можно и выбросить. На льду скопилась пресная вода, мы располагали возможностью добыть еду, и лед не мог быстро разойтись, оставив нас на открытой воде. Да, проблем было достаточно, но не такого рода, чтобы они нас сильно волновали. В отличие от других исследователей Арктики, которые гибли от цинги и холода, двигаясь на север, мы дрейфовали на юг, где самое ужасное место представлялось нам землей обетованной, где надежда обещала лучшие дни.

Рассуждая примерно в таком роде, я обратился к Этуку: «Что скажешь ты?» Он ответил: «Да, мы жили там, где песцы умирают. Пожалуй, мы не умрем там, где они живут».

На льду были следы песцов и медведей, даже несколько оленьих следов. Это весьма заинтересовало эскимосских Нимродов. Выразительно взглянув на Велу, Этук произнес: «Да, там, где медведь ест, мы тоже будем есть».

Прошла неделя с тех пор, как мы увидели первый из этих скалистых замерзших островов, которые ценой огромных физических усилий и риска нам предстояло миновать в поисках своей судьбы. Это была короткая неделя волнующих надежд и маленьких радостей. Мы добились значительных успехов – не в милях, а в обретении бодрости духа и физической силы. Наши тела были еще худыми, настолько худыми, что уверенно работали только мышцы, задействованные в привычной простой ходьбе. Другим включающимся в работу мышцам все еще будто не хватало смазки. Кожа больше не была дряблой или стянутой, как последние несколько месяцев. Она стала, как и прежде, бархатистой на ощупь, снова эластичной, обеспечивая свободу движений. У собак мы отмечали похожие изменения, но они съедали около 10 фунтов мяса в день – слишком много, и это делало их малоподвижными. Мы ели примерно по пять фунтов. В долго пустовавшие желудки вместилось бы и больше, но они работали не так быстро, как у волкообразных собак. На рационе из чистого мяса, в основном сырого [9], наше восстановление продвигалось чрезвычайно успешно. Если нам было суждено выжить, то именно эта комбинация обретенной уверенности и энергии должна была помочь.

Возможно, после всех испытаний, когда тень смерти подбирается совсем близко, жизнь ценится особенно высоко. Именно так было с нами. Какую жажду жизни мы испытывали в то время! Часто мы говорили: «Это здорово – есть и наслаждаться хорошим пищеварением», но что нам приходилось употреблять в пищу! Только то, что находят в природе дикие кошки, лисы, волки и прочие рыскающие хищники.

Добыча человека в Северном Ледовитом океане – спящие моржи. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

Впрочем, наши главные потребности были удовлетворены – имелись и пища, и укрытие, и возможность находить пропитание по мере движения вперед. Вчера мы добыли тюленя и медведя. Медведь подкрадывался к тюленю, и мы убили обоих. Наш лагерь с шелковой палаткой располагался в центре поля из старого голубого льда толщиной около 30 футов и площадью примерно 50 000 квадратных футов. Это был безопасный дом, пока мы дрейфовали в окружении вздымающихся и ныряющих льдин. Торос высотой около 15 футов защищал нас от ветра. Наше поле было толще и выше окружающего льда. Это давало хороший обзор и временные гарантии безопасности, пока нас куда-то несло.

Мы соорудили бивачный костер. Он хорошо разгорелся, что внесло несказанную радость в наши замерзшие души. Запасы жидкого топлива закончились около недели назад. Плитку мы выкинули как лишний багаж, поскольку теперь ничего полезного она собой не представляла. Когда все кругом насквозь промерзло, огонь жизненно необходим чтобы не только согреться, но и натопить снега или льда и запастись водой. Арктической зимой человек может неделю обходиться без пищи, но без воды тело быстро остывает, что грозит смертью. Сейчас, коротким летом, можно найти лужи с водой на морском льду или на берегу. Мясо мы могли есть сырым, поэтому костер не был нам жизненно необходим. Но огонь поднимает настроение. Горячая пища повышает активность. С имеющимися в нашем распоряжении средствами поддерживать костер было крайне непросто. Мы испробовали массу ухищрений – все безуспешно. Однако мы располагали и временем, и материалами для экспериментов. Голод рождает изобретателей, и в нашем положении он должен был возродить три ускользающие жизни. Жажда горячего супа была просто обязана привести к изобретению кухонной плиты на тающем льду. Так оно и случилось, и мы получили кипящий котелок.

У нас еще оставалось немного пеммикана – достаточно, чтобы продержаться несколько недель, если не удастся найти дичь. Большие жестянки из-под продуктов мы использовали как настил, чтобы сидеть на мокром льду. Под края этого настила мы подложили деревянные рейки. В центре развели костер. Начали с небольшого количества сухой травы, которой для утепления были набиты рукавицы и обувь. Потом добавили немного сухого мха, найденного поверх мешка с инструментами, а сверху уложили тонкие полоски жира. Вскоре трава и мох превратились в фитиль, и, подкладывая понемногу жир, мы поддерживали замечательный небольшой костерок, который почти не растапливал под собой лед. От ветра огонь прикрывали ледяные блоки. Подставкой для котелка служил жестяной ящик. Поскольку почти весь снег на льдине, да и мокрый лед стали солеными, мы положили в котелок кусочек льда, отколотый от небольшого айсберга. Когда лед растаял, в котелок погрузили немного печени и мягких частей с головы тюленя. Для эскимосов пища из печени, языка и носа тюленей служит половым стимулятором. Мы не нуждались в половом возбудителе, но бойцовский дух был нам необходим. И этот котелок горячей пищи зажег нас на борьбу с предстоящими трудностями.

Другим будет трудно понять, что наши невзгоды чередовались с краткими периодами блаженства. Не все было сплошным мучением. Комфорт и то, что под ним понимается, необходимо соотносить с другими сторонами жизни. Созерцая окружающий мир, окутанный сияющим покровом тайны, мы радовались, настроение улучшалось. Наш опыт в этот день был именно такого рода. Насытившись горячим бульоном и горячим куском печени или мяса – а все это имело запах и вкус рыбьего жира – мы заползли в нашу шелковую палатку и забрались в спальные мешки, испытывая чувство превосходства, как солдаты после победного боя. Укрытые от ветра, льда и всепроникающей сырости, мы отдыхали и мечтали о мире добра и процветания. А почему бы нет? Разве не благодаря собственным усилиям мы стали хозяевами своей судьбы?

Через пять-шесть часов ветер стих так внезапно, что мы проснулись. На короткое время солнце залило светом неизвестные дальние скалы. Прекрасный яркий лиловый свет разлился по дробящемуся паку. Пока мы любовались великолепием этой необычной картины, вся масса ледяной пробки пришла в движение. Был высокий прилив, и появилось пространство для движения. Каждый отдельный кусок льда стал вдруг вести себя так, будто его наделили жизнью: поворачивался, погружался или поднимался. Повсюду выпирал, крутился и хрустел лед. Наша льдина стонала и поворачивалась. Что-то должно было случиться. Ускорит ли это оживление наше движение или нас еще крепче зажмет в сужающемся проливе? Перспектива была волнующей, но вдоль берега широкой полосой тянулся битый лед, не позволяющий выбраться на землю. Нам следует как можно дольше оставаться на этой прочной старой льдине.

Прошло несколько часов тревожного, настороженного ожидания. Подолгу мы наблюдали в бинокль за льдами с вершины своего тороса. Гигантские куски размалывались, словно зерно под жерновами. В любой стороне, куда ни двинься, нас ждала опасность, но было понятно, что вскоре все равно нам придется куда-то идти по этой подвижной, коварной, торосистой массе льда.

В состоянии некоторой растерянности и неопределенности мы срезали мясо с медвежьих и тюленьих костей; лучшие куски убрали и выдали собакам мяса столько, сколько они могли съесть. Все вещи упаковали в тюки, связанные между собой, чтобы их было легче перетаскивать по колеблющейся поверхности, на которой нам предстояло найти спокойное место.

Внезапно наша льдина раскололась на три части как раз недалеко от лагеря. Вероятно, мы сели на риф или подводную скалу, но времени искать причину катастрофы не было. Куски льда наклонялись. Другие льдины, казавшиеся горами, громоздились на наше поле в опасной близости от лагеря. Еще одна крепкая льдина площадью с акр была к югу. Как можно быстрее следовало переправить туда вещи, но путь преграждали разводья и ненадежные обломки льда. Чтобы добраться до новой льдины безопасным путем, нам следовало сделать крюк на восток по полуокружности. Только через час мы вновь расположились на приличном старом поле, которое могло служить хотя бы временным убежищем, пока мы будем наблюдать за льдом у земли в поисках спасения от нарастающей угрозы.

На этом новом ледяном поле в течение трех суток мы вели тяжелую борьбу, причем опасность представляло не столько разрушение или затор, сколько сам медленный дрейф с частыми остановками. Продвижение шло еле-еле. Новая льдина оказалась прочным, напоминающим камень массивом голубого льда без снега на поверхности. Ни торосов, чтобы укрыться от ветра, ни возвышенности, которая могла бы служить сторожевой башней. Большой проблемой стал дефицит воды, и это при изобилии мяса и топлива – тюленьего жира. Мы могли устроить очаг, но питьевой воды не стало. Температура колебалась вокруг точки замерзания: то тает, то начинает подмораживать, и уже через несколько часов на льду снова появляются лужи. Но вода всюду была соленая. В такую ситуацию мы еще не попадали. Всегда встречался молочно-белый перемороженный лед на вершинах торосов, либо осколки айсбергов, либо снег, чтобы получить хорошую воду. И вот – только соленая вода, соленая до тошноты.

Дул довольно жесткий ветер, с колючими порывами, но не из-за низкой температуры, а из-за насыщенности влагой. Мы могли неплохо устроиться даже на продуваемом мокром льду. Наше снаряжение было хорошо приспособлено для таких случаев. Когда облака не закрывали солнце, мы расстилали на нартах спальные мешки и таким образом отдыхали. Палатку закрепляли на льду тем же способом, как привязывали собак, вырезая во льду отверстия эскимосским методом. Простым складным ножом Вела мог проделать два отверстия под углом, которые встречались в паре дюймов от поверхности. Это был готовый рым-болт. Такое простое устройство спасло много жизней на льду во время штормов. Подобным образом крепились и растяжки от палатки, а продолжение пола прижимали кусками льда. Пол внутри имел водостойкое покрытие. Сложенная брезентовая лодка служила подкладкой, к тому же у нас имелись две медвежьи шкуры. Так что в любую погоду наш лагерь был просто замечательным.

Но какой комфорт без воды? Два дня мы готовили мясной бульон на самой слабосоленой воде. Затем в поле зрения появился небольшой айсберг. Этук сказал, что сможет добраться до него, чтобы добыть пресный лед. Вела пошел с ним. Через час они вернулись, каждый с огромным куском льда. Вскоре мы растопили немного льда и пили, снова радуясь жизни. Запасов свежей воды теперь хватало на несколько дней. Еще одна неприятная проблема была решена, но какова перспектива спасения из этого затора?

При огромных нервных затратах в попытках продвинуться на юг нам удалось как-то выжить, но это был тяжелый путь. Человек – не морское животное. Мы пытались приспособиться к надводной жизни медведей. Как мы истосковались по твердой земле под ногами! Требовался действительно боевой дух, чтобы выдерживать опасность и черепашью скорость движения этого стиснутого пака, а нам до полного восстановления сил было еще далеко. Что-то должно произойти и изменить наш тяжкий жребий, но что может случиться, если только мы не рискнем жизнью, желая ускорить события? Парни разглядывали землю и вспоминали родной дом. Чтобы сделать им приятное, даже ценой задержки, следовало найти способ добраться до берега.

Этук увидел зеленое пятно и сказал: «Цветы расцвели. Все животные сейчас выкармливают детенышей. Давайте посмотрим на них и отдохнем день на берегу».

Удивительно, насколько детеныши животных интересны всем людям. Нам предстояла борьба за жизнь, которая могла закончиться смертью, и мы это хорошо знали, но все-таки, при всех заботах, рвались увидеть и потрогать и корни, и листья, и цветы растений этой пустыни. Когда мы наблюдали за медведем, птицей, тюленем или любой формой наземной либо морской жизни, у нас возникали вопросы, как и почему прорастают семена, а детеныши выживают в этом застывшем ледяном мире. Как природа рождает и вскармливает своих детей на берегах вечно ледяных вод? Источник этого интереса остается для меня непостижимой загадкой. Однако именно любознательность способствует развитию искусства жить, и поэтому вечные вопросы о зарождении жизни всегда лежат в основе архитектуры человеческого мышления. Возможно, это и объясняет притягательность для нас мира детства.

Мы видели следы грызунов, всегда небольшими группами, по всему побережью, омываемому полярным морем, на снегу или песке, но никогда – на паковом льду. Далеко от земли маленькие следы волновали нас, как доказательство жизни там, где меньше всего можно было ее ожидать. В Гренландии мы почти не встречали признаков существования грызунов, но сейчас, когда мы двигались в сторону американского материка, следы попадались все чаще и становились все более многочисленными. Насколько я мог судить, мы имели дело всего с одним видом грызунов – леммингом – бесхвостым комочком голубовато-стального меха, светлого зимой, темного летом, всегда осторожным, ловким маленьким созданием, питающимся в основном корнями растений, а изредка выброшенной на берег морской живностью. Он прячется в норах, а зимой, видимо, впадает в спячку. Вела сказал, что эта ледовая крыса[79] хороша на вкус, но ее трудно поймать. Этук не стал бы ее есть, но хотел увидеть гнездо и маленьких крысят.

Арктический инкубатор принимается работать без перерыва в первые недели после долгой ночи, когда только начинает ощущаться солнечное тепло. Сейчас сезон размножения почти всех полярных животных уже заканчивался, поэтому крысята вскоре должны были появиться.

Дрейфуя вдоль побережья, мы проплывали мимо небольшого участка тундры, усеянного цветами мха, выше которого поднимался зеленеющий травой склон. Этук сказал: «Здесь я найду своих крысят».

Велу это не интересовало. Он уже многократно безуспешно пытался поймать этих малышей и не хотел снова тратить на них время. Лемминг для Велы представлялся настолько неуловимым, что затея не выглядела многообещающей; но сейчас мы были одной семьей и от гармонии внутри этого союза зависела наша жизнь. Каждый из нас обладал необходимой зрелостью и осознавал свою ответственность, а наша взаимозависимость достигла высочайшего уровня. Моей первой обязанностью была теперь не просто самозащита, а сохранение в будущем преимуществ, которые несла в себе помощь двух нецивилизованных ребят, достаточно покладистых и сообразительных, и, конечно, ничто реально достижимое им не запрещалось.

Мы находились на паке, который не дрейфовал. Лед был слишком ломаный и неровный, чтобы по нему можно было передвигаться. Где-то впереди мерзлый поток прижался к берегу. Земля находилась совсем рядом и казалась весьма привлекательной для охоты. Хотя на нартах у нас еще оставалось немного мяса, эскимосы рвались в исследовательскую экскурсию. Мы добрались до берега, и главной моей мыслью было отдохнуть, подкрепиться и починить нарты, лодку и изношенную одежду; но мы обнаружили детский рай, который вдохновлял и радовал нас в течение нескольких последующих месяцев.

В поисках места высадки на береговой лед мы заметили большую старую льдину, которую высоким приливом вытолкнуло далеко на сушу. Это был хороший маршрут, поскольку сойти со льда, находящегося под таким давлением, как в нашем случае, всегда трудная и опасная задача. Здесь мы увидели несколько тюленей, но они тоже нас заметили и быстро исчезли в разводьях между льдинами, подняв тучу брызг. Это зрелище дало понять, что мы прибыли в такое место, где можно выжить, поскольку для эскимоса тюлень – это хлеб. Там, где можно добыть тюленя, эскимос переживет любые временные трудности.

Высокие склоны скрывались за облаками тумана, как это, вероятно, было по всей Арктике в это время года. Повсюду лежали огромные гранитные валуны, поверхность которых, обращенную к югу, украшали черные лишайники. Сцена не просто живописная, но и абсолютно захватывающая по цветовому сочетанию. Сам камень имел цвет старого золота с более темными слоями ржавого оттенка с небольшими вкраплениями красного. По вершине и одной из сторон в углублении между трещинами шла драпировка, напоминающая кружево, в черных и соломенных тонах. Вся эта картина радовала наши замерзшие сердца.

Даже эскимос понимает красоту, но редко дает ей абстрактное выражение. Его восхищение великолепием природы, скорее всего, проявится в выборе места для стоянки или тех мест, где ему приятно бродить в поисках того, что предложит ему жизнь. Мы часто воспринимаем нецивилизованного человека просто как существо, занятое поисками пропитания, но он проявляет художественный вкус во всех своих изделиях, а все его привычки, обычаи, легенды и традиции несут в себе драматический смысл, причем философия предков в повседневной жизни эскимосов гораздо более распространена, чем у нас.

Эти мысли ежедневно приходили мне в голову, когда я наблюдал за поведением двух моих уважаемых спутников. Подлинная цель нашего пребывания здесь заключалась не в том, чтобы охотиться и убивать животных, а в том, чтобы наблюдать и ближе узнать их детенышей.

Попав на площадку среди наиболее живописных валунов, покрытых лишайниками, Вела сказал: «Оо-yax-w», что означало каменный город. Для него это было напоминанием о родном поселении в Гренландии, вблизи которого он родился, пустынном, но живописном месте на южном берегу залива Инглфилд, где в изобилии водятся тюлени, моржи и нарвалы.

Этук сказал: «Нет, это больше похоже на Карнак, где великий дух рождает детенышей всего живого. Там я еще мальчиком искал гнезда. То же самое я буду делать здесь».

Мы привязали собак к камням двумя группами, а сами отправились в путь по пустынной, продуваемой ветром земле. Поблизости почти не было ни снега, ни растений. Не видно ни ледников, ни гор. Кроме нескольких следов леммингов, никаких признаков жизни. Температура около точки замерзания, примерно 35°, но нам казалось, что тепло. Приближался конец июня и, судя по Гренландии, расположенной на такой же широте, сезон должен был бы быть в самом разгаре. Однако здесь то ли лето запаздывало, то ли земля была бесплодной пустыней.

С этих важных вопросов начался наш разговор. За первой отмелью из крупного песка мы обнаружили прудик. Однако в нем была не та кристально чистая вода, которую мы так бережливо использовали ранее, а слегка мутноватая природная вода суши. Лежа на плоских камнях, мы пили взбаламученную жидкость с наслаждением людей, умиравших в пустыне. И как верблюды, мы не отошли от воды, пока могли пить. Затем сходили за собаками и предоставили им такую же роскошь.

Как мы любили эту землю! Но пока что она производила впечатление живописной пустыни. Эскимосы разделились, все дальше удаляясь в неизвестность: Этук пошел на север искать тот клочок зелени, который накануне мы видели со льда; Вела направился на юго-восток в поисках неизвестно чего. Я вернулся с собаками в лагерь и начал чинить изношенное снаряжение.

Когда руки нашли работу, я думал о пустоте и забвении здешнего внешне мертвого мира, пока в сердце не появилось какое-то щемящее чувство. Я постоянно посматривал на собак, которые поворачивались на солнце, чтобы получше заполучить слабое тепло. Я думал, что они спят. Возможно, так оно и было, но каждые несколько минут одна из них поднималась, нюхала воздух и садилась, подняв маленькие острые уши. Запах земли был прекрасен, но тишина беспокоила собак, как и меня. Если и был какой-то звук или запах в воздухе, то он не был достаточно определенным, чтобы взволновать собак.

До меня доносился далекий рокот – морской лед разбивался о скалистый мыс. Этот глухой шум, раздающийся с большими перерывами, делал тишину ледяной пустыни еще более впечатляющей и удручающей. Я слышал его со стольких направлений и так долго, что он стал для меня мрачной вестью, напоминанием о борьбе за жизнь с голодом и отчаянием в более северных местах.

Потенциальная энергия расширяющихся приполярных льдов, давящих на окружающую сушу, на одном из мысов которой стоял наш лагерь, могла бы повернуть колеса всех машин нашего века. Но как мы могли применить эту бесполезно расходуемую энергию? До сих пор она использовала нас в игре, которая может закончиться смертью. И все же, пока я сидел, пытаясь починить и наладить вещи, которые помогут нам выжить, я думал о том, действительно ли природа тратит что-либо впустую. Полярные регионы поставляют энергию, которая, создавая сильнейший контраст, заставляет циркулировать воздух и воду. Без этой поддержки жизнь на Земле была бы невозможна. Более того, для продолжения жизни в целом даже смерть поставляет удобрения, дающие новые силы растениям, а тело, продукт смерти, не только становится удобрением для почвы, но и пищей для других голодных, пытающихся выжить животных, которые имеют равное с нами право на существование. Таким образом ушедшие поколения дают жизнь новым.

От еще свежих воспоминаний об опасностях я перешел к мыслям о формировании и разрушении полярного пака, который нас едва не погубил. Такая гигантская сила тоже должна нести какую-то пользу для человека. Трудно находиться во враждебных отношениях с природой, даже когда ты вынужден с горечью признать в ней врага. В конце концов, горечь – важная составная часть тонизирующих напитков.

Час проходил за часом в ожидании моих добрых необразованных товарищей. Изредка я видел, как они бродят по дальним холмам. Их интерес был теперь моим интересом. Их счастье было моим счастьем. Я не установил никаких ограничений по времени, которым они располагают, или по поводу того, что они делают. Я достаточно хорошо их знал, чтобы понимать: все, что они предпримут, будет для нашего общего блага. Как собаки изучают среду глазами, ушами и носами, так и я всем своим существом выискивал в окружающем хоть какую-то малость, которая могла бы принести пользу.

Ветер дул с юга. Это был добрый ветер, несущий гармонию, чем-то похожую на послания мира и добра с родных земель. В этом ветре, все более привлекающем мое внимание, появился новый звук, какое-то сопение. Когда отдыхающие собаки его уловили, они одна за другой поднялись и повернули к ветру чуткие носы и уши. Бедные костлявые существа стали беспокоиться и хором завыли почти по-волчьи. Они выли все громче, а затем начали рваться с привязи, как перед встречей с белым медведем.

Я начал рассматривать в бинокль лед канала. Был прилив, и льдины разошлись. Тут и там виднелись открытые пространства синей воды. Над одним из них поднялось облако из мелких брызг. Кто это был – моржи, нарвал или белухи? Несомненно, это было дыханием какого-то морского чудовища, но я не заметил ни головы, ни движения, ничего. Примерно через пять минут звук опять донесся с той же стороны. Теперь я увидел, что это кит с двумя детенышами, гладкий или гренландский кит, редкий вид с драгоценным китовым усом. Это было важным открытием, поскольку гренландский кит почти полностью исчез из обычных мест своих обитания в Северной Атлантике. Мы находились в тихоокеанском секторе арктических морей. Неужели эти ценные животные спасались в проливах между островов Американского архипелага? Мое возбуждение росло. Мысли быстро крутились в голове. Что делать? – вот в чем был насущный вопрос. Я не мог рисковать и пойти в одиночку по подвижному льду, да и что бы я сделал, подойдя близко к этому монстру с детенышами? Как же мне хотелось полететь, чтобы разглядеть их поближе!

Я полагал, что скрежет дробящегося льда вынудит Этука и Велу повернуть обратно. Так и случилось; в конце концов, этот безумный поток со своими горами из вздыбленных льдин был нашей единственной дорогой. Парни с сияющими лицами возвращались вдоль берега в лагерь, каждый нес охапку сухого мха с ивовыми корнями и ветками для костра; с довольным ворчанием они присели на камень. Долгое время ребята молчали. Они устали и проголодались, но думали, что я дам команду переходить на движущийся лед. Мне казалось, что сейчас важнее было поесть и отдохнуть, полностью насладившись радостями этого дня. У нас было топливо для костра, мясо для еды и большие сухие камни, на которых можно поспать. Такое удовольствие не скоро еще раз представится на мокром льду, дрейфующем на юг. Так что я сказал: «Будем разводить костер. Давайте поедим и поспим там, где земля к нам столь добра».

Изголодавшиеся собаки наелись медвежьим мясом буквально до отвала. Над замечательно пылающим костром мы установили котелок с мясом. Затем, полулежа на разбитом камне, в качестве закуски поели немного сырой медвежатины. В арктической пустыне мы нашли оазис наслаждения. Как прекрасна жизнь! Перед нами было чудесное место, а дальше к югу нас ждали земли с еще более богатой жизнью, которые смогут нас прокормить лучше, так о чем волноваться?

Этук открыл обсуждение дневных свершений. Он пошел прямо к зеленой впадине, ямочке на лице доброй матери-земли, и нашел там гнезда леммингов. Это открытие он считал главнейшим за весь день. Маленькие следы на песке привели его к норе среди зарослей травы. Стальным концом рукоятки ледоруба он начал раскапывать нору. Вход находился достаточно высоко от дна впадины, чтобы его не заливало талой водой в начале лета. Недалеко от входа нора шла вверх, также для того, чтобы ее не затопило. Когда этот ход был раскопан, появилось много ответвлений. Все они, по утверждению Этука, имели выходы наружу. Один из боковых ходов вел в просторную сводчатую камеру. Здесь находилось гнездо из сухой травы и пушистого меха. Все было чистым, аккуратным, сухим.

Лемминг

Эту нору с детской лемминги покинули недавно. Младенцы достаточно подросли и воспитывались снаружи, поэтому Этук пошел обследовать места кормежки, зная, что лемминги любят траву и ивовые корни. Выше по склону он нашел более сухое место, где животным было легче добраться до этих корней. Там он обнаружил несметное количество следов и среди них – множество крошечных отпечатков лапок малышей. Поиски Этука были вознаграждены еще и тем, что он увидел много семейных групп. Однако, как только он приближался к ним, маленькие собирались вокруг взрослых и исчезали в норе. Лемминги отлично защищены не только от природных катаклизмов, но и от своих врагов – песцов и хищных птиц. Насколько же замечательные возможности для самосохранения предоставляет мать-природа даже диким крысам!

Занимаясь раскопками среди травы и ивняка, Этук нашел также гнезда полярного зайца, но все были покинуты. Повадки этих зверей были ему знакомы. Он наблюдал за ними в Гренландии с тех пор, как научился ходить. Он знал, что зайчихи с зайчатами забираются все выше в поисках молодых нежных побегов, которые появляются через несколько дней после таяния снега. А поскольку снег тает сначала на побережье и в последнюю очередь – на верхних склонах, получается непрерывная череда садов наслаждений, которые природа предусмотрела для этих выносливых заек. Поэтому Этук забрался выше в холодный туман, где и обнаружил множество счастливых заячьих семейств: родителей с белой шерсткой и детей с шерсткой соломенного цвета с ржавыми крапинами. Малыши учились отыскивать самую мягкую зелень среди той редкой травы, которая встречалась в этом мире белого, серого и голубого.

Куда бы ни пошел Этук, его сопровождали один ястреб и несколько воронов. Поскольку спутники Этука могли улететь далеко от своих гнезд, не было смысла заниматься их поисками. Тем более такие гнезда и таких птенцов он видел и раньше. Но несколько куропаток и пуночек кормились там же, где лемминги и зайцы. Хотя места гнездования и повадки этих пернатых были Этуку хорошо известны, он хотел посмотреть на гнезда в этом самом пустынном месте Арктики.

Он убедился, что привычки этих птиц мало отличаются от тех, что были ему известны по Гренландии. Из-за меньшего количества врагов они были менее пугливыми и хуже прятали свои гнезда. Они питались травой, семенами и некоторыми лишайниками, строили гнезда среди скал, чтобы их труднее было найти хищным птицам и песцам. Этук обнаружил гнездо пуночки на вершине высокой скалы: от песцов его защищали отвесные склоны, а от хищных птиц оно было спрятано в небольшой расщелине с нависающим каменным карнизом. Куропатки почти всегда устраивали гнезда в камнях среди травы. Одно гнездо нашлось просто среди каменных обломков.

Вела, и без того непоседливый и легко возбудимый, не мог спокойно слушать, как Этук невозмутимо описывал свои похождения. Вела по своей природе был охотником, хищником, и любое живое существо считал потенциальной добычей. Этук же любил животных и убивал их только при угрозе голода. В тот день я не хотел ничего добывать. У нас было мяса больше, чем мы могли взять с собой в трудную дорогу. Я попытался разъяснить это обоим. Сначала мы обсудили орудия защиты. Обычно эскимос чувствует себя в безопасности с луком и стрелами или с гарпуном и копьем. Этих орудий мы не имели. В пути по безжизненному полярному морю вероятность обнаружить дичь была слишком призрачной, чтобы обременять себя подобным грузом. Кроме того, мы считали, что в случае необходимости сможем изготовить оружие из гикори и металлических частей нарт.

Вела сказал: «Мы находимся на незнакомой земле, где на нас могут напасть медведи, волки и враждебно настроенные люди».

Этуку было достаточно ледоруба, Вела попросил винтовку 22-го калибра. Я дал ему ее при условии, что винтовка будет использована только в случае нападения.

Теперь Вела начал свой рассказ, исполненный горя и разочарования. Весь день он шел по следам дичи, видел леммингов, пуночек, куропаток, ястребов, воронов, песцов и волков. У всех, в небе и на земле, были детеныши. Он видел гнезда, логова и следы, указывающие на большое потомство.

Рассказывая о волках и песцах, Вела настолько возбудился, что мысли в его голове возникали быстрее, чем он мог подобрать слова, которые я понимал бы. Поэтому он немного запинался. Эти животные не боялись, проявляли любопытство и подходили на расстояние выстрела. Взрослые песцы были желтые, еще в клочьях зимнего меха, щенки – светло-ржаво-коричневые. Голубых песцов он не видел. На глаза попалось несколько групп песцов, но они не лаяли, как голубые гренландские песцы. Одна стая волков весь день следовала за ним на некотором расстоянии. Издалека они выли на него, но когда следили за ним поблизости, из-за камней, то помалкивали. Взрослые звери были почти белыми, с сероватой спиной, а молодые – темнее. По пропорциям и поведению все напоминали эскимосских собак, но превосходили их в размерах. Двое взрослых и семь молодых. Они не делали попыток напасть, но однажды подошли слишком близко, и Веле стало не по себе.

Белая куропатка

Вела заметил следы небольшого стада овцебыков с телятами. Свежий помет указывал на то, что они недалеко. Он нашел много старых следов северных оленей. Свежий след самки с теленком встретился даже недалеко от лагеря. Вдалеке над береговым льдом летали чайки. Ни медведи, ни их следы не попались. На высокие горы Вела не стал подниматься. В целом местность была скалистой, но встречалось много травы, мха и ивняка – корма оленей и овцебыков. Обильная растительность вместе с присутствием хищных птиц, воронов, песцов и волков указывала на то, что дичь здесь водится в изобилии, и если нас в итоге занесет в неподходящее место, то можно вернуться сюда.

У Велы были драматические способности, обычно он приберегал что-то лучшее из своей истории напоследок, как кульминацию. Я сказал: «Да, где животные приносят потомство, там земля хорошая, но что ты видел еще? Ты нам рассказал не все».

Вела отвернулся, как будто готовясь показать фокус, а потом сказал: «Да, я нашел вот это», – и протянул мне каменный наконечник стрелы. Затем, помолчав с минуту, чтобы удивление оживило вялый темперамент Этука, он сказал: «Да, здесь жили люди. Я нашел место старого эскимосского поселения. Три пола от чумов, и все камни на месте. Вокруг не очень много костей. Люди мало ели».

Действительно, это была новость огромной важности – ведь она доказывала, что мы пришли туда, где жили люди, и где мы сможем выжить. Однако находка каменного наконечника указывала на очень древнее жилище. Ему могло быть сто лет или даже тысяча. Кроме того, круги от эскимосских чумов можно найти на большей части самых северных побережий. Нам очень хотелось остаться здесь подольше и детально обследовать это замечательное место, но ледяной затор двигался сейчас с приличной скоростью, и после хорошего отдыха мы двинулись по льдам в поисках мест, где обитали живые люди.

Возможно, самым важным открытием для меня стало лучшее понимание себя. Это верно также и для Велы с Этуком. Когда забота о пище перестает быть главной мыслью, мы пускаем корни и раскрываемся, как пустынное растение. Все, что органы чувств – глаз, ухо или нос – доставляют нам, становится предметом изучения, вызывает живой интерес и приносит пользу. Мы оставили это, как казалось, пустынное место, с чувством восторга, потому что, почти не думая ни о чем другом, наблюдали в ледяной дикой глуши за детенышами, которые при удвоенной материнской заботе с удвоенным старанием достигали зрелости и самостоятельности в течение короткого лета там, где снег и лед никогда не исчезают из поля зрения.

Нам, месяцами находившимся в бездонных глубинах страшной нужды, совсем рядом с краем вечности, это знакомство с началом жизни диких созданий принесло священное вдохновение. Там, где животные могут жить и выращивать потомство, мы наверняка сможем выжить и путешествовать. А если мы выживем, этот опыт в дальнейшем послужит хорошей школой.

Птенцы куропатки[80]

Теперь нам предстояла борьба иного рода. Земля, которую мы так быстро покинули, имела для нас странную привлекательность. На карте это был полуостров Гриннелл, но мы его называли Бэби Лэнд[81]. Таким он и оказался после еще многих высадок дальше к югу. Паковый лед, образовавший пробку в проливе, становился для нас все менее пригодным как средство движения на юг. Берег Бэби Лэнд стал обрывистым, глубины были большими. Тут и там встречались скалистые острова, на которых в огромном количестве гнездились гаги. Время от времени низкая линия морских камней прерывалась узкой зеленой долиной. Тяжелые поля льда выскальзывали из затора и дрейфовали к востоку напротив берега, представлявшего для нас наибольший интерес. Это было удобно для высадки. Казалось, что мелкий битый лед относит к противоположному берегу, что говорило о направлении течения, весьма опасном для нас. Поэтому мы держались как можно ближе к побережью Бэби Лэнд, выходя на сушу всякий раз, когда лед останавливался. Неделю мы жили роскошной жизнью, не задумываясь о будущем, и эта неделя без достаточного прогресса в продвижении обрекла нас на долгий год жизни отшельниками.

Передвигаясь по шатким обломкам ледяных полей, приходилось править собаками с двумя нартами, тяжело гружеными мясом. Поскольку при продвижении по дрейфующему льду мы не могли разделить груз и делать несколько переходов на пак и обратно, оставалось или тащить весь груз, или бросить его. Мы недооценили трудности и опасности преодоления этого битого прибрежного льда. Впереди, примерно в миле от нас, виднелись надежные поля толстого льда. В попытках добраться туда собаки, прыгая на льдины, промахивались, а люди скользили и теряли равновесие.

Собаки и люди настолько часто оказывались в ледяной морской воде, что пришлось выбросить бо́льшую часть мяса. Это было катастрофой, но если мы хотели продвигаться и не затеряться в море, эту жертву следовало принести. Нарты быстро освободили от груза, и мы двинулись по ледяной трясине. Ступив на большие ледяные поля, мы заметили, что их быстро несет к мысу, находящемуся в пяти милях. Чтобы занять более безопасное положение, мы сместились юго-западнее, к центру потока. Перемещение по этому льду с легкими нартами было несложным, но переход с одной льдины на другую представлял опасность из-за быстроты и силы ударов льда, а также внезапных опрокидываний небольших обломков, которые словно служили буферами между тяжелыми полями. Эти переходы нас очень волновали: существовала опасность, что мы можем разделиться и поплыть в разные стороны, так как здесь было полно противотечений.

И мы, и собаки промокли; хотя температура опустилась лишь чуть ниже точки замерзания – 28,5° выше нуля, мы дрожали и чувствовали холод острее, чем зимними ночами. Одежду высушить стало невозможно. Скорость движения льда становилась столь стремительной, что все время приходилось быть начеку и в движении. Развести огонь тоже было невозможно. Мы отдыхали на нартах в постоянной готовности. Как же хотелось вернуться на Бэби Лэнд и заснуть в безопасности на груди у матери-земли!

Нам не терпелось быстрее двигаться на юг; однако скорость, с которой разрушались эти ледяные поля, означала для нас близкий конец. Некоторое время мы продолжали плыть, поскольку ничего другого не оставалось. За скалистым мысом береговая линия шла прямо на юго-восток, но сам берег представлял собой невысокие крутые обрывы, на которые трудно было перебраться со льда. Вдоль берега тянулась полоса воды. Когда активность ледяного затора уже начала выводить нас из себя, я взобрался на торос для лучшего обзора и увидел, что ледяной поток вскоре раздвоится. Быстрое течение, несущее в основном мелкие льдины, направлялось точно на юг, в то место, которое на карте называлось проливом Куинс. Более крупные поля двигались медленнее, тихо приближаясь к берегу на востоке. Нам не понадобилось много времени, чтобы решить, как поступить. Южный поток представлял собой массу льда, где в безопасности могли жить только животные с крыльями или плавниками. Мы любили Бэби Лэнд, и нам срочно нужна была большая льдина для привычного способа передвижения. Наш курс пролегал на восток.

В следующий раз мы смогли вздохнуть с облегчением только тогда, когда вновь стояли на земле, на берегах Бэби Лэнда. Последние 24 часа оказались самым страшным ледяным ужасом, который нам пришлось пережить. Это приключение на дробящемся льду в проливе было настолько опасным, что надежда добраться до пролива Ланкастер, где мы могли встретить китобойные суда и эскимосов, исчезла. Нам нужно было найти способ двигаться по суше и начать продумывать альтернативные варианты, если наш первоначальный план держать курс к магнитному полюсу провалится.

Во время этой суточной пытки на льду мы ничего не ели, кроме сырого медвежьего мяса, а воды из неприкосновенного запаса хватало только на то, чтобы утолить самую острую жажду. Тяжелая работа при быстром перемещении с одной льдины на другую настолько измотала, что мы в изнеможении упали на камни, чтобы хоть немного прийти в себя, прежде чем взяться за установку лагеря. Собаки, измученные не меньше нас, сделали то же самое. Через полчаса мы поднялись в сырой обуви и насквозь мокрой одежде, дрожа от холода. Необходимо было развести огонь, чтобы обсушиться и приготовить еду. Поблизости нашлась чистая пресная вода. Как же это здорово – напиться воды, пусть и ледяной. Как наслаждались водой собаки! Мир стал казаться светлее, хотя небо, закрытое холодным туманом, было темным.

Однако разжечь костер, даже на земле, теперь стало сложной задачей. Во время передвижения по трудному льду мы потеряли почти весь тюлений и медвежий жир. Кроме лишайников на скалах, растительности почти не было. Этук сказал: «Если мы хотим жить, мы должны развести огонь. Я попробую собрать немного топлива среди камней».

Вела сказал, что окоченел настолько, что не в состоянии ходить. Он спросил, можем ли мы разрешить ему снять мокрую одежду и завернуться в сухие шкуры, чтобы разогреть замерзшую кровь? «Да, – ответил я, – устраивайся как можно лучше, пока мы собираем топливо». Я чувствовал примерно то же, что и Вела, но для меня лечь означало продлить пытку холодом до опасной степени. Надев полусухие ботинки, я тоже начал карабкаться по камням наверх, чтобы найти мох или веточки ивы. Я надеялся, что движение хотя бы заставит кровь бежать быстрее. Даже если я не найду топлива, я смогу осмотреть с высоты окрестности.

Без особых сложностей я взобрался примерно на 500 футов. Небольшие клочья тумана и морозная дымка мешали хорошему обзору, но было ясно, что мы выбрались на берег в точке, самой бесплодной и пустынной на значительном по протяженности участке берега. Но на востоке, в нескольких милях отсюда лежала богатая зеленая долина, а за ней – черные утесы, обращенные к морю. В долине, я был уверен, мы найдем дичь, а на скалах могут быть птичьи базары. Хотя я не смог собрать никакой другой положительной информации, отдаленная перспектива относительно пищи казалась достаточно многообещающей. Вдоль берега шла полоса открытой воды, но над проливом висел плотный туман, не позволяющий оценить состояние дрейфующего льда. Возвращаясь назад, я нашел сухие и зеленые побеги ивняка, небольшое количество мха и несколько мелких сухих костей. Этук вернулся примерно с такими же новостями касательно обстановки на море и на берегу. Он с гордостью нес охапку мха и ивовых веточек, а также немного старого помета овцебыков, который, по его словам, даст жаркий огонь.

Когда мы вернулись в лагерь с кучей сомнительного топлива, собаки приветствовали нас радостным волчьим воем. Вела, совершенно голый, поднялся с постели из недосушенных медвежьих шкур и, счастливо улыбаясь, влез в мокрую одежду. Некоторое время мы затратили на сооружение основания для долговременного костра. В центре мы установили треногу из костей, на нее положили мох и сухой ивняк, сверху – несколько полосок жира, а на самый верх – зеленые ивовые стебли. Под защитой высокой скалы, в очаге из мелких камней скоро запылал замечательный костер. Когда зеленый ивняк загорелся и упал в растопленный жир, мы добавили помет овцебыков. Получился отличный огонь для приготовления пищи и сушки одежды. Тем временем наше настроение улучшилось, перспективы стали казаться радужнее, за работой мы согрелись, расслабились и были счастливы.

Теперь – по крайней мере, временно – отпала необходимость экономить еду. С одной стороны, ее запасов было не очень много, а с другой стороны, она создавала дополнительный вес, который надо было нести в предстоящих наземных и морских маршрутах. Легче переносить груз в желудках, чем на плечах или на нартах, которые иногда нужно приподнимать. Поэтому был отдан волнующий приказ приготовиться к большой кормежке.

Мы варили котелок за котелком, поочередно с медвежатиной и тюленьим мясом. Как это было вкусно! Не было ни хлеба, ни приправ, ни соли. Хищным животным не нужна соль или растительные специи. Мы так долго были хищниками, что нам требовалось только мясо, и побольше. Собаки, как и мы, наедались, чуть отдыхали и снова ели. У нас был только один прием пищи, но он длился весь день, все 24 часа.

В течение трапезы мы детально продумали свои будущие действия. Продолжим ли мы попытки дойти до пролива Ланкастер вдоль пролива Веллингтон или пересечем перешеек полуострова Гриннелл и попытаемся вернуться вдоль залива Фьорд до мыса Сабин и дальше в Гренландию, частично по нашему пути на полюс? Или мы должны пересечь полуостров до пролива Джонс и пытаться оттуда найти дорогу назад в Анноаток? Вела предпочитал маршрут через залив Фьорд. Этук склонялся к пути через пролив Джонс. Я попытался привести доводы в пользу того, чтобы продолжить попытки добраться до пролива Ланкастер и там попасть на борт какого-нибудь шотландского китобоя. Мы решили отложить все действия на несколько дней – прежде всего необходимо было разузнать, что нас ожидает на берегу в восточном направлении.

По окончании суточного периода еды, отдыха и мечтаний мы поднялись повыше на скалы для изучения окрестностей. Хотя солнце иногда проглядывало сквозь облака и дымку, низкие туманы все еще закрывали бо́льшую часть пролива и участки суши. Температура на земле постоянно превышала на несколько градусов точку замерзания, ветер был слабый – просто колебание воздуха. Вокруг в огромном количестве летали птицы – гаги, чайки и кайры. Мы видели свежие следы песца, волка и оленя, но не видели самих наземных существ – только птиц. С нашей точки обзора была видна зеленая долина в 10 или 15 милях к востоку. Поскольку передвигаться по земле на собаках со всем снаряжением невозможно (для этого пришлось бы делать для животных вьюки и полностью менять способ передвижения), мы решили, что двое с грузом на плечах дойдут до долины, поставят лагерь и будут охотиться, пока один останется с собаками и тяжелыми нартами.

Когда мы спустились к морю, туман над проливом рассеялся и стала видна часть берега к северу. Был высокий прилив. Лед начал двигаться и расходиться. Это нас очень интересовало, поскольку мы искали льдину, достаточно большую, чтобы она могла служить нам плотом, при этом иметь такую форму, чтобы можно было грести и держать ее близко к берегу, где была открытая вода. Ближние к берегу льдины плыли на север, увлекаемые стихийными водоворотами. Пробка в середине пролива к югу рассасывалась. Весь морской лед начинал разрушаться. На крупных льдинах образовывались целые озера. По краям морские водоросли поднимались из воды, поселяясь на льду, как на почве. Эта ледовая растительность быстро распространялась, образуя пятна и длинные линии ржавого цвета, которые выглядели как лед, запачканный землей после оползней. Одновременно с такими пятнами появлялись пятна более темные. Они очень походили на животных, но обычно были тенями от глубоких проталин в местах размножения водорослей. Мы заметили три таких подозрительных пятна.

Этук, у которого было самое лучшее зрение, сказал: «Они движутся».

Вела предположил: «Это тюлени поворачиваются».

Я в бинокль смог разглядеть трех четвероногих животных. Посмотрев по очереди в бинокль, Этук и Вела согласились, что пятна – это северные олени.

Животные, видимо, были полны сомнения относительно того, какое направление выбрать, так же, как и мы, когда находились на льду. Как и мы, они придерживались больших полей надежного старого льда. Мы решили, что, поскольку сейчас сезон миграции, олени идут на север. Самым выгодным для нас в этой ситуации было просто сидеть какое-то время и наблюдать за животными. Когда стало возможно переходить с одной льдины на другую, они искали льдины, наиболее близкие к нашему берегу. Предстоящая охота сильно возбудила нас, поскольку мясо само шло к лагерю. Насколько бессердечен голодный человек! Мы, как волки, разрабатывали стратегию поимки любого живого существа. У нас почти закончилось мясо. Мы знали боль голода. Перспектива заполучить нежные tooktoo[82] стейки стоила сейчас для нас больше мешка золота или эстетического восхищения грацией оленя.

Останутся они на льду или продолжат пробираться ближе к берегу, а затем поплывут куда-то в район нашего лагеря? Они направлялись к ближайшей земле, однако собаки и запах лагеря могли их отпугнуть. К востоку была открытая вода, но берег в этом направлении не казался привлекательным. Знали ли олени о зеленой долине к востоку, куда мы собирались? По-видимому, да, поскольку они не очень спешили добраться до берега. Прибрежный лед дрейфовал на север. Понимали ли они, что через час со сменой приливного течения этот лед начнет двигаться на юго-восток? Похоже, олени знали все, что знали мы, и еще многое из того, что нам неведомо. Нам стало не по себе. Олени спокойно ждали своего шанса. Так мы провели пару часов, пытаясь представить себе, что они видят и ощущают. Тем временем льдина, на которой животные плыли, откололась от пака и двинулась на восток к открытой воде. Мы следовали за ней, прячась за скалами, как кошки, не сводя глаз с дичи, готовые к молниеносной атаке.

Примерно в четырех милях к востоку от лагеря, но близко к тому месту, где мы тогда находились, был небольшой участок плоского берега с песчаным пляжем. Мы решили, что именно тут олени отправятся от дрейфующей льдины вплавь на землю. Наши предположения оказались верными. Увидев песчаный берег, они все одновременно прыгнули в воду и поплыли. Мы располагали достаточным временем, чтобы подготовиться. К счастью, песчаный участок был небольшим, а низина, к которой он вел, – узкой. Задача стояла простая: всего лишь спрятаться за камнями и ждать, когда подойдут олени. То ли они плыли медленно, то ли расстояние оказалось бо́льшим, чем мы считали, но наше нетерпеливое ожидание затянулось. Наконец, непонятно: должны ли мы стрелять, когда животные будут брести по воде, или нам ждать их выхода на берег?

Вела сказал: «Стреляй, когда они встанут на дно, но еще будут далеко. В это время они будут ступать медленно, парализованные холодной водой. Выйдя на землю, они быстро поскачут, чтобы согреться».

Два ружья выстрелили, два оленя упали. На третьего ушло четыре патрона, и он все еще шел. Он скончался на берегу. Парни моментально скинули ботинки и куртки и в одних штанах из медвежьего меха бросились в ледяную воду за добычей. Через несколько секунд три оленя лежали на берегу. Какое богатство для людей, которые собирались голодать неизвестно сколько!

Двигаясь перебежками в поисках удобной позиции для атаки на оленей, мы обратили внимание, что в полумиле от берега пейзаж отнюдь не выглядел таким безжизненным, как показалось вначале. Там были небольшие долинки, которые пересекали веселые ручьи, питаемые тающим на холмах снегом, и, кроме того, на земле виднелись многочисленные «ямочки»[83]. Здесь мы могли найти прекрасное место для лагеря – с топливом и цветущими растениями – пока не будет спланирован следующий этап путешествия. Но как мы сможем переместить по земле все наше громоздкое снаряжение, ведь собаки не смогут быть нам помощниками? Важность этого серьезного вопроса росла с каждым днем.

Олени оказались годовалыми самцами белой разновидности. Их быстро разделали и спрятали под большими камнями. Это было необходимо: если бы мы оставили добычу даже всего на несколько часов, волки, песцы и хищные птицы быстро расправились бы с таким драгоценным трофеем.

Возвращаясь в лагерь, мы решили, что где-то должны остановиться на достаточно долгое время, чтобы изготовить специальные вьюки для собак. Мы поняли, что настала пора отказаться от нарт на лето. Собак нужно обучить таскать вьюки. Это потребует определенного времени и большого терпения. В лагере все было упаковано для морского путешествия на дрейфующих льдах. Чтобы все перепаковать и транспортировать по земле, понадобится несколько дней. К тому же мы еще не были готовы ни отказаться полностью от морского пути, ни переоборудоваться для наземного путешествия.

Пока шло обсуждение перспектив, лед в проливе прижало к берегу. Море манило. Мы были готовы. Нарты поставили на лед, впрягли собак и отправились в путь. Примерно через милю лед опять отошел от берега, и мы выбрали небольшую прочную льдину в качестве плота. Теперь мы продвигались, отталкиваясь шестами от других льдин, или гребли, когда льда вокруг не было. Не имея возможности держаться достаточно близко к земле, мы приготовили брезентовую лодку, чтобы в случае неблагоприятного ветра или течения переправиться на берег. Мы были взволнованы и сильно переживали, но ледяной плот благополучно доставил нас на скалистый мыс всего в нескольких сотнях футов от песчаного пляжа, где находился тайник с оленьим мясом.

В суматохе, причаливая к берегу и удерживая ледяной плот на месте, чтобы выгрузить весь ценный скарб, в какой-то момент мы вынуждены были прыгнуть в прибрежное мелководье. В горячке работы холод не чувствовался, но когда мы на минуту присели на камень отдохнуть, соленая ледяная вода между кожей и одеждой стала невыносимой. Собаки стряхивали капающую ледяную жижу, прыгали, галдели и боролись друг с другом, чтобы согреться. Мы прыгали и бегали, как сумасшедшие, чтобы разогнать кровь, но с каждой секундой дрожали все сильнее.

Не в силах больше выдерживать леденящую сырость, Вела сбросил с себя всю одежду. Когда его кожа обсохла, он сказал: «Oona», что значило: «Я согреваюсь». Мы сделали то же самое и, к своему удивлению, через короткое время почувствовали, что тепло разливается по коже.

Вскоре солнце пробилось сквозь морозный туман, и нас ненадолго охватило ликование летнего дня. Никогда еще преимущества культа нудистов не были продемонстрированы так убедительно.

Теперь найти хорошее место для лагеря стало насущной необходимостью. Поблизости были голые скалы и песчаные дюны, но нам хотелось иметь ложе из сухой травы. Собак привязали к камням. Мы примотали на ноги сандалии из недосушенных медвежьих шкур и в приятной наготе отправились на поиски места, где можно было бы поесть, поспать и высушить одежду. Пока мы слонялись среди скал, разбредясь по холмам, солнце ушло в туман. Небо потемнело, пошел небольшой снег. Падающие на голую кожу ледяные кристаллы вызывали легкое покалывание – не то чтобы совсем неприятное, но вопрос, как долго снегопад продлится, все-таки возникал. Когда мы уже совсем решили вернуться и оборудовать какое-то убежище под скалами или на песке, мы увидели впереди широкую зеленую низину, а над ней во всем летнем великолепии сияло солнце.

В действительности долина была не совсем настоящей: ручей по ее дну не протекал, однако имелись миниатюрные запруды, окруженные густой зеленой травой и бурыми, покрытыми мхом склонами. Мы быстро распознали в этом участке те самые «ямочки» на лике земли, которые должны принести нам райское наслаждение в комфортных условиях лагеря.

Вернувшись к скалам, где собаки уже требовали нашего общества, мы отвели голодных созданий к мясному тайнику и накормили их вкусным оленьим мясом. Сами тем временем завязали на дрожащих плечах сырые оленьи шкуры мехом внутрь и чуть позже вернули собак на привязь среди скал, достаточно высоко, чтобы они нас караулили, – мы опасались медведей, которые могли уничтожить вещи и напасть на нас во время сна.

Затем, прихватив необходимое оборудование для лагеря и столько мяса и жира, сколько было необходимо на один раз, мы отправились в одну из вновь найденных «ямочек». Усевшись на теплый мшистый уступ, дружно занялись костром, чтобы поесть и отдохнуть с удобствами.

Проспав около двенадцати часов, мы были разбужены собаками, которые напоминали о себе. Солнце излучало божественные свет и тепло. Вороны и ястребы парили над нашим лагерем. Белые зайчики прыгали по зеленым склонам. Куропатки, утки и гуси летали туда-сюда со скалы на скалу и с земли на воду. Яркие цветы притягивали взгляд, а давно забытый аромат зеленого буйства радовал сердце. Мы находились поистине в раю. И Вела, и Этук, чтобы продлить удовольствие, хотели остаться здесь на неделю. А на мне лежала ответственность встретить мрачную неопределенность пребывания в мире, где только короткое лето предоставляет условия для жизни.

Как быстро период наслаждений сменился временем страданий и отчаяния! Возможно, голод угрожает всему человечеству, но нас ежедневное ограничение в пище заставило думать не о завтрашнем дне, а о длинной зиме и долгой полярной ночи, которые были уже не за горами. Чтобы остаться в живых, нам необходимо ежедневно двигаться, пока не появится способ вырваться из этого заточения. Как бы ни было полезно короткое пребывание здесь, нам придется какое-то время идти вдоль пустынного морского берега. Передвигаться по суше со всем нашим снаряжением было невозможно, поэтому нам пришлось со всеми вещами вернуться на ледяной плот, то есть на паковый лед. Так мы спустились с вершин восторга в пучину отчаяния.

В азарте работы по управлению ледяным плотом со снаряжением и собаками, двигаясь вдоль берега, мы опять промокли насквозь. Чувствовать холод было некогда. Со временем ледяная вода притупила чувствительность кожи. Неистовая активность, подгоняемая чувством самосохранения, порождала сообразительность и уверенность в действиях. Все это нам знакомо, но теперь влаги стало больше, и мокрый озноб длился дольше. После того, как мы протолкались, прогребли и продрейфовали около 10 миль в нужном направлении, дискомфорт достиг такого предела, когда необходима была очередная высадка. Выбрав природный каменный причал, мы опять сошли на берег.

Теперь, когда мы вновь стояли на земле, огражденные на время от проклятья паковых льдов, под сияющим солнцем, окруженные земными ароматами и пением счастливых птиц, мы чувствовали, как уже не раз в этом трагическом путешествии, что жизнь хороша. Но эйфория была недолгой. Наша одежда из шкур приклеилась к коже ледяной соленой коркой. Когда соленая вода начинает испаряться под влиянием тепла тела, происходит охлаждение. Зубы стучали так, что казалось, вылетят, и необходимо было быстро двигаться и активно чем-то заниматься, чтобы их не потерять.

Мы сбросили наполненные водой ботинки. Почувствовать под босыми ногами сухие камни чудесно, даже при температуре воздуха, близкой к точке замерзания. Вела, синий от холода, сказал: «Нам нужен костер». Он целиком побывал под водой. С его длинных волос капала ледяная вода. Но как мы могли развести костер? Топлива нет. Олени, которых мы убили, были худыми, как все животные в это время года. Даже костный мозг представлял собой вязкое желе. Этук, молчаливый, каким он становился всегда, испытывая сильные страдания, поднялся на несколько сотен ярдов между скалами и нашел там место старой лежки овцебыка и приличное количество сухого помета, затвердевшего подобно овечьему и похожего на мраморные шарики. Скинув куртку из тюленьего меха, он сложил в нее ценную находку и принес в лагерь. Немного погодя у нас разгорелся отличный костер, на огне варилось мясо. Тем временем мы стянули с себя мокрую одежду и загорали с удовольствием летних купальщиков на Кони-Айленд. Ну, не хороша ли жизнь? Ни для одного смертного на земле жизнь никогда не была слаще. Мы опять наслаждались культом арктических нудистов.

Все невольно не просто окунулись, а впервые за многие месяцы получили полноценную морскую ванну. Теперь мы исследовали костлявые тела друг друга на предмет чистоты – давно забытого нами социального наследия.

Вела сказал Этуку: «Твои уши черные».

Этук ответил: «Твои ноги черные».

У эскимосов нет специального слова, означающего грязь. Powq (с сарказмом) выражает осуждение грязи, но само слово означает копоть, жирную черноту от масляных светильников. Как и при использовании прочих эскимосских слов, подразумеваемое значение содержится не в самом слове, а в манере выражения, с которым оно произносится. Примитивные люди говорят всем своим телом.

После непродолжительной взаимной критики эскимосы обратили свои взоры на мою обмытую, но не совсем чистую кожу. Вела произнес: «Наша кожа желтая, твоя не такая желтая. Я думал, твоя кожа, как белого человека, была белой, но теперь ты – желтый. На следующий год она будет темная, как наша».

Я ответил: «Да, моя кожа желтая. Кожа всех белых людей желтая, но не настолько желтая, как ваша. Под кожей все люди желтые, но сердце красное у людей любой расы и цвета. Все мужчины – братья. Все женщины – сестры. Все люди – одна семья или должны быть ею».

«Да, – сказал Этук, – но почему люди убивают друг друга? Почему индейцы нас ненавидят и почему мы ненавидим индейцев?»

Я дал толчок, отклонивший течение нашей беседы слишком далеко от привычного направления. Когда мы одевались к обеду, накидывая на плечи подходящие обрезки шкур, стояла тишина. Пока мы обсуждали свою наготу, темные облака закрыли солнце.

Вела сказал: «Я голый изнутри – когда мы поедим?»

Кипящий котелок был ответом на призыв его желудка. Собаки к этому времени обсохли и тоже подавали голос, требуя еды. В течение пары часов все непрерывно ели и наелись до отвала. Недалеко было много хорошей воды для людей и собак. После всех неприятностей день для нас заканчивался неплохо, и мы погрузились в долгий спокойный сон на холодных жестких камнях, казавшихся мягкими и теплыми по сравнению со льдом и ледяной водой.

На следующий день весь мир сиял. На скалах и надо льдом пролива еще висел туман, но на берегу светило теплое солнце. Черные утесы и темные скалы, покрытые лишайниками, впитывали небесное тепло, как камни вокруг костра – жар огня. Дул слабый ветерок. Барометр стабилизировался, что свидетельствовало об устойчивой погоде. Термометр у берега показывал 33M°, а в нескольких сотнях ярдов, возле теплых скал, 40°. Мы знали, что лето не будет вечным. Нам следовало больше думать об опасности оказаться в затруднительном положении, но при благоприятном прогнозе ближайшие перспективы были неплохими. Везде, где имелось подходящее место для лагеря, мы находили пищу и убежище. Местность выглядела многообещающе, и если дальнейшее путешествие станет невозможным, то здесь стоит перезимовать и вернуться в Гренландию в конце следующей зимней ночи, когда морской лед предоставит нам дорогу в любую сторону. Однако впереди была еще теплая погода июля, августа и сентября, и оставалась надежда встретить китобойное судно или поселение местных жителей. Или, еще лучше, найти способ вернуться в Гренландию, комбинируя передвижение на нартах и в брезентовой лодке. В таком настроении мы крепко привязали собак несколькими дружными группами к скалам и отправились вглубь острова для изучения местности.

Пройдя скалистую береговую террасу, мы попали в место с большим числом «ямочек» в пределах маленькой долины, которая их дренировала. Некоторые впадины еще были заполнены снегом, а в других снег только что растаял. Но третьи возникли восхитительными садами в полном цвету. Здесь были белые, желтые, розовые и пурпурные цветы, изобилие красок на фоне всех оттенков коричневого и зеленого. Однако в целом земля была окрашена в холодный серый и черный цвета, дополненные синевой, льющейся с туманных небес.

Обычно при обследовании окрестностей мы расходились в разных направлениях, но в этот день пошли вместе, обсуждая по дороге будущее нашего путешествия. В нескольких милях от лагеря мы заметили полосу скал немалой высоты, которая была похожа на излившуюся лаву, и направились к ней, чтобы получить представление об окружающей местности. По дороге подобрали несколько кусков бурого угля, образцы ископаемых пород с отпечатками коры и листьев древних деревьев, несколько гранатов, куски меди, графита, слюды и железной руды. Хотя все эти образцы находились не на своих исконных местах, было очевидно, что выходы рудных тел находятся поблизости.

Мы также пересекли древний пляж, на мили покрытый морскими раковинами. Эта область когда-то поднялась из моря примерно на 500 футов. По этому и другим признакам было ясно, что уровень суши здесь сильно менялся. Нам попадались следы леммингов, свежие отпечатки лап песцов и волка, а также признаки пребывания оленей и овцебыков. В воздухе летали чайки, утки, кайры, ястребы и несколько воронов. Тут и там встречались пуночки и куропатки, но сюрпризом дня была встреча с гусями. Вокруг небольшого озера, на расстоянии несколько дальше ружейного выстрела, мы увидели пару голубых гусей и пару белых. Такая встреча – редкая удача даже для эскимоса. Сразу возник вопрос: гнездятся ли они здесь? В тот день время у нашей команды было слишком ограничено, чтобы заняться поисками гусиных гнезд, но как нам этого хотелось! Что-то завораживающее было в грациозности, красоте и сообразительности диких гусей.

С точки, расположенной несколько выше вершины скалы вулканического происхождения, открывался замечательный вид на север, северо-восток и юг. Ровные гряды тумана скрывали горизонт во всех направлениях, кроме северного, где просматривалось значительное пространство открытой воды, что делало невозможным возвращение этим путем в Гренландию. В стороне пролива Джонс на земле еще лежало много снега, но при движении в этом направлении не пришлось бы высоко подниматься. Таким образом, это был возможный путь, если нам не удастся продвинуться дальше на юг. Долина к востоку, которую мы видели с других точек, была небольшой и так плотно усеяна невысокими вертикальными скалами, что пересечь ее было непросто. Береговая линия к югу от нашего лагеря также не обещала ничего хорошего в качестве дороги, поскольку на ней встречались небольшие скалистые возвышенности с неровными напластованиями и обрывами. Если мы хотели куда-то отправиться, нам следовало проплыть некоторое расстояние на дрейфующей льдине.

Вернувшись в лагерь, мы увидели, что лед в проливе сдвинулся в сторону берега, и приготовились к очередному морскому путешествию. Без особых трудностей мы погрузились на большое ледяное поле, которое уперлось в скалы и село на мель сразу за песчаным пляжем. Начался прилив, который должен был снять льдину с мели. На этой льдине мы примерно двенадцать часов медленно плыли на восток на некотором удалении от берега. Затем весь лед опять прибило к берегу, и мы его оставили, чтобы исследовать местность и состояние затора льда в проливе.

При плавании на ледяных плотах высадки обычно происходят на выдающихся в пролив мысах, чаще всего на скалистых выступах берега. Чтобы найти землю, дичь и место для лагеря, покрытое травой и мхом, как нам нравилось, с проточной водой, необходимо было заходить в заливы и долины. Так что, чтобы жить и добывать пропитание, наше движение в выбранном направлении часто прерывалось. Мы находились почти в конце восточной части суши, обращенной своими склонами на юг. Земля была темного цвета; эта темнота, хоть и наводила тоску, поглощала тепло летнего солнца, благодаря чему здесь рождались выносливые арктические животные и растения.

Впереди картина выглядела не очень радостной. Мы находились в самом куте залива Пайонир, огромном углублении берега. В мелкие бухточки внутри этого большого залива впадали свои ручьи, имеющие долины, покрытые растительностью. Далеко на горизонте в южном направлении виднелась гора Провиденс – открытый всем штормам пик высотой, по-видимому, не более 3000 футов, но гордо возвышающийся над окружающей местностью с высотами всего около 1000 футов. Холодный серый берег без признаков жизни поворачивал здесь на юг. Севернее горы Провиденс землю еще покрывал зимний снег. Я подумал, что если снег достаточно далеко простирается, то по нему можно двигаться на нартах в сторону пролива Джонс, на восток. Мы находились в месте расхождения двух возможных маршрутов. Идти на восток или на юг к проливу Ланкастер вдоль берега северной части острова Девон? От решения, которое должно быть здесь принято, зависело наше будущее.

Мои эскимосские спутники даже после поверхностного знакомства с перспективой продолжить движение на юг стали возражать. Там может не оказаться китобойного судна. Может не быть вблизи лагеря эскимосов. Серая безжизненная земля перед нами своим бесплодием напоминала о смерти. Эскимосы также были против наземного перехода до пролива Джонс в это время года. По их мнению, берег пролива Джонс населен демонами. Согласно местным поверьям, там было убито много эскимосов. Мои ребята находились еще под впечатлением от жизни на Бэби Лэнд и предлагали зазимовать где-то поблизости. Для меня эта земля была столь же привлекательна, но я не был уверен, что мы сможем выжить здесь в полной изоляции и с таким небольшим количеством снаряжения. Я считал, что середина лета – большое преимущество. При хорошей погоде мы должны отправиться туда, откуда летом можно добраться до людей. Но в целом я был согласен с сомнительными перспективами южного маршрута. В таком настроении и неясными мыслями о дальнейшем пути мы решили пока освоить окрестности.

На долю исследователей нечасто выпадает такая удача: обнаружить поверхность, бывшую когда-то морским дном и претерпевшую при этом минимальные изменения из-за погодных разрушений. Перед нами был именно такой «подводный» пейзаж. Как же нам хотелось задержаться, чтобы поглубже постичь работу природы, изменившую рельеф за прошедшие века! Мы склонны рассматривать сушу как наиболее яркий пример стабильности, но уровни ее менее постоянны, чем уровни моря. Хотя наши посещения были слишком короткими, мы видели, как эта завораживающая таинственная земля поднималась, обнажая последовательно уровни береговой линии древнего моря. Огромный горный массив здесь медленно погружался в море и опять поднимался, открывая нам вершины изъеденных эрозией пиков. В этих древних подводных горах находились окаменелости, минералы, уголь, пески, ракушки с морского берега и массивные органические включения, указывающие на жизнь и условия отдаленных геологических эпох.

И здесь же перед нашими глазами предстало современное творение природы: место, где может существовать альпийская растительность. Мигрирующие животные находят тут райские условия для рождения и вскармливания своего потомства. Вряд ли можно было ожидать открытия такого оазиса среди ледяной пустыни, так близко к краю, почти вплотную к северным пределам земли обреченности. Нам хотелось еще больше узнать об этом удивительном месте, но глаза уже закрывались от усталости, а тревожные мысли о неясном будущем продолжали мучить трех смертных, приближавшихся к мрачному тесту на выживание.

На кровати из камня и дерна я ворочался с боку на бок, пытаясь по лицам спящих спутников определить запасы их выносливости. Хотя мы хорошо питались, риск сдаться из-за отсутствия физических сил сильно волновал меня в тот момент. Неотложный выбор и достижение места, откуда мы могли бы начать наиболее безопасный маршрут домой, требовал больших и длительных затрат энергии. Необходимо было накопить как можно больше сил, но сохранить их в такой нервной обстановке нелегко.

После беспокойного восьмичасового сна мы встали, чтобы провести исследования, которые решат нашу судьбу. Этук должен был пойти на запад вдоль берега, а затем вглубь острова на север. Вела хотел отправиться вглубь острова на восток. Для себя я наметил поход по берегу на юг и потом на восток. Мы полагали, что если план за день будет выполнен и нам удастся достаточно хорошо изучить весь район, то уже на следующий день по выбранному маршруту можно начать движение.

Все были в добром здравии, хотя все еще очень худые. Погода стояла устойчивая, но временами опускался туман. Температура держалась около 37°, и при ходьбе нам быстро становилось жарко. Неся в руках netsbas (куртки) из тюленьих шкур, в рваных ботинках, истрепанных штанах из медвежьих шкур и в шерстяных рубашках, но без головных уборов, мы начали взбираться на соседние скалы и вскоре потеряли друг друга из вида.

Изрезанная береговая линия, хоть и совершенно бесплодная, становилась для меня все более привлекательной. За первые несколько миль я обнаружил много признаков пребывания здесь древних эскимосов. Мне попадались остатки не только зимних иглу, но и летних лагерей – ряды камней, характерные для чумов. Эти остатки были очень старыми – настолько старыми, что около них сохранилось совсем мало костей. Осматривая окрестности этих давних поселений, я увидел несколько куполообразных сооружений из камня. Могилы. Но святые места упокоения были разграблены, возможно, вскоре после погребения. Грабителями могли быть как люди, так и дикие звери. С умершим эскимосом хоронят его любимые вещи. Некоторые из них сделаны из камня, или моржовой кости, или железа; если это ребенок, с ним оставляют игрушки из моржового клыка или кости. Такие вещи сохраняются веками. На дне могил практически ничего не было, и, хотя я пытался копать и что-нибудь найти, ничего существенного не обнаружил. Отсутствие каких-либо предметов указывало на воровство, содеянное человеком. Все скелеты были неполными, все могилы вскрыты. Скорее всего, тела растащили песцы, волки или медведи.

Могил было слишком много для небольшого числа найденных стоянок и это могло означать, что все люди умерли. Холодок пробежал у меня по спине. Это место явно не подходило для обустройства лагеря. Я двинулся дальше с грустными мыслями.

Через одну-две мили я обнаружил пляж, усеянный китовыми костями. Раненый или мертвый кит был выброшен на берег. Кости – белые, разрушенные, похожие на старые камни – свидетельствовали, что жизнь гиганта прервалась давно. Это был скелет гренландского кита, единственной разновидности, у которой во рту есть китовый ус[84]. Но бо́льшая часть головы отсутствовала. Кто-то забрал китовый ус или его унесло в море?

Пересекая перешеек, я нашел рога полдюжины самцов северных оленей, а чуть дальше – черепа и фрагменты скелетов двух овцебыков. Рога и кости – старые, выбеленные и расщепленные. Недавних следов пребывания оленей, овцебыков или медведей не встретилось, но следы леммингов, песцов и волков попадались постоянно. Птиц было очень мало. Стало ясно, что мой маршрут вдоль берега предлагает мало чего жизнеутверждающего. На каждом шагу встречались доказательства давно ушедшей жизни, что и определили мои эскимосы с первого взгляда. Но я пошел дальше и обнаружил крупные деревянные обломки, которые приливом вынесло на берег, а морской лед отодвинул их еще дальше. Кусок рангоута, крышка люка и несколько досок. Какое-то судно ушло на дно. Унесло оно экипаж в морскую могилу или команда осталась замерзать и голодать на берегу, как Франклин со своими людьми? Смерть – и ничего, кроме признаков смерти, на всем пути на юг вдоль берега. А все пространство пролива Веллингтон было забито. У земли перемещался битый лед, слишком мелкий для передвижения на нартах и слишком опасный для дрейфа на нем. Затор тянулся и на север. Нигде не просматривалось пространства воды, достаточного для плавания на брезентовой лодке.

Не видя перспектив найти средства для пропитания или реального продвижения нашей команды любым способом вдоль берега или морем, я направился вглубь суши.

Через какое-то время я приблизился к поясу громадных зимних сугробов, растаявших не полностью. На скалистых гребнях все было сухим и серым. Признаками жизни были только редкие лишайники, закрепившиеся в трещинах скал с южной стороны. И они были прекрасны. Даже в наихудших своих проявлениях природа изобретает цвета, радующие глаз. Эти арктические наскальные лишайники представляли собой форму живущей смерти[85]. Чтобы определить, где заканчивается жизнь и начинается смерть в теле таких растений, потребуется микроскоп. На взгляд и на ощупь все ткани кажутся холодными, высохшими и безжизненными, но снизу, вблизи корней, находится холодная вязкая субстанция, в которой зарождаются будущие поколения. Великолепные цвета и формы лишайников служат украшением скал – тусклых, пепельно-серых; лишайники же – черные, синие и соломенного цвета, настолько светлого, что он нередко кажется белым. С восхищением я смотрел на бесконечное разнообразие сочетаний цветов. Если бы жизнь и смерть в мире людей можно было так же красиво изобразить, то могила предстала бы великолепным садом.

Между этими сухими скалистыми возвышенностями располагались вечно прекрасные «ямочки», засыпанные снегом десять месяцев в году. Углубления были небольшие, видимые только вблизи, а вот безжизненные возвышенности – весьма обширные. Издалека вся местность выглядела зловещей пустыней, холодной Сахарой, а зеленые углубления казались просто пятнами, точками из растений, оазисами в замерзшей ничейной земле. Но как я научился любить эти пятна! В тот день немного снега еще сохранялось на склонах этих впадин или на самом их дне. Вокруг тающих сугробов мхи, травы и множество альпийских растений начинали прорастать сразу, как только сошел снег, но часто зеленые ростки пробивались прямо из-под снега. А в нескольких ярдах от края снежных кристаллов некоторые растения были уже в полном цвету. В таких местах я видел полярного зайца и белую куропатку, выискивающих нежный корм. Неподалеку сновал лемминг, а с дальних холмов доносились голоса волка и песца. Над головой кружились несколько болтливых воронов и одинокий ястреб. Тем, кто, как мы, привык находиться на безбрежных безжизненных льдах полярного моря, здешний мир казался настоящим райским садом для маленьких живых существ.

Как билось мое сердце, когда я отправился еще выше на поиски пути, где было бы достаточно снега для нормальной езды. Основной объект моих поисков – снег – подтвердил, что он весьма полезен, ибо может укрыть и напоить почву.

Я вернулся разочарованный и довольный. Когда печаль и радость приходят вместе, жизнь становится вдвойне интереснее. Из моих дневных наблюдений следовало, что двигаться на юг сейчас не получится, однако можно идти на восток к проливу Джонс, а потом, возможно, на юг, где будет больше шансов добыть пищу.

В лагере я увидел моих спутников. Они успели накормить собак, развести костер, котелок с мясом уже кипел. Оба были тоже довольны. На фоне опасностей нашего положения они видели места, которые им очень понравились. Пока мы пили бульон и ели горячее мясо, я рассказал о том, что видел.

Затем Вела поведал о своей дневной разведке. Он пошел далеко на восток, где с высокой точки увидел, что путь на юг безнадежен; но на восток можно идти далеко, как и на юго-восток, по непрерывным снежным наносам. Вела обнаружил много старых оленьих рогов и черепов овцебыков, но свежих следов не нашел. Местность была преимущественно сухой, перегороженной низкими скалистыми гребнями, но встретилось и несколько узких зеленых долин с нашими любимыми «ямочками». Много песцов и волков. Все песцы белые. Они бежали за ним и лаяли как собаки, а волки держались подальше на холмах. Он полагал, что в основном это были волчицы со щенками. Вела встретил много полярных зайцев и принес их шесть штук. В целом он был в восторге от этой земли.

Арктический заяц

Этук видел намного больше и провел более детальные исследования. Он нашел следы старых поселений – мест, где люди жили зимой и летом. Много могил, а также каменных насыпей, где прятали мясо. На берегу он видел массу костей – остатков китовых скелетов, а также куски дерева, стекла и железа с кораблей белых людей. Из этого Этук заключил, что в этих местах была активно развита охота на китов и китобойные суда терпели крушения. Места, удаленные от моря, ему очень понравились. Он видел несколько крупных рыб в озере, а поблизости от него большое количество гусей – голубых и белых. Везде полно леммингов, пуночек, белых куропаток, ястребов и воронов. Внутренняя часть острова была неровной и каменистой, но зеленая трава и цветы встречались почти во всех долинах и низинах. Мы могли бы туда отправиться, но только пешком. Для нарт снега недостаточно. Возвращаясь по берегу, он видел несколько тюленей, много чаек, и еще больше гаг и морянок. Он принес восемь гаг. Этук был в восхищении от этих мест и хотел бы остаться здесь на следующую зиму, а потом вернуться в Гренландию через пролив Юрика и залив Фьорд.

Поскольку мы все пришли в восторг от Бэби Лэнд, а сегодняшний день на перешейке Бэби Лэнд действительно стал радостным приключением, следовало внимательно проанализировать перспективы, пожелания и надежды на ближайшее будущее.

После хорошего отдыха я сказал ребятам: «Мы дополнительно исследуем направление следующего этапа нашего путешествия».

В ту ночь я спал, как тюлень. Это был комфортный сон на холодных камнях. Поворачиваясь каждые четыре или пять минут на другой бок, как это делает тюлень, дружелюбно или враждебно осматривая горизонт, я ломал голову в попытках придумать, как выйти из нашего отчаянного положения. Двигаться на юг отсюда невозможно. Дальнейшая задержка неразумна. Наш запас мяса почти исчерпан. Мы могли бы продержаться на птицах, но тогда запас патронов быстро закончится. Непонятно, как добыть достаточно дичи, чтобы прокормить собак. Тринадцать голодных ртов, включая собак, и каждому ежедневно требуется около трех фунтов мяса. Можно решить эту проблему, как предлагали мои спутники, изготовив новые приспособления для охоты. Однако задержка на несколько дней означала бы задержку на год и возможную смерть для всех в этой неизвестности, в полной изоляции.

Но мы открыли тайну и перспективу в стране чудес. У каждого из нас было желание остаться и построить новый дом в новом мире. Стремление исследовать – столь же сильное, как и стремление жить. Мы так долго жили под бичом голода, что недоедание стало в действительности приятной страстью. Об этом голоде буквально кричали все наши органы чувств и все телесные ткани. Мы жаждали видеть, слышать, обонять и осязать. Выйдя из длительной битвы с голодом и холодом в полярных льдах, мы были настолько истощены физически, а все наши телесные силы настолько исчерпаны, что под сморщенной кожей остались лишь жизненно необходимые ткани. Наше состояние было таким же, как у северного оленя в конце долгой суровой зимней ночи. Все атрофировалось. Все вещества, сэкономленные и отложенные в запас, были собраны и сожжены, чтобы раздуть угольки жизни для активной работы. Теперь, по мере того как свежее мясо придавало нашим телам нечто напоминающее нормальный объем клеточного вещества[86], нам, словно животным после зимней спячки, остро хотелось использовать каждую функцию организма. Восстановленные ткани требовали функциональной нагрузки. Все внутри жаждало новых впечатлений, и это желание было непреодолимым.

Трудно объяснить это нечеловеческое или, возможно, сверхчеловеческое напряжение тому, кто не был в течение долгого времени лишен возможности нормально существовать. В нервном возбуждении, почти истерично, мы пытались утолить наши желания здесь, на месте, в то время как единственное, о чем нам следовало думать, – как вырваться из этой ловушки.

Весь мир был открыт перед нами, но мы оказались в ловушке собственных желаний.

Если мы хотим вернуться домой живыми, нам нужно покинуть полуостров Гриннелл. Мы достаточно его изучили, чтобы понять, что это – замечательный сад жизни для животных. Это арктический рай для рождения потомства и восстановления сил мигрирующих животных. Его продувают разрушительные ветры, но со всех сторон полярный лед настолько активен, что в любое время года где-то есть открытая вода. Штормы и течения, дробящие лед, смертельные для человека, здесь выступают подспорьем, изменяющим климат таким образом, чтобы выносливые морские обитатели мигрировали, куда хотят. Птицы и водные звери не идут дальше на север. Их пристанище на юге. Но четвероногие животные, а возможно, и люди, идут на север. Пожалуй, исключение – тундровые карибу, но даже некоторые из них перестроились и остаются здесь, как это делает белый северный олень. Заяц, песец, волк и медведь не возвращаются на юг. Эти животные обзавелись более подходящим мехом и развили определенную сообразительность, позволяющую оставаться на месте и наслаждаться мощью мира льда. Овцебыки и лемминги вечно направляются в Ultima Thule[87] на край земли, к берегам приполярного моря. Они постоянно идут туда, поколение за поколением, чтобы затеряться в ночи или бесплодном море самого дальнего Севера. Это трагическая особенность жизни животных, для которой пока что нет разумного объяснения.

Размышляя над вопросами подобного рода, которые задает природа, я поднялся со своего гранитного ложа после двенадцатичасового бессонного отдыха. Беседуя со своими спутниками, я нашел их настолько очарованными местными условиями, что они снова и снова выражали желание остаться на Бэби Лэнд на зиму. Их основным интересом в жизни была охота, и у них созрели новые идеи, которые они хотели реализовать. Я мог их понять, поскольку эскимосы по натуре исследователи, способные фантазировать и изобретать. Они получают такое же удовольствие от создания нового приспособления для добычи животных, как поэт или художник от своего творчества. В свете новых проблем относительно будущего, которые нам предстояло решить, мы не могли здесь оставаться. Однако я не мог позволить себе обидеть своих помощников. Поэтому необходимо было предложить такой вариант путешествия, который бы соответствовал и их идеям. С этой целью я предложил перенести все наше снаряжение в некую точку в центре перешейка Бэби Лэнд, достаточно близко расположенную к покрытому снегом пути к проливу Джонс и в то же время оставляющую нам возможность зазимовать здесь. Этот замысел немедленно утвердили. В кратчайший срок согласовали план действий. Несколько часов было потрачено на объяснение маршрута, и затем все было готово, чтобы отправиться в новую землю надежды.

Песец

Мы уже знали, что единственный способ успешно путешествовать летом по арктическим землям – это иметь настолько легкое снаряжение, чтобы его можно было нести на плечах. Даже собаки, натренированные как носильщики, практически бесполезны на суше, поскольку им нужно корма больше, чем они могут нести. Там, где мало крупной дичи, собаки как вьючные животные неэффективны. Мы это часто обсуждали. В нашем отчаянном положении, когда необходимо было быстро передвигаться, мысль бросить все, кроме тюков за плечами, возникала ежедневно. В тех местах, куда мы шли, можно было спать на камнях, укрываться в пещерах и добывать в это время года достаточно мяса для себя, но не для собак. Если мы остановимся на долгую полярную ночь, то будем слишком далеко от людей, чтобы рассчитывать на их помощь. Зимовать без запаса шкур, топлива и мяса непросто. Находясь близко к морю, летом мы нуждались в лодке; зимой же не обойтись без нарт. Если мы хотим жить и намерены по-прежнему пребывать в атмосфере нынешней и будущей неопределенности, необходимо иметь при себе снаряжение и для наземного, и для морского путешествия. Иного выхода нет.

Хотя наше существование на море и на суше редко было безопасным, мы пережили все трудности настолько успешно, что, оглядываясь назад, считали тот образ жизни вполне естественным. Но то, что мы предпринимали сейчас, было весьма опасным отступлением от предыдущего опыта. На самом деле невыносимые трудности только начинались. Первый день пути вглубь острова со всем снаряжением был тяжелым. Тем не менее каждая пройденная миля приносила яркие впечатления. Местность была красивой и удобной для передвижения. Двигаясь зигзагами от мшистых склонов к поросшим травой равнинам через скалистые волоки, мы оставляли позади небольшие озера, наполняемые журчащими ручьями с чистой ледяной водой, узкие полоски зелени в долинах, любовались неземной красотой мшистых, травянистых «ямочек» и своеобразным великолепием нашей любимой Бэби Лэнд. Впереди все это постепенно тускнело. Мы как бы входили в туман. По мере нашего подъема растений становилось все меньше и меньше, встречались лишь отдельные пятна зелени, но здесь мостами через каменистые низины служили старые снежные сугробы. Груз был упакован таким образом, что можно было быстро снять основные тяжести с нарт и нести все на спине, пока собаки перетащат легкие нарты по траве или каменистому грунту; поэтому мы двигались медленно, но уверенно – туда, где лежали вечные снега.

В середине дня мы остановились отдохнуть рядом с небольшим чистым озерком, в котором увидели несколько форелей. За час с помощью изготовленных копий и сетей мы поймали семь рыб весьма приличного размера. Невдалеке были заросли ивняка, необычно крупного для этих мест. Несколько стволов были толщиной в полдюйма и высотой в ярд. Для нас это был целый лес дров. Мы поджарили несколько рыбин и съели без соли и специй. Ни один обед из трех блюд не был бы более полным. Как же хорошо постучать, потереть и пощипать живот, наполненный свежей рыбой! Собаки получили все остатки, и их радость была не меньше нашей. Слишком отяжелев от обильной пищи, они не могли кататься по земле, чтобы выразить свое веселье, и просто затеяли свалку, наслаждаясь вновь обретенной силой.

По дороге мы видели гусей, белых куропаток, зайца, песцов и волков. Волки сильно возбуждали собак, но, как и все волки, которых мы встречали здесь, они были дружелюбны и относились с почтением к нашему вторжению. Мы встречали либо семейные пары, либо волчиц с маленькими игривыми щенками. Ни один волк нас не атаковал. Чрезвычайно осторожные, они редко приближались на расстояние выстрела, но всегда долго следовали за нами, провожая воем – музыкой дикой природы.

Теперь мы были на высоте 500 футов над уровнем моря, и местность впереди медленно поднималась до снеговой линии, примерно до 2000 футов. По силе ветра и его порывам мы предположили, что где-то есть более низкий проход, через который проникает восточный ветер. После обеда движение по довольно гладкому подъему, покрытому травой, мхом или снегом, было медленным, но равномерным. Попадались голые скальные гребни и множество крупных разбросанных камней; тем не менее с одним разведчиком, идущим впереди и выбирающим дорогу, можно было тащить нарты, не снимая с них вещей. С подъемом ветер усиливался. Температура падала. Нас накрыли облака, видимость ухудшилась, но следы зверей обозначали наш путь – несколько свежих следов оленя, овцебыка и волков, а также много старых отпечатков. Повсюду валялись кости давно умерших животных. Мы находили даже скелеты медведей, волков и песцов – свидетельства смерти этих стремительных существ. Этук сказал, что мы сможем жить там, где эти наземные разбойники находят пищу, а я, также уверенный в нашей способности выжить, произнес: «Да, раз человек наделен рассудком, он должен выжить там, где песцы умирают».

Обессилев настолько, что идти стало уже невозможно, мы выбрали место для лагеря на сухих продуваемых скалах. Мы находились теперь далеко на перевале, и с некоторых точек могли видеть море: на востоке пролив Джонс, на западе – пролив Веллингтон. Здесь мы провели 4 июля[88] в безуспешных попытках защититься от холода в летних снегах.

Присев на холодные камни, чтобы перевести дыхание перед началом обустройства лагеря, мы обратили внимание, что окружающие скалы и снег отполированы ветром. Вязкий снег заполнял полости в скалах и неровности земли, как жидкий бетон на новой дороге. Это убедительно доказывало, что мы находимся в ветровом желобе, но выбора у нас не было. Мы должны пройти через это, иначе придется вернуться на зимовку в Бэби Лэнд. Нам следовало продолжать, пока позволяла погода, но в тот момент силы людей и собак подошли к пределу.

Наше расположение в седловине среди сухих скал было неплохим местом для лагеря в тех погодных условиях. Передвинув несколько крупных камней и пристроив на них камни поменьше, мы соорудили открытое логово, похожее на грот, укрытие для костра, где можно спрятаться в случае непогоды. В то время мы предпочитали подобные укрытия палатке. Костры, которые мы устраивали из своеобразного местного топлива, были слишком дымные и слишком коптили, чтобы разводить их внутри шелковой палатки.

Разведение огня превратилось в искусство. Даже в самом безнадежном положении мы находили что-нибудь в качестве топлива и место, служившее печкой или очагом. Вместо каменной лампы у нас имелась эскимосская лампа – чаша в форме полумесяца, выкованная из меди. Но тут не было места, достаточно защищенного для такого приспособления. Не было ни ивняка, ни помета овцебыков или оленей – ничего, что годилось бы в качестве топлива. Вела подобрал по дороге несколько старых бедренных костей. Теперь он их разломал, расщепил и сказал: «Вот дрова для костра». Для меня это было новым, и я задался вопросом, как старые выветренные кости без всяких остатков жира могут служить топливом. Вскоре я получил важный урок по разведению огня.

Расположив обломки костей шалашиком, Вела положил сверху несколько полосок жира. Затем, достав из специального мешочка щепотку сухого мха, который мы всегда носим как аварийную основу для разведения костра, он поджег мох и положил сверху маленькую полоску жира. Когда огонь поднялся по костным щепкам, жир сверху начал медленно стекать и пропитывать кость. Наиболее важный момент в этой технологии – добавлять жир понемногу и сверху. Этот костер, если не принимать во внимание дым, копоть и рыбный запах, был очень похож на индейский костер из дров. Он был небольшой, но давал большое количество тепла, потребляя при этом совсем мало жира. Над огнем установили котелок с зайчатиной для приготовления жаркого. Тем временем в качестве закуски мы съели немного рыбы, оставшейся от обеда, затем сырой рыбы, сырой утки и гусиных потрохов. Завершил трапезу настоящий деликатес – полярный заяц, тушенный с зеленью, извлеченной из его желудка. Блюдо было сильно недоварено, но так обычно мы готовили пищу. Парижский шеф-повар не мог бы нам предложить более приятной еды.

Для меня этот тяжелый день был открытием новой школы жизни. Мы существовали за счет ресурсов тех мест, где Франклин и другие исследователи, болевшие и синевшие от цинги, умерли, имея полные корабли припасов и снаряжения. У нас не было почти ничего, кроме природной приспособляемости, но мы жили, наслаждаясь богатством местной природы [10].

Починка нарт. Фото Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

Мертвые кости мы заставили гореть огнем жизни, продукты пустынной почвы использовали для продления своих собственных жизней. Мы в самом деле могли жить там, где умирают песцы.

Нам требовалось выспаться, но окружающая обстановка мешала этому – круглосуточный день не располагал ко сну. Кругом разливался свет, хотя было то самое время, которое мы называем ночью. Солнце затерялось где-то в высоком тумане, таком плотном, что положение светила невозможно определить. Низкие небеса были теперь мрачного серо-голубого цвета с холодным стальным оттенком. Там, где виднелась земля, они становились серыми с жемчужным отливом в туманной дымке и черными, будто под покровом всеобъемлющей арктической ночи. Мы могли видеть, но различаемые объекты представали перед нами в искаженном виде. Небольшая скала выглядела горой, а затем быстро превращалась в точку на поверхности. Когда мы думали, что перед нами небольшая каменистая гряда поперек дороги и уже поднимали ногу, чтобы на нее подняться, то обнаруживали, что это яма. Углы всех склонов изменились. Что представлялось подъемом поверхности, оказывалось часто уклоном. Все вокруг было иллюзорным и обманчивым. После галлюциногенного полумрака зимы эти казусы не стали для нас большой новостью, но мы не ожидали столкнуться с этой опасностью в середине лета, не рассматривали ее в числе сегодняшних неприятностей.

От тягостных предчувствий всем было не по себе. Мы легли спать на воздухе, на мокрых камнях. Собаки постоянно выли и скулили. После безуспешных попыток заснуть в течение часа я не только чувствовал себя совершенно разбитым, но был весьма обеспокоен неясными проблемами, которые мне предстояло решить своим не работающим в полную силу интеллектом. Я перекатывался с одного плоского камня на другой, пытаясь найти местечко помягче. Заснуть невозможно, но я мог бы отдохнуть и подумать, если бы только шумные собаки замолкли. Я пошел к ним и некоторое время пытался их уговорить, но их носы были задраны, и все смотрели в одном направлении. Я ничего не видел, не слышал, и в воздухе ничем не пахло, кроме вязкой подмерзающей влаги. Пройдя с полмили в том направлении, куда были повернуты собачьи носы, я нашел мертвого песца. Он умер недавно, поскольку тело было еще мягким. Я его подобрал, направился назад и услышал невдалеке лай его сородича.

Пройдя несколько сот шагов в направлении лагеря, я увидел подозрительный предмет, частично засыпанный песком и снегом, – это был мертвый волк. Тела песца и волка были худыми и лохматыми. Я бросил песца рядом с волком и вернулся в лагерь, решив ничего не рассказывать о своих находках. Мои спутники были слишком подавлены, чтобы им сообщать о погибших от голода животных. Однако собаки не унимались. Их пронзительные голоса оживляли мертвые окрестности еще много часов, однако эскимосы беспробудно спали, когда я вернулся в свою жесткую постель.

Через несколько часов, когда я очнулся от кратковременной дремоты, собаки молчали. Воздух стал менее вязким. Ветра не было. Стояла тишина. Я приподнял с лица мех и увидел, что идет снег. Это был настоящий зимний снегопад – не отдельные случайные снежинки, которые можно видеть арктическим летом, а словно град в умеренных широтах. «Теперь погода станет лучше», – мелькнула приятная мысль; ведь снег заберет из воздуха ледяной привкус. Тихий снегопад в районе свирепых бурь, где мы находились, стал для нас светлой радостью в тот памятный день. В таком настроении мы накрылись парусиновыми покрывалами от нарт и спокойно проспали много часов.

Все проснулись одновременно – люди и собаки, и перед нашими изумленными глазами предстал обновленный мир, украшенный мягким покрывалом воздушных кристаллов. Собаки поднялись, потянулись, побрыкались, как лошади, чтобы сбросить налипший снег, и начали рычать и драться. После этого все они дружно сели с закрученными хвостами и подали голос, завыв, как стая волков. В душе мы делали то же самое, только что не дрались. Все животные могут выразить признательность природе за ее доброту. Человек, наделенный речью и умением писать, может, пожалуй, представить картину таким образом, что другие люди поймут его стремление выразить счастье. Скорее всего, те приятные ощущения, которые испытывает человек, в большей или меньшей степени доступны и другим живым существам. Так что мы все – люди и собаки – были наполнены радостью, которая принесла обновление, заставляя чаще биться сердца.

Солнце сияло. Небо было синее и чистое. Воздух холодный и освежающий. Приятно вздохнуть полной грудью, не чувствуя его вязкости, как в предыдущие дни. Снегу выпало семь дюймов. Он придал прелестную бархатистую мягкость и округлость изъеденным погодой скалистым склонам. Все стало белым в сиянии хрустального великолепия, однако снег, будучи скоплением бесцветных кристаллов, редко бывает чисто белым. Он поглощает, отражает, преломляет и поляризует падающий свет, и цвет его меняется с изменением угла зрения, положения солнца и угла наклона поверхности земли. В одном направлении он был золотым, в другом – оранжевым, но в целом, если приглядеться, льющийся с небес свет создавал впечатление миллионов оттенков синего и золотого.

Как прекрасно жить в подобном великолепии! Так думал и чувствовал каждый из нас, когда надевал относительно сухую одежду и промерзшую, как обычно, обувь, прежде чем начать изучать предстоящий маршрут. Времени на костер или завтрак не было. Мы должны пройти перевал, пока позволяет погода, так как этот ветровой желоб, штормовой канал, труба океанского ветра между двумя океанами, теснина, в которую сейчас влечет нас судьба, может стать для нас арктическим адом. Мы знали о такой опасности. Но чтобы выжить, нужно идти.

Нам хотелось пить. Мы, как верблюды, должны были напиться перед долгим переходом по снежной пустыне. После того как мы прошли несколько миль по глубокому рыхлому снегу с нартами, которые приходилось тянуть по каменистой поверхности, где снег, песок и гравий смешались и смерзлись, образовав конгломерат, по которому стальные полозья не скользили, нам стало жарко. По грязным морщинистым лицам стекали капли пота.

Поскольку нам приходилось толкать и тянуть нарты, помогая собакам, мы переняли некоторые их привычки. Хватая снег, чтобы охладить язык и утолить жажду, через каждые несколько сотен ярдов собаки присаживались передохнуть. Мы делали то же самое. Выбивающийся из сил и пытающийся перевести дух во время этих коротких привалов, я вглядывался вперед, чтобы определить направление движения. Этук искал воду. Вела перекладывал груз и распутывал собачью упряжь. Пока что с любой позиции мы могли различать впереди лишь немногое и не понимали даже, пересекли водораздел уже или нет. Наш путь петлял между холмами, и видимость составляла одну-две мили. Солнце сияло, ветра не было. Дорога была неважной, но погода стояла прекрасная. Поглядев назад, я обратил внимание, что временами, когда нарты шли по подозрительно ровной поверхности, след от них выглядел синеватым.

Я сказал Этуку: «Возможно, под этими синими следами находится озеро или другой водоем, и если так, то в это время года лед может быть тонким».

Этук взял ледоруб, вернулся и ударил. К его большому удивлению, ледоруб прошел насквозь с первого удара. И хотя Этук страшно хотел пить, угроза провалиться под тонкий лед невидимого озера неизвестной глубины была так велика, что он, не напившись, поспешил назад, чтобы сообщить о грозящей всем нам большой опасности.

Дальнейший осмотр показал, что под нашими нартами – тонкий лед того же озера. Мы не стали пить или мерить глубину. Если бы лед не выдержал, то даже нескольких футов ледяной воды хватило бы, чтобы все неминуемо погибли. Взяв остроконечный шест, я пошел вперед, чтобы искать безопасный путь к невидимому берегу. Береговой склон оказался рядом, возможно, всего в полумиле, но мысли о возможной водяной могиле делали это расстояние значительным. Мы разошлись в стороны с целью распределить вес на большую площадь, разлетелись как бабочки, ищущие место для отдыха.

Я шел в снегоступах, стараясь уловить потрескивание льда. Вела и Этук, еще более внимательные, шагали позади нарт или рядом. Если бы я провалился, то мог бы бросить длинный шест на лед и продержаться на плаву некоторое время. Если бы провалился каюр, он мог бы ухватиться за нарты. Но если бы мы все оказались в воде, то барахтанье в смеси тонкого льда и снега, вероятно, не дало бы шансов на спасение. Связываться, как альпинисты, в тех условиях было бессмысленно, но на каждых нартах лежал наготове клубок веревки. Еще один моток я нес на плече. Таким образом, веревки всегда были под рукой, если бы возникла необходимость бросить спасательный конец, да и для многих других целей они всегда были нужны. Но даже с веревками мы погибли бы, если бы бо́льшая часть льда на озере просела, как это часто бывает с водоемами, когда вода постепенно вытекает из них после образования льда.

Я был свидетелем подобных случаев. Один из моих друзей детства ушел навсегда под покрытый снегом тонкий лед в реку Делавэр. Приятель эскимосов Кинна таким же образом погиб у гренландского берега. Тонкий лед, покрытый свежим снегом, – наиболее опасная из всех арктических ловушек. Мы знали, что находимся в такой западне.

Когда, в конце концов, мы благополучно дошли до скал на берегу невидимого озера, все вздохнули с облегчением – получен еще один шанс. И обычная после каждого дикого напряжения мысль «как хороша жизнь» посетила нас с удвоенной внушительностью. Моим внутренним убеждением, как до этого случая, так и после него, было: «Да, в нашем деле, между муками голода и холода, у нас так мало того, ради чего стоит жить; но еще меньшего можно ждать от смерти».

Планирование следующего шага потребовало многих минут колебаний и тяжелого раздумья.

Погода стояла ясная, но на западе и востоке в поле зрения низкие облака тумана устилали всю землю. Мы были мокрые от холодного пота – реакции на страх близкой гибели. Мы сидели на нартах, ели мороженое мясо и сжимали в варежках по маленькому снежку, чтобы согреть его и по кусочкам съесть вместо воды. Возбуждение прошло, и одежда висела на наших дрожащих плечах, как мокрые одеяла. Вернуться было уже невозможно. Оставалось идти вперед. Но что ждет нас?

Мы знали, что находимся уже недалеко от берега противоположной стороны острова. Пролив Джонс должен быть в 10–15 милях. Но найдем ли мы пологий спуск или нас ждут отвесные скалы? Пока обдумывался новый маршрут, погода приняла решение за нас.

На перевале условия могут меняться совсем внезапно, без предупреждения. На более низкой высоте по обеим сторонам хребта могло быть тихо и ясно, и наоборот. Но для нас поверхность перевала превратилась теперь в желоб для потока почти жидкого воздуха, выравнивающего условия на уровне моря по обе стороны.

Направившись довольно осторожно на восток, мы обнаружили, что наш вынужденный маршрут проходит по поверхности, неудобной для нарт. Глубокий мягкий снег настолько ровно покрывал землю, что выбрать нормальную дорогу стало невозможно. Нарты проваливались в ямы и подпрыгивали на камнях, часто увязали в смеси песка, снега и камней. Мокрые и замерзшие, с лапами, покрытыми заледеневшим снегом, собаки то и дело отказывались идти дальше. Но все-таки на несколько миль мы продвинулись. Местность изменилась мало. Остановившись, чтобы отдышаться, распутывая собачью упряжь и очищая лапы собак от намерзшего снега, мы заметили впереди между снежными холмами маленький кусочек синего неба. Это было отрадное зрелище. Неужели мы прорвались через перевал?

Вела сказал: «Да, эта синева – небо на другой стороне».

В новом порыве, с новыми силами мы тронулись вперед. Чуть позже этот лоскуток ясного неба уже не выглядел так привлекательно. Серые клочья облаков поднимались снизу и толпились вокруг нас. Надвигалась буря. Где спрятаться? При таком количестве рыхлого снега буря не сулила ничего хорошего.

Серьезная опасность быть засыпанными грудами снега или лавиной не оставляла нам для спасения иного выхода, кроме срочного поиска какого-то низкого места, поскольку условий, чтобы построить укрытие или зарыться в землю, как крысы, не было. Быстрый, насколько возможно, бросок вперед был бы нашей первой и лучшей защитой. Дно воздушного желоба было бы кратчайшим путем, но мы опасались мелких озер или смещающихся скоплений мокрого снега. Таких ловушек следовало избегать, и мы выбрали безопасный путь, петляя, как и раньше, по каменистым склонам. Как же мы спешили, трудились и потели, выискивая дорогу среди камней в глубоком снегу!

Сильный порыв ветра ударил, как ураган. В мгновение воздух стал плотным от летевшего снега. Ветер был теплый, и вскоре снег стал влажным и вязким. Он несся со всех сторон – сверху, снизу, сыпался с горных склонов. Мы не могли ничего предпринять, только забиться между скалами, где ветер не порвет нас на куски. Люди и собаки, прижавшись друг к другу, как овцы в метель, ждали своей участи. Страдания, которым мы подверглись, невозможно описать словами.

Только в нашем положении можно было убедиться в том, что 32°, точка замерзания пресной воды, может стать невыносимой температурой. Большинство живого уничтожается морозом при 32° или около того. На градус или два выше – и все вокруг нас превратится в снежную кашу, на один-два градуса ниже – и мороз начнет убивать. Огромная опасность холода для жизни всех растений на земле имеет именно эту природу. На морском льду мы выдерживали изменения температуры на 40 градусов за несколько часов без особого неудобства, но здесь, в середине лета и недалеко от зеленых растений в полном цвету, мы испытывали дискомфорт и реальную опасность от повышения или падения температуры на один градус.

В этом положении мы находились несколько часов. Люди, собаки, нарты, наваленные горой вещи – все похоронено несущимся снегом. Только начало подтаивать, как опять ударил мороз. Промокшие в ледяной воде до костей, а затем покрывшиеся ледяной коркой – можно ли это ужасное состояние измерить сдвигом показания термометра всего на один-два градуса? Вокруг темнее, чем ночью. Воздух был настолько плотным, что когда мы могли открыть глаза, то на расстоянии ярда не могли видеть друг друга. Единственным полезным чувством оставалось осязание. Страданий было бы, наверное, меньше, если бы нас погрузили в ледяную воду.

Нам были знакомы похожие на выстрелы порывы ветра, часто означающие окончание арктической бури, и мы их ждали. Но ждали долго. Когда зубы стучат, тело бьет озноб, а внутреннее тепло уже на исходе, минуты кажутся часами.

Наконец ветер утих. Внезапно стало намного холоднее. Спала вязкая сырость, затем грянуло несколько двойных порывов ветра, и буря закончилась.

Мы пришли в себя, распутали собак, освободили нарты от снега и льда и приготовились к старту. Неба вовсе не было видно, а горизонт проглядывал лишь частично. Когда мы тронулись, то шли вслепую, но двигаться было необходимо, чтобы стряхнуть кристаллы льда с одежды и снаряжения. Примерно через час, когда мы снова взмокли и остановились передохнуть, к нашему удивлению, со стороны Тихого океана начал дуть ветер. Поначалу он проявился легким сквозняком, отдельными порывами. Мы знали, что это плохой знак. Нам грозил ураган с противоположной стороны. Мы должны подготовиться к встрече с ним, если только в нашем положении возможна какая-то подготовка.

С северной стороны находился нависающий скальный карниз, который мог прикрыть нас от меняющегося ветра и не угрожал сходом лавины. Можно ли устроить там лагерь и переждать бурю? Расстояние до него меньше мили, но следовало подняться на несколько сотен футов. Я в снегоступах пошел вперед проверить дорогу. Температура была на 2 градуса ниже точки замерзания, и я надеялся, что она или останется такой, или опустится, пока мы подготовим защиту от потепления. Примерно за 20 минут я наметил подходящий маршрут и дал сигнал к началу движения, прокладывая снегоступами в глубоком снегу дорогу для собак. Тем временем шторм надвигался. Когда мы тронулись, лишь слабая поземка мела по тонкому насту, но, когда мы приблизились к скалам, пошел такой снег, что мы с трудом нашли свой утес. Оказавшись, наконец, под защитой, мы обнаружили, что скалы прикрывают нас только от прямых порывов ветра, а вихревые потоки несут дополнительные порции снега, мелкого, как ледяная пыль, которая залепляла глаза и нос, чрезвычайно затрудняя дыхание. Однако мы сами выбрали это место в качестве прибежища, и должны были его оборудовать, насколько возможно.

Собаки устроились между камнями, чтобы их не сдуло, накрыли носы пушистыми хвостами, фильтровавшими воздух от снега, и заснули. Если бы люди имели меховую шкуру и пушистые хвосты, насколько легче им было бы выжить в Арктике!

Окружающие склоны были такой формы, что талая вода, возникни она, струилась бы ниже нашей площадки. Это так важно. Раскапывая снег, мы нашли несколько камней и соорудили из них небольшую стенку. Рыхлый снег был влажным и забивал щели, как цемент. Совсем скоро у нас был готов грот в скале, укрепленный камнями; три человека помещались в нем сидя. Но места, чтобы стоять или лежать, не хватало. Часть шелковой палатки служила окном. Наконец у нас появилось прибежище – что-то наподобие горной берлоги, которая при другой погоде могла бы быть уютной и живописной, а в метель же оставалась душной и источала сырой холод, пронизывающий насквозь. Однако мы могли открыть глаза, и носы нам не забивала снежная пыль, не дающая дышать. Здесь мы провели 41 час, питаясь только сырым мясом и водой, выжимаемой из мокрого снега. В любом случае мы остались в живых, чтобы испытать другие, более ужасные трудности и получить новые, более приятные радости. Да, не часто человеку удается выжить там, где песцы голодают и замерзают.

Буря прекратилась внезапно, и очень скоро мы направились к спуску из ущелья, вниз с замерзших небес. Этук верил, что здесь правил дух демонов. Я еще не обратился в религию эскимосов, но в этом был с ним согласен. Так как считается, что земные демоны питаются человеческими бедами, то в этом высокогорном штормовом желобе, сточной канаве погоды, пищи для демонов хватало.

Мы выдержали трудности летнего снежного кошмара без заметного ущерба для настроения или физического состояния. Испытания холодом, отсутствием воды и недостатком пищи стали обычной частью жизни. Поскольку нам опять пришлось искать безопасный путь по глубокому снегу, покрытому коркой после урагана, дорога вниз получилось весьма извилистой. По мере спуска настроение постепенно поднималось. Кое-где наст был прочным, в других местах мы проваливались на восемь-десять дюймов до твердой опоры из камней или льда. Миновав несколько поворотов ущелья, мы увидели ясное небо и чистые воды пролива Джонс. Определить расстояние до окончания снежного покрова или до морского берега мы не могли. Вся видимая нам часть долины была свободна от снега. С наших лиц опять стекал пот, но ласковое солнце разгоняло дрожь от холодной испарины. Погода оставалась устойчиво хорошей, с небольшим ветерком, дувшим в спину, и температурой около двух градусов ниже точки замерзания. Легкий мороз был нам на руку.

Через восемь часов тяжелой работы с нартами стала видна граница снежной зоны высокогорья. Мы устали до такой степени, что с трудом передвигали ноги, но все же решили дойти до сухой открытой земли и уже там устроить лагерь. Прошагав еще два часа по тающему снегу, перемешанному со скальными обломками, мы выбрали место стоянки на берегу стремительного ручья с прозрачной ледяной водой. До береговых скал оставался день пути. Каменистая поверхность вокруг была сложена обломками слоистых пород. Почва была видна только по берегам небольших ручейков, где узкими полосками произрастали самые выносливые растения. Наш выбор пал на несколько каменных полок, достаточно ровных для ночлега, с вертикальными стенами, защищающими от ветра. Эти каменные постели в любое время суток освещались солнцем. В тот момент мы предпочли их палатке, так как собирались проспать целые сутки, если не больше, чтобы компенсировать неполноценный отдых и сон в облачном мире ущелья. Мы были привередливы в выборе камней для сна. Каким же замечательным оказалось на короткое время это новое место с большими скалами!

Теперь, когда мы спокойно и удовлетворенно лежали на сухих камнях, нашим самым острым желанием стал голод – голод не столько по мясу, сколько по солнцу, воде и безмятежному отдыху. Мы поглощали солнечное тепло, пили воду и продолжали упиваться сном. Никакая дворцовая роскошь не доставила бы нам большей радости, чем постель на этих оттаявших теплых скалах на пороге новой сказочной страны, расстилавшейся перед нами на 50 миль.

Ложиться спать и вставать мы предпочитали в полночь – самое холодное время. Солнце находилось на севере и ближе всего к горизонту. Странно, но в этот час вблизи моря небо почти всегда было чистым. Полночное солнце давало наибольшее изобилие оттенков, и безмолвие и великолепие природы проявлялись во всей красе.

После суток мечтательной неги на камнях, которые казались мягкой постелью, нужно было опять двигаться и искать пищу. Вела проснулся первым. Когда я открыл глаза и повернулся озябшим боком к солнцу, он уже оделся и развел огонь. Все пожитки были почти насквозь мокрые от липкой влаги ущелья. Открывавшийся вид подсказывал нам, что способ передвижения придется сменить. Нам оставалось тщательно просушить вещи и перепаковать их. При этом нам хотелось больше пищи, больше солнца, больше огня и – еще больше огня. Я не знаю, нуждались ли люди когда-либо в тепле так, как мы в тот момент. Небеса представлялись нам местом постоянного пламени.

Однако, при всех наших слабостях, мы были, наконец, на атлантическом берегу с двумя проливами к северу и западу, ведущими назад в неспокойную зону тихоокеанского влияния, где мы иногда испытывали покой, но чаще – жесточайшие муки Арктики. Сейчас перед нами был новый мир. Что он предложит? Насколько хватало глаз, то есть до середины широкого пролива Джонс, простиралась вода, свободная ото льда. Берег был усеян живописными, острыми скалами с опасными обрывами. Виднелись широкие низины, в которых не было снега, но с такого расстояния мы не могли судить, смогут ли они удовлетворить наши насущные потребности. Берега по обе стороны залива были блокированы паковым льдом, который, по-видимому, не был пригоден для путешествия на нартах. Меньше всего льда было вдоль северного берега. Поскольку мы убедились, что вскоре придется оставить нарты и испытать судьбу в брезентовой лодке, я считал разумным искать водный путь в море Баффина и далее на север, не теряя из виду суши. Этот путь был приемлем и для моих спутников, ведь он открывал им возможность вернуться в Гренландию до конца этого лета.

Мы вышли к воде в самой вершине фьорда. Здесь лежал старый зимний лед, еще примыкающий к берегу, но его основание было прорезано потоками талой воды и настолько разрушено горячим летним солнцем, что по этой береговой полосе льда было невозможно двигаться. Морской лед вдоль берега был весь разрушен. Водоемы, покрытые морскими водорослями, быстро расширялись, оставляя ржавые пористые пятна. Таким образом, поверхность льда была покрыта миниатюрными озерами, и тонкий лед на них скрывал опасные провалы и трещины. Ходьба по такой поверхности представляла немалые сложности. Однако, как было видно в бинокль, расстояние до хорошего льда или открытой воды не превосходило нескольких миль. В любом случае единственный путь к спасению проходил по этому никудышному льду. Началась соответствующая подготовка.

Предстояла большая работа по ремонту и переналадке снаряжения. В ремонте нуждались обувь и одежда. Нарты требовали переборки, они почти развалились после путешествия по земле. Длительное пребывание во влажном состоянии, как было в нашем случае, стало гибельным для эскимосского снаряжения. Кожаные ремни на нартах и все соединения разболтались. Нитки из сухожилий на обуви и меховой одежде растянулись, швы зияли прорехами. Для серьезного ремонта, а также для пополнения тающих запасов пищи мы решили остаться здесь на один-два дня.

Местность, в которой мы находились, предоставляла все условия для обустройства лагеря, полностью отвечающего нашим требованиям. Попадалось много больших плоских камней, которые могли служить постелью, столом или верстаком. Погода стояла теплая, хотя и ветреная, яркие солнечные лучи источали тепло. На солнце температура достигала 40°, а в тени все так же приближалась к точке замерзания. Рядом виднелись небольшие сухие травянистые склоны, а также фрагменты болотистой тундры с глубоким бархатистым мхом. Все это в полном цвету. В других местах красиво смотрелись поросли мака с золотыми и белыми цветами и более длинные полосы пурпурной камнеломки.

Кое-где попадались розетки щавеля. Мы ели цветки и листья с большим удовольствием. Было разбросано большое количество костей и рогов: волчьи кости и части скелетов овцебыков и северных оленей. На берегу лежало множество китовых костей. Постепенно мы собрали это сырье или же запомнили места его скопления. В отсутствии древесины и угля оно могло стать весьма ценным не только как топливо, но и как материал для изготовления нового инвентаря.

В воздухе туда-сюда сновали птицы, и мы решили, что их активность связана с перелетами от мест кормежки к местам гнездования. То и дело возникало искушение использовать оружие, но стрелять птиц из винтовок невыгодно. Запас патронов иссякал, его следовало экономить для охоты на крупных животных, а для добычи птиц и мелкой дичи придумывать другие способы. Поражало количество гаг и голубых гусей. Мы нашли следы арктических зайцев и леммингов, но признаков недавнего пребывания овцебыков или оленей не видели.

Было очевидно, что на морском льду или в открытой воде мы обнаружим тюленей, моржей и белух, но необходимых приспособлений, чтобы рискнуть отправиться на такую охоту, у нас пока не было.

Путь Фредерика Кука к полюсу и обратно до Анноатока[89]

Вела поставил себе задачу собрать топливо для костра. Вокруг рос мох и валялись мелкие кости, но все это сначала требовалось просушить. Ему не понадобилось много времени, чтобы разложить на солнце целую гору влажных костей и мха. Затем он обследовал окрестности в поисках мяса и жира и вернулся с десятком гагачьих яиц, арктическим зайцем и уткой. Меня это удивило, поскольку уходил юноша без винтовки. Разложив с гордостью свои трофеи на камнях, он выразил сожаление, что не добыл мяса для собак и жира для костра. Я его похвалил, а потом спросил: «Как ты это сделал?»

Эскимосы не терпят хвастливых людей. Чтобы не выглядеть нескромным, Вела несколько секунд молчал, а затем сказал, что ему придется использовать немного медвежьего жира из наших небольших запасов, чтобы развести огонь. Мне больше всего хотелось узнать, как он без ружья заполучил зайца. Арктический заяц – самый осторожный из всех животных и самый быстрый в беге на коротких дистанциях. Каким же способом Вела действовал? Объяснение долгое время откладывалось, и, хотя мне не терпелось его услышать, было бы неправильно торопить Велу с ответом. Через некоторое время, когда заяц был уже в котелке, я опять попросил разъяснений: «Ты стал просто мастером в охоте. Расскажи нам, как ты добыл это, – сначала про зайца».

Мы все сидели рядом, занимаясь ремонтом обуви, и вдыхали аромат, исходящий от кипящего котелка. Вела вынул кожаный ремешок длиной и толщиной со шнурок от ботинка и сказал: «Вот этим я поймал зайца» и стал рассказывать про гаг. Но я все еще не понимал, в чем состоял его метод ловли зайца с помощью шнурка.

Я уточнил вопрос: «Как ты поймал зайца шнурком?»

Он объяснил, что использовал любопытство животного и его привычку бегать по проторенным тропам. Способ оказался совсем простым. Вела закрепил петлю из шнурка поперек свежего заячьего следа, полагая, что зверек из интереса начнет обнюхивать петлю и попадется в нее. Заяц поступил именно так и ждал в ловушке, когда Вела вернется, закончив поиски гагачьих яиц.

«Теперь про гаг. Как ты узнал, что яйца свежие, и как поймал утку?»

Он ответил, что «яйца были с красной серединкой». Это означало, что в желтке начинал формироваться зародыш. Для меня это было не самой лучшей новостью, но для эскимосов утиные яйца в этот период имеют такой же изысканный вкус, как для нас – созревший сыр.

«А утку я поймал другим шнурком», – сказал Вела. Он подвесил петлю из ремешка над гнездом. Утка попала головой в петлю, а затем стала стараться от нее избавиться, но с каждой попыткой петля затягивалась все туже.

Так было положено начало новому искусству охоты, которому в дальнейшем, когда мы будем отчаянно нуждаться в пище, предстояло спасти наши жизни.

Мы не могли продолжать ремонт, поскольку еда для собак закончилась; надо было двигаться вперед и разбить лагерь в таком месте, где можно было бы найти для них мясо и тогда снова заняться починкой снаряжения. Здесь гнездилось изрядное количество птиц, достаточное, чтобы прокормить людей и собак, но каждой собаке на обед требовалось по целой утке, и, чтобы добыть столько птиц, надо было тратить ценные патроны, к чему мы готовы не были. Поэтому, не закончив ремонт, мы рискнули выйти на раскисший лед.

Снег растаял. Припай, по которому мы могли идти, представлял собой твердую неровную поверхность. Температура была 30° – недостаточно низкая для замерзания морской воды, но достаточная для замерзания пресноводных луж под тонкими пластинками стекловидного льда, которые не выдерживали наш вес. Нарты шли тяжело, ледяные иглы и острые края тонких ломающихся пластинок наста резали собачьи лапы. Мы решили, что если такая обстановка сохранится до следующего лагеря, то придется потратить одну накидку из тюленьей шкуры и сшить собакам кожаную обувку. Часто приходилось огибать большие лужи на участках, заросших водорослями. Из-за этого наше продвижение задерживалось. Когда мы вышли из фьорда и обогнули скалистый мыс, температура поднялась до 34°. Теперь все текло и таяло, но нам нужно было идти, чтобы найти безопасный путь к северному берегу пролива Джонс.

Лед двигался. Чтобы дойти куда-то, следовало забыть об осторожности и по-настоящему рисковать: или быть унесенными в море, или провалиться под лед в ледяную воду. Большинство собак уже падали в воду, но они выплывали и сами вылезали на лед. Если им было трудно, их вытаскивали за постромки. Но вытащить из ледяной воды человека не так-то просто. Поверхность становилась настолько плохой, что приходилось держаться подальше от берега, тепло которого быстрее растапливало лед. Теперь мы видели отдельных тюленей и слышали голоса самцов моржа. Собаки так рвались на охоту, что стало невозможно выдерживать безопасный курс упряжек. В этой захватывающей борьбе каюры один за другим неожиданно принимали холодные ванны – первые за месяц. Солнце неплохо пригревало, мы были легко одеты. Выбравшись из воды, мы стряхивали с одежды и выливали из ботинок ледяную воду и продолжали двигаться с удвоенной энергией, чтобы согреться.

Однако ни собаки, ни люди не могли долго выдерживать такой вид путешествия. Тут мы заметили большую льдину, которая скользила вдоль берега в нужном нам направлении. У ее внешнего края лед плыл в противоположную сторону. Мы решили попробовать добраться до берега в надежде найти место для отдыха и уже там получше разобраться с ужасной ледовой обстановкой, сложившейся под нашими ногами. В воде мы провели столько же времени, сколько на льду, но, если мы хотели выжить, надо было продвигаться вперед. Вдоль берега тянулось пространство открытой воды. Чтобы его пересечь, следовало найти льдину, которую можно было бы использовать как плот. Это было опасно, но не ново для нас.

Наконец, нам удалось выбраться на берег, но не там, где хотелось. Это был мыс с отвесными утесами, почти без плоских участков. Наш ледяной плот вынесло на сушу в начале отлива. Некоторое время мы вынуждены были оставаться там, куда нас забросила судьба, насквозь мокрые, оставаясь при этом в холодной тени скал. Солнце временно отреклось от нас. Нет подходящих камней для постелей и солнечного места для лагеря. Но мы бывали в местах и похуже, поэтому пока что прыгали на узкой полоске берега, окруженной мрачными нависающими скалами. Они нас тревожили, поскольку с них вполне могли посыпаться камни. Мы привязали собак и обсудили возможности обустройства, пока наша мокрая одежда слегка подсыхала изнутри и обледеневала снаружи. Зима здесь никогда не оставляет лето в одиночестве. Пересекая остров в середине лета, мы пережили самую жестокую пытку холодом. Теперь, на уровне моря, яркое солнце и голубые тени северных склонов утесов снова преподносили нам зиму и лето в один день с гибельными результатами.

Из морозной тени мы могли бы выбраться на скалы, но при этом было невозможно взять с собой ни собак, ни снаряжение. Кроме того, существовала надежда, что мимо проплывет льдина, подходящая нам как плот, и такую возможность нельзя было упустить.

Вокруг кружилось огромное количество чаек, а также множество гаг, голубых гусей и морянок. Неужели они гнездятся на этих холодных скалах? Некоторые, мы думаем, могли бы, но, как правило, хорошо развитый инстинкт заставляет птиц обитать на скалах, обращенных к солнцу, на юг. Мы тщательно обследовали карнизы и углубления, но не нашли никакой пищи. Гнезда отсутствовали. Нам хотелось яиц. Яйца с развитыми эмбрионами – и те ценились бы сейчас очень высоко. Но и тухлых яиц не было. Мы нашли только малость сухого мха и горы сухого птичьего помета.

«Это, – сказал Вела, – даст нам огонь», и скоро в котелке варились остатки нашей последней добычи – утиные головы, лапы, плюс заячьи лапы. Получился хороший вкусный обед.

Тем временем солнце почти достигло севера и вскоре должно было осчастливить нас своими лучами, а прилив был в той фазе, когда можно ожидать льдин, чтобы отправиться в путь дальше. Шесть часов мы провели в этой тени в холодном ознобе. Казалось, что прошли целые сутки. Однако мы отдохнули, кое-что подремонтировали и слегка перекусили. Собаки, хотя не ели уже 48 часов, восстановились намного лучше, чем мы. Чтобы обсохнуть, им достаточно всего лишь отряхнуться. Для нас же это была долгая и утомительная работа.

Впереди находился едва видимый низкий остров. По обеим его сторонам располагались проливы, забитые мощным льдом. Оба вели в узкое горло между гигантскими утесами, которое открывалось в ужасные северные тихоокеанские воды, по которым мы проходили в пролив Веллингтон вдоль побережья Бэби Лэнд. Мы оставались на восточной оконечности Бэби Лэнд, но отсюда она не выглядела привлекательной. Земли не было видно, только холодные мертвые скалы. Даже лишайники почти отсутствовали.

Мы планировали добраться до острова и затем пересечь восточный пролив, который был назван Хелл Гейт[90] – из-за скорости, с которой по нему проносились массы льда. Наконец, подошла подходящая льдина. Нам удалось покинуть берег и пересечь узкую полоску воды между сушей и полярным паком, двигавшимся в сторону острова. Мы стали экспертами по использованию в своих целях течений и противотечений в ледяных заторах. Поверхность льда здесь была намного лучше для передвижения, чем на гнилом припае сутками ранее. Поскольку западный пролив был блокирован, мы добрались до острова и страшного пролива Хелл Гейт без особенных трудностей. Хотя тут было полно чаек, уток и гусей, много тюленей и моржей, мы не позволили себе отвлечься на охоту. Наша цель состояла в том, чтобы как можно быстрее достигнуть острова, пока западный пролив заблокирован.

Остров оказался прекрасным убежищем как раз в том месте, где для обмена ударами встречаются атлантические и тихоокеанские штормы. В течение суток мы наблюдали эту линию фронта великих океанов. Ветер и дрейф льда редко совпадали по направлению. Пак сжимало в основном с севера и запада. Но все внезапно менялось, и в течение коротких периодов давление происходило с востока. Скорость и направление движения битого льда менялись, особенно при высоком приливе. Иногда лед мог двигаться со скоростью военного судна. Однако вся эта потраченная впустую разрушительная энергия не очень нас волновала. Мы уже ощутили ее мощь за предыдущие месяцы.

На острове распоряжались гаги-гребенушки. Это было их владение, которое не тревожили ни песцы, ни волки; даже лемминги не копались в поросших травой холмах, на которых находились гнезда, выстланные сухим шелковым пухом. Этих уток были тысячи. Какое прекрасное зрелище! Гаги-гребенушки – самые красивые и осторожные из всех уток в мире льда. Гнезда были полны яиц, которые высиживал и охранял один из супругов. Казалось, утки понимали, что наши собаки не могут свободно рыскать среди камней, как волки. Эти сообразительные птицы чувствовали также, что мы не собираемся пользоваться ружьями. Странно, как быстро эти европейские создания способны оценить намерения людей. Мы проголодались, но двух-трех уток и нескольких яиц нам было вполне достаточно. Мы получили это без особого труда. Но чтобы накормить собак, понадобилось бы убить массу птиц, на что мы не были способны. Кроме того, невдалеке были и тюлени, и моржи, и белухи. Они должны стать основной пищей для собак, а нам придется изобрести новые способы безопасной охоты на этих животных.

Пока мы обсуждали этот вопрос, мимо нас так быстро проплыла льдина со спящим тюленем, что мы начали обвинять себя в расслабленности. Это не должно повториться, однако атаковать зверя на свободно двигающейся льдине среди открытой воды все равно было слишком рискованно. У нас имелся наконечник для гарпуна, но без древка и с коротким линем. Этук быстро привязал к гарпуну линь и закрепил гарпун на бруске из гикори, предназначенном для ремонта нарт. С этим приспособлением и ледорубом он направился обследовать берег в надежде добыть тюленя. Через час он вернулся и сказал, что тюлень уже на берегу за небольшим перешейком и что можно отвести туда собак и накормить мясом. Мы так и сделали, а также развели рядом костер для веселой трапезы совместно с собаками.

Затем был сон на сухих камнях под ярким теплым солнцем. С полными желудками. Даже случись беда в эти минуты блаженства в сказочной стране, вряд ли она смогла бы разбудить нас! Стихия на этот раз благоволила нам. Когда мы встали, западный пролив, заблокированный ранее льдом, был свободен, а пролив к востоку от Хелл Гейт был забит массивным полярным льдом. Не позавтракав, мы отправились в путь по ледяному затору и спустя несколько часов благополучно достигли северного берега пролива Джонс, вдоль которого должны были найти обратный путь в Гренландию.

Кайра

Лагерь устроили с комфортом, как мы его понимали, рядом с прозрачным ручьем, текущим по скальному желобу. Скалы теплые, погода замечательная. Гранитные глыбы защищали это уютное место от резких порывов холодного ветра из Хелл Гейт. На солнце температура 42°, в тени 33°. Тут и там возвышались отвесные утесы с гранитными шпилями, пронзающими холодную синеву неба. Поблизости было мало растительности и немного следов животных. Что за тихая гавань отдохновения! Но Хелл Гейт был полон смятения, сквозь него стремительно неслись вперемешку полярный лед и осколки айсбергов.

На этом этапе нашего путешествия пришлось изменить тактику борьбы с голодом и холодом. Перемещение по суше стало совершенно невозможным. Движение с морским льдом тоже не годилось. Необходимо было подготовить брезентовый челнок, пока свернутый, со всем вспомогательным оборудованием для трудного и опасного плавания по открытым водам. С этим была связана очень грустная мысль: придется расстаться с собаками, нашими верными друзьями. Теперь мы должны оставить надежду встретить китобоев или наткнуться на селение эскимосов.

Разум слишком часто порождает пищу для желаний, и мы еще надеялись, что в ближайшие месяцы благополучно избежим всех неприятностей. Было допущено много ошибок. Одна из них состояла в том, что мы не остались зимовать в Бэби Лэнд, как настаивали эскимосы. В этом случае мы могли бы спасти собак, да и в целом, скорее всего, справились бы с ситуацией лучше. Ныне мы совершали ту же ошибку, не готовясь к зиме там, где находились. С собаками и новым охотничьим снаряжением мы могли бы добыть здесь, на открытой воде и разреженных льдах Хелл Гейт, достаточно тюленей и моржей, чтобы запастись мясом и жиром на всю зиму. С началом следующего полярного лета перед нами открылся бы безопасный путь по льду на восток по проливу Джонс и вдоль берегов моря Баффина назад в Гренландию, либо на север в залив Фьорд и далее по пути, который мы использовали в начале путешествия на Северный полюс.

Вела и Этук хотели остаться, но для меня задержка была невозможна. Мы преодолели трудности и теперь могли рискнуть попытаться вернуться в Гренландию нынешним летом. Это решение, как показали дальнейшие события, принесло нам ужасные страдания и не раз ставило на грань жизни и смерти.

При каждом обсуждении мои спутники сохраняли преданность и благоразумие, и поскольку любой наш план не основывался на личном опыте, они всегда полагались на мое мнение, даже если оно расходилось с их представлениями, как это нередко случалось. Как бы мы ни поступили, сейчас нам требовалась неделя для обследования местности и подготовки одежды и снаряжения. Временное отсутствие дичи благоприятствовало моим планам, хотя мы все и согласились, что в этом месте чуть позже будет много морского зверя.

Первым делом нужно было решить вопрос с лодкой. Чтобы охотиться и перемещаться с тяжелым снаряжением по воде и высаживаться на берег и лед из хрупкой раскладной лодки, понадобится система механических приспособлений, которых пока не имелось. Для отработки доселе не испытанной технологии требовалось много работы и экспериментов. До сих пор лодка служила в основном настилом в нартах или полом в снежном убежище. Ее нельзя было использовать на открытой воде при низких температурах, поскольку, даже если ее не прорежут быстро образующиеся стекловидные кристаллы льда, она столь быстро покроется снегом и льдом, что передвигаться на ней станет опасно. Все это было нам известно из опыта по использованию лодок из звериных шкур – каяков и умиаков. Брезент нашей лодки был не водостойким. Водоотталкивающий материал, твердея на морозе, становится хрупким и легко ломается. Поэтому мы и не носили водостойкой одежды и до сих пор откладывали работу по пропитке брезента лодки водоотталкивающим составом.

Мы также обнаружили, что разборные и складные устройства нам не подходят, так как даже в летних погодных условиях брезент с водоотталкивающей пропиткой ломается при складывании.

Таким образом, нашей первой задачей была переделка и наладка брезентовой лодки. Каркас, сделанный жестким, оставался разборным. Бо́льшая часть выступающих деревянных деталей использовалась в нартах. Поэтому, чтобы собрать лодку, следовало разобрать нарты. Дощечки из гикори от настила нарт пошли на борта, чтобы получше расправить каноэ. Также благодаря этому мы сохранили на будущее ценный гикори. Готовя водоотталкивающее средство для пропитки брезента, мы обошлись без специального растворителя, поскольку считали, что вполне подойдет тюлений жир, да и растворитель не придется носить с собой. К концу первого дня мы покрыли брезент одним слоем смеси. Спустя два дня нанесли еще один. Двумя днями позже мы спустили лодку на воду, после чего внесли некоторые изменения в конструкцию и усилили пропитку. Лодка выполняла свою задачу превосходно.

Двое нарт еще оставались в хорошем состоянии, лишь все соединения разболтались. Одни нарты мы разделили пополам и сделали складными, чтобы их можно было разобрать и поместить в лодку. Инструментов вполне хватило для работы. Имеющийся опыт подсказывал, что часто придется перевозить лодку по льду на нартах, а иногда, при пересечении небольших пространств воды, понадобится привязывать нарты к днищу лодки. Эта схема многократно изменялась и корректировалась в зависимости от конкретных условий. В целом, это решение оказалось в высшей степени правильным, поскольку позже нам пришлось пройти в такой комбинации действий около тысячи миль, продвигаясь зигзагами взад-вперед по проливу Джонс.

Продолжая все эти эксперименты, ремонт и переделки, мы также обследовали ближайшие окрестности. На суше погода оставалась замечательной, но на море, особенно в районе Хелл Гейт, у того, кто ведал погодой, были свои правила. Ветра, приливы и ледовые заторы формировали здесь центр сильных потоков воздуха и воды. Это выглядело не особенно приятно, так как мы не знали, насколько далеко распространяются эти потоки. В окрестностях встречалось мало гусей и гаг, но было много кайр и чаек. Птичий базар мы поблизости не обнаружили. Издалека доносился вой волков. Две наших собаки сорвались с привязи и дезертировали. Мы были уверены, что они присоединились к волкам. Эскимосская собака – всего лишь полуприрученный волк и при возможности с удовольствием убегает в дикую природу к сородичам. С дальних скал лаяли песцы. Попадались свежие следы зайцев, карибу и овцебыков, но упорные поиски крупной дичи закончились безрезультатно. В такое время года эта страна казалась опустевшей.

Настало время принять самое судьбоносное решение за все время нашего странного бытия. Впредь плывем в лодке. Наш небольшой брезентовый челнок имел в длину всего 12 футов. Когда мы до предела сократили груз, уложили его в лодку и заняли свои места, суденышко осело так глубоко в воду, что плыть стало опасно. Края бортов возвышались над водой всего на шесть-семь дюймов. В таком положении одна собака могла легко нарушить равновесие даже на спокойной воде, а как быть при волнении? Необходимо оставить на берегу не только собак, но и немалую часть нужного снаряжения.

Оставить собак! Как мы проживем без этих преданных друзей? Когда все было безрадостно, пасмурно и уныло, когда смерть от холода и голода была уже близка, собаки своим воем приветствовали восход луны и выражали надежду на лучшее. Когда наши силы иссякали, мы преодолевали опасные места благодаря их бо́льшей выносливости. С этими друзьями волков одиночество никогда не было болезненным. А теперь мы должны расстаться. Слезы текли по щекам. Как можно расстаться? Собаки умоляюще смотрели на нас. Казалось, они поняли, что мы задумали. Хвосты их были опущены. Они выли не обычным хором, а поодиночке, с интонациями грусти и осуждения, вызывающими еще больше слез.

Должны ли мы их убить, чтобы прекратить возможные страдания? Патроны мы тратить не могли. Оставались нож или топор – нет, это будет убийство друзей.

Этук сказал: «Давайте посмотрим с другой стороны. Находясь на месте собак, мы бы хотели, чтобы нас убили?»

Конечно, мы ответили: «Нет – где есть жизнь, есть шанс. Смерть слишком определенна – это конец. Нет, пусть собаки живут. Они найдут волков и познают радости новых владений. Они заслужили все то, что может дать эта холодная земля. Пусть они живут. Где живут волки и песцы, наши более сообразительные собаки не будут голодать».

Представьте себе наше состояние: мы прощались с собаками так, будто хоронили любимого человека. Мы сели в лодку и отплыли на восток. В течение примерно часа слышался их прощальный вой, который спустя месяцы и годы являлся нам во сне. И насколько же одинокой была затем наша жизнь голодными и холодными темными месяцами! Нам еще предстояло узнать, что тоска по друзьям-собакам может довести до самоубийства.

Пролив Джонс имеет в длину около 190 миль при средней ширине миль в сорок. Этот большой водоем, могучий океан тревог для трех человек в хрупкой брезентовой лодке длиной всего 12 футов. Здесь, как и на сотни миль южнее, неоткуда ждать помощи. Свою судьбу мы держали в собственных руках, причем снаряжение нам еще предстояло придумать или соорудить из весьма скудных материалов наших старых запасов, которых, в общем-то, почти и не осталось. Две недели мы отчаянно гребли при таких волнах, на которые только могли отважиться, делая примерно по 30 миль в день, из которых две трети приходилось на обходные маневры. По прямой линии в сторону моря Баффина мы проходили около 10 миль.

Нам казалось, что мы уже видели и преодолевали все виды ледовых препятствий, но это путешествие в брезентовой лодке было совершенно новым приключением. Оно показало, что нам предстоит еще многому научиться. Плавание было интересным и захватывающим не только вследствие своей новизны, но также из-за того, что ежедневно и почти ежечасно мы находились в такой опасности, что надежда выжить была сходна с ожиданием приза при игре в кости. Мы играли с судьбой, и на кону всегда стояло право на жизнь.

К мысу Спарбо на брезентовой лодке. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

За первые несколько дней наш прогресс был невелик. Мы передвигались до этого на ногах, а теперь должны были работать руками. Мы не были еще готовы ни психологически, ни физически преодолевать морские расстояния, будто у нас есть крылья или плавники, сидя при этом всего лишь в грубом подобии лодки. Опасаясь, что суденышко развалится или перевернется в неспокойном море вдали от суши или дрейфующего льда, мы держались близко к северному берегу. Однако, к нашему сожалению, берег этот представлял собой череду глубоких заливов и фьордов, в которые или из которых дули ветра; опасность усугублялась сильными течениями. На обрывистых мысах высадиться на берег было невозможно. На всем пути встретилось всего несколько мест, пригодных для безопасной высадки и устройства лагеря, отдыха и питания. Самой неприятной особенностью стали внезапные локальные изменения обстановки. Неожиданно налетающие бешеные порывы ветра или резкое изменение течения поджидали нас у каждого мыса и сильно осложняли плавание. Возникшая без видимой причины где-то посреди пролива Джонс ветка течения была способна вдруг со скоростью поезда принести плавучие льды. С такой же скоростью могли мчаться некоторые айсберги и отдельные льдины. В других случаях айсберги неожиданно начинали движение в сторону или против принесшего их течения. Нам приходилось, используя боковые завихрения, уклоняться от этих течений либо безрассудно, в спешке двигаться вместе с потоком.

Первый залив мы попробовали пересечь от мыса до мыса по прямой линии, но больше никогда не повторяли такой попытки. Когда мы миновали ближайший выступ, воздух был тих, гладкое море сверкало, как зеркало. Расстояние между мысами было, наверное, не более шести миль, но потребовался весь день, чтобы выбраться из следовавших один за другим потоков бурных вод, вызванных сильнейшим ветром, который дул с гор из каждого распадка. После этого мы или гребли вдоль берега залива, который затем пересекали в каком-то узком месте, или сознательно уходили в открытое море и двигались дальше под защитой полосы дрейфующего льда.

При новом способе передвижения выбрать места и средства устройства лагеря, а также добывать дичь и готовить пищу стало весьма трудно. Опасно приближаться к берегу, но столь же тревожно находиться вблизи скоплений пакового льда, вместе с которым наше передвижение самое быстрое. Часто мы непрерывно гребли по 24 или 48 часов, подремывая по очереди прямо в лодке. Обычный лагерь устраивали на льдине, входящей в состав сплоченного потока, двигающегося по течению. Мы вытаскивали лодку, выгружали вещи, выливали, как могли, затекшую воду, высушивали дно и раскладывали на дне постель. Было сыро и зябко, но мы были защищены от ветра, и лагерное обустройство было столь простым, что времени на него почти не тратилось. Один человек постоянно дежурил, следя за опасными трещинами, подвижками льда и за тем, не появятся ли медведи. Он же устанавливал небольшое медное приспособление в форме полумесяца, как эскимосская лампа, в котором горел жир. Над ним закрепляли треногу с котелком, в котором растапливали лед или готовили случайно добытую чайку или яйца. Чаек ловили силками из веревочных петель, яйца воровали из гагачьих гнезд. Эти вызревшие яйца стали теперь основной пищей. Они нравились нам и в приготовленном, и в сыром виде. Содержимое яиц по запаху напоминало сыр, по вкусу – рыбу, а по внешнему виду – мясо, но это была высокопитательная пища в концентрированном виде. Пойманных птиц обычно ели сырыми.

Во время этой части наших странствий мы лишь изредка видели тюленя, или моржа, или медведя. Замеченная нами дичь ни разу не находилась в таком месте, что имело смысл начинать опасную охоту, и мы кормились яйцами, чайками и утками.

Наш образ жизни, казавшийся в данный момент необычным, ненадежным и даже неудовлетворительным, по контрасту с предыдущим периодом был более приятным и вдохновляющим. Хотя нас часто беспокоили местные шквалы и волнения, в целом, погода стояла хорошая. Как приятно было ощущать горячее солнце на спинах, лицах и руках! Температура обыкновенно держалась около 35°, опускаясь до точки замерзания, когда ветер начинал дуть с одного из ледников. Мы быстро набрали силу и укреплялись духом. В этом плавании мы прошли почти весь пролив Джонс, но опасные паковые льды оттесняли нас все дальше от берега на середину пролива; в конце концов мы оказались у южного берега. Впереди было несколько островов, а за ними – море Баффина, часть Атлантического океана. Мы надеялись, что через несколько дней сможем повернуть к северу, а через несколько недель окажемся дома, среди гренландских друзей.

Неожиданный шторм обрушился на нас с внезапностью лавины. Наши надежды, наш образ жизни, весь наш мир быстро изменились.

Нас ждали перемены, новый вызов, новый план действий, очередная угроза смерти. Впереди была наихудшая полоса в длинной череде сражений за жизнь с голодом и холодом, еще одна битва с арктической смертью, за которой следовала бы вечная ночь небытия. Но страх смерти волновал нас мало, а голод и страдания усиливали желание выжить. Счастливое возвращение к друзьям и родным все еще оставалось далекой мечтой.

Была полночь. Солнце – на севере. Небо серо-голубое и довольно ясное. Воздух неподвижен, подозрительно неподвижен. Несколько рваных облаков клочьями носились по небу то вверх-вниз, то на восток или запад. Издалека доносился рокот паковых льдов, но все остальное казалось безмолвным и спокойным. Это было наше любимое время для устройства лагеря. Мы устали после долгого пути по воде и льдам, проголодались, и нас не покидало предчувствие какой-то опасности, которую мы еще не успели верно оценить.

Шторм был неизбежен, но будет ли он местным или охватит весь регион? Придет с востока или с запада или из какого-то ледникового фьорда? В этих местах барометр не был хорошим индикатором погоды, но он достаточно упал, чтобы нас насторожить.

Мы так часто переживали штормы, что перспектива еще одного нас не слишком беспокоила, но наше нынешнее положение отличалось от того, что было раньше. Одно это было достаточно веской причиной для срочных приготовлений. Однако мы мало что могли предпринять, кроме как поесть сырого мяса чайки и напиться ледяной воды, так как следующая трапеза в комфортной обстановке могла случиться не скоро. В целом, нам казалось, что мы находимся в хорошем месте, чтобы выдержать напор шторма с любого направления, кроме восточного. Штормы с волнами с севера на юг поперек пролива были недолгими и, как правило, локальными. Из предыдущего опыта мы знали, что если удачно расположиться в центре ледяного острова, то штормом нас либо прибьет к берегу, либо мы станем частью более крупного скопления льда в центре пролива. Наиболее вероятное направление длительного шторма – с запада. До сих пор западные штормы рассеивали пак и оставляли нас в опасных открытых водах неспокойного моря. Но теперь, получая воздушные стрелы и удары судьбы из Тихого океана, мы могли быть уверены в том, что в любом случае нас принесет к лежащим впереди островам, которые сыграют роль стоек ворот и не дадут шторму вынести нас в открытые воды неспокойного моря Баффина.

Таким образом, проблема самозащиты была наспех проанализирована. Мы прочно привязали нарты к днищу лодки, чтобы иметь возможность быстро выйти из воды на лед и продолжить движение, если новые опасности того потребуют. Внезапно небо потемнело, море почернело, земля со всех сторон исчезла. Мы находились примерно в 30 милях от островов, расположенных восточнее, в 40 милях от скалистых северных берегов пролива и в 20 милях от покрытой льдом восточной части северного побережья острова Девон. Здесь, над подводными отмелями, где садились на мель айсберги, мы решили остаться, предполагая позже направиться к ледниковому заливу на юге, поскольку открытая вода и удобный лед представляли собой приемлемый путь.

Ветер обозначился пушечными выстрелами, за которыми следовали несколько секунд давящей тишины в густом неподвижном воздухе. Мы знали, что это голос опасного шторма. Окружающий лед быстро растрескался, как корочка на торте. В качестве плавучего пристанища мы выбрали старую синюю льдину. Такая быстро не расколется; однако она слишком сильно крутилась и наклонялась, не давая нам почувствовать себя в безопасности. Примерно после получаса мглы и непостижимого возмущения воздуха и воды нас накрыл постоянный северо-западный ветер. Видимость во всех направлениях была настолько ограничена, что мы не могли принять никаких разумных решений по смене позиции. Пошел небольшой снег, а брызги ледяной воды замерзали на одежде. Из-за воя ветра голоса не было слышно, и мы дрожали в полном молчании. На время вроде бы спасены, но какую опасность принесет нам этот дрейф?

В наступившей неопределенности минуты казались часами. Мало-помалу мы заметили, что другие льдины от нас отходят, а мы остались на синем ледяном кристалле размером в один акр, который раскачивали растущие волны. Наконец, назрела необходимость куда-то переместиться, но куда? Штормовые волны перевернут лодку в одно мгновение. Нужно находиться под защитой плывущих льдин и двигаться в сторону берега с их подветренной стороны.

Уходить с залитой водой льдины было опасно. Но не менее опасно было и задержаться. Хотя ветер дул с запада, мы знали, что нас может нести не на восток, а в какую-то другую сторону. Поэтому наше положение, как и направление дрейфа, оставалось совершенно неясным. Сверяться с показаниями компаса не имело никакого смысла. Наши жизни зависели от удачного расположения надежной льдины. Мы знали, что другие льдины недалеко, поскольку волны имели вид зыби, а не катящихся гребней, но в темноте сквозь снежную кашу, висевшую в воздухе, ничего не просматривалось.

Почти смирившись с мыслью о гибели в штормовой пучине, Вела сказал: «Я чувствую запах земли». Я не стал допытываться, как он мог чувствовать запах земли, когда мой нос был настолько забит мокрым снегом, что я еле дышал. За подтверждением я повернулся к Этуку.

Тот сказал: «Я не чувствую запаха, но чувствую впереди землю».

Мне казалось, что обратные течения относят нас в открытое море, на запад. Я прочистил уши, глаза и нос от снежной массы и вскоре услышал то, что принял за шум волн, набегающих на берег. Через несколько минут выяснилось, что это волны бьются об айсберг. Ледяная гора стояла на мели и была готова развалиться на куски под ударами штормовых волн. Стало прохладнее. Снегопад прекратился, открывшийся горизонт радовал глаз. Эскимосы правы! Прямо впереди была суша, а вдоль берега длинными языками тянулись массы пакового льда. Земля находилась в 10–15 милях к юго-западу. Впервые в жизни мы радовались льдам так, как радовались, распознав землю, поскольку без льда, защищающего нас от ветра и волн, нам никогда не добраться до суши.

Мы не могли придумать ничего другого, кроме как искать убежище среди битого плавучего льда и как можно быстрее продвигаться к берегу. Едва мы ступили на лед и вытянули за собой лодку, как ветер ударил с такой силой, что едва не сбил с ног. Лед сразу тронулся в западном направлении, немного отходя от берега и оставляя за собой открытые разводья. Они, как стало понятно, были для нас единственными безопасными окошками. Вода в них была спокойной, а гряды торосов ослабляли ветер. Кроме того, эти разводья время от времени образовывали проходы, позволяющие продвигаться к суше.

Нарты снова установили под лодкой и привязали. Все вещи прикрепили к деревянному каркасу, чтобы ветер или волны не унесли их. Так мы пересекли несколько небольших ледяных полей, перепрыгивая через разделяющую их воду и перетягивая за собой нарты с лодкой. Гряды торосов были труднопроходимым препятствием. Чтобы перевалить через них, нам приходилось отвязывать нарты от лодки и переносить вещи. На все это уходило много времени. Мною овладело чувство безнадежности. Тем временем ветер сменился на восточный и задул с такой силой, что идти стало невозможно. Мы спрятались за торосом, надеясь, что неистовый шторм вскоре иссякнет, но ни передышек, ни каких-либо признаков его прекращения не было заметно. Лед вокруг нас резко двинулся к западу, понемногу смещаясь в сторону моря.

Теряло смысл рваться к земле, так как разводья стали слишком широкими и были заполнены осколками льдин, в то время как вздымающиеся волны швыряли горы льда и пенящейся воды на край пака, который вздымался и опускался на зыби, постепенно раскалываясь на небольшие фрагменты. Наше поле было прочным. Я знал, что оно продержится дольше остальных, но льдина не была достаточно высокой, чтобы спасти наши ноги от подступающей воды.

Вдали, с подветренной стороны, мы заметили низкий айсберг, медленно нагоняющий нашу льдину. Это было многообещающее зрелище. Только он мог вознести нас на высоту, недоступную для бушующих ледяных волн.

Его насыщенный ультрамариновый цвет обещал достаточно прочный лед, который выдержит натиск шторма. Никогда прежде люди с тонущего корабля не желали так сильно добраться до спасительной скалы, как мы стремились к этой синей ступени льда. На ней было несколько маленьких полочек, по которым мы могли бы подняться. Мы с волнением наблюдали, как гора вращается, раздвигая другие льдины.

Она нацелилась почти прямо на нас и могла, вероятно, расколоть наше ледяное поле. Мы приготовились быстро перепрыгнуть на «палубу» нашего предполагаемого «судна».

Надвигаясь, айсберг коснулся соседней льдины и оттолкнул нас. Мы быстро перебрались на другой ледяной блин и, к своему ужасу, обнаружили широкую полосу ледяной каши, столь же непроходимую для нас, как и зыбучий песок. Однако за проходящим айсбергом оставалась полоса чистой воды. Спустив лодку с нартами на воду позади айсберга, мы принялись интенсивно грести, достигли его и перепрыгнули на него, обретя защиту. Какое это облегчение – быть вознесенными над дробящимся паком и с безопасной высоты наблюдать за грохочущей стихией!

Айсберг был квадратным с закругленными углами. Его наивысшая точка находилась в футах двадцати над поверхностью воды при средней высоте около 10 футов. Лед был толщиной примерно в 80 футов при ширине около 100. Такие размеры обеспечивали остойчивость, что было очень важно, поскольку, если бы эта штука перевернулась, что часто случается с айсбергами, то нам осталось бы только искать пристанище среди китов.

Это был старый осколок более крупного айсберга, много лет выдерживавшего арктические бури. Об этом свидетельствовали насыщенный синий цвет льда, многочисленные полости и острые пики. Таким образом, мы находились на огромном кристалле, который не должен серьезно пострадать ни от какого шторма. Однако его поверхность, будучи очень красивой из-за бесконечного количества сочетаний разных оттенков синего цвета, не предлагала комфортабельных спальных мест. Здесь было три пика, слишком скользких и крутых, чтобы на них взобраться, с более пологими склонами внизу. В них море выбило щели и окна, ведущие в центральное понижение, заполненное водой. Единственным местом, где мы могли расположиться, был воронкообразный берег этого «озера». Пока что нам приходилось мириться с отвратительной качкой и леденящими штормовыми порывами.

Небольшие льдины вокруг не позволяли волнам добираться до «палубы». Чтобы нас не сбросило со скользкой поверхности, мы прорезали отверстия в стенках пиков и продели в них веревки, за которые держались. Лодку тоже надежно закрепили веревкой, пропущенной через отверстие во льду. Мы перемещались по льдине из стороны в сторону, чтобы успокоить наши сердца и восстановить кровообращение. Хотя температура была около точки замерзания, все окоченели и не представляли себе, как пережить шторм.

Спустя некоторое время ситуация изменилась: теперь мелкий лед, действовавший ранее, как жир на воде, успокаивая волнение, окатывал нас с головы до ног. Сухими оставались только рубашки. Крепко ухватившись за веревки, цепляясь за трещины, мы принимали на себя брызги разбивающихся волн, пока айсберг, вспахивая рассеянный пак, продвигался в сторону моря. Холод проникал сквозь заснеженную меховую одежду и вызывал дрожь, словно при сильном морозе. Так проходили часы в физических и душевных страданиях, пока айсберг двигался в сторону мрачных черных скал Хелл Гейт. Но вот небо на востоке обесцветилось, а на юге поголубело, вместе с тем температура упала, и наша одежда превратилась в броню.

Айсберги. Серия из трех фотографий Ф. Кука. Источник: Архив Центра полярных исследований имени Бэрда Университета штата Огайо

Мы пока еще были одеты по-зимнему. Куртки с пристегнутыми капюшонами из тюленьих шкур, рубашки из одеял из верблюжьей шерсти, тоже с капюшонами; брюки из медвежьих шкур, носки из заячьего меха, сапоги из тюленьей кожи и рукавицы из нее же, с травяной подкладкой со стороны ладоней. Такое одеяние не было водостойким, но вода по нему успешно стекала и оно не продувалось; однако мороз при мокрой одежде и сильном ветре заставлял зубы стучать, а кожу дрожать.

Оказавшись на айсберге в относительной безопасности, мы проявили больший интерес к своему «судну», плывущему по воле ветра и волн. На его надводную часть действовали ветры, а на подводную – приливы и противотечения, придавая ему сложную траекторию, отличающуюся от движения паковых льдов. Он вспахивал мили морских льдов, круша их и расталкивая в стороны.

После нескольких часов такого плавания, весьма спокойного, поскольку зыбь и волны не причиняли нам хлопот, айсберг неожиданно, без всякой видимой причины, пошел под прямым углом к ветру и, не торопясь, направился из скопления пака в бурлящее море. Такой стремительный переход от комфорта к дикому волнению мрачных вод заставил нас раскрыть рты от удивления. Волны, прихватывая глыбы льда, перекатывались через гребень айсберга и попадали в наше убежище, не оставляя нам ни одного безопасного места. Схватив топоры, мы прорубили во льду множество отверстий, закрепив еще раз страховочные веревки, и переместились с лодкой на подветренную сторону айсберга. Проведенные таким образом часы тревоги и мучений показались нам долгими, как эскимосская зима. Пак, оставшийся позади, вскоре стал лишь жемчужным сиянием на фоне ненастного неба. Мы неслись сквозь кипящую черноту, еще более впечатляющую по контрасту с перламутром и синевой айсберга с его белыми гребнями.

Что можно сделать, чтобы сохранить тепло жизни в мире отчаяния? К счастью, мы были слишком заняты тем, что непрерывно увертывались от летящих в нас снарядов из льда и воды, и поэтому не задумывались о своей судьбе. В противном случае рассудок мог бы и не выдержать такого адского напряжения.

Наша бронзовая кожа уже привыкла к холоду и ветру, однако пытка холодной водой, проникающей через одежду, была нам в новинку. В течение пяти месяцев нас избивали ветры и ранили морозы, но воду мы добывали, растапливая лед на ценном топливе, которое несли с собой тысячу миль. Имея достаточно воды – этой драгоценной жидкости, чтобы запить нашу холодную пищу, мы были удовлетворены. Роскошь умыться или принять ванну для нас была непозволительна, умывались разве что летящим снегом, ванна же принималась только в результате несчастного случая. Теперь же, в момент опасности, мы получали воду со всех сторон. Мучения от холода в районе полюса не шли ни в какое сравнение с этой кипящей темнотой.

Источник: Архив Центра полярных исследований имени Бэрда Университета штата Огайо

Прошли целые сутки, прежде чем наметились какие-то перемены. Такие естественные потребности как голод, жажда или сон оставались в стороне. Мы вели страшную борьбу с тем, чтобы нас не смыло в море. Наконец небо на востоке побледнело, на юге стало синим, и по обе стороны показалась земля. Ветер дул постоянно, но сила его ослабла, температура воздуха упала, так что наша одежда снова превратилась в ледяной панцирь.

Мы находились недалеко от входа в два пролива – Кардиган и Хелл Гейт, где встречаются воды Тихого и Атлантического океанов. Нас несло в пролив Кардиган, мимо фьордов, в которые мы спустились с запада всего две недели назад. Таким образом, за одни сутки мы потеряли то расстояние, которое прошли за две недели, и, вероятно, проиграли гонку со временем, чтобы добраться до спасительных мест, посещаемых эскимосами.

Однако мысли наши пока были заняты совершенно другим. Недалеко были видны крутые скалы, с которых в стремительные воды пикировали птицы. Мое сердце радостно забилось. Перед нами открылась перспектива прекрасного завтрака, если только волны утихнут и исчезнут белые гребни. Из проливов со скоростью поезда вырывались длинные вереницы тяжелых льдин. Тем временем температура продолжала падать. Вскоре север потемнел от клубящихся облаков тумана. Со звуками пушечной канонады налетел ветер из Хелл Гейт. Я спросил себя: «Что еще приготовила нам судьба?»

Айсберг наш, оживленный загадочным толчком, двинулся на юго-запад. Ледяные волны окатывали его, примораживая наши окоченевшие ноги ко льду, ходить по которому иначе было бы уже сложно. Уносимый в безбрежный подернутый льдом и грохочущий штормом океан, я молча стоял, парализованный ужасом. Спустя несколько часов сторожевые поля пака медленно приблизились к нам, и помимо своей воли мы оказались под защитой мощных полярных льдов.

Айсберг непонятным образом перестал двигаться и вскоре застыл в одном положении. Ветер продолжал дуть с дикой силой, но мы спрятались от него в лодке. Двое ненадолго задремали, а один вышагивал по льду, как часовой. Между соседних льдин постепенно появилась полоска тихой воды, которая стала медленно расширяться. Мы услышали необычайно знакомый звук, заставивший трепетать сердца. Моржи и тюлени, один за другим, поднимались на поверхность, чтобы набрать воздух. Прямо перед нами оказалась крупная дичь, полно мяса и жира. Мы очень хотели есть, но беспомощно разглядывали это изобилие, поскольку добыть его было сложно.

У нас оставалось всего несколько патронов и четыре банки пеммикана. Они хранились на самый крайний случай невыносимого голода. Такое время еще не пришло. После короткого отдыха, страшно голодные, мы приступили к поискам пищи. Нашей добычей стали птицы, прилетевшие с берега. Мы добывали их с помощью рогатки, изготовленной эскимосами, а позднее – силками из петель и разными другими способами, которым научил нас голод.

На вершину айсберга села чайка. Бесшумно, но быстро мы выложили приманку, установили веревочную петлю и, затаив дыхание, наблюдали. Птица огляделась, обнаружила привлекательную еду, спланировала вниз и ударила клювом пеммикан. Раздался щелчок – птица стала нашей. Торопясь, мы быстро разрезали ее на кусочки и жадно съели сырой. Немногое из того, что я когда-либо ел, имело такой изысканный вкус, как это мясо с запахом рыбьего жира.

Лед вскоре прижало к разломанному паку возле земли, и ветер напрасно продолжал тратить свои силы. Мы сохранили позиции, и двое, съев свои порции, отправились спать, пока их не разбудил часовой. В полночь ветер стих и с приливом лед начал обратное движение, в направлении к морю и на восток.

Это был момент спасения. Мы находились примерно в 10 милях от мыса Вера. Если удастся провести лодку по разводьям, пока они открыты, мы доберемся до берега. Быстро приготовив лодку, мы с дрожью спустили ее в черную холодную воду. Не хотелось оставлять надежный айсберг, который спас наши жизни. Однако он выполнил свою задачу. Оставаться означало рисковать быть вынесенными в море. Настало время отыскать более безопасное убежище на земной тверди.

Запрыгнув в хрупкий качающийся челнок, мы начали отчаянное плавание по нескольким длинным каналам в надежде выйти на открытое водное пространство, ведущее к суше. Неистово работая веслами, плыли зигзагами по разводьям между льдин; видимые айсберги временами надвигались на нас, невидимые угрожали острыми выступами, спрятанными под водой. Иногда мы разгонялись довольно прилично. Неожиданно, к нашему ужасу, скрытый кусок льда с зазубринами пробил дыру в кормовой части днища. В хрупкую лодку хлынула вода. Она залила бы нас за несколько минут. К счастью, я заметил поблизости льдину и, пока нас затапливало, мы совершили фантастический рывок, успев выскочить на нее буквально в последнее мгновение.

Для ремонта лодки пришлось пожертвовать одним башмаком. Залатав порез, лодку спустили на воду и продолжили движение.

Скопление льда отделяло от припая широкое открытое пространство, и поднявшийся береговой бриз создал нам новые проблемы. Мы не могли идти против ветра и волн, поэтому приходилось плыть под углом к берегу и искать защиту у отдельных льдин, плывущих от берега.

Наша маленькая перегруженная лодка прекрасно противостояла волнам, и, повернув назад, мы ничего не приобрели бы и все потеряли. Нас опять обдавало брызгами, и борта лодки снова обледенели. Солнце находилось над проливом Хелл Гейт. По жемчужно-серому морю протянулись длинные синие тени. По этим приметам, не глядя на компас, мы знали, что время около полуночи.

Мы приближались к припаю, и птиц стало больше. Море вздымалось легкой зыбью. Было заметно, что весь припайный лед отходит от берега. Открылся удобный канал, и нам удалось проскользнуть за ледяные поля. С максимально возможной скоростью мы устремились к мысу Вера и, к великой радости, высадились на кромке невысоких скал. Я не могу описать то облегчение, которое испытал, добравшись до земли после стольких перенесенных мучений. Хотя эти голые скалы не предлагали ни пищи, ни укрытия, мы чувствовали себя такими счастливыми, словно узнали об отмене смертного приговора.

В первую очередь мы разыскали расположенные неподалеку лужи с ледяной водой, чтобы утолить жажду. Затем все рассредоточились, внимательно оглядывая поверхность в поисках возможного завтрака. Вскоре мы заметили зайца, прыгавшего через камни. Когда он замер, навострив уши, один из парней выстрелил в него из рогатки. Заяц был мясистый, его быстро разделали. Среди скал нашлось немного мха. Развели костер, положили зайчатину в котелок и голодными глазами следили, как закипает вода. Я был в восторге от этого простого состояния – когда готовится пища и ты предвкушаешь утоление голода. Это был королевский завтрак.

Пока варился заяц, парни вернулись с двумя гагами, пойманными петлями. Теперь наши желудки будут наполнены – нас ждал еще и обед с прохладительными напитками. А затем в нашем распоряжении были надежные скалы для долгого сна.

Жизнь показала нам свою новую сторону. Но в действительности, однако, дальнейшая перспектива спасения от голода была еще более призрачной, чем когда-либо.

При движении вперед мы не потеряли ни минуты и, пытаясь отыграть расстояние, отнятое у нас дрейфом на айсберге, выбрали дорогу вдоль берега. Мы шли по льду, покрытому лужами и талым снегом, таща нарты с лодкой, постоянно готовой к спуску на воду. Частые разводья требовали многочисленных переправ. Однако мы убедились, что большинство их можно преодолевать с нартами, привязанными под лодкой. Это экономило много времени.

Ежедневно мы проходили от 10 до 15 миль, разбивая лагерь с палаткой на берегу или ночуя в лодке на воде, если позволяли обстоятельства. Земля поднималась вертикальными, высотой в две тысячи футов, утесами, на которых не было жизни, кроме малочисленных чаек и кайр. То, что удавалось добыть по дороге, составляло наше скудное пропитание.

В начале августа мы дошли до края припая, примерно в 25 милях восточнее мыса Спарбо[91]. Дальше нависло водяное небо, и к северу море было полностью свободно ото льда. Погода стояла ясная, и наше стремление вырваться из заточения вновь усилилось.

В конце последнего дня путешествия с нартами мы разбили лагерь на небольшом острове и здесь увидели первые признаки обитания эскимосов. О том, что здесь когда-то было большое поселение, свидетельствовали сохранившиеся круги от чумов, а также множество камней и ловушек для песцов. На суше мы обнаружили много травы и мха, признаки пребывания овцебыков, белых куропаток и зайцев, но не встретили ни одного живого существа. Закончив тщательное обследование, разобрали нарты, чтобы сделать из них пол в лодке. Все вещи были аккуратно упакованы. Завтрак состоял всего из одной чайки, которую мы съели сырой, минуя утомительную процедуру приготовления.

Пакуя вещи на краю льда, мы заметили тюленя oogzuk [11] Это был зверь, благодаря которому мы могли на некоторое время удовлетворить многие наши потребности. На него был израсходован один из последних патронов, и тюлень остался на месте. Внушительную тушу вытащили на берег. Аккуратно сняли шкуру; она пойдет на лини для гарпунов, что позволит изготовить эскимосские орудия охоты взамен ружей, которые без патронов станут бесполезными. Кусочки шкуры нужны для ремонта обуви, к тому же можно изготовить новые подошвы. Из огромного количества мяса и жира этого тюленя мы могли взять с собой только небольшую часть, так как трое мужчин, нарты и багаж для маленькой лодки – это уже слишком много.

Мясо мы спрятали в тайник. Если крайняя нужда заставит нас возвратиться, то оно обеспечит наше существование в течение нескольких недель. Стояла замечательная ясная ночь со слабым ветерком. Ночное солнце опустилось к самому горизонту, но поблескивание на волнах отраженных лучей вносило радость в нашу мрачную жизнь. На огромных шероховатых скалах мыса, следующего к востоку за мысом Спарбо, сыскалось подходящее место для лагеря. После продолжительного ужина из тюленя, с полными желудками, пригреваемые ласковым солнцем, мы не нуждались в палатке. Мы улеглись под теплой скалой и в каком-то диком наслаждении проспали девять часов.

Поиски дичи в окрестностях не принесли результата, за исключением уток и чаек вдали от берега. Приливы и течения здесь были очень сильными, так что стартовать следовало только в отлив.

Начав движение ближе к вечеру, мы быстро продвинулись за мыс Спарбо по довольно неприятной зыби. Но за мысом далеко тянулась полоса припая. Когда мы переплывали небольшой залив, чтобы подойти к краю льда, позади лодки внезапно вынырнул морж и своим клыком проткнул брезентовый борт. Этук мгновенно прикрыл порез, пока мы изо всех сил гребли к блину льда, находящегося в нескольких ярдах. Лодку со всем грузом быстро вытянули на лед. На дне было уже три дюйма воды. Катастрофу удалось предотвратить. На ремонт пошла часть ботинка.

Пока мы зашивали прореху, сильный отлив понес нас в море. Поднявшийся ветер бил волнами о край льдины. К счастью, ветер погнал лед к берегу. Покрывало от нарт, используемое как парус, также замедляло наш дрейф в открытое море. Благополучно залатав разрез, мы отчалили в сторону припая и, напряженно вглядываясь в набегающие волны, гребли в сильном беспокойстве. С каждым гребком в лодку попадала вода, и ее приходилось постоянно вычерпывать. Целые восемь миль мы непрерывно шли вдоль кромки льда, временами выпрыгивая на лед и волоча лодку за собой. В конце концов пришлось искать убежище на ледяном поле.

При сильном ветре с мокрым снегом лагерь оказался не очень комфортабельным. Когда приливное течение изменилось, поднялся западный ветер, вызвавший сильное волнение моря. Дальнейшее продвижение было невозможно. Я поспал всего несколько минут и проснулся, будто тюлень в предчувствии опасности, как раз вовремя, ибо – о ужас! – я увидел, что расстояние между берегом и морским льдом увеличивается. Нас быстро уносило в море, а на горизонте виднелись лишь отдельные пятна морского льда!

Вокруг было полно рифов, о которые лед быстро ломался, возникали новые разводья. Лодка пробивалась к земле. Когда разводье заканчивалось, мы тащили ее по льду, а затем опять спускали на воду. Перетаскивая лодку и весь груз от одного разводья к другому, мы наконец достигли прибрежных вод и сумели проплыть еще около пяти миль до места, где устроили лагерь у первой речушки, попавшейся на глаза. Здесь на берегу, покрытом гравием, из-за шторма застряли на два дня.

Поблизости было несколько водоемов, а совсем недалеко мы обнаружили массу уток. Нескольких добыли с помощью рогатки. В разгар беды, с хорошим аппетитом, мы ели досыта, готовясь к предстоящим испытаниям.

Берег очистился ото льда, и мы, отважно вступив в борьбу с тревожным волнением моря, пустились в плавание прежде, чем зыбь улеглась. Когда мы вышли из залива Брабугтен, с ледниками, сползающими в море и множеством рифов, волны, бившиеся об отвесные стены льда, представляли собой жуткое зрелище. Прибрежные рифы можно было пройти только по спокойной воде.

Мы приблизились к конечной цели, и нам показалось – о, радостное видение! – что на прочном льду среди рифов находится стадо овцебыков. Здесь еще сохранилась полоса припая длиной около трех миль. Мы высадились, разгрузили лодку и приготовились разбить лагерь. Я остался охранять наши скромные пожитки, а парни бросились к овцебыкам, чтобы добыть одного с помощью копья. Это был важный момент в нашей жизни, поскольку мы намеревались опробовать новые способы охоты, отчасти разработанные за долгие голодные дни.

Я следил за парнями в бинокль, наблюдая, как они прыгают через трещины во льду и движутся по берегу с грацией и повадками голодных волков. Был чудесный день. Солнце висело низко на северо-западе, посылая золотые лучи, придающие льдам праздничный вид. Огромные утесы Северного Девона[92] в 15 милях от нас, благодаря чистому воздуху, казалось, стояли совсем рядом. Еще наслаждаясь этим зрелищем, я заметил в тени айсберга подозрительное синее пятно, двигающееся в мою сторону. Когда на него падали лучи солнца, оно становилось светло-желтым. Я понял, что это белый медведь, на которого мы пытались охотиться два дня назад.

Увидев его, я возликовал. Мало-помалу, пока мишка медленно приближался, я начал обдумывать способы самообороны, и по спине у меня пробежал холодок. Собак и ружья, с помощью которых мы встречали медведей раньше, не было. Бежать, оставив последние крохи еды и топлива, было бы так же опасно, как и оставаться на месте. Белый медведь всегда атакует отступающего, но весьма осторожно приближается к тому, кто выжидает на месте. Кроме того, по неясной причине, медведи всегда проявляют неприязнь к лодке. По нашим наблюдениям, ни один не прошел мимо лодки, не попробовав ее на зуб или не ударив лапой. В этот критический период путешествия наша судьба была более тесно связана с лодкой, чем даже с одеждой, которую мы носили. Поэтому я решил остаться и сыграть роль агрессора, хотя для драки у меня не имелось ничего – даже копья, которое можно было бы применить в сражении.

Тут меня осенила идея. Я привязал нож к рулевому веслу и втащил лодку на небольшое возвышение на льду, чтобы вместе с ней выглядеть как можно более значительным. Затем я собрал вокруг себя все куски дерева, обломки льда и все остальное, чем я мог бы швырять в зверя, прежде чем он приблизится ко мне вплотную, оставляя в качестве последних орудий нож и ледоруб. Приготовив все, я занял позицию рядом с лодкой и начал быстро размахивать полозом от нарт.

Медведь был уже примерно в двухстах ярдах. Он крался за грядой торосов, и лишь изредка я видел его голову. Подойдя футов на триста, он принялся вставать на задние лапы и вытягивать шею, замирая на несколько секунд, – в эти моменты он казался огромным и красивым.

Подобравшись совсем близко, хищник прибавил шагу. Я начал метать в него свои снаряды. Каждый раз, когда я попадал, медведь останавливался, оглядывался и исследовал предмет. Поскольку все было несъедобным, он приблизился к противоположному от меня краю лодки, на момент застыл и уставился на меня. Его нос уловил запах тюленьего жира всего в нескольких ярдах. Я поднял полоз от нарт и с силой, удвоенной отчаянием, ударил им медведя по носу. Он заворчал и быстро развернулся. Я преследовал зверя, пока он не отбежал достаточно далеко.

Белый медведь

Каждый раз, когда медведь оборачивался, чтобы оценить обстановку, я делал вид, что продолжаю наступать на него. Это возымело желаемый эффект и ускоряло его отступление. Однако он отбежал недалеко, затем уселся, стал нюхать воздух и наблюдать за моими действиями. Повернувшись, чтобы посмотреть, чем заняты мои парни, я увидел, что они совсем рядом и подкрадываются к медведю. Наши овцебыки оказались лишь кучей камней, и ребята, давно заметив мои проблемы, торопились вступить в сражение и подкрадывались к медведю, прячась за торосами. Подобравшись к нему на несколько ярдов, они одновременно метнули копья с привязанными к ним линями. Медведь упал, но быстро пришел в себя и бросился бежать в сторону берега. Мы упустили добычу. Однако он умер от ран, и спустя месяц мы нашли его труп на берегу недалеко от лагеря.

В течение двух дней, преследуемые неудачами, мы медленно продвигались вперед. В полночь 7 августа миновали мыс Белчер – как раз, когда солнце впервые скрылось за горизонтом. За мысом находилась безымянная бухта, в которой на мели сидело множество айсбергов. Изогнутый дугой берег был окаймлен стеной огромных сползающих ледников. Тяжелые волны бросали нашу лодку, как листок во время бури. Однако под защитой айсбергов, пробираясь через дрейфующий лед, нам удалось добраться до острова, чтобы устроить лагерь.

По соседству с движущимися ледниками и бурлящим, гремящим морем заснуть было невозможно. Вслед за нами в бухту проникло большое количество айсбергов, а позже штормовое море полностью забило ее льдом. 8 августа мы двинулись на восток по узкой прибрежной полынье.

Подгоняемая сильным попутным ветром, наша лодка с хорошей скоростью шла по спокойной воде. После того, как мы продвинулись на 10 миль, несметное количество льда принесло с востока, бухту заполнили мелкие льдины, и мы оказались в ловушке.

По крошеву идти было так же трудно, как по зыбучим пескам, и мы безнадежно застряли. Нам удалось выбраться на берег, но там не нашлось ни укрытия, ни признаков жизни и ни единого плоского места, чтобы прилечь. Мы надеялись, что лед рассеется. Но нет, вместо этого залив стал быстро покрываться новым зимним льдом.

Закатившееся солнце принесло зимние штормы и приметы мучительной зимы. Мы тем временем пополняли скудные средства существования ловлей случайных птиц, которых поедали сырыми.

К концу августа на небольшой прочной льдине нам удалось выбраться за пределы пака, запершего нас в бухте. Я рассчитывал уплыть на ней куда-нибудь – в любое место за пределами этой тюрьмы из ледников. Тогда в поисках пропитания мы могли бы пойти на запад или на восток. Последний запас мяса был израсходован, и мы держались только на редких чайках и кайрах. Наша льдина дрейфовала то вперед, то назад и в конце концов прибилась к мысу Белчер, где мы высадились, чтобы испытать судьбу. К востоку весь горизонт застилали льды. На самом мысу не было ни дичи, ни укрытия. Дальнейшие попытки выйти в море Баффина выглядели безнадежными. Наступившие холода, быстро формирующийся молодой лед и заходящее солнце напомнили нам, что мы уже слишком долго бродим, не имея зимнего убежища.

Источник: Архив Центра полярных исследований имени Бэрда Университета штата Огайо

Единственной возможностью избежать смерти от голода и холода было вернуться на мыс Спарбо и бросить вызов тем моржам, которые пропороли нашу лодку, предложить им поделиться с нами своим жиром, а уж после пытаться найти счастье в ближайших окрестностях. Это было единственное место в пределах досягаемости, где охота казалась реальной. На пустой желудок, по бурному морю мы двинулись на запад в поисках лучшей доли. Перспектива выглядела безрадостной.

Совсем рядом лежала земля, где голодали Франклин и его люди. Но у них были патроны. А у нас они закончились. Я думал, что похожая судьба уготована и нам. Ничто не обещало пропитания на зиму, но эта мрачная перспектива не мешала нашим приготовлениям к последней битве. Находясь в отчаянном положении, даже без оружия мы планировали нападение на медведей, если бы они только появились. Жизнь представляется особенно сладкой, когда кажется, что дни сочтены. По недосмотру большая часть наших эскимосских приспособлений для охоты была оставлена на нартах, которые вернулись домой от мыса Свартенвог[93].

Таким образом, мы оказались не только без патронов, но также без гарпунов и копий. К счастью, у нас имелись необходимые материалы, а парни обладали первобытным талантом и могли изготовить новое оружие. Рогатка и силок, хорошо послужившие при охоте на птиц, продолжали играть важнейшую роль. Нарты были сделаны из замечательного дерева гикори, которое мы использовали для самых разнообразных целей – например, для изготовления лука и стрел. Сочетание рогатки и силков из петель могло бы повысить прицельность нашего оружия для добычи пернатых. На такую же эффективность этого оружия мы рассчитывали и при добыче наземных животных.

Дерево от нарт в дальнейшем пошло также на древки гарпунов и копий. Прекрасно понимая, что наше возвращение в Гренландию к друзьям в большой степени зависело от сохранности нарт, мы использовали древесину весьма осмотрительно. Кроме того, сама древесина гикори способствует ее экономному использованию. Она гнется и скручивается, но редко ломается. Мы имели немного этого ценного материала, но для наших задач вполне достаточно. Из рогов овцебыков и фрагментов китового уса, найденных на берегу, были сделаны наконечники для гарпуна и копья. Чтобы изготовить металлические наконечники для оружия, мы пожертвовали частью снегоступов. Заклепками послужили гвозди от кухонной треноги. Шкуру тюленя, убитого месяц назад, аккуратно разделили на куски и разрезали на подходящие полосы для гарпунного линя и лассо. Мы надеялись использовать эти орудия для добычи медведей и овцебыков. Наша складная брезентовая лодка была усилена кожей от старой обуви и дополнительными креплениями – все из того же гикори. Готовые к схватке с самым мелким или самым крупным зверем, который окажется в пределах досягаемости, мы двинулись на запад, к мысу Спарбо. Еще никогда за все время смерть не казалось такой близкой.

После очередного нашего обнадеживающего старта, с целью уйти от несчастной судьбы, еще один шторм вынудил нас выбираться из опасных ледяных волн на остров – небольшую частично затопленную морену и несколько крупных скал на мелководье. Здесь мы задержались на несколько дней. Не имея возможности двигаться, мы залезли под шкуры и пытались отдыхать на холодном песке между валунами, принесенными льдом. Я устроился достаточно удобно, чтобы в этом продуваемом штормовым ветром лагере думать и мечтать в течение нескольких дней бдительного ожидания. Хотя ледяной мир вокруг был таким ярким и светлым, каким он только мог быть при рваных снежных облаках, несущихся над нами с моря на сушу, для меня будущее с каждым днем становилось все мрачнее. Нас снова преследовали все более и более сильные страдания.

До этих пор мы сделали все возможное, чтобы выжить в нашем отчаянном положении. Если ныне нас должен накрыть занавес вечной ночи, мы подчинимся. Из чувства самосохранения мы выдержали долгую войну, но сейчас попали в положение, когда спасение уже ниоткуда не придёт, – на открытом месте, под ударами ледяного ветра. Нашей судьбой должна стать гибель.

Теперь на несколько долгих бессонных ночей и дней предметом моего анализа станут образы прошлого, предшествующие сумраку небытия. В течение прошедших шести месяцев я часто пребывал в подобном психическом состоянии и уже был знаком с этой жуткой темой. Возможно, похожие мысли появляются в затуманенном мозгу любого человека, который медленно умирает. До тех пор, пока нами управляет смятение от страха и неизвестности, каким образом мы переступим порог потусторонней жизни, ясное осмысление затруднено, но стоит смириться с неизбежностью смерти, как мозг начинает работать, придавая оставшемуся отрезку жизни новый стимул и новый смысл.

Если бы волнения, радости, боли и страдания конца переходного существования могли быть положены на бумагу, насколько лучше мы могли бы понять этот добрый старый мир и новизну следующего!

Поскольку эти проходящие мысли обычно уносятся в могилу, я решил, что каждой стадии нашей долгой борьбы со смертью необходимо уделить внимание. В отличие от других несчастных, которые с приближением конца впадают в мрачное уныние из-за болезни, мы, хотя и полуголодные, изможденные и крайнее истощенные, были полны целительного энтузиазма и не утратили ясного мышления, что служило нам предостерегающим преимуществом.

Для меня конец теперь был близок. Я знал это и чувствовал холод смерти, идущий изнутри и подбирающийся извне. Наши губы посинели той самой серой синевой, которая свидетельствует о недостаточности кровоснабжения и ослаблении сердечной деятельности перед тем, как глаза закроются навсегда. «Что еще может предложить жизнь?» – такие вопросы пришли с порывами ветра.

Время мысленных посланий и душевных терзаний прошло. Оставалось, конечно, последнее предсмертное желание – коснуться рук и услышать голоса близких. В этом смысле мы отличались от миллионов других людей в эти моменты молчания, когда приходит смирение перед смертью. Многократно повторявшееся предвкушение этого трепетного волнения теперь перешло на уровень подсознания. Мы были обречены на смерть, только чудо могло нас спасти, и это чудо предполагало бы своего рода воскрешение после смерти. О подобном волшебстве мы уже не думали.

И все же существовало нечто почти приятное в этой нашей жалкой покорности. Это не было радостью или счастьем. Предчувствие сражения, будоражащее, как молодое вино, заставляло биться наши немощные сердца. «Ну, вот и конец», – часто мелькала мысль, когда мозг замедлял работу.

Как божественно это царствование покоя в конце жизни – удовлетворение, приходящее от телесного избавления! Если бы это состояние можно было выразить правильно подобранными словами, сколько оттенков блаженства они бы передали! Но эта призрачная область между прошлым и будущим имеет дело с особыми формами мысли, которые могли бы постичь только ангелы со своим сверхчеловеческим даром познания.

Как врач я прикрыл много пар глаз в тот трагический отрезок времени, когда трупное окоченение начинало подниматься от холодеющих конечностей. И теперь, когда ускользала моя жизнь, возник вопрос – что же это такое, что именно покидает тело, когда приходит холод смерти? Что умирает со смертью и что живет за этой гранью?

Не все умирает со смертью; ногти и волосы, а также кишечная флора и фауна продолжают расти после смерти. Эти живые клетки – часть жизни. И они же, все еще растущие, – часть смерти. Тогда что такое жизнь? И что есть смерть? Как мы можем отделить прошлое от будущего?

Поскольку то, что мы принимаем за видимую жизнь, есть деятельность клеток тела, каждая из которых выполняет определенную функцию, каким же образом жизнь может выйти из мертвого тела и продолжать существовать? Без тела с органами, которые выражают эту жизнь? Что это за система, которая может продолжить бытие в будущем? При нынешнем состоянии научного знания эти вопросы остаются без ответа. Но живой душе такое понимание необходимо.

Мы должны признать, что на земле существует жизнь после смерти. Как все животные и растения, люди передают своему потомству немного живого вещества. Часть его, в свою очередь, наследуется детьми наших детей, и, таким образом, наши жизни неопределенно долго участвуют в жизни последующих поколений. Это весьма ясное представление о продолжении наших жизней в отдаленном будущем, и их ветвление легко себе представить.

У людей разных рас и, вероятно, всех форм цивилизации есть энзим, особый фермент, который сохраняется и передается потомкам от предков. Поэтому природа человека стара и довольно однообразна на протяжении долгих, сменяющих друг друга эпох. Возможно, весь интеллект начинается и заканчивается в умственных способностях дикаря [12]. Культура цивилизации – всего лишь среднее течение реки, а ее берега – это дикое состояние, которым вечно пренебрегают. Наши знания – только освежающий глоток из стремнины, но чтобы его получить, мы идем от одного берега к другому, покидая первобытную школу природы и возвращаясь в нее обратно. Немногие оставляют основную реку жизни и собираются вокруг особых источников. Здесь они роют колодцы. Здесь они мечтают и создают материал для новых мечтателей, однако их метод и результаты работы тоже старые.

Философия, искусство, литература и религия – все появляется из старой дубовой бадьи, из бадьи, которую погружают глубоко в колодец времени, чтобы достать влагу для утоления жажды знания. Это стойкое наследие, придающее колорит и смысл всему существованию человека. Это эссенция жизни, которая продолжает существовать на земле после индивидуальной смерти. Как мало мы задумываемся об этом пульсирующем потоке энергии, который доходит до нас от забытых предков. Когда все в порядке, божественность земных достоинств теряется во мраке, созданном собственными руками. Однако, когда разум глядит совиными глазами, как в нашем случае, в безропотном ожидании смерти есть признательность за ту уходящую, но долгоживущую в самом человечестве добродетель, в которую мы внесли свой вклад.

Я подумал теперь, что, поскольку эта мимолетная оценка вместимости жизни предполагала фантастические разветвления, то способности мозга были для человека единственной реальной ценностью – до сих пор в суете жизни мы редко размышляем об этом. Мы должны возделывать мозг так, как возделываем поля. Это наш сад жизни. Умственную сферу необходимо удобрять, культивировать, засевать, давать время для прорастания и созревания, прежде чем собирать урожай. И все должно часто повторяться для поддержания жизни, которой мы, люди, живем.

Жизнь после смерти – что умирает в конце? Снова и снова эта мысль ищет ответа в сумерках нашего смертного бодрствования. Я уже приводил примеры, доказывающие, что не все умирает со смертью. Часть любого человеческого тела еще живет после похорон, если тело не кремируют или не обработают ядовитыми реактивами. Когда убивают тюленя, его часто заваливают камнями, не удалив внутренние органы. Сразу после смерти ферменты кишечного тракта вдвое увеличивают свою активность. Таким образом, фауна и флора продолжают функционировать как часть живого тела, и теперь эта жизнь с двойной энергией начинает разрушать ткани мертвого тела. Эти биохимические реакции дают так много тепла, что даже при минусовой температуре внутренности остаются теплыми. За один-три года вся туша превращается в творожистую массу, продукт тепловой ферментации. Эти разложившиеся мясо, жир и другие ткани служат для эскимосов деликатесом, придающим жизненную силу их анемичным телам во время долгой ночи. Другими словами, жизнь мертвого тела возмещает живым недостаток энергии в зимней пище и бессолнечном воздухе.

Возможно, мы лучше поймем эту способность к жизни после смерти, если поищем примеры в царстве мертвых растений. Старое дерево за годы медленного умирания становится местом появления нового ансамбля живых организмов. Дерево целую вечность служило домом и могилой для грибов, насекомых, червей и птиц. Теперь грызуны, лисы и другие четвероногие копают здесь зимние норы. Сердцевина начала разрушаться. Сердце старого дерева стало питательной почвой для будущей жизни. Пока живой сок медленно уходит из древесины, связанные со смертью химические преобразования уже идут полным ходом, вырабатывая тепло. После смерти дерева жизнь на его поверхности и внутри расцветает. Теперь дождь, снег и солнце придают мертвому дереву качества активного субстрата для продолжения его жизни в новых поселенцах еще многие годы после смерти.

У части растений, некоторых животных и у всех людей какое-то время после смерти жизнь в теле продолжается. Хотя мы ищем живое без тела или формы в потустороннем мире или что-то материально осязаемое в том, что мы называем духовным миром, мозг отказывается заглядывать в будущее.

Об этом Библия и другие религиозные книги и религиозный фольклор дают единственную точку зрения. Научные исследования здесь мало помогают. Множество противоречивых старых и современных представлений сбивают с толку и мешают увидеть эту допускаемую в общем виде жизнь по ту сторону. Но когда я пытался сейчас рассмотреть это неизвестное за великим водоразделом, я чувствовал уверенность, что загробная жизнь возможна. Для меня и моих эскимосских спутников жизнь после телесной смерти была понятием, предполагающим свет жизни, послесвечение огня, которое нужно каким-то образом снабжать горючим, чтобы оно продолжалось в другом мире.

И когда, руководствуясь этой мыслью, я пытался представить себе потусторонний мир, вечная жизнь за синью неба становилась для меня пленительным исследованием. Это стоило заплаченной цены – стоять у ворот смерти, чтобы ощутить покой и вдохновение от нового образа мыслей. Светоч жизни, подобно солнечному лучу, живет вечно, но полную формулировку этой гипотезы отложим на другое время.

Радуясь новым мыслям и новым представлениям, я ворочался с боку на бок с закрытыми глазами, чтобы не видеть враждебного окружения. Заснуть было теперь легко. Спустя час или два я проснулся, чувствуя себя намного лучше. Дрожь и мрак наступающей смерти рассеялись. Я откинул мех с лица. Вокруг все сияло. Падал редкий снег. Температура чуть ниже точки замерзания. Лагерь был холодный, но сухой. Меж облаков ненадолго проглянуло солнце. Широкие полосы солнечного света излучали радостное тепло. Этук и Вела уже проснулись. Этук выглядел унылым и смирившимся. Вела был бодрый и возбужденный, с горящими глазами. Тишина. Ни разговоров, ни ветра; между ледяных утесов не раздавалось ни звука. Новый мир ледяного великолепия предстал перед моими глазами.

Но на лице Этука, как я заметил боковым зрением, было выражение полного отчаяния. Из уголков его полузакрытых глаз сочилось холодное вещество смерти. Вязкие, маслянистые слезы катились по бесчувственному лицу. Эти полузамерзшие слезы, падая, запутывались сгустками в его длинных черных волосах. Нельзя было придумать более убедительной картины безысходной печали по поводу окончания жизненного пути.

В наших несчастьях мы никогда не теряли уверенности в себе – все трое одновременно, что давало весьма удачное для нас различие мнений по поводу той или иной ситуации. Мы много раз попадали в такие переделки, когда гораздо труднее выжить, чем умереть, всем разом закрыть глаза и перестать сопротивляться, отказавшись от права на жизнь. Но когда у одного иссякал запас энергии, двое других находили повод для радости. Так же было и в тот памятный день. Я уже миновал стадию обреченности, в которой мы пребывали в последнее время.

Вела замышлял что-то, и я не знал, что именно. Я поднялся, чтобы одеться и как-то подбодрить Этука. Когда я встал, Вела сказал: «Aureti» (тихо). Я снова лег без всяких возражений. Несколько чаек плавали за ближайшими камнями. Тогда я заметил, что Вела держит конец веревки от силков. Он резко дернул за веревку и подтянул двух жирных чаек. Ловушка из нескольких петель опять была разложена, и через несколько минут была поймана еще одна чайка. Теперь у нас было три чайки – по одной на брата. Нас ждал неплохой обед.

Затем мы все поднялись, отряхнули с одежды снег и начали обсуждать, как мы съедим новую добычу. У нас было немного тюленьего жира, несколько сухих костей и остатки мха. Вскоре в импровизированном очаге среди камней горел огонь. Чаек выпотрошили, сняли кожу с перьями и уложили в котелок. Через час мы имели полный котел замечательного бульона и мяса. Ожидание близкой смерти на время исчезло.

Новые решения были приняты, разработаны планы, как лучше приспособиться к новой активной жизни. В предвидении возможной гибели желание выжить получило новый импульс. Все вещи были упакованы и надежно закреплены в лодке, и мы опять отплыли, чтобы оказаться в новой земле обетованной на западе, на этот раз обласканные солнцем и тихим морем.

И теперь, пока мы гребли в полыньях между расходящимися ледяными полями, каждый думал о чем-то важном, привлекающем внимание. Мне казалось, что в любой картине жизни необходимо улавливать истоки смерти, которую стоит рассматривать как направляющую силу, позволяющую извлечь все лучшее из бытности до наступления печального конца. А самое главное – то смиренное ожидание смерти, в котором я пребывал несколько дней, теперь предлагало новое торжество жизни, новое пробуждение или возрождение, аналогичное воскрешению.

Штормовое море вздымалось тяжелой зыбью. Волны бесновались до самого горизонта. В начале сентября, продолжая тщетные поиски пищи вдоль южного берега пролива Джонс, мы огибали все скалистые бухточки и мысы. Случись что с нашим хрупким суденышком, на котором мы бросали вызов океанским штормам и невидимым ледяным подводным пикам, на земле всегда можно было найти пристанище.

Мы смастерили грубое оружие и приготовились к атаке. Мы голодали, но ни на суше, ни в море не было ничего живого.

Положение было отчаянным. Часто приходилось отгребать от ближайшего убежища на низком берегу и идти мимо отвесных скал и опасно сползающих в море ледников. Тут не было выступающих над водой поверхностей, и мы всякий раз проходили мимо с чувством тревоги. Внезапный шквал или другой несчастный случай означали бы для нас неминуемую гибель в ледяной воде. Но даже теперь, мрачные и измученные голодом, мы отчаянно цеплялись за жизнь.

Проплывая мимо ледника, который вздымался на сотни футов из зеленого моря, мы неожиданно столкнулись с могучими волнами, которые наперегонки катились из далекого океана. Гигантские айсберги поднимались и опускались на фоне горизонта, как корабли титанов, обреченные на гибель. Волны бились о гладкие изумрудные стены ледяного Гибралтара с оглушающим грохотом. Нашу хрупкую брезентовую лодку бросало вверх и вниз, и всякий раз сердце уходило в пятки.

Неожиданно что-то белое и сверкающее пронзило дно лодки! Это был клык моржа. Прежде чем мы успели сообразить, что произошло, зверь исчез, а в лодку хлынула вода. Это был первый морж, увиденный за несколько недель. Безотчетно возник порыв пуститься за ним в погоню. Это было бессознательное влечение к пище изголодавшегося человека. Но вода прибывала с каждой секундой, и даже минута промедления грозила неминуемой бедой. Вела инстинктивно прижался к днищу лодки и заткнул дыру коленом, несколько ослабив бьющую из нее струю. Он молча взглянул на меня, ожидая приказаний. К леднику не пристать. Окинув окрестности безумным взглядом, я заметил со стороны моря всего в нескольких сотнях ярдов небольшой блин дрейфующего льда. Желание жить было нашим оружием, и мы устремились к льдине, вложив в бросок все силы. Когда лодку вытащили на скользкую поверхность, ее дно уже покрылось слоем воды в несколько дюймов. Оказавшись на плывущей льдине, раскачивающейся на волнах, мы с трудом перевели дух. Дыру залатали куском обуви. Хотя мы предпочли бы переждать некоторое время, чтобы избежать повторной встречи с моржом, усиливающаяся штормовая зыбь и отлив заставили нас плыть прочь от опасных ледяных утесов.

Спустив лодку в волнующееся море, мы направились к земле. Нам предстояло преодолеть четыре мили, прежде чем страхи могли рассеяться. Примерно половину этого пути по бурлящим волнам нас сопровождало стадо моржей. Наконец на гребне пенной волны суденышко вынесло на твердый берег. Волоча лодку за собой, мы добрались до места, недоступного голодным волнам, и упали на траву – отчаявшиеся, страшно усталые, но живые.

Начался долгий период беспросветных неудач. Мы обшаривали землю и море в поисках птиц или рыбы. Исследуя на лодке бесплодное побережье, устраивали ночлег среди голых скал, утоляя жажду ледниковой водой, пока желудок не растянется до предела. Находясь почти в той стадии голодания, когда все становится безразличным, мы сделали остановку в безымянной бухте, вытащили на поросшую травой террасу лодку и устроились в ней для сна, который мог оказаться последним.

Нас разбудил отдаленный, весьма привлекательный для нас, рев моржей. В бинокль мы разглядели группу животных далеко от берега на паковом льду. Ни один выслеживающий жертву волк не среагировал бы на звук с такой скоростью, как мы. Лодку с необходимыми принадлежностями быстро спустили на воду и, оттолкнувшись от голодного берега, понеслись, одолеваемые желанием поесть свежего мяса.

Был прекрасный день, и солнце, стоящее на западе, изливало потоки золотого света. Только случайная рябь нарушала зеркальную синь, по которой скользила лодка. Пак находился примерно в пяти милях к северу. Мы так спешили, что казалось, будто это расстояние растянулось на лиги[94]. Ни одно ледяное поле, на которое можно было бы высадиться, если бы моржи пошли в атаку, не дрейфовало вблизи, но это нас не волновало. Мы были слепы ко всему, за исключением зова своих желудков.

Тактика определилась по мере приближения к моржам. Животные расположились на небольшой льдине, которая, как казалось, свободно передвигалась в гуще пака. Мы направились к небольшому разводью с подветренной стороны, собираясь высадиться и подобраться к зверям под прикрытием торосов. Шум дробящегося льда и рев моржей заглушали плеск весел.

Эскимосы были настолько возбуждены, что едва могли грести. Это был первый зов дикой природы, услышанный нами за многие месяцы. Мы уже достаточно исхудали, чтобы оценить его важность. Наконец лодка уткнулась в льдину; рассредоточившись среди ледяных глыб, мы стали искать подходящую позицию. Все благоприятствовало нам. Мысль о поражении ни на секунду не приходила, хотя в действительности наш план охоты с имеющимся оружием был равносилен нападению на слона с перочинным ножом.

Мы спрятались за необычно высоким ледяным шпилем всего в нескольких сотнях ярдов от стада. Десять огромных моржей лениво растянулись под теплым солнцем. Несколько беспокойных детенышей досаждали спящим мамашам. К животным тянулась гряда торосов – превосходное укрытие, прячась за которым, к ним можно было подкрасться. Сжимая в руках гарпуны и лини, мы тронулись вперед.

Неожиданно Этук воскликнул: «Nannook!» (медведь). Мы замерли. Наше оружие не предназначалось для медведя. Но мы были слишком голодны, чтобы отступить. Медведь не обращал на нас внимания. Его нос был настроен на нечто более привлекательное. Медленно, но неуклонно он подбирался к храпящему стаду, а мы следили за ним с сумасшедшей, завистливой злостью. Его длинная шея вытянулась, сверкнули клыки, и молодой морж забился в воздухе. Все животные проснулись, но слишком поздно, чтобы оказать сопротивление. Испуганные и рассерженные моржи бросились в воду, а медведь отошел на безопасное расстояние, где уселся и принялся за роскошный обед. Мы не представляли никакого интереса ни для медведя, ни для потревоженного стада гигантов.

К лодке возвращались на ватных ногах. Поблескивающая на солнце вода была омрачена тенью опасности, которую представляли разъяренные животные. На пустынный берег пришлось идти окружным путем, держась рядом со спасительными льдинами.

На землю пала холодная и безрадостная ночь. Нам не хотелось спать. В лагуне обнаружились какие-то движущиеся объекты. Недолго понаблюдав за их неуловимыми метаниями, мы поняли, что это рыбы. Тщательные поиски под камнями принесли нам несколько пригоршней мелких созданий с плавниками. С чувством благодарности судьбе я осознал, что у нас есть ужин. Извивающихся рыб съели сырыми. Сварить их было невозможно, поскольку мы не имели ни жира, ни дров.

На следующий день в полдень солнце зажглось настоящим огнем, а не тем притворным, лишенным тепла светом, которым вот уже несколько недель все вокруг освещалось и днем и ночью. Ни единое дуновение ветерка не тревожило синее сверкающее море. Повсюду был рассеян лед. Основной пак был дальше, и на нем темнели подозрительные пятна. В бинокль удалось разглядеть несколько групп моржей. Видимо, они крепко спали, так как мы не слышали их сигналов. Они расположились так, что для охоты хватало места и медведю, и нам.

Мы отважились направиться к моржам, причем с величайшим энтузиазмом, обостренным вкусом сырой рыбы. По мере приближения заметили в воде еще несколько групп животных, которые причинили нам немало беспокойства. Они не выглядели агрессивными, но казались опасно любопытными. Наша лодка темного цвета по размеру ненамного превосходила взрослого самца. Я полагаю, она напоминала моржам собрата, попавшего в беду или спящего. Лодка возбуждала их любопытство, и они приближались к нам с игривым намерением испробовать своими бивнями прочность брезента. Прежде мы уже знакомились с подобным проявлением любви, с трудом избежав гибели, поэтому не испытывали ни малейшего желания подвергаться дальнейшим ухаживаниям моржей.

К счастью, нам удавалось двигаться с той же скоростью, что и они, или приставать к плавающим вокруг льдинам и пережидать некоторое время, пока любопытство животных не привлечет какой-нибудь посторонний всплеск.

С высоты айсберга мы рассмотрели несколько групп моржей, чтобы выбрать наиболее подходящую для нашего примитивного способа охоты. Мы также искали надоедливых медведей, но не обнаружили ни одного. Всего насчитали более сотни ворчащих и хрюкающих зверей, расположившихся черными холмами на линии низкого льда. Не было ни торосов, ни вздутий льда, под прикрытием которых мы могли бы приблизиться на короткое расстояние, приемлемое для наших гарпунов. Все льдины с моржами были на плаву, и противоборствующие течения задавали каждой льдине свою траекторию движения. Некоторое время мы изучали их перемещения.

Мы надеялись напасть на моржей со льда. Твердая опора под ногами давала больше шансов на успех и уменьшала опасность. Но скорость дрейфа в этот день лишила нас такой возможности. Нам пришлось рискнуть и атаковать с воды. Для эскимосов в этом нет ничего необычного, однако чаще всего они пускаются в такое предприятие на каяке с гарпуном и линем, снабженным плавающим буйком и тормозящим грузом на конце. Наше снаряжение было всего лишь импровизированной заменой и не могло служить так же надежно.

Перед нами были целые кучи еды. Много недель мы жили без завтрака и нормального обеда. Необходимо что-то предпринять. Лед в целом двигался на восток, но льдины с моржами дрейфовали немного быстрее основного пака. Вдоль его линии возвышалось несколько точек, венчающих мысы, выступающие в море на значительное расстояние. В брезентовой лодке мы укрылись за одним из таких плавучих мысов и стали ждать приближения спящих монстров.

Льды двигались достаточно медленно, что давало нам достаточно времени, чтобы обговорить тактику боя. Наиболее важной частью снаряжения стал линь. В случае его потери мы лишались надежды пережить зиму. Линь нельзя было ничем заменить, и без него мы не могли бы справиться ни с морским, ни с сухопутным зверем. Линем служил новый прочный сыромятный ремень из тюленьей шкуры. Он был достаточной длины и приберегался как раз для подобного случая. Прикрепленный к гарпуну, с правильно отрегулированным буем, он редко терялся, потому что буй подвижен и не допускает резких натяжений линя.

Чтобы гарантировать сохранность линя, мы выбрали льдину диаметром всего в несколько ярдов. Ее приспособили для выполнения функций буйка и тормоза одновременно. Мы прорезали ножом во льду два отверстия, через которые поближе к центру закрепили линь. Гарпун и крепящийся к нему конец поместили в лодку. Второй конец свернули и оставили в лодке в таком положении, чтобы его легко было вытравить. Все эти действия совершались для того, чтобы линь не подвергался резкому натяжению; если бы он порвался, то потерялась бы лишь его половина; свободный конец можно было прикрепить к другой льдине, когда охота будет приближаться к завершению.

Затем гарпун насадили на древко, и наша 12-футовая лодка заняла исходную позицию. Выглянув из-за ледяной стены, мы увидели, что льдины с моржами медленно приближаются. Наше возбуждение достигло предела, но нервная система полностью повиновалась пустым желудкам. Было очевидно, что льдина пройдет от нас на расстоянии примерно 50 футов.

Первую группу моржей мы пропустили. Это оказалось стадо из 21 мамонтоподобного существа, и, помимо прямой опасности нападения таких монстров, их одновременное погружение в воду подняло бы такую волну, которая легко могла нас потопить.

На следующей льдине было только три пятна. Глядя на них издалека, мы убедили себя, что эти моржи помельче – мы никак не намеревались бороться с гигантами. Тысяча фунтов мяса нас вполне бы устроила. Однако пятна оказались самыми крупными самцами из всех. Когда они приблизились к мысу, мы стиснули весла из гикори и вылетели из засады. Животные разом поднялись, чтобы встретить нас, демонстрируя сверкающие бивни цвета слоновой кости, торчащие из маленьких голов, посаженных на толстые, покрытые складками, шеи. Они угрожающе засопели и захрюкали, но скорость лодки не упала.

Этук поднялся. Со страшной силой он вонзил гарпун в податливую шею. Моржи перекатились и плюхнулись в воду с противоположной стороны льдины.

Мы закрепились на опустевшей льдине, рискуя скорее пропороть днище лодки льдом, чем получить удар моржа, но выходить из лодки не стали. Короткий линь со щелчком ушел под воду. Льдина начала бороздить водную гладь, двигаясь в сторону берега. Какая удача! Я желал бы знать – неужели морж дотянет нас и свой собственный труп до берега? Нам очень хотелось самим помочь этому движению к дому, но мы не осмелились взяться за весла. Звуки борьбы привлекли других животных, и теперь море бурлило и кипело от выпрыгивающих на поверхность взбешенных красноглазых монстров.

Наш буек двигался зигзагами на значительном удалении от берега. Мы с волнением наблюдали за его перемещениями. На кону стоял не только очередной обед, но и последняя схватка за жизнь. Однако в данный момент ничего нельзя было предпринять.

Трое животных держались вместе, двое подталкивали раненого и поддерживали его, когда тот всплывал для вдоха. Находясь в возбужденном состоянии, они либо потеряли ориентировку, либо намеревались атаковать – три их мерзкие морды были направлены в нашу сторону. Нас это вполне устраивало, так как, находясь на льдине, мы были хозяевами положения.

Стараясь оставаться незаметными, мы ожидали нападения. Эскимосы держали копья, я – альпинистский ледоруб. Моржи нырнули и помчались вперед, как торпедные катера. Они вынырнули прямо перед нами с таким шумом, что мы непроизвольно отстранились. Через секунду два копья вонзились в нападающих. Вода вскипела. Все трое снова нырнули. Копья были выдернуты возвратными линями, и через мгновение мы уже приготовились отразить нападение с другой стороны. Но моржи ринулись вперед и с сокрушительной силой столкнули льдину-буек, на которой мы находились ранее, с той льдиной, на которой стояли теперь.

У нас впервые появилась возможность использовать второй конец линя, закрепленного на буйке. Вела перепрыгнул туда и бросил мне конец. Заостренное древко ледоруба забили в лед и к нему привязали линь, так что теперь две льдины держались вместе. Наше поле деятельности расширилось, кроме того, противник теперь нас буксировал.

В погоне соединились спокойный рыболовный спорт и дикое возбуждение солдат на поле боя. Борьба продолжалась в несколько последовательных этапов. Время бежало стремительно. В течение шести часов, за которые солнце прошло четверть своего пути, пара льдин неслась по воде со скоростью канонерки. Дергающийся линь, прикрепленный к нашим разъяренным лоцманам, вызывал волнующее ощущение жизни, заставляя быстрее биться наши сердца. Мы повторно бросали копья, выбирали линь, бомбардировка ледяными блоками продолжалась, однако животные не проявляли признаков усталости. Убедившись, что нанести им серьезные раны невозможно, мы сменили тактику, перейдя на нечто вроде осады, стараясь не давать животным отдышаться на поверхности.

Линь оставался натянутым до полуночи. Битва велась уже почти 12 часов. Однако мы не ощущали нагрузки от этой борьбы, и хронический голод нас тоже серьезно не беспокоил. Кусочками льда мы утоляли жажду, а благодаря ночному холоду не потели. Линь ослабевал с каждым подъемом животных на поверхность. Его тихонько выбирали и крепили. Затем целый град из кусков льда заставлял животное снова нырнуть. Вскоре линь сделался настолько коротким, что в зверя можно было метать копья. Раненый морж теперь причинял нам меньше хлопот, но другие носились под нами, как подводные лодки, с жутким шумом выскакивая из воды в самые неожиданные моменты.

Впрочем, мы не пытались нападать на них. Все наше внимание было направлено на конец линя. При каждой возможности в ход пускались копья. Они редко летели мимо и действовали как шпоры на лошадь, срывая готовящееся на нас атаки, принуждая нападающих уходить в глубину, что лишало их возможности набрать воздух.

Наконец, после серии судорожных стычек, длившихся 15 часов, морда разъяренного моржа посинела, красные глаза почернели – победа была за нами. Победило не наше оружие, не грубая сила в честном бою, а хитрость голодного человеческого существа.

Все это время мы дрейфовали. Теперь, когда схватка закончилась, мы находились недалеко от мыса, примерно в трех милях к югу от нашего лагеря. Поблизости было достаточно надежного пака. Мы соорудили примитивный блок, пропустив линь через разрезы на морде моржа и в отверстия, проделанные во льду. Огромную тушу весом, наверное, в 3000 фунтов, вытянули на лед и разрезали на куски, удобные для переноски. Прежде чем солнце пролило на лед утренние лучи, все было благополучно доставлено на берег.

Еда и топливо – приз за 15-часовую битву. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 370

Имея неограниченный запас жира, мы развели костер между двух камней, используя мох в качестве фитиля. Вскоре все поглощали аппетитное мясо, котелок за котелком. Мы ели с безумной, ненасытной жадностью изголодавшихся людей, почти не разговаривая. В перерывах трапезы огромную кучу мяса и жира спрятали под тяжеленными камнями, дабы уберечь, как мы полагали, от медведей, волков и песцов.

Когда объедаться стало уже невмоготу, мы оборудовали в нашей маленькой лодке нечто вроде берлоги для сна и, подобно другим прожорливым животным, после пресыщения заснули, чтобы переварить пищу. На какое-то время мы познали всю глубину гастрономического удовлетворения и почувствовали себя в согласии с самими собой и с реальным миром жестокой борьбы.

Примерно через 15 часов нас разбудила какая-то возня недалеко от лагеря. Огромный медведь что-то обнюхивал у кострища. Мы оставили там часть туши весом около сотни фунтов для следующей трапезы. Все одновременно вскочили, громко крича и топая ногами, имитируя преследование. Медведь взял мясо передними лапами и, словно человек, пошел прочь на задних лапах, угрожающе рыча. Он двигался медленно и осторожно, крепко держа мясо в лапах. Время от времени он поворачивался, вертел головой, и с вызовом рычал. Но мы вызова не приняли. Отойдя по припаю ярдов на триста, медведь невозмутимо уселся и спокойно сожрал обед, на который мы рассчитывали.

Взяв копья, луки, стрелы и набрав камней, мы поднялись на невысокий холм, за которым находился наш тайник с мясом. К своему горю, мы увидели двух других медведей, которые, опустив головы, деловито копались возле самого тайника. К рукопашной схватке мы не были готовы. Однако наши жизни находились под угрозой в любом случае – атакуем мы медведей или нет. Какие-то оборонительные меры были необходимы. Жуткими криками и дьявольскими выпадами в сторону зверей мы привлекли их внимание. Они подняли головы, развернулись и, к нашему восторгу и облегчению, нехотя отступили на дрейфующий лед. Каждый прихватил с собой по большому куску мяса.

Подойдя к тайнику, мы нашли его полностью опустошенным. Здесь успели побывать и другие медведи. Снег и песок были утрамбованы бесчисленными медвежьими следами. Устроенный накануне замечательный склад был полностью разграблен. Мы были готовы разрыдаться от ярости и разочарования. Но одно стало ясно – с этого момента наша жизнь здесь превратится в непрерывную борьбу с медведями. Дать им отпор со своим скудным снаряжением мы совершенно не могли. Итак, окончательно расстроенные, неспособные противостоять грабежу, мы снова оказались перед угрозой голода. Упаковав немногочисленные пожитки, мы двинулись на запад к мысу Спарбо через залив Брабугтен.

Пересекая большой залив к востоку от мыса Спарбо, мы не спускали глаз с двух огромных архейских скал, вертикально вздымавшихся на высоту около 1800 футов и являвших собой прекрасный ориентир. Они выглядели как поднявшиеся из воды гористые острова. Однако когда мы подплыли ближе, то обнаружили, что эти острова соединяются с землей низкой поросшей травой равниной, образуя полуостров. Покрытая растительностью земля сулила встречи с карибу и овцебыками. Море у полуострова оказалось мелководным, и, по моим расчетам, здесь должны были кормиться тюлени и моржи.

Медленно продвигаясь в волнах прибоя по кристально чистой воде, мы вскоре убедились в правильности своих догадок. Приближаясь к большому стаду моржей, все приготовились к схватке. Но совершенно неожиданно поднялись волны, ветер усилился, и нам пришлось отказаться от преследования и выбраться на ближайший берег в поисках убежища.

В начале сентября мы добрались до мыса Спарбо на берегу пролива Джонс. Собак нет. Патроны закончились, за исключением четырех штук, которые я незаметно спрятал на самый крайний случай. Наше снаряжение состояло из половины нарт, брезентовой лодки, изорванной шелковой палатки, нескольких котелков, оловянных тарелок, ножей и спичек. Одежда порвалась в клочья.

Мыс Спарбо с его громадными гранитными стенами находился от нас с подветренной стороны. Мы приметили небольшую бухту, где при спокойной воде было удобно выбраться на скалы. За ними лежала небольшая зеленая поляна, где мы надеялись найти мягкое ложе для лодки, чтобы, завернувшись в меха, укрыться в ней от пронизывающего ветра.

Высадившись, мы с удивлением обнаружили, что на этом месте располагалось старое эскимосское селение. Остатки выстроенных в ряд иглу частично ушли в воду, указывая на древний возраст поселения, потому что со времени ухода жителей берег успел осесть, по крайней мере, футов на пятнадцать. Выше располагались другие развалины.

Вскоре нам попалось удобное место, защищенное от ветра и холода, где можно было бы выстроить зимнее убежище. Это была выкопанная в земле яма в виде грота, над которой некогда существовала крыша из камней и костей, теперь обвалившаяся.

Приближалась долгая зима. Мы находились более чем в 300 милях от Анноатока, и наступление долгой ночи заставило нас остановиться здесь. Мы нуждались в пище и одежде. И вот, наконец, нашли овцебыков и пробовали добыть их с помощью камней и луков со стрелами, которые были сделаны из гикори, позаимствованного с наших нарт. День за днем наши попытки не приносили успеха. Кроме случайных уток, которых мы ловили силками и подстреливали из рогатки, другой пищи не было.

К середине сентября морозы и снегопады стали настолько частыми, что пришлось на день отложить охоту, чтобы расчистить нашу пещеру и нарезать дерна – мы опасались, что позже из-за морозов это станет невозможным. Орудия для работы изготовили из найденных на берегу костей. Постепенно из ямы удалили наметенный песок, гравий, мох и траву. К великой радости, под всем этим мусором обнаружилось то, что нам так требовалось: приподнятая площадка примерно шесть футов в длину и восемь футов в ширину с нишами для светильников и пространством для ног. Словно все было приготовлено специально для нас. Видимо, здесь обитала небольшая семья. Стены высотой около двух футов требовали незначительной переделки. Мы нарастили их еще на один фут, выведя на уровень земли. Затем нарезали большое количество дерна и оставили его сушиться на солнце, чтобы потом покрыть крышу.

Занимаясь перетаскиванием камней и очисткой этой темницы, я вдруг ощутил гнетущий внутренний холодок, когда, приподняв какой-то мусор, увидел человеческий череп, смотревший на меня пустыми глазницами из черной земли. Послание с того света, передаваемое этим предметом, было крайне неприятным. Плохая примета. И все же тот факт, что в этом заброшенном месте человеческие руки когда-то построили жилище, а позднее устроили могилу, вызывало во мне некое чувство сопричастности.

На берегу, неподалеку, мы подобрали ребра кита и сделали из них каркас крыши. Затем покрыли его мхом и блоками дерна. Вокруг убежища возвели каменную стену для защиты от штормов и медведей. Теперь наш зимний дом был готов. Самой насущной проблемой стала пища. Животных вокруг было много, но большинство из них крупные. По земле бродили медведи и овцебыки, в море плавали моржи и киты. Но что можно сделать без собак и ружей?

Первым оружием, которое мы изобрели, был лук и стрелы, с которыми можно добыть хотя бы мелкую дичь. В нартах еще оставался некоторый запас гикори с такими замечательными свойствами, которыми не обладает другая древесина. Также имелись сухожилия и тюленья кожа для тетивы, но отсутствовал металл для наконечников стрел. Попытки использовать для этой цели кости, рога, моржовые бивни не принесли результата.

Однажды Этук, разглядывая свой складной нож, предложил сделать наконечники стрел из дополнительных лезвий. Так и поступили: лезвие вместе с пружиной было закреплено в костяном держателе. Такими наконечниками оборудовали две стрелы. Когда оружие было готово, эскимосы пошли на охоту. Через несколько часов они вернулись с зайцем и гагой. Веселье царило в лагере, пока мы разделывали мясо и избавлялись от него, не утруждая себя процессом приготовления.

На следующий день мы обнаружили двух овцебыков, которые паслись возле ледниковой морены. Овцебык – миролюбивое животное, старается избегать конфликтов, но когда его принуждают к драке, он становится одним из наиболее отчаянных и опасных бойцов в дикой природе. Из всех рогатых животных именно он может наносить самые страшные удары. Ни испанский бык из пампы, ни бизон из прерий не имеют таких массивных изогнутых рогов и такой сообразительности, чтобы лучше расправляться с врагами, как этот, на вид безобидный обитатель ледяного мира. Важный фактор – это необыкновенная смышленость овцебыка. Понаблюдав за этим животным в разных условиях, начинаешь восхищаться его чуть ли не человеческим интеллектом и удивительной способностью использовать физическую силу, намного превосходящую силу человека.

Мыс Спарбо. Фото Т. Хекартона. Источник: Cook F., 2009, p. 178

Итак, нашим единственным оружием для нападения был лук со стрелами. Прячась за камнями, парни подползли на несколько ярдов к ничего не подозревающим созданиям. Натянули тетиву, и стрелы понеслись с огромной силой и такой точностью, какую могли задать только голодные эскимосы. Но шкура животных слишком прочная. Овцебыки подпрыгнули и повернулись к своим обидчикам. Каждая выпускаемая стрела ломалась в щепки копытами и зубами.

Когда стрелы закончились, было испробовано более примитивное оружие – праща с крупными камнями. Эти снаряды овцебыки восприняли вполне добродушно, просто отойдя на несколько шагов ближе к гранитной глыбе, о которую они точили рога, и стали ожидать дальнейшего развития событий. Никакого серьезного вреда мы животным не причинили, и они даже не пытались убежать.

Затем роли поменялись. Только мы решили отказаться от преследования, как быки сами в ярости бросились на нас. К счастью, вокруг было много крупных валунов, за которыми мы прятались, бросая в быков камни с близкого расстояния. При стремительном нападении овцебык неповоротлив, и от него легко увернуться. Среди каменных глыб на двух ногах удобнее, чем на четырех. Трюку уворачиваться от овцебыков я научился у собак. Это спасло нам жизни.

Через некоторое время животные утомились, и мы быстро ретировались, вписав новый урок в наш учебник охотничьего мастерства. Очевидно, лук и стрелы – не то оружие, с которым можно идти на овцебыков.

Овцебык с берегов пролива Джонс, в отличие от своего собрата, живущего севернее, всегда готов к драке. Ему часто приходится встречаться с медведем и волком в жестких поединках, и его тактика разработана настолько тщательно, насколько этого требуют чрезвычайные обстоятельства. Он редко становится жертвой своих врагов. Нам пришлось долго и детально изучать тактику действий овцебыка в бою, и, если бы на протяжении этого времени мы не добывали другую дичь, наша судьба оказалась бы незавидной.

Наконец, были изготовлены гарпуны и копья, и мы поспешили вернуть себе честь в охоте на ah-ming-ma (овцебыка). Ведь только овцебык мог удовлетворить все наши потребности. Зимние штормы быстро приближались, а у нас не было не только пищи и топлива, но и одежды. В отчаянных усилиях выбраться из мест, где не было дичи, к атлантическому побережью, мы побросали всю зимнюю меховую одежду и даже спальные мешки, а летняя одежда полностью износилась. Также нужны были топливо, сухожилия, жир и рога.

Однажды мы заметили стадо из двадцати одного овцебыка, которое мирно паслось на лугу, как крупный рогатый скот в прериях Запада. Это было прекрасное зрелище. Они разделились на семейства и мелкие группы. У самцов шерсть была коричневатого цвета, а самки и молодняк носили роскошные черные шубы.

Заполучить хотя бы одного из них казалось безнадежным делом, но тяжелейшая нужда толкала вперед. Вокруг не было валунов, но у каждого из нас была пригоршня камней, чтобы внезапной бомбардировкой заставить животных беспорядочно отступить и рассредоточиться среди скал.

Мы подкрались под прикрытием небольшого поросшего травой холма. Когда нас обнаружили, бык громко захрапел и бросился к ближайшим сородичам, после чего все стадо встало в круг, в центре которого находился молодняк.

Мы сымитировали нападение и запустили камни. Быки стояли почти неподвижно, опустив головы; когда в них попадал камень, негромко храпели и переступали, но быстро снова принимали позу повышенной бдительности. Когда запас камней иссяк, животные начали понемногу перестраиваться. Мы расценили это как подготовку к активным действиям и поспешили отступить.

Дни стояли еще долгие, а ночи достаточно светлые для продолжения охотничьих операций. Муки голода не давали заснуть, и мы решили поискать менее внушительную группу животных, находящуюся в более удобном для нас положении. Поиски продолжались до тех пор, пока слабеющий отблеск закатившегося солнца на севере не обозначил полночь. В то время часами нам служил компас [13].

Когда Этук подстрелил из лука зайца, мы поднялись на каменистый холм и присели, чтобы усмирить требующие пищи желудки, не прибегая к помощи костра. Мы заметили отсюда семейство – четырех овцебыков, лежащих недалеко от гряды камней.

Это был призыв к наступлению. Мы быстро разработали план операции. Благоприятный ветер позволял атаковать со стороны, противоположной тем скалам, куда мы хотели загнать животных. Мы снова набрали мелких камней, которые с некоторых пор стали необходимой частью нашего вооружения. Первая попытка была основана на предположении, что животные спят. Однако они просто жевали жвачку и, когда мы приблизились, вскочили на ноги и образовали защитный круг. На животных обрушился град камней, но они укрылись под скалами. Мы продолжали медленно наступать, время от времени бросая в них камни, чтобы предотвратить атаку с их стороны прежде, чем мы сами сможем спрятаться.

Кроме лука со стрелами и камней, у нас теперь были копья, которые мы пустили в дело, когда быки бросились в атаку. Два копья разбились в щепки раньше, чем их успели выдернуть за привязанные тонкие лини. Копья нанесли быкам лишь легкие ранения.

Отметив невероятную силу животных, мы поначалу посчитали неблагоразумным рисковать гарпуном с его драгоценным линем, поскольку эту утрату было бы невозможно восполнить. Однако потеря двух копий не оставляла нам выбора.

Вела метнул гарпун и попал животному в ребро. Гарпун скользнул по камню и сломался. К счастью, у нас был запасной наконечник, который быстро закрепили на древке. Затем мы снова стали двигаться, чтобы спровоцировать еще одно нападение животных.

Два быка – старый и молодой – бросились одновременно. Этук метнул гарпун в молодого и попал довольно удачно. Линь был предварительно привязан к большому камню, и животное, раненное не смертельно, бросилось к своим соплеменникам. Один из быков тут же атаковал ненатянутый линь рогами, копытами и зубами, но разорвать не смог.

Теперь было необходимо отделаться от трех других животных, пока мы будем заниматься загарпуненным быком. Единственным возможным средством была внезапная атака камнями. Она оказалась эффективной. Тройка разбежалась и взобралась на усеянный камнями утес, где старый бык остановился, чтобы наблюдать за нашими перемещениями. Молодой бык делал отчаянные попытки сбежать, но линь из тюленьей кожи был прочным и эластичным. Удачный бросок копья с близкого расстояния закончил эту борьбу. Затем мы стали наступать на старого быка, который остался один и находился в положении, благоприятном для атаки.

Швыряя камнями в быка, мы стали к нему приближаться. Камни не причиняли ему видимого вреда, но и не позволяли броситься в атаку. По мере нашего наступления он медленно отходил к краю обрыва, раздраженно всхрапывая, но не делал попыток ни убежать по боковой полке, ни напасть. Взгляд его больших карих глаз и острые рога были направлены на нас. Он явно планировал неожиданный выпад и пятился, чтобы выиграть время и пространство, но у каждого из нас на примете в пределах нескольких ярдов был большой камень, за которым можно было укрыться.

Неожиданно мы все одновременно бросились на быка, забрасывая его камнями и держась поближе к длинной скале, за которую легко спрятаться. Каменный шторм оказал желаемое действие. Раздраженный бык потерял самообладание, в нетерпении переступил с ноги на ногу и, сделав слишком большой шаг назад, упал с утеса на каменный выступ. Посмотрев вниз, мы поняли, что он сломал переднюю ногу. Обрыв был высотой не более 15 футов, и с помощью копья мы прекратили страдания бедного животного. Теперь мы были богаты и могли позволить себе заполнить желудки, сократившиеся от долгого голодания. Бык принес нам около 300 фунтов мяса и 100 фунтов жира.

Мы забрали жир и, взвалив на спины столько мяса, сколько могли унести, направились в будущий зимний лагерь, который находился в 10 милях. Оставшееся мясо было тщательно накрыто тяжелыми камнями, чтобы защитить его от медведей, волков и песцов. На следующий день мы вернулись на лодке, высадившись примерно в четырех милях от места сражения. Подходя к тайнику, мы к своему ужасу обнаружили несметное количество медвежьих и песцовых следов. Медведи разворотили камни и вытащили так тяжело доставшуюся нам добычу, а песцы и вороны подобрали все остатки, испортив даже шкуры. Мы должны были отомстить медведям и песцам. Песцы позже заплатили своими шкурками, но медведи почти всегда превосходили нас в военном искусстве.

Мы приготовились к продолжению охоты, но отказались от применения гарпуна. Надеясь главным образом на моржовый жир в качестве топлива, мы не могли себе позволить потерять гарпун, так как без него не смогли бы охотиться на такое мощное животное, как морж. Высаживаясь на берег, мы заметили небольшое стадо овцебыков к востоку от лагеря и решили преследовать его. Но животные почуяли нас и скрылись. Через несколько дней они были обнаружены среди волнистых холмов, где отступавшие ледники оставили множество эрратических валунов. Увидев нас, быки по своему обыкновению выстроились в круг. Их было семеро, все очень крупные, с огромными рогами. Дул пронизывающий ветер со снегом, что затрудняло задачу.

Нашей обычной тактикой, от которой мы при дальнейшем совершенствовании охотничьего мастерства никогда не отказывались, снова стал град камней в начале сражения. Однако выбор способа, которым бросались камни, зависел от результата, которого мы желали добиться. Если мы намеревались заставить быков отступить, то дружно устремлялись вперед, метая камни. Если хотели, чтобы быки оставались на месте и не предпринимали атаки, то приближались медленно, время от времени бессистемно швыряя камни более или менее наугад. Если же хотели спровоцировать нападение, то один из нас выбегал вперед и запускал тяжеленный камень одному из быков в голову. Камни были даровыми и очень эффективными боеприпасами.

В данном случае животные находились в удобном для нас месте, и мы действовали соответственно обстановке. Они позволили нам подойти футов на пятнадцать, но не ближе. Копья раз за разом пускались в дело, но без успеха, и вскоре два копья опять были сломаны.

Применив лук со стрелами, камни, копья и гарпун, теперь мы испробовали новое оружие – метнули лассо, но тоже безуспешно из-за густой шерсти на голове животного и высокого горба сразу за головой. Тогда мы попытались спутать быкам ноги скользящими петлями, какими ловили чаек. И это не удалось. Затем пришла мысль набрасывать им петли на рога. Эту идею нам подсказала привычка быков бросаться на все, что в них кидают.

В середине линя мы сделали большую скользящую петлю, и два эскимоса заняли позиции по обе стороны от животного. Они бросили линь с петлей на землю перед быком, в то время как я провоцировал его нападение спереди. Когда бык слегка поднял голову, петлю тоже приподняли, и бык просунул в нее рога, один за другим. Линь быстро привязали к камням, и бык сам затянул петлю. Слабину линя постепенно выбирали, пока животное не потеряло возможность двигаться куда-либо. Во время схватки остальные животные отступили, за исключением одной самки, которая вела себя вполне безобидно. Несколько брошенных камней заставили и ее удалиться. Затем мы загнали быка туда, где могли поразить его с близкого расстояния, и вонзили копье в жизненно важные органы. Вскоре первая жертва нового способа охоты на овцебыков была повержена.

Остальные убежали не очень далеко. Они были слишком тучные, чтобы бегать, и вскоре мы добыли еще двух тем же способом. В этот раз мы забрали с собой в лагерь столько мяса, сколько могли нести, и оставили одного человека для охраны. Когда все было доставлено на берег, выяснилось, что груз слишком велик для лодки, и пришлось сделать два рейса, чтобы перевезти в лагерь мясо, жир и шкуры. Здесь устроили хранилище, в которое, по нашим представлениям, не сумеют проникнуть медведи. Однако позже эти вороватые создания все же в него залезли.

Починив копья, мы через несколько дней отправились на следующую охоту. Стояла прекрасная погода. Наши способы нападения были не самые эффективные, но нам хотелось избежать риска при последнем ударе копьем, поскольку, если бы линь порвался, жизнь охотника оказалась бы под угрозой, и этого можно ожидать при каждом рывке животного. В таком случае нападавший наверняка был бы пронзен рогом.

Теперь мы не страдали от голода и могли действовать более осторожно. Поскольку быки добровольно просовывали голову в петлю, я задался вопросом, почему бы не затягивать ее вокруг шеи, перекрывая доступ воздуха. Чтобы опробовать этот способ, мы удлинили линь.

Сражение с овцебыками в районе мыса Спарбо. Фото Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 384, 356, 130

Из множества встреченных групп овцебыков мы выбирали те, которые находились в удобных для охоты местах, хотя и довольно далеко. Новый замысел был успешно проверен на одной самке. Когда она стала задыхаться, бык забодал ее, чем помог нам. Атака камнями рассеяла стадо, и мы спокойно разделали добычу.

Искусство охоты на овцебыков было доведено до совершенства. За несколько недель мы добыли достаточно этих животных для обеспечения спокойной жизни в течение долгой ночи. Ценой собственных усилий мы неожиданно поднялись из голода в роскошь. Именно наши постоянно пустые желудки подстегивали наш мозг и мышцы к отчаянным действиям и заставляли нас бесстрашно смотреть в лицо опасности. Как я убедился, голод – куда более сильный стимулятор, чем бочонок виски. Начав с лука и стрел, мы испробовали все, что смогли придумать, однако самым ценным приобретением стали наши основательные знания, как сами животные нападают и обороняются.

Мы интуитивно чувствовали, когда на нас готовилась атака, потому что сначала животное делало движение вперед, и нам всегда удавалось заставить его отступить. Большие камни, среди которых овцебыки пытались найти укрытие, были в той же степени полезны и для нас. Позже с тем же успехом, зная особенности поведения быков, с помощью камней мы научились загонять животных туда, куда нам нужно – в глубокую воду или в глубокий снег. А затем, используя усилия самого животного, заставляли его задушить самого себя, что в конце концов было, пожалуй, самым гуманным способом убийства. Таким образом, три человеческие жизни были спасены благодаря изобретению нового способа охоты. Это придало нам уверенности, чтобы нападать на таких свирепых, но менее опасных животных, как медведи и моржи.

Овцебыки удовлетворяли многие потребности нашей жизни робинзонов. Мы использовали кости для ремонта нарт, из костей же делали наконечники для гарпунов и стрел, ручки для ножей, детали для песцовых капканов. Шкуры с прекрасным мехом служили постелью и материалом для крыши дома. Из них шилась вся одежда, но главным образом куртки с капюшонами, чулки и рукавицы. Из кожи мы мастерили обувь, ставили заплатки на лодку и нарезали ремни. Волосы и шерсть, удаленные с кожи, шли на подкладку в рукавицы и на стельки в обувь вместо ранее использованной травы.

Мясо овцебыков стало нашей основной и неизменной пищей на протяжении семи месяцев. Это был деликатес. У него немного сладковатый привкус, напоминающий конину, но очень приятный. Своеобразный запах, не похожий на запах мускуса, и ни на что из того, что мне приходилось ранее пробовать. Живой овцебык пахнет, как домашний скот. Почему это странное создание называют «мускусным быком» остается загадкой, поскольку оно и не бык, и не пахнет мускусом[95]. Эскимосское название ah-ming-ma подошло бы гораздо больше. Кости мы использовали как топливо для костра вне дома, а жир – и как горючее, и как пищу.

Поначалу изобилие еды вызывало у нас удивление и радость, поскольку из-за отсутствия сладкой и мучной пищи, богатой крахмалом, человек испытывает потребность в жирах. В живом организме крахмал и сахар наиболее легко превращаются в жир, который, как известно, один из ведущих факторов в развитии и поддержании функций человеческого организма. Жир – это сладость аборигенов, а нам досталась судьба самых примитивных аборигенов, существующих исключительно за счет продуктов охоты, без капли растительной или переработанной пищи. В таких условиях мы получали особенное удовольствие от жира овцебыков, а еще большее – от костного мозга, который высасывали из костей с пылом и ликованием ребенка, получившего леденец.

Овцебык

За два месяца, с 1 сентября до конца октября, мы прошли путь от голода, жажды и жалкой нищеты до изобилия дичи. Время, когда активность животных спадает, еще не наступило. До сих пор мы были слишком заняты решением насущных проблем и не понимали, что действительно открыли новую страну чудес. Робинзону Крузо повезло не больше, чем нам, хотя он и не испытывал страданий от мороза, долгой полярной ночи или от досаждающих ему медведей, мешающих жить. На следующих этапах сражения перед нашими глазами открылся доселе неизвестный мир.

Арктика старается прикрыть свою наготу там, где жестокие ветры еще не сгладили ее поверхности. И усилия природы налицо: она не только создает очаровательный зеленый покров, но и проявляет поистине материнскую заботу о крошечных живых клетках, которые отчаянно борются, чтобы соткать этот покров там, где «ямочка» открыта лучам теплого солнца. В этих впадинах, надежно спрятанных от штормовых ветров, заботливая рука расстилает чудесную красочную мантию из трав, мхов, лишайников и цветов.

Здесь, под бархатным покровом, лемминг роет норку, где он может насладиться корешками и схорониться от лютого холода долгой ночи. Здесь, под защитой матери-земли, укрытый теплым белым одеялом зимы, он крепко спит, пока снаружи буйствуют противоборствующие стихии.

Здесь арктический заяц летом играет со своими крошками, а когда приходит зима, молодняк взрослеет и одевается в белый шелковистый пух. Под снегом зайцы роют длинные туннели, едят, спят на любимых подушках из замерзших растений глубоко под снежными одеждами матери-земли, пока губящие все живое ветры напрасно тратят свои силы.

Здесь белая куропатка добывает пропитание, пасутся овцебык и карибу, а ворон, у которого для всех найдется доброе слово, добывает еду на свой вкус. Изредка заходят медведь и волк, чтобы собрать положенную дань, а сокол и песец даже во сне не закрывают один глаз, всегда готовые проявить свою сноровку.

В этих крохотных, как бы улыбающихся природных ложка́х, когда солнце начинает гладить пологие склоны, пока снег тает и стекает веселыми ручьями, а море все еще сковано железной хваткой зимних объятий, арктический инкубатор работает сверхурочно, давая жизнь малышам этой снежной глуши. Так в этих «ямочках» природы качается колыбель северной жизни.

Освободившись от всепоглощающей заботы о пропитании, я часто бродил теперь по таким уголкам, завороженный чудесами природы. Мое внимание стали привлекать такие стороны жизни, которые раньше совершенно не интересовали. Когда я отдалялся от мягких уютных лощин, глазам представала суровая жизнь скальных возвышенностей. Небольшие овражки и долинки, летом превращающиеся в великолепные цветущие сады, зимой были укрыты огромными массами снега, охраняющими эту жизнь от смертельных ветров. Овцебыки и карибу, питающиеся здешними растениями, оказываются лишенными привычной пищи. Однако мать-природа не оставляет своих детей. Те же самые ветры, которые вынуждают человека и более слабых животных искать укрытие от своих смертельных атак, предоставляют пищу более приспособленным овцебыкам и карибу. Летом растения, как и животные, взбираются на склоны и взгорки, чтобы получить больше воздуха, света и солнечного тепла. Но жизнь здесь сурова, и только самые выносливые растения выдерживают схватку с ветрами и морозами.

Ткани растений здесь становятся прочными, стебли – искривленными и узловатыми от долгой борьбы, а корни на ярды уходят в землю. Поэтому наземная их часть имеет карликовые размеры, всего в несколько дюймов. Зимние ветры сметают снег и предлагают пищу овцебыкам и карибу. Таким образом, ветер, который разрушает, одновременно дает средства к жизни. Этот природный баланс поистине удивителен.

На небольших ограниченных участках мы оказывались таким образом в новом Эдеме первобытной жизни.

Однако топография Северного Девона строго лимитирует распространение жизни. Только на узкой полосе берега в районе мыса Спарбо, идущей примерно на 25 миль к востоку и на 40 миль к западу, можно отыскать признаки наземной жизни. Остальная часть южного побережья пролива Джонс еще более безжизненна, чем берега полярного моря.

Хотя наша кладовая была забита мясом для еды и жиром для топлива, нам все еще были необходимы меха и шкуры, чтобы изготовить новое снаряжение для возвращения в Гренландию. Интересующие нас животные встречались вокруг в изобилии, но они были слишком подвижны, чтобы мы могли применить те же способы добычи и то же оружие, которые использовались при охоте на моржей, медведей и овцебыков.

Мы предприняли несколько попыток добыть песцов, зайцев, куропаток и тюленей. Нужно было изобрести какие-то специальные методы и орудия охоты для каждого вида дичи. Особенную ценность представляли зайцы, и не столько из-за нежного мяса, приятно разнообразившего наши постоянные блюда, приготовленные из овцебыка, сколько из-за шкурок, незаменимых для пошива чулок. В поисках овцебыков мы вспугивали много раз небольшие группы этих зверьков. Однако их зимний мех приобретает лучшие качества лишь во второй половине октября. Поэтому охоту отложили до самого кануна захода солнца, а пока лишь запоминали расположение заячьих норок и примечали повадки зверьков.

Мы восхищались этими маленькими аристократами. Они – самые красивые и изысканные из всех северных созданий. В начале лета мы видели, как они паслись на зеленых лужайках у подножия птичьих базаров. Тогда маленькие серые зайчата играли со своими мамочками у хрустальных ледяных нор. С тех пор малыши выросли и оделись в такие же безупречно белые шубки, как и родители. Теперь молодняк можно было распознать только по большей подвижности и неуемному любопытству.

В непосредственной близости от лагеря мы впервые обнаружили зайцев в лощинах, где зимний снег сошел буквально недавно. Трава тут была молодой, нежной и ароматной – настоящий заячий деликатес. Чуть позже они последовали за овцебыками на берега лагун или на обдуваемые ветром холмы. Еще позднее, когда зимние снега накрыли пастбища и жестокие ночные штормы намели унылые сугробы, зверьки вырыли для поисков пищи длинные ходы под снегом и, если шторм был слишком свирепым, подолгу оставались в этих туннелях.

Будучи на редкость сообразительными животными, зайцы быстро схватывают все, что приносит им выгоду, и поэтому с наступлением зимы становятся постоянными спутниками овцебыков, так как после раскапывания снега овцебыками для этих маленьких созданий находится достаточно пищи.

Несмотря на легкий, как у птиц, скелет и тонкую, как бумага, кожу, заяц так же хорошо подготовили к тому, чтобы выдерживать суровые условия Арктики, как и медведь с его громоздким телом. Весь заячий организм настроен на режим жесткой экономии. Он тратит максимально возможное количество энергии при минимальном потреблении пищи. Он такой же белый, как и полярные снега, и его мех несколько легче поглощает цвета. В потоках малинового света он становится красным и белым. В тени ледяного склона или в темноте ночи он приобретает приглушенный синий цвет полярного мира. Видимо, природа выбелила его мех, чтобы лучше защитить от жестокого холода, поскольку белый мех лучше удерживает тепло тела, чем мех другой окраски.

Песец – единственный реальный враг зайца – может рассчитывать на успех только благодаря своей изощренной хитрости. Защита от песца заключается в блистательно быстрой работе ног. Когда заяц чует опасность, он выскакивает, проделывая несколько молниеносных бросков, и догнать его в пору только птицам. Он расходует мускульную энергию настолько экономно, что может бежать почти неограниченное время. Совершив несколько сотен прыжков, он поднимается на задние лапы, чтобы отдохнуть в вертикальном положении. С ушами, имеющими черные кончики и лежащими вдоль спины, заяц являет собой великолепный образец творения природы. Во время сна он аккуратно поджимает лапки под себя и укутывает их в длинный мех, а вечно подвижный нос и раздвоенную губу прячет в мягкий мех на груди, защищающий дыхание от ледяных кристаллов, когда несется поземка. Это – пушистый живой комочек, вызывающий восхищение.

Лишенные удобств обычной жизни, мы многому научились у окружающих нас животных. Например, от зайца с его щепетильным вниманием к чистоте, мы переняли правило очищать руки и лицо. Без мыла и полотенец, при небольшом количестве воды, мы испытывали определенные трудности в поддержании приемлемого внешнего вида. У зайца те же проблемы, но природа снабдила его приспособлением для личной гигиены. Передние лапки он использует для умывания, а широкие задние – как снегоступы, и поэтому они покрыты жестким мехом, обладающим, как мы выяснили, свойствами влажной губки, для эффективной работы которой не нужны ни мыло, ни вода. С помощью заячьих лапок мы поддерживали чистоту своих тел. Эти же лапки служили нам и салфетками. Лапками, заменяющими нам тазик и полотенца, мы запаслись в достаточном количестве, чтобы содержать себя в чистоте – по крайней мере, в течение шести месяцев.

Этук охотился на зайцев с пращой, и многие зверьки стали жертвами его природного таланта. Вела не был специалистом по метанию камней, зато стал мастером стрельбы из лука. Обычно он возвращался с ежедневной охоты как минимум с одним зайцем. Но настоящий успех пришел, когда мы стали использовать еще более простое устройство. Рассчитывая на любопытство зверьков, мы расставили целую сеть ловчих петель на заячьих тропах. Играя и прыгая через эти петли, зверьки попадались в них и становились нашей добычей.

Охотой на куропаток занимался только Вела. Эти птицы вовсе не были пугливыми и часто близко подходили к нашей берлоге и разгребали снег, словно куры. Для рогатки они были слишком маленькой мишенью, и Вела охотился на них с луком, направляя стрелу точно в цель. Всего поблизости от нашего убежища было добыто 15 птиц, и все они достались мне на десерт. Согласно эскимосскому обычаю, молодому женатому мужчине или женщине не разрешается есть ahr-rish-shah – куропатку. Это удовольствие предоставляется старшим, и я не рискнул совершить кощунство, пытаясь изменить древний обычай. Это было в высшей степени мне на руку, потому что не только подкрепляло мой статус «старшего эскимоса», но и позволяло насладиться сразу целой птицей, а не маленьким кусочком, только разжигавшим аппетит.

Белая куропатка была всегда для нас не только очаровательным, но и довольно загадочным существом. Неожиданно спускаясь с небес на землю, она снова отправлялась в неведомые дали. Иногда мы встречали скопления этих птиц, а иногда не видели их месяцами. Летом ее оперение серо-коричневое с вкраплением белого. Она держится вблизи материковых ледников, вдоль снежного края нунатаков, где до нее не добраться человеку или песцу. В конце сентября она спускается в прибрежные долины.

Подобно зайцу и овцебыку, белая куропатка любит места, где ветер сметает снег. Здесь она находит немного мха и высохших растений, которых ей оказывается достаточно. На первый взгляд, летним оперением она напоминает серую куропатку. Однако, если приглядеться, то выясняется, что окрашены только кончики перьев, а остальная часть их белая. Зимой черные перья остаются только на хвосте; вся остальная поверхность тела такая же белая, как у зайца. Ее лапки часто покрыты плотным мехом, так же как и нижняя часть задних заячьих лап. Мясо нежное, с тонким ароматом. Это самая красивая птица из четырех видов пернатых, которые остаются в белом мире, когда полярная ночь все превращает в мрак.

За песцами мы охотились более усердно, чем за куропатками. Для их добычи существовал более надежный способ. Кроме того, песцовые шкурки были нам крайне нужны. Этук и Вела считали бедро песца настоящим деликатесом, лакомством, от которого я с удовольствием отказывался, если под рукой было мясо овцебыка. Мы не имели стальных капканов, и сообразительным песцам удавалось избегать наших грубых приспособлений, просто уклоняясь от них. По образцу стальных капканов мы с предельным старанием изготовили капканы из кости, применяя в качестве пружины рог овцебыка. Но успех был скромным. В качестве последнего средства мы построили небольшие куполообразные сооружения, наподобие тайников с каменными дверцами-ловушками. С их помощью удалось поймать четырнадцать белых и двух голубых песцов. После этого зверьки поумнели и перестали попадаться.

Песцы становятся осторожными только в конце октября, когда их мех действительно приобретает ценность. До этого, во время наших поисков овцебыков, песцы всюду следовали за нами, так как отлично усвоили, что находиться недалеко от поля боя весьма выгодно. Часто мы оставляли им вкусные кусочки. Казалось, они оценили это и принялись тщательно наблюдать за местами наших стоянок. Хотя песцы более искусные воры, чем медведи, мы попустительствовали их грабежам, потому что возможности этих нахалов все-таки ограничены, и они достаточно равнодушны к жиру. Таким образом мы близко познакомились.

С охотой на тюленей мы пока терпели неудачу. Летом по открытой воде к ним невозможно подобраться без каяка. С наступлением холодов и приближением зимы и ночи мы были слишком заняты охотой на других животных и не обращали внимания на тюленьи продушины в молодом льду. Когда тонкий слой бесцветного льда, со временем утолщающийся, впервые покрывает море, тюлень поднимается к поверхности, проделывает отверстие для дыхания, затем ныряет на дно за пищей минут на десять, снова поднимается и проделывает новое отверстие. Линии таких отверстий образуют окружности или серии соединяющихся продолговатых линий, обозначающих излюбленные места кормежки. До того, как на молодой лед ляжет снег, эти отверстия легко обнаружить по кольцу белых ледяных кристаллов, образующихся на краю лунки, когда тюлень дышит. Однако теперь, когда темный лед покрылся ровным белым ковром, найти тюленьи продушины, хоть они и оставались открытыми, стало трудно. Нам не нужны были мясо или жир тюленей, но мы сильно нуждались в тонких и прочных тюленьих шкурах, необходимых для пошива обуви и изготовления санной упряжи. Но как добыть этих животных?

Из своей подземной берлоги мы ежедневно наблюдали за перемещениями медведей. Они бродили без видимого успеха определенными маршрутами, которые, как мы знали, вели к любимым местам кормежки тюленей. Нельзя ли нам воспользоваться великолепным обонянием медведей, чтобы найти продушины? Медведи, наши злейшие враги, невольно стали и лучшими друзьями.

Мы пошли по медвежьим следам, и они привели нас к дыхательным отверстиям, вокруг которых снег был утоптан. Большинство отдушин не использовались, потому что у тюленей такое же острое обоняние, как и у медведей, но несколько «действующих» отверстий мы все же обнаружили. Их местоположение мы отметили палками, и после внимательного наблюдения в течение нескольких дней и тяжелой работы шесть тюленей было загарпунено. Забрав только шкуры и жир, туши мы оставили мишкам, чтобы они получили свою законную долю. Вместе с медведями мы не охотились – по крайней мере, сознательно.

Этукишук ждет тюленя у полыньи. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 384, 356, 130

Во время скитаний по охотничьим угодьям у нас была возможность близко наблюдать некоторых животных, и именно в это время я пришел к ряду определенных выводов о закономерностях окраски и одеяния наших соседей по полярной пустыне.

Животные Арктики приобретают окраску в соответствии с потребностями своего теплообмена. Преобладает белый цвет, потому что светлая окраска обеспечивает наименьшую потерю тепла. Очевидно, что важнее сохранять тепло собственного тела, чем получать его от слабых солнечных лучей. Обесцвечивание мехового одеяния становится особенно необходимым зимой, когда температура воздуха ниже температуры тела на 150°. Летом, когда постоянный солнечный свет усиливается отражением от снега, возникает возможность поглотить тепло. Тогда природа затемняет внешнее одеяние, и, соответственно, тепло поглощается.

Сравнительные преимущества светлых и темных тонов легко продемонстрировать, поместив кусочки белой и темной ткани на снежную поверхность, расположенную под прямым углом к солнечным лучам. Если спустя несколько часов ткань удалить, то будет видно, что под темной тканью снег значительно подтаял, а под белой почти не изменился.

Природа пользуется этим законом физики, чтобы облегчить участь своих созданий, борющихся с непогодой в царстве льда. Законы защитной окраски, диктуемые правилами естественного отбора, здесь не действуют из-за жизненной необходимости экономить собственное тепло [14]. Если изучить вопрос об окраске животных с точки зрения экономии тепла, то нам станет значительно легче сделать определенные выводы. Кайры одного из видов[96], черные как ворон летом, зимой становятся белыми. Белая куропатка зимой светлая, как жемчуг, а летом концы ее перьев делаются янтарными. Заяц летом сероватый, а зимой белый как снег, под которым он находит пищу и кров.

Белый песец летом серого цвета, голубой песец темнеет по мере подъема солнца, а его подшерсток светлеет с усилением холодов. Карибу имеет темно-коричневый цвет, когда пасется на покрытых мхом пространствах, но становится почти белым, когда устанавливается постоянный снежный покров. Медведь, настолько белый, насколько его может сделать природа, но его мех словно испачкан ворванью, и он становится золотистым, когда зверь нежится под лучами полуночного солнца. Овцебык меняет темный подшерсток на более светлый. У ворона зимой белое нижнее платье. Лемминг, серый летом, в зимнее время выцветает до серо-голубого тона. Так законы естественного отбора сочетаются с необходимостью экономить тепло.

Пока мы искали животных с пушистым мехом, готовясь к наступающей зиме, погода все более и более усложняла нашу задачу. Штормы, сопровождающие заход солнца, превращали море в белый ад и затягивали землю ледяными облаками. С заходом солнца природа вновь наложила печать уныния на жизнь в Арктике. Радость солнечных лучей исчезла с небес, а начавшаяся борьба стихий предупреждала о приближении зимней темноты. Все враждебные силы природы словно вырвалась на свободу, чтобы израсходовать свою воинственную энергию.

В короткие периоды, когда непогода затихала, в благоговейной тишине мы отправлялись в укромные лощины на поиски мелких животных. Мертвая тишина гармонировала с нашим одиночеством. По мере того, как стальные объятья мороза сковывали море и все живое искало убежища под снегами, укрывшими землю, все более свирепые ветры бросались в бешеные атаки на мертвый замерзший мир. Грохот стихий сотрясал даже скалы, под которыми мы пытались уснуть. И снова наступал период этой странной тишины – все замирало, солнце уже не сияло, все животные затаивались. Мы были одни в огромном белом мертвом безмолвии.

Северный воришка

Теплые лучи поглощались постоянной синей морозной дымкой. Воздух сгущался. Земля потемнела. Дни делались короче, ночи длиннее. Полярный холод и темнота зимы шли рука об руку. В конце сентября из-за слишком темных ночей и бродящих вокруг излишне любопытных медведей спать на воздухе стало опасно. Штормы вскоре тоже усилились, лишив нас удовольствия любоваться яркими красками неба. Нам пришлось отступить в свое подземное логово.

Привыкали мы к этому так же «легко», как дикий зверь привыкает к клетке. Скитаясь более семи месяцев по бескрайним ледяным равнинам, почти каждый день разбивая лагерь в новом месте, мы свыклись с бродячей жизнью медведей, но склонности к зимней спячке у нас не выработалось. Мы были озабочены продолжением нашей борьбы за жизнь с неизвестным исходом.

В октябре морские глубины скрылись под снежным покрывалом, и уходящая за горизонт поверхность Земли отражалась[97] в восточной части небосклона. Близилась заключительная сцена гибели дня с его земными радостями, и природа в последние мгновения показала одно из самых впечатляющих своих действий. Возможно, наиболее привлекательным был цветной силуэт Земли. Фактически это была земная тень, отбрасываемая в космическое пространство. Отраженная, преломленная и поляризованная солнечным светом, она горящими красками рисовалась на фоне неба. Именно в полярных районах с чистейшим воздухом и огромными отражающими поверхностями создаются наилучшие условия для этого грандиозного цветового зрелища[98], которое изредка можно наблюдать и в других частях земного шара.

Мы находились в месте, идеальном для наблюдений. На запад и восток раскинулось сверкающее море с ровной линией горизонта. Погода была прекрасная, и ясное небо над заходящим солнцем вспыхивало оранжевым или золотым цветом. Невероятные краски постепенно бледнели, и над горизонтом с противоположной от солнца стороны стала подниматься неяркая радуга с зоной сочного пурпура под ней. По мере захода солнца радуга росла. Пурпурный цвет разливался в лучах солнца, заполняя окружающее пространство, и постепенно весь небосвод до самого зенита окрасился в глубокий пурпурно-голубой цвет. Все это происходило до тех пор, пока светящийся нимб Земли медленно не поглотился ее собственной тенью.

Цветной лик Земли, изображенный на небесном экране, оставил на сетчатке последний отпечаток земного очарования. В конце октября борьба стихий, штормы, сопровождавшие заход солнца, стали взрываться в атмосфере с непроходящей яростью. Мы же были рады возможности заползти в берлогу, чтобы переждать там недели убывающих дней.

В течение предстоящей полярной ночи еще будут спокойные дни, когда мы сможем размять ноги. Медведи, угрожавшие нашему существованию, держались пока в стороне благодаря придуманному нами приему[99]. Запасов еды и топлива должно хватить на всю зиму. Не было ничего, что могло бы поколебать наше самообладание, однако наступление продолжительной ночи вносило определенную обеспокоенность во всю нашу полярную жизнь.

В начале ноября штормы стихли – довольно надолго, словно для того, чтобы мы в последний раз могли полюбоваться феерическим зрелищем. 3 ноября солнце поднялось величественным тёмно-красным пламенем, недолго повисело в небе и зашло за южные утесы. Теперь оно не появится до 11 февраля будущего года. Мы обречены на зимовку в подземном логове, по крайней мере, на сто двойных ночей, пока не придет рассвет нового дня.

Сутки быстро сменяли друг друга. В гигиенических целях мы поддерживали обычный распорядок дня. Полуденный свет вскоре превратился в сумерки. В полдень проглядывали луна и звезды. Обычные периоды времени исчезли. Все превратилось в ночь, в нескончаемую темноту, будь то полночь, полдень, утро или вечер.

Мы установили шестичасовые вахты, чтобы поддерживать огонь, отгонять медведей и не потерять интереса к жизни при таком однообразном существовании. Мы предполагали, что нас считали погибшими. Вряд ли друзья в Гренландии, если бы они узнали о целой череде наших несчастных злоключений, поверили бы в то, что мы живы. В том странном образе жизни, который мы сейчас вели, эта мысль была наиболее болезненной. Одиночество, холодное одиночество. Я задаюсь вопросом, приходилось ли людям когда-либо чувствовать себя столь отчаянно одинокими?

Мы не могли бы оказаться в большей изоляции, даже на поверхности Луны. Я просто не в состоянии описать пустоту нашего существования. Никогда и ни в какой другой обстановке, мы не осознаем, каким смыслом наполнено слово «одиноко». Мы не могли даже выйти наружу, чтобы избавиться от приступов хандры, ибо риск почувствовать на шее медвежью лапу был слишком велик. Что же делать с этой пыткой сатанинской темнотой, превратившей нас в слепых?

Панорама – черный лак и серебро. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 384, 356, 130

Нетрудно быть в хорошем настроении в приятный погожий день в компании с новым другом. Мысль о том, что в пределах досягаемости, даже в сотне миль, есть еще одно человеческое сердце, могла бы ослабить напряжение безмолвной пустоты. Но мы не питали такой надежды и оставались совершенно одни в мире, начисто лишенном любых радостей. Нас было трое, но обстоятельства спаяли всех в одну сложную индивидуальность.

Не было ни дискуссий, ни разных мнений. Мы слишком долго жили вместе в тяжелых условиях, чтобы представлять интерес друг для друга. Человек, будучи один, не смог бы перенести это. Инстинкт самосохранения укрепил связывавшие нас узы взаимопомощи. Как боевое подразделение мы представляли собой грозную силу, но не существовало «спичек», чтобы разжечь огонь воодушевления.

Полуденные сумерки и лунный свет все еще позволяли нам выползать из-под земли и проводить несколько часов на открытом воздухе. Проверка каменных и костяных капканов на песцов и пещер-ловушек для медведей, которые мы соорудили при тусклом освещении последних светлых дней, была не только необходимым занятием, но и некоторым развлечением. Однако вскоре мы и этого лишились.

Нам постоянно досаждали медведи. Мы не могли отойти более чем на сотню футов от жилища. Ни пяди земли, ни крошки еды не доставалось без борьбы. Это было противостояние природы с природой. Мы или действительно видели маленькие, черные как сажа ноздри, из которых вылетали струи пара, и очертания громадного дикого зверя, готового броситься на нас, или нам это мерещилось. Не имея необходимых средств защиты, мы были загнаны в стены собственного убежища.

Внутри логова положение было еще более мучительным. Ворюги-медведи раскапывали снег у нас над головами и прямо на глазах таскали куски жира, нашего топлива. Иногда мы отваживались выбраться наружу и метнуть в зверя копье, но всякий раз медведь совершал прыжок к входу и непременно забрался бы внутрь, будь отверстие достаточно широким. В других случаях мы стреляли из лука через маленькое окошко. Тогда медведь пытался просунуть голову в это небольшое отверстие под крышей, затянутое шелком, где при хорошем освещении могли быть пущены в ход ножи, чтобы свершился акт справедливого возмездия.

Последним средством обороны была проделанная в крыше дыра. Когда слышалась медвежья возня, мы просовывали наружу факел на длинной палке. На акры вокруг снег внезапно вспыхивал призрачной белизной, всегда пугающей нас. Медведь же спокойно пользовался возможностью, чтобы на свету выбрать самый большой кусок жира, от которого зависела наша жизнь, а затем с чувством превосходства отходил на самое освещенное место, обычно в нескольких футах от бойницы, откуда практически можно было дотянуться до ненавистной шкуры.

Спустя две недели после захода солнца мы в последний раз услышали крики воронов. После нескольких дней полной тишины они неожиданно появились, и их пронзительные крики разорвали морозную тишину. Мы быстро выбрались из пещеры, чтобы выяснить причину неожиданного шума. На пяти камнях сидели пять воронов; окружающая темнота придавала им зловещий вид. Они вели себя беспокойно – у них не было пищи. Песец, опередивший их, проявил свою обычную сноровку и не оставил пернатым ни крошки от съеденного обеда.

Это семейство, состоящее из пяти птиц, образовалось в октябре, когда мы, припрятывая охотничью добычу, регулярно оставляли птицам немного еды, поощряя их присутствие. Иногда пронырливый песец, а временами и вороватый медведь, подбирали эти маленькие кусочки, но обычно вороны в достаточной мере собирали добычу. Они нашли даже подходящую для себя пещеру – высоко на гранитных утесах за нашей берлогой.

Мы становились в некотором роде друзьями. Мои эскимосские спутники приписывали птицам почти человеческие качества и благоговейно беседовали с ними, высказывая самые сокровенные пожелания. Все секреты нашего будущего представлялись на рассмотрение воронов. Не сможет ли too-loo-ah отправиться на Землю эскимосов и передать их послания? Ворон ответил: «Ka-ah» (да).

Полночь. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 384, 356, 130

Этук сказал: «Лети и осуши слезы на глазах An-na-do-a. Скажи ей, что я жив и здоров, и скоро к ней приду. Скажи Pan-ic-pa [имя отца Этука], что я в Ah-ming-ma-noona [Страна овцебыков]. Принеси нам немного пороха, чтобы опалить медведям носы». «Ka-ah, ka-ah», – одновременно ответили два ворона.

Вела начал обращение с просьбы отогнать медведей и приставить духов воронов охранять наши запасы жира. Это произносилось громким пронзительным голосом. Затем, очень тихо, дрожащим голосом он сказал: «Утри слезы на щеках матери и скажи ей, что мы в стране todnu [жира]». «Ka-ah», – ответил ворон.

«Потом пойди к Ser-wah и скажи ей, чтобы она не выходила замуж за этого ленивого простака Ta-tamh; скажи ей, что кожа Велы все еще горит при воспоминании о ней, что он здоров и вернется за ней в первую луну после восхода солнца».

«Ka-ah, ka-ah, ka-ah», – произнес ворон и поднялся в воздух, словно для того, чтобы доставить сообщения.

В оставшуюся часть дня мы видели только трех воронов. Двое других наверняка отправились к берегам Гренландии. Эти же трое, отъевшись, поднялись к себе в пещеру и там, как мы думали, провели ночь в крепком сне. Больше мы их не видели до рассвета, наступившего в следующем году.

Спустя несколько дней у нас появились новые знакомые, самые интересные из встреченных здесь существ. Наши слабеющие попытки установить дружеские отношения с животными были вознаграждены, и загрубевшие души чуть-чуть смягчились от общения с этими очаровательными четвероногими.

Несколько дней подряд, часов в одиннадцать, мы слышали какой-то непонятный звук. Это было время, выбранное медведями для ежедневных прогулок по нашим следам, и мы обычно оставались наготове, с ножом или копьем в руках. Реальная опасность нам не угрожала, поскольку наш дом, сцементированный льдом, был безопасен, словно крепость, однако с оружием в руках в боевой позиции мы чувствовали себя куда спокойнее. Через оконце мы наблюдали, как медведи маршировали взад и вперед по натоптанной тропе, где мы ежедневно разминали ноги.

Хищники с явным удовольствием принюхивались к нашим следам, и когда, наконец, убирались, мы могли безопасно выбраться наружу. Но сейчас шорохи раздавались в стенах жилища. Стало очевидно, что кто-то живет совсем рядом.

Мы так страдали от одиночества, что с радостью пожали бы лапу даже мишке, если бы он не воровал жир и тем самым не угрожал основам нашего существования. Ведь ночью мы не могли пополнить свои запасы, а без жира, огня и воды выжить было попросту невозможно. Да, люди и медведи не могли ужиться на мысе Спарбо. Без патронов мы были почти беспомощны.

Так вот, звуки продолжались после того, как стих металлический скрип мишкиных шагов по снегу. В стенах берлоги кто-то скребся. У нас появился сосед и товарищ. Но кто это? Мы терялись в догадках. Однажды, в то самое время, которое называлось полночью, когда все затихало, появился небольшой голубой лемминг и стал отрывать кору с ивовой ветки, которой мы снимали нагар с фитиля лампы.

Я был на вахте, не спал и, не поворачивая головы, толкнул Этука. Он открыл глаза и, уставившись с удивлением на деловитого грызуна, тряхнул Велу. Тот с шумом повернулся, и зверек юркнул в щель.

На следующий день, рискуя встретить медведя, мы накопали приличное количество ивовых корешков для нового жильца. Разложили угощения так, чтобы они выглядели как можно более привлекательно, – зверек быстро вылез и принялся за дело. Но никаких фамильярностей он не допускал. Мы полюбили это создание, особенно за его застенчивость. Прыгая попеременно от укрытия к корешкам и обратно, зверек умудрился перетащить в свою норку все, что мог унести. Затем он скрылся так же внезапно, как и появился.

Через пару дней он вернулся в сопровождении компаньона – это была его супруга. Чу́дные маленькие создания, немного крупнее мыши, с мягким пушистым мехом перламутрово-голубого цвета и розовыми глазками, но вот без хвостиков. Крошечные изящные лапки до самых коготков были покрыты шелковистыми волосками. Эти очаровательные зверьки вывели нас из оцепенения, вызвав порыв энтузиазма. Несколько дней лемминги изучали наши намерения. Затем они обустроили себе спальные места прямо у меня над головой и стали постоянными жильцами.

Их доверчивость нас подкупала, и мы обращались с ними, как с дорогими гостями из королевской семьи. Не считаясь с трудностями, чтобы обеспечить их деликатесами, мы отваживались выходить в темноту и метель на целые часы, чтобы накопать вкусных корешков и мха. Каждый день оборудовалась небольшая сцена со специальным освещением. Стараясь продлить эти театральные представления грызунов, мы снова и снова их подкармливали, пока они не растолстели и не стали слишком ленивыми, чтобы выползать из своих постелей.

Они были нашими добрыми, аккуратными и опрятными товарищами по жизни в лагере, всегда знали свое место, никогда не пытались занять наши меховые постели или залезть в наши съестные припасы. С обостренным чувством справедливости и аристократическим видом они проходили мимо наших мисок с мясной пищей, даже не пытаясь отведать ее, прямо к своим растительным деликатесам. Дней за десять до середины полярной ночи они впали в спячку и проспали более месяца[100]. Мы снова остались одни. Даже медведи нас покинули.

Потекли унылые мрачные дни, почти без происшествий. Холод усилился. Штормы стали продолжительнее и свирепее. В своей подземной берлоге с единственным оконцем, затянутым шелком от палатки, сквозь которое можно было наблюдать за темными ночными бурями, мы оказались словно в заточении. Столкнувшись лицом к лицу с духовным голодом, без развлечений, удовольствий, без интересной работы и книг, исчерпав все темы для разговоров, мы несли шестичасовые вахты, которые растягивались на недели.

У нас не было ни сахара, ни кофе, ни крупицы цивилизованной пищи. Только мясо и жир – хорошая и полноценная еда в таких условиях. Но желудки устали от однообразной животной пищи. Темная берлога со стенами из шкур и костей, с полом, покрытым ледяными слезами, не давала поводов для радости. Безумия, пугающего сумасшествия можно было избежать только с помощью физического труда и долгого сна.

Жизнь в этом подземелье была, по-моему, похожа на жизнь человека каменного века. Внутри холодно, сыро, темно. Когда горели наши жалкие светильники, под потолком температура оставалась сносной, но на полу – ниже нуля. Постель представляла собой каменную платформу, достаточно широкую, чтобы на ней могли разместиться трое. На ее переднем крае мы сидели, когда не спали. Перед постелью имелось углубление в полу, которое позволяло одному человеку выпрямиться во весь рост. Здесь мы по очереди одевались или просто стояли время от времени, чтобы размять онемевшие конечности [15].

По обе стороны от этого места находились две половинки оловянной миски, в которых горел бычий жир; фитилем служил мох. Эти лампы мерцали день и ночь, они давали почти неощутимое количество тепла. Мы могли различить лица друг друга, только вплотную приблизившись к этим светильникам.

Питались два раза в день, но без особого удовольствия. У нас осталось мало спичек, и из страха перед темнотой все тщательно следили за лампами. Мясо в основном ели сырым в замороженном виде. Ночью и утром из небольшой порции мяса варили бульон, но без соли, поскольку ее не было. Некоторое избавление от этого жутковатого существования я нашел, переписывая свои неразборчивые записи, сделанные в путешествии, – день за днем, ссутулившись, в темноте.

Моей самой важной обязанностью стала подготовка к публикации заметок и наблюдений. Это позволяло занять себя полезным делом сейчас и сэкономить в дальнейшем не один месяц. Но бумага почти закончилась. Три мои записные книжки были давно заполнены, и оставался только маленький блокнот для выписки рецептов и две миниатюрные книжечки для заметок [16]. Однако я решил попытаться составить в них конспект своего повествования по главам. В моем распоряжении имелись четыре хороших карандаша и один ластик. Они сослужили добрую службу. Острым карандашом я писал очень мелкими буквами. Когда план книги был готов, я с удивлением обнаружил, как много слов может уместиться на нескольких маленьких страничках. Стерев ненужные записи, удалось освободить много места. Между строчками ранних заметок вписывались новые строчки – таким образом каждая страница содержала два разных текста.

Используя сокращения и тире, я изобрел свой вариант стенографии. Доведя до совершенства искусство экономии бумаги, я начал писать, выработав очень полезную привычку тщательно формулировать каждую мысль, прежде чем браться за карандаш. Так я подготовил целую книгу и несколько статей. Заметками были покрыты даже карты – да вообще все, на чем можно писать. Всего было написано 150 тысяч слов. В результате мне удалось побороть полное отчаяние, которое в условиях безделья открывает прямой путь к помешательству.

Страница из дневника Фредерика Кука за октябрь 1909 года. Источник: Cook F., 1953, p. 177

Немало было и срочных задач, обеспечивающих нас работой. Метели угрожали завалить вход в нашу темницу, и часто приходилось его прочищать. Ежедневно нужно было нарезать полоски жира для ламп. Время от времени мы пополняли запасы мяса, которое помещали в углу, так как ледяные четвертины туши овцебыка оттаивали несколько дней. Ежедневно набирали лед и складывали его в пределах досягаемости, чтобы постоянно иметь полный котелок воды. Из-за тепла наших тел и дыхания на полу постоянно намерзал лед, который время от времени приходилось удалять. На шкурах, которыми мы накрывались, образовывалась изморозь, имеющая такое же происхождение, – ее также регулярно счищали.

Примерно раз в неделю с костяных стропил мы соскребали сажу от коптящих ламп, которую порядочная эскимосская хозяйка не потерпела бы ни минуты. При стоградусной разнице температур воздуха внутри жилища и снаружи сквозь каждую щель дул настоящий бриз, так что вентиляция была отменной. Чистоту жилища можно было бы назвать приемлемой, несмотря на то, что мы сами за шесть месяцев приняли всего одну ванну, да и ту в результате нежелательной случайности.

Многое еще предстояло сделать для подготовки к возвращению домой после окончания ночи. Нужно было спроектировать и изготовить новое снаряжение. Нарты, одежда, лагерные принадлежности – все, что ранее использовалось, износилось. Кое-что еще можно было отремонтировать, но почти все требовало переделки. В новом переходе мы должны были вместо собак впрягаться в нарты, и их загрузку следовало тщательно продумать. Прежде чем мы ступим на берег Гренландии, нам предстоит покрыть 300 миль, полных неизвестности. Только желание добраться до дома придавало нам душевные силы в эту мрачную ночь. Мы нареза́ли полосками мясо овцебыков и сушили его над лампами. Жир топили и формовали для переноски, чтобы использовать как топливо.

Но, несмотря на все усилия, мы постепенно погружались на самое дно арктической ночи. Слабое полуденное свечение неба на юге стало неразличимым. Только ход Большой Медведицы и других звезд говорил о времени. Нам казалось, что больше всего нас раздражает постоянный ветер. Но теперь стало тихо, ни одно дуновение ветерка не тревожило тяжелой черноты. И снова мы были недовольны – теперь уже этой мертвой тишиной. Предпочтительнее оказались штормы, ибо мы приветствовали все, что побуждало к действию.

Однако тишина была все-таки мнимой. Из морозной дали доносился звук ветра. Постоянный приглушенный шум создавали скалы и ледники, которые раскалывались, и снежные лавины, которые срывались вниз; правда, шум этот мы слышали только тогда, когда ухо соприкасалось с каменным ложем постели. Температура держалась на уровне −48° F, так низко, что временами казалось, будто потрескивает сам воздух. Все живые существа были погребены под снегом, вся природа спала. Мы сами были погружены в ментальную пустоту.

Вскоре после наступления черной полуночи я начал испытывать любопытное психологическое состояние. Оцепенение, накопленное в пути, рассеялось, и я начал видеть себя, точно в зеркале. Я не могу объяснить этого иначе. Говорят, что у человека, падающего с большой высоты, за короткое время перед глазами проходит вся его жизнь. Со мной происходило нечто подобное.

Сначала я увидел случаи из детства, и сейчас кажется странным, с каким количеством подробностей передо мной предстали люди, которых я давно забыл, и самые незначительные эпизоды из моей жизни. Шаг за шагом передо мной проходила и скрупулезно исследовалась каждая фаза моего существования. Каждый потаенный уголок моего серого вещества был готов к интерпретации биографии и самоанализу. Надежды детства и разочарования юности наполнили меня эмоциями. По мере того как в мыслях возникали очертания определенных картин прошлого, я чувствовал то радость, то грусть. Казалось невероятным, что так много добра и зла могло свершиться всего за несколько лет. Я разглядывал себя не как свободное существо, а скорее как беспомощный атом с предначертанным путем, влекомый неумолимой судьбой.

Тем временем наши приготовления к возвращению потихоньку завершались. Эта работа занимала весь период бодрствования. Но дел оставалось еще много.

Только спустя две недели после полуночи мы вернулись к нормальному восприятию жизни. Едва заметное просветление южной части неба в полдень открыло путь к эмоциональному возрождению. Мрачное оцепенение и тишина, подобная смерти, исчезли.

Хотя физическая работа доставляла нам удовольствие, задеревеневшие мышцы быстро уставали. Мясо овцебыков было нарезано на транспортабельные порции, свечи изготовлены, меховые шкуры выделаны с помощью собственных зубов; обувь, чулки, штаны, рубашки, спальные мешки сшиты, нарты отремонтированы, вещи сложены в мешки. Примерно за три недели до восхода солнца все было готово. Хотя руки и челюсти занимались работой, мысли и сердце уносились далеко.

Несмотря на все усилия не поддаваться вредному воздействию полярной ночи, мы постепенно становились ее жертвами. Наша кожа побледнела, силы пропали, нервы расшатались, разум в конечном счете опустошился. Однако наиболее заметным последствием были тревожные нарушения в работе сердца.

Сердце является мотором, приводящим в движение человеческий механизм. Как у всех хороших моторов, у него есть регулятор, который требует определенной настройки. В Арктике, где необходимость регулировки особенно важна, такие инструменты отсутствуют. В нормальных условиях, когда «мотор» качает кровь, приводящую все в движение, его сила и бесперебойность работы регулируются солнечными лучами. Когда они пропадают, как например, полярной ночью, работа сердца становится неравномерной – то замедляется, то прерывается спазмами.

По-видимому, свет так же необходим животным, как и растениям. Питание свежим мясом, здоровое окружение, умственная деятельность, восстановление сил тела и жар открытого огня могут помочь. Но только возвращение небесного дара – солнца отрегулирует работу сердца должным образом.

Самоанализ был частью нашего плана действий всякий раз, когда душевное спокойствие и полные желудки предоставляли время помечтать, но наблюдения за внешними событиями долгой полярной ночью были настолько ограничены, что интроспекция стала обычным занятием. Я уже упоминал об этом на предыдущих страницах, а сейчас попытаюсь описать особое состояние сознания под воздействием продолжительной ночной темноты на нулевой земле[101]. Мои спутники воспринимали мрак постоянной ночи в рамках их склонности к самоограничению, обусловленному условиями жизни. Для меня же это было новым и загадочным. Прежде я уже зимовал в Арктике и Антарктике, но каждая полярная ночь воздействовала по-своему.

Сейчас, однако, я вижу, что различные оценки влияния объясняются ни чем иным, как степенью угасания внутреннего интереса, результатом большего или меньшего соприкосновения человека с излучаемым светом. Свет и жизнь связаны настолько тесно, что даже самая прозорливая наука наших дней не в состоянии отделить жизненный поток от небесных лучей.

Эта важнейшая связь между светом и жизнью более всего заметна в борьбе умственных сил за существование бренного тела во время долгой полярной ночи. Этот вопрос станет понятнее, если мы рассмотрим тело человека как вселенную, состоящую из морских клеток в сфере из кожи, находящуюся в соленом океане. В этом случае жизнь животного и растительного организма мало чем различаются. Считается, что все живое произошло из морской воды, и в этой воде отдельные клетки представляли собой первые формы жизни. Огромное разнообразие, которое мы наблюдаем сейчас, – результат объединения клеток и приспособления их к новым условиям. Каждая клетка, по сути, планетарная единица, состоящая из атомов и молекул, где основной источник всего, что предполагает жизнь, это электромагнитная энергия. Таким образом, клетка – это капсула с заключенным в ней светом. Рассматриваемое в таком аспекте человеческое тело, в сущности, – Млечный путь в безмерном универсуме жизни, приобретающий, порождающий и излучающий свет и энергию.

Как может существовать такая хрупкая сила, заключенная в тканях, при недостатке света – во время полярной ночи? Ответ, видимо, состоит в том, что темнота и все внешне мертвые предметы, такие как скалы и замерзшая вода, содержат внутри себя некоторый свет и испускают его. Подобная передача света невидима, но именно эта субстанция сохраняет атомы, молекулы и клетки в рабочем состоянии, чтобы они действовали в пределах соответствующих им функций. Как и абсолютный ноль температуры, абсолютная темнота, вероятно, на Земле не существуют. Как это возможно? Ночь – всего лишь земная тень относительно Солнца, которая имеет ограничения по степени темноты и по своей протяженности в пространстве. Как далеко от Земли находится конец ночи? На вопрос можно ответить лишь весьма относительно. Дальше расположено космическое пространство, где никогда не бывает ночи. Там существуют миллионы звезд, служащих солнцами; они испускают в пространство лучи, постоянно проникающие в нашу мнимую темноту, в нашу ночь. Так что во время полярной зимы некоторый животворный свет постоянно присутствует. Более того, пища, которую мы едим, вода, которую пьем, воздух, которым дышим, люди, с которыми встречаемся, любой наш контакт – все это несет запас света или его преобразованную энергию. Поскольку доступное во время полярной ночи количество света ограничено, клетки становятся более «голодными» и «скупыми». Это недостаточное снабжение и откровенная экономия жизненных сил – серьезное обстоятельство, с которым мы имеем дело, вторгаясь в мир льда и желая при этом сохранить здоровье.

Симптомы дефицита света непросто заметить и оценить тому, кто сам стал жертвой такого воздействия. Это объясняет широкий диапазон мнений исследователей о влиянии на человека полярной ночи. Тот, кто достигает физического комфорта, дышит свежим воздухом, без ограничений пьет хорошую воду и потребляет полусырую пищу, страдает меньше всего. Но даже в самых лучших гигиенических условиях в течение долгой ночи придется претерпеть некоторые пагубные изменения. Степень такого упадка – вопрос слишком сложный для обсуждения на этих страницах. Достаточно сказать, что все, кому придется пережить темноту арктической ночи, поплатятся за это расстройством некоторых функций. Это касается даже эскимосов, которые рождаются наследственно более приспособленными к местным условиям и с каждым поколением наращивают свою выносливость.

Первыми проявляются отклонения в психологической сфере. Физические изменения происходят медленно и часто вовсе не заметны до окончания ночи или даже до восхода солнца. Уходу солнца и долгому периоду темноты предшествуют продолжительные штормы, между которыми небо закрывают тяжелые облака. В это время местные женщины становятся вспыльчивыми и истеричными, проявляя странную активность. У мужчин, которые также делаются более возбудимыми, через несколько недель после наступления ночи наступает сильная степень уныния. Мы не чувствовали опасности психических срывов примерно до середины полярной ночи. Находясь в безвыходном положении, мы скрывали друг от друга личные проблемы, пытаясь не допустить упадка духа.

Однако у каждого из нас имелись вполне серьезные переживания, которые сохранялись и усиливались, превращаясь в галлюцинации. У Велы была любимая девушка. Она стала временной женой другого мужчины в пробном браке – тут была обычная проблема любовного треугольника. Мы пытались уменьшить его враждебность и опасения, упоминая красоту, любовь и жизнерадостность другой девушки, прелести которой Вела часто восхвалял. Но мы поняли, что все эти намеки для него мучительны, и в целом он старается уклониться от обсуждения брачных вопросов.

Этук был сосредоточен на том, что мы встали на якорь в нынешнем лагере и не сможем попасть в Гренландию, как планировали, через пролив Джонс и далее на север вдоль берега. Его предки проверяли этот путь, и бо́льшая часть их погибла в дороге. Их тела были съедены ради выживания нескольких уцелевших. Теперь его мысли часто возвращались к этому большому несчастью – поеданию человеческого мяса – и к тому, как он ненавидит это.

Будущая жена Авелы. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 152, 256, 336

Мои собственные опасения касались наших внутренних взаимоотношений и особенно снижения умственных способностей, что могло помешать нам найти правильные решения, которые позволят вернуться домой. Судя по разговорам, мои спутники совершили столько бредовых поступков, что мне казалось, будто мы все не в себе или станем такими, если когда-нибудь доберемся до Гренландии.

Я пытался отводить течение бесед от потоков мучительных обвинений, взваленных на самих себя, и вскоре понял, что достичь можно многого, возбуждая интерес к новым темам или поднимая старые, которые, как я знал, были обсуждены лишь частично. В этих первых отвлекающих разговорах чем ужаснее предлагалась тема, тем больший интерес к ней возникал.

Поскольку Этук, говоря о поедании умерших от голода или холода, обратил внимание, что со временем мы также можем к этому прийти, я временно поддержал это направление беседы, дабы в дальнейшем устранить тему. «Что человек чувствует, когда замерзает? Когда человек голодает, какие мысли и действия предшествуют смерти? Каково человеческое мясо на вкус»? Некоторое время разговор шел с нарастающим возбуждением, и после достаточно долгого испытания наших эмоций настроение у всех заметно улучшилось.

Хотя эскимосы нечасто говорят о смерти и редко упоминают имена умерших, обычные жизненные трагедии постоянно становятся предметом бесед. В высказываниях, которые я приведу, мои спутники главным образом цитируют старые сказки и предания, и эти представления стали частью их взгляда на жизнь. Этук: «Когда люди замерзают, у них внутри нет топлива. Сытый человек редко умирает от холода. Когда человек чувствует смерть, это начинается с пальцев на руках и ногах. Поэтому мы всегда защищаем в первую очередь конечности. Мы обнажаем наши животы и спины на сильном морозе, но никогда – руки и ноги, если их можно прикрыть. Холод сначала притупляет чувствительность кожи. Затем отказывают глаза, уши и нос. После этого голова становится темной и тогда конец уже недалеко».

Вела в своем описании замерзающего тела провел почти тот же анализ, что и Этук, но добавил то, что рассказывал его отец: после того, как рукам и ногам становится слишком холодно, душа начинает оставлять тело, и тогда внезапно останавливается сердце.

Насколько хорошо эти молодые люди были осведомлены об опасных симптомах замерзания! Конечно, такое знание первостепенно для выживания, но сколько среди нас людей их возраста располагают столь важной информацией в виде прочных практических знаний?

Теперь следующий вопрос: «Когда люди умирают от голода, какие их мысли и действия предшествуют смерти?» Эскимосы в своих предсмертных молитвах редко просят место на небесах или определенного решения будущей судьбы. Их боги, по-видимому, правят на земле, а не в загробном мире. Необходимо отметить это, а также сказать, что естественная смерть от болезни, как у нас, встречается у них не так часто. Мужчины погибают, как правило, на охоте. О возможности смерти от голода или холода вспоминают, как о чем-то обыденном в свете природных трудностей. Люди часто проводят по неделе без пищи или по месяцу – с запасом, едва достаточным, чтобы продолжать идти. Долгой зимой они нередко бывают отрезаны от дома штормом, и в этом случае, да и во многих других первый угрожающий признак близкой смерти – синюшность – знаком всем. Поэтому в силу опыта и традиций они разумно относятся к смертельным опасностям в открытом противостоянии с ледяной стихией.

Вела первым предложил описание медленного конца от голода. Он сказал: «В природе наших людей надеяться на лучшее. Охотничья удача – это всегда риск, но даже в самой тяжелой неудаче мы виним самих себя и ждем, что завтра удача вернется. Мы подчиняемся запретам, чтобы угодить нашим богам, и с их помощью становимся лучшими охотниками, либо боги посылают нам дичь. Это план мыслей и план действий, пока мы не ослабнем от голода настолько, что сможет помочь только чудотворец. Потом мы призываем Ангекока, нашего духовного наставника. Возможно, он давал советы нам раньше. Если это так, то мы просим старых мужчин и старых женщин дать указание. До сих пор все наши соседи-мужчины раздавали свои запасы мяса. Наконец, мы все голодаем. В это время важно, чтобы лучшего охотника хорошо кормили. Если этого не сделать, то даже если зверь вернется, все будут слишком слабы, чтобы сражаться. Всех собак уже съели. Некоторые люди умрут. Старые и молодые умирают первыми, их тела идут в пищу. Возможно, до того, как многие умрут, все поссорятся и некоторых убьют в этой безумной драке. Их тела разделят между несколькими избранными. Весь навоз съедят или сожгут. Наконец, добудут дичь. Сезон продолжится, и все, кто выживет, будут спасены. Если же этого не произойдет, а переместиться на новое место жительства невозможно, то гибель ждет всю деревню».

Этук сообщил почти то же самое, но привел конкретные примеры, и со слезами на глазах вспомнил погибших родственников. После этого он сказал: «Пока существует голод, он занимает все мысли и подталкивает к действию; но голод отступает, и тогда люди становятся безразличными к жизни и своему будущему. Если четыре или пять дней совсем нет еды, то желание есть пропадет. Если есть немного пищи и достаточно воды, то человек может долго жить, не теряя чувства голода. В последние дни голодания, как и в последние дни замерзания, голова становится темной. Тогда нет боли, нет мыслей и чувств. Мектошу был в таком состоянии. Его ударили по голове, вынули один глаз, пытаясь убить и съесть, но он пришел в себя от ударов и убежал. Он жив до сих пор и видит своим одним глазом лучше, чем большинство других видят двумя».

«А на вкус человеческое мясо на что похоже?» Оба не решались ответить, и по их уклончивым высказываниям было ясно, что дать ответ означает сознаться в том, что они его пробовали. После непродолжительного молчания Вела ответил: «Мясо человека на вкус такое же, как у собак, волков, песцов, чаек и воронов. Даже мясо медведя имеет похожий вкус и запах».

Я предположил, что вкус мяса у каждого животного зависит от его образа жизни. «Да, – сказал Вела, – это верно, но у них всех вареное мясо вязкое, а сырое – липкое, а жир как у нас». «Откуда ты это знаешь?» – спросил я. Ответа не последовало. На этом наше расследование в тот день закончилось. Настало время обеда, но мы не проголодались.

Дружеские и товарищеские отношения, а также святость отношений родителей и детей так же хорошо понятны эскимосам, как и нам. Мне казалось, что эта тема может выявить глубокие чувства, и я спросил: «Насколько для вас важны дружба и родственные отношения?» При обсуждении этой, как и прочих тем, мы постепенно подходили к основному вопросу. У каждого эскимосского мальчика есть друг и подружка, возможно, их двое или трое. Вначале мы обсудили привлекательные черты характера друзей, а затем перешли к абстрактным темам, содержащимся в этом вопросе. В начале беседы Этук заявил: «Мой отец всегда советовал мне учиться дружить и говорил, что тот, кто не познал радости дружбы, умрет без друзей и родственников, готовых помочь».

Эта древняя философия предков Этука послужила основой для хорошей назидательной беседы, и разговор продолжился в этом направлении. Туземцы редко дают толковый ответ на прямой вопрос, пока его суть не освещена всесторонне в открытой беседе. И какие же последовали замечательные высказывания о дружбе в кратких формулировках, типичных для эскимосов! Наиболее конкретными и убедительными были, наверное, слова: «Дружба дает духовное мясо». Для меня дружба так же разнообразна по своим свойствам, как земные плоды. В течение жизни прочная дружба должна стать банковским счетом, на котором хранятся богатства наших отношений с другими людьми.

В конце жизни дружба остается наивысшей ценностью. В отношениях между нами, когда невзгоды, страдания, опасности, печали и голод ежедневно испытывали нас на прочность, дружба выявляла самую суть, квинтэссенцию всего лучшего в мужчине.

Мы переходили от серьезных проблем к рутине ежедневных событий. Большинство этих разговоров могут представлять общий интерес, но здесь я коснусь только нескольких тем наших бесед. Сосредоточившись на собственных чувствах, мы превратились в законченных интровертов, однако та часть земли, в которой мы находились, стала, в сущности, навсегда частью нашего внутреннего я. Однажды мы беседовали о крае земной поверхности. Эскимосы, как и большинство первобытных народов, полагают, что Земля плоская. Поскольку эта тема возникла, я решил раз и навсегда доказать моим спутникам, что Земля круглая. Я бывал на верхней и на нижней вершине земного шара, в некотором смысле обогнул его и был уверен, что сферичность Земли можно доказать, если затратить некоторое время на подготовку почвы для такого утверждения.

В качестве вступления я сообщил о своих исследовательских путешествиях и сказал, что наш теперешний путь также результат страстного желания узнать, как и из чего сделан мир. Я описал Землю как большой шар, «плывущий в том самом пространстве, которое вы видите над собой. Она плывет, как звезды в синем пространстве. Она круглая. Вы не видите на небе плоских или квадратных, или угловатых форм. Почему Земля должна быть исключением?»

Это было вежливо выслушано, не было ни вопросов, ни ответа, из чего я заключил, что мои доводы приняты.

Затем я набросал очертания нашего мира в виде шара и грубо обозначил континенты, больше детализируя земли, лежащие ближе к полюсу.

«Ну, а теперь, – сказал я, – давайте пройдемся с вами по половине всего земного шара». В Арктике я описал места обитания других эскимосов и земли краснокожих индейцев. Это им очень понравилось. Затем я спустился вниз вдоль атлантического побережья до Нью-Йорка, потом до Флориды, описывая людей, животных и растения, а после – и до Центральной и Южной Америки с такими же описаниями, но сделал акцент на жарких условиях и местном населении с черной кожей. Все это воспринималось с неослабевающим интересом. Мне осталось представить нижнюю поверхность Земли с Южным полюсом, уделяя особое внимание жизни и условиям в районе южной оконечности Южной Америки.

Эскимосы начали задавать вопросы. «Живут там люди и животные? Птицы летают? Большие корабли, вроде наших пароходов, плавают по морю?» «Да, – ответил я им. – Люди, животные и растения живут там, как и здесь». «Но за что они держатся? – спросил Вела. – Я понимаю, растения могут цепляться за землю корнями, но люди и подвижные животные без крючков на ногах упадут с Земли. Если наш мир – это шар, как ты сказал, то там голова будет внизу, а ноги вверху. Люди, камни и вода, все бы упало. Как могут птицы летать вверх ногами? Как могут суда плавать дном вверх? Здесь мы стоим на земле. Наш вес нас держит. Там, на нижней поверхности твоего земного шара мы бы упали. Нет, земля плоская, и раз мы можем по ней ходить, никакая другая мысль о ее форме нам не понятна».

Затем Этук взял слово в защиту эскимосских представлений о плоской Земле. Я слушал его с почтительным вниманием, задав несколько вопросов, поскольку мне полагалось быть как минимум таким же вежливым и снисходительным к их представлениям, какими они были к моим. Этук начал с пересказа известного этнологам мифа о Седне. Согласно этой легенде, в далеком прошлом было время, когда на Земле существовали только огонь и свет, созданные человеком. Этук рассказал: «Прекрасная Седна была одна в иглу, ожидая своего любимого. Было темно и холодно. Лампы не горели. Пришел мужчина и притворился ее любовником. Когда было слишком поздно, она обнаружила, что любовник – ее брат. Девушка громко закричала и убежала. Он последовал за ней. Погоня продолжалась долго. Наконец они достигли края Земли. Она шагнула в пространство и полетела. Он последовал за ней. Со временем она стала Солнцем, а он – Луной. Погоня до сих пор продолжается. Это доказывает нам, что Земля плоская»[102].

Я понял, что никакие мои аргументы не могут поколебать эту древнюю веру. Сказав несколько комплиментов, я попытался сменить тему, но Вела меня опередил. Он объяснил, как другие люди покинули Землю – одни случайно, как Седна, которая стала Солнцем, другие – спасаясь от наводнений и долгих ледяных штормов, третьи – в результате приключений на охоте. И все они стали созвездиями на небе. Мир легенд для эскимосов более реален, чем для нас Библия.

В другой раз, пытаясь сбросить оковы полярной ночи, мы обсуждали и сравнивали качества людей. Судя по разговору, мои спутники были немного осведомлены о человеческих расах, обитающих на Земле. Мы обсуждали цвет кожи, расовые признаки, питание, занятия и семейные отношения, но наибольший интерес был проявлен к первым людям на Земле. Эскимос – это пигмей, единственный желтокожий карлик среди разных рас пигмеев, и вместо того, чтобы чувствовать себя из-за маленького роста в подчиненном положении, он расценивает свою миниатюрность как большое преимущество. В основном такой взгляд возник в результате наблюдений за неприспособленностью большого белого человека к условиям Арктики. Многие исследователи, о которых эскимосы знали, были ростом в шесть футов или выше, и их обременительная громоздкость становилась не только трагедией, но и источником комических выдумок. У этих больших людей отмерзают носы. Руки и ноги мерзнут, что приводит к потере пальцев. Кроме того, они плохо переносят холод и лишения и в целом не могут сравниться по силе с маленькими пятифутовыми эскимосами. Я был вынужден с этим согласиться, поскольку при освоении Арктики такое в самом деле случается. Продолжая подобные рассуждения, нам придется прийти к выводу, что в будущем должен наступить век пигмеев. В развитии цивилизации время лошадиных сил прошло. Все, что требует от человека наступивший век машин, – это нажимать кнопки и двигать рычаги. Достаточно сообразительный карлик ростом в четыре фута может это делать лучше и с меньшими затратами энергии, чем шестифутовая гордость наших дней с бесполезным багажом жира и мышц.

Заглядывая в будущее в попытке оценить относительные достоинства человеческой силы, я был вынужден признать правоту эскимосов. Эволюция в наступающем веке машин, возможно, подарит нам расы пигмеев.

Наше чувственное восприятие, изменявшееся во время ночи, часто становилось предметом обсуждения. В первые недели темноты, только-только распрощавшись со снежным сиянием солнечного дня, мы с трудом могли что-либо разглядеть. Понемногу чувства обострились. Снижение эффективности зрения в темноте в какой-то степени компенсировалось обострением слуха, обоняния и умением ориентироваться, позволяющим найти дорогу. Однако со временем глаза стали более чувствительными к свету и цвету, как будто скрытыми для них ранее. Это можно объяснить, сделав допущение, что зрительный нерв становится более восприимчивым к длинным и коротким лучам на конце спектра, в которых при обычных условиях нужды нет. Но, возможно, насущная потребность восприятия окружающего мира, которое тем или иным путем все-таки должно быть получено, просто вызывала обострение чувств. Другими словами, мы научились ощущать невидимое, как это делает слепой человек.

Тема рассуждений, приведенных мной в настоящей главе, настолько сложна и обширна, что требует целой книги. Я сказал обо всем этом весьма кратко, делясь нашими своеобразными попытками избежать отчаяния, вызванного эмоциональным опустошением.

В сущности, мы были одичавшими людьми, странствующими по диким местам в поисках обратного пути к лучшему человеческому обиталищу. Многое было для нас внове. Внутри себя и снаружи мы имели дело с границами неизвестного, когда новизна попытки становится ежедневным вдохновением. В конце концов, быть может, для людей, приходящих в мир и идущих по жизни, вообще нет ничего нового, за исключением первого луча света для младенца. Свет становится источником и, возможно, в конечном счете предполагаемым концом всего разума, но этот первый луч сразу же оказывается связанным с чувством формы и цвета, затем с теплом, холодом, звуком, болью и так далее. В луче солнца малыш сеет и пересеивает всю свою дальнейшую жизнь, и в этом смысле все люди – сеятели. С младенческой простотой мы пытались найти выход из смертельной темноты, воскрешая в памяти свет, форму и цвет. Память перемещает в прошлое, воображение телескопично. Когда эти два свойства мозга объединяются, появляется возможность расшифровать будущее, но в лучшем случае – это всего лишь сияние прошлого. Для нас на данный момент все было таким сиянием.

В этом течении потока мыслей, с прожектором, направленным внутрь, ночные миражи, возможно, слишком часто принимались за реальные мысли, и я закончу главу притчей, услышанной от одного из предков моего отца, старого фермера из Шлезвига[103]:

«Начало жизни всегда должно быть временем посева. Продолжать работать и ждать, пока растения судьбы будут готовы принести плоды, всегда утомительно, но это должно быть выполнено с терпением. Тот, кто собирает зеленые плоды, себя обманывает. В природе осень предшествует зиме с определенной целью. С той же целью середина жизни предшествует зиме старости. Если ты хочешь жить долго и получить удовольствие от собственной предусмотрительности, ешь только зрелые плоды и сей семена». С этим согласился даже эскимос, и Паникпа, отец Этука, часто говорил: «Каждый мальчик – отец собственной зрелости и должен воспитывать своих детей так, чтобы вырастить людей лучшего сорта».

Мне кажется, я могу понять чувства Адама, когда, внезапно осознав себя человеком, он разглядывал незнакомый ему мир. Рассвет, смешивающий полярную ночь с наступающим днем, как ничто другое, иллюстрирует одиночество, изолированность, духовную пустоту человека в начале творения. Кроме того, полярный рассвет убеждает в мысли, что контраст и противопоставление наиболее важны для того, чтобы начать разжигать тлеющие угольки жизни.

В середине января, после нескольких слабых рисунков северного сияния, южная часть неба в полдень предстала чуть светлее других сторон горизонта. Несколько бледных лучей лимонного цвета прочертили ночную синь зимнего неба.

С каждым днем ночная чернота в полдень все больше бледнела и обогащалась красками. У меня появились сомнения в достоверности цветового восприятия теми, кто пережил такую длинную ночь. Еще раньше, в предыдущих экспедициях, я замечал это в работах опытных художников. Я недостаточно владел эскимосским языком, чтобы обсуждать уникальные цветовые оттенки на южной части неба. Для меня их очарование было опьяняющим. Кисть природы, которая раньше оперировала черным, синим и серым, теперь поменяла серую краску на волшебное сияние пламени. Стал появляться зеленый цвет, а временами казалось, что с небес на землю сочатся светлые фиолетовые лучи. Так полярной ночью рассвет придавал великолепие полдню, ежедневно делаясь вдвое светлее и продолжительнее, чем накануне. Но твердая земля с ее кристальным покрывалом изо льда оставалась холодной, безмолвной и не желающей возвращаться к жизни.

Как мы убедились, северное сияние по мере удаления от магнитного полюса к северу становилось все менее ярким. Мы находились сейчас примерно в 300 милях северо-восточнее магнитного полюса и, когда видели характерное движение на небе (или замечали, что стрелка компаса находится под воздействием северного сияния), отличить его от сияния луны и звезд, а также от вечерней или утренней зари было трудно. Мы наблюдали это явление в три часа ночи, с нетерпением ожидая восхода солнца. Несколько слоев облачного тумана, похожего на застывший пар, появилось на юге, где на следующий день ожидался подход солнца к горизонту. Первое появление было обычным заревом, как электрическое сияние над далеким ночным городом.

А не была ли это Луна?

«Нет, – сказал Этук, – это свет, исходящий от людей на небесах, которые ищут путь к вечному покою».

Вела пытался подобрать слова, чтобы выразить свою мысль, когда неожиданно картина изменилась. Фон неба потемнел, облака распались на тысячу рваных хлопьев и понеслись к зениту короткими бледно-розовыми вспышками. Хотя светящиеся участки были узкими, картина быстро менялась. Все небеса, весь воздух казались живыми. Спустя короткое время розовый цвет поблек, превратившись в отдельные вспышки на серебристо-серых линиях, а затем появились короткие колеблющиеся полоски необычного зеленого цвета. Они были настолько многочисленны и располагались такими правильными, похожими на облака скоплениями, что казалось вот-вот пойдет дождь из светящихся зеленых червячков. Внезапно все исчезло, послышались едва различимые звуки, а чуть позже вдыхаемый нами воздух стал приятен на запах и вкус. Тело ощутило некое воздействие, но это чувство быстро пропало, оставшись почти незамеченным. В Арктике и Антарктике я видел много более ярких сияний, но ни одно из них не действовало так сильно на органы чувств.

Вела произнес: «Это танец людей на небесах», и эти слова лучше всего выражали наши ощущения.

Один из нас постоянно находился на шестичасовой вахте, однако почти всегда бодрствовали сразу два человека, а когда что-то редкое привлекало внимание, никто не спал. Это сияние привело нас в необычно возбужденное состояние. Мы часто выходили, чтобы осмотреть небо и горизонт. Из своей берлоги выглядывали в смотровую щель, и это продолжалось долгие часы до рассвета. Наблюдали очень внимательно, но так и не смогли определить, когда именно электрический свет сияния превращается в утреннюю зарю.

Теперь, когда мы переводили взгляд с моря на землю, а с земли на небесный источник света, возникало ощущение чего-то безмерно великого, что невозможно выразить словами. Тишина, казалось, воцарилась по божественному велению. Ни живое существо, ни движение воздуха, ни шуршание снега или треск льда – ничто не нарушало покоя. Мертвая земля была залита жидкой синевой, которая нашим притупленным за ночь глазам казалась яркой, хотя свет был настолько слабым, что следы на снегу не различались.

Во время долгой «спячки» зимней ночью мозг работал так мало, что мы сделались сверхчувствительными к любому впечатлению. Теперь бездействующие печи были разожжены.

В этом предрассветном сиянии наступающего дня арктической радости сознание возвращалось к нам взрывами чувств. Страстно желая прервать мертвую тишину дикими криками, дав волю нашим голосовым связкам, давно отвыкшим издавать громкие звуки, мы не услышали эха. Под тяжелым покровом зимнего снега земля стала звуконепроницаемой. Как свет и тепло, звук поглощался и терялся в пуховом покрывале из замерзшего небесного тумана. Постоянно расширяющийся горизонт открывал глазам новые перспективы, и это было для нас настоящим счастьем. Хотя мрак многомесячной ночи лишь ненадолго прерывался в полдень, мы знали, что за рассветом придет день. Этот наступающий долгий день обещал многое. Мы были взбудоражены и полны энтузиазма в радостном предчувствии, но вокруг пока что лежала холодная безжизненная пустыня. Мы представляем Землю до появления первых форм жизни как пришедшую из небесного пространства массу, раскаленную и покрытую испарениями. Но часть Земли вокруг нас являла собой другой этап создания. Она тоже была покрыта испарениями, но замерзшими, в твердой форме. В этой унылой пустыне кристаллических испарений мы находили радость не в связи с ее благосклонностью к нам, а за счет наших знаний, полученных при жизни в других частях планеты. Если бы кто-то спустился сюда с небес, ничего не зная о благах природы в других местах, то интересно, что он подумал бы об этом царстве нулевого мира?[104]

Наш опыт говорит, что ни в одной части света мы не пребываем так близко к Создателю и Его деяниям, как в кажущемся хаосе полярных областей.

В нашем ледовом уединении время никогда не тянулось долго. Теперь, день за днем, в полдень, мы наблюдали потрясающие, великолепные картины. Как следствие некоего взаимодействия стихий, одновременно с тем, как южный свет осветлял синеву ночного неба, откуда-то появлялся ветерок, возникали и уходили облака, за которыми следовала непонятное смешение цветов. Природа, казалось, завидовала этим нескольким мгновениям безмятежного небытия в таинстве сотворения мира – секретам творения рук Божьих во времена зарождения земли из небесной энергии.

По мере того, как приближающийся день увеличивал рассветные сумерки до нескольких часов, у нас возникла тяга к общению с животными. Немного фиолетового цвета уже пролилось на черные снега. Погода стояла хорошая. Обычных звуков природы не было слышно, а необычные доносились в виде странного шума. Сама земля начала сотрясаться, стараясь сбросить с себя ледяные оковы. Какое-то время ни малейшего движения, которое можно было бы связать с чем-то живым, не возникало в поле нашего зрения.

Примерно за две недели до восхода солнца появились наши лемминги и, как в танце, грациозными движениями начали приводить в порядок свой прекрасный голубой мех. Но они еще не совсем проснулись, и несколько дней были словно неживыми – бодрость, присущая грызунам, отсутствовала. Примерно в то же время из своего убежища стали прилетать во́роны и требовать пищу. Их было только трое – двое все еще беседовали с далекими эскимосскими девушками, как полагали мои спутники.

Позже, во время одной из прогулок, я нашел прибежище воронов и, к своему ужасу, обнаружил там двух замерзших птиц. Я не стал лишать Этука и Велу их поэтических фантазий. Печальная новость о тяжелой утрате так и осталась для них неизвестной.

Песцы лаяли с безопасного расстояния и тихо приближались, чтобы получить свою долю лагерного добра. На ближайших скалах кричали белые куропатки. Издалека, с пастбищ овцебыков, доносился вой волков, но нанести нам визит они не рискнули.

Медведь, как тень преследовавший нас повсюду перед наступлением темноты, был последним, кто на рассвете заявил о своих правах на дружбу с нами. Для этого были веские причины, о которых мы узнали не сразу. Прилетел медвежий аист! Но, как ни удивительно, мы изменили свое отношение даже к медведю. Задолго до того, как он вернулся, мы подготовили ему теплый прием. Наш новый, более философский склад мыслей, позволял думать о мишке получше. Прошедшим летом в самые трудные времена он сохранил нам жизнь. Подобную роль он мог сыграть и в наших предстоящих приключениях. В конце концов, у него не было спортивных наклонностей – он не охотился на нас и не причинял хлопот просто ради развлечения или из желания причинить нам неудобства. Цель его жизни состояла в очень серьезном занятии – добывании пищи. Разве можно его обвинять? Не было ли и у нас той же цели?

Проверка тайников показала, что мы еще богаты местной валютой. Осталось достаточно мяса и жира для нас, а также большой запас для других пустых желудков. Итак, чтобы подкормить медведи, для его услады, мы выложили несколько порций мяса.

В светлеющем ночном воздухе появился новый запах. Мы пристально вглядывались в оконце. На следующий день в 11 часов послышались шаги. Вместо хорошо нам известного наглого быстрого топота мы различили робкую неуверенную поступь. Смотровая щель была настолько узкая, что наблюдать за происходящим мог только один человек – и то одним глазом, поэтому мы установили очередь. Вскоре мы созерцали медведя, который с величайшей осторожностью прячась за камнями, приближался к нам. Голубой снег и желтоватое освещение придали его меху противный зеленый цвет. Медведь был тощий, костлявый и похожий на привидение. В его движениях сквозили хитрость и проворство песца. Однако он не мог получить свой завтрак, первый после стольких недель поста, без того, чтобы не предстать перед нами во всей красе.

Наша берлога, похороненная под зимними снегами, не беспокоила зверя, но размер груды мяса явно возбуждал любопытство. Когда до цели оставалось примерно 25 ярдов, внезапно последовала серия прыжков, и мощные когти вонзились в плечо овцебыка. Зубы животного заработали, как жернова. Медведь оставался здесь около часа и показал себя со всех сторон. Наша ненависть к зверю совершенно исчезла.

Прошло пять дней, прежде чем медведь вернулся. Все это время мы ждали его возвращения. Бессознательно у нас возникло братское чувство к хищнику. В дальнейшем мы поняли, что медведь принимал пищу в одиннадцать часов, один раз в пять дней. Медвежий календарь и часы работали с математической точностью.

Мы также узнали, что наш знакомый был мамой. После небольшой разведки в феврале мы обнаружили медвежью берлогу в снежной пещере, менее чем в миле к западу от нашей. В ней находились два маленьких энергичных медвежонка в белых шелковистых шубках, которые любого ребенка привели бы в восторг. Матери не было дома, и мы, не уверенные в ее дружеских чувствах и не зная ее местонахождения, не рискнули поиграть с близнецами.

Теперь, когда очистился горизонт и расширился круг знакомств, логово стало казаться нам гостеприимным домом. Наши души пробуждались к жизни по мере того, как мрак ночи исчезал в свете нового дня.

11 февраля заснеженные склоны Северного Девона впервые озарились восходом солнца 1909 года. Светило открыло природную темницу. Мыс Спарбо сверкал золотом. Замерзшее море блестело мерцающими лиловыми холмами. Мы вырвались навстречу радости и свободе. С отремонтированными нартами, новым снаряжением и вновь обретенной энергией, мы были готовы продолжить обратное путешествие в Гренландию и выдержать последнюю битву полярной кампании.

Когда полярный рассвет окончательно уступил место долгим блистательным цветным сумеркам, мы частично приостановили нашу физическую работу, чтобы дать возможность мозгу воспринять мир заново.

18 февраля 1909 г. мы вытащили переделанные нарты из ледяной крепости и загрузили их для путешествия домой. Мы оставили мысль идти к проливу Ланкастер, чтобы ждать там китобоев. На американской стороне[105] эскимосов не было ближе залива Понд. До нашей штаб-квартиры на гренландских берегах было чуть дальше, но возвращение в Анноаток отвечало общим интересам.

Всю долгую ночь мы думали об обратном путешествии и, исходя их своих невеликих возможностей, подготовили новое снаряжение. Дополнительная трудность состояла в том, что, путешествуя в самое холодное время года, мы должны были взять с собой громоздкую меховую одежду. Кроме того, поскольку вместо собак в нарты впрягались люди, мы могли загрузить припасов не больше чем на 30 дней. За это время мы надеялись дойти до мыса Сабин, где отец Этука должен был оставить для нас тайник с продовольствием.

Мы отправились в путь вскоре после появления солнца, когда день был еще очень коротким, но замечательные долгие сумерки предлагали отличное освещение с восьми утра до четырех вечера. Четыре часа до двенадцати и еще четыре после полудня лучи восходящего и заходящего солнца метались по небу и отражались от сверкающих поверхностей на земле. Стремясь максимально использовать эту игру света, к походу мы начали готовиться еще при свете звезд, поэтому старт к берегам Гренландии и к дому был дан, как только тусклое фиолетовое зарево на северо-востоке осветило темно-синее ночное небо.

Мы были одеты в тяжелые меха. Температура держалась −49°. Легкий ветер уносил морозный туман из пролива Джонс и чувствительно колол наши закопченные лица. Нарты были перегружены и, чтобы тащить их по скрипучему снегу, требовались неимоверные усилия. Притворный, почти истеричный энтузиазм отражался на наших лицах, но мышцы были еще не готовы к такой нагрузке.

После первых же часов собачьей работы мы взмокли от пота и сменили тяжелые меха на легкие куртки из тюленьих шкур. В полдень снега вокруг словно воспламенились, а небо на востоке загорелось огненными языками. Но солнце не появилось. Мы долго сидели на нартах, восстанавливая дыхание и упиваясь этим давно не виденным небесным сиянием. Когда буйство красок сменилось полусветом холодных сумерек, мы налегли на постромки с удвоенной энергией. Лед был в хорошем состоянии, но силы убывали, и первое иглу было устроено всего в 10 милях от нашей зимней берлоги. Лагерная жизнь с новым снаряжением отличалась от той, что мы вели во время полярной кампании. Постоянной пищей стало сушеное мясо и полоски жира овцебыка. Формованный жир, служивший топливом, с тщательно изготовленным фитилем из мха горел в оловянной тарелке серповидной формы. На этой примитивной горелке мы умудрялись натопить достаточно воды для утоления жажды и изредка побаловать себя котелком бульона. Пока растапливался лед или снег, наполнявший иглу холод постепенно ослабевал, и мы заползали в спальные мешки из шкур овцебыка: приятный отдых и мечты о доме заставляли нас забыть о муках голода и пытке холодом.

Под конец восьмидневного форсированного марша мы добрались до мыса Теннисон. В этом переходе со всей очевидностью проявилось несовершенство нашей тягловой силы по сравнению с собачьей. Лед был свободен от торосов, гладкий, а погода стояла вполне сносная. Несмотря на это, при самых благоприятных обстоятельствах мы проходили в сутки только около семи миль. С собаками этот маршрут легко было бы преодолеть за два дня.

Приближаясь к земле, мы открыли два небольших островка. Оба они были высотой около 1000 футов, с обрывистыми берегами, и лежали милях в двух восточнее мыса Теннисон. Более восточный остров имел в длину около полутора миль (с запада на восток) и около трех четвертей мили в поперечнике (с севера на юг). Примерно в полумиле к западу от него находился островок поменьше. Никаких признаков растительной или животной жизни мы не заметили, хотя на льду было много заячьих и песцовых следов. Я решил назвать более крупный остров Этук, а меньший – Вела[106]. Эти скалы будут стоять как памятники моим верным нецивилизованным спутникам, когда все остальное будет предано забвению.

Побережье Земли Элсмир[107] от мыса Теннисон до мыса Изабелла было положено на карту в середине прошлого века с борта кораблей, при этом с большого расстояния от берега. С тех пор мало что удалось добавить. Широкий пояс паковых льдов вдоль берегов делал детальные обследования с судов очень сложными, но при нашем движении к северу по морскому льду мы надеялись держаться ближе к берегам, чтобы подробнее исследовать их.

Снова вперед! Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 152, 256, 336

Около 50 лет назад небольшая группа эскимосов брела по этим льдам от залива Понд к Гренландии. Они оставили побережье Америки, потому что голод, за которым последовал вынужденный каннибализм, угрожал истребить племя. Их зимний лагерь располагался на острове Коберг. Там зимой им удалось добыть много моржей и медведей, а летом на острове Кент – много кайр. Двигаясь отсюда на север на кожаных лодках и каяках, они видели мириады кайр, или acpas, у юго-восточной точки большого острова и назвали эту землю «Акпохон» («Дом кайр»)[108]. Гренландские эскимосы еще раньше упоминали эти места как «Амингма нунс» («Земля мускусных быков»)[109], но они приняли и название Акпохон, поэтому взяли на себя смелость распространить этот топоним на весь остров, как общее название самой северной земли к западу от Гренландии. Двигаясь дальше на север, многие эскимосы погибли от голода. Те, кто остался жив, одержали победу в ожесточенной битве за выживание. Наш опыт был схожим.

Вблизи мыса Паджет эскимосы, о которых я рассказываю, организовали второй зимний лагерь. Здесь они охотились на нарвалов и медведей, а затем, найдя короткий проход через фьорд Толбот, попали в страну овцебыков на западном побережье Земли Элсмир. Те, кто пережил вторую зиму, дошли до берегов Гренландии на третье лето. Они ввели в употребление каяк, а также лук со стрелами. Сегодня их потомки – наиболее способные из самых северных эскимосов.

Для моих спутников созерцание новых земель, по которым мы проходили, было сродни раскопкам. Мы обнаружили несколько старых стоянок, и Этук, дед которого был одним их тех переселенцев, смог рассказать нам историю каждой стоянки удивительно подробно.

Однако, как правило, подобраться к земле было трудно. Глубокий снег, гряды торосов на линии сжатия льдов и выступающие в море ледники заставляли нас держаться далеко от старых эскимосских стоянок, которые хотелось бы осмотреть. От мыса Теннисон до мыса Кларенс лед вдоль открытой воды оказался довольно гладким, но по влажной соленой поверхности металлические полозья нарт отказывались скользить. (В этих условиях пластины из бивня или костей на полозьях могли бы значительно уменьшить трение.) Постоянный северный ветер нагонял льды и возвращал на наши лица выдыхаемый нами влажный воздух, болезненно обжигая кожу. Несколько дней непрерывные штормы не давали нам выйти из иглу. Из-за вынужденного безделья мы попусту расходовали драгоценные продовольствие и топливо, не сделав ни одного столь нужного шага вперед.

Между мысами Кларенс и Фарадей мы столкнулись с серьезными трудностями. Лед громоздился буквально горами. Огромные снежные заносы и непрекращающиеся штормы с запада делали продвижение почти невозможным, но я понимал, что с тающими запасами продовольствия и при отсутствии дичи пребывание в бездействии подобно самоубийству. Мы уменьшили груз на нартах, выбросив каждый клочок меха, который не был совершенно необходим. Влажную обувь, чулки и куртки из тюленьей кожи высушить не представлялось возможным, поскольку топливо стало более ценным, чем одежда. От всего этого пришлось отказаться, и с легкими нартами и сокращенным пайком мы пробивались вперед через торосы и снежные сугробы. За время всего нашего полярного путешествия мы не встречали такого труднопроходимого льда, как этот, находящийся так близко к родным берегам. Ветры изранили наши лица. Из-за тяжелейшей работы и недостаточного питания меховые одежды свободно висели на наших скелетах, обтянутых сморщенной кожей.

К концу тридцать пятых суток почти непрерывной изнурительной работы нам удалось дойти до мыса Фарадей. Еда закончилась. Мы оказались лицом к лицу с самой страшной проблемой, подстерегавшей нас в долгой цепи несчастий. Нас настиг голод. От мест обитания дичи было далеко, мы не видели ни одного живого существа целый месяц. Каждая клеточка тела дрожала от холода и голода. В отчаянии мы ели кусочки кожи и жевали жесткие моржовые лини. Несколько раз нашей едой была половинка свечи и три чашки горячей воды. Часть жесткой моржовой кожи была сварена и с удовольствием съедена. В попытках ее разжевать я сломал несколько зубов. Кожа была жесткой для зубов, но хороша для желудков и обладала тем преимуществом, что надолго снимала голодные спазмы. Но от моржового линя оставалось всего несколько полосок.

Нам приходилось непрерывно петлять, и между нами и мысом Сабин оставалось еще 100 миль, а расстояние до Гренландии при открытой воде могло растянуться на 200. На этот неизведанный маршрут требовалось не меньше месяца. Где же, спрашивал я себя в отчаянии, где же найти пропитание на 30 дней?

На востоке пятна темного тумана указывали на открытую воду милях в двадцати пяти от берега. Тюленей на льду не было видно. Вообще никаких обнадеживающих признаков жизни. Только на поверхности безрадостного снежного поля при разбивке каждого лагеря нам попадались старые следы медведей и песцов. Несколько дней мы выкладывали последнее мясо в качестве приманки, чтобы привлечь медведей, но ни один так и не рискнул нанести нам визит. Но морской ветер и близость открытой воды все же вселяли надежду.

Однажды, как обычно плетясь по маршруту, мы вдруг заметили медвежий след. Эти безмолвные отметины на снегу, видневшиеся в полутьме, наполнили наши сердца неистовой надеждой на жизнь. Вечером 20 марта мы тщательно подготовились к приходу медведя.

Было построено иглу несколько прочнее обычного, перед ним из снежных блоков устроили полку, на которой разложили привлекательные кусочки кожи таким образом, чтобы они напоминали темные очертания лежащего тюленя. Над полкой установили петлю, сквозь которую медведь должен был просунуть голову и шею, чтобы дотянуться до приманки. Другие петли были расположены так, чтобы медведь попал в них лапами. Все лини были надежно закреплены в прочном льду. Во всех стенах проделали смотровые отверстия и обустроили запасный выход, через который можно было убежать или совершить нападение. Все копья и ножи остро заточили. Когда все было готово, один остался на вахте, а двое пытались заснуть. Ждать пришлось недолго. Вскоре послышался скрип снега, возвещающий о начале сражения. Вытянув вперед маленький черный нос, словно венчающий голову на длинной шее, к нам приближался страшный зверь.

Сквозь маленький глазок он выглядел огромным. Видимо, такой же голодный, как и мы, он сразу направился к приманке. Запасной выход был открыт, появились Вела и Этук, один с копьем, другой с заостренным гарпунным древком. Однако я знал, что наше копье, наши петли, лук и стрелы будут бесполезны.

Спасены от голодной смерти – результат выстрела одним из последних патронов. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 152, 256, 336

Прошлым летом, предвидя голодные времена, я спрятал в одежде четыре последних патрона. Мои парни о них ничего не знали. Патроны предназначались на случай крайнего голода – убить дичь или самих себя. Такой отчаянный момент наступил сейчас.

Медведь приближался медленными размеренными шагами, обнюхивая землю там, где лежала шкура.

Я дернул за линь. Петля затянулась вокруг шеи медведя. Одновременно копье и гарпун вонзились в рычащего зверя.

Началась жестокая схватка. Я вынул из кармана один из драгоценных патронов, зарядил ружье и протянул его Веле – он прицелился и выстрелил. Когда дым рассеялся, на земле лежал истекающий кровью медведь.

Мы сняли шкуру и стали жадно поедать теплое мясо, от которого шел пар. Силы вернулись. Еды и топлива теперь было в достатке. Мы спасены! При таком успешном исходе сражения можно было спокойно прожить месяц, сидя на одном месте. К этому времени тюлени начнут выходить на лед, чтобы принять солнечные ванны, а когда они появятся, добыть пищу для похода в Гренландию не составит труда.

Никогда еще за время всех своих опасных приключений мы не были так близки к концу земной жизни, как в те минуты, когда вид родных гренландских берегов радовал наши сердца. В нашей борьбе за существование много раз случались неудачи, и нередко основная их причина заключалась в том, что нам не хватало терпения переждать неблагоприятные условия. Да, да, сейчас кажется, что избыточного количества страданий можно было избежать, просто переждав некоторое время. «Присядь и подожди», – советовал мне внутренний голос. Но мы не сидели и не ждали. Теперь эта слабость проявилась вновь. Гренландия была в пределах видимости, а для любого эскимоса Гренландия со всеми ее ледовыми напастями милее рая на небесах. И в этом отношении (как и во многом другом) я в то время был эскимосом. Не откладывая дела в долгий ящик, мы досыта наелись медвежатины и заснули сном настоящих обжор, просыпаясь лишь для того, чтобы в очередной раз набить желудки. К тому же из чисто практических соображений стоило съесть мяса побольше, чтобы облегчить нарты. Когда продолжать обжорство стало уже невозможно, мы тронулись в путь к родным берегам, волоча нарты, перегруженные спасительной добычей.

Однако впереди нас ждали тревожные дни. Штормы следовали один за другим, высоченные торосы и глубокий снег удлиняли путь, вынуждая делать обходы по сугробам. И снова черные штормовые тучи застилали горизонт. Когда после невероятных усилий и долгих остановок мы дошли до мыса Сабин, запас продовольствия полностью иссяк.

Здесь мы нашли залежалого тюленя. Год назад отец Этука Паникпа добыл его, спрятал в тайник и отметил место перевернутыми камнями. Там же был найден грубый рисунок со следами сажи, повествующий о бесплодных поисках любящим отцом своего сына и его друзей. Мясо тюленя, изменившее со временем свои вкусовые качества, имело запах лимбургского сыра, но в отсутствие другой пищи, мы были им вполне довольны. В пропитанном жиром мешочке нашли около фунта соли, и ели ее, как сахар, потому что уже больше года не видели ни крупинки этого драгоценного вещества.

Все с жадностью поглощали кожу, жир и мясо. Прежде чем покинуть американский берег, съедобные остатки мы погрузили на нарты.

Пролив Смит был свободен ото льда, и открытая вода простиралась на 60 миль к северу. Чтобы достичь противоположного берега, находящегося соблазнительно близко, нам предстояло долго идти в обход. С легким сердцем и радостными мыслями о доме мы продвигались вдоль полуострова Бейч к точке неподалеку от мыса Луи Наполеон. Вид горизонта не предвещал никаких осложнений. Восходящее солнце рассеяло зимний сумрак, висевший над землей. Веселые ручьи журчали в хрустальных ущельях. Лед пришел в движение, море задышало. Снега сверкали, обещая круглосуточный день с полуночным солнцем.

Полностью распустились все цветы жизни. На противоположных берегах, которые теперь казались ближе, природные инкубаторы уже давно работали круглые сутки, давая жизнь новым поколениям. Крошечные медвежата вприпрыжку бежали на зов матерей, бельки в пушистых шубках грелись на солнце. Маленькие песцы косили глазки, обучаясь искусству наблюдения. На волне расцвета новой жизни наши чувства, скованные ночным мраком, проснулись с новой силой. Эмоционально мы были уже в арктическом раю.

Гренландия представлялась нам Эдемом. Там находились дома моих эскимосских спутников. Она была ступенькой и на пути к моему дому, все еще очень далекому. Это было место, где у человека есть шанс на жизнь.

Этукишук и Авела – спутники и друзья Фредерика Кука. Фото Ф. Кука

Но пока что мы испытывали самые ужасные муки голода за все наше трудное путешествие. Гренландия лежала всего в 30 милях. Но нас отделяло от нее непреодолимое водное пространство – безнадежные штормовые глубины. Я до сих пор не понимаю, почему мы просто не остановились и не дали себе умереть от голода и холода. У нас не было никаких оснований надеяться, что мы сможем переправиться, но вновь надежда – то, что призывает мечтать, – не позволяла нам навечно закрыть глаза.

Я предпочитал не думать о тех трагических событиях, которые происходили на любом из видимых нами мысов этого берега за те тревожные века, которые предшествовали нашему путешествию. На каждом мысу или вблизи него находилось место когда-то исчезнувшего лагеря. Борясь за жизнь, так же, как и мы, эскимосы умирали здесь от голода, а их тела поедали оставшиеся в живых. Среди голых скал мыса Сабин зимовал генерал Грили, и 19 из 27 членов его экспедиции умерли от голода. Тела погибших использовались как приманка для ловли креветок, которыми питались выжившие. Вдоль всего побережья, тут и там под каменными плитами, разместились могилы белых людей и эскимосов. Я всеми силами отгонял грустные переживания, навеваемые этими свидетельствами несчастий на замерзшей поверхности матери-земли, но был не в состоянии отделаться от мысли, что тут вполне могут появиться три новые могилы.

И вот с притворной отвагой мы тронулись в путь по дороге смерти.

Мы похудели так, как это только возможно для человека. Теперь нашей единственной пищей были остатки мяса, внутренности и шкура тюленя, закопанного год назад. Первые два дня мы шли на север по диким нагромождениям торосов и глубокому снегу, спотыкаясь и падая на глыбах льда, как раненые звери. Затем мы добрались до хорошего гладкого льда, но открытая вода заставляла нас уходить все дальше и дальше к северу, прочь от родных утесов, под которыми стояли наши гренландские дома и где нас ждали обильные припасы. Теперь отпала необходимость поднимать ноги, и мы просто волочили их шаг за шагом по гладкому молодому льду. Это облегчало работу натруженных, иссохшихся мышц, и мы прошли большое расстояние. Дни стали длиннее, гнилое тюленье мясо почти закончилось. Добывать питьевую воду стало почти невозможно. Жизнь не казалась уже чем-то сто́ящим. Мы доели полоски мяса и остатки замороженного тюленя. Мы съели и многие другие вещи, о которых не стоит упоминать; даже обувь и кожаные ремни были съедены в качестве последнего резерва.

До припая мы добрались примерно в 20 милях севернее Анноатока. В прозрачном воздухе казалось, что высокие скалы за нашим старым лагерем находятся всего в нескольких милях. Не рассчитав силы, мы с удвоенной скоростью направились к дому, надеясь дойти до него в тот же день. Свежевыпавший снег затруднял ходьбу, и вскоре мы так устали, что пришлось сесть, обливаясь холодным потом, чтобы отдохнуть и пересмотреть план действий. Идти напрямик было невозможно – каменистая местность была непригодна для нашего способа передвижения. Возбужденные, страдая от страшного голода и жажды, мы решили рискнуть всем и пойти налегке. Нарты с грузом спрятали под большим камнем. Дальше шли с ледорубом, копьем, гарпуном и линем. У каждого было приспособление для проверки прочности льда и веревка для страховки при переходе через опасные трещины. Освобожденные от груза, мы сначала продвинулись достаточно хорошо, но, когда первый приступ возбуждения угас, мышцы стали просто безвольными и ноги отказались идти. Мы упали на снег для короткого отдыха. Когда сердечный ритм пришел в норму, энтузиазм к нам вернулся, но с каждой очередной попыткой продвинуться вперед мы заметно слабели. Силы покидали нас в критический момент, когда спасение казалось совсем близким. Выдержим ли мы напряжение этих последних нескольких миль? Честно говоря, у меня были сомнения на этот счет, хотя я никогда в этом не сознавался. В миле или двух впереди виднелся айсберг значительной высоты с крышеобразным верхом и пологими склонами. Если мы до этой горы дойдем, то, вероятно, сможем взобраться на вершину и оттуда подать сигнал бедствия, который зоркие эскимосы в Анноатоке, скорее всего, увидят. Было предпринято еще одно титаническое усилие. С синими губами и отказывающими ногами мы держались вместе, понимая, что каждый находится на грани физического истощения и конец близок.

Стуча зубами, Вела сказал: «Возможно, лагерь покинут, и тогда это конец». После этих слов я мысленно увидел два захоронения и еще одну приготовленную могилу и задал себе вопросы: кого похоронят первым и где найти камни? – но отвечать Веле не стал. Мы были настолько слабы, что взбираться пришлось на четвереньках, но с вершины мы увидели Анноаток с несколькими струйками пара и дыма над едва различимыми невооруженным глазом иглу. Картина смерти отступила на второй план.

Мы договорились поднять сигнальный флаг, но это едва ли было необходимо. Как только наши костлявые темные силуэты, обряженные в меховые лохмотья, появились на фоне заснеженных просторов, в нас распознали людей, нуждающихся в помощи. Темные фигуры начали сновать по утоптанному снегу вблизи стана, собак собрали и впрягли в нарты. Несколько нарт вылетели на пак и направились в нашу сторону. Мы были счастливы. Но радость наша выражалась не возгласами ликования, а ледяными слезами. Мы съехали с айсберга на изношенных меховых штанах, у которых сзади уже не осталось шерсти, и встали по стойке смирно, чтобы встретить друзей.

Нас давно считали погибшими и не могли признать, пока собаки не остановились. Одного за другим мы узнали каюров.

Среди них был высокий светловолосый незнакомец. Кто это? Не успели мы задать вопрос, как он подошел и протянул руку:

«Я – Гарри Уитни. Для нас честь приветствовать вас».

К этому времени эскимосы рассказали о нас Уитни. Раньше мы с ним не встречались.

После ряда приветствий и кратких невнятных разговоров я поручил одному эскимосу найти наши сани, брошенные на произвол судьбы, и мы прыгнули на нарты, запряженные резвыми собаками, которые рвались доставить гостей домой. По дороге мы мало разговаривали. Мой экспедиционный дом из старых ящиков был еще здесь, но его передвинули и перестроили.

«Вы отсутствовали четырнадцать месяцев, имея запас продуктов на два месяца [17]. Как вам это удалось?» – был первый вопрос Уитни. Я ответил, но сейчас не помню, что именно. На самом деле, прежде чем я смог бы дать полный ответ, мы докатили до берега, где меня представили еще двоим белым людям в моем лагере [18]. Прошло более суток, и мне объяснили причины присутствия здесь этих людей и Уитни. Тощие, костлявые фигуры голодающих людей переступили порог дома изобилия. В тот момент мы хотели только спать и есть, но ошеломляющая доброта наших эскимосских друзей была очень полезна нам на пороге новой жизни.

Некоторое время мы бормотали, как это делают эскимосы, в качестве вступления к беседе. Тем временем внутри и снаружи люди были чем-то заняты. По всему побережью были отправлены посыльные, чтобы объявить новость. Разжигался огонь, закипали котелки. Аромат вкусной пищи рассказывал самые лучшие новости нашим пустым ожидающим пищи желудкам. Для меня это был кофе со свежими бисквитами и маслом. Для моих спутников – это был мясной бульон с несколькими ломтиками печени. Затем следовали несколько часов столь необходимого отдыха и сна, поскольку мы знали, что оголодавшему человеку нельзя сразу есть много. Во время этого периода отдыха я не спал, просто не мог сомкнуть глаз.

Вошел Уитни и сказал: «Доктор, вы самый грязный человек, какого я когда-либо видел. Мы приготовили для вас ванну – бочку с горячей водой, сколько угодно мыла, щетки и большие чистые полотенца».

Какая это роскошь для того, кто больше года не принимал ванну!

Я полчаса скреб себя жесткой щеткой в мыльной пене. Затем последовала вторая бочка горячей воды для ополаскивания, но вода все еще оставалась грязной. Мне казалось, что теперь я отмылся. В любом случае, на моих костях осталось слишком мало мышц, чтобы продолжать их скоблить, не доводя до боли. Накрывшись одеялом, я присел отдохнуть и в изнеможении задремал. Когда я проснулся, Уитни, как нянька, сидел рядом.

«Доктор, – сказал он, – или вы покрылись ужасными черными пятнами, или вы все еще очень грязны».

«Да, – ответил я, – но займемся едой. Купание придется отсрочить. У меня нет сил продолжать сейчас».

Этук и Вела также подверглись отмыванию в бочке, но после этого их отвели в иглу, где намазали свежим тюленьим жиром, затем кожу натерли кукурузной мукой и напоследок обработали передними заячьими лапками. Все было проделано заботливыми руками друзей. Эта процедура преследовала медицинскую цель – быстрое восстановление. Мое купание – я говорю о воздействии на кожу – было не столь эффективным.

Теперь мир стал казаться более привлекательным. Самым явным признаком наступивших изменений была пища и еще раз пища, затем ванна и снова ванна, чистая одежда и новый человеческий контакт, давший неожиданное вдохновение.

Были ли мы счастливы? На время – да, но вскоре появилось желание встать, что-то делать, идти, смотреть и ощущать странности этого странного мира, из которого мы только что вышли. Гренландия, хотя и граничила со страшными неизвестными землями, была нам слишком хорошо знакома, чтобы привлекать к себе внимание. Воспоминания о лишениях, голоде, изоляции, балансировании на грани смерти, о жутких погодных условиях вскоре стали только фоном в рассказах о захватывающих приключениях в диких местах. Этук и Вела приводили своих слушателей в восторг и были готовы вернуться для покорения нового мира, доставившего нам столько трудностей. Половина их друзей собиралась последовать за ними. Я находился почти в таком же состоянии. Нетерпение и любопытство настолько сильно охватили нас, что мы походили на животных, которые бродят вокруг капканов, хотя знают, что они смертельно опасны.

Подробное описание медленных перемен в ходе последующей реабилитации заняло бы слишком много времени и, вероятно, не представляет общего интереса. Мы так долго пребывали в холоде неминуемой смерти, что по сравнению с Уитни и находящимися здесь эскимосами были живы всего наполовину. Мы испытывали нечто вроде воскрешения после долгого пребывания между жизнью и смертью. Более года наше нормальное существование было погребено в море проблем.

На этом наша книга должна завершиться, но в нескольких строках я еще должен рассказать о произошедших психических и физических изменениях – это будет интересно и полезно тем людям, которым, как и нам, суждено будет пережить кажущийся смертельным опыт и приблизиться к концу света.

После того, как прошло возбуждение от новостей и новых контактов, наиболее заметным изменением в личности каждого из нас стало странное новое ощущение от смены обстановки. Мы превратились в абсолютных чужестранцев. И это теперь должно было стать более или менее постоянным состоянием. С этого момента мы были родом из Ниоткуда, посторонними для самих себя и чуждыми для других. Позаимствовав друг у друга все навыки, которые могли быть полезными в долгой отшельнической жизни, мы невольно стали похожи друг на друга. Итогом такого обретения должно было бы стать единообразие реакций на разные явления жизни. Однако результат оказался прямо противоположный. Отличия в обычных мыслях, вкусах и привычках стали сильнее, чем в начале нашей долгой совместной изоляции. Изучив самих себя на редкость хорошо, мы составили план будущего существования, который стал четким руководством к действиям. Наиболее ярко выраженным в этом «законе для себя» было обоснованное решение, что во всех будущих путешествиях мы еще до старта должны продумать обратный путь.

По своему образу мыслей и общему поведению мы постарели лет на двадцать. Но одновременно в этот эффект старения вклинились и признаки омоложения. Наши тела были настолько истощены, а умственные силы настолько малы, что в процессе обновления и происходящей перестройки мы стали новыми людьми с новыми тканями, приобретя и новые методы действий, и новую силу мышления. Вопреки иссушению телесных тканей, наши органы чувств во многих проявлениях стали вдвое острее. Мы обрели некоторые инстинкты дикого существа, благодаря которым с помощью зрения, обоняния и слуха получаешь больше информации. Чувство осязания не ослабло, а усилилось. Мы узнали, что животные инстинкты обеспечивают координированное знание высокого уровня.

Теперь нам предстояло вернуться к своим обычным занятиям и обрести новые жизненные интересы. Перед каждым часто вставал вопрос: «Была ли эта отчаянная борьба с голодом и холодом разумной ценой?» Первый ответ – мы имели небольшой выбор. Находясь на мосту между жизнью и смертью, разве должны мы были отказаться от стремления жить в пользу бездонных глубин потустороннего мира? Мы получили бесценный опыт, сумели сменить независимость на взаимозависимость и в страшных обстоятельствах действовать с максимальным эффектом. Даже будучи захватчиками в этом новом королевстве снежных пустынь, мы узнали, что благоприятная возможность или ее отсутствие, плюсы и минусы каждодневных событий дарят искру и задают ритм жизни. Самое важное наше открытие состоит в том, что величайшая тайна, величайшая неизвестность – это не то, что лежит за границами нашего знания, а скрытые духовные возможности самого человека. Другими словами, все долговечное хорошее должно быть посажено и заботливо вскормлено в том саду жизни, что находится у людей между ушами и позади глаз[110]. Именно здесь главное поле для исследований. Тот опыт, который мы приобрели, пройдя через страшные мучения и примирившись с перспективой смерти, нельзя купить ни за какие деньги. Тень смерти открыла новые горизонты, новые пределы жизни.

Чем ближе смерть, тем слаще жизнь. Как часто эта возвышающая дух мысль приходит к умирающему, когда уже слишком поздно! Как мало мы ценим жизнь, пока окончательная темнота не подходит вплотную! Возможно, полезно помнить, что смерть является неизменным фоном любого проявления жизни.

В течение всего приключения, описанного на этих страницах, мы не могли избавиться от предчувствия приближающейся смерти, ставшего в течение долгой ночи постоянной мыслью, от которой было невозможно избавиться. К этому добавлялись мучения от жесточайших штормов, пронизывающий холод, губительное медленное, но прогрессирующее голодание, которым сопутствовали очевидное отчаяние и изоляция в мрачной арктической Сахаре одиночества. Это было приключение, которое правильнее бы назвать злоключением, но таков неизбежный результат для тех, кто идет по неизведанному пути.

И все же трудности опасной жизни имели и свою положительную сторону. Мы окрепли в страданиях и лишениях. В коротких промежутках между сумраком и темнотой появлялись солнечные лучи, сиявшие в снежных кристаллах замерзшей пустыни. Отблескивающий огоньками лед притягивал взор и радовал сердце. Будучи бо́льшую часть времени полуголодными, с высохшими телами, мы получали наслаждение от физической работы, которую выполняли исходя из своих скудных возможностей. Голод и холод вместе с осознанием грозящей смерти, как ничто другое, очищают разум для активной работы. И в значительной степени благодаря этому эффекту мы вообще выжили.

Братские отношения имеют в своей основе глубокое чувство, и именно братская взаимозависимость, как никакая другая социальная связь, обеспечила наш конечный успех. Мы вели примитивную жизнь пещерных людей. Моих спутников от каменного века отделяли всего одно-два поколения. Реагируя на критические ситуации, требовавшие высокого уровня интеллекта, ребята преуспели в своем развитии. Я же регрессировал, сосредоточившись на удовлетворении базовых потребностей первобытного человека. Мы вместе страдали и работали бок о бок, как братья, добывая пищу, строя убежища и защищая друг друга. Мы говорим о братских чувствах людей, но только среди дикарей желание помочь и любовь проявляются наиболее эффективно. Индивидуальная жадность в цивилизованном обществе сменила братские отношения на алчную бесчеловечность по отношению друг к другу, разрушающую социальный порядок наших дней.

Самые прочные и самые приятные воспоминания о путешествии на край Севера, сохранившиеся у меня на закате жизни, связаны с великолепием братской любви двух моих нецивилизованных спутников. Если бы между нами не существовало такой глубокой душевной связи, ни один из нас не вернулся бы живым.

Нам трудно признать, что у диких людей есть таланты изобретателей или новаторов или способности исследователей и первооткрывателей. Однако все земное пространство в том виде, в каком оно используется сейчас, открыто, исследовано и повторно изучено за тысячи лет до того, как была написана Библия, и мозг человека развит до современного состояния именно примитивными людьми.

Два моих необразованных спутника научили меня большему, чем я когда-либо мог бы научить их. Как аборигены, они должны были ежедневно генерировать оригинальные идеи, чтобы найти средства к существованию. Подобно белому медведю, они были по своему образу жизни наземно-морскими, то есть жили одинаково легко и на земле, и на море. Поэтому для них изыскательские работы составляли ежедневные занятия, тогда как мое внимание в течение большей части времени было сосредоточено на сохранении умственной и физической энергии, на попытках соединить изобретательность первобытных гениев с научными принципами и таким образом не допустить нашего исчезновения в том месте, где умереть намного легче, чем обустроить жизнь.

Вероятно, весь интеллект и все знания являются результатом исследований. Мы с восторгом входим в мир познания в тот момент, когда, родившись, впервые открываем глаза, и этот побудительный импульс никогда не покидает нас полностью. Если бы детство могло рассказать о своем психическом пробуждении, об изучении мира и свежести первых впечатлений, это была бы история о стране грез, которую нелегко постичь, и взрослые поверят в нее только отчасти. Как правило, нам трудно осмыслить необычный чужой опыт или забытый свой собственный, и никакие объяснения не дадут истинной картины того, с чем другие встретились в неизведанных краях. По этой причине для читателя может показаться сложным понять жизнь совсем другого, почти первобытного мира, описанную здесь. Нам пришлось преодолеть трудности и опасности, гораздо большие, чем обитателям пещер каменного века, но мы настолько привыкли к испытаниям в борьбе за жизнь, что принимали их как данность, поэтому мои ежедневные записи были весьма лаконичны. Чтобы достоверно описать подобную жизнь, ее надо прожить самому и, когда чувства, рожденные в порыве действий, выразятся словами, добавить объяснения. Язык – недостаточно совершенный инструмент, чтобы вывести страсти за пределы привычной жизненной рутины. При чтении книг о путешествиях нередко, в поисках истины, возникает необходимость изучить текст, написанный самим участником событий, и тогда преподнесенные сведения удается понять правильно.

Нелегко донести будоражащий дух полярных работ до обычного человека, привыкшего к комфорту и безопасности современного жилища, – ему кажется, что его попросту призывают к самоубийству. Однако тех, кто увлечен пионерными изысканиями, буквально переполняет постоянно обновляющийся интерес к исследованиям.

Богатство и величие Соединенных Штатов и всех современных империй – это результат забытых новаторских опытов, приобретение которых сопряжено с невероятными трудностями. История листает страницы далекого прошлого, пытаясь дать слово тем, кого уже давно нет с нами, но она редко передает личные переживания отдельных людей и племен, ушедших в небытие. Об этом нужно читать между строк. Стремление к первобытности тех, кто занимался пионерными исследованиями в дикой природе, дает удивительный результат, вызывая стойкий энтузиазм и продолжительное вдохновение. Появляющаяся при этом сила духа избавляет от страха перед опасностью и притупляет страдания, связанные с отсутствием комфорта и другими длительными лишениями. Чтобы выжить в полярной глуши, мы должны опираться на советы местных жителей, и это придает новые силы вместе с радостями тех забытых веков, когда люди жили в тесной связи с природой. В этом смысле исследовательская работа становится мостом, соединяющим первобытное существование с современной культурой. На одной стороне находится суммарный итог человеческих усилий, из которых возникли все наши знания. На другой стороне – смерть и мрачная неизвестность. На этом пространстве между прошлым и будущим и был приобретен опыт, о котором идет речь, порожденный желанием удалить пробелы на наших картах. Когда мы работаем на благо всего человечества, то риск потерпеть крах одному – это небольшая цена.

Все отчеты о достижениях первопроходцев подчас сопровождаются субъективными заблуждениями и автора, и читателей, а также искажением при передаче информации. Ошибки автора – нередко следствие неполного понимания им самого себя.

Исследователь не может избежать обычной склонности всех писателей отражать в мыслях свою личность. Так как мы повествуем о собственных наблюдениях, и так как все, что предполагает осмысление, первоначально должно пройти через мозг пишущего, на страницу попадают, перемешиваясь, самоутверждение, самовыражение и саморефлексия. Все написанное, как и любое индивидуальное воззрение, читатель может ослабить или усилить. В конечном итоге создатель книги стремится к самовыражению. Это все, что он может представить читателю.

1. Используя термин «магнитный меридиан», д-р Кук находился под влиянием неверных представлений. Между Северным полюсом и северным магнитным полюсом не существует линии север – юг, вдоль которой магнитное склонение компаса составляет 180°. Однако на обратном пути [от Северного полюса к земле] Кук поступил логически верно, следуя указаниям компаса с поправкой на оцененный боковой дрейф. В конечном счете компас привел бы его в область магнитного полюса, недалеко от которого он в итоге и оказался.

2. Полуостров Бутия Феликс, где, как полагают, прежде находился северный магнитный полюс, расположен южнее острова Принца Уэльского, а остров Принца Уэльского лежит настолько же южнее полуострова Гриннелл, насколько полуостров Гриннелл отстоит от северной оконечности острова Аксель-Хейберг. Сейчас представляется достаточно точно установленным[111], что северный магнитный полюс за последние полвека смещался в северо-западном направлении со скоростью около 4,5 мили в год. Считают, что в 1829 г. он находился на полуострове Бутия, а спустя несколько лет после путешествия д-ра Кука – на острове Принца Уэльского. Карта № 1706 гидрографической службы ВМФ США, составленная после тщательного анализа всех доступных магнитных наблюдений с 1905 г., указывает магнитные склонения компаса для 1945 г. и помещает северный магнитный полюс на остров Батерст, западнее полуострова Гриннелл. «На самом деле, в области северного магнитного полюса существует много магнитных полюсов… Поскольку стрелка компаса не направлена ни на один из них, а располагается случайным образом, их положение было бы трудно определить даже если бы они не находились в постоянном движении… Область северного магнитного полюса не является окружностью, она определенно вытянута в направлении ССЗ – ЮЮВ» (H. Herbert Howe, Magnetic Poles and the Compass. U. S. Department of Commerce, Coast and Geodetic Survey, Serial 726)[112]. Ученые не знали и сейчас не знают, где находился северный магнитный полюс в годы путешествия д-ра Кука, как никто не знал тогда и не знает сегодня величину магнитного склонения компаса в 1908 г. по маршруту д-ра Кука после того, как он миновал острова Рингнес. Вероятно, в последней части обратного маршрута от полюса до моря Кронпринца Густава д-р Кук придерживался линии магнитного склонения компаса около 180°.

3. Из семи экспедиций д-ра Кука с 1891 по 1907 г. четыре были в Арктику, одна – в Антарктику и две – на гору Мак-Кинли вблизи полярного круга.

4. Анноаток – так пишет д-р Кук. Другие авторы называют это селение Анориток, Анораток, Анониток, Аннууток и т. д.

5. Д-р Кук писал о выборе маршрута в своей книге (My Attainment of the Pole. P. 79–80)[113]: «Я собирался достичь вершины мира в секторе между Аляской и Гренландией. Это был многообещающий маршрут через неизведанную пустынную область, который еще не был опробован. Я отказался от известного всем “американского пути”[114]. Я должен был двигаться на запад, а затем уже идти прямо на север, прокладывая новую тропу… Из разговоров с эскимосами, а также из отчетов экспедиции Свердрупа мне было известно, что в начале избранного мной маршрута дичь встречается в изобилии. Кое-что подсказывало мне также, что мы сможем добывать продовольствие и дальше». Что именно д-р Кук узнал из исследований Свердрупа, можно обнаружить в докладе, который капитан Отто Свердруп прочел в 1903 г. (The Second Norwegain Polar Expedition in the «Fram», 1898–1902[115], Scottish Geographical Magazine, 1903. V. 19. P. 337–353). Он говорит: «Оказалось, что во многих частях вновь открытых земель обитают многочисленные животные, в особенности овцебыки, и более мелкие, такие как зайцы и куропатки, а также песцы и волки… На западной стороне острова Аксель-Хейберг мы опять видели большое количество следов оленей, но никаких признаков овцебыков. Тем не менее, я не сомневаюсь, что овцебыки были бы обнаружены, поднимись мы чуть выше по фьордам, поскольку у нас были многочисленные доказательства того, что большое число животных всех видов обитает на всем восточном побережье этой земли… Медведи также встречаются достаточно часто в некоторых местах, как в проливе Джонс, так и вдоль побережья Земли Короля Оскара к северу от пролива Юрика».

6. Возобновление контактов д-ра Кука с его эскимосскими друзьями происходило в 1901 и снова в 1907 г. Его первое знакомство с эскимосами пролива Смит произошло в 1891–1892 гг.[116]

7. «Водяное небо» – это небо над открытой водой; оно не такое белое, как небо над сверкающим снегом и льдом[117].

8. «Сразу пять солнц» – паргелий.

9. Чисто мясная диета, в основном из сырого мяса, без соли и растительной пищи, не была чем-то новым для д-ра Кука. В статье (Medical Observations Among the Esquimaux[118], New York Journal of Gynaecology and Obstetrics, March, 1894. V. 4.) он писал: «Эти люди живут на абсолютной мясной диете, на две трети состоящей из сырого и замороженного мяса, на треть – из вареного, потому что таким образом извлекается кровь; это их единственный напиток, кроме воды». Он утверждает, что их зубы были в хорошем состоянии и им «не нужны были никакие лекарства от цинги». Его описание достоинств мясной диеты было подтверждено в 1921 г. д-ром Вильялмуром Стефанссоном (The Friendly Arctic)[119]. Наблюдения д-ра Стефанссона были встречены с таким недоверием, что он продолжил доказывать антицинготные свойства такой диеты в условиях контролируемого медицинского эксперимента в Нью-Йорке в 1928 г. Неоднократные примеры благополучного выживания в Арктике на одном мясе – в основном сыром, регистрировались еще со времен королевы Елизаветы, когда три человека, высаженные на Шпицбергене, благополучно прожили зиму на китовом мясе и жире. Но цивилизованные люди, в особенности профессиональные врачи, не придавали значения этим фактам, пока д-р Стефанссон не убедил научный мир в том, что д-р Кук и другие уже давно показали.

10. «Мы существовали за счет ресурсов тех мест, где Франклин и другие исследователи, болевшие и синевшие от цинги, умерли, имея полные корабли припасов и снаряжения». Из-за этого высказывания репутация д-ра Кука в глазах исследователей его времени сильно пошатнулась. Они доказывали, что с таким малым количеством снаряжения он не мог достичь успеха, следовательно, никакого успеха не было. Д-р Кук обманул ожидания ортодоксов. Он должен был выдерживать бесконечную борьбу с лишениями на всем пути к полюсу и обратно, но, несмотря на то, что он переживал часы и дни невзгод и опасности, у него были также дни истинного наслаждения.

11. Тюлень oogzuk (или ugruk, или ugyuk) – бородатый тюлень[120], в четыре раза крупнее обычных тюленей. Эскимосы считают шкуру бородатого тюленя незаменимой при изготовлении подошв для обуви, для обтягивания корпусов умиаков и изготовления сыромятных ремней (Vilhjalmur Stefansson. My Life with the Eskimos[121]. P. 267–269, 526–527).

12. «Интеллект начинается и заканчивается умственными способностями дикаря». Профессор H. P. Steensby[122] писал (Fortnightly Review, November 1909. P. 891): «Д-р Кук, зная детей природы из нескольких других регионов, не скрывает того факта, что считает полярных эскимосов и некоторых близких им арктических родственников, вероятно, наиболее интеллектуально развитыми из необразованных людей. Во всем, что касается их своеобразных способов добывания пищи и остальных сторон жизни, которые можно оценить с точки зрения здравого смысла, их интеллект высоко развит». Чуть ниже Стинсби добавляет (P. 893): «Я испытал величайшее восхищение его [д-ра Кука] способностью тонко понимать нравственную и материальную культуру племен». Д-р Кук писал (Century Magazine, March, 1900): «Урок веков запечатлел в сознании необразованного человека неписаные моральные правила, которые фактически намного лучше подходят для него, чем этические нормы белого человека». К комментарию доктора Кука об интеллекте дикаря по сравнению с культурой цивилизации относится также высказывание Harry Whitney из его книги (Hunting with the Eskimos[123], 1911. P. 46): «У любого человека, обыкновенного или склонного к роскоши, в глубине души ютится первобытный инстинкт, наследие диких предков. Белый человек превращается в индейца очень быстро, но превращение индейца в белого человека является результатом эволюции, который требует нескольких поколений».

13. Компас был ненадежными часами. Его стрелка не указывает на один из магнитных полюсов, но всегда параллельна силовым линиям магнитного поля в точке расположения компаса. У д-ра Кука не было возможности узнать величину магнитного склонения компаса с какой-либо точностью. Все что он знал – это то, что в районе полуострова Гриннелл стрелка компаса находится в секторе между направлениями на юг и запад. Например, в 1945 г. в проливе Куинс западнее полуострова Гриннелл стрелка компаса показывала 150° к западу от направления на север, или 30° к западу от направления на юг. Компас не мог быть точным инструментом, на который доктор Кук мог положиться, чтобы определить полдень, когда солнце находится точно на юге.

14. Если бы защитная окраска была основным фактором сохранения жизни арктических животных, они имели бы мех более светлого цвета на фоне сверкающего снега и льда в лучах летнего солнца и более темный мех на темном фоне зимних сумерек и ночи. По наблюдениям д-ра Кука, имеет место обратная зависимость.

15. В статье «Люди дальнего Севера» (The People of the Farthest North, Everybody’s Magazine, January, 1902) доктор Кук писал: «Мы не могли понять, как и ради чего люди могли существовать в склепе неправильной формы длиной менее 10 футов, где едва можно выпрямиться, с несколькими камнями и кусками льда вместо мебели. Привыкший к удобствам белый человек, когда впервые видит такой дом, испытывает потрясение, но после перенесенных им лишений, которые для его эскимосских друзей всего лишь обыденная жизнь, эта темная камера начинает казаться ему райским уголком. Он забывает свой роскошный дом и ощущает настоящий комфорт и эйфорию, плотно закутавшись в меха, когда морозный ветер и снег несутся у него над головой. В конце концов, все в жизни познается в сравнении». Эти жизнерадостные фразы были написаны за шесть лет до того, как зима в убежище на мысе Спарбо заставила его отказаться от своих романтических слов[124].

16. Одна из записных книжек д-ра Кука имеет размер 4 ¹/₂ на 6 ³/₄ дюйма, записи в ней начинаются 20 марта 1908 г. Другая записная книжка, начатая 1 сентября 1908 г. и оконченная 30 апреля 1909 г., еще меньше: 2 ⁵/₈ на 4 ³/₄ дюйма. На некоторых страницах этих книжек д-р Кук разборчиво писал по двенадцать строк на дюйм.

17. Почерк д-ра Кука был неразборчив в период с 1 марта по 12 апреля. Запись за 15 апреля указывает на прибытие в Анноаток. На самом деле он вернулся в Анноаток 18 апреля 1909 г. За 18 месяцев своего отсутствия он потерял три дня. Интересна запись за 16 февраля 1908 г., когда он готовился к броску на полюс: «Примерно раз в месяц Рудольф [Франке] намекает, что мы потеряли один день, поэтому мы с большим интересом наблюдаем за фазами луны, чтобы установить точную дату, поскольку, если мы потеряем или прибавим один день, то придется проделать большую работу для определения местоположения».

18. Двумя другими белыми людьми в лагере Кука в Анноатоке были боцман Мерфи и юнга Притчард с экспедиционного судна Пири «Рузвельт».